Людмила Мартова

Бизнес-план счастья

Ставки сделаны. Ставок больше нет.

Колесо судьбы запущено, и по большому счету совершенно не важно, в какую именно лунку попадет бегающий по кругу шарик.

Красное-черное, чет-нечет или даже зеро. На кон поставлена жизнь. Вся, без остатка. И каким бы ни был результат, сделанная ставка выиграет, а чужая проиграет.

Проигравший не должен обижаться. Игра есть игра. Когда-то давно он сделал свой ход. Неправильный. Фатальный. И то, что произойдет сейчас, — всего лишь расплата за ту давнюю ошибку.

Мельницы богов мелют медленно, но верно, а значит, наказание неотвратимо. Проигравший потеряет все. Игра началась.

* * *

Стрелки на часах подбирались к полудню, но ворох бумаг на столе не становился меньше, хотя Вера старательно пыталась их разгрести с полвосьмого утра. Она специально пришла на полчаса раньше начала рабочего дня, поскольку знала, что за время ее отпуска дел накопился вагон и маленькая тележка. В ее отсутствие никто даже не пытался их разбирать, а если даже и пытался, все равно нужно переделывать, потому что ни у кого и никогда не получалось сделать так, чтобы начальник остался доволен. Только у Веры, да и то не всегда. Далеко не всегда.

Подумав про начальника, Вера привычно вздохнула. Нет, не оттого, что он был тиран или самодур, хотя не без этого, чего скрывать. Начальнику положено вести себя как тиран и самодур, и Верин был еще не из худших. И влюблена она в него не была вопреки всем канонам жанра. Ей казалось невероятной пошлостью влюбиться в начальника, а Вера мнила себя девушкой стильной, этакой тонкой штучкой, начисто лишенной даже намека на пошлость. Да и не нравился ей начальник, если честно. Ни капельки. В смысле — как мужчина не нравился, а как начальник — очень даже.

Вздох ее напрямую был связан исключительно с количеством работы, которую начальник на нее нагрузил. Этот воз она тащила покорно и безропотно, и с каждым днем он становился все больше и все тяжелее, потому что, казалось, ничего в их фирме не вертелось, не складывалось и не работало без Веры Ярышевой, личного помощника директора.

Она тихонько вздыхала, но никогда не роптала. Во-первых, потому что ее усилия, честно скажем, оплачивались очень неплохо, а по меркам их провинциального, далеко не столичного города — и вовсе отлично. А во-вторых, сам начальник, положа руку на сердце, работал еще больше, и Вера, составляющая графики его встреч, командировок, конференций, благотворительных мероприятий, тренингов, планерок и деловых обедов, не очень понимала, когда он, собственно говоря, спит.

Вопрос «с кем» как раз не вставал, потому что начальник был давно и прочно женат, как и положено, чуть ли еще не со школьной скамьи. И, кроме того, тоже, как и положено, имел любовницу — молодую, с ногами от ушей, в которых блестели подаренные им бриллиантовые капли, высокой грудью, накачанной попкой и не расплескавшейся глупостью в ярко-синих, как у куклы, глазах. При виде любовницы Вера всегда чуть морщилась, именно потому, что не выносила пошлости, а девица была, если можно так выразиться, стопроцентной ее квинтэссенцией.

Как-то Вера даже не выдержала и пробормотала это вслух, и начальник тогда услышал и страшно веселился, и подтрунивал потом над Верой и ее снобизмом — долго, чуть ли не полгода. И девица тоже услышала, но, к счастью, не обиделась, потому что не поняла, и надменно объяснила Вере, что пользуется не эссенцией, а самым настоящим парфюмом. Начальник в этом месте взоржал особенно громко и посмотрел с жалостью во взоре, вот только Вера не поняла, кому предназначался этот полный снисхождения взгляд — ей или все-таки любовнице.

Во всем остальном начальник обладал неплохим вкусом. Костюмы носил дорогие, обувь стильную, напитки пил в соответствии со статусом, машины покупал из соображений не пафоса, а надежности, курорты выбирал не по престижности, а по уровню комфорта, а друзей — не по толщине кошелька, а по интересам. Многие из них, как и жена, были рядом с ним со школьных лет, а никакое другое качество Вера не ценила в людях больше, чем верность.

В общем, выбор любовницы был единственным отклонением от того, что называется вкусом, но в такие тонкие материи Вера предпочитала не вторгаться. В конце концов, ее начальнические пристрастия не касались. К взаимному удовлетворению сторон, так сказать.

Она снова посмотрела на часы и удивленно нахмурилась. Теперь они уже показывали полдень, но начальник так и не изволил прийти на работу, что было ему совершенно не свойственно. В те дни, когда он бывал в городе, а не мотался по филиалам их фирмы, работавшим в Питере, Москве, Екатеринбурге и Новосибирске, он всегда появлялся в офисе ровно в девять.

Вера снова сверилась с календарем, который составила еще до отпуска, и недоуменно пожала плечами. Павел Александрович Молчанский должен был сейчас находиться здесь, в своем кабинете, отделенном от приемной, где обитала Вера, тонкой перегородкой без двери. Работая, он привык орать ей, если ему было что-то надо. Не звонить по телефону, не писать сообщения, а именно орать, и тишина, вызванная его непривычным отсутствием, не пугала, конечно, но слегка нервировала. В ней было что-то неправильное, а неправильностей в работе и в окружающем пространстве Вера не любила.

Позвонить или не звонить? Вообще-то Вера не злоупотребляла своими служебными полномочиями и никогда не звонила Молчанскому просто так, без дела. Интересно, его неожиданное отсутствие на работе — это дело или нет? А может, он вообще в отпуск уехал? Сорвался с места посередине осенней хмари, размывающей границу между осенью и зимой, чтобы вдохнуть жаркий воздух, поднимающийся от раскаленного песка где-нибудь в Занзибаре, нырнуть в теплые океанские волны и забыть обо всех заботах и проблемах.

Впрочем, никаких забот и проблем у начальника не было. Жизнь его шла по давно устоявшемуся расписанию. С надежными партнерами он дружил, конкурентов давно сожрал, налоговой не боялся, с властью не заигрывал. Предприятие Павла Молчанского — крупная IT-фирма, разрабатывающая и поставляющая программное обеспечение и владеющая солидным куском российского рынка, — работала исключительно легально, платила «белую» зарплату и никогда не нарушала закон. Начальник был уверен, что никакая прибыль не заменит сна по ночам, и был готов инвестировать деньги в самое ценное, что у него было, — собственное спокойствие.

В истинности выражения «с государством нельзя играть в азартные игры, у него все карты крапленые» он был уверен, а потому ни в какие игры никогда не играл. Ни налоговые, ни тем более политические. Да ну их на фиг, себе дороже. И именно поэтому жил безбедно.

Но куда он все-таки девался?

Через приемную прошла, деловито шурша бумагами, главный бухгалтер и финансовый директор фирмы Ирина Геннадьевна Соловьева. Или это не бумаги шуршали, а длинная юбка из тафты, создающая иллюзию, что главбух пинает ногами разлетающиеся осенние листья.

— Ирина Геннадьевна, вы не в курсе, Павел Александрович куда-то уехал? — спросила Вера, чувствуя себя глупо. Вообще-то это ей нужно было знать обо всех передвижениях Молчанского, даже о внезапных. Что-то она в этом отпуске совсем потеряла связь с реальностью…

Про отпуск вообще-то лучше было не вспоминать, потому что был он во всех смыслах неудавшимся. Поездка, предназначенная для того, чтобы наладить пошатнувшиеся отношения с «последней надеждой», окончательно эти отношения разрушила, а надежды похоронила. Там, на греческом морском берегу, вдалеке от повседневных будней, стало совершенно очевидно то, что было ясно с самого начала — у романа с женатым мужчиной нет и не может быть будущего.

Прекрасный секс под плеск волн был, красивые ужины с видом на садящееся за море солнце были, плавание под белым парусом, огромные креветки на гриле, кулончик из вулканической лавы, прохладный даже на солнце, крепкие мужские объятия ночью были, а будущего не было. И счастья с безмятежностью тоже. Их, как рисунок на песке, смывал прибой постоянного вранья. Вера слушала, как ее любимый врет жене и детям, как меняется его голос, когда он разговаривает с ними по телефону, даже не пытаясь проявить деликатность и выйти в другую комнату, и чувствовала себя врушкой и вертихвосткой. И еще воровкой.

Как-то именно в этом отпуске к ней вдруг пришло четкое понимание, что этот мужчина никогда не разведется. Не бросит жену и детей, не посвятит остаток жизни ей, Вере, и еще ее сыну, который растет без отца и почти без постоянно работающей матери. Не будет решать ее проблемы, не снимет с нее груз постоянного принятия решений. Она была только для постели, а вовсе не для совместной жизни, то есть проходила по шкале женской ценности примерно по тому же разряду, что и ногастая, грудастая и губастая любовница Павла Молчанского. Ну поумнее чуток, ну постильнее, так ведь на вкус и цвет…

В этой мысли было что-то настолько унизительное, что сразу по возвращении, а точнее, в зале аэропорта, где они разошлись, чтобы добираться до дома разными путями-дорогами, стараясь не попасться на глаза возможным знакомым, Вера сказала любовнику, что им нужно расстаться. Если он и расстроился, то виду не показал. Лишь пожал плечами, подхватил чемодан и исчез. Из Вериной видимости, постели и жизни. Да и бог с ним.

Ирина Геннадьевна смотрела вопросительно, и Вера вдруг поняла, что, погруженная в свои мысли, выпала из беседы.

— Извините, я задумалась, так где, вы говорите, Павел Александрович?

— Да в запое он! — в сердцах повторила бухгалтерша, и Вера изумилась настолько, что даже переступила ногами, как норовистая лошадь.

— Где-е-е-е-е??????

Ее начальник, бок о бок с которым она проработала последние пять лет, никогда не пил. То есть пил, конечно, но не пьянел безбожно, не напивался до положения риз и уж совершенно точно — не уходил в запои. Этого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда.

— Ой, Верочка, так ты же ничего не знаешь! — Бухгалтерша понизила голос до интимного шепота, заговорила жарко, взяв Веру за локоток, отчего той сразу захотелось вырвать руку и отодвинуться. — От Павла Александровича-то жена ведь ушла. Вот он и позволил себе, м-м-м, расклеиться. С четверга на работе нет. Игорь, водитель, документы возил на подпись, срочно нужно было, говорит, никогда шефа таким не видел. Сидит в расстегнутой рубахе и виски глушит, стакан за стаканом, стакан за стака…

— Это же чушь какая-то! — воскликнула Вера и все-таки вырвала руку. — Не может он пить. И Светлана от него уйти не может. Они двадцать восемь лет вместе прожили. С чего ей вдруг уходить-то?

— Так любая бы ушла, — печально и чуть торжественно сказала Ирина Геннадьевна. — Ей фотографии по почте послали. А на них Молчанский со своей кралей в разных видах и позах. Такое непотребство с ней выполнял, что тьфу, смотреть стыдно. Ну жена, как увидела, так вещи собрала и из квартиры съехала. Благо недвижимости у них достаточно. По гостиницам ютиться не нужно.

— А дочь? А сын? — Вера спрашивала механически, потому что никак не могла осмыслить сказанное.

— Дочь с ним теперь знаться не хочет, трубку не берет, когда он ей названивает. А про сына ничего не скажу, не интересовалась. Хотя, если хочешь знать мое мнение, сына он проворонил.

— Бред какой-то, дичь дичайшая, — почему-то шепотом сказала Вера. — А вы откуда знаете, что на тех фотографиях было? Неужели вам Павел Александрович показал? Или Светлана?

Главбух с жалостью смотрела на нее, как на убогую.

— Да зачем же мне нужно, чтобы они что-то показывали? — воскликнула она. — Если фотографии эти на все почтовые адреса компании в одночасье пришли! В среду это было, утром. Разом все компьютеры накрыло. Молчанский-то аккурат на работу приехал. В кабинете засел, почту открыл — новое сообщение и «звякнуло». Вам письмо, типа. Ну, он первый и увидел. Там в копии-то адреса всех сотрудников «М-софта» значились, а основным адресатом жена Молчанского стояла. В общем, он тут же дал команду сисадминам служебные ящики вычистить. Красный был, насупленный. Оно и понятно, такой срам всем на потребу выложили. Службу безопасности науськал, чтобы вычислили отправителя, а сам домой поехал. Да только поздно. Не простила его Светлана. Да оно и правильно.

— А безопасники что? — спросила Вера. — Вычислили, кто письмо послал?

— Так как же это вычислишь, если оно с «левого» ящика послано? Кто создал? Когда? Разве ж установишь?

— Ну при желании установить все можно, — нетерпеливо возразила Вера. — Уж IP-адрес, с которого письмо послано, точно.

— Так наш это IP-адрес. — Ирина Геннадьевна пожала плечами. — Письмо послано с одного из компов «М-софта». Ну и что это дает?

Вера внезапно почувствовала, что от обилия информации у нее кружится голова. В ее картине мира никто из сотрудников компании не мог настолько ненавидеть Молчанского, чтобы отправить подобное письмо его жене. Что-то не сходилось, или картина мира сдвинулась окончательно и безвозвратно. Терять тот уютный и доброжелательный мир, в котором она работала, было горько, но предаваться горю было совершенно некогда.

Молчанский, находящийся в запое, грозил обрушить мироздание навсегда и похоронить под его обломками не только Веру, но и весь коллектив, а значит, мир и Молчанского вместе с ним нужно было срочно спасать. Выхватив из шкафа куртку и накинув на плечо тоненький ремешок дамской сумочки, Вера выскочила из приемной и стремительно скатилась вниз по лестнице.

* * *

Дверь никто не открывал. Вера с остервенением жала и жала на кнопку звонка, но за тяжелой, очень дорогой металлической дверью (заказывала ее сама Вера и за установкой следила тоже) никто не подавал признаков жизни. Немного поколебавшись, она вытащила из сумочки связку ключей и решительно вставила один из них в замочную скважину. Да, ключи от квартиры начальника у нее были, именно потому, что Вера ведала всеми ремонтами в этой квартире, ездила за забытыми документами, а также срывалась по тревоге, если в отсутствие в городе или стране хозяев там срабатывала сигнализация.

Домработниц и шоферов нанимала тоже Вера, а потому при увольнении именно ей они сдавали комплекты ключей от квартиры, машины и дачи. Она отпирала эту дверь своим ключом десятки раз, но впервые так отчаянно трусила, потому что никогда раньше не делала это, если знала, что дома есть кто-то из Молчанских. В голове мелькнула трусливая надежда, что она обнаружит квартиру пустой. Ну не может быть Молчанский в запое! Не может, и точка.

Его наверняка нет дома, он ездит по делам, пытается наладить отношения с женой, и она, Вера, сейчас убедится, что не случилось ничего страшного, тихо запрет квартиру и вернется на работу. Ах да, еще позвонит шефу, и он вместе с ней посмеется над ее дурацкими страхами. То, что она боится, смертельно боится, до одури, до полуобморока, до влажных ладоней и бешено скачущего пульса, Вера поняла только сейчас. Вот ведь странность, никогда она не была истеричной барышней!

Она последний раз повернула ключ в замке, глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, вытерла ладони о куртку и переступила через порог. В квартире было тихо, лишь мерно капала где-то вода из неплотно закрытого крана. Вера машинально подумала, что нужно вызвать сантехника, чтобы устранить неполадку. Звук шел не из кухни, которая находилась справа от входа, в конце довольно длинного и широкого коридора, с пола до потолка застроенного зеркальными шкафами, в которых, казалось, помещалась вся жизнь, а из ванной, которой заканчивался точно такой же, только уходящий влево бесконечный коридор.

Вера скинула ботинки, чтобы не наследить, и прошла в гостиную, совершенно пустую.

— Павел, вы дома? — позвала она оттуда. Молчание было ей ответом.

Вера сходила в кухню, безукоризненно прибранную. Лишь на столе стояла грязная тарелка с надкусанным гамбургером и пустой стакан с остатками коричневой жидкости. Вера взяла его и понюхала. Пахло колой. Не виски. Ступая на носочках и зачем-то затаив дыхание, Вера дошла до хозяйской спальни. На аккуратно заправленной кровати никого не было. В комнате дочки — восемнадцатилетней Глаши Молчанской — тоже.

В соседней комнате, принадлежащей пятнадцатилетнему Костику, царил приличествующий подростку бардак, валялась снятая и вывернутая наизнанку одежда и тоже стояли пустые стаканы из-под колы. Неосмотренным оставался лишь хозяйский кабинет, дверь в который была отчего-то закрыта. Никогда, никогда Павел Молчанский не признавал закрытых дверей! Вера снова вздохнула и потянула за ручку.

Кабинет, тоже пустой, отдавал той же стерильностью, что и остальная квартира. За исключением комнаты Костика, разумеется. Ни одной бумажки не лежало не на своем месте, ни одна книжка не была сдвинута. Нет, последняя домработница, подобранная Верой, хорошо знала свое дело, но складывалось впечатление, что после проведенной здесь уборки в квартиру никто из хозяев не возвращался. Хорошо это было или плохо, Вера не знала.

Понятно было только одно: в этой квартире ей совершенно нечего делать, и поиск начальника нужно вести в совершенно другом месте. К примеру, на даче. Ехать на дачу отчаянно не хотелось. Далеко, мокро, да и результат непредсказуемый. А если Молчанского нет и там? А если есть, но он просто пошлет своего помощника Веру Ярышеву на три буквы? Делать это он умел виртуозно, правда, его изощренный мат никогда раньше не предназначался персонально Вере.

Или позвонить водителю? Соловьева же сказала, что тот возил бумаги на подпись и обнаружил начальника в непотребном виде. Признаться в том, что она потеряла шефа и не может его найти? Нет, это не выход.

Что ж, проблемы она будет решать по мере их поступления. Сейчас запрет квартиру, спустится в машину и для начала просто наберет номер начальника. Даже непонятно, почему она до сих пор этого не сделала. Наклонившись над ботинками, чтобы обуться, Вера снова услышала доносящееся из ванной мерное капанье. Странно, почему утром домработница не завернула кран или, обнаружив поломку, не вызвала ремонтников. Нет, надо посмотреть, что там, иначе, чего доброго, Молчанские еще зальют соседей. Разбираться с этим все равно придется ей, так что уж лучше предотвратить неприятность, чем потом бороться с ее последствиями.

Так и не обувшись, Вера двинулась по коридору в сторону ванной комнаты. Там горел свет, пробиваясь через матовое, очень дорогое стекло, вставленное в филенку сделанной в Италии на заказ двери. При виде светящегося в полумраке стекла страх вернулся. Вера почувствовала, что волоски у нее на руках встали дыбом, словно предчувствуя неминуемую катастрофу. Она подошла поближе и, не давая себе шанса на отступление, рванула дверь.

Крови было немного. Узенькая дорожка вела от ванны к порогу, струилась по белым плиткам пола, тоже привезенным из Италии. Капли, крупные, редкие, мерно падали на пол из свесившейся через край ванны руки. Тонкой мальчишеской руки с перерезанным запястьем и страшными синяками на локтевом сгибе.

Вторая рука, это Вера увидела как в замедленной съемке, была под водой, и если на первом запястье кровь на воздухе уже начинала сворачиваться, из-за чего капли падали все реже, то из второго она струилась в уже полную розовой, но, к счастью, еще не красной воды ванну. Костик, а это был он, лежал, запрокинув голову, и с первого взгляда невозможно было понять, в сознании он или нет. Вера отмерла и бросилась к нему.

— Костя, Костя! — Она обернулась в поисках чего-нибудь подходящего, схватила с батареи полотенце, с откуда-то взявшейся силой разорвала его на две части и бросилась перевязывать руки, а затем потащила мокрое, скользкое, неожиданно тяжелое тело из воды.

Голова подростка болталась, как будто воздушный шарик на ниточке, и Вере вдруг стало страшно, что она оторвется. Голова оторвется, Костик умрет, а она, Вера, не успеет его спасти и будет виновата в том, что жизнь семьи Молчанских бесповоротно разрушена. Она утроила усилия и все-таки выволокла Костика из ванны, уложила на плиточном полу, забила по щекам, пытаясь привести в сознание. Парень не открывал глаз, но хоть мычал, слава тебе господи.

Надо вызывать «Скорую». Господи, да как же она до сих пор до этого не додумалась! Вера выхватила из кармана телефон, затыкала в кнопки, запыхавшимся голосом сообщила о случившемся, назвала адрес и представилась. Теперь оставалось только ждать. Она уселась рядом с Костиком, пристроила его мокрую взлохмаченную голову себе на колени, начала бормотать что-то успокаивающее, гладила мальчика по голове, не замечая, что плачет.

«Скорая» приехала быстро. Пожилой врач, хмурый и насупленный, как погода за окном, бросил короткий взгляд на руки Костика, выругался сквозь зубы.

— Что же вы, мамаша, за ребенком-то своим не смотрите? — спросил с осуждением. — Как допустили, чтобы он у вас сначала колоться начал, а потом еще и вены резать надумал? Куда раньше смотрели?

— Колоться? — Вера смотрела непонимающе. Потом перевела взгляд на синяки в сгибах обеих рук. Истина, накрывшая ее, была проста и незамысловата, а синяки — ничем иным, как следами от уколов.

— Ну да. Парень у вас плотненько так на наркоте сидит. Судя по количеству уколов и состоянию кожных покровов, героин это, не дезоморфин. Ну, оно и понятно, вы, как я вижу, не бедствуете. — Он обвел взглядом стильную, очень дорогую ванную комнату, где душевая кабина стоила как пять его месячных зарплат, не меньше.

— Я не мать, — сквозь зубы ответила Вера. — Я вообще не родственница. Я тут случайно оказалась.

— Ваше «случайно» этому щенку жизнь спасло. — Доктор коротко распорядился нести носилки. — Еще хорошо, что одна рука снаружи осталась, но все равно еще полчаса-час, и могло быть поздно. Вы сами-то кто? Родителям его позвонить можете?

— Могу, — кивнула Вера, решив не вдаваться в детали. — Вы в больницу его заберете?

— Заберем. Полис его можете найти, паспорт, одежку какую-нибудь?

— Да, сейчас. — Вера вскочила на ноги, готовая бежать за документами. Она знала, где они лежат, — в специальной толстой папке в кабинете Молчанского. Знала, потому что много раз доставала их оттуда, чтобы записать детей к врачу или оформить заграничные страховки. Она вообще знала, что где лежит в этой квартире.

— Тетя Вера. — Голос был похож на шелест, но она услышала, бросилась к мальчишке, который открыл глаза и теперь неглубоко, судорожно дышал, видимо, от большой потери крови.

— Что, Костик? Ты только не бойся. Все обязательно будет хорошо. Я сейчас найду папу или маму, и они приедут к тебе в больницу сразу, как смогут. Ты держись, Костик. Ты поправишься, и папа во всем разберется. Понимаешь?

Костик замотал головой, его глаза лихорадочно блестели.

— Тетя Вера. Там… В моей комнате…

Фельдшер с водителем начали перекладывать его тело на носилки, накрыли сверху большим банным халатом. Молчанский стащил его в одном из парижских отелей. И почему-то страшно гордился своей хулиганской выходкой. И халат этот отказывался менять на какой-либо другой, к вящему неудовольствию Светланы. Сейчас, прикрывая измученное тело Костика, халат выглядел вызывающе мягким и ослепительно белым. При виде пушистой махры Вере вдруг остро захотелось плакать. Она сморгнула выступившие слезы, застилавшие ей глаза, пока она бежала по коридору, чтобы принести полис и паспорт Костика, вернулась, протянула докторше.

— Тетя Вера…

Она заставила себя сфокусировать взгляд на осунувшемся лице мальчишки. Кивнула, мол, слушаю тебя.

— Там, в моей комнате… Письмо… Заберите…

Носилки подняли в воздух, понесли, стараясь не задевать стены, Вера судорожно заметалась по прихожей, натягивая ботинки, выскочила на лестничную площадку, вернулась обратно. Надо забрать то письмо, о котором говорил Костик, раз это ему так важно. Она опрометью бросилась в комнату, кавардак в которой, казалось, стал еще сильнее. Перевернула ворох бумаг на столе. Ничего. Оглядела небольшую стенку с разбросанными дисками, флаконами из-под одеколона, пустыми бутылками из-под импортного алкоголя, мягкими игрушками, при виде которых снова чуть не заплакала. Да где же это чертово письмо и как она узнает, что это именно оно?!

Конверт, мятый, словно кто-то в ярости скомкал его, а потом расправил, обнаружился в стопке учебников. Почему-то при взгляде на него Вера сразу поняла, что ищет именно его, а потому, не разворачивая, быстро засунула в сумочку, выскочила из квартиры, не забыв запереть дверь, и побежала вниз по лестнице, отчаянно надеясь, что «Скорая» еще не уехала. Носилки как раз закончили закреплять в машине, Вера заглянула внутрь, успокаивающе кивнула парнишке: нашла, не волнуйся. Он улыбнулся ей в ответ и закрыл глаза. Хлопнула дверца, взревел мотор, и Вера осталась на тротуаре в полном одиночестве смотреть вслед удаляющейся машине. На душе у нее было муторно и тоскливо.

* * *

Телефон Молчанского не отвечал, точнее, вообще был выключен. Такое на памяти Веры случилось впервые. Может, и правда в запое? О том, что Костик пытался покончить с собой и его увезли в больницу, родителям мальчика нужно было сообщить срочно, поэтому, постучав телефоном по зубам, она всегда так делала в минуты серьезных размышлений, Вера набрала номер Светланы Молчанской. Та, в отличие от мужа, трубку взяла сразу.

— Да. — Голос звучал глухо и отрывисто, как будто Светлана разговаривала откуда-то из подземелья.

— Света, это Ярышева, — зачем-то пояснила Вера, хотя понимала, что ее номер высветился у Молчанской на экране, и та прекрасно знает, с кем разговаривает.

— Вижу, — коротко сообщила собеседница. — Я уже три дня жду, что ты нарисуешься. И что ты хочешь мне сказать? Что мой муж — невинный агнец? Что я не должна разрушать наш крепкий и стабильный брак? Что из-за моего поведения он не может нормально работать, и ваша чертова контора летит в тартарары? Так туда ей и дорога.

— Света…

— Я не хочу ничего этого слышать, поняла? И я никогда к нему не вернусь, можешь так ему и передать, верный Санчо Панса! Или с тобой он тоже спал? И вся твоя щенячья верность и не щенячья вовсе, а верность суки кобелю, который ее трахает? Так?!

— Света. — Вера сделала тяжелый вдох, чувствуя, как у нее начинают гореть щеки.

Не заслуживала она тех ужасных слов, которые, как мерзкие жабы в детской сказке, срывались сейчас с губ ее собеседницы. Совсем не заслуживала. И за что ей все это? Она бросила бы трубку, но Костик…

— Заткнитесь уже! — пролаяла она в трубку, и Молчанская замолчала, словно захлебнувшись изумлением. — Заткнитесь и слушайте. Костик в больнице. Он пытался покончить с собой. Вскрыл вены в ванной. Так получилось, что я его нашла. Искала Павла, но его не было дома. Света, вашего сына увезли в детскую областную больницу. Он там совсем один, ему плохо и страшно. Врачи говорят, что он употреблял наркотики, и, судя по состоянию его рук, это действительно так. Вы должны туда поехать.

Ее собеседница молчала. Из трубки не раздавалось ни звука, и Вера даже подула в нее зачем-то, чтобы убедиться, что связь не прервалась.

— Я ничего никому не должна, — наконец сказал голос в трубке. — Слышишь? Ничего! Никому! Не должна! Господи, как же я от них от всех устала.

— От кого от них? — Вера чувствовала себя совершенно сбитой с толку.

— От Молчанских. Единственное, что я хочу, — это жить своей жизнью, в которой больше никогда не будет никого из них. Понимаешь? Хотя нет, ты не понимаешь. Никто не понимает. А я просто устала. От этой фальшивой жизни. От вранья бесконечного.

— От какого вранья, Света? — Вера разговаривала осторожно, как с душевнобольной. Молчанская сейчас казалась ей именно такой — женщиной не в себе. — О каком вранье вы говорите? Павел всегда любил вас и очень ценил семью. А любовница — ну да, была какая-то идиотка с длинными ногами, потому что так положено в тех кругах, в которых он вращается. Наверное, это очень обидно и неприятно, я как женщина очень вас понимаю. Но также я понимаю и то, что это все глупость несусветная, которая к реальной жизни отношения не имеет. И Костик… Может, вы не поняли — он в больнице.

— Да все я поняла. — Светлана говорила теперь устало, весь прежний пыл куда-то улетучился, как будто из нее внезапно выпустили воздух. — Я съезжу к Костику, Вера. Конечно, съезжу. В конце концов, мальчик не виноват, что так все сложилось. Никогда не был виноват. И раньше тоже. А во всем остальном… Это вы не понимаете, Вера. Потому что смотрите на своего обожаемого начальника через розовые очки. Конечно, когда-то давно, в молодости, он меня любил. Но потом это прошло. Осталась привычка. Привычка и чувство благодарности за то, что я согласилась сделать. Мы давно уже жили каждый своей жизнью. В его были работа, любовница, кураж, интерес. В моей не было ничего, кроме одиночества и бесконечного вранья. Сначала врал только он, потом начала врать я. В общем, даже хорошо, что это все наконец кончилось и я смогу начать новую жизнь. Без Молчанских и их бесконечных проблем. И деньги на это у меня скоро будут.

Она отключилась внезапно, не попрощавшись, и Вера продолжала машинально прижимать замолчавший телефон к уху. Она совершенно ничего не понимала. Вся жизнь семьи Молчанских в последние пять лет проходила на ее глазах, и никогда ей в голову не закрадывалось подозрение, что у них может быть что-то не так. Но слишком много искреннего страдания было в словах Светланы, в ее интонациях. Господи, да что ж такое происходит-то!

Она снова попробовала набрать номер начальника, но абонент был по-прежнему вне зоны действия сети. Ничего не поделаешь, придется ехать на дачу. Молчанского нужно найти, привести в чувство, рассказать про сына и выяснить, что можно сделать.

Телефон зазвонил резко и так внезапно, что Вера подпрыгнула на сиденье своей машины. Звонил Сергей Гололобов, ближайший друг и правая рука Молчанского, его заместитель в «М-софте». Отношения с ним у Веры были м-м-м-м сложные. Когда-то он всерьез подбивал к ней клинья, но правило «никаких романов на работе» она соблюдала свято, а потому Гололобову отказала, хоть и не без некоторого сожаления.

Мужик он был красивый, видный, в отличие от приземистого и коренастого Молчанского, высокий и ладный, тонкий в кости. Начальник к тому же начал лысеть, а заместитель шевелюру имел роскошную — густую, с сединой. В общем, мечта, а не мужик, но Вера тогда выбрала спокойствие и стабильную зарплату, о чем если и жалела, то несильно.

Он же, как и положено альфа-самцу, ее отказ воспринял болезненно, и их дальнейшие контакты всегда происходили по принципу «ложечки нашлись, а осадок остался». Гололобов Веру не любил, хотя и старательно это скрывал за безукоризненной вежливостью. Но такие вещи всегда чувствуешь, поэтому она была уверена, что внутренний камертон ее не подводит.

— Здравствуй, надежда и опора нашей богоспасаемой конторы, — услышала она сейчас и поморщилась, как будто у нее разом заболели все зубы. — Ты сегодня вроде из отпуска должна выйти, а в офисе тебя нет. Почему?

— Сергей Юрьевич, я вроде вам не подчиняюсь, а потому и отчитываться не должна, кажется. Или за время моего отпуска что-то изменилось? — аккуратно спросила она.

— Да вроде нет, что у нас могло измениться?

— Да многое, как я успела заметить. — Вера вздохнула. — У вас ко мне какое-то дело?

— В общем, как ты правильно догадываешься, просто так я тебе звонить не могу, — согласился Гололобов. — Насколько я тебя знаю, ты сейчас поехала к Пашке, спасать его из пучины депрессии. Так?

— Не совсем. — Вера посмотрела сквозь стекло машины, за которым по-прежнему виднелся залитый осенними дождями двор дома Молчанских. — А что, есть возражения по поводу спасения из пучины?

— По существу заданного вопроса отвечаю: я уверен, что Пашку не надо ниоткуда спасать. Из любой задницы, в которой он оказывается, он всегда выбирается сам. Особенно в тех случаях, когда влез туда тоже без посторонней помощи. Он взрослый мальчик, так что сам разберется с собой и своим богатым внутренним миром, так что тут ты зря стараешься. Впрочем, я, конечно, не против, потому что тебя не переделать. Суетись, если нравится. Просто если ты видишь перед собой Молчанского, то передай ему, пожалуйста, что с налоговой проверкой в офисе я самостоятельно разбираться не намерен. Он там намудрил что-то, вот пусть и разгребает. А для этого нужно для начала дотащить свою задницу до офиса.

Вера почувствовала, что голова у нее совсем пошла кругом. Какая налоговая проверка? Еще две недели назад, когда она уезжала в отпуск, не было и речи ни о каких проверках. Почему утром Ирина Геннадьевна ей ничего не сказала? В какие неприятности мог вляпаться начальник, если он не шутил с налогами от слова никогда?

Стоп. Начальник еще никогда не ссорился с женой, не имел проблем с сыном-школьником, спортсменом и отличником, а также практически не пил. Если вся эта благополучная конструкция рухнула в одночасье, тогда и проблемы с налогами вполне могут быть из той же самой оперы. Почему нет?

— Ты там что, в обмороке? — спросил догадливый Гололобов. — Или Пашка в обмороке? Так ты его того, из обморока-то доставай. Он нам вменяемый нужен. И по возможности трезвый. Вера, лапушка, давай, соберись. На тебя одна надежда. Налоговая завтра придет, а я даже приблизительно не понимаю, что именно им нужно.

— Сергей Юрьевич, я не с Павлом! — в сердцах сказала Вера. — Но вы правы, я действительно собираюсь съездить к нему на дачу и с ним поговорить. Про налоговую передам. Только я одного не понимаю: а он вообще про нее в курсе?

— Откуда я знаю? — искренне удивился Гололобов. — Я до него с четверга дозвониться не могу. В общем, ты уж не подведи, Верунчик. Если он кого и послушает, так только тебя. Ты же у нас кремень. Железная леди.

Комплимент звучал сомнительно, впрочем, Вере сейчас было не до комплиментов. В третий раз попытавшись набрать номер Молчанского и снова безрезультатно, она бросила телефон на пассажирское сиденье, завела машину и выехала из двора. Путь до дачи ей предстоял неблизкий.

По дороге она позвонила сыну и маме, что сегодня, скорее всего, снова задержится допоздна. Она редко приходила с работы раньше семи-восьми вечера и чувствовала себя постоянно виноватой перед самыми близкими людьми, хотя и сын, и мама, и папа все прекрасно понимали и не обижались.

— Ты у нас главный кормилец в семье. А деньги просто так не платят, — всегда говорила мама. — А мы с Илюшей и уроки сделаем, и покушать приготовим, и книжку почитаем, и будем тебя ждать. Ты за нас не волнуйся.

Иногда Веру волновало, что мальчик растет без сурового мужского воспитания, полностью замкнутый лишь на обожающих его бабушку и деда, но изменить все равно ничего не могла. А что волноваться без толку? Вон в семье Молчанских был муж и отец, настоящий мужик Павел Александрович, а Костик, оказывается, колется. И что толку с того мужского воспитания? Впрочем, думать об этом сейчас не хотелось.

Вера сосредоточенно вела машину, пытаясь выстроить предстоящий ей разговор с начальником. Что она будет делать, если он окажется пьяным? Как скажет про сына? Как уговорит привести себя в порядок и ехать в больницу, к сыну и жене? Как выяснит про проблемы с налоговой? От правильно выстроенной беседы зависело очень многое, а значит, Вера не могла позволить себе сплоховать.

Мокрая дорога немного подмерзала на пронизывающем ветру. Вот вроде и температура плюсовая, а все равно скользко. Вера вдруг подумала, что после отпуска не успела поменять резину на шипованную, посмотрела прогноз погоды и решила, что у нее будет на это неделя, не меньше. Она бы и была, если бы Веру не понесло за город. Она сбросила скорость и поехала медленнее, крепко держа руль двумя руками. Ей нельзя попадать в приключения, потому что в них уже попал ее начальник, а два приключения сразу ей, Вере, пожалуй, не пережить. Не справиться.

Съехав с трассы на проселок, ведущий к даче, по которому нужно было проехать километров восемь, Вера чуть расслабилась, потому что здесь уже не было машин, да и дорога снова стала просто мокрой, не блестящей. Она вилась среди деревьев, и здесь, сколько помнила Вера, всегда был свой особый микроклимат.

Еще через пять минут она уже въезжала в коттеджный поселок, в котором Молчанский построил себе дачу. Повернув направо, достигла нужной улицы, снова повернула. Забор нужного ей участка уже был виден, высокий, кованый забор, на который Молчанский угрохал целое состояние. Ворота были раскрыты настежь, и у Веры зародилась надежда, что начальник там, на даче. Он терпеть не мог запертые двери и ворота и практически никогда их не запирал. Когда был на даче, конечно. Если он уезжал, то помещение ставилось на охрану, очень надежную. В отсутствие хозяев это был не дом, а крепость. Если же хозяева находились дома, то крепость превращалась в проходной двор. Ну, вот и хорошо, можно будет въехать на участок, не дожидаясь, пока ей кто-то откроет.

Додумать эту мысль Вера не успела. Громкий хлопок раздался из-за забора, за которым скрывалась цель ее путешествия, и в небо устремился высокий яркий столб огня. Через мгновение Вера поняла, что на даче Молчанского что-то взорвалось. Неверными руками она схватила телефон и набрала номер службы спасения.

* * *

С других участков бежали люди. Поселок был вполне себе жилой, несмотря на глубокую осень, дома не пустовали, многие жили тут круглый год, искренне полагая, что пятьдесят километров до города — не то расстояние, чтобы дышать смогом.

— Что рвануло-то? — К Вере подскочил какой-то бородатый мужик, в котором она, пусть и с трудом, но все же узнала директора крупного судостроительного завода. Что и говорить, соседи у Молчанского были приличные.

— Не знаю, — отмахнулась она и бросилась во двор, в котором все так же полыхал огонь.

— Куда ты, сумасшедшая?! — Мужик попытался схватить ее за руку, но она вырвалась. — Стой, а если снова рванет?

— А если там кому-то нужна помощь?

Мужик немного потоптался в нерешительности, но все же побежал вслед за Верой. Молодец, мог бы и струсить.

Полыхала машина — два месяца назад купленный Молчанским новый BМW, еще даже не прошедший обкатку. Сквозь пламя Вера пыталась рассмотреть, есть ли кто в салоне, но завеса пламени была такой плотной, что ей это никак не удавалось. Закрыв от жара лицо, она бросилась по тропинке к дому, к счастью, стоящему в глубине участка. Огонь от машины ничем ему не угрожал.

Входная дверь оказалась открытой, и Вера остановилась, вдруг отчаянно струсив. Третьего «сюрприза» за сегодняшний день она, пожалуй, не перенесет. В ухо ей кто-то пыхтел. Тот самый бородатый судостроитель, не иначе.

— Эй, есть кто? — позвал он из-за ее спины. — Хозяин, отзовись, ты вообще живой?!

Этот вопрос не давал покоя и Вере, страх зудел где-то внутри противным надсадным комаром, которого хотелось побыстрее прихлопнуть. Она даже не стала утруждать себя сниманием ботинок — кинулась внутрь дома, пробежала по большой круглой гостиной, совмещенной с кухней, зачем-то рванула дверь ванной комнаты, словно ожидая увидеть там бездыханное тело начальника. Пусто.

— Я на втором этаже посмотрю, — услышала она голос бородатого. Ну и слава богу, пусть осмотрит спальни.

Сама же она промчалась по узкому коридорчику и рванула дверь кабинета, из которого можно было выйти сразу на задний двор. Молчанский любил здесь работать, широко открыв двери и глядя на засеянный итальянской травой зеленый газон. Шеф и сейчас был здесь. Лежал в широком кресле у камина, впрочем, незажженного. Одна рука свесилась вниз, словно неживая. И при виде этой руки Веру вдруг затошнило так сильно, что она согнулась в три погибели, охватив живот руками и тяжело задышав, как собака, вывалившая язык на солнцепеке. Ей даже казалось, что у нее слюна капает, тоже как у собаки. Господи, позорище какое!

— Нет там никого. Ты чего это? — Очень крепкие, «медвежьи» мужские руки обхватили ее сзади, приподняли, разворачивая в воздухе, и она оказалась лицом к лицу с соседом, машинально схватилась за него, чтобы не упасть, пальцы ощутили легкую приятную колкость бороды. — Тебе что, плохо?

— Мне хорошо, а вот Павлу — не знаю. — Вера слабо качнула головой в сторону бездыханного тела в кресле. Сосед послушно повернул голову, поставил Веру на пол, проследив, впрочем, не упадет ли, и широкими шагами направился к Молчанскому, склонился над креслом.

— Павлух, ты чего тут разлегся? Вставай давай. У тебя там тачка догорает.

В ответ раздалось слабое мычание, и у Веры разом отлегло от сердца. Раз мычит, значит, живой. Она подошла поближе как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее шеф разлепил мутные глаза и непонимающе уставился на них обоих.

— Вера-а-а? А ты что здесь делаешь? — удивился он, и только тут до Веры дошло, что он безобразно пьян. Не мертв, не ранен, не болен, а именно пьян. В доску, в зюзю, в соплю, как принято говорить в народе.

Ее вдруг охватила ярость, такая же сильная, как до этого страх. Широкими шагами Вера достигла камина, схватила с него бронзовый подсвечник и со всего маху бросила в зеркало, висящее над камином. Брызнули во все стороны капли стеклянного дождя. У соседа в прямом смысле слова отвалилась челюсть, а начальник пьяно икнул и в изумлении уставился на свою помощницу.

— В-в-верка, ты с ума сошла, что ли? Ты чего творишь?

— Нет, Павел Александрович, это вы чего творите?! — сказала она тем металлическим тоном, который обычно заставлял программистов откладывать бесконечные компьютерные стрелялки и приниматься за работу, водителей — проходить положенные медосмотры, а бухгалтеров отставлять чашки с чаем. — У вас сын в больнице, налоговая в офисе, и машина во дворе догорает, а вы тут зенки залили и валяетесь, как свинья в навозе!

И откуда она только взяла этот навоз, господи ты боже мой!

Во взгляде Молчанского промелькнуло искреннее изумление. Казалось, от Вериной наглости он даже малость протрезвел.

— Погоди, Вер. — Голос звучал жалобно. — И ты, Димка, тоже подожди.

Ага, бородатого судостроителя, оказывается, звали Димкой. Хотя сейчас Вера отчетливо вспомнила, что знала его имя и раньше. Дмитрий Андреевич Крылов, вот как его звали. Странно, что родители не назвали его Иваном, был бы полным тезкой известного баснописца. Тьфу ты, господи, какая только глупость в голову не лезет!

Молчанский тем временем пытался принять вертикальное положение. Получалось не очень. Крылов молча подошел, помог ему встать, удерживал под руку, потому что Павел то и дело норовил завалиться обратно.

— Вера, давай частями. А то я не очень понял. Что с Костиком?

Ну слава богу, про сына спросил сначала, не про машину. Разочаровываться в начальнике еще больше Вера была, пожалуй, не готова. Она покосилась на Крылова — рассказывать при нем или нет?

— Брось, — Молчанский махнул рукой и снова пошатнулся, — не до церемоний, похоже. Димка — кремень, а не мужик. Никому не расскажет.

— Костик в больнице, — послушно начала рассказывать Вера. — Я искала вас, приехала к вам домой и нашла его в ванной комнате. Он себе вены перерезал. Но вы не волнуйтесь, Павел Александрович, с ним все в порядке. Почти…

— Что значит почти? — Нет, шеф всегда умел вычленять главное.

— У него на руках следы от уколов. Врачи говорят, что он подсел на наркотики.

— Так. — Молчанский оперся спиной о каминную полку, растер лицо руками. — Здравствуйте, приехали. Светка знает?

— Я позвонила, она сказала, что съездит в больницу. — О некоторых странностях в разговоре с женой Молчанского Вера благоразумно решила не распространяться. — Но я решила, что вам тоже нужно знать. Тем более что мальчик наверняка захочет вас увидеть.

— Надо ехать. — Шеф попробовал отлепиться от каминной полки, сделал несколько шагов и снова чуть не упал. — Черт, надо холодный душ, пожалуй, принять.

— Судя по твоему внешнему виду, тебе надо не душ принимать, а капельницу ставить, — мудро заметил Крылов. — Паш, а ты чего в такое скотское состояние-то себя вогнал? Сколько я тебя знаю, таким не видел.

— А я таким никогда и не был, — буркнул Молчанский. — Вер, ты, правда, организуй мне нарколога какого-нибудь, чтобы сюда приехал. Я правда в таком виде никуда ехать не могу. А про налоговую ты чего говорила?

— Проверка у нас какая-то, Гололобов весь на беспокойство изошел, — сообщила Вера сердито. В уме она уже прикидывала, где именно брать нарколога и как организовать его приезд за пятьдесят километров. Или лучше отвезти шефа в город? В платную клинику? Да, пожалуй, так будет проще.

— Вы не можете сейчас никуда его увезти. — Тихий голос Дмитрия заставил ее вздрогнуть. Он что, мысли читает? — Сюда сейчас пожарные приедут и дознаватели. Это часа на полтора, не меньше.

— Бред какой-то, — вздохнул Молчанский и икнул. — Какая проверка? Чего от нас может быть нужно налоговой, да еще такого, чтобы Гололобов беспокоился? Не делаем мы ничего такого, беспокойного. Ну, это я разберусь, когда… когда буду себя лучше чувствовать. А пожарные-то при чем?

— Да машина твоя взорвалась, — спокойно сообщил Крылов. — Соседи ее во дворе тушат, подручными средствами, пока мы тут с тобой разговариваем. Надеюсь, пожарных догадались вызвать. О, едут…

С улицы действительно раздался вой сирены. На лице начальника Вера снова прочитала мучительное недоумение.

— Машина? Моя машина взорвалась? Отчего? Я к ней с четверга не подходил. Кажется.

— Ну то, что ты не подходил, не означает, что никто другой не подходил. — Голос Дмитрия звучал, пожалуй, даже весело. — И вот что скажу я тебе, Паша: какое-то интересное кино вокруг тебя намечается.

— Интересное, — согласился Молчанский. — Но раз так, значит, будем смотреть.

От сгоревшей машины остался почерневший остов. Выглядел он жутковато. Пожарные уехали, дознаватели и полиция тоже, записав показания и Веры, и Дмитрия Крылова, и плохо соображающего Молчанского, который, впрочем, не мог сообщить ничего полезного. Вере казалось, или все присутствующие действительно смотрели на него с плохо скрываемым отвращением.

Рядом с рослым, широкоплечим красавцем Крыловым шеф, впервые в жизни, смотрелся жалко. Невысокий, коренастый, пьяный лысый мужчина средних лет в заляпанных чем-то жирным джинсах и грязной, когда-то белой рубашке, расстегнутой до пупа. Живот и грудь у него поросли густой, золотистой шерстью, и отчего-то смотреть на эту богатую растительность Вере было неудобно.

«Голова лысеет, а грудь волосатая. Тестостерона много. А у этого судостроителя, получается, наоборот, мало?» — некстати подумала она и жгуче покраснела от идиотских мыслей. Нашла время, ей-богу!

— Пойду я, пожалуй. — Дмитрий Крылов вздохнул, не подозревая о муках совести собеседницы. — Или вам помощь нужна?

Вопрос был не праздный, потому что Молчанский вдруг побелел, кинулся прочь, и теперь его мучительно рвало в туалете. Звуки, раздающиеся оттуда, красноречиво доказывали, что шефу очень плохо и, насколько Вера понимала жизнь, в ближайшее время должно было стать еще хуже.

— Справлюсь, — пожала плечами она. — На то я и персональный помощник, чтобы справляться в любой ситуации. В такой я еще не была. С ним не была, — поправилась она. — Но с мужем своим я развелась именно из-за такого вот скотского поведения, так что шокировать меня трудно.

— Информацию о вашем семейном положении я принял. — Крылов смотрел вполне серьезно, лишь где-то в углу рта пряталась легкая улыбка. Вера тут же снова покраснела. Да что ж у нее с вегетатикой-то сегодня! — Могу ли я уточнить степень вашей свободы не только от брачных уз, но и от Пашкиных чар?

Он видел, что она не поняла, и уточнил:

— Извините за хамский вопрос, но я предпочитаю сразу ставить все точки над «i». Вы Пашке только помощник или еще какой статус имеется?

— Вопрос действительно хамский, — кивнула Вера, прислушиваясь к жутким звукам из ванной. — Но я на него отвечу, потому что шокировать меня трудно, а скрывать мне нечего. Я только помощник Павла Александровича, из-за чего знаю о нем больше, чем мне бы хотелось, в том числе и о статусах остальных его, м-м-м, знакомых. Но помощник я хороший, работу свою ценю, а потому выполняю ее хорошо. Так что вы можете идти. Я справлюсь.

К вечеру она, впрочем, уже была готова ругать себя за излишнюю самонадеянность. Молчанского рвало так долго и так мучительно, что в какой-то момент Вера испугалась, что он умирает. Ей пришлось найти врача, который согласился приехать в такую даль от города, за очень солидную сумму согласился, конечно. Шефу сначала промывали желудок, и его снова рвало, пока он не обессилел настолько, что не мог уже даже стонать, лежал на диване, как мертвый, и Вера обтирала его влажными полотенцами, потому что он страшно потел, а потом укрывала пледом, потому что он трясся, как в температурном ознобе. Затем ему поставили капельницу, и он, в полном беспамятстве, все норовил вырвать ее, и Вера удерживала его руки, горячие и тяжелые, и прижимала к кровати, и давала попить воды, которая, впрочем, плохо в нем держалась, и шептала какие-то глупости, как сыну, когда он маленьким болел.

Доктор уехал примерно в полночь, и к этому времени Молчанский забылся тревожным, но все-таки сном. Вера валилась с ног, но боялась его оставить, и просто села на пол у дивана и уснула, положив голову на его край, готовая при первом же шорохе сорваться с места и снова бежать на помощь. Свет она не выключала, потому что ей отчего-то было страшно в этом большом доме, хотя, проводив врача, она заперла все двери и проверила все окна. Почему-то ей казалось, что Молчанскому угрожает опасность. Неведомая и оттого особенно страшная.

Совершая обход дома, Вера немного постояла перед находящимся в углу кабинета стеклянным шкафом, за которым хранилась коллекция нэцке — вырезанных из слоновой кости японских фигурок, каждая из которых что-то символизировала, а что именно, Вера не знала. Любое коллекционирование было ей чуждо, она никогда не поклонялась вещам, а потому трепет от владения тем или иным новым экспонатом был ей неведом.

Насколько она знала, коллекционированием нэцке шеф увлекся года два назад, но помощницу свою в это дело не вовлекал, справлялся самостоятельно. Иногда Вере попадались на глаза какие-то каталоги или письма от аукционных домов, но детали ей Молчанский не рассказывал, а она и не спрашивала.

Сейчас от нечего делать она пересчитала фигурки, их было восемьдесят семь, мимоходом представила, сколько денег Молчанский выкинул на свое очередное увлечение, но думать об этом было неинтересно. В конце концов, каждый тратит свои деньги на то, что считает нужным, а завистливой Вера не была и чужие деньги никогда не считала.

Немного подумав, она позвонила Светлане, чтобы узнать, как Костик. С мальчиком все было в порядке, он спал, и Светлана уехала домой, не осталась в больнице. Вера попыталась было рассказать ей про взрыв и про пожар, но Светлана прервала ее, сказав, что события из жизни мужа ее больше не интересуют.

— Жив, и ладно, — сказала она довольно равнодушно. — Ну а помер бы, похоронила. Осталась бы богатой вдовой с прекрасными перспективами. Не скажу, что безутешной.

Подобная черствость поразила Веру до глубины души, но к этому моменту она уже так устала, что думать о том, что произошло между Молчанскими, не стала. Позвонила родителям и сыну и вернулась к исполнению своих обязанностей, которые сегодня заключались в том, чтобы быть сестрой милосердия. Что ж, не самая трудная участь. Несколько раз ей звонил Гололобов, но отвечать Вера не стала. Что бы ни творилось в фирме, дела вполне могли потерпеть до завтра. Как терпела сама Вера.

* * *

Звон будильника ввинчивался в мозг. Господи, и почему она поставила на будильник такой рингтон? Как писк комара, навязчивый, противный, так и хочется прихлопнуть, а для этого волей-неволей придется встать. Разлеплять глаза не хотелось так сильно, что она даже застонала. Да еще и шея почему-то болит.

В ответ вдруг тоже послышался стон:

— Да выключи ты свой будильник, Ярышева, от него с ума сойти можно!

Вера резко распахнула глаза и вспомнила вчерашний день и последующую за ним ночь. Она по-прежнему сидела на полу у дивана, на котором лежал ее начальник. Оттого и шея болит, что затекла в неудобной позе. Ох, грехи наши тяжкие, сколько ж это ей удалось поспать?

Она выключила наконец будильник на телефоне и уставилась на часы. Ну да, шесть пятнадцать, как и положено. Настроенный на одно и то же время по будням, будильник никак не мог учесть то непреложное обстоятельство, что уснуть, пусть и на полу, его хозяйке удалось не раньше, чем в начале третьего ночи. Ну да, четыре часа она и спала, пристроив голову на край дивана. Чего только не сделаешь для спасения заблудшего начальника! Кстати, как он? Раз стонет и разговаривает, значит, живой.

Действительно, живой Молчанский перевернулся на спину, лежал, бессмысленно таращась в потолок. Глаза красные, волосы взлохмаченные, на щеках — пятидневная щетина, рубашка грязная и мятая. Мечта, а не мужчина!

— На работу потащишь? — спросил он, оглядывая Веру с ног до головы.

Под его взглядом она вспыхнула, осознавая, что тоже выглядит не лучшим образом. Тушь наверняка осыпалась, ведь вчера с вечера ей даже в голову не пришло смыть косметику. От укладки — одни воспоминания, блузка несвежая, зубы не чищены. Ужас!

— Сначала нужно понять, сможете ли вы вообще встать, — сварливее, чем это было необходимо, сказала Вера. — Вам нужно привести себя в порядок, я приготовлю завтрак, а дальше видно будет. Но если вы хотите знать мое мнение, то вам действительно нужно в офис, однако после того, как вы съездите в больницу к Костику.

— Да, Костик. — Молчанский помрачнел. — С этим дерьмом нужно разобраться в первую очередь. Надо же, наркотики! Никогда бы не подумал…

— Павел Александрович, вы меня, конечно, извините за дерзость, но вы много о чем, похоже, не думали, — язвительно заметила Вера.

Нет, не было у нее никаких прав так с ним разговаривать, но проведенная у его ног ночь как будто открыла в душе невидимые до этого шлюзы.

— Дерзость? — Он вдруг ухмыльнулся и на мгновение стал похож на прежнего Молчанского, не пьяного с бессмысленным взглядом, а ироничного, умного, в чем-то бесшабашного повелителя жизни, коим он ей всегда представлялся. — Ну, думаю, что после того, как ты полночи слушала мое рыгание, тебе много чего можно простить, хотя ты все же не зарывайся, Ярышева. Но в общем и целом ты, конечно, права. Не поспоришь.

Он рывком поднял свое тело с дивана, встал на ноги, покачнулся и был вынужден схватиться за спинку, чтобы не упасть.

— Черт…

— Пить — здоровью вредить, — глубокомысленно изрекла Вера. — До душа дойдете или вас проводить?

Он обернулся и снова оценивающе посмотрел на нее, сверху донизу ощупал бесстыдным, очень мужским взглядом, будто раздел. Вера опять невольно покраснела. Нет, все-таки беда с вегетатикой, надо будет к доктору сходить.

— В душ я сам, — церемонно ответил Молчанский. — А потом, наверное, надо попытаться что-то съесть, хотя я крайне сомневаюсь, что получится. Или сначала съесть? Ты как думаешь?

— Павел Александрович, а можно сначала мне в душ? — спросила Вера. — А потом я яичницу поджарю, с помидорами и сыром. И кофе вам сварю. Хотя вам, наверное, чай лучше.

— Кофе, — задумчиво сказал он, словно прислушиваясь к себе. — И чай. И минералки. С лимоном. Принеси, а, там на кухне есть, в холодильнике. Я бы сам, но туда я, наверное, не дойду.

Вера и без его слов видела, что начальнику худо. Так худо, как может быть после пятидневного запоя, из которого выводят с помощью капельницы. По-хорошему, так нужно бы и еще одну поставить, а то и несколько. Но это не сейчас, позже. Сейчас нужно как-то привести его в чувства и отвезти в город.

Она сходила на кухню, принесла пузатую зеленую бутылку французской минеральной воды, которую с подачи Молчанского, пившего только эту воду, тоже полюбила, хотя покупала редко из-за дороговизны, высокий стакан, тонко порезанный лимон и вазочку со льдом, который отыскался в морозилке. Готовили его, понятное дело, не для минералки, для виски, но виски сейчас Павлу Молчанскому был строго противопоказан.

Сорвала пробку, тугая струя ударила о дно бокала. Шеф напряженно смотрел за Вериными действиями и облизывал сухие запекшиеся губы. Так хотел пить.

— Держите.

Бокал он осушил в три глотка и протянул Вере, глядя умоляюще, — мол, еще. Она усмехнулась и повторила нехитрую операцию: два куска льда, один ломтик лимона, вода до краев, чтобы пузырьки, лопаясь, выскакивали наружу. Он снова влил в себя воду, постоял, отдуваясь, потом приказал:

— Ладно, давай дуй в душ, который в гостевой спальне. Там полотенца, шампуни всякие, впрочем, ты ж, наверное, знаешь.

Вера действительно знала и, пока принимала душ, размышляла над странностями собственной жизни, которые позволяли ей быть в курсе того, какие шампуни предпочитает Светлана Молчанская, когда в последний раз меняли насадку для душа в хозяйской спальне и когда домработница нечаянно разбила раковину в ванной для гостей. С другой стороны, что же тут странного, если у нее такая работа?

Она избавилась от одежды, влезла под душ, включила самую горячую воду, которую только могла вытерпеть. Горячую воду она не любила, но сейчас ее бил озноб, вызванный недосыпом и нервным напряжением, не отпускавшим со вчерашнего дня. Нужно было согреться.

Из ванны она вылезла распаренная и жаркая, натянула банный халат, висевший на дверном крючке, с наслаждением почистила зубы, очистила лицо имеющимся в шкафчике молочком для снятия макияжа, заново накрасилась, поскольку косметичку предусмотрительно всегда носила с собой, покручинилась, что с той же предусмотрительностью не позаботилась о запасных трусиках, обошлась найденными в недрах шкафчика однодневными прокладками, придирчиво осмотрела блузку, которая вполне могла выдержать еще один трудовой день, на волосы навертела тюрбан из полотенца, решив, что позже просто закрутит их в «кучку», особенно не заботясь об укладке, и вывалилась обратно в коридор вместе с облаком пара.

На кухню она вплыла, еще не совсем довольная происходящим, но хотя бы считающая, что жить можно. Ей очень хотелось есть, и она надеялась, что в холодильнике найдется запас продуктов на две большие яичницы и пачка апельсинового сока.

На кухне у окна стоял завернутый в полотенце свежевыбритый Молчанский. Полотенце, серое, довольно большое, было обернуто вокруг его чресел, вверху оставляя открытым внушительный, очень волосатый торс, а внизу — крепкие, тоже обросшие густой растительностью босые ноги. Вера невольно ойкнула.

— Что, хочешь сказать, что я тебя смущаю? — осведомился Молчанский и шумно отхлебнул что-то из большой кружки с красочным Дедом Морозом, которую держал в руках. — Так ты это, будь проще, Ярышева. Я сейчас оденусь, только чай допью. У меня без чаю обморок может случиться. Или у тебя тоже того, обморок сейчас будет?

— У меня не будет, — добавив в голос былой язвительности, ответила Вера, повернулась к нему спиной и начала с преувеличенной сосредоточенностью возиться в холодильнике. — У меня не бывает обмороков. Это во-первых. А во-вторых, не льстите себе, Павел Александрович.

Он засмеялся, хорошо, от души, как всегда смеялся тот, прежний, отлично знакомый ей Павел Молчанский. Допил чай, со стуком поставил пустую чашку в раковину.

— Ладно, пойду оденусь, — сообщил он. — Ты приготовь себе что-нибудь, потому что я есть не буду. Мне про еду даже думать страшно. И это, найди мне растворимый аспирин, что ли. Где-то он в доме точно есть, только я никак не могу сообразить где.

Вера кивнула, собравшись ответить, что поесть ему обязательно надо, поскольку иначе у него не будет никаких сил на предстоящий длинный и сложный день, но не успела, потому что по кухне разлился мелодичный звонок домофона. Потом второй и сразу же третий. Кто бы ни стоял сейчас у ворот, терпением он не отличался.

Ворота, которые хозяин дома все время оставлял нараспашку, Вера вчера собственноручно заперла за уехавшим доктором, но открыть их можно было и из дома. Очень предусмотрительно, если не хочешь лишний раз выходить на улицу. Она покосилась на Молчанского — откроет или нет? Тот тяжело вздохнул, но все-таки двинулся в сторону домофона, шаркая тапками, как старик. Полотенце било его по ногам, и Вера вдруг испугалась, что оно сейчас упадет.

— О-хо-хо, грехи мои тяжкие, — простонал вдруг шеф. — Ее-то каким ветром сюда принесло?

— Светлана приехала? — с легким испугом спросила Вера. Картина полуголого Молчанского и рядом ее самой, одетой в банный халат, могла распалить и без того ревнивое воображение супруги шефа. Доказывай потом, что ты не верблюд!

— Нет, не Светлана. — Начальник болезненно скривился. — Как раз наоборот. — И, видя непонимание на Верином лице, пояснил с очередным вздохом: — Котя.

Котя, точнее, конечно, Катя была той самой молодой, длинноногой, пышногрудой и абсолютно безмозглой любовницей, которая путала эссенцию с квинтэссенцией. Звонок в домофон раздался снова, и Молчанский наконец сообразил нажать кнопку, отпирающую ворота, и, все так же шаркая ногами, побрел к двери.

— Вот на хрена было все запирать? — раздраженно спросил он. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу запертые пространства.

— У вас вчера кто-то машину взорвал, если вы забыли, — напомнила Вера. — Не знаю, как вам, а мне было как-то спокойнее спать в запертом доме.

— Семи смертям не бывать, а одной не миновать, — туманно заметил Молчанский и распахнул дверь. В круглую прихожую ворвалась Катерина, неся с собой запах осеннего утра, тумана, свежести, перемешанный с ароматом духов, легких, ненавязчивых, очень утренних, таких, какими и полагается быть дорогим духам в семь часов утра.

— Привет, Пусечка. — Катя вытянула накрашенные губки для поцелуя, но щеки любовника не коснулась — берегла помаду. — Совсем ты одичал, сам не звонишь, трубку не берешь, сидишь тут на даче, как сыч. Уже голенький? Это хорошо. Сознавайся, ты меня ждал?

Она протянула длинные ловкие пальчики с ярким маникюром к узлу на полотенце, попыталась развязать, Молчанский сделал шаг в сторону, Катя подняла глаза и тут увидела стоящую в глубине кухни Веру. Глаза ее запылали.

— Вот оно что, оказывается! — В ее воркующем до этого голосе теперь был металл. — Я-то, дура, понять не могу, куда ты подевался, а ты тут, на даче, с бабами развлекаешься! Мне ты сюда, помнится, приезжать запрещал. «Семейное гнездо», — смешно передразнила она. — А эту свою подстилку тебе тут трахать моральный кодекс не запрещает?

— Кать… — В голосе Молчанского звучало предостережение, но красавица предпочла его не услышать. Вера стояла, чувствуя, как у нее пылают уши. Облыжные обвинения не становились менее отвратительными только от того, что в них не было ни слова правды. Оправдываться она считала унизительным, а все происходящее несправедливым.

— Что Катя! — Голос девушки набирал обороты, становился все выше и выше. Она накручивала себя, входя в состояние истерики, из которого, как знала Вера, уже не могло быть выхода. — Ты, скотина, сколько раз я просила тебя развестись со своей старой кошелкой, уйти жить ко мне, дать мне, наконец, статус, которого я заслуживаю, а ты говорил, что для тебя семья — святое! А на самом деле ты все это время просто изменял мне с этой тихоней, с этим ходячим блокнотом, у которого вместо мозгов калькулятор! Ты посмотри на нее… У нее же ноги небритые. И на это ты меня променял? На это, да?! Ты скажи…

Вере казалось, что она сейчас упадет в обморок, несмотря на свои недавние заверения, что никогда этого не делает. Ноги она действительно после возвращения из отпуска побрить так и не удосужилась. Зачем, если с любовником она рассталась, а нового нет и не предвидится? Кто ж знал, что ей придется ночевать на полу рядом с практически бездыханным телом Павла Молчанского, а утром принимать душ в его ванной?

Звонкий, хлесткий звук разрезал воздух. Катя схватилась за щеку, а Вера с изумлением поняла, что Павел отвесил любовнице пощечину.

— Ты меня ударил? — прошептала Катя. — Из-за нее? Из-за этой? Значит, она действительно что-то для тебя значит? Значит, она тебе дороже, чем я?

— Кать. — Голос Молчанского звучал устало. — Садись в машину и уезжай. Ты же на машине приехала, правда? Вот и прекрасно. Машину можешь оставить себе. Квартира еще на три месяца оплачена, если за это время ничего не придумаешь, позвони, я еще на полгода аренду продлю. Но на этом все. Расстанемся по-хорошему.

— Ты меня бросаешь? — В голосе девушки теперь звучали слезы. — Значит, все, что я сделала, я, получается, сделала для нее?

— Я не очень понимаю, что ты такого сделала. — Молчанский поморщился, и Вера поняла, что у него болит голова. Сильно болит, практически нестерпимо.

Она отвернулась от тягостной сцены и открыла шкафчик, в котором Светлана хранила лекарства. Шеф просил аспирин, а она его так и не нашла.

— Я не понимаю, что ты сделала, — повторил Павел, — но давай не будем разыгрывать трагедий. Я никогда не обещал тебе любви до гроба, а всегда честно предупреждал, что на тебе не женюсь…

— А на ком ты женишься, на ней?! — снова закричала Катя, но он продолжал, будто она и не перебивала его вовсе.

— …и в общем-то было понятно, что наша сладкая история рано или поздно закончится. Вот она и закончилась. Ей-богу, Катюха, у меня и без тебя достаточно проблем. Жена ушла, сын в больнице, машину сожгли, голова отваливается, в общем, ариведерчи, спасибо, как говорится, за все.

— Какая же ты, оказывается, скотина, Молчанский! — сказала Катя, в голос которой вернулся металл. — Но ты зря надеешься, что так просто от меня отделаешься. Не на ту попал. Я тебе еще попорчу столько крови, что все твои нынешние неприятности покажутся тебе экскурсией в детский сад. Понял? Попомнишь еще меня, сволочь! А эта… твоя… пусть аккуратнее по улицам ходит. Я-то всегда подозревала, что между вами что-то есть, но люди уверяли, что она у тебя вместо мебели. Что ж, получается, иногда и мебель сношают. В общем, живите теперь и бойтесь, оба!

Она запахнула пальто. Очень стильное длинное леопардовое пальто, не очень уместное ранним ноябрьским утром, оно очень ей шло, удлиняя и без того бесконечные ноги. Красивая была эта Катя, хоть и пошлая, но красивая.

— Пошла вон отсюда, — коротко бросил Молчанский. — Я тебе все сказал. Ключи от квартиры в почтовом ящике оставлю. И никогда больше не смей появляться рядом со мной. И не пугай ты ежа голым задом, ради бога. Поверь, что я — человек пуганый.

Именно в этот момент полотенце, обвивавшее бедра Молчанского, развязалось, упало на пол и явило миру тот самый голый зад, которым не надо было пугать ежа. Вера ойкнула и закрыла лицо руками, а Катерина гомерически захохотала.

— А она у тебя еще и скромница. Молчанский, а она вообще знает, как ты любишь? Ты же у нас мальчик с претензиями на острое, горячее и сладкое.

— Я сказал, вон пошла! — Не озаботившись, чтобы поднять полотенце, Молчанский, как был голый, подошел к Кате, крепко взял повыше локтя, решительно проводил до двери, распахнул ее и легонько подтолкнул девушку на крыльцо. — Вали давай.

Захлопнулась с оглушительным стуком дверь, повернулся ключ в замке, который обычно шеф предпочитал не закрывать, и Вера услышала его сердитый голос:

— Извини.

Зашаркали куда-то ноги в домашних тапках, заскрипели ступеньки лестницы, и стало тихо. Лишь сверху, из спальни, раздавались шаги. Вера рискнула открыть глаза, крепко растерла лицо руками, глубоко вздохнула и вернулась к приготовлению яичницы. В конце концов, шефа нужно было сначала накормить и вернуть к жизни, а уже потом испепелять взглядом. Да и не был он ни в чем перед ней виноват, по большому-то счету.

* * *

Спустя еще десять минут стало ясно, что заставить начальника поесть Вера не сможет. Он с видимым отвращением затолкал в себя два куска пышного омлета, который она сделала вместо яичницы, рассудив, что он легче «пройдет», скривился, побледнел и отшвырнул вилку. Вид у него был мученический.

— Пить — здоровью вредить, — назидательно повторила Вера, которой было начальника вовсе не жалко. Но тарелку убрала, поставив перед ним еще одну кружку очень крепкого и очень сладкого чаю, в котором плавало ярко-желтое солнышко лимона.

— Отпивайтесь чаем, что ли. И поедем. Какой у нас будет план?

Молчанский посмотрел на часы, которые показывали половину восьмого.

— Сначала к вчерашнему лекарю. Пусть прокапает меня еще раз, чтобы у меня были шансы дожить до вечера, а то чувствую я себя так, что всерьез в этом сомневаюсь.

Выглядел он действительно отвратительно. Кожа желтая, как будто Павел переболел желтухой, глаза ввалившиеся, под ними синева, на щеках — мелкие порезы, сразу видно, что, когда шеф брился, у него сильно дрожали руки. Они и сейчас тряслись, но все-таки не так сильно, чтобы проливался чай из кружки. И на том спасибо.

— Хорошо, я сейчас оденусь и позвоню, — кивнула Вера. — Потом?

— Потом к Костику, в больницу. Нужно понять, что это за чертовщина с наркотиками. Затем я к ребятам подъеду, в полицию. Нужно понять, кому понадобилась моя машина. Затем на работу. Ты, пока меня не будет, выясни у Ирины Геннадьевны, что именно нужно налоговой, собери все документы и вообще пошурши там по-тихому, гостей надо встречать во всеоружии. Тем более таких дорогих, как налоговая. — Он нехорошо усмехнулся. — И где я так нагрешил, что на меня все напасти разом свалились? Не знаешь? Как Касьян посмотрел, честное слово.

— Тьфу-тьфу. — Суеверная Вера поплевала через левое плечо. — Не будите лихо. В ваших неприятностях вы, извините, сами виноваты. Потому что они у вас из-за баб.

— Я так-то перед тобой извинился. В смысле, за Катьку. А воспитывать меня уже поздно, сама понимаешь. Вот только не верю я в такие совпадения. И Светке кто-то фотографии отправил, и налоговая пришла, и Костик с катушек слетел, и машина сгорела, и Катька сегодня с утра сюда явилась. Да еще и с Глашкой сплошные непонятки.

Глашка, Аглая, была старшей дочерью Молчанских. Лицом она была точной копией отца: довольно миловидная, с пухлыми губами и курносым носиком, вот только глаза не серые, а карие, темные, такие глубокие, что не видно зрачка, да и фигура похожая — невысокая, крепенькая, не тонкая в кости, но ладная. Еще пару лет назад девчушка немало переживала из-за своей «немодельной» внешности, но недавно ей исполнилось восемнадцать, и, как говорил Молчанский, по этому поводу она успокоилась, «переросла» и даже завела кавалера. С ним, что ли, неприятности?

— Да нет, с ним вроде все нормально, — пожал плечами Молчанский, когда Вера задала свой вопрос вслух. — Со мной она не разговаривает. Огрызается, шипит, как кобра, только что капюшон не раздувает.

— Из-за вашего конфликта со Светланой?

— Да нет, это еще за пару дней до того началось. У нее и Светка не в чести. Съехала в отдельную квартиру, знаешь, ту, что я ей на восемнадцатилетие подарил. И носу не кажет ни ко мне, ни к матери.

— Так, может, вы ее ругали за что-то, запретили куда-то идти или ехать?

— Да в том-то и дело, что не было ничего. Ну со Светкой она, бывало, цапалась, у той, сама знаешь, характер не сахар, но мы-то с ней всегда жили душа в душу. Ладно, давай собираться, время идет. Ты вот еще что, машину мне какую-нибудь организуй. Не могу же я тебя вместо такси использовать. У тебя и своих задач полно.

— Организую, но только не сегодня, — решительно сказала Вера. — Вы еще пока не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Поэтому я отвезу вас к врачу и позвоню Игорю. А завтра, если захотите, одну из служебных машин возьмете.

— Завтра я себе новую машину куплю. — Молчанский невесело усмехнулся. — Главное — чтобы оно было, это завтра.

До города доехали без приключений, хотя Вера отчего-то нервничала и то и дело посматривала в зеркало заднего вида. Молчанский ни о чем не спрашивал. Сидел на пассажирском сиденье, притулившись головой к дверце, и то и дело закрывал глаза.

— Если бы ты вчера не приехала, я бы, наверное, сдох, — сказал он вдруг, — хотя, может, это было бы и к лучшему.

Спорить Вера не стала, понимая, что сегодня Молчанский просто не может иметь оптимистичного взгляда на жизнь. Голова у него, похоже, прошла, по крайней мере, взгляд стал более осмысленным и менее страдальческим, он не тер все время виски, словно пытаясь выцарапать оттуда живущую там боль, и дышал не через стиснутые зубы. Уже хорошо.

Она высадила шефа у клиники, в которой работал вчерашний нарколог, позвонила на фирму, чтобы обеспечить начальника транспортом, дала короткие, но четкие указания, будучи в полной уверенности, что начальник «транспортного цеха» не посмеет ослушаться, позвонила в больницу, уточнила, в какой палате находится Костик и как его найти, сбросила эту информацию Молчанскому в смс и поехала домой, чтобы переодеться и повидать сына, который учился во вторую смену, а потому в это утреннее время был еще дома.

Дальнейший день шел по относительно привычному расписанию. Когда она появилась в офисе, навстречу ей выскочил растрепанный и почему-то красный Гололобов.

— Ну что, ты привезла Пашу? — накинулся он на Веру, даже не поздоровавшись. — Из налоговой звонили, что придут завтра. Я не знаю, что делать.

— Павел приедет, но позже, — уклончиво сказала Вера. — Информацию я ему передала, он ее воспринял, но особого волнения не проявил. Сказал, разберется.

— Ну конечно, он разберется! — Гололобов отчего-то начал рвать волосы на голове. Это выглядело жутко и нелепо одновременно. — Нет, я положительно с ума сойду в этом дурдоме! Ни на кого нельзя положиться!

Вера пожала плечами и пошла в бухгалтерию, где за столом, обложенном папками, восседала Ирина Геннадьевна. Сдвинув очки на кончик носа, она внимательно посмотрела на Веру.

— Ну что, нашелся начальник?

— Нашелся, — кивнула Вера.

— И что, правда пил?

— Правда, но я не буду это обсуждать, — спокойно, но твердо ответила Вера. — Если захотите, спросите у него, когда он приедет.

— А когда он приедет?

— Сказал, после обеда. Может, чуть позже. У него сын в больнице и дома неприятности. Так что приедет, как разберется.

— Наркотики — страшное зло, — покачала головой Ирина Геннадьевна, заметила Верин внимательный взгляд, осеклась. — Верочка, ты не подумай чего плохого. У меня племянница в детской больнице работает, вечером рассказала, что к ним мальчик поступил, Костя Молчанский, ну я и поняла.

— Я надеюсь, с другими членами коллектива вы не поделились своим пониманием? — холодно осведомилась Вера.

Больше всего на свете она ненавидела сплетни и досужие разговоры. Беда, попадая на чужие равнодушные языки, мельчала, стиралась, как затертая множеством рук монета, становилась отчего-то постыдной, превращалась в обнаженную гулящую девку, выставленную на жадное осуждение любопытной толпы.

— Ну что ты, Верочка! — Бухгалтерша смотрела заискивающе. — Конечно, нет! Что же я, не человек?

— В том-то и дело, что у нас теперь не поймешь, кто кому человек, а кто гиена, — вздохнула Вера. — Мне вот все покоя не дает, кто мог по нашей внутренней базе сообщения разослать. А главное — зачем? Ладно, Ирина Геннадьевна, давайте ближе к делу. Вы почему мне вчера не сказали, что к нам налоговая собралась? Я об этом от Гололобова узнала, а вы мне ни словечком не обмолвились.

Бухгалтерша удивилась так сильно, что у нее даже очки съехали на самый кончик носа. Всколыхнулась пышная грудь, зашелестела из-под стола тафтовая юбка.

— Верочка, так не боимся мы никаких проверок, тебе ли не знать? — задушевно сказала она. — У нас же все чисто и легально! Ну придет проверка, ну просидят они тут неделю. Поносят мои девочки им папки. И все. Попрощаемся до следующего раза. Мне и в голову не пришло тебе говорить, не заслуживает это внимания!

— А Гололобов чего так нервничает? Аж волосы на себе рвет?

Бухгалтерша удивилась еще сильнее.

— Вот уж не знаю. Но он в последние дни вообще какой-то нервный. Вчера с обеда как ушел, так долго не было, а потом приехал, глаза дикие, руки трясутся, я аж испугалась, что и этот в запой ушел. Думаю, увольняться пора, пропадет контора с таким руководством. Я ведь знаю, жизнь прожила. Как кто на дно стакана смотреть начинает, так все. Пиши пропало.

— Ирина Геннадьевна. — В голосе Веры снова появился тот знакомый сотрудникам металл, которого все в «М-софте» боялись. — Не надо хоронить фирму и записывать ее руководителей в алкоголики, хорошо? Вы точно уверены, что с проверкой неприятностей не будет?

— Так откуда им взяться-то, Верочка? — Бухгалтерша молитвенно сложила руки. — У нас же все совершенно прозрачно.

— Ну, значит, проблемой меньше, — сказала Вера, даже не подозревая, как сильно она в этот момент ошибается.

До конца дня она разбирала документы и разруливала локальные проблемы, то и дело вспыхивающие в разных концах офиса. На экскурсию в IT-центр для школьников пришли сразу два класса, и мест в малом зале не хватило. Вера быстренько разместила детей в большом конференц-зале, для чего оттуда пришлось разогнать сотрудников, усевшихся онлайн на большом экране следить за ходом крупной международной конференции. Еще нужно было быстро организовать в два раза больше чашек, сладкого морса и пирожных. Параллельно проверить, отправлены ли заявки на крупный конкурс по закупке компьютерных программ и антивирусов для правительства региона, потом оплатить курсы английского языка для Аглаи Молчанской и отменить на ближайшие две недели тренировки по плаванию для Костика.

В обед позвонила лучшая подружка, Юлька Асмолова. Она ждала ребенка, и счастье ее журчало в трубке, переливалось через край, освещало унылую хмарь за окном. Вера тихонько улыбнулась. Еще летом подруга была на грани развода, и Вера тогда даже одолжила ей денег на покупку деревенского дома, чтобы было куда сбежать от навалившейся тоски. Но все неприятности остались позади, и дом этот оказался счастливым, потому что именно там было дано начало новой жизни, и это тогда, когда подруга уже смирилась было с тем, что у нее не может быть детей. И муж ее, Олег Асмолов, оказался вовсе не мерзавцем, а тем хорошим парнем и верным мужем, которым Вера привыкла его считать за годы знакомства.

В общем, все у подруги было хорошо, и она звонила, чтобы позвать Веру на обед, поболтать о своем, о девичьем. Есть хотелось, и поболтать хотелось тоже, а еще больше — рассказать Вере о странностях, которые творились в офисе «М-софта» и вокруг его директора. И с Олегом хотелось поговорить тоже. О сгоревшей машине шефа, о наркотиках, на которые почему-то подсел спортсмен Костик… Вере все казалось, что это все неспроста, вот только она не могла решить, с чем связывать свалившиеся на Молчанского неприятности. Ну не с конкурентами же, нет у него конкурентов и быть не может!

Но на обед было бежать совсем некогда, поэтому пусть и с сожалением, но Вера от предложения отказалась, пообещав в самое ближайшее время забежать к Асмоловым вечером, обязательно вечером, чтобы Олег был дома.

— Вер, у тебя что-то случилось? — спросила Юлька, и голос у нее стал встревоженный. Все-таки она была очень проницательная, ее подруга.

— Что у меня может случиться, Юльчик? Я же вся сугубо положительная, рациональная и занудная, — заставила себя засмеяться в ответ Вера. — Вокруг, правда, много непонятного, но это касается не меня, а шефа. Так что просто хочу посоветоваться.

— Ну если шефа, то и ладно, не к спеху, — легкомысленно заключила Юлька, у которой из голоса сразу пропали даже легкие оттенки тревоги.

До Вериного шефа ей не было никакого дела, поскольку важным в Вериной жизни человеком он не был. То есть был, конечно, но не в том смысле, чтобы о нем волноваться. Юлька лучше, чем кто бы то ни было другой, знала, что к шефу Вера дышит совершенно ровно. Ну начальник, ну дельный, ну деньги платит. Не больше. Не будет этого начальника, появится другой. Вот если бы подруга была в него влюблена, тогда другое дело. Но Вера влюблена не была.

Офис «М-софта», выстроенный Молчанским в первую очередь для того, чтобы людям было комфортно работать, имел свою столовую. Поваров тут, конечно, не держали, просто в большом помещении стояли столы и удобные стулья, микроволновки, в которых можно было разогреть еду, чайники и кофеварки, шкафы с посудой и холодильники. К обеду всегда приезжала фирма доставки, сгружающая в холодильники судки с готовой едой. Салаты, супы, второе, нескольких видов, и всегда очень вкусное. Так как есть все-таки хотелось, Вера забежала в «столовую» и наскоро пообедала.

— Чего, Вер, шеф на работу глаза не кажет, боится осуждения коллектива? — подсел к ней за стол старший сисадмин Толик, хороший добрый парень с веселыми глазами. — Так мы ведь того, не осуждаем, мы гордимся даже. Старый уже, а все туда же. И телка красивая.

— Толик, ты же знаешь, я на такие темы не разговариваю. — Вера, вздохнув, доела куриную котлетку, выбросила одноразовую тарелку и вилку в ведро и встала, решив, что чай попьет в кабинете. Ей еще нужно было проверить сметы большого музыкального детского конкурса, который спонсировал «М-софт». — Шеф появится, вырази ему свое восхищение лично, договорились?

До конца рабочего дня она еще успела провести переговоры с зарубежным партнером, с которым Молчанский намеревался заключить крупный контракт, обзвонить все филиалы и собрать отчетность за прошлый месяц, а также промониторить Интернет, чтобы собрать все, что писали о фирме за то время, что она была в отпуске.

Последнее, впрочем, казалось ей пустой формальностью. Как правило, СМИ охотно брали пресс-релизы «М-софта», потому что они были интересными и живыми, и делали это бесплатно. Из уважения к Молчанскому и любви к ней, Вере. За это фирма два раза в год — зимой и летом — проводила выездные увеселительные мероприятия для городских СМИ, совмещая спортивные состязания на свежем воздухе с выступлениями полезных спикеров из центральных СМИ, которым за счет «М-софта» оплачивались дорога и гонорары. В общем, с журналистами фирма дружила, и подвоха от них Вера не ждала.

На сайтах действительно было тихо, а вот в одном из самых крупных пабликов в социальных сетях, который читал весь город и который заслуженно считался самой большой помойкой из всех существующих, Вера с изумлением обнаружила пост, рассказывающий об измене Молчанского и о том, что информацию об этом его жена получила одновременно со всеми остальными сотрудниками фирмы.

«Уважаемый бизнесмен и меценат оказался таким же козлом и бабником, как и все мужики, — сообщал автор поста, предпочитающий остаться анонимным. — И главное, что скабрезные фотографии теперь рассматривают во всех курилках «М-софта», перемывая кости начальству. Так что «М — софт» ничем не лучше любой другой конторы, где процветают аморалка и сплетни». Под постом, как водится, уже развернулась обширная ветка комментариев, главный тезис которых сводился к тому, какой же Павел Молчанский придурок и моральный урод.

«Любишь кататься, люби и саночки возить, — мрачно подумала Вера, закрывая сайт. Больше всего на свете ей хотелось вымыть руки. — Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и, если изменяешь жене, будь готов, что это вылезет наружу».

Впрочем, расстроилась она несильно. Ее шеф имел твердую репутацию носорога с прочной шкурой, которому всегда было абсолютно наплевать на мнение окружающих. В политику он не собирался, так что отсутствие имиджа верного мужа ничем ему не грозило. Ну есть у него любовница, ну вынес кто-то сор из избы — подумаешь. Переживет.

Все дела, которые нужно было обязательно завершить именно сегодня, до ухода домой, закончились только без десяти семь вечера. Что ж, бывало и хуже. Шеф в офисе так и не появился, впрочем, Вера по этому поводу не переживала. Около четырех часов он звонил, что находится в больнице у Костика и в офис обязательно заедет, но ближе к вечеру.

— Ты меня не жди, — то ли разрешил, то ли приказал он.

Немного подумав, Вера решила, что ждать действительно не будет. С Павлом Молчанским она провозилась весь вчерашний день и всю ночь, а потому имела полное право уделить внимание родителям и сыну, которые ждали ее дома. По дороге она позвонила домой узнать, что купить.

— Папа выходил в магазин, — с гордостью доложилась мама, и Вера обрадовалась, потому что в последнее время отец плохо себя чувствовал, болело сердце, и даже самые простые домашние дела давались ему с трудом. — Так что все есть. Приезжай давай, мы тебя ждем.

Немного подумав, Вера все-таки заехала в модную кофейню и купила маленькие пирожные профитроли, которые обожал сын. Обожал и страшно стеснялся этого. Припарковав машину во дворе, она еще ответила на срочный звонок. Звонили из Питерского филиала, и вопрос действительно не терпел отлагательств. Подняться в квартиру, снять одежду, в которой ходила со вчерашнего дня, принять душ, смыть с лица косметику, натянуть мягкий спортивный костюм, с которого начинался вечерний отдых… Совершив все эти обязательные действия, Вера прошлепала на кухню и уселась за стол, за которым ее ждала вся семья.

Родители и сын уже поужинали, но вечернее чаепитие было обязательным ритуалом, который отменяли, лишь когда Вера была в отъезде. Вот и сейчас самые дорогие в ее жизни люди терпеливо ждали, пока она съест свой ужин — кусок зажаренной до золотистой корочки курицы и маленькие помидоры, порезанные на половинки, пересыпанные семечками и залитые душистым подсолнечным маслом. Сын рассказывал про школу, мама доставала и выкладывала на блюдо пирожные, отец мыл посуду. Благодать!

Вера ела и мечтала о горячем чае с душистыми травами, какой умела заваривать только мама, а еще о том, как она уложит сына спать, поцелует в вихрастую макушку, которая все еще пахнет парным молоком, хотя с каждым годом все меньше и меньше, а потом вытянется на кровати и блаженно закроет глаза. Прошлая ночь, бессонная и тревожная, наваливалась на нее, заставляя держать глаза открытыми из самых последних сил.

Телефон зазвонил так внезапно, что Вера уронила вилку. Опасливо покосилась на экран — вдруг это ее незадачливый любовник решил повыяснять отношения? Обычно он не звонил вечерами, которые проводил с семьей, но, работая в больнице, дежурил по ночам и тогда мог и выйти на связь. Раньше Вера таким внезапным звонкам радовалась, а сейчас почувствовала раздражение. Ну не хочет она разговаривать.

На экране телефона, впрочем, светилось не имя любовника, а совсем другое имя. «Молчанский» было написано там, и, подавив вздох, Вера нажала на кнопку. Ну конечно, приехал на работу в девять вечера и теперь ничего не может без нее найти.

— Да, Павел Александрович, — сказала она, призывая на помощь все свое терпение. Иногда начальник бесил ее своей настырностью и неумением организовывать жизненное пространство без нее, Веры. — Я слушаю, говорите.

Начальник в трубке молчал. Вера слышала лишь его тяжелое прерывистое дыхание, как будто он только что бежал или тащил что-то тяжелое. Вера против воли снова встревожилась.

— Алло, говорите! — Она даже подула в трубку, словно это могло что-то изменить. — Павел Александрович, что-то случилось?

— Ты где? — спросил он через стиснутые зубы. — Слышишь, срочно приходи в мой кабинет.

— Зачем?

— Я не знаю, что мне делать. — Услышав это, Вера чуть не упала со стула, потому что никогда-никогда-никогда на ее памяти Павел Молчанский не произносил такой фразы. Он всегда знал, что делать, и это знание приводило к процветанию «М-софта» и росту благосостояния его основателя. — Я действительно не знаю, Вера. Я приехал в офис и в своем кабинете обнаружил Катю. Она мертва, Вера. И кажется, ее убили.

* * *

Офис «М — софта» темнел окнами. Нигде не горел свет, и это почему-то напугало Веру гораздо больше, чем звонок шефа. Если он в офисе, то почему не зажег свет, а если его там нет, то зачем звонил? Что ждет ее, Веру, внутри?

Она немного потопталась перед входом, но все-таки рванула на себя дверь, оказавшуюся, естественно, незапертой. Павел Молчанский никогда не запирал те помещения, внутри которых находился. Вера включила свет в холле, и он тут же разогнал живущих в темноте чудищ, высветив изящный ресепшен, мягкие серые диваны для посетителей, фикус в углу.

Этот фикус почему-то показался таким родным и близким, что Вера чуть не заплакала. Где-то наверху ее ждал Молчанский, но она все равно быстро пробежалась по кабинетам первого этажа: водительской, программистской, комнате, которую занимали снабженцы, — везде заперто. Она подергала за ручку презентационного холла, но и он был надежно закрыт. Вечер, рабочий день уже закончился, оно и понятно.

Поднявшись на второй этаж, Вера постучалась в бухгалтерию. Тихо. Кабинет Гололобова закрыт, отдел маркетинга тоже. Черным провалом зияла лишь дверь в приемную, ту самую, которую она делила с секретаршей Мариной, и где за тонкой перегородкой царствовал Молчанский. Вера шагнула в этот провал, нащупывая кнопку выключателя на стене.

— Это ты? — услышала она тихий, полный внутренней боли голос, в котором не сразу узнала шефа.

— Да, я. Можно свет включить?

— Да, конечно, я просто выключил, потому что был не в силах это видеть. Мне казалось, что я сойду с ума. Где ты была?

Что-то в голосе начальника давало повод думать, что он уже перешел ту тонкую грань, которая отделяет нас от безумия. Щелкнул выключатель, вспыхнули лампочки под дизайнерским потолком, которым Вера очень гордилась. Весь ремонт в новом, выстроенном с нуля офисе был делом ее рук. Не в прямом смысле, конечно, тут работала первоклассная бригада, но нашла ее именно Вера и ход работ контролировала от и до, добиваясь идеального исполнения проекта, в который Молчанский вбухал огромные деньги.

Ему самому было совершенно безразлично, в каком интерьере работать, но для комфорта сотрудников, которых он тщательно подбирал не только по всему городу, но и, пожалуй, по всей стране, как бесценные бусины со дна океана, он не жалел ничего. И Вере жалеть запретил.

Шеф сидел на полу у окна, чуть ли не спрятавшись за то кресло, в котором работала Вера. В его измученном лице оставалось мало человеческого, и Вера вдруг действительно испугалась за его разум. Может, нет никакого трупа? Может, мертвая Катя ему просто привиделась?

— Она в моем кабинете. — Молчанский ответил на невысказанный ею вопрос, и Вера даже не удивилась, потому что так бывало и раньше. Они часто функционировали как единый организм. И их работа во многом была успешной именно благодаря слаженности и полной синхронизации. — Я приехал, поднялся на второй этаж, прошел в приемную, затем к себе, включил свет и увидел ее. Я сначала не понял, что она мертва. Я просто очень разозлился, что она, несмотря на мой запрет, посмела явиться сюда, да еще набралась наглости разлечься посредине ковра и уснуть. Я пытался ее разбудить. Понимаешь, я разговаривал с ней, потом тряс ее за плечи, потом ударил по щеке. Но она не просыпалась, и голова у нее болталась, как у куклы. В общем, в какой-то момент я осознал, что ее убили. Осознал и позвонил тебе.

— Конечно, что еще делать в такой ситуации. — Вера пожала плечами. — Меня уже даже не удивляет, что при возникновении любой проблемы вы вспоминаете именно мой номер.

— Ты сердишься, что я тебя втянул в грязную историю? — Пожалуй, в голосе шефа появились человеческие нотки, и Вера голову бы дала на отсечение, что знает, как они называются. Любопытство. Павлу Молчанскому была любопытна ее реакция на то, что он вытащил ее на место преступления.

— Нет, — пожала плечами она. — Павел Александрович, мне нужно посмотреть самой.

Она зашла за перегородку, разделяющую их рабочие места, снова щелкнула выключателем. Яркий свет залил кабинет, большой, с окном во всю стену, удобный, очень элегантный кабинет с огромным столом, заваленным бумагами. Гигантский, очень мощный компьютер, сейчас выключенный, был на месте, и вся остальная техника и мебель тоже. Кабинет выглядел совершенно как обычно, если бы посередине него, на пушистом бежевом ковре, который Молчанский по какой-то своей очередной прихоти припер в прошлом году из Турции, не лежала Катя, любовница Павла Молчанского, еще сегодня утром выгнанная им прочь, а сейчас совершенно мертвая. Почему-то это Вере стало ясно с первого взгляда, хотя никогда раньше ей не приходилось видеть покойников. Наверное, из-за жуткой багрово-красной полосы, которая тянулась вокруг тоненькой изящной шеи девушки.

На всякий случай Вера подошла, присела на корточки, взяла руку, уже холодную, или ей так показалось, попыталась нащупать пульс. Пульса, разумеется, не было, как и жизни в белом, каком-то опрокинутом лице. Рядом кто-то запыхтел, засопел в ухо. Молчанский.

— Ну что? — зачем-то спросил он. — Что делать-то будем?

— А какие варианты? — чуть резче, чем ей бы хотелось, спросила Вера.

— Полицию вызывать. — Голос шефа звучал обреченно.

— И на том спасибо. А то я уж подумала, что вы предложите сейчас завернуть тело в ковер и вывезти в лес.

— А ты бы согласилась? — В его голосе опять мелькнуло любопытство, немного неуместное, но показывающее, что даже после всех неприятностей Павел Молчанский все-таки остается собой. Пусть даже и будучи не в себе.

— Нет, не согласилась бы. Носить вам передачи и организовывать самую лучшую камеру во всем следственном изоляторе меня устраивает больше, чем сидеть в камере соседней. Павел Александрович, неужели за столько лет нашей совместной работы вы еще не поняли, что я до противного законопослушна?

— Так и я тоже. — Он вздохнул. — Вер, я не знаю, что ты там уже себе напридумывала, но я ее не убивал. Я понятия не имею, как она здесь очутилась и что произошло. Так что полиции я не боюсь. Я просто хотел знать, где ты. Я тебе только поэтому позвонил.

— Угу. — Вера коротко кивнула, не очень понимая, какая ему разница, где она была. — Вот что, Павел Александрович, вызывайте полицию. Я сейчас позвоню вашему адвокату, а потом проконсультируюсь с мужем своей подруги. Он полицейский, знает, что делать в таких случаях.

Адвокат Аркадий Ветлицкий был одним из самых дорогих в городе. Поговаривали, что он числится «адвокатом мафии», по крайней мере, все громкие дела, связанные с бандитскими разборками, вел всегда именно он. Но также поговаривали, что своих денег он стоил. Павел Молчанский, до этого мало нуждавшийся в услугах адвоката, знал его со студенческих лет, а потому держал «под рукой» на всякий случай. Номер Ветлицкого по этой самой причине был у Веры в телефоне, поэтому позвонить ему труда не стоило. На то, чтобы понять, что случилось, адвокату понадобилось минуты две, а на третьей он уже коротко сообщил, что выезжает. Такой деловой подход Вере был по душе.

Затем она позвонила Юльке, мечтая лишь о том, чтобы муж подруги оказался дома. Ей не повезло, потому что Олег Асмолов сегодня дежурил, хотя Вера быстро поняла, что это невезение на самом деле оборачивается огромной удачей. Распрощавшись с подругой и заверив ее, что у нее все в порядке, Вера быстро набрала номер самого Олега, который, выслушав ее, вздохнул и сказал, что сейчас приедет.

— А как ты с дежурства отпросишься? — удивилась Вера.

— Балда. — Голос Олега звучал сердито, хотя Вера знала, что он не сердится, а просто за нее переживает. — Я приеду именно потому, что я на дежурстве. Твой шеф уже позвонил в полицию, и меня отправляют на этот вызов. Так что жди, подруга дней моих суровых. Кстати, ты уверена, что это не он ее укокошил?

— Я не знаю, — честно призналась Вера, старавшаяся всегда говорить правду. — На него не похоже. Но за последнее время я его вообще не узнаю, Олег.

— Ладно, разберемся. Не переживай.

Последующие два часа казались Вере воплощением плохого детектива. Иногда, в выходные, которые выдавались у нее нечасто, она любила поваляться на кровати, пялясь в экран телевизора, на котором хорошие парни ловили плохих, выводили на чистую воду преступников и спасали какую-нибудь прекрасную деву, по собственной глупости вляпавшуюся в неприятности. Качественные детективы попадались редко, в основном приходилось довольствоваться скучными и примитивными. Вот и сейчас Вере казалось, что она находится внутри именно плохого детектива, все герои которого говорят ненатуральными голосами и ведут себя неестественно.

В данном случае ей казались фальшивыми и Молчанский, и Олег Асмолов, и старенький седенький медэксперт, кружащий и кружащий над мертвым телом Кати. Все его действия отчего-то выглядели как надругательство, и Вере хотелось оттолкнуть его, закричать, чтобы он убрал руки, и она чуть ли не физически зажимала себе рот ладонями, в глубине души кляня себя за истеричность и чрезмерную чувствительность.

— Итак, вам знакома эта женщина? — спросил Олег у Молчанского, приступая к опросу.

— Да, это Горелова Екатерина Васильевна, 1990 года рождения, — спокойно ответил тот.

— В каких вы с ней отношениях?

— Она моя любовница. Правда, уже бывшая.

— Вот как? И как давно вы расстались?

— Сегодня утром.

— И при каких обстоятельствах?

— Несколько дней тому назад, точнее, в прошлую среду, кто-то прислал фотографии фривольного содержания, на которых были изображены мы с Екатериной, на электронную почту моей жены. Жена от меня ушла, а я, посмотрев на фотографии со стороны, вдруг понял, что вся эта пошлость меня больше не прельщает. Мне стало скучно, если вы понимаете, о чем я.

Олег Асмолов кивнул, что понимает, и Вера снова вспомнила, как полгода назад ее глупая подруга решила, что этот немногословный, очень надежный мужик ее разлюбил, изменил ей и предал, и чуть было не ушла от него, но, к счастью для них обоих, все выяснилось, и теперь в их семье должен родиться ребенок. (Подробнее в детективе Л. Мартовой «Когда исчезнет эхо». — Прим. ред.) Никак не мог Олег понимать то, что говорил сейчас Молчанский, слишком разными они были, и Вера усмехнулась, чуть печально, потому что несовершенство начальника ее расстраивало.

— Я уехал на дачу, провел там несколько дней, и сегодня утром Катерина приехала туда. Она откуда-то узнала, что я теперь один, и собралась вступать в права законной супруги, а я развеял ее надежды, чем, признаюсь, довольно сильно вывел из себя.

— То есть вы хотите сказать, что вы поссорились?

— Мы не ссорились. Я сказал, что она может пока остаться в той квартире, которую я для нее снимал, и что я оставляю ей машину. Она в ответ сказала, что я об этом пожалею. Я вывел ее из дома и закрыл дверь. Все.

— Вы договорились встретиться позже?

— Нет, я не собирался больше встречаться с Екатериной Васильевной. — Молчанский пожал плечами, и Вера снова усмехнулась, понимая, что да, действительно не собирался.

— Тогда как она оказалась в офисе вашей фирмы?

— Понятия не имею.

— Так. — Асмолов растер руками затылок. — Давайте теперь по порядку. Во сколько вы сегодня покинули работу и зачем вернулись?

— Я не был сегодня на работе. — Молчанский отвечал терпеливо, словно выполнял нудную, но необходимую работу. Впрочем, в какой-то степени так оно и было. — Утром я вернулся с дачи в город…

— После того как выпроводили гражданку Горелову? Вы приехали на своей машине?

— Я не мог приехать на своей машине, потому что мою машину вчера взорвали, — сообщил Молчанский, и у Олега натурально глаза полезли на лоб, Вера видела. — Меня привезла Вера, мой помощник, Ярышева Вера Андреевна.

— То есть ты, Вера Андреевна, была с ним на даче, что ли? — аккуратно осведомился Олег.

Вера кивнула:

— Да, я там ночевала. Я приехала вчера, потому что сын Павла Александровича попал в больницу. Мне нужно было об этом сообщить, но телефон не отвечал, и я поехала на дачу. Взрыв машины произошел практически на моих глазах. Павел Александрович, м-м-м, очень плохо себя чувствовал, я вызвала ему врача и осталась ночевать. А утром привезла его в город и поехала на работу.

— А куда девался Павел Александрович? Если он на работу не поехал?

— Вера отвезла меня к врачу, тому самому, что приезжал вчера. Мне поставили капельницу, и какое-то время я провел в клинике. Затем меня забрал мой водитель, Игорь, отвез домой, в городскую квартиру, я переоделся, забрал кое-какие бумаги и поехал в больницу к сыну. У него я провел почти полдня. Он не хотел, чтобы я уходил. Я и не уходил.

— Вера, ты была свидетелем конфликта между Гореловой и господином Молчанским?

— Да, все было так, как говорит Павел Александрович. Боюсь, Катерина немного неправильно оценила тот факт, что я оказалась на даче ранним утром, и это вызвало у нее ревность. Она сказала в мой адрес много неприятных слов.

— Я надеюсь, не настолько неприятных, чтобы ты захотела ее убить? — аккуратно спросил Олег. — И да, дорогая подруга моей жены, ты понимаешь, ЧТО именно сейчас говоришь?

— Понимаю. Но врать я не намерена. Я не сделала ничего предосудительного, а потому мне совершенно нечего скрывать.

— Итак, ты отвезла господина Молчанского к врачу, приехала на службу — и что делала дальше?

— Занималась текущими делами. Из офиса не выходила, даже обедала здесь. Домой ушла в начале восьмого.

— Кто-то еще оставался на работе?

— Я не знаю. В приемной уже никого не было. Павел Александрович так и не приехал, секретарь уже ушла. Остальные кабинеты я не проверяла.

— Кто обычно запирает офис?

— Уборщицы. Их две, и они приходят к шести часам. Работают, как правило, до восьми, двери запирают ключами. Сигнализация у нас включается автоматически, через цифровой код на двери. Уборщицы его знают. Одна убирает третий этаж, вторая первый.

— А второй? Вот этот, где расположена приемная?

— Ее убирает третья уборщица, она приходит утром. Мы часто задерживаемся допоздна, особенно Павел Александрович, потому такой график придуман, чтобы никому не мешать.

— А камеры? У вас же есть камеры?

— Да, конечно. Записи с них идут на компьютер начальника службы безопасности. Я как-то не подумала его вызвать, извините.

— Разберемся, — снова повторил Асмолов. — Так, Павел Александрович, вы говорите, что были в больнице до шести часов вечера?

— Да, может быть, до четверти седьмого. Потом я собирался заехать в офис, хотел застать Веру, чтобы узнать, что выяснилось насчет налоговой. Но мне позвонили ребята, ваши коллеги, а мои друзья, которых я попросил разобраться со взрывом своей машины. Они попросили, чтобы я подъехал к ним, поэтому Игорь вместо офиса отвез меня к ним.

— В УВД? Городское или областное?

— В ФСБ, — коротко ответил Молчанский, и Олег снова вздохнул. Вера его понимала: тяжело вести расследование убийства, когда у тебя на хвосте, с одной стороны, Аркадий Ветлицкий, не вмешивающийся пока в беседу, но внимательно ее слушающий, а с другой — ребята из «конторы».

— До скольки вы там были?

— Примерно до половины восьмого.

— И что делали потом?

— Я решил не ездить в офис, потому что был уверен, что Вера уже ушла. Она достаточно со мной провозилась предыдущей ночью, и мне не хотелось злоупотреблять ее терпением. Поэтому я решил поехать домой и лечь спать, потому что, признаться, все еще отвратительно себя чувствовал.

— Простите, вы простыли? Чем именно вызвано ваше внезапное недомогание?

— Я не простыл. Я пил несколько дней, — сообщил Молчанский, поймав резкий, как бритва, взгляд своего адвоката. — Как-то не готов оказался к семейным разборкам, знаете ли.

— Итак, вы поехали домой?

— Нет, я вдруг понял, что ужасно голоден. Я не помню, когда вообще в последний раз ел. Утром Вера пыталась меня накормить, но мне в горло ничего не лезло, а тут я почувствовал, что просто умру, если что-нибудь не съем. Дома — пустой холодильник, ехать в магазин, а потом что-то готовить, у меня не было сил, поэтому я попросил водителя отвезти меня в ресторан, а потом его отпустил. Было уже поздно, я решил, что доеду домой на такси.

— Во сколько вы вышли из ресторана?

— В начале десятого. Минут пятнадцать примерно.

— Правильно ли я понимаю, что все это время, с раннего утра до начала десятого вечера, рядом с вами были люди, которые могут подтвердить ваш распорядок дня?

— Да, я не оставался один. Со мной сначала была Вера, потом врач, потом водитель, сын, врачи в его больнице, снова водитель, мои приятели в «конторе», снова водитель, а потом официанты и посетители ресторана. Я был в «Буратте». Это такой новый ресторан на улице Гоголя.

Асмолов кивнул, что знает.

— Павел Александрович, — спросила вдруг Вера. До этого момента она тоже внимательно слушала ответы шефа, радостно отмечая, что он действительно не оставался один вплоть до того самого времени, когда позвонил ей, чтобы сообщить о том, что Катю убили. — А зачем вы все-таки поехали в офис, да еще в полдесятого вечера? Вы же не хотели. Зачем вас туда понесло?

Олег одобрительно улыбнулся ей и кивком головы подтвердил, что этот вопрос интересует и его тоже. Теперь Молчанский выглядел озадаченным. Он молчал, переводя неуверенный взгляд с Веры на полицейского, затем на адвоката и обратно. Вера неожиданно встревожилась.

— Как я мог не приехать, — сказал наконец начальник, прервав молчание, — если ты меня об этом попросила?

— Я? — Теперь пришел Верин черед изумляться. — А как я могла вас об этом попросить?

— Ты мне позвонила. Я вышел из ресторана и уже вызвал такси, чтобы поехать домой и завалиться спать. И в этот момент ты позвонила и попросила меня приехать в офис, потому что до завтрашнего прихода налоговой нам нужно кое-что обсудить. Я понял, что случилось что-то важное, раз ты до сих пор на работе. И хотя ехать мне смертельно не хотелось, я поехал.

— Но я вам не звонила! — воскликнула Вера. — Я ушла с работы в начале восьмого, заехала в кофейню за пирожными и вернулась домой. Я была со своей семьей и тоже собиралась ложиться в постель, когда вы позвонили и сказали, что нашли Катю убитой. А я еще понять не могла, почему вы все время спрашиваете, где я. Вы думали, что я здесь, в офисе?

— Ну да. Я приехал, горел свет в приемной и в моем кабинете. Я зашел, но тебя не увидел, прошел в кабинет и обнаружил Катю.

— Вы что, решили, что это я ее убила? — Пожалуй, второй раз за сегодняшний день Вера была близка к тому, чтобы упасть в обморок.

— Я ничего не решил. Мне нужно было узнать, где ты, до того как вызывать полицию.

— Олег, я не звонила, — беспомощно сказала Вера. — Ты можешь поднять историю моих звонков. Последний раз мы разговаривали с Павлом Александровичем часа в четыре. Он обещал приехать, но я, честно сказать, в этом сомневалась, поэтому, закончив свои дела, с чистой совестью ушла домой. Вечер я провела с родителями и сыном и вернулась сюда только после звонка своего шефа. Это было в половине десятого.

Молчанский потыкал кнопки на своем телефоне.

— Да, звонили не с мобильного, а со стационарного телефона. Того, что в приемной. — Он кивнул головой в сторону перегородки. — Но голос был твой, я в этом уверен. Я же не сумасшедший.

— Я не звонила, — снова повторила Вера.

— Можно приблизительно определить время смерти потерпевшей? — вмешался вдруг в разговор Ветлицкий. Обращался он к эксперту, который закончил свою работу и складывал инструменты в свой чемоданчик, стягивал с рук перчатки.

— Я не могу сказать точно, — ответил тот. — Но думаю, что смерть наступила гораздо раньше, чем половина десятого вечера. Думаю, что эту молодую даму задушили в районе восьми часов, насколько можно судить по температуре ее тела. Уж точно не час назад.

— У нее была холодная рука, — глухо сказала Вера, и ее вдруг затрясло, да так сильно, что даже зубы клацнули. — Я подошла и взяла ее за руку, и она показалась мне холодной.

Олег подошел, обнял ее за плечи.

— Успокойся, — то ли попросил, то ли приказал он. — Мы обязательно во всем разберемся. Вот только хотелось бы мне понять, во что это ты умудрилась вляпаться, дорогая подруга моей жены.

* * *

Офис гудел, как растревоженный улей. Неудивительно, такое событие — убийство, да еще в кабинете генерального директора!

С утра Вера не поленилась пройти по всем отделам, коротко сформулировать, что именно случилось, и запретить пересуды и сплетни. Да разве ж их удержишь! Паблик в социальной сети, сиречь общегородская помойка, естественно, с самого утра посвятил случившемуся огромный пост, под которым теперь активно обсуждалось, убийца Молчанский или нет.

Вере казалось важным донести эту информацию до шефа, но он лишь досадливо отмахнулся, как будто Вера была надоедливой мухой.

— Пусть болтают, — сказал он. И все.

Выглядел шеф уже гораздо лучше, чем накануне, и Вера немного цинично подумала, что неприятности явно идут ему на пользу, заставляя держаться в тонусе. Конечно, лицо его все еще было осунувшимся и бледным, но щетину он сбрил, волосы расчесал, а главное — глаза горели привычным живым блеском, и из них пропала так пугавшая Веру омертвелость.

В одном из кабинетов по соседству расположилась комиссия, проводящая проверку. Помимо представителя налоговой инспекции, в нее входили две неприятного вида женщины, представляющие комиссию по распределению президентских грантов, и еще представитель городского отдела по борьбе с экономическими преступлениями. Вера, узнав об этом, встревожилась, а Молчанский сильно удивился.

— Просто театр абсурда какой-то, — пожаловался он Вере и сильно растер руками лицо. — У меня такое чувство, что я сплю и внутри моего сна происходят абсолютно нереальные вещи. Вот скажи, зачем «М — софт» может понадобиться ОБЭПу? И какие президентские гранты, если мы ни разу в жизни их не получали? Что я, идиот — в азартные игры с государством играть? Мне чужих денег не надо, у меня своих хватает.

Как бы то ни было, комиссия сидела за стеной кабинета Молчанского, и такая «ерунда», как совершенное накануне убийство, их, похоже, совсем не смущала. Секретарша Марина носила им требуемые документы, то же самое делали девочки из бухгалтерии, приставленные к комиссии Ириной Геннадьевной — «на подхват». Молчанский же, с утра приехавший в офис, лично встретил комиссию, заверил ее в том, что препятствий к ее деятельности чинить никто не будет, а потом убыл в полицию, забрав с собой начальника службы безопасности и записи с камер видеонаблюдения.

В конце концов, установить, кто приходил ночью в офис, кто впустил в него Катю Головину, а потом убил ее, кто звонил шефу, выдавая себя за Веру, было гораздо важнее, чем разобраться с какими-то неведомыми грантами.

И все-таки ситуация с последними отчего-то не давала Вере покоя. Сама она точно помнила, что никаких грантов «М — софт» не оформлял. Она в подобных процедурах определенно не участвовала, а мимо нее такая работа пройти не могла. Налив себе чашку крепкого чаю (вторая бессонная ночь сказывалась на самочувствии, стучала маленькими молоточками по вискам, насыпала песку в глаза, заставляла чаще биться сердце), Вера прошла в кабинет главного бухгалтера и плотно прикрыла за собой дверь.

Ирина Геннадьевна вопросительно посмотрела на нее.

— Чего тебе, Верочка?

— Вы слышали, что в комиссии есть люди, проверяющие исполнение президентских грантов?

Бухгалтерша кивнула, тафтовая юбка из-под стола тут же зашуршала, и Вера опять не к месту подумала, что уж кто-кто, а Ирина Соловьева ни к одному человеку не могла бы подкрасться незамеченной. Любое ее движение всегда сопровождалось шорохом.

— Слышала. Ну и что?

— Так у нас же нет никаких грантов. Что они проверять-то собрались?

Теперь настал черед удивляться Соловьевой.

— Как это нет? Вернее, да, сейчас нет, но мы только в сентябре грант закрыли.

— Какой грант? — Вере казалось, что она сходит с ума. — На что?

— На организацию обучения школьников IT-технологиям. Ты что, Вера, у нас же с нового года в «М — софте» учебный класс работал, каждый день дети ходили плюс зимние, весенние и летние загородные лагерные смены. Ты же сама их работу проверять ездила.

— При чем тут грант?! — Теперь Вера уже кричала. Она понимала, что нужно взять себя в руки, поскольку бухгалтерша не виновата ни в ее плохом самочувствии, ни в свалившихся на «М — софт» неприятностях. Понимала, но не могла. — Молчанский на свои собственные средства эту программу открыл. Да, мы ее вместе придумывали, до мелочей обговаривали и внедрили. Она у нас уже три года работает.

— Ну два года на собственные. А в этом году грант получили. — Ирину Геннадьевну, казалось, совершенно не смущало, что Вера вышла из себя. — Зачем тратить свое, если можно тратить чужое?

— Кто так сказал? Молчанский?

— Нет, не Молчанский. Этому все равно, как деньги профукивать. Гололобов.

— Так это Гололобов дал указание грант оформить?

— Ну да. Он знал, что Молчанский не одобрит, ну и подписал все, пока шеф в Париже был. Помнишь, он в прошлом декабре в Париж укатил? — Вера помнила, потому что в Париж летала вместе с шефом. По делам, разумеется. — Ну вот, тогда Сергей Юрьевич все и оформил. У него же право подписи было.

— И он за спиной Молчанского этим правом воспользовался, точно зная, что тот не одобрит? — мрачно уточнила Вера.

— Так он же не для себя, а для фирмы. — Соловьева всплеснула худыми жилистыми руками, унизанными крупными кольцами. — Грант получили в двенадцать миллионов. Они тремя траншами на счета пришли, мы их все до копеечки потратили на эту самую IT-школу. Документы Гололобов сдал, это уж было, когда шеф в сентябре в Испанию уехал.

— Сколько миллионов? — ошарашенно спросила Вера, чувствуя, как от ужаса у нее по затылку пробегает холодок.

— Двенадцать.

— Господи, да нас же распнут за эти деньги! — простонала Вера. — Чем только Гололобов думал! А вы-то что молчали, Ирина Геннадьевна?

— Так я ж думала, что шеф по итогу в курсе. — Бухгалтерша сердито поджала тонкие губы, из-за чего они и вовсе превратились в одну огненно-красную ниточку. Она предпочитала именно яркие помады, которые ей совсем не шли. — Откуда мне было знать, что Гололобов, когда деньги пришли, ему не признался, а на свой страх и риск все провернул? Когда он за старшего остается, я все его распоряжения воспринимаю как указания к действию. И это тоже.

— И это тоже! — передразнила ее Вера. — Господи, как просто открывался ларчик! Мы с шефом голову сломали, что именно у нас надо налоговой, а теперь еще и этой комиссии. Неспроста Гололобов так нервничал. Надо было сразу понять, что это у него рыло в пуху. Так, надо срочно предупредить Молчанского. Хотя нет, не получится. Он же в полиции.

— Как ты думаешь, когда его арестуют? — Бухгалтерша придвинулась ближе, навалилась на стол пышной грудью, юбки снова зашуршали.

— За что его арестовывать?

— Так за убийство этой его крали! Господи, не мог ее удавить где-нибудь в другом месте, а то теперь в офис заходить страшно. — Она передернула плечами.

— Ирина Геннадьевна, не говорите глупостей. Никого Молчанский не убивал. У него, если хотите знать, алиби. И именно поэтому полиция не имеет к нему никаких вопросов.

Тут Вера, конечно, слегка кривила душой. Вопросов к ее шефу у полиции как раз было хоть отбавляй. Конечно, сам он Катерину не душил, это даже не обсуждается, но вот заказать кому-то избавить его от надоедливой любовницы вполне мог. И эта версия сейчас рассматривалась полицией как основная. Вместе с другими, конечно. Катерину Горелову мог убить кто-то из сотрудников «М — софта». Она могла стать случайной жертвой грабителя, забравшегося вечером в пустой, как он думал, офис. Ну и инопланетян тоже не надо списывать со счетов.

В этом месте своих логических умозаключений Вера чертыхнулась про себя и вспомнила, как утром, за завтраком, ее мама на полном серьезе сказала:

— Верушка, ты бы посоветовала своему шефу сходить в церковь.

— Зачем?

— Он где-то очень сильно нагрешил. Посуди сама. Жена от него ушла, дочь с ним не разговаривает, сын в больнице, машину взорвали, на работе проблемы, а тут еще и убийство. Повиниться ему надо перед Богом, Верушка. Покаяться. Глядишь, и простит его Всевышний.

— Мама, что ты говоришь? Ты же просвещенный человек! — возопила Вера. — Какие грехи? Какое покаяние? За что? Да он работает, как вол, и зарплату платит пятистам человекам, очень приличную, кстати, зарплату, мама. Ну любовница у него, да. Так кто без греха?

— Никто. — Мама вздохнула. — Ты знаешь, Верушка, у меня ведь вся душа изболелась, пока ты была с Валерой. Ведь он тоже женатый человек. Грех это. Грех.

— Странно, что ты молчала, — язвительно заметила Вера. — Что ж, теперь я поняла, что мои служебные неприятности — это расплата за роман с женатым мужиком. Можешь успокоиться, мама, я с ним порвала, и его семейному благополучию ничего не угрожает.

Тут она вспомнила, что Валера ей звонил. На телефоне было три непринятых звонка, но разговаривать с отправленным в отставку любовником ей было некогда, да и не хотелось.

— Ну и хорошо, и славно, — сказала мама. — А Молчанский твой все-таки где-то крепко нагрешил, очень крепко. И поверь мне, доченька, без покаяния не отступится от него вселенная. Нет, не отступится.

Хаосу в маминой голове Вера утром подивилась, а сейчас сама рассуждала про инопланетян. Пусть и не всерьез, но все-таки.

— Ты чего замолчала? — с подозрением спросила ее Ирина Геннадьевна. — Поди, работу менять надумала? Вот помяни мое слово, как ты отсюда сбежишь, так тут все и рухнет окончательно.

— Да не собираюсь я никуда сбегать, — с досадой сказала Вера, — я же не крыса. И «М — софт» — не тонущий корабль. Разрешится все. Рано или поздно.

— Да-да, пассажиры «Титаника» тоже так думали. Но нет спасения от айсберга, Верочка. Он большой, ледяной, прет напролом и особенно опасен тем, что его подводная часть невидима. Если ты понимаешь, о чем я.

Ответить Вера не успела, потому что телефон у нее в кармане зазвонил и припадочно затрясся. В одночасье снова стало нечем дышать, потому что в последнее время Вера не ждала от внезапных телефонных звонков ничего хорошего. На экране высвечивался совершенно незнакомый номер. Журналисты, что ли? В том, что они налетят, как коршуны, можно было даже не сомневаться. Надо, пожалуй, сделать первый шаг и самой позвонить Инне Полянской, более известной под псевдонимом Перцева, ведущему журналисту областной газеты «Курьер».

С Инной у Веры давно сложились прочные деловые отношения, основанные на взаимном уважении. Если пообещать Перцевой эксклюзив, то она обскачет всех конкурентов, но сохранит репутацию фирмы. Да и выклевывать из Молчанского печень не станет.

Телефон продолжал звонить, Вера вздрогнула, вынырнула из своих дум, понимая, что бухгалтерша смотрит на нее если и не с осуждением, то точно с любопытством, нажала на кнопку.

— Алло.

— Здравствуйте, Вера.

Голос в трубке был смутно знакомым, но как Вера ни силилась, не могла вспомнить, кто это.

— Вы меня не узнаете?

— Нет, простите.

— Это Дмитрий. Мы с вами позавчера познакомились на даче у Паши. Крылов моя фамилия. Я его сосед.

Точно. Дмитрий Крылов, сосед Молчанского, который прибежал на звук взрыва и вместе с ней осматривал дом. Странно, она вроде не оставляла ему своего номера телефона.

— Мне ваш номер в приемной Пашкиной дали, — словно в ответ на ее мысли жизнерадостно возвестил голос. — Вы извините, что я вам так звоню, без разрешения. И секретаря не ругайте, если мне нужно, я умею быть очень убедительным.

— Мой номер не является секретом, — сообщила Вера любезно. — Общение с большим количеством людей является одной из составных частей моей работы. Вы зачем звоните, Дмитрий Андреевич? Что-то случилось на даче?

— Нет, насколько я знаю. Правда, я не проверял, — с готовностью доложил голос. — А звоню я вам, чтобы предложить встретиться. Могу я вас пригласить поужинать?

Сказать, что Вера удивилась, это ничего не сказать. Она даже отнесла трубку от уха и зачем-то посмотрела на экран, хотя ничего, кроме номера, на нем, разумеется, не было.

— Алло, — задорно звучало из трубки. — Вера, вы куда-то пропали, так вы согласны или нет?

— Да я, в общем-то, не против, — сказала Вера. — Вот только я не знаю свои рабочие планы. У нас тут, видите ли, все довольно непросто. Вы в какой день хотите поужинать?

— Если честно, я ужинаю каждый день. — Дмитрий Крылов весело рассмеялся, словно сказал что-то очень смешное. — Если вы не против, давайте поужинаем сегодня.

— Но я действительно не знаю, во сколько освобожусь.

— Это не страшно. Я буду на работе ждать вашего звонка. Когда сможете, наберите меня, и я за вами заеду. Хоть на работу, хоть домой, если вам нужно переодеться.

Экий он заботливый. Вера прислушалась к себе. Против возможного вечернего свидания она ничего не имела. В конце концов, с Валерой она рассталась, а женщина не может быть совсем одна. Неправильно это. Противно женской природе. Крылов же ей нравился. Немного смущала борода, поскольку никогда до этого у нее не было бородатых мужчин, и она относилась к ним с некоторой опаской. Но в целом он был высокий, спортивный, с мускулистым торсом, легко угадываемым под тонким трикотажем домашнего джемпера, в котором он появился в доме Молчанского. Тогда рядом с шефом он смотрелся гораздо более выигрышно. Это Вера помнила отлично.

— Хорошо, я схожу с вами поужинать, — решилась она, заметив, как главбух тут же навострила уши. Помахала рукой, давая Соловьевой понять, что разговор окончен, вышла из кабинета, чтобы не давать пищи для сплетен. — Давайте мы договоримся на девятнадцать часов, но я сама буду за рулем, так что просто сообщите мне, в какой ресторан вы хотите поехать. Если что-то изменится, я вам сообщу.

— Буду с нетерпением ждать вечера, — бархатным голосом сказал Крылов. — Вера, я очень рад, что вы согласились.

* * *

Войдя в приемную, Вера по запаху одеколона поняла, что Молчанский вернулся. Она втянула носом воздух, пытаясь уловить аромат алкоголя, но нет, кроме древесных нот его привычного парфюма, ничем не пахло. И на том спасибо. Говорить про проступок Гололобова, из-за которого они оказались втянутыми в неприятности с налоговой, не хотелось. Вера знала, что начальник расстроится, потому что он не прощал ни глупости, ни жадности, ни предательства. Но и молчать было нельзя. Она вздохнула и зашла за разделяющую их столы перегородку.

— Павел Александрович…

Шеф стоял у окна, смотрел вниз, на мокрый асфальт двора, так внимательно, как будто это были скрижали судьбы. При звуке ее голоса обернулся, посмотрел устало, но внимательно.

— Чего тебе, Вера?

— Я знаю, что случилось с президентскими грантами.

Он отошел от окна, вернулся к своему столу, все так же заваленному бумагами, не глядя сел на угол, уставился ей в лицо.

— Говори.

Тяжело вздохнув, Вера рассказала все, что узнала от Ирины Соловьевой.

— Примерно так я себе это и представлял, — кивнул Молчанский, когда она закончила. — Потому что иначе вся эта история не имеет никакого смысла. Ну Серега, ну сукин сын! Ведь знал же, что я запрещу, и все равно сделал.

— Он, наверное, как лучше хотел, — промямлила Вера. — Все вокруг твердят: «кризис, кризис», а тут деньги халявные. Как не взять?

— Да вот так и не взять. Потому что потом отдашь вдвойне! — в сердцах сказал Молчанский. — Да что вам объяснять, если сами не понимаете?

Вера покорно молчала, хотя была совершенно ни при чем. Пособницей Гололобова она не была и действий его не одобряла, но спорить и возражать — себе дороже.

— Марина! — зычно заорал в приемную Молчанский. Застучали каблучки, заглянула перепуганная секретарша.

Она всегда выглядела перепуганной, словно начальник действительно был тираном и самодуром, хотя в ее адрес громы и молнии летели достаточно редко. Почему-то опция «бояться начальника» была встроена во всех секретарш по умолчанию. Веру это раздражало, поскольку сама она никого никогда не боялась.

— Да, Павел Александрович.

— Гололобова вызови.

— Мне уйти? — спросила Вера. Вряд ли шеф собирался распекать своего заместителя и давнего друга у нее на глазах.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, останься.

Она пожала плечами, обошла стол для заседаний, выдвинула стул и села. Молчанский снова занял свою позицию у окна, скрестил руки на груди. Мышцы спины просвечивали через белую рубашку, напряженные, чуть ли не сведенные судорогой. Волнуется.

— Как Костик? — спросила Вера, чтобы немного разрядить обстановку. Если сейчас не отвлечь шефа, тот еще, чего доброго, открутит Гололобову башку. Не то сейчас время, чтобы устраивать мордобой в офисе.

— Лучше. В том плане, что жизни его ничего не угрожает. — Молчанский крепко растер ладонью лицо. — Ты мне клинику хорошую подыщи, где от наркологической зависимости лечат. Из больницы его через пару дней можно будет забирать, но оставлять без присмотра парня сейчас никак нельзя. Ему нарколог нужен, ну и психолог, по ходу, тоже.

— Он рассказал вам, что случилось? — спросила Вера.

Шеф досадливо крякнул.

— Молчит, как партизан на допросе. Ну чисто сестрица его драгоценная. От той тоже слова не добиться. И Костик. К стене отворачивается и плачет. Пытаюсь уйти, твердит: не уходи. Но разговаривать отказывается. Что за напасть…

Письмо! — вспомнила вдруг Вера. У нее в сумочке до сих пор лежал мятый конверт, который Костик настойчиво просил забрать, когда его увозила «Скорая». В суматохе она совсем про него забыла. Рассказать про него шефу и отдать, чтобы он со всем разобрался? Или не отдавать, потому что Костик явно не хотел, чтобы письмо нашли. Пожалуй, перед тем как принять решение, письмо нужно было прочитать.

В кабинет вошел бледный Гололобов. Руки у него дрожали, взгляд блуждал. Увидев Веру, он чуть заметно поморщился, но тут же попытался принять беззаботный вид. Получилось, впрочем, плохо.

— Сам расскажешь? — осведомился Молчанский.

— Про что?

— Про тот блудняк, в который ты нас втянул, причем за моей спиной. Серега, вот если честно, от тебя я не ожидал. Ты на что рассчитывал-то вообще? Что я не узнаю?

— Так если бы не эта проверка, ты бы и не узнал. — Гололобов заметно успокоился, видимо, решив, что самое страшное — признание — позади. — Паш, ну зачем отказываться от двенадцати мультов? Гранты для того и придуманы, чтобы поддерживать такие проекты. Мы же ничего не сочинили, ничего не украли. Школа работает, летние лагеря проведены. Почему ты так стремишься оплачивать это все из своего кармана, а не из государственного?

— Потому что это мой проект, так же, как и мой карман! — заорал Молчанский. — И государство тут ни при чем! Оно за каждый свой рубль три шкуры спустит! А я не желаю, чтобы с меня спускали шкуру. И ты про это прекрасно знаешь. Как ты вообще посмел меня обмануть?!

— Не ори на меня. Я не сделал ничего плохого. Да, пошел вразрез с твоими принципами, но иногда стоит это сделать, чтобы разбить косность предубеждений и предрассудков. Я собирался тебе сказать. Перед Новым годом, когда стало бы понятно, что я сэкономил фирме более двенадцати мультов.

— Я не знаю, что ты сэкономил. — Начальник стал говорить тише, и Вера поняла, что он выпустил пар, успокоился. — Я знаю, что у нас за стеной сидит комиссия, которая будет изучать всю нашу подноготную.

— А тебе есть что скрывать? — ехидно спросил Гололобов.

— Мне — нет. Но и времени на ритуальные танцы вокруг этих людей у меня тоже нет. У меня дома проблемы.

— Ну к твоим домашним проблемам я точно отношения не имею. Там ты сам справился. Так что теперь не жалуйся.

— Тут надо еще добавить: говорил я ему, бабы и рестораны доведут до цугундера, — встряла Вера.

Гололобов дико на нее уставился.

— Что?

— Это цитата, — любезно напомнила она. — Из «Место встречи изменить нельзя». Почему-то вспомнилось.

— А ты рада, да? — спросил вдруг Гололобов изменившимся голосом.

Ни страха, ни раскаяния в нем не было, одна только неукротимая ненависть. Вера даже и не знала, что заместитель директора, оказывается, так сильно ее ненавидит.

— Ты рада присутствовать при моем унижении? Рада, что я обгадился по полной программе? Сучка поганая, да если бы не ты, все бы в этом офисе было по-другому! Тварь!

Ураган промчался мимо Веры. Ее чуть не сдуло. Это сорвался со своего места у окна Молчанский, взлетела рука, кулак обрушился на челюсть Гололобова, сметая того на пол вместе со стулом. Вера зажмурилась и закрыла ладонями уши — грохот показался ей невыносимым.

— Пошел вон отсюда, — приказал Молчанский и слизнул кровь с рассеченных костяшек пальцев. — Ты здесь больше не работаешь.

— Да ну? А что ты без меня делать будешь? Ты же давно разучился сам что-то делать, Паша. На тебя же рабы горбатятся. Я, эта вот. — Он кивнул в сторону Веры и отшатнулся, потому что Молчанский дернулся в его сторону, намереваясь снова ударить, но передумал.

— Не переоценивай себя, Сережа, — медленно и очень тихо сказал он, что, как знала Вера, выражало крайнюю степень ярости. — Ты отвечал за большой фронт работы, и я действительно во многом полагался на тебя, как оказалось, напрасно. Но своей фирмой я всегда рулил сам и буду рулить дальше. А исполнители найдутся, потому что я, как ты знаешь, плачу хорошо, щедро. Только к тебе это больше отношения не имеет. Как ты сам элегантно выразился, обгадился ты, Сережа. А мне лишняя вонь в офисе не нужна. Своего дерьма хватает. Так что буду краток, хоть и повторюсь. Пошел вон!

Гололобов встал с пола и, не поднимая стула, выскочил из кабинета. Если бы в кабинете была дверь, он бы всенепременно шарахнул ею, но двери не было. Вера тихонько сидела на своем месте, не зная, что сказать и что сделать. Уже во второй раз за два последних дня начальник вставал на ее защиту. Это было неожиданно, но, черт побери, приятно.

— Спасибо, — тихо сказала она, — хотя и не стоило. Павел Александрович, я же не нежная ромашка, которую травмирует любое грубое слово. Я вполне способна сама за себя постоять и…

— Сама в морду дашь? — спросил начальник, и в его голосе опять проскользнуло живое любопытство и даже некоторый намек на веселье.

— В морду не дам. Наверное, — поправилась она. — Но и сон не потеряю из-за того, что кто-то обозвал меня сукой и тварью. Правда, не стоило. Сергей — ваш друг. Вы знакомы тысячу лет и…

Он опять не дал ей договорить.

— Вера, возраст дружбы, впрочем, как и возраст человека, не дают право на индульгенцию в случае проявленной подлости. Мне странно, что ты этого не понимаешь. Если мой старый, еще с институтских времен друг проявил сначала жадность и беспринципность по отношению ко мне, а потом на моих глазах оскорбил женщину, значит, я дам ему в морду без всяких там политесов. Ладно, ты иди сейчас, Вера, мне в больницу к Костику надо бы съездить. Я тебе обещаю, что через два часа вернусь. На это время прикрой меня от комиссии. Если у них возникнут вопросы, постарайся какое-то время продержаться сама, ладно?

Костик… Вера вскочила со стула, готовая бежать за своей сумочкой.

— Павел Александрович, подождите. Письмо.

Молчанский уже подошел к шкафу, достал куртку, повернулся, недовольный задержкой.

— Какое письмо, может, давай позже?

— Нет, это важно. Это Костик попросил меня забрать из его комнаты. Он очень волновался, значит, там что-то важное.

— Письмо? Он написал его перед тем, как вскрыть вены? Это что, его предсмертная записка? — Молчанский шагнул к Вере, железными пальцами схватил ее за руки. Упала на пол куртка, он наступил на нее, не глядя.

— Я не знаю, — мягко сказала Вера. — Я не открывала его. Сначала было не до того, а потом просто забыла. А сегодня вспомнила. Вы говорите, что Костик не хочет с вами разговаривать. Может быть, там мы найдем объяснение. Пустите, я принесу.

Она так и сказала — «мы», как будто случившееся с мальчишкой имело к ней непосредственное отношение. Начальник тут же отпустил ее руки, кивнул, соглашаясь. Меньше чем через минуту Вера уже протягивала ему мятый конверт, он торопливо вскрыл его, развернул листок бумаги, обычной офисной бумаги, которая пачками закупается для любой конторы, включая «М — софт», пробежал письмо глазами, молча протянул Вере.

— Вы уверены? — аккуратно спросила она.

— Он же тебе его отдал, значит, и я уверен, — глухо сказал Молчанский. Поднял с пола куртку, надел, не попадая руками в рукава, пошел к двери.

— Как и обещал, через два часа вернусь, — сказал он перед тем, как переступить порог. — Если я найду, кто та сволочь, которая Костику обо всем рассказала, — убью.

Дверь, ведущая из приемной в коридор, хлопнула так, что в окнах задрожали стекла. Тихо ойкнула за своим столом секретарша Марина. Вера, зачарованно смотревшая вслед шефу, закрыла непроизвольно открывшийся рот и опустила взгляд в текст. Буквы разбегались у нее перед глазами.

Листок, который она держала в руках, оказался вовсе не предсмертной запиской. Это было письмо, обычная анонимка, распечатанная на принтере, чтобы не было ни малейшей возможности идентифицировать автора, и подписанная словом «Друг». Вера поморщилась.

Милый мальчик!

Позволь мне тебя так называть. Я имею на это право, потому что желаю тебе добра. Возможно, тебе кажется, что твоя жизнь и так наполнена им. Ты живешь в любящей тебя семье. Твой отец — известный предприниматель, ты ни в чем не нуждаешься. Твоя мать готовит тебе еду и ходит на родительские собрания. Твоя сестра одалживает тебе карманные деньги и прикрывает тебя от родителей, когда тебе нужно пропустить тренировку или прогулять школу. Идиллия — думают все окружающие. Возможно, ты и сам так считаешь, не понимая, что вся эта идиллическая картинка — не более чем красивый фасад здания, возведенного на лжи.

Правда же в том, что все они — не родные тебе. Это чужие люди, волею судьбы и несчастья оказавшиеся рядом. Ты был рожден совсем в иной семье. Тебе был уготован совсем другой путь. Хуже ли, лучше, никто не знает. Как любит говорить человек, которого ты называешь отцом, история не знает сослагательного наклонения.

Ты никогда не задумывался над тем, откуда у твоего так называемого отца деньги? О да, конечно, он крупный бизнесмен, ворочающий миллионами, вовремя заметивший будущее IT-сферы и вовремя подсуетившийся, чтобы заработать на этом. Но откуда у него стартовый капитал, который он смог вложить в свое дело?

Ты удивишься, если узнаешь, что это деньги, которые он украл у тебя. Это деньги твоих настоящих родителей, которые достались ему как твоему опекуну. Правда, которую от тебя скрывают, в том, что твои родители погибли в страшном пожаре, когда тебе было всего два месяца. Они погибли, а ты остался сиротой, и тебя усыновил добрый дядюшка, двоюродный брат твоего настоящего отца…

О, только не нужно думать, что им двигало человеколюбие и он совершил добрый поступок, взял в дом приемыша, пригрел сиротинку. Нет, твой настоящий отец был очень обеспеченным человеком, и ты унаследовал огромное состояние, на которое твоя приемная семья наложила лапу. Все эти годы они живут за твой счет, отделываясь от тебя скейтбордом на Новый год или поездкой к морю на каникулы.

Это лицемерные, лживые, подлые, абсолютно чужие тебе люди. И, вступая во взрослую жизнь, ты должен это знать. В семье, которую ты привык считать своей, много грязных тайн. И рано или поздно, но они раскроются все до единой. Будь готов к этому, мой мальчик. И знай: когда момент настанет, я буду рядом.

Друг.

Вера снова и снова перечитывала жуткое послание, от которого ее тошнило. Листок в руках казался грязной, мокрой, склизкой жабой. Вере хотелось отбросить ее в сторону и срочно вымыть руки. Какой же скотиной нужно быть, чтобы отправить такое ребенку! Подростку, чья психика и так расшатана гормональными бурями! Неудивительно, что, получив послание, мальчик мог искать утешение в героине. Неудивительно, что, не справившись с ударом, он решил уйти из жизни. Какое же счастье, что судьба занесла ее в квартиру Молчанских, и она, Вера, сумела предотвратить трагедию!

Вот только что в этом письме — правда? Точнее, то, что неведомый мерзавец, скрывающийся под словом «друг», не лжет, было ясно, такое не выдумать. Вот только степень у правды бывает разная. Конечно, пятнадцатилетнему ребенку этого не понять, а вот взрослые знают. Жизнь выжигает это понимание словно каленым железом.

И происходит это в первый же раз, как человек сталкивается с обжигающей правдой жизни. Если сначала ожог души вызывает смертельную боль, с которой не каждому под силу справиться, то потом, с годами, со временем, начинаешь различать интенсивность того пламени, в которое каждый раз попадает душа, сталкиваясь с правдой. Да, оно может быть убивающим, очистительным и даже лечебным, вот только, чтобы это понять, на костер правды нужно взойти не раз и не два.

Вера вдруг поняла, что плачет. Она скомкала письмо и бросила его в мусорную корзину, потом опомнилась, достала и расправила, потому что не знала, как Молчанский собирается распорядиться этим листком бумаги. Кто подбросил его Костику? Когда это произошло? Сколько дней и ночей мальчишка корчился от съедавшего его внутреннего жара до того, как осмелился решить вопрос кардинально? Почему ничего не сказал отцу? Хотя последнее как раз понятно.

Вера вдруг вспомнила реакцию Светланы Молчанской на известие, что Костик в больнице. Что она тогда сказала? «Я устала от Молчанских и хочу жить своей жизнью, в которой больше не будет никого из них. Я устала от этой фальшивой жизни и бесконечного вранья». Кажется, так. И в больницу к мальчику она сначала ехать не хотела. Получается, что Костик Молчанским действительно не сын. Не реагирует так мать на известие, что ее ребенок в больнице после попытки суицида. Нет, не реагирует.

Как бы то ни было, к неприятностям в офисе «М — софта» семейные скелеты в шкафу вряд ли могли иметь отношение. Немного подумав, что делать с письмом, Вера решила не оставлять его на столе Молчанского, где листок мог попасть кому-то на глаза, спрятала его в сумочку, после чего тяжело вздохнула и отправилась выяснять, не нужно ли чего свалившейся им на голову комиссии.

* * *

Неожиданное свидание оказалось чудесным. Вера уже давно заметила, что спонтанные начинания у нее всегда получаются лучше, чем тщательно вынашиваемые планы. То есть в работе все было иначе — там скрупулезно спланированные действия всегда приводили к заранее просчитанному успеху, но в личной жизни правило не работало, давало сбой. Взять хотя бы так долго ожидаемый отпуск, в который она уехала вместе с любовником, а вернулась одна. На отпуск она возлагала большие надежды, а обернулся он сплошными разочарованиями.

От вечера, проведенного в компании с Дмитрием Крыловым, Вера, наоборот, ничего не ждала. Ну пригласил приятный мужчина в ресторан, ну поговорит она с ним часок о всякой ерунде, ну отведает деликатесов, которыми славится «Буррата», ну выпьет хорошего вина. Вот и все.

Она даже не надеялась как следует расслабиться от того нервного напряжения, которое сейчас было связано с работой. Просто хотела ненадолго отвлечься, переключить мысли. И даже не ожидала, что все получится так здорово.

Во-первых, Крылов оказался очень интересным собеседником. Уже на третьей минуте разговора выяснилось, что в литературе, музыке и живописи у них схожие вкусы, вот только знал Дмитрий гораздо больше, поскольку мог себе позволить путешествовать по самым известным музеям мира, чтобы своими глазами увидеть «Молочницу из Бордо» в Прадо, «Плот Медузы» в Лувре и «Саскию Флору» в музее Рембрандта в Амстердаме.

Он ездил на оперные постановки в Верону и на концерты в лондонский Альберт-холл, смотрел «Призрак оперы» и «Чикаго» на Бродвее, слушал проповедь папы римского в Ватикане и не поленился посетить Иерусалим, чтобы своими глазами увидеть схождение Благодатного огня. Все ему было интересно, и обо всех своих путешествиях он рассказывал с горящими глазами. Слушать было одно удовольствие.

В еде у них тоже оказали схожие вкусы, и Вера с удовольствием пробовала домашние сыры, которые готовили в маленькой сыроварне прямо при ресторане, заедала их свежайшими морепродуктами, заодно слушая мастер-класс о том, как их правильно выбирать. Этому — правильному выбору морепродуктов — Крылов учился у рыбаков Марселя, с которыми прожил бок о бок на берегу целые две недели и вместе с ними выходил в море.

— У тебя такие обширные интересы, — сказала Вера (после второго бокала вина они перешли на «ты»). — Есть ли что-нибудь в этом мире, чем бы ты не увлекался?

— Да полно. — Крылов пожал плечами. — К примеру, я совершенно чужд накопительства. Точнее, не так. Я люблю коллекционировать людей, впечатления, ароматы дальних странствий, рецепты других народов… То есть все то, что дарят мне эмоции. Я готов тратить на это серьезные деньги, но мне всегда жалко вкладывать их в машины, которые я могу разбить на скользкой дороге, или в картины, которые на моей стене почти никто не увидит…

— Или в фигурки нэцке, — с пониманием подхватила Вера.

Крылов внимательно посмотрел на нее.

— Так странно, что ты про них сейчас сказала.

— Да просто мой шеф коллекционирует нэцке, — объяснила она. — У него на даче в кабинете целый шкаф. Неужели не видел?

— Видел, но особо не присматривался. — Дмитрий снова пожал плечами. — Говорю же, мне кажется странным любое материальное накопительство.

— Вот и мне тоже! — с жаром подхватила Вера. Она чувствовала, что уже немного пьяна. Пламя зажженной официантом свечи слегка двоилось в глазах, сладко кружилась голова. — А Молчанский тратит на них огромные деньги и может часами их рассматривать.

— Деньги? — Крылов засмеялся.

— Нет, фигурки эти костяные.

Дмитрий протянул руку и ласково погладил Веру по щеке, она закрыла глаза, чувствуя, как странное тепло растекается под его пальцами, словно запуская ток по венам.

— А давай сбежим, — попросил он. — Если ты наелась.

— Я наелась и, кажется, напилась. — Голос Веры звучал чуть хрипло, и она сама слышала в нем особую женскую манкость, которая обычно бывает так привлекательна для мужчин. — А куда мы пойдем? Если честно, я не хочу домой.

— А ты можешь вообще туда сегодня не приходить? — спросил он.

От смысла, вложенного в эти слова, Вере моментально стало жарко. Она внимательно прислушалась к своим ощущениям. Ее тело и ее голова были в полном согласии друг с другом и не протестовали против немного бесцеремонного вопроса.

— Я могу позвонить домой. Это не проблема, — медленно сказала она. — Только мне нужно понимать, насколько это не проблема для тебя. Потому что уж чего я нахлебалась вволю, так это мужского вранья.

Он усмехнулся. Глаза его загадочно блеснули от отразившегося в них пламени свечи.

— Я не женат, если ты об этом, — сказал он. — И врать своей женщине мне не придется.

— И куда мы отправимся?

— Если ты не против, то на дачу. Там мы увиделись впервые, но у меня не было возможности показать тебе свой дом. А мне бы очень этого хотелось.

— Я не против, — тихо сказала Вера. Он накрыл ее пальцы своими и легонько сжал.

Пока они были в ресторане, прошел дождь. Влажная дорога подмерзала на промозглом осеннем ветру, отчего казалась покрытой слюдой. Вера как завороженная смотрела, как наматывается на колеса большой машины блестящее полотно асфальта. Свою машину она хотела оставить у ресторана, но Дмитрий, видя, что ей некомфортно от такого вынужденного решения, быстро нашел выход: позвонил одному из водителей своего завода, продиктовал домашний адрес Веры, по которому следовало доставить машину, оставил ключи метрдотелю. Вера позвонила маме, сказала, что эти самые ключи занесут прямо в квартиру, предупредила, что не придет ночевать.

— Ты с Валерой? — спросила мама. — Или с Молчанским?

От последнего предположения Вера даже рассмеялась, хотя что в нем могло быть смешного, если две предыдущие ночи она как раз провела со своим шефом? В первый раз — практически у его ног, во второй — в офисном кабинете, вместе с полицией.

— Не с Валерой и не с Молчанским, — честно ответила она, потому что не любила врать даже в малом. — Мамочка, я тебе потом все расскажу.

— Но у тебя все хорошо?

— У меня все отлично, — заверила Вера.

Въезд во двор дома Крылова располагался на другой улице, перпендикулярной той, где жили Молчанские.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила Вера.

Она все-таки немного нервничала, потому что с новыми людьми обычно сходилась трудно, и отправляться ночевать к мужчине на первом же свидании, да еще за город, было ей внове. Запах приключения щекотал ноздри, и Вера даже чихнула.

— Будь здорова. Вообще-то я здесь живу. Конечно, если задерживаюсь на работе допоздна, то остаюсь ночевать в городской квартире, но это бывает нечасто. Мне здесь уютнее и спокойнее. Знаешь, я всегда мечтал, чтобы у меня был свой дом, а в нем камин с живым огнем, и можно было приходить с работы, садиться в кресло, слушать треск поленьев. И когда появилась такая возможность, сделал все, чтобы воплотить свою мечту в жизнь.

— Содержать дом дорого, — заметила Вера. — Я знаю, потому что мне приходится оплачивать все счета Молчанского. Мне тоже всегда казалось очень уютным жить за городом, особенно зимой, когда все вокруг усыпано снегом. Но я, к сожалению, не могу себе этого позволить. Зато с удовольствием принимаю приглашения приехать в гости.

— Этот дом и мои путешествия, пожалуй, составляют цель и смысл моей жизни, — сказал Крылов. — Приходится вертеться, но я ни о чем не жалею. Все, приехали, вылезай.

В доме было тепло и тихо. Дмитрий действительно сразу растопил камин, затрещали дрова, сложенные аккуратным шалашиком, заплясал свой веселый танец огонь, отбрасывая причудливые тени. Убранство дома понравилось Вере. Оно было простым, лишенным вычурности. Беленые стены, потолок с деревянными балками, металлические люстры на крепких цепях, стеклянные колбы с елочными шишками, расставленные в разных углах гостиной.

— Пожалуй, я сварю глинтвейн. — Дмитрий стоял рядом с камином, отсветы огня падали на его лицо, бородатое и мужественное. Он был похож на средневекового викинга, и Вера невольно залюбовалась им, настолько он был красив. Ну надо же, как ей повезло!

— Я и так немного пьяна, — сказала она, — если выпью еще чуть-чуть, буду говорить и делать глупости.

— Делай. — Он подошел, обнял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал, мягко, нежно, очень умело.

Вера почувствовала, как у нее быстро-быстро забилось сердце. Она положила ладошки ему на грудь, чувствуя через тонкий трикотаж свитера мощные мышцы. Нет, надо будет все-таки посоветовать Молчанскому заняться спортом. То, что даже во время поцелуя, чертовски приятного поцелуя с другим мужчиной, она думает про шефа, показалось Вере забавным, но и рассердило тоже. Вот ведь отрава, а не человек!

«Не буду о нем думать», — приказала себе Вера, ответила на поцелуй со всем жаром, на который только была способна, погладила Крылова по лицу, ощутив под пальцами прохладную колкость бороды. Отчего-то это ощущение не на шутку ее завело, и она теперь думала о том, что, возможно, впервые в жизни займется любовью на полу у зажженного камина, но в этот момент Дмитрий отстранился, заставив ее почувствовать моментальную горечь потери.

— И все-таки я сварю глинтвейн, — мягко сказал он. — Я в ресторане почти не пил, потому что знал, что мне за руль. Хочу расслабиться.

Вера тут же почувствовала себя эгоисткой и бесстыдницей, думающей только о постели. Господи, да у них еще вся ночь впереди!

— Тебе помочь? — спросила она, стараясь не выдать охватившего ее смятения.

— Просто побудь рядом.

Они прошли в кухню, где Крылов усадил Веру на высокий стул у деревянной барной стойки, а сам начал хлопотать у плиты, доставая маленькую кастрюльку, бутылку красного вина, апельсин, лимон, яблоко и какие-то приправы. Глядя на его ловко снующие туда-сюда руки с длинными пальцами, Вера представила их на своей груди и с трудом удержалась, чтобы не застонать. Боже, как же хотелось ей оказаться сейчас в кровати с этим мужчиной, чувствовать прикосновение его бороды к своей коже, тяжесть тренированного тела, его тепло…

Она была темпераментной, хотя обычно умела держать свои чувства в жесткой узде. Ну ничего, сейчас он сварит этот дурацкий глинтвейн, выпьет его, и она сможет заставить его забыть до утра обо всем, кроме нее. С замиранием сердца она следила, как мужчина ее мечты, стоя перед окном, режет на маленькие кусочки яблоко. Внезапно нож замер у него в руке.

— Черт.

— Что случилось? Ты порезался? — встревоженно спросила Вера. Любая задержка сейчас неминуемо была связана с разочарованием.

— Нет, там у Молчанских в доме кто-то есть.

При чем тут опять Молчанский? Вера слезла со своего высокого стула и подошла поближе, посмотреть. Из окна был виден кусочек участка, забор из дорогого, очень качественного профнастила, за которым располагался участок шефа, и верхняя часть дома, в котором действительно светилось одно окно на втором этаже. Отсюда Вере было не понять, в какой именно комнате.

— Ну и что? — спросила она. — Свет в доме горит. Почему тебя это смущает?

— Потому что их нет дома. — Дмитрий покачал головой, словно сетуя на ее невнимательность.

— Почему ты так в этом уверен? Шефу вполне могла прийти в голову блажь переночевать на даче. Он, правда, ничего про это не говорил, но он мне не докладывает о каждом своем шаге.

— Я звонил ему сегодня. — В голосе Дмитрия послышалось если не раздражение, то точно упрямство. — Хотел узнать, что слышно про взрыв. Он сказал, что спецслужбы занимаются, а ему не до этого — дел полно. Сказал, что пока будет в городе, потому что сын в больнице. Вера, да не он это!

— Ну тогда, может, Светлана. — Вера пожала плечами. — Знает, что супруга нет дома, приехала за своими вещами, к примеру.

— Ты голову-то включи. — Теперь в голосе Дмитрия звучало нетерпение. — У них участок темный. Тот, кто приехал, не включил уличные фонари, а хозяева всегда так делают, уж поверь мне, я знаю. Вон тень какая-то во дворе шмыгнула. Нет, ты как хочешь, а я считаю, что это не к добру.

Его тревога все же передалась Вере. Если бы не нетерпение, с которым она ждала, когда уже можно будет приступить к любовным утехам, она бы заволновалась гораздо раньше, пожалуй, после первых же слов о том, что в доме Молчанских есть кто-то чужой. Но пусть и с опозданием, волнение накрыло ее с головой, сбило дыхание, заставив забыть о недавних желаниях.

— Что же делать? — непослушными губами спросила Вера. — В полицию звонить?

— Ну небольшой шанс, что это кто-то из Молчанских, все же есть. Так что выставлять себя идиотами мы не будем. Пойдем, сами посмотрим.

— Не надо, — запротестовала Вера, но Дмитрий уже не слушал. Выключив газ под своей кастрюлькой, он прошагал в прихожую и теперь деловито натягивал ботинки.

— Ты идешь? — спросил он. — Если боишься, можешь тут меня подождать.

Ну уж нет. Отправить своего мужчину навстречу неведомой опасности, а самой остаться дома Вера не могла. Равно как и выглядеть в глазах своего нового знакомого трусихой. Что он о ней подумает?

Она быстро скинула выданные ей тапочки, влезла в ботинки, влажные и противные, как на лягушку наступила, накинула на плечи куртку и выбежала на крыльцо. Дмитрий придержал перед ней дверь.

В полном молчании они вышли на улицу, завернули за угол, дошли до соседнего участка, ворота которого оказались запертыми.

«Нет, не Молчанский, — подумала Вера, — у того бы все стояло нараспашку».

— У тебя ключи есть?

— Что?

— Ключи от калитки. Мы же не полезем через забор, словно тати в ночи.

— У меня есть ключи, но если дом стоит на охране, то сигнализация взвоет и наряд приедет, — мрачно предупредила Вера. — Тут стоит швейцарская система, очень серьезная.

— Ну, если что, будем объясняться перед Павлухой вместе. Открывай.

Вера достала из кармана связку ключей, которую всегда носила с собой. На всякий случай. Вот он и наступил. Она отперла небольшую калитку в воротах, дернула дверцу и замерла в ожидании сирены и яркого света, который неминуемо должен был залить территорию. Но было по-прежнему темно и тихо.

— Странно, с сигнализации снято, — пробормотала она. — Там действительно кто-то есть. И это хозяева, Дим. Никто другой не знает, как отключить сигналку. Только они и я.

— Так что ж ты мне про сирены говорила? — В голосе Крылова звучала насмешка.

— Хотела проверить, снято с охраны или нет.

Они шмыгнули в калитку и очутились во дворе. Справа по-прежнему чернел остов сгоревшей машины, и Вера невольно поежилась. Дом впереди был большой, основательный, гораздо более крутой, чем у Крылова. На верхнем этаже по-прежнему горел свет, только теперь в другом окне. И это была комната Аглаи, дочки Молчанских.

— Глаша, наверное, приехала, — прошептала Вера. — Дим, пойдем отсюда. Неудобно. Она взрослая девушка, может быть, не одна. Решит, что я за ней шпионю по наущению отца, а у них сейчас и так отношения непростые.

— Если это Глаша, ты извинишься и уйдешь, — прошипел он. — А если нет? Если это правда вор? Или какой-то другой негодяй? Кто-то же взорвал Пашке машину.

Спорить было трудно. Вера вдруг поняла, что как любому мужчине, оставшемуся внутри мальчишкой, Крылову хочется настоящего, с привкусом опасности приключения, и она не вправе лишать его удовольствия. Согласно кивнув, она пошла по тропинке, ведущей к дому, дернула входную дверь, та оказалась открытой. В прихожей горел свет, не видный с улицы, потому что в ней не было окон. Посередине холла, из которого можно было попасть в кухню-гостиную, на аккуратно расстеленной тряпке стояли женские ботинки. Недорогие и изрядно поношенные. При виде них Вера окончательно расслабилась и рассмеялась.

— Это домработница, — сказала она негромко. — Ее зовут Маргарита Ивановна. Я вчера звонила ей, сказать, чтобы она приехала с уборкой. Я же зеркало разбила сгоряча, надо было осколки собрать, да и вообще привести дом в порядок после попойки, которую тут устроил Молчанский. Она сказала, что и так собиралась приехать убраться. Вот и приехала.

— У нее есть ключи?

— Да. И сигнализацию она умеет отключать и снова включать. Все, извини, что я тебя разочаровываю, но нет тут никаких преступников.

— Я видел кого-то в окно, — упрямо сказал Крылов. — Какую-то тень. Давай ты поднимешься наверх и поговоришь с этой самой Маргаритой Ивановной, а я осмотрю нижний этаж.

— Зачем? — Вера начала терять терпение.

— Да хотя бы затем, чтобы она не испугалась, увидев наши мокрые следы на только что вымытом полу.

Вера опустила глаза и действительно увидела, что с их ботинок успела натечь вода. Что ж, нужно было признать, что Дмитрий прав. Господи, и как она объяснит домработнице, что она здесь делает? Впрочем, смущаться от того, что гостит по соседству, Вера не собиралась. Ей было совершенно все равно, что подумает о ней Маргарита Ивановна. Скинув ботинки, чтобы не наследить еще больше, Вера начала подниматься по лестнице на второй этаж. Оттуда слышалась музыка, видимо, уборку домработница делала под включенное радио или телевизор.

— Маргарита Ивановна, здравствуйте, это я, Вера, — позвала она, перекрывая шум. — Вы не пугайтесь, я на минуточку зашла.

— Ой, Верочка! — Полная женщина средних лет выглянула из комнаты Аглаи, приветливо улыбнулась. — А я и не слышу, что кто-то пришел. Вы какими судьбами?

— Да я в гостях по соседству. Увидела, что свет горит, решила проверить, все ли в порядке.

— А что может быть не в порядке? — удивилась Маргарита Ивановна. — Вот только зеркало жалко. Уж так жалко. Плохая это примета, когда зеркало бьется. Я осколочки-то собрала, конечно, все до единого, но примета нехорошая. Как бы не случилось чего.

Договорить она не успела. Громкий крик, звук бьющегося стекла, шум удара и снова крик послышались внизу. Домработница остолбенела.

— Что это? — прошептала она.

— Дима! — закричала Вера и бросилась к выходу из комнаты. — Дима, что случилось? Я уже иду.

— Стой! — Маргарита Ивановна схватила ее за руку, пытаясь удержать. — Куда ты, оглашенная! Бандиты там, убью-у-у-ут.

— Там Дима! — снова закричала Вера, вырываясь. — Пустите меня, я должна его спасти!

Скатившись по лестнице, она перелетела освещенный холл, оглядываясь, откуда доносился звон. Из гостиной? Из кухни?

Звук бьющегося стекла раздался снова, он шел из кабинета, и Вера, не думая, ворвалась туда, нащупала выключатель, нажала на клавишу. Свет разлился по комнате, и стали видны разбитое стекло двери, ведущей на лужайку, зияющая дыра в дверце стеклянного шкафа в углу и Дмитрий. Сидя на полу, он прижимал руку к щеке, из которой текла кровь.

— Боже мой, что с тобой?!

Вера плюхнулась на колени, отвела его руку, охнула, увидев торчащий из ранки кусочек стекла. Аккуратно выдернула его. Дмитрий болезненно поморщился.

— Брось, ничего страшного. Просто стекло воткнулось в щеку.

— Что здесь произошло?

— Я зашел, было темно. Собирался уже выйти, но краем глаза заметил какое-то шевеление в углу. Включил свет, а там он.

— Кто он?

— Какой-то мужик. Точнее, молодой парень. Он запустил чем-то тяжелым в шкаф, разбилась стеклянная дверца, я бросился к нему, видимо, тогда и «поймал» осколок. Он ударил меня, точнее, оттолкнул. Я не ожидал, поэтому отлетел на пол. А он схватил что-то с полки, разбил стекло на двери и убежал на лужайку.

Сзади охала и причитала Маргарита Ивановна.

— Так опять же мне тут стекла собирать! Что ж за напасть-то такая! Верочка, ну скажи мне, за что это все!

— Включите уличное освещение, — все еще морщась, сказал Крылов. Кровь из щеки уже не шла. — Надо проверить, где он.

— Полицию надо вызывать, — мрачно проговорила Вера. — А для начала Молчанскому позвонить. Получить ценные указания.

Тем не менее она послушно вышла вслед за Дмитрием на задний двор, уставилась в мокрую жирную землю, на которой отчетливо отпечатались крупные, явно мужские следы. Они огибали дом и вели на каменистую дорожку перед основным крыльцом, где пропадали.

— Ясно, обежал дом, выскочил за калитку и убежал, — констатировал Дмитрий. — Ищи его свищи. Вера, ты можешь установить, что пропало?

— Нет, конечно. В этом шкафу, дверца которого разбита, у Молчанского стоят статуэтки нэцке. Но я никогда ими не интересовалась. Рассматривала только в ту ночь, которую провела здесь, но не особо внимательно. Пропало ли что-то, и если да, то что именно, я не скажу.

— Звони Павлу, — со вздохом приказал Дмитрий. — Действительно, пусть он решает, что теперь делать.

Молчанский еще не спал. Выслушал Верино путаное сообщение, долго молчал.

— Павел Александрович, вы поняли, что я сказала? — наконец, не выдержав, осведомилась она. — Что нам делать?

— Я не понял, как ты там очутилась, — наконец сказал шеф. — С чего тебя понесло на мою дачу и при чем тут Крылов.

— Меня понесло не на вашу дачу, а на крыловскую, — ровным голосом сообщила Вера. Перед шефом ей было ни капельки не стыдно. Тоже мне, нашелся образец добродетели. — Мы в окно увидели, что в вашем доме горит свет, пошли посмотреть, обнаружили Маргариту Ивановну, а заодно еще и неизвестного злоумышленника. Он похитил что-то из шкафа в кабинете, разбил заднюю дверь и убежал. Впрочем, про это я вам уже рассказала. Так вы приедете или нет?

— А что, у меня есть выбор? — осведомился шеф мрачно. — Приеду. Ждите. И да, вызови полицию, по свежим следам.

— То есть вы не против приезда полиции? — зачем-то уточнила Вера.

— А почему я должен быть против? Наркотики и оружие я на даче не храню, скрывать мне нечего. Я, как ты знаешь, вообще законопослушен до того, что самому противно.

— Угу, — согласилась Вера, нажала отбой и набрала другой номер. На этот раз она звонила Олегу Асмолову.

— Твой шеф просто притягивает неприятности, — сказал тот, выслушав четкое Верино сообщение. Она всегда умела вычленять главное и отсекать второстепенное. — Группу сейчас пришлю. Постарайтесь там ничего особо не трогать.

— Мы, все трое, потрогали тут уже все, что могли, — ответила Вера. — Мы с Димой были тут позавчера вечером, поэтому наши пальцы можно найти практически на всем. Маргарита Ивановна тут только что уборку делала. Перчатками она не пользуется.

— Ждите, — повторил Асмолов и отключился.

Вера положила телефон в карман и огляделась. Домработница уже сходила за шваброй и совком, намереваясь тут же начать убирать битое стекло. Пришлось ее остановить. До приезда полиции трогать ничего было нельзя. Дмитрий стоял, опираясь на стол, и, закрыв глаза, тер виски. На лице его было написано страдание.

— Что? — Вера метнулась к нему, обняла за плечи, преданно заглядывая в лицо.

— Голова разболелась, — с легким стоном сказал он. — У меня бывают такие приступы на почве стресса. Подожди, я схожу домой за лекарством.

— Я знаю, где у Молчанского лежит обезболивающее.

— Нет, мне помогает только один препарат. Его специально привозят из-за границы.

— Хочешь, я сбегаю. Скажи, что и где нужно взять.

— Ну что ты, я сам, не волнуйся, я сейчас вернусь.

— Я не пущу тебя одного в таком состоянии.

Он нашел в себе силы улыбнуться и ласково погладить Веру по щеке:

— Заботушка моя.

За лекарством они сходили очень быстро. Немного времени требуется, чтобы дойти до соседнего дома, достать из коробочки на кухне нужные таблетки, принять одну, запить водой и вернуться обратно, в дом Молчанских. Еще минут через десять головная боль, по всей видимости, начала отступать. Дыхание стало ровнее, мучительная гримаса исчезла, Дмитрий больше не сжимал виски и даже начал улыбаться.

— Лучше? — участливо спросила Вера.

— Да, спасибо.

К приезду полиции Крылов уже полностью пришел в себя, поэтому первым дал показания, продемонстрировал, где стоял злоумышленник и что именно он делал. Орудие, которым были разбиты дверца шкафа и дверь на лужайку, нашлось быстро. Это был все тот же тяжелый подсвечник, который два дня назад Вера запустила в зеркало.

Она как раз успела рассказать полиции свой вариант развития событий и уступить место у стола Маргарите Ивановне, когда в доме появился Молчанский.

— Шофера ждал, — буркнул он. — Ну что, все относительно целы?

— Вы хозяин дома? — спросил у него один из полицейских, который, видимо, был за старшего.

— Да.

— Можете сказать, что именно пропало?

Молчанский подошел к шкафу, сиротливо зияющему стеклянной пробоиной, бросил короткий взгляд.

— Пропала одна нэцке, — сказал он тихо. — Работы мастера Отомана. Это XIX век, фигурка, изображающая борьбу воина Витанабэ-но Цуна и демона Расемона. Я купил ее около двух лет назад.

— Почему из всей коллекции взяли именно ее? — спросил полицейский, внимательно глядя на Молчанского.

— Потому что она самая дорогая из всего, что у меня есть.

— Насколько дорогая?

— Достаточно, хотя не «Кирин», конечно.

— «Кирин»? — недоумевающе спросила Вера.

— Это самая дорогая японская миниатюра в мире, нэкце «Кирин», — пояснил ей Дмитрий Крылов, потому что шеф молчал. — Оценивается почти в миллион долларов.

— Павел Александрович, сколько стоил ваш воин, ответьте, пожалуйста. — Полицейский, видимо, тоже был впечатлен озвученной суммой.

— Двести тридцать тысяч долларов, — через силу сказал Молчанский.

* * *

Полиция уехала только в половине первого ночи. Вера чувствовала, что просто валится с ног от усталости и нервного напряжения. Что чувствует Молчанский, ей было даже страшно представить. Что ж за напасть такая! Ко всем прочим неприятностям еще и обокрали. Что должен думать человек, у которого только что похитили пятнадцать миллионов рублей? Вера не знала, у нее и десятой части этой суммы никогда не было, а вся ее неплохая зарплата уходила на повседневную жизнь, слегка разбавленную редкими отпусками за границей и новыми туфлями. А тут фигурка за пятнадцать миллионов. Хрупкая игрушка из слоновой кости, которую легко украсть, просто положив в карман.

— Так, что с домом-то делать? — Ее размышления прервал голос шефа, который задумчиво смотрел на разбитую дверь, ведущую на задний двор. — Пока не застеклим, на охрану не поставить, а так оставлять тоже нельзя — все остальное вынесут.

— Я завтра вызову стекольщиков, — пообещала Вера. — Так что покараулить только до утра надо. Точнее, до обеда.

— Вер, переночуй тут, а? — Голос шефа звучал просительно, что вообще-то с ним случалось нечасто. Обычно он больше приказывал, чем просил. — Мне завтра с утра в полицию надо, а до этого еще к Костику заскочить. А ты мастеров утречком вызовешь, дождешься, пока они тут все в порядок приведут, и в город вернешься. Хорошо?

— А на чем я вернусь? — растерялась Вера. — У меня машина у дома. Я утром в город собиралась. С Димой.

— Ну, положим, машину я за тобой отправлю. — В голос шефа вернулись привычные начальственные нотки. — Вера, у тебя просто другого выхода нет, потому что я сейчас уеду. Маргарита Ивановна, вас, кстати, могу до города подвезти.

— Спасибо, Павел Александрович, автобусы-то не ходят уже, да и такси ночью вызвать проблематично. Верочка, я бы отпустила тебя, но у меня завтра с утра уборка у одного из клиентов. Пропустить не могу, люди серьезные.

— Хорошо, я останусь, — сердито сказала Вера. — Только пусть Игорь за мной приедет, когда тут все закончат.

— Подождите, как вы собираетесь оставить ее одну в незапертом доме?! — В голосе Дмитрия звучала злость. — Через эту дыру в двери сюда может пробраться кто угодно, да хотя бы тот же самый злоумышленник. Вы можете быть уверены в том, что он не притаился где-то в лесу и не ждет, пока все утихнет, чтобы вернуться к вашему шкафу?

— Черт, об этом я как-то не подумал, — растерянно сказал Молчанский, и Вера мимоходом снова удивилась, потому что этот человек думал всегда и обо всем. — Вот что, Дим, давай быстро забьем дверцу фанерой. У меня была где-то подходящая, кажется, в сарае. Иначе Вера тут просто замерзнет. И в другую комнату не уйти, коллекцию же не оставишь.

Он думал только о своей проклятой коллекции. В этот момент Вере стало так обидно, что даже слезы из глаз брызнули. Да и Крылов тоже хорош. Он что, собирается уйти, оставив ее одну в чужом доме? А как же их свидание?

— Дверь заколотим, — согласился Дмитрий. — И вот еще что, Пашка, я, пожалуй, тоже тут у тебя останусь. Негоже это — девушку одну в такой ситуации бросать. А вдруг и впрямь бандит тот вернется? Не простим потом себе, ни ты, ни я.

Слезы высохли, как их и не было. Вера с благодарностью смотрела на Крылова, думая о том, что ей, кажется, наконец-то повезло встретить настоящего мужчину. Во взгляде Молчанского же, наоборот, светилось какое-то странное выражение. Злость? Ревность?

— Без проблем, — выговорил он с видимым усилием. — Чувствуй себя как дома.

Когда Молчанский с Маргаритой Ивановной уехали, часы показывали уже половину третьего. Вера чувствовала, что засыпает на ходу. Ей уже не были нужны никакие романтические отношения. Хотелось только одного — спать, провалиться в мягкую нирвану, желательно без сновидений, чтобы наконец отключить голову.

— Вот что, — посмотрев ей в лицо, решительно сказал Дмитрий, — иди в гостевую спальню и ложись в постель. Я тут переночую, на диване. Покараулю Пашкино добро. Утром я уйду рано, потому что мне нужно быть на работе в девять. Позавтракаю у себя, так что ты спи, сколько считаешь нужным. Хорошо?

— Хорошо. — Вера посмотрела на него с благодарностью. — Ты знаешь, вот у меня всю жизнь так. Все выстроенные планы рушатся из-за шефа. Я к этому привыкла, тем более что в том числе и за это он мне платит. Но изменять твою жизнь он все-таки не вправе, а именно это и происходит. Ты вынужден ночевать в чужом доме, на кожаном диване вместо мягкой постели…

— …и без красивой женщины под боком. — Крылов рассмеялся. — Ты не переживай, Вера, мы обязательно все исправим, только позже.

— Завтра, то есть уже сегодня вечером? — спросила она. — Я закончу тут все дела, съезжу в город, появлюсь на работе, заеду домой, заберу машину и могу вечером приехать.

— Это было бы очень здорово. — Дмитрий подошел и ласково погладил ее по щеке. — Я бы очень этого хотел, правда, но, к сожалению, не получится. Я улетаю в командировку, вернусь только через 10 дней.

— Когда улетаешь? — вырвалось у нее.

— Сегодня. Самолет в семь вечера, так что после обеда я сразу стартую в Москву, в аэропорт.

Вера чувствовала себя ребенком, у которого отобрали обещанную конфету. Поманили красивым фантиком, пошуршали над ухом, даже развернули, показав темный, маслянистый шоколадный бок, а потом спрятали в карман, не дав даже лизнуть. Разочарование, видимо, было так явственно написано у нее на лице, что Дмитрий даже засмеялся.

— Мы обязательно предпримем еще одну попытку, я обещаю. А сейчас давай спать. У меня завтра напряженный день, да и сегодня я после приступа и всех этих событий совсем без сил. Иди, ложись.

Уныло кивнув, Вера поплелась в гостевую спальню. Вторая ночевка в этом доме грозила стать такой же невеселой, как и первая. Когда она проснулась, в окно гостевой спальни нахально заглядывало солнце. Нескромно рассматривало, как там Вера Ярышева, не проснулась ли, почему не спешит работать, отчего не радуется первому дню без дождя? Даже через окно было видно, какой хрусткий сегодня воздух, морозный, скупой на влагу, колкий, кусающий кожу.

Вера вскочила с постели и выглянула наружу. Так и есть, трава покрыта тонкой ледяной корочкой, и ветви деревьев тоже, отчего окружающий мир становился немного похож на сказку из детского фильма. Не очень понимая зачем, она распахнула окно и вдохнула острый, режущий горло воздух. Воздух показался вкусным, похожим на льдистую крошку в составе коктейлей, которые Вера любила больше всех остальных алкогольных напитков.

Интересно, каково это — просыпаться в таком доме каждое утро? Открывать настежь окно, впуская утреннюю свежесть летом или морозную прохладу зимой. Не спеша пить кофе, глядя в окно на приветственно машущие зелеными лапами елки. И обязательно завести собаку, которую можно без опасений выпускать во двор. Вера много лет мечтала о собаке, и Илюша, ее сын, тоже перед каждым Новым годом с надеждой начинал разговор о том, нельзя ли попросить у Деда Мороза домашнего питомца, но она всегда со вздохом отказывала. Работа с Молчанским подразумевала много командировок, сын был слишком маленьким, папа слишком нездоровым, а мама слишком занятой, чтобы обеспечивать псу длительные двухразовые прогулки. А в своем доме не было бы такой проблемы.

Она легонько вздохнула и захлопнула окно. Не в ее правилах было мечтать о несбыточном и расстраиваться из-за того, что нельзя изменить. В загородном доме она может очутиться только в качестве гостьи или, как сейчас, помощника, почти прислуги, в чью задачу входит вызвать мастеров, починить дверь и отправиться на работу.

Интересно, Дмитрий уже встал? Вера вернулась к кровати, взяла с тумбочки телефон, разблокировала экран и ойкнула. Часы показывали половину одиннадцатого. Ничего себе она проспала! Выбежав из спальни, она пулей промчалась по холлу, вбежала в кабинет, увидела аккуратно сложенные подушку и плед. Конечно, Крылова уже не было. Он же предупреждал, что с самого утра должен появиться на работе, чтобы затем уехать в командировку.

Набрав номер ремонтников и договорившись, что максимум через час они приступят к делу, Вера с удовольствием приняла душ, сняла с кровати и унесла в стирку постельное белье, написала смс-сообщение домработнице с просьбой во время следующего визита застелить кровать заново, оделась, привела в порядок лицо и вышла в кухню, чтобы сварить себе кофе и чем-нибудь позавтракать. Хозяйничать здесь без Молчанского ей было неудобно, но не ходить же голодной!

Все это время она прислушивалась к своим внутренним ощущениям, пытаясь понять, печалится ли она из-за внезапного отъезда Дмитрия и по большому счету так и не состоявшегося свидания. Как ни странно, грустно ей не было. Крылов ей нравился, а главное, был желанен, что случалось нечасто. К мужчинам, с которыми она была бы согласна лечь в постель, Вера Ярышева относилась с крайней разборчивостью. Крылов был как раз из тех, кто прошел «естественный отбор», но от мысли о предстоящей разлуке сердце не начинало биться чаще.

Новый знакомый оказался приятным собеседником, настоящим джентльменом, бесстрашным человеком и, скорее всего, был бы прекрасным любовником. Но все это Вера понимала мозгом, немного отстраненно от эмоций. Острое желание, мучившее ее вчера, улетучилось, как будто его и не было, и сейчас, при солнечном свете, стало совершенно ясно, что химия между ними так и не возникла. Не сносило у Дмитрия Крылова башню от Веры Ярышевой, надо быть честной с самой собой. Иначе не провел бы он ночь в кабинете. При любой усталости и плохом самочувствии — не провел бы, и все.

Мысль щекотала самолюбие, но не ранила. Это хорошо, это значит, что Вера не успела влюбиться. А раз так, значит, ее душевному спокойствию ничто не угрожает. Можно жить дальше. Работать, помогать Молчанскому решать его нескончаемые проблемы. Словно прочитав ее мысли, зазвонил телефон, высветив имя шефа на экране.

— Да, Павел Александрович.

— У тебя все в порядке? Больше ничего не произошло?

— Со мной или с домом?

Он тяжело вздохнул. Видимо, сердился за проявленную не к месту язвительность.

— Ничего не произошло, Павел Александрович, — успокоила шефа Вера. — Не считая того, что я проспала, поэтому мастера еще в дороге. Я поздно их вызвала. Но вы не волнуйтесь, я не уйду сегодня с работы до тех пор, пока не закончу все намеченные дела. Как там комиссия?

— Проводит время в обнимку с кипами бумаг. Запрашивают все новые и новые документы. Придурок Гололобов таки втянул меня в то, что я больше всего ненавижу — в разборки. Ты там не торопись. Когда освободишься, позвони, я пришлю машину. И поезжай не на работу, а домой. В конце концов, твоя семья тоже имеет право тебя видеть. А то мне иногда кажется, что я тебя узурпировал.

Вере показалось, что она ослышалась. ТАК не мог говорить ее начальник, привыкший, что все вокруг подчиняются его воле и его распорядку дня. Ну надо же, как неприятности меняют человека!

— Как Костик? — спросила она. Ей действительно было интересно. За пять лет работы дети Молчанского как-то незаметно стали частью и ее жизни тоже. — Вы смогли с ним поговорить?

— Нет. — Молчанский выругался сквозь зубы. — Как только я спросил, откуда это письмо, он тут же отвернулся к стене и заплакал. Он так рыдал, что я позвал врача, и тот выпер меня из палаты. Вер, я не знаю, кем надо быть, чтобы так поступить с ребенком! Какой гниде это понадобилось, ума не приложу. А главное — зачем?

— Низачем. Просто так. В последнее время градус людской злобы просто зашкаливает. Вы раздражаете очень многих. Своей самодостаточностью, своей самоуверенностью, своими доходами, извините. Кто-то просто хочет испортить вам жизнь, спустить с небес на землю, так сказать.

— Всем этим сказкам про революционных матросов я не верю, — ответил он с досадой. — Я не самый богатый человек в этом городе, и почему «отнять и поделить» должно начинаться именно с меня, непонятно. А вот в том, что кто-то пытается испортить мне жизнь, ты, пожалуй, права. Я подумаю над тем, кто это может быть.

Судя по голосу, можно было с уверенностью сказать, что вычисление потенциального противника не сулит тому ничего хорошего. Вера мимоходом улыбнулась. С улицы послышался какой-то шорох, скрипнула калитка, кто-то прошел по каменистой дорожке.

— Рабочие приехали, — сказала она Молчанскому. — Пойду я, Павел Александрович. Если будут указания, звоните.

Она отключила телефон и шагнула в сторону двери, ожидая звонка. Вместо этого в замочной скважине заскрежетал ключ, и дверь начала открываться. Вера в ужасе застыла, глядя на нее. Ладони моментально стали влажными, как тогда, когда она стояла перед входом в квартиру Молчанских, еще не зная, что найдет там Костика, но уже предчувствуя нехорошее. Господи, кто это еще может быть?!

Дверь наконец открылась, впустив в прихожую облачко морозного воздуха, укутывающего Аглаю Молчанскую. Увидеть здесь Веру девушка явно не ожидала. Уронив сумку, она взвизгнула, но тут же засмеялась с облегчением, сменившимся тут же тревогой.

— Фу-у-у. Это вы. Напугали. А что, отец, то есть Молчанский, тоже здесь? Он же вроде в офисе, я узнавала.

Некоторая странность в построении фразы не осталась незамеченной Верой. Интересно, а эта-то почему запинается при слове «отец»? Или тоже получила анонимку, что она Молчанским неродная?

— Папа действительно в офисе, — сказала Вера, делая вид, что не заметила никакой запинки. — Я тут одна. Выполняю его поручение. Я тебе мешаю?

— Нет, что вы. Мне забрать кое-что надо. Кстати, вы не знаете, почему машина па… Молчанского сожженная стоит? Тут что, пожар был?

— Машину кто-то поджег, то есть взорвал. Дом вчера ограбили, разбили дверь из кабинета на лужайку. Вот, жду мастеров, чтобы все починить, — отрапортовала Вера, внимательно наблюдая за реакцией девушки. — А про то, что Костик в больнице, ты знаешь?

— В больнице? Нет. — Аглая равнодушно пожала плечами. — А что с ним случилось?

— Неужели тебе мама не сказала? Он пытался покончить с собой.

— Мы не общаемся. — Голос девушки был холоден, просто первые заморозки, а не голос. — А что это его так торкнуло? Вроде нормальный пацан был, жизнелюбивый.

— Глаш, тебе что, правда все равно? — спросила Вера. — Ты извини, конечно, но я в это не верю. А Костик перерезал себе вены, потому что ему кто-то сообщил, что он у ваших родителей не родной, а приемный.

— Как? — поразилась Аглая. — И он тоже?!

— Что значит — тоже? Ты тоже получила такое письмо?

Девушка нетерпеливо передернула точеным плечиком под черной, тонкой, очень дорогой кашемировой водолазкой.

— Про Костика я не в курсе. А вот то, что меня родила совсем другая женщина, а меня у нее украли и обманом отдали в семью Молчанских, я теперь знаю. И никогда им этого не прощу. Они разрушили жизнь моей настоящей матери, фактически убили ее. Ненавижу их, ненавижу!

Теперь Аглая уже кричала. Тонко, надрывно, переходя на визг. У Веры даже уши заложило от этого крика. Голова у нее шла кругом. Все, что было, с ее точки зрения, незыблемого в жизни шефа — семья, работа, дети, — разбилось вдребезги, разлетелось на мелкие кусочки, как сокрушенные ударом подсвечника стекла. Чья рука запустила их?

— Успокойся, Глаша, — сказала она, чувствуя, что ее голос противно дрожит. — Мне кажется, что в таких тонких вопросах нужно руководствоваться не эмоциями, а разумом. Логикой. Как бы ни поступили твои родители, я имею в виду Павла и Светлану, — поправилась она, потому что взгляд у девчонки стал совсем дикий, — мне кажется, что нужно с ними поговорить. Выслушать их точку зрения, их доводы. Я просто уверена, что папа тебя очень любит. Он не будет тебе врать.

— Он со мной в детстве столько времени проводил! Мы с ним в детский парк ходили, на карусели. И он мне мороженое покупал. Мать запрещала, потому что я болела все время, и мы его ели втихаря, чтобы она не узнала. Как-то я платье мороженым закапала, и папа его застирывал на уличной колонке, а потом мы на скамейке в парке сидели, на самом солнце, чтобы оно высохло, и я заснула у него на коленях. А вечером у меня температура поднялась. То ли от того, что я на солнце перегрелась, то ли все-таки от мороженого. И мама его ругала, а он так смешно оправдывался. И выглядел таким виноватым. Расстраивался, что я заболела. И все это было враньем. Враньем! Вера, вот скажите вы мне, как мне с этим дальше жить?!

Девушка всхлипнула и побежала вверх по лестнице. Вера хотела последовать за ней, поговорить, утешить, но тут раздался звонок в дверь. Приехали ремонтники вставлять стекло. Пока Вера показывала им объем работ и заваривала чай, входная дверь хлопнула, снаружи раздался дробный перестук шагов по плитке, скрип калитки. Аглая ушла, унося с собой очередную тайну семьи Молчанских и свои непролитые слезы.

Взрыв машины был незапланированным. Паники он не вызвал, потому что сама возможность паники по какому бы то ни было поводу давно уже канула в Лету. Жестокие времена, жестокие нравы. И жестокое сердце, которое было таким не всегда. Его ожесточили и озлобили подлые люди, не знающие сострадания. Павел и Светлана Молчанские.

То, что они понесут наказание, всегда было вопросом времени. Сначала в размягшем от горя сердце жила надежда на Бога. Он должен был покарать виновных. Однако Всевышний не торопился. Пришлось брать дело в свои руки. К тому моменту, как все детали плана были отточены, малейшие шероховатости зашлифованы, исполнители найдены и расставлены по местам, прошло довольно много времени. Сердце обрело броню. Слезы высохли. Намерения окрепли. Торопиться теперь было уже ни к чему. Да и не для кого. Поэтому то, что все шло своим чередом, оказалось даже к лучшему.

Актеры уже надели костюмы, вышли на сцену и произносят фразы, согласно придуманному давным-давно сценарию. Вот только не дело, что те, кому волею судьбы отведена роль статистов, совершают неожиданные поступки. Они не имеют права на самостоятельность, на то они и статисты. Их задача — в нужный момент оказаться в нужном месте. И то, что они смеют нарушать правила, нехорошо. А раз так, их надо наказать.

Пожалуй, на первый раз можно будет обойтись предупреждением. Эта проклятая стерва Вера Ярышева не справилась с первой задачей, отведенной ей в дьявольском спектакле. Если она и дальше не одумается, придется пугнуть ее по-настоящему. Не жалко. Никого не жалко.

Хотелось бы все-таки понять, почему взорвалась машина. Она не должна была взорваться, но сгорела дотла. Молчанский перешел дорогу кому-то еще? Кому? Когда? При каких обстоятельствах? Как это можно использовать и не помешает ли это реализации с такой скрупулезностью выстроенного плана?

Поживем — увидим. И, если надо, внесем в план коррективы. А взрыв… Что взрыв, его даже вполне можно использовать…

* * *

Новое стекло было вставлено, рабочие, получив деньги, отправлены восвояси, а машина, которую обещал отправить за ней Молчанский, все не ехала и не ехала. Делать на даче больше было совершенно нечего, а маяться от безделья Вера Ярышева не любила. Не умела.

Она набрала номер Игоря, верного и бессменного водителя, работавшего в «М — софте» много лет. Молчанский ему доверял безмерно, и Вера это доверие разделяла.

— Ты чего за мной не едешь? — спросила она.

— А должен?

— Тебе что, шеф ничего не сказал? — неприятно изумилась Вера.

— Нет, я его с утра на работу привез, он в кабинете с комиссией заперся, сидят там уже три часа. Соловьеву вызвали, она выбегала два раза, корвалол пила. Происходит там что-то. Жуть, Вер!

— Мне нужно с дачи выбраться, а у меня машина дома. Игорек, ты можешь за мной смотаться по-быстрому?

— А если я шефу понадоблюсь? — резонно спросил водитель.

— Тогда отправь кого-нибудь из мальчиков.

— Да на разгоне все с утра, Вер. А то ты сама не знаешь. Из Новосибирского офиса делегация вчера приехала, одна машина за ними. Вторая ребят из отдела поставок в Комитет госзаказа увезла. Третья — по ремонтам болтается. Ну хочешь, я тебе такси вызову?

— Такси я себе и сама вызову, — сквозь зубы сказала Вера. — Что же за бардак-то такой, право слово! Такое чувство, что вся система рухнула к чертям собачьим.

— Да ладно тебе, Вера. Просто стечение обстоятельств. Все наладится, — с ленцой в голосе возразил Игорь.

Было слышно, что ему до смерти не хочется ехать за ней в какую-то тмутаракань, и то, что он отказывается, связано именно с ленью, а не с занятостью или нежеланием подвести начальство. И что ты будешь с этим делать? Вера решила про себя, что с Игорем обязательно разберется. Нельзя пускать на самотек нежелание сотрудников работать. Распад больших бизнесов начинается именно с мелочей, кажущихся не стоящими внимания. А потом уже поздно. Не остановишь, не восстановишь.

— Значит, так, ты сейчас поднимаешь свою задницу со стула и едешь за мной в Спасское-Лутовиново. — Именно так назывался поселок, в котором располагалась дача Молчанских. — Можешь считать, что это приказ. Если ты забыл, водители подчиняются напрямую мне, хочешь не хочешь, а я твой непосредственный начальник. Шефу я позвоню. Он тебя искать не будет. Все. Жду через тридцать минут.

— Так дорога-то какая скользкая… — завел было Игорь, но она уже не слушала. Положила трубку.

Чем занять себя до приезда надутого Игорька, а в том, что он будет надутым, Вера даже не сомневалась, она понятия не имела. Книжку, что ли, почитать? Она сделала круг по кабинету, остановилась перед единственным имеющимся в комнате шкафом — тем самым, с только что починенной дверцей, в которой тоже заменили разбитое стекло. Нет, Молчанский много читал, но использовал электронные книги, которые скачивал в свой планшет в огромных количествах. Библиотека в доме была, но на втором этаже, рядом со спальнями. В кабинете книг не держали.

От нечего делать Вера снова принялась считать резные фигурки из слоновой кости, расставленные на трех полках. Одна, две, четыре, восемь… Отчего-то она очень старалась, даже губами шевелила. Фигурок оказалось восемьдесят три.

Этого не могло быть, и Вера начала считать снова. Одна, вторая, третья… Три дня назад, когда она ночевала в этой комнате и караулила находящегося в полубессознательном состоянии Молчанского, их было восемьдесят семь. Это Вера помнила совершенно точно. Одну, самую дорогую нэцке украл вчерашний преступник. Значит, должно остаться восемьдесят шесть фигурок.

Новый подсчет оставил результат неизменным. Восемьдесят три японские статуэтки смотрели на Веру, словно насмехаясь. Черт побери, когда же пропали еще три? Украдены вместе с воином Витанабэ-но Цуном? Прихвачены сегодняшними работягами, только что отремонтировавшими дверцу шкафа? Или это Молчанский зачем-то забрал их с собой, покидая дом ночью? Вообще-то Вера была уверена, что он ничего из шкафа не брал, но поручаться за свою память сейчас бы не стала. Закрыв дверцу, она решительно набрала номер шефа.

— Ты где?! — гаркнул он вместо приветствия.

— Вообще-то на вашей даче. — Вера вложила в свой ответ всю язвительность, на которую была способна. — У меня для вас две новости. Первая — вы забыли отправить за мной машину, так что я сама велела Игорю за мной приехать. Так что вы временно без машины. Вторая касается ваших нэцке…

— Все бросай и пулей мчи в офис! — прервал ее шеф, не дослушав. — Наши проблемы гораздо серьезнее, чем можно было подумать.

— В смысле? — не поняла Вера. — Какие именно проблемы, Павел Александрович? У вас их в последнее время выше крыши.

— Я заметил. — Шеф сказал это тихо и так вежливо, что Вера сразу поняла, что внутри у него все клокочет от ярости. — Но в данный момент я говорю о проблемах с грантом и налогами. Проверка выявила, что со счетов «М — софта» налево выведено 12 миллионов рублей. Ровно та сумма, которую мы получили от государства.

— Куда выведена? — снова не поняла Вера. Сегодня она просто била все рекорды по тупости.

— Откуда я знаю, куда? — Он по-прежнему не орал, говорил почти шепотом, так что было понятно, что дело серьезно, очень серьезно, серьезнее не бывает. — Не я же их выводил. Хотя на всех документах моя подпись.

— Как?! — поразилась Вера. — Подождите, Павел Александрович. Этого же просто не может быть!

— Как видишь, может. Давай приезжай скорее.

Водителя все еще не было. Ожидая его, Вера полностью оделась, собралась, тщательно заперла дом и ворота, поставила территорию на сигнализацию. Никто не мог очутиться здесь, не попав под прицел камер, когда сигнализация была включена. Мысль эта возникла и зацепилась за что-то в сознании, царапая его острыми краями. Что-то в ней было важное. Очень важное, возможно, проливающее свет на пропажу нэцке, но Вера никак не могла сосредоточиться, чтобы понять, что именно.

Меряя шагами пятачок перед калиткой, чтобы не замерзнуть, она набрала номер Дмитрия Крылова. Гудки ввинчивались в ухо, и она уже намеревалась нажать отбой, когда он все-таки ответил.

— Здравствуй, звезда моей души. Как твои дела? Ты уже проснулась?

— Да проснулась я уже давно, хотя и не настолько, чтобы сказать тебе доброе утро. Дима, я так виновата перед тобой. Это из-за меня ты провел ночь в чужом доме и…

— Тпрру, лошадка. — Это прозвучало необидно, просто весело. — Останови поток своей фантазии. Я провел ночь не так, как намеревался, но это был мой выбор. Что, стекла уже вставили?

— Да, я жду машину, чтобы уехать в город.

— Я бы с удовольствием позвал тебя на обед, но уже выезжаю в аэропорт.

— Я бы все равно не смогла. У нас в офисе очередные неприятности, так что я мчу туда. Молчанскому нужна помощь.

— Пашка в последнее время просто притягивает к себе несчастья. — Крылов хохотнул, и в этом коротком смешке Вере почудилось что-то неприятное. — А всегда производил впечатление человека, уверенность и благополучие которого ничто не может пошатнуть. Под-ж-ты… Ну ладно, красавица, я поехал. Вернусь — позвоню. Хорошо?

— Хорошо. Дима, я хотела спросить тебя…

— Что еще? — В голосе Крылова теперь слышалось нетерпение.

— Ты вчера не пересчитывал фигурки нэцке в шкафу? Совершенно случайно, конечно.

— Что-о-о-о-о? За каким чертом мне могло это понадобиться?

— Ну… Я не знаю. Ты ночевал в кабинете. Вдруг тебе взбрела в голову такая блажь?

— Нет. Такая блажь, — он сделал упор на слове «такая», — мне в голову не приходила. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что, помимо того воина, о котором Молчанский заявил полиции, пропали еще три фигурки.

— Ты в этом уверена? Какие именно?

— Я не знаю, какие именно. Я в них ничего не понимаю. Просто три дня назад их было восемьдесят семь, а сейчас — только восемьдесят три.

— Ну, значит, вор захватил не одну нэцке, а четыре, — сказал Дмитрий. — Мог же Молчанский этого просто не заметить?

— Вряд ли, он знает их наизусть, и если с ходу мог определить, что пропала самая дорогая безделушка, должен был заметить и пропажу всех остальных. Да и нелогично это. Ты же сам говорил, что все произошло очень быстро. Вор увидел тебя, схватил подсвечник, швырнул его в шкаф, оттолкнул тебя, схватил фигурку, поднял подсвечник, бросил его в дверь и убежал. У него было слишком мало времени, чтобы выбирать еще несколько штук. Это нелогично.

— Он мог не выбирать, а схватить первые попавшиеся. — Голос Крылова звучал неуверенно.

— Дим, постарайся вспомнить, как именно он действовал. Ты же это видел. Он схватил одну фигурку и дал деру или что-то впопыхах собирал с полок?

— Да не помню я! — В голосе Дмитрия теперь звучало раздражение. — Все, Вера, давай закончим этот разговор. Сначала меня чуть не убили в доме Молчанского, потом я провел ночь на неудобном диване, карауля его дурацкую коллекцию, а теперь ты еще и устраиваешь мне форменный допрос! Видит бог, я этого не заслужил.

— Да, конечно, прости меня, — покаянно сказала Вера. — Счастливой тебе дороги.

Крылов отключился, не прощаясь, и Веру немного задело это обстоятельство. Впрочем, мысли ее быстро перескочили на непонятные события вокруг Молчанского. Подъехала машина, за рулем которой сидел надутый Игорь, правильно она угадала. Вера уселась на заднее сиденье, захлопнула дверь и велела отвезти ее в офис.

* * *

В офисе пахло бедой. Вернее, если бы уж быть совсем точной, в воздухе висел плотный, удушающий запах валокордина, но он всегда ассоциировался у Веры именно с бедой. Так пахло в квартире, когда папе становилось плохо. Валокординовый аромат висел в подъезде, когда у соседки тети Маши скоропостижно скончался муж. Так пахли все возможные неприятности по прошлой работе — их щедро заливало валокордином прежнее Верино руководство. Да, у нее были начальники и до Павла Молчанского, хоть и казалось, что происходило это в какой-то иной, прошлой, давно забытой жизни.

Благоухая этим лекарством, пришла на бракоразводный процесс бывшая Верина свекровь, все не верившая, что невестка настроена решительно. Валокордин трясущимися руками капала в рюмку подруга Юлька, когда думала, что у нее рухнула жизнь. Слава богу, у Юльки все оказалось хорошо, и пьет она теперь не вонючую микстуру, а витамины для беременных.

Не заходя в приемную, Вера украдкой заглянула в бухгалтерию. Как она и предполагала, источник мерзкого запаха находился здесь. Заплаканная Ирина Геннадьевна Соловьева сидела за своим столом, обмахиваясь листами бумаги. Грудь у нее вздымалась в глубоком волнении.

При звуке открывающейся двери она вздрогнула, но тут же расслабилась, увидев Веру.

— Ой, Верочка, это ты? Наконец-то! Где тебя носит, когда у нас такие неприятности?!

— Так, коротко и четко. Что именно у нас обнаружили?

— Так эти деньги, которые государственные, которые Гололобов проклятый в рамках гранта выиграл, они, оказывается, на левые счета выведены! Считай, украдены! Со мной так разговаривали, как будто это я их украла, ты представляешь! А я ведь никогда! Ни разу. Ни копейки. Господи, стыдобища-то какая!

— Ирина Геннадьевна, тихо! — рявкнула Вера, у которой совсем не было времени на театрализованные представления. В том, что перед ней спектакль, она даже не сомневалась. Главбух славилась железными нервами и никогда не впадала в панику по производственным вопросам. — Начните сначала. Что случилось? Конкретно.

Соловьева подышала открытым ртом, откашлялась. Когда она заговорила, голос ее звучал уже нормально, разве только чуть насморочно.

— В рамках гранта мы получили двенадцать миллионов рублей. Они поступили тремя траншами, я тебе говорила. В конце августа вся сумма целиком, вместо того чтобы быть израсходованной на мероприятия по IT-школе, ушла на какой-то левый счет, в подставную фирму. И у нас сейчас нецелевое расходование и отмывание денег в итогах проверки будут значиться. А это уголовное дело, Верочка.

— Но это же глупость! — воскликнула Вера. — Мы провели все занятия школы, летний лагерь в том числе. Все счета давно оплачены. По-настоящему оплачены, и подтверждение есть.

— Конечно, они оплачены. По ежегодной графе расходов на школу. Но это они личными средствами «М — софта» оплачены, а грант ушел налево.

— Ирина Геннадьевна, по-моему, все эти обвинения за хвост притянуты. По прихоти Гололобова мы оформили этот дурацкий грант на проведение IT-школы. Школа проведена. Счета оплачены. Деньгами Молчанского или грантовыми — какая разница? Они же не на отдельный счет пришли, а на общий. Условия гранта выполнены. Подтверждающие документы есть. А то, что точно такая же сумма перечислена «М — софтом» какой-то другой фирме, — это не преступление.

— Так-то оно так, да только кто разбираться будет? — горестно прошептала Ирина Геннадьевна. — Им же надо галку в отчетах поставить да преступника найти. А тут — вот он, преступник. Двенадцать миллионов у государства украл. И разбираться никто не будет. А если и будут, то столько крови при этом попортят, столько нервов! Нет, Верочка, ты как хочешь, а я уволюсь. У меня столько здоровья нет.

— Крысы бегут с тонущего корабля? — спросила Вера. Голос ее не предвещал ничего хорошего. — Ирина Геннадьевна, а как вы такой платеж пропустили? Двенадцать миллионов не пойми куда? Да и про поступление денег от гранта мы Молчанскому, получается, ничего не сказали.

— Вер, ты чего? Белены объелась? — От возмущения бухгалтерша даже пыхтеть перестала. — Да у нас месячный оборот под тридцать миллионов! А в те месяцы, когда крупные заказы идут, — под двести. Мы оборудование закупаем, софт… Для меня платежка на двенадцать миллионов — тьфу, ничего особенного. А про грант… Гололобов принес бумаги, откуда мне было знать, что это не согласовано? Ну упали деньги на счет. И что? Они у нас ежедневно падают. Я что, про каждую транзакцию Молчанскому сообщаю? Нет. Он мне так-то доверяет. И правильно делает. Я ни копейки, никогда…

— Понятно, что ничего непонятно, — вздохнув, сказала Вера. — Ладно, пойду предстану пред светлые очи начальства. Будем минимизировать ущерб. И вот что, Ирина Геннадьевна, пока вы еще не уволились, а продолжаете работать в «М — софте» и получать тут зарплату, поищите распоряжение, на основе которого вы провели тот платеж в двенадцать миллионов. Понятно, что выглядел он как обычно, раз вы не обратили на него внимания, но все-таки надо понять, кто именно его подписал.

Молчанского она застала одного. Шеф стоял у большого, во всю стену, окна и задумчиво смотрел на улицу. Там падал первый в этом году снег. Крупный, пушистый, мохнатый, он устилал блестящий ото льда асфальт, нежно укутывал крыши машин, словно защищая их от простуды, слегка задерживался на голых ветках деревьев, как будто пытаясь уцепиться, прекратить падение, но тут же срывался вниз, ударяясь о землю, но не останавливая движение. Ветер подхватывал снежинки, словно июньский пух, нес их вдоль улицы, заставляя танцевать немного причудливый и в чем-то очень грустный танец.

— А, это ты, — сказал шеф, когда Вера подошла и встала рядом. — Ну что, какие будут предложения?

— Надо понять, кто отдал распоряжение на оплату счета. Откуда вообще взялась эта фирма. Ваши друзья в «конторе», наверное, могут проследить путь денег. Куда они попали из этой фирмы? Если были перекинуты на другие счета, то какие, если обналичены, то кем?

— Сделаю, — кивнул Молчанский. — Хотя думаю я сейчас вовсе не об этом. Это все чушь, она рассосется.

— А о чем вы думаете?

— О том, кто планомерно и целенаправленно разрушает мою жизнь.

— Что вы имеете в виду? — искренне не поняла Вера. Он нетерпеливо дернул плечом.

— Это не просто совпадения. Взрыв машины, проверка в офисе, суицид Костика, убийство Кати. Кто-то последовательно отнимает у меня все, что мне дорого, понимаешь?

Видимо, в глазах Веры он прочитал не то, что хотел, поэтому терпеливо пояснил:

— Больше всего на свете я дорожил моей семьей. На данный момент жена от меня ушла, сын знает, что он неродной. Он пытался покончить с собой и лежит в больнице, не желая со мной разговаривать. Дочь тоже знать меня не хочет. Получается, что семью я потерял. Огромное значение для меня всегда имели мои работа, деловая репутация, честное имя. На данный момент меня обвиняют в том, что я украл у государства двенадцать миллионов рублей. Сотрудники шепчутся по углам, ближайший друг и партнер меня предал, и я его уволил. Моя любовница убита, и только по счастливой случайности у меня есть алиби на время ее смерти. Если честно, от камеры предварительного заключения меня отделяли полчаса-час, не больше.

— Ваш загородный дом ограблен, машина взорвана, вашему последнему увлечению — коллекции нэцке — нанесен урон. Действительно, выглядит как спланированная акция то ли устрашения, то ли уничтожения.

— Ты думаешь, меня хотят убить?

— Я не знаю. Вы вполне могли сесть в ту машину. Вы вполне могли быть дома, когда туда проник грабитель. Вы действительно могли оказаться в офисе, когда убивали Катерину. Вы весь день сюда собирались, а не поехали только потому, что у вас кончились силы. Зная вас, предугадать это было практически нереально, вы никогда не устаете. Павел Александрович, мне кажется, вы должны быть очень осторожны. Может, вам нанять охрану?

Молчанский немного подумал.

— Глупости, — наконец сказал он решительно. — Хотели бы убить, убили бы сразу. Нет, меня хотят именно раздавить, морально уничтожить. Лишить опоры в жизни, забрать самое дорогое. Не жизнь, нет.

— Кто может ненавидеть вас настолько? Этот человек не остановился даже перед убийством Кати. Он монстр. И его нужно вычислить.

— Этим я занимался всю сегодняшнюю ночь, — с досадой сказал Молчанский. — Я и с дачи-то уехал потому, что мне нужно было остаться совсем одному и хорошенько подумать.

— Придумали что-нибудь?

— Нет.

— А версии у вас хоть есть?

Он слабо усмехнулся.

— Версии, конечно, есть. Я же не безгрешный ангел, который никогда никому не делал больно. Делал, куда без этого? Я прикидывал и так, и этак. Получается, что причины ненавидеть меня так сильно есть только у двух человек: у Светланы, которой я изменил, и у Гололобова, которого я выгнал. Хотя, если честно, за это тоже не убивают.

— Или вы чего-то не знаете.

Молчанский непонимающе уставился на нее.

— Вы чего-то не знаете. Упускаете из виду какую-то версию, которая кажется вам несущественной. Вспомните, может быть, когда-нибудь раньше, давно, вы обидели кого-то настолько серьезно, что этот человек захотел вам отомстить?

— И ждал много лет? Я не знаю, Вера, правда. При том, что я строил бизнес железной рукой, много кому перешел дорогу, много кого оскорбил, мне только один раз желали смерти, причем искренне. Так, что я поверил. И даже нанял охрану. Это было давно, восемнадцать лет назад.

— При каких обстоятельствах?

— Потом расскажу. — Молчанский снова махнул рукой. — Да и не может та история иметь отношение к дню сегодняшнему. Та женщина, что меня тогда прокляла, давно умерла.

Женщина… Вера внезапно почувствовала, что в ее груди кто-то невидимый словно сжал сердце холодной лапкой, царапнул грудную клетку изнутри острыми коготками. Ну конечно, все беды в жизни мужчины могут быть только от женщин. Ей, Вере, об этом всегда твердил ее бывший муж. Да и Валера, ее последняя неудавшаяся надежда, тоже перед расставанием бросил что-то подобное. Что ж, лишнее подтверждение старого как мир постулата, что все мужчины одинаковы.

— Ты чего умолкла? — Шеф смотрел внимательно, словно пытаясь прочесть мысли, теснившиеся в ее голове. Вера с силой выдохнула горький, будто заплесневевший в груди воздух.

— Павел Александрович, почему вы вчера сказали полицейским, что у вас пропала всего одна фигурка нэцке? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Потому что так оно и есть, — удивленно ответил он.

— Но пропало четыре фигурки. Я сегодня от нечего делать пересчитала их. В шкафу их только восемьдесят три, тогда как той ночью, что я провела у вас, их было восемьдесят семь.

— Этого не может быть.

— Но это так. Вы точно пересчитали их вчера вечером, когда заявляли о краже?

— Я их не считал. Я могу перечислить их все, не глядя. Вера, это увлечение последних лет моей жизни. И я совершенно точно знаю, что вчера недоставало только одной фигурки — воина Витанабэ-но Цуна. Все остальные стояли на своих местах. Ты уверена, что нет еще трех?

— Абсолютно.

— Хм, интересно. — Молчанский поскреб подбородок, на котором, это Вера отметила с удовлетворением, не было даже намека на щетину. Слава тебе господи, пришел в себя, собрался. — Надо тогда понять, что именно пропало. Это очень любопытно, очень.

— Павел Александрович, если вчера все, кроме воина, было на месте, значит, три остальные фигурки пропали позже. Но в доме не было никого, кроме меня, Димы, то есть Дмитрия Крылова, и рабочих, которые сегодня стеклили дверь в шкафу. Конечно, я старалась не оставлять их без присмотра, но приезжала Глаша, и я ненадолго отвлеклась.

— Аглая была на даче? — встрепенулся Молчанский.

— Да, она сказала, что ей нужно что-то забрать. Но в кабинет она не заходила.

— Я не подозреваю свою дочь в том, что она что-то у меня украла! — громыхнул Молчанский. — А вот во всем остальном надо разобраться. Вот что, поехали на дачу.

— Сейчас? А как же комиссия?

— Да ушли они уже. Выдали мне протокол проверки и свалили, любезно сообщив, что все остальные вопросы мне зададут в правоохранительных органах.

— Я еще дома не была, — жалобно сказала Вера. — Мне бы хоть сына повидать, но он в школе сейчас.

Молчанский немного подумал.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда езжай домой, а я мотанусь к ребятам в «контору». Расскажу, что тут у нас да как. Заеду за тобой в семь вечера. Устроит? Я постараюсь не задерживать тебя надолго.

Можно подумать, у Веры был выбор.

— Хорошо, — сказала она обреченно. — Я буду вас ждать.

* * *

Всю дорогу до Спасского-Лутовинова Вера Ярышева думала о том, как ей все-таки повезло в жизни. У нее были самые мудрые, самые понимающие родители, готовые поддерживать ее всегда и во всем. Они внешне спокойно (хотя Вера знала, насколько обманчивым было их напускное спокойствие) приняли и ее скоропалительный брак, и последовавший через три года развод. Они помогали ей растить сына, безропотно оставались с ним, когда она пропадала на работе до глубокой ночи, отпускали в командировки, мирились с ее непростой личной жизнью, не лезли с непрошеными советами, но охотно их давали, когда Вера спрашивала их мнение.

Еще у нее рос самый терпеливый и не обидчивый сын, спокойно отпускающий маму по ее важным делам, не ноющий и не отбивающийся при этом от рук. Веру он любил трепетной сыновней любовью, бабушку обожал, деда оберегал от тревог, зная, что у того слабое сердце. В школе учился хорошо, любил читать, мог всплакнуть над книжкой, если там встречалось что-то грустное, больше всего на свете обожал профитроли со сливочным кремом и ужасно этого стеснялся. Боялся, что примут за девчонку.

Сыну было десять, еще совсем ребенок, но уже отчаянно желающий стать взрослым. В выходные он обязательно приходил к Вере под бок. Он любил вот так, бездумно, валяться с ней в постели и болтать обо всем на свете. Он все еще радовался, когда она вечерами сидела рядом и читала ему, лежащему в кровати, книгу, но уже мог вывернуться из-под ее рук, пытавшихся мимоходом его обнять, от ее губ, пытавшихся поцеловать вихрастую макушку, теплым дыханием раздуть легкие, словно пух одуванчика, волосы.

Он неумолимо рос, взрослел, мужал, и Вера все чаще с сожалением думала о том, что не насладилась вдоволь тем временем, когда он был еще крохой, слишком мало была рядом, чтобы удержать в памяти его смешные словечки, крохотные пятки, которыми он размахивал, хохоча во все горло над чем-то смешным, серьезную складку между бровями, с которой нанизывал кольца на пирамидку, сосредоточенность, с которой размазывалась по столу манная каша.

Иногда она думала, что совсем скоро у него начнет ломаться голос и появится темный пушок над губой, а потом он приведет в дом девочку. Размышлять про это было грустно, и Вера запрещала себе, так же как гнала запретные мысли о том, что стареют родители.

Семья была ее тылом, надежным и гарантированным. На него можно было не оглядываться, идя вперед по трудной дороге, которую она себе выбрала. Она — добытчик. Она — кормилец семьи. Ей никто ничего не должен, каждую копейку она должна заработать, а точнее, отработать, не жалуясь и не выпрашивая преференций. Жаловаться стыдно.

Сидя сейчас рядом с Молчанским, который, как оказалось, отпустил домой водителя и теперь за рулем служебной машины сидел сам, она думала о том, что делала бы, случись с ней такая же беда, как с шефом. Сегодня он сказал ей, что потерял самое дорогое, что у него было — семью, и Вера верила в это его откровение. Смогла бы она продолжать есть, пить, дышать, ходить на работу, решать свалившиеся на голову серьезные проблемы и при этом сохранять лицо, не орать, не визжать, не кататься по земле, если бы у нее вдруг не стало семьи за спиной? Она очень в этом сомневалась.

Неудивительно, что ее непьющий шеф первым делом ушел в запой. Она понимала, что у него просто вышибло пробки, и эти несколько дней отключки были защитной реакцией, необходимой, чтобы не сойти с ума. Но теперь он снова был в строю, и, искоса поглядывая на невозмутимо возвышавшегося на водительском сиденье шефа, Вера видела привычного Молчанского, уверенного в себе победителя жизни, железной воле которого подчинялись любые обстоятельства. А в душе? Кто там знает, что на самом деле творится сейчас в его душе?

Шеф, ничего не подозревающий о мыслях по поводу его души, раздумьям не мешал. Всю дорогу он молчал, глядя в темноту за лобовым стеклом, в которой мелькали белые мухи снега. И Вера была страшно благодарна ему за это молчание. Любые слова сейчас казались бы неуместными, а значит, раздражали.

Почему-то больше всего на свете Вера сейчас боялась, что он начнет ее спрашивать про Крылова. Вчерашнее свидание теперь казалось отчего-то постыдным, как будто Вера публично сделала что-то неприличное. От внезапного смущения кровь прилила к лицу, стало так жарко, как перед обмороком, или жарящая на полную мощность печка была тому виной?

Вера потащила с шеи шарф, размотала, пристроила на коленях, немного припустила стекло, чтобы подышать.

— Тебе плохо, что ли?

Ух, какой он, оказывается, внимательный, ее шеф! В других обстоятельствах Вера даже обрадовалась бы его внезапно проснувшейся бдительности. Как правило, личный помощник в его жизни проходил по разряду мебели. Но сейчас ей было стыдно от внезапно накатившей слабости. Она не может себе позволить в сложившейся ситуации оказаться слабой. Наоборот, должна быть надежной опорой, на которую можно положиться. Молчанский в состоянии ценить незаменимость, а значит, о работе и зарплате можно будет не волноваться. Да, она очень хорошо понимала шефа, который в списке потерь на второе место поставил свой бизнес. Сама Вера больше всего боялась потерять работу. После семьи, конечно.

— Нормально мне, — буркнула она. — Жарко просто. В этой машине не печка, а зверь.

Молчанский послушно начал нажимать на кнопки климат-системы.

— Зря я тебя в ночи из дома дернул, — сказал он с некоторым сожалением в голосе. Это сожаление было для нее внове. Тот Молчанский, которого она знала, не мог сожалеть о подобных пустяках. — Я просто совсем не могу сейчас один оставаться. Шут его знает почему. Ну хочешь, мы с тобой шкаф с нэцке проверим и я тебя к Димке отпущу?

Схлынувшая было жаркая волна начала подниматься снова, грозя смертью от удушения.

— Его нет дома, — хрипло сказала Вера, откашлялась, чтобы прогнать удушье. — Он в командировку уехал. И вообще, вы не думайте ничего, Павел Александрович, мы просто один раз поужинали в ресторане, и все.

— Я ничего такого и не думаю, — весело ответил Молчанский. Нет, положительно он над ней насмехался. Вера недовольно отвернулась к окну.

В полной тишине они приехали в Спасское-Лутовиново. Шеф достал брелок с пультом от сигнализации, начал проводить нехитрые манипуляции, чтобы отключить сигнал тревоги, включить освещение во дворе и открыть ворота. Неясная мысль снова заворочалась в голове, словно медведь, разбуженный в берлоге посредине зимы, медленная и неуклюжая спросонья. Вера попыталась сосредоточиться, чтобы привезти мысль «в чувства».

— Ты идешь или нет?

Молчанский, оказывается, уже завел машину во двор, вылез и теперь стоял перед Верой, открыв ее дверцу.

Медведь в голове, воспользовавшись тем, что Вера отвлеклась, тут же уютно свернулся клубком, чтобы продолжить спать.

— Да, иду, — с досадой сказала Вера. Все ей казалось, что она упускает что-то важное.

Она выпрыгнула из машины, старательно не замечая протянутой ей руки. Ей показалось или Молчанский действительно вздохнул, недовольный ее эмансипированностью? В доме было тихо и темно. Лишь проникающий с улицы свет фонарей разгонял по углам сгустившийся сумрак. Но и там, в углах, могли прятаться злые чудища, взламывающие стеклянные двери, взрывающие машины и убивающие людей.

— Поставь чайник, — приказал голос Молчанского из кабинета.

Он уже прошел туда, зажегся свет, стало не так страшно, хотя все равно тревожно и неуютно. Вера послушно шагнула в кухню, тоже щелкнула выключателем. Засияли лампочки под потолком, подмигнув одобрительно: «Смелее, не бойся». Зашумел электрический чайник, и Вера полезла за чашками, усмехнувшись над тем, что орудует здесь уже как заправская хозяйка. Боже, какие нелепицы только не лезут в голову!

Из холла послышались шаги, уверенные, тяжелые. Эти шаги Вера узнала бы из тысячи. Она всегда слышала приближение шефа, даже когда он еще только ступал на подножие лестницы. Так, как Молчанский, не ходил никто из ее знакомых.

— Ты права, — мрачно сказал он, подходя и принимая из ее рук чашку с горячим чаем. — Пропали еще три фигурки. «Хотей», «На птичьем дворе» и «Синтоистский монах». Все три представляют собой окимоно.

— Дорогие?

— Ну, по сравнению с воином, не очень. Первые две стоят около четырехсот тысяч рублей каждая, третья чуток подешевле.

— Никогда не понимала, как можно тратить такие деньги на кусок слоновой кости, пусть даже искусно вырезанной. Это ж автомобиль купить можно! Какому-нибудь ребенку операцию оплатить! Детскому дому помочь, не знаю, что еще, — в сердцах выпалила Вера. — Вы меня извините, Павел Александрович, но все это коллекционирование — просто глупость сплошная.

— Детскому дому я помогаю, на благотворительность не скуплюсь, и тебе об этом известно лучше, чем кому бы то ни было другому, — возразил Молчанский серьезно. — Коллекционирование — это страсть, и в качестве таковой оно ничуть не хуже и не лучше любой другой страсти. Кто-то пьет, кто-то меняет любовниц как перчатки, кто-то ходит на яхте под парусом, кто-то учится водить самолет. Я коллекционирую нэцке, и уверяю тебя, для того, чтобы создать достойную коллекцию, нужны особое чутье и определенная репутация.

— Расскажите, — попросила Вера.

— Пойдем. — Он отхлебнул из чашки, отставил ее в сторону, сказал назидательно: — Чай из пакетиков — гадость. Мы его держим, потому что Костик такой любит. А нормальный чай нужно заваривать. Поняла?

Кивнув, Вера послушно пошла за шефом, который привел ее в кабинет, остановился перед стеклянным шкафом, отпер и распахнул дверцы, приготовился рассказывать. На лице его было написано такое предвкушение, что Вера, в свою очередь, постаралась изобразить максимум заинтересованности. Господи, ну почему все мужики — как дети? Впрочем, довольно быстро интересно ей стало на самом деле, потому что рассказчиком Молчанский оказался прекрасным, да и тема ее захватила.

Первую фигурку для своей коллекции шеф купил совершенно случайно на антикварном рынке. Это было катабори — самый известный вид нэцке, компактная резная скульптура, которая может изображать человека, животных или сразу несколько фигурок, объединенных общим сюжетом. Следующей покупкой стала коллекция из двадцати фигурок, которая обошлась Молчанскому в двадцать тысяч долларов. Продавала ее семья умершего коллекционера, которая вместе с фигурками отдала Павлу еще и несколько книг по истории нэцке. Так он узнал о существовании анабори — когда сюжеты поделки создаются внутри вырезанной полости, похожей на двустворчатую раковину; мандзю — нэцке в виде толстого диска из слоновой кости, похожей на традиционную японскую лепешку; маске — самой большой после катабори категории, представляющей собой что-то среднее между ней и мандзю; а также саси — одной из наиболее старых форм нэцке, представляющей собой длинный деревянный или костяной брусок с отверстием для шнура на одном конце.

Рассказывая, Молчанский вынимал из шкафа фигурки, показывал Вере, поглаживал их пальцами, нежно, ласково, словно они были живыми, ставил обратно, не прерывая своей плавной, уверенной речи.

— Вот, смотри, эта разновидность называется «рюса». Это вариант мандзю, их основное отличие, что эти фигурки пустые внутри и выполнены в технике сквозной резьбы. А вот кагамибута — плоская коробочка с металлической крышкой. Их все я купил по одной штуке, просто чтобы показать разнообразие. Так-то я увлекаюсь именно катабори и собираю фигурки с различными сюжетами.

Как рассказал начальник, следующей его покупкой, причем недешевой, оказалась подделка. Пять фигурок были выполнены современными мастерами, хотя продавец выдал их за окимоно конца XVII века.

— Что такое окимоно? — спросила Вера.

— Это то же самое, что нэцке, но не совсем. Для обывателя все фигурки одинаковы, но на самом деле настоящие нэцке имеют дырочку для шнурка, а просто фигурки — это и есть окимоно. У меня в коллекции есть и те и другие.

— И какие поддельные?

Молчанский достал с верхней полки стоящие в заднем ряду пять фигурок. «Даму с веером», голову «Дарума», «Живцы», «Японцы с корзиной фруктов» и «Кошку». Показал, называя каждую.

— Мне не помогло даже то, что перед покупкой я показал их специалистам по античному искусству. Оказалось, академические работники обладают крепкими теоретическими знаниями, но не могут оценить антиквариат. А те, кто профессионально занимается антиквариатом, не разбираются именно в нэцке, их многообразии и различиях. Так что изучать тему пришлось самому. Я быстро понял, что для того, чтобы не выкидывать деньги на ветер, не коллекционировать шлак и собрать серьезную коллекцию, нужно получать опыт и тренировать особое чутье.

— Но если настоящих специалистов мало, как так вышло, что вор забрал самый ценный экспонат вашей коллекции?

— Зришь в корень. — Шеф посмотрел на Веру одобрительно, и она сразу взбодрилась. — Как такового рынка нэцке в мире не существует. Это очень закрытый мир, куда допускают только избранных, я потратил несколько лет, чтобы в него попасть, и думаю, что до сих пор до конца не стал там своим. Чтобы нового человека впустили в дом и показали коллекцию, нужна хорошая репутация и желательно письменные гарантии благонадежности от ведущих мировых фирм, работающих на рынке антиквариата. Я никому особо не рассказывал о моем увлечении. И именно поэтому держу коллекцию на даче, а не в городской квартире. Тут никто, кроме семьи, не бывает.

Это Вера знала и без напоминания. Дачный дом был своего рода отдушиной, раковиной, в которой Молчанский укрывался, чтобы отдохнуть. Он никогда не проводил на даче семейных праздников и дружеских посиделок. С партнерами встречался в ресторане, с друзьями — в городской квартире. Выезды на природу с шашлыками, конечно, случались, но для этих целей Вера снимала Молчанскому какую-нибудь элитную базу отдыха.

Шеф рассказывал дальше. Довольно быстро он втянулся в новое увлечение, хотя оно и оказалось крайне затратным. Цена на редкие старинные миниатюры начиналась от пяти тысяч долларов. В увлечение нужно было инвестировать большие деньги и относиться к нему серьезно. Конечно, о самой дорогой скульптуре их слоновой кости в мире — том самом «Кирине», о котором упоминал вчера Дима, Молчанский даже не мечтал, но вот воина Витанабэ-но Цуна «выпасал» довольно долго, собирая деньги, в деталях представляя, как завладеет маленькой фигуркой. И вот ее украли.

— Что чувствует человек, у которого свистнули пятнадцать миллионов рублей? — спросила Вера.

— У меня, как выяснилось, со счета свистнули еще двенадцать! — в сердцах сказал Молчанский. — Потому что, хочешь верь, хочешь нет, но вся эта афера с подставной фирмой — точно не моих рук дело. Так что чувствую я себя, как лох, которого обвели вокруг пальца. Но я точно выясню, кто это сделал. В этом даже не сомневайся.

— А те, остальные три пропавшие фигурки были следующие по стоимости в вашей коллекции? То есть я хочу спросить: пропало самое ценное?

— Да. — Молчанский снова усмехнулся, но хорошо, по-доброму. — Ты все-таки удивительно умная баба. Да! И первый вор, и второй хорошо знали истинную ценность того, что брали. А тут много мелочей, имеющих значение. К примеру, на цену нэцке влияют их художественное достоинство, уникальность, спрос у коллекционеров, и только в последнюю очередь — возраст. Кстати, хочешь, я покажу тебе свою любимую фигурку?

Он протянул руку и достал из шкафа резную лодочку, в которой сидели люди и маленькая обезьянка. Подержал в ладони, словно согревая, протянул Вере.

— На, рассмотри хорошенько. Это нэцке «Японцы с обезьяной и барабаном в лодке». Она дешевле, чем те фигурки, которые пропали, но я ее очень люблю. В тот день, когда я ее купил, со мной случилась одна, скажем так, приятность. И хорошее настроение от покупки наложилось на эту приятность, так что теперь, когда мне нужно немножко приободриться, я беру ее в руки. От нее идет волна, разве ты не чувствуешь?

Вера ничего подобного не чувствовала, но на всякий случай кивнула.

— А это не вредно — держать их в руках? — спросила она, чтобы свернуть со скользкой темы. — Они же старинные, да еще из слоновой кости.

— Наоборот. Нэцке привередливы в хранении, потому что им требуется постоянный телесный контакт с человеком. Их обязательно нужно время от времени брать в руки, потому что иначе они теряют патину, то есть насыщенность цвета. Становятся как будто мертвыми. Прикосновения человеческих рук — обязательное условие долгой жизни для нэцке, и любой настоящий коллекционер с первого взгляда определит, если фигурку никто не держал в руках более полугода. А вообще в мире всего около двух миллионов фигурок. Это не так и много. Так что их коллекционирование — удел избранных.

Вера разжала ладонь и посмотрела на лежащую на ней фигурку. Из маленькой лодочки выглядывала крохотная обезьянья мордочка. Играющая на барабане обезьянка улыбалась. Вера моргнула, чтобы избавиться от наваждения, посмотрела снова. Нет, не показалось.

— А что хорошее случилось с вами в тот день, когда вы купили эту фигурку? — Почему-то в этот момент ей показалось страшно важным задать этот вопрос. — Когда это было?

— 30 декабря будет год. — В голосе Молчанского вдруг зазвучала несвойственная ему неуверенность. Словно он размышлял, говорить или лучше промолчать. — В тот день я отпустил тебя с работы пораньше и передал подарок для твоего сына.

Вера кивнула в знак того, что помнит.

— Да, это была железная дорога, очень дорогая. Я бы никогда в жизни не смогла ему такую купить. И что дальше?

— А дальше ты меня поцеловала, — тихо сказал шеф. Так тихо, что Вера с трудом его расслышала.

Она не успела удивиться играм своего разума, затеявшего сейчас скверную шутку, как Молчанский сделал шаг вперед, прижал ее к себе и поцеловал в губы.

* * *

Во дворе было пустынно и тихо. Странно, на часах только половина восьмого, а двор словно вымер. Окна домов, их собственного и соседних, конечно, светились, поскольку до ночи было еще далеко. Но детская площадка и скамеечки у подъездов были пустынны, а парковка, наоборот, плотно заставлена машинами, чьи владельцы уже вернулись домой.

За окнами шла жизнь, для каждого своя. Мягкий желтый свет вырывался из-за штор, где-то задернутых, а где-то распахнутых, словно их хозяева не стеснялись выставлять свою жизнь напоказ. Впрочем, в их элитном, обособленно стоящем микрорайоне «Изумрудный город» никто не мог подглядывать в окна. Дома стояли так, что не давали для этого возможности. Проектировал микрорайон хороший архитектор. Да и вообще здесь все было по высшему разряду: кирпич, кровля крыш, газоны, летом засеянные ровной травой, которая даже сейчас, усиженная белыми мухами первого снега, выглядела зеленой.

Хлопья снега, мягкие, похожие на тополиный пух, летели в лицо. Светлана чихнула и подняла повыше воротник бежевого кашемирового пальто. Пустынность двора была ей только на руку. Она не хотела никого видеть и ни с кем говорить. Ее прошлая жизнь, казавшаяся всем совершенной, идеальной мечтой, жизнь, в которой были любящий муж, двое детей, достаток и сопутствующий ему комфорт, заграничные вояжи и возможность в любой момент купить вот такое пальто — стильное, дорогое, бархатистое на ощупь, мягко ласкающее кожу шелком подкладки или шерстяной нежностью верха, теперь виделась несуществующей, далекой, как внеземная галактика.

Эта жизнь была полностью разрушена, погребена под обломками ворвавшейся в нее стихии, но Светлана ни о чем не жалела. Ну надо же, еще совсем недавно она была уверена, что муж не может ей изменять. В этом крылось что-то неизмеримо пошлое, а Молчанский терпеть не мог пошлости. Его корчило от малейшего ее проявления.

Он не кичился своей верностью, она для него была чем-то естественным. В его насыщенной событиями жизни вполне хватало острых ощущений, которые дарили бизнес, схватка с конкурентами, реализация нового проекта, дайвинг, катание на горных лыжах, хорошая баня с друзьями или вкусный, по особому рецепту замаринованный шашлык.

И Светланы ему вполне хватало. У них были свои, только им с юности известные ритуалы, маленькие тайны, от которых становилось очень хорошо, и горячая кровь растекалась по венам, и кожу как будто кололи тысячи иголочек, но не больно, а приятно-приятно. Муж, как в песне «я знаю все твои трещинки», легко считывал любое ее желание, а она знала, как доставить ему удовольствие, и не было в их близости ничего чересчур яркого или безумного, не было роскошных взрывных фейерверков, расцвечивающих небо огненными всполохами, но был ровный гудящий огонь, как зимой в печной трубе, и тепла от него хватало на всю длинную морозную ночь.

Тем удивительнее была для Светланы внезапно свалившаяся на нее страсть. Она нагрянула оттуда, откуда ее никто не ждал. В виде совсем обычного, а главное — давно привычного человека, с которым они совершенно случайно остались наедине прошлым летом. Встретились на пляже, пошли купаться, в реке внезапно поцеловались, вышли из воды, держась за руки, занялись любовью, поспешно, бесстыдно, прямо на расстеленных на берегу полотенцах, нимало не смущаясь, что их могут увидеть.

За все предыдущие годы своей сорокашестилетней жизни, за все время замужества, перевалившего за серебряную свадьбу, никогда-никогда Светлана не испытывала ничего подобного. В ее крови бушевал смерч, вихрь, торнадо, срывавшее кожу, оголявшее нервы. Ей хотелось длить и длить те мгновения, которые она снова и снова проводила со своим любовником, и совсем не хотелось возвращаться домой, к мужу, перед которым она чувствовала себя виноватой.

Перед прошлым Новым годом она почувствовала, что и с Павлом произошла какая-то непонятная перемена, и сначала испугалась, что он узнал о ее неверности. Но нет, он был все так же приветлив с ее возлюбленным, так же безукоризненно вежлив по отношению к жене, вот только в глазах его горел бесовской огонь, который Светлана не могла не узнать. Она видела его и в своих собственных глазах, когда смотрела в зеркало.

Именно тогда она впервые подумала, что у Павла кто-то есть. Подумала — и выдохнула, потому что он как будто сравнял счет, сгладил неловкость от совершенного ею предательства. Тогда ей казалось, что можно так жить. Внешне — как будто ничего не изменилось. Считаться идеальной парой, встречаться с друзьями, держа спину и лицо, цивилизованно решать проблемы с детьми, вести общее хозяйство и даже вместе ездить в отпуск, ради детей, конечно. Внутренне — сгорать в яростном огне желания, который запускали по венам совсем другие люди. Томиться, плавиться, вспыхивать снопом разлетающихся искр, но так, чтобы никто не догадался, не увидел, не осудил. Боже мой, сейчас даже вспоминать неловко, какая же она была глупая!

Где-то с минувшего лета выбранная технология перестала работать. Минуты, проводимые в семье, казались часами. Сутки с любимым пролетали как мгновения. Светлану начало раздражать в муже практически все: как он спит, всхрапывая, если лежит на спине, как ест, полностью погружаясь в себя, как дергается его кадык, когда он пьет воду из высокого стакана, как он смеется. Его прикосновения действовали на нее так, словно она нечаянно ухватилась за оголенный провод. Сославшись на женское нездоровье, Светлана отказалась от близости и переехала в отдельную спальню. Муж, кажется, этого даже не заметил.

Она была готова уйти от него в любой момент, прямо в том, в чем была. Но любовник убеждал подождать. У него тоже был бизнес, довольно крупный, но далеко не такой процветающий, как у Молчанского. Для того чтобы спрятаться от проблем, долгов, а заодно и пересудов, им нужно было уехать, скрыться, навсегда оставить позади прошлое.

Детей Светлане было не жаль. Она так и не смогла забыть, что это не ее дети. Она вырастила их, кормила с ложки, сидела рядом, когда они болели, исправно ходила на родительские собрания, но полюбить так и не смогла. В той, старой жизни ей казалось, что это нормально. В новой она слишком хорошо понимала, что такое любовь, и была не согласна довольствоваться ее эрзацем.

Они были уже большие. Девочка совсем взрослая, мальчик поменьше, но вполне самодостаточный. Ему хватит и Молчанского. А она больше не может позволить себе ждать, пока сын тоже вырастет.

Светлана и ее любимый человек давно все решили. Им нужен был дом на берегу моря, небольшой уютный домик, в котором так славно коротать вечера вдвоем. Они уже присмотрели один, в Черногории, именно такой, как им было нужно. Вопрос оставался лишь в деньгах.

Конечно, мужчина ее мечты был готов продать бизнес и свой дом, купить недвижимость и небольшую машину. А жить на что? Светлана понимала, что Молчанский после развода выделит ей содержание. Все, что у них было, их семья наживала вместе, а Павел никогда не был жлобом. Но по всем расчетам получалось, что не хватает примерно ста пятидесяти тысяч долларов. И тогда Светлана все придумала.

В той, прошлой жизни она всегда была в курсе всех увлечений своего мужа, а потому знала, что покупка им фигурки воина, воюющего с драконом, вызвала немалую досаду другого коллекционера, живущего в Литве. Фактически Молчанский увел у него фигурку из-под носа, и поверженный конкурент (а самым большим удовольствием для Молчанского было именно поражение противника, а вовсе не обладание коллекционным предметом, каким бы дорогим он ни был) поклялся отомстить.

Светлане не составило труда раздобыть его адрес, написать письмо, а потом и позвонить. В цене — двухстах тысячах долларов — сошлись быстро. Это было меньше, чем стоил воин на самом деле, но больше, чем нужно Светлане, и за сладкое чувство мести литовский коллекционер был готов не скупиться и не сбивать цену.

Свой загородный дом, в котором хранилась коллекция, она знала как пять пальцев. Ей не составило труда придумать комбинацию, при которой ни она, ни ее любовник ничем не рисковали. Пробраться в дом и забрать фигурку оказалось очень просто, и вызванная взломом шумиха уже не могла ничего изменить.

Светлана долго ломала голову, когда сообщить мужу, что она полюбила другого, до кражи или после, не спала ночами, подбирая слова. Ей было стыдно, и с этим стыдом, выжигавшим ее изнутри, она не могла справиться. Как сделать так, чтобы виновным в их разладе оказался Молчанский? Это было бы честно, ведь он тоже ей изменяет. Светлана даже несколько раз видела это его увлечение — глупую грудастую куклу, и то, что он предпочел эту дурочку ей, было особенно больно и унизительно.

Отчуждение Аглаи, неудавшееся самоубийство Костика, а также убийство молодой кобылки ничего уже не меняли. За Молчанского Светлана не переживала. Он справится, как всегда справлялся со всеми трудностями. В то, что это он убил любовницу, она не верила. А раз так, значит, выпутается, восстанет из пепла, словно птица Феникс, выйдет из этой передряги еще сильнее, чем был. А ей некогда, у нее своя жизнь, и буквально завтра-послезавтра будет подписана купчая на домик на Черногорском побережье.

Ей нужно было забрать из квартиры кое-какие вещи. Она покидала дом в спешке, потому что тогда ей надлежало точно сыграть роль оскорбленной в лучших чувствах жены. Но в сейфе лежали ее драгоценности, деньги, а главное, загранпаспорт, и их нужно было забрать.

Появляться в квартире, когда там будет Молчанский, она не хотела. Именно поэтому Светлана отправилась туда, когда его гарантированно не было дома. Водитель Игорь, который всегда ей симпатизировал, сказал, что вечером шеф поедет на дачу. Он договорился со своей помощницей Верой, что заедет за ней в семь, и начиная с этого момента у Светланы было не менее трех часов, чтобы собрать вещи.

Войдя в подъезд, она начала не спеша подниматься по лестнице. В подъезде пахло уютом. Корицей и ванилью. Видимо, Мария Ивановна, соседка напротив, опять затеялась печь булочки, которые в семье Молчанских все просто обожали. Пожилая женщина жила одна. Ее сын, банкир, работал в Москве, мать проведывал нечасто, но деньгами снабжал щедро. Старушка ни в чем не нуждалась, кроме одного — общения и ощущения собственной нужности, поэтому каждый день что-нибудь пекла, одаривая потом вкусненьким соседей.

Поднявшись на один пролет, Светлана почувствовала, что к булочному аромату стал примешиваться какой-то еще запах, странный, немного тревожный. Уже вставив ключ, она вдруг осознала, что пахнет газом. Скорее всего, соседка не заметила, что огонь в духовке потух. Это опасно, надо зайти и сказать. Но никого видеть Светлане не хотелось, и она решила, что сейчас просто позвонит в службу газа и вызовет дежурную бригаду.

Она повернула ключ, толкнула дверь, зашла в квартиру и нащупала выключатель на стене. Вспыхнувший свет, вдруг превратившийся в огненный ком, летящий ей навстречу, был последним, что она видела в жизни.

Испуганная взрывом соседка открыла дверь на лестничную клетку, держа в руках тарелку с булочками. Она увидела Светлану в окно и уже готовилась выходить, чтобы вручить свой маленький кулинарный подарок. Сверху на ее ароматную снедь шмякнулось что-то непонятное, выбило тарелку из рук. Пожилая женщина с недоумением смотрела на лежащий поверх ее булочек оторванный рукав когда-то бежевого кашемирового пальто.

* * *

Кожа дивана приятно холодила спину. Ощущаемая сверху тяжесть тоже была приятной. Вера скосила глаза, чтобы посмотреть на ее причину, и хихикнула. То, что произошло с ней только что в этой комнате, на этом самом диване, было настолько невероятно и прекрасно одновременно, что глупый смех был единственным, на что она оказалась способна.

Лежащее на ней тело тут же зашевелилось, приподнялось на руках, снимая тяжесть, и Вера почувствовала, что ее обездолили. Она чуть нажала на плечи обнимающих ее рук, притягивая мужское тело к себе. Мужчина понял, прижал ее так крепко, как только мог, возвращая восхитительное ощущение их монолитности, внимательно, с некоторой робостью заглянул в глаза.

— Все хорошо?

Она лишь кивнула и поцеловала его в самый краешек рта. Поцелуй был легким, полным нежности, а не страсти, но тем не менее Павел снова задрожал, словно не в силах справиться с волнением, которое охватывало его от прикосновения ее губ. Он попытался перекатиться на спину, но чуть не упал с узкого кабинетного дивана, кое-как принял устойчивое положение, снова прижав Веру к себе. Теперь она упиралась лицом куда-то ему под мышку.

Она потянула носом. Шеф пах хорошо: свежестью и какими-то древесными нотами, по наличию которых всегда выбирал себе одеколоны. Вера совсем не вовремя вспомнила запах своего предыдущего любовника, от которого ее слегка мутило даже в самом начале их романа. А может, она и выгнала его не из-за нравственных мук, связанных с его женатым положением, а попросту из-за физиологической несовместимости?

«Просто я Валеру никогда не любила, — сказала сама себе Вера. — Когда любишь человека, тебе нравится в нем все, даже запах. И не имеет никакого значения, женат он или нет». Следующая пришедшая в голову мысль была острой и неожиданной, словно кинжальный удар, нанесенный из-за угла. «Так что же, получается, я люблю Молчанского?»

Она резко села на диване, и Павел тут же вскочил, сел рядом, ничуть не смущаясь ни своей, ни ее наготы. Коренастый, с крепкими руками и ногами, с заросшей черными волосами грудью, он производил на Веру какое-то магическое впечатление. Думать и анализировать не хотелось, хотелось только, чтобы он снова ее поцеловал, и между ними повторилось то прекрасное, чему она не знала названия.

Каждая клеточка ее тела звенела, словно тело было волшебной флейтой, из которой умелый музыкант своими губами выдувал волшебную мелодию. В Вериной жизни были мужчины. Она не была ханжой. И после развода с мужем вступала в отношения, которые могли подарить ей если не семью и защиту, то хотя бы физическое удовольствие. Но никогда ей не было так хорошо с мужчиной, как только что с Павлом Молчанским. И как это возможно, чтобы и в постели этому человеку не было равных?

«А я ведь и правда его люблю, — с изумлением думала Вера, прислушиваясь к себе. — Сразу влюбилась и все эти годы любила, боясь в этом признаться самой себе. Оттого и службу несла, как верный сторожевой пес, и на перепады настроения никогда не сердилась, и защищала ото всех. Я просто старалась сделать все, чтобы облегчить ему жизнь. И не понимала, что делаю это не из чувства долга, а потому что я его люблю».

Сделанное открытие было ошеломляющим. Вера привыкла считать романы с начальниками невообразимой пошлостью, убеждала в этом себя, словно пытаясь убежать от на самом деле бушевавших внутри чувств. Впрочем, чувства эти нужно было до поры до времени держать при себе. Еще непонятно, как отнесется к ее возможным откровениям шеф. Если на него и нашло временное помрачение, связанное со свалившимися на него неприятностями, то рано или поздно оно пройдет, и если она наболтает лишнего, то вполне может вылететь за дверь.

— Не смотри на меня так, — сердито сказал мужчина ее мечты. — Я больше года об этом мечтал и сейчас все равно так тебя хочу, что у меня даже голова кружится.

Она снова скосила глаза, чтобы убедиться в том, что он не врет. Протянула руку, погладила живое подтверждение его правоты. Он закрыл глаза, застонал, словно его раздирала изнутри неведомая боль, потянул ее за руку, сказал хрипло:

— Пойдем наверх, в спальню. Пожалуйста.

Веру не нужно было уговаривать. Соскочив с дивана, она, не отпуская его руки, послушно пошла к выходу из кабинета, но вдруг остановилась.

— Погоди, что значит — ты об этом мечтал больше года? Я не поняла.

Молчанский тяжело вздохнул. Все-таки женщины были непостижимыми существами, которые предпочитали слова даже тогда, когда они были не нужны.

— Мы работали вместе много лет, но я никогда не смотрел на тебя как на женщину, — покорно сказал он. — Прости, но это правда. Я не ходок, ты знаешь, я никогда не изменял Светке. Не потому, что я такой хороший и правильный, просто не имел потребности. А без нее не видел смысла. В прошлом году, тогда, перед Новым годом, я купил для твоего сына эту чертову железную дорогу. Увидел в витрине игрушечного магазина в Париже и понял, что просто должен ее купить для твоего Илюши.

— Ты тогда еще халат спер в отеле, — вспомнила Вера. — И в самолете мне этим хвастался.

— К черту халат. В общем, ты увидела эту дорогу и меня поцеловала, и я вдруг в одночасье сошел с ума. У меня в голове что-то подвинулось, и я понял, насколько ты красивая. Но ты всегда была такой серьезной, что мне казалось глупым признаваться тебе в своих чувствах. Ты могла поднять меня на смех, уволиться, выкинуть любой фокус, а я к этому был не готов.

Вера попыталась представить человека, способного поднять Павла Молчанского на смех, и не смогла.

— В общем, я сказал себе, что все выдумал. Что ты мой самый ценный сотрудник и я не могу тебя потерять. Я отправился на новогодний прием в мэрию, и там бродила Катерина. Я даже не помню, с кем она тогда пришла, но ушла уже со мной. Я вбил себе в голову, что мне просто нужна любовница. Не ты, а любая женщина, с которой можно спустить пар. Катька вполне годилась. Молодая, красивая, покладистая… То, что она пыталась увести меня из семьи, страшно смешило. Но связанное с тобой наваждение не проходило. Я все время вспоминал твои язвительные реплики, остроумную реакцию на разные события, поворот головы, задумчивость в глазах. Ты меня околдовала, Вер. Я думал, что я с ума сойду. А ты ничего не замечала.

— Даже в мыслях не было, — пробормотала Вера. — Кто я и кто ты?

Она подпрыгнула, повиснув на Молчанском, как маленькая обезьянка, куснула в плечо. Он снова охнул, прижал ее к себе, шагнул за порог, и тут зазвонил телефон. Верин мобильник, который она где-то бросила, когда они с шефом внезапно занялись любовью.

— Наплевать. — Молчанский решительно понес ее к лестнице, но она замолотила кулачками по его мохнатой груди.

— Подожди, вдруг это что-то важное. Паша, поставь меня сейчас же!

Он послушался, как будто Вера обладала над ним невиданной властью. Она вернулась в кабинет, раскопала в ворохе одежды телефон, заодно глянув на время. Пятнадцать минут десятого, не так уж и много. Ей казалось, что больше.

Звонила Ирина Геннадьевна.

— Ты читала? — спросила она, чуть задыхаясь от какого-то непонятного возбуждения.

— О чем? — не поняла Вера.

— Господи, да ты же не знаешь ничего! В «Изумрудном городе» взрыв бытового газа произошел. Минут сорок назад. Я в Интернете увидела. Есть один погибший.

— Ужас какой! — воскликнула Вера, впрочем, особо не испугавшись. Ее семья жила в другой части города, а единственный жилец элитного микрорайона, судьба которого ее волновала, сейчас стоял рядом, совершенно голый.

То есть людей ей было, конечно, жалко, она же не зверь, но какое же счастье, что к ней это не имеет отношения! В этот момент Вера почувствовала себя свиньей, но расстроиться по поводу своего несовершенства не успела.

— Верочка, ты не понимаешь. — Бухгалтерша всхлипнула. — Взрыв произошел именно в доме Молчанского, в его подъезде. И в Интернете написано, что там есть жертвы. Я так волнуюсь, вдруг с Павлом Александровичем что-то случилось. Как мы будем жить и работать? Верочка, мне кажется, ты должна туда поехать, кто-то же должен опознать тело.

— Ирина Геннадьевна, вот в том, что мне не придется опознавать Молчанского, я точно уверена! — воскликнула Вера, радуясь, что может сообщить Соловьевой хоть одну хорошую за последнее время новость. — Как и в том, что с ним все в порядке.

Шеф стоял рядом и вопросительно смотрел на нее.

— Вера, я не хотела тебе сразу говорить, но взрыв произошел именно в его квартире. В Интернете выложены фотографии, я по окнам определила. Жена его там не живет, дочь тоже, сын в больнице. Это мог быть только Павел Александрович. Поезжай туда, Вера!

— Мы с Павлом Александровичем сейчас у него на даче, — сказала Вера, чувствуя, как у нее сжимает горло от предчувствия непоправимой беды. — Но, конечно, вы правы, мы сейчас же туда поедем. Надо понять, кто именно погиб.

Бухгалтерша еще что-то спрашивала в трубке сдавленным голосом, но Вера уже не слушала, нажала отбой.

— Одевайся, — сказала она и наклонилась к куче своих вещей, чтобы подать пример. — Нам нужно срочно ехать в город. В твоей квартире взрыв бытового газа. Соловьева вычитала в Интернете, что там кто-то погиб.

Побелевший Молчанский, словно слепой, прошагал до стола, пошарил рукой, нащупывая свой мобильник, и начал набирать номер. Вера скорее почувствовала, чем догадалась, что звонит он дочери. Длинные гудки разрезали вечернюю тишину. В поселке было тихо, так тихо, как бывает только зимой за городом. Из-за только сегодня утром застекленной двери на улицу не доносилось ни звука. В комнате тоже висела тишина, казалось, что и Вера, и Молчанский даже перестали дышать.

Аглая не отвечала. По-прежнему не хотела разговаривать с отцом? Или молчала, потому что погибла при взрыве? Павел дал отбой. Его лицо враз осунулось, постарело, мелко дрожал подбородок. Смотреть на него было решительно невозможно. Вера вздохнула и начала со своего телефона набирать сообщение. Тихо звякнуло уведомление, что смс доставлено. И прочитано. Вера снова перевела дыхание. Прочитано — это уже хорошо. Секунду спустя ее телефон зазвонил, высвечивая на экране Глашино имя. Тоже хорошо, девочка встревожилась, значит, до нее еще можно достучаться. Значит, ей не все равно, что происходит с ее семьей.

Вера нажала на зелененькую кнопочку, принимая звонок.

— Глаша, где ты? — спросила она. — Поверь, я бы не спрашивала, но мне очень важно знать, что у тебя все в порядке. И отцу важно.

— Я дома. — Аглая отвечала, не раздумывая и не выражая недовольства, видимо, понимая, что случилось что-то серьезное. — У меня все в порядке. Что стряслось-то?

— В вашей городской квартире какое-то ЧП, — быстро сказала Вера, понимая, что правду скрыть все равно не удастся, а лжи ей Глаша потом не простит. — Отец за тебя просто испугался. А ты трубку не берешь.

— А с ним все в порядке? — быстро переспросила девушка. Нет, ей не все равно. Совсем не все равно.

— Да все хорошо. — Вера видела, как по мере ее разговора с Аглаей к лицу Молчанского стали возвращаться краски.

Он уже не был смертельно бледен и не представлял собой застывший соляной столб. Тыкая пальцами в экран телефона, он что-то читал, поняв главное: дочь жива. В какой-то момент он снова на секунду застыл. А потом подал знак Вере заканчивать разговор.

— Все, Глаша, я тебе перезвоню, — быстро сказала та, нажала отбой и вопросительно посмотрела на шефа.

— Светка погибла, — тихо сказал Павел. — Образовалась утечка газа. Когда Светка вошла в квартиру и включила свет, произошел взрыв. Ее соседка опознала. По рукаву от пальто.

Он сел на пол и крепко растер лицо руками.

— Поехали, — решительно сказала Вера, метнулась в прихожую, принесла два пуховика, свой и его. — Ты слышишь, Паша? Нам надо в город.

Он посмотрел на нее запавшими сухими глазами, затем кивнул, поднялся и начал одеваться.

— Она погибла вместо меня, — сказал он, тщательно застегнув куртку до последней кнопки. — Она поперлась в квартиру, зная, что меня там нет. А не было меня там только потому, что я внезапно решил поехать на дачу. Придумал повод, чтобы остаться с тобой наедине, и поехал. Понимаешь?

— Нет, — осторожно ответила Вера. — Ты собрался себя есть поедом за то, что между нами произошло?

— Да при чем тут это! — Молчанский поморщился, как будто она сморозила бог знает какую глупость. — То, что между нами произошло, прекрасно. Но никто не мог предположить, что это случится. Я должен был после работы приехать домой, в пустую квартиру, которую оставили жена и дети. Это я должен был включить тот долбаный выключатель.

Веру внезапно сковало холодом. Ужас растекался по телу, сердце толчками гнало его вместе с кровью, заставляя заледенеть руки, ноги и кончик носа. Павел должен был погибнуть. Его спасло только то, что он захотел поехать на дачу с ней, Верой. Это она его спасла. Это вместо него погибла ни в чем не повинная Светлана. Взрыв машины не достиг цели, и теперь таинственный дьявол повторил его, подстроив утечку газа. В то, что утечка могла быть случайной, Вера не верила. Таких совпадений не бывает.

— Поехали, — сказала она, с трудом заставив шевелиться разом помертвевшие губы. — И по дороге ты должен мне рассказать о том, почему Глаша и Костик в одночасье решили, что они тебе неродные.

— При чем тут это? — Он посмотрел недовольно.

За разговорами они уже вышли на крыльцо, заперли дверь, сели в машину, которая, шурша колесами, начала пятиться, выезжая за ворота. Те мягко закрылись, щелкнула кнопка на пульте, загорелась лампочка, свидетельствующая о том, что дом поставлен на охрану. Вера потерла лоб, потому что ей снова пришло в голову что-то важное, связанное именно с сигнализацией. Теперь она это точно понимала. Но дети Молчанского сейчас были важнее.

— Потому что ты действительно должен был быть сегодня вечером дома, — мягко сказала она. — А вот Глаши и Костика там быть никак не могло. Кто-то, кого мы пока не знаем, сделал для этого все возможное. И мне кажется очень важным знать, с помощью какой информации ему это удалось.

Павел помолчал, словно обдумывая то, что она сказала. Затем кивнул, соглашаясь с ее правотой. Во взгляде его сквозило уважение.

— Ты права, — ответил он, — как всегда, права. Сейчас я тебе все расскажу.

* * *

Павел и Светлана Молчанские поженились очень рано, еще студентами. Тогда казалось — нет ничего важнее, чем быть вместе. Засыпать и просыпаться в одной кровати, а не искать укромные уголки для поспешных занятий любовью. Готовить нехитрую снедь на маленькой кухне, сосредоточенно сдвинув брови, высчитывать, сколько денег осталось до стипендии. Конечно, родители им помогали, но роскошествовать все равно не приходилось.

Родителям Павел и Светлана были благодарны уже за то, что те не противились их браку, а восприняли его как само собой разумеющееся. Не отговаривали, не убеждали подождать до окончания института, а сразу сказали: «Раз любите, так и женитесь на здоровье». Родители Светланы сняли молодым квартиру — однокомнатную хрущевку в отдаленном спальном районе, зато свою. Мама Павла, учительница, воспитавшая сына одна, без мужа, помочь деньгами не могла, зато всегда приходила в дом с продуктами: то кусок колбасы принесет, то полкило сосисок в морозилку положит, то картошки притащит, то пирогов напечет. Так и жили.

Павел практически сразу начал работать. Профессия программиста тогда была еще диковинкой, редкостью. Павлу повезло, потому что у его давно умершего отца, которого молодой человек даже не помнил, был брат, оказавшийся довольно известным в их городе криминальным авторитетом. Его сын, приходившийся, стало быть, Павлу двоюродным братом, всеми силами пытался легализовать доходы отца, а потому открыл фирму, продающую компьютеры, первые в городе ноутбуки, а также офисную технику — ксероксы, принтеры, телефонные аппараты с факсами и так далее. В эту фирму и взяли на работу Павла.

Мама, наверное, впервые в жизни пересилила себя и попросила за сына, а дядька и кузен не отказали. Работу свою Павел выполнял хорошо, родственники были им довольны, зарплату платили вовремя, а большего ему было, пожалуй, и не надо. Так что молодая семья жила пусть и небогато, но сыто и счастливо, а главное — отдельно от родителей.

Единственным условием, которое поставили те перед молодоженами, было пожелание повременить с детьми. Родители Светланы мечтали, чтобы дочь закончила образование и получила диплом. Мама Павла тревожилась, что сын будет погребен под обрушившейся на него ответственностью за семью и тоже, чего доброго, бросит институт.

Ограничение казалось разумным. Становиться родителями ни Павел, ни Светлана не спешили. Им нравилась их семейная жизнь, уютные вечера, которые они проводили вдвоем, их маленький мир, тот самый, на двоих, о котором они мечтали и который теперь стал явью. Нравилось бегать в кино, собирать у себя дома друзей. Семейная жизнь без детей не накладывала обязательств и не ограничивала свободы, поэтому в ней оба видели только плюсы.

Незаметно остался за спиной институт. Светлана вышла на работу в школу, Павел остался в фирме двоюродного брата, где к тому моменту уже был на хорошем счету, возглавляя программный отдел. Жили все так же скромно, тратя только Светланину зарплату. Доходы же Павла позволили переехать из съемной квартирки в собственную, пусть и тоже однокомнатную. После новоселья Светлана впервые заговорила о ребенке. К тому моменту они были женаты уже четыре года.

Павел не возражал, родители, уже согласные стать бабушками и дедушкой, тоже. Светлана выбросила таблетки, которые принимала, однако прошел месяц, два, полгода, а беременность все не наступала. Молодая женщина заволновалась.

Как ни уговаривал ее Павел, что все это чушь и, значит, просто не пришло еще время им становиться родителями, жена постоянно плакала, перестала есть, похудела на десять килограммов, под глазами у нее синели круги, свидетельствующие о горьких бессонных ночах. Павел был готов на что угодно, только чтобы она снова начала улыбаться, а потому согласился сходить к врачу, в работавшую в их городе семейную консультацию. Там их подняли на смех.

— Раньше чем через год после отмены противозачаточных препаратов даже и не приходите, — заявила им суровая докторша. — Ишь, какие быстрые! Все сразу им подавай.

Еще полгода Светлана с надеждой смотрела на календарь, раз в месяц грустнела и заливалась слезами, все больше мрачнел Павел, у которого душа болела за любимую. Затем они снова сходили к врачу, сдали все анализы, после чего семье Молчанских был вынесен безжалостный вердикт: детей у них быть не может. Бесплодной оказалась Светлана, причем ее диагноз не давал ни малейшей надежды на то, что ситуацию можно исправить, пусть и длительным лечением. Павел же был абсолютно фертилен, что делало для Светланы ситуацию воистину кошмарной.

— Нам надо развестись, — сказала она после очередной бессонной ночи, которой предшествовала тяжелая истерика. — Я не должна портить тебе жизнь.

— Ну что за глупости! — поморщился Павел. — Живут же люди и без детей. Мы с тобой уже пять лет женаты, разве нам все эти годы было плохо? Я тебя люблю, ты меня любишь. Вот что главное.

— Это ты сейчас так говоришь. — Светлана снова тихо заплакала. — И ты сейчас действительно так считаешь. Но пройдут годы, мы будем все больше привыкать друг к другу. У наших друзей будут подрастать дети, и ты все чаще станешь задумываться о том, что я создала тебе неполноценную жизнь. Рано или поздно ты найдешь женщину, которая родит тебе ребенка, и я останусь одна. Так вот, пусть это произойдет сейчас. Мне будет не так больно.

Самое ужасное, что словам любимой жены вторила мама.

— Павлик, семья без детей — не семья, — печально говорила она. — Это ужасно — жить вместе, не слыша детского смеха, знать, что у тебя не будет продолжения, что в старости ты останешься совсем один. Я не представляю, как бы я жила, если бы у меня не было тебя. Я знаю, Светочка не виновата, это судьба так распорядилась, что у нее нет женского здоровья, но ты не должен из-за этого лишать себя радости отцовства. Нехорошо это, неправильно.

На улицах Павел теперь все чаще обращал внимание на малышей, оборачивался на детский смех, с завистью смотрел, как гордо вышагивают по улицам отцы, ведущие за руку крошечных дочерей. Он сам хотел именно дочку, непременно в ярко-желтом платьице, расшитом цветами, с бантиками в тонких косичках. Он мечтал о ребенке, но разводиться с женой не хотел, потому что действительно любил ее, а еще считал, что бросить ее в их ситуации — значит, совершить подлость.

Выход, как это всегда бывает, нашелся внезапно. Павел тогда поехал на первую в своей жизни заграничную конференцию, где общался с коллегой из Америки. Выпили немало, и в какой-то момент обычно не склонный к откровенности Молчанский поделился своей бедой с человеком, которого видел в первый и последний раз жизни. А тот в ответ спросил: «А почему вы не прибегаете к суррогатному материнству?»

О подобной практике Павел, к стыду своему, ничего не знал. Интернет в те времена находился еще в зачаточном состоянии, поэтому на сбор информации ушло время, а уж на поиск женщины, согласившейся выносить ребенка для Павла и Светланы, и того больше. Но все же такая женщина нашлась. Спустя восемь лет после свадьбы Молчанские наконец-то стали родителями. Маленькую девочку, выстраданную желанную дочку, Павел назвал Аглаей. Светлана с ним согласилась.

— Она была действительно суррогатной матерью? — спросила Вера, до этого слушавшая шефа молча. — Или вы просто удочерили Глашу?

— Нет, все было по правде. Ты же понимаешь, что тогда понятия «суррогатное материнство» не было в принципе. Искусственное оплодотворение, конечно, делали, но мы с этой женщиной были неженаты, так что о том, чтобы идти официальным путем, не было даже речи.

— И правда. И как вы вышли из положения?

— Вера, ты же не маленькая! Я просто переспал с этой женщиной. Несколько раз. Была такая договоренность, что она меряет температуру и в подходящие дни я прихожу к ней домой. Если бы не получилось с первого месяца, мы бы продолжили наши свидания и дальше. Но все получилось. Она забеременела. Девять месяцев мы содержали ее, покупали продукты на рынке, свежие фрукты. Затем, когда Глаша родилась, ее мать просто отказалась от нее, а мы прошли процедуру усыновления. Вот и все.

Вера, не веря собственным ушам, смотрела на Молчанского.

— Ты считаешь, что это очень просто?

— Нет, это было совсем непросто. Конечно, у меня уже тогда были кое-какие связи. Наша фирма обслуживала крупные городские учреждения, поэтому пусть за взятку, но вопрос с усыновлением мы решили. А потом, тоже за взятку, Глаше поменяли свидетельство о рождении, в котором она сразу была записана нашей дочерью.

— И Светлану не мучила твоя измена?

— Да не было никакой измены! Это был выход из того жуткого положения, в котором мы оказались. Мы получали ребенка, только нашего ребенка. Мы тогда влезли в жуткие долги, кредит взяли под бешеные проценты, тогда других не было. В восторге никто из нас не был, но решение проблемы требовало жертв.

— И никто ничего не знал?

— Нет. Светлана уволилась с работы. Мы перестали общаться даже с близкими друзьями, потому что, по легенде, она ждала ребенка и тяжело переносила беременность. Мы тогда сняли за городом дачу, Светка жила там, я мотался к ней каждый день. Потом уже, когда все было позади и все документы оформлены, мы вернулись в нашу городскую квартиру. К тому моменту мама умерла, поэтому мы продали нашу однокомнатную и ее двушку и купили новую трехкомнатную квартиру, в которой можно было нормально жить с ребенком.

— И все эти годы Глаша считала, что она ваша родная дочь?

— Вер, мы тоже так считали. Вся эта история с ее рождением закончилась восемнадцать лет назад. Для всех и в первую очередь для нас она была нашей дочерью.

— Для тебя — конечно, потому что так оно и было. А для Светланы?

Павел молчал, не спеша с ответом. Вера его не торопила. Смотрела на ночную дорогу, черный асфальт, переметенный белыми мухами снега, застывшие в безмолвии елки по обочинам дороги. Фары редких встречных машин слепили глаза, свет ударял по ним, заставляя Веру вздрагивать. Она внезапно почувствовала, что по щекам у нее текут неизвестно откуда взявшиеся слезы. Она вытерла их руками.

— Я всегда думал, что Светка считает Глашку родной, — наконец сказал Павел. — За все эти годы она ни разу не дала понять, ни ей, ни мне, что это может быть не так. Но когда началась вся эта история, вдруг выяснилось, что все эти годы моя жена жила через силу. Оказывается, я совсем ее не знал, хоть и был рядом четверть века. Ты знаешь, именно это поразило меня больше всего. Не то, что она не любит Глашу, а то, что мы по сути чужие люди.

— Ты сказал «когда началась эта история»… Что именно случилось?

Лицо Молчанского исказилось, и Вера поспешила положить руку на его сжимающий руль кулак.

— Я не просто так спрашиваю, — мягко сказала она. — Паша, это очень важно. Я не могу объяснить тебе почему, но я абсолютно в этом уверена.

Он послушно кивнул.

— Глаша получила письмо. Обычное письмо, которое кто-то опустил в почтовый ящик. Большой белый конверт, на котором были написаны ее имя и фамилия. Самое смешное, что я сам принес это дурацкое письмо в дом. Достал вместе с квитанциями за квартиру. Глашка участвовала в каком-то конкурсе на знание английского языка, ждала итоговое письмо с результатами, по три раза на дню бегала к ящику. Поэтому я был просто уверен, что это тот самый сертификат, которого она так ждет. Иначе ни за что бы его ей не отдал.

— И что там оказалось?

— Копия документа, которым ее настоящая мать отказывалась от нее при рождении. Фотографии, на которых эта женщина была рядом со Светланой, когда мы навещали ее, беременную. Мы и понятия не имели, что эти фотографии существуют в природе. Они были сняты полароидом, он тогда как раз был очень популярен. Помнишь?

Вера покивала, что помнит.

— И письмо, рассказывающее всю эту историю. От начала и до конца. Прочитав его, Глашка распсиховалась, начала кричать, что мы всю жизнь ей врали. Что она не знает, как теперь нам верить. Она много чего наговорила тогда, даже убийцами нас обозвала, а потом заявила, что не хочет нас больше видеть, собрала вещи и съехала на ту квартиру, что я ей подарил. И перестала брать трубку. Я пытался с ней встретиться, поговорить, объяснить, но она даже слышать обо мне не хотела.

— А Светлана?

— А Светка сказала, что впервые за восемнадцать лет может дышать полной грудью. Что она жила как на пороховой бочке, зная, что рано или просто правда вылезет наружу. Что она растила Глашку, кормила, воспитывала, возила на море, но постоянно, каждую минуту чувствовала, что это не ее ребенок. И что теперь ее долг выполнен до конца, тем более что девчонка оказалась неблагодарной свиньей, вся в мамашу.

— А почему Глаша обвинила вас в убийстве? — аккуратно спросила Вера, старавшаяся не терять нить разговора и не упускать ни одной детали. Все они казались ей значительными. — И почему родная мать девочки оказалась неблагодарной свиньей?

Перед тем как ответить, Молчанский вдруг съехал на обочину. Колеса, зацепившие снежную кромку, на секунду потеряли сцепление с дорогой, машину повело, но, подчинявшаяся жесткой воле водителя, она выправилась и остановилась. Павел сидел, не снимая рук с руля, и смотрел сквозь лобовое стекло, где в кружащихся мухах первого снега мелькали и какие-то неприятные для него воспоминания.

— Эта женщина, биологическая мать Глаши, потом передумала. Глашке было месяца полтора, когда она появилась на пороге нашей квартиры и сказала, что хочет все отыграть назад. Она была готова вернуть все деньги, которые мы ей заплатили, лишь бы получить обратно своего ребенка. Светка тогда была в ужасе. Я пытался уговаривать, объяснять, что юридически оформленный отказ от ребенка не имеет обратной силы, тем более если малыш был потом усыновлен. Что она навлечет массу неприятностей на людей, которые помогали нам провернуть эту процедуру. Что она почти год жила за наш счет, а потому должна нам гораздо больше той суммы, которую мы ей выплатили по условиям нашего негласного договора. Но она не хотела ничего слушать, ничего понимать. Твердила, что выплатит нам все до копейки, лишь бы только иметь возможность прижимать к груди свою кровиночку.

— И что было дальше? — Вера чувствовала, что у нее сжимается горло от жалости к неизвестной ей женщине, внезапно осознавшей, какую страшную ошибку она совершила.

— Мой дядя, как я тебе сказал, имел большой вес в криминальной среде. К той женщине были подосланы специальные люди, которые доходчиво объяснили ей, что нас надо оставить в покое. Поверь мне, они были весьма убедительны. На какое-то время эта женщина исчезла из нашей жизни. Она уехала в Москву, как и собиралась с самого начала. На деньги, которые я ей заплатил, открыла там какой-то бизнес, кажется, салон красоты, я точно не знаю. Потом, когда Глашке было уже лет шесть, она внезапно появилась снова. Стала караулить девочку у детского сада. Не подходила, просто стояла и смотрела издали. Светка совершенно случайно ее заметила, когда пришла за ребенком. В общем, я навел справки, выяснилось, что эта женщина долго лечилась от депрессии, бизнес ей пришлось продать, деньги кончились, и она вернулась домой, в наш город. Я к тому моменту уже крепко стоял на ногах, так что найти человека, который бы объяснил, что ей лучше держаться подальше, было совсем несложно. Она перестала приходить к детскому саду, разумеется, и больше мы ее никогда не видели.

— Паша! — Мысль, пронзившая Веру, была такой внезапной, что она схватилась за щеки, рдевшие ярко красным цветом. — А что, если эта женщина теперь решила отомстить? Это именно она и написала Глаше то письмо, и подложила взрывчатку в твою машину, и подстроила взрыв в вашей квартире? Конечно, прошло много лет, но она могла так и не пережить потерю ребенка и теперь, спустя столько лет, сделать все, чтобы вы со Светой получили по заслугам.

— А ты считаешь, что мы получили по заслугам? — спросил Павел глухо. Его глаза странно блестели, словно в них стояли слезы.

— Я считаю, что каждый человек должен думать перед тем, как идти на любую сделку. Особенно если она касается его детей, — горячо сказала Вера. — А уж после того, как этот человек согласился на дьявольский куш и обменял свою дочь на деньги, он должен выполнять условия договора. Но я — не она. И она вполне может считать иначе. Паша, ее надо найти. Ты просто обязан рассказать об этой истории полиции. Тем более что это теперь не тайна. Глаша и так все знает.

— Перед Светкиной смертью меркнет все остальное, — сказал Молчанский, чуть слышно. — Какой бы она ни была, она не заслужила того, чтобы взлететь на воздух. Мы были Глашке хорошими родителями, и мы не виноваты в том, что природа не дала нам возможности завести общего ребенка. Выносить Глашку было осознанным решением той женщины, вот только отомстить нам сейчас она никак не может.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что после того второго раза, когда с ней поговорили как следует и запретили приближаться к Глаше, она покончила с собой. Именно поэтому моя дочь сейчас считает меня убийцей ее родной матери. Я совершенно случайно про это узнал. Решил, что надо поступить по-человечески, поехать, попытаться поговорить, может быть, дать еще денег, убедить снова уехать. Я знал, где она живет, поехал и застал в квартире поминки. Соседи сказали, что она удавилась на телефонном проводе.

— Ужас какой.

— Ты знаешь, когда я про это узнал, мне было жутко и страшно. Я тогда сам чувствовал себя так, словно убил человека. Но, с другой стороны, я испытал страшное облегчение от того, что она больше никогда не появится рядом с моей дочерью. И та никогда ничего не узнает. Боже мой, как страшно я тогда ошибся!

Он закрыл лицо руками. Голос его из-за сомкнутых ладоней звучал еле слышно, в груди что-то клокотало. Вера молчала, понимая, что любые слова сейчас будут звучать фальшиво. Наконец Павел справился с собой, надавил на педаль газа, выводя машину обратно на трассу, мельком повернулся, посмотрев на замершую рядом Веру.

— Это не она, — сказал он, словно подводя черту под всем сказанным. — Я не знаю, кто тот урод, который все это сотворил, но это не могла быть та женщина.

— А как ее звали, ты помнишь? — спросила Вера. Она понимала, что ее вопрос не имеет смысла, но по привычке доводить до конца любое начатое дело все-таки задала его вслух.

— Ольга Павлова, — ответил Молчанский так быстро, словно ни на минуту не забывал этого имени.

Имя ни о чем Вере не говорило. Да и не могла она знать женщину, трагически ушедшую из жизни двенадцать лет назад.

— А кто знал о том, что Глаша вам неродная? — спросила Вера, немного подумав. — Вы со Светой, ваши родители, эта женщина, Ольга Павлова, кто еще? Вспомни, пожалуйста.

Теперь думал Молчанский и напряженно глядел в расстилавшуюся перед ними дорогу, сдвинув брови. Вере казалось, что она видит, как крутятся мысли в его голове, сталкиваются, разлетаются в разные стороны, притягиваются обратно, формулируя непростой, но очень важный ответ.

— Серега, — наконец сказал он. — Гололобов. Мы с ним и работали уже тогда вместе, и семьями дружили. Он знал, потому что его мама работала в Доме ребенка и помогала нам оформить все документы. Тебя устраивает такой ответ?

— А тебя?

Павел снова замолчал, лишь пыхтел сквозь стиснутые губы, как будто ему вдруг враз перестало хватать воздуха. Но как бы ни был он измучен этим тяжелым разговором, до того момента, как они приедут в город, Вере нужно было обязательно задать ему еще один вопрос.

— А Костик? — спросила она, чувствуя себя средневековым инквизитором. — Если Светлана не могла иметь детей, значит, Костик — действительно не ее сын. И ему тоже прислали анонимку, раскрывающую это обстоятельство. Его что, тоже родила суррогатная мать?

— Нет, конечно. — Павел тяжело вздохнул. — После тех неприятностей, через которые нам пришлось пройти с Глашкой, мы бы ни за что не стали рисковать второй раз. Костик — сын моего двоюродного брата. Того самого, который пытался легитимизировать криминальный бизнес своего отца и в фирме которого я работал. Их с женой убили. Хотели отомстить моему дядьке и убили. Подстроили пожар в доме. Дядька, узнав об этом, умер от сердечного приступа, а я оказался единственным родственником Костика, которому на тот момент было меньше года. Конечно, я его усыновил, а вместе с ним унаследовал и фирму, и загородный дом, и несколько квартир. Дом я перестроил, и мы сейчас как раз из него едем, остальную недвижимость продал и на эти деньги раскрутил бизнес. Так что аноним прав. Всем своим нынешним благосостоянием я действительно обязан родному Костиному отцу.

Говорить больше было не о чем. В полной тишине они въехали в город. Вера смотрела на знакомые заснеженные улицы и словно не узнавала их. Скелеты в шкафу семьи Молчанских громыхали так, что от стука костей закладывало уши. В жизни спокойного, немного скучного и очень правильного шефа было место таким страстям, которым, пожалуй, позавидовал бы Шекспир. И какой-то неизвестный пока миру автор уже написал сценарий, по которому вся эта размеренная благополучная жизнь летела в тартарары, разваливалась на куски, неумолимо разметенные силой страшного взрыва.

* * *

У дома в «Зеленом городе» толпился народ. Испуганные полуголые жильцы подъезда, в котором жили Молчанские, завернувшись в пледы и одеяла, задрав головы, смотрели на то, что осталось от их квартир. Подъезд зиял рваной раной, из которой, словно острые обломки костей, торчали куски арматуры. Двор был усыпан битыми кирпичами, осколками стекол, блестевшими на первом снегу, смешиваясь с ним в хищно сияющую, словно бриллиантовую крошку.

Зевак тоже было немало. Они, естественно, тепло одетые, шныряли между людьми, снимали на телефон, тут же выкладывали фотографии и видео в социальные сети. Хайп на людском горе всегда вызывал у Веры острое чувство омерзения, вот и сейчас она передернулась при виде того, как чужие страх, боль, горе и слезы становятся всего лишь горючим, которое безудержно подбрасывается в топку человеческого тщеславия.

Весь двор был уставлен машинами МЧС, пожарными расчетами и каретами «Скорой помощи». Тут же работали телевизионщики и журналисты. К Вере подбежала ее давняя приятельница, пожалуй, самый известный в городе журналист Инесса Перцева, уже почти двадцать лет работающая в областной газете «Курьер».

— Вера, слава богу, ты приехала, а то я тебе даже звонить боюсь!

Боящаяся Перцева — это было что-то новенькое. Инна, как звали ее в повседневной жизни, характером обладала пробивным и вопросы такта всегда считала чем-то второстепенным, особенно когда дело касалось работы.

— Вера, мне надо поговорить с твоим шефом, — деловитой скороговоркой щебетала журналистка. — Это же в его квартире взорвалось. Господи, какое же счастье, что его дома не было. Но ведь кто-то погиб. Это кто-то из его близких?

Ссориться с Инной было нельзя. Такая неосмотрительность в будущем могла дорого обойтись фирме «М — софт». Поэтому Вера обреченно вздохнула и выдавила из себя подобие улыбки. Получилось, впрочем, плохо.

— Ин, я тебе обещаю, что у тебя будет эксклюзив. Такой, что эксклюзивнее не придумаешь. Только позже, ладно? Шеф только приехал, он еще сам ничего не знает. Понимаешь?

— А где он был?

— На даче. — Вера старалась отвечать кратко, чтобы случайно не проговориться. Господи, еще пару часов назад она с абсолютным спокойствием говорила бы про дачу, потому что, по какой бы причине там ни оказался Молчанский, к ней, Вере, это не имело ни малейшего отношения. Их занятия любовью все изменили. Мгновенно и бесповоротно. И все усложнили, причем, как полагала Вера, основные сложности были еще впереди.

Впрочем, она ни о чем не жалела. Ее любовь к Молчанскому, внезапно открывшаяся даже для нее самой, была такой глубокой, давней, въевшейся в плоть и кровь, что она удивлялась лишь тому, что могла так долго о ней не догадываться. Оказывается, и он тоже был в нее влюблен. И это понимание открывало затворные шлюзы на той крепкой плотине, которую возвела она в своей груди. Волна эмоций захлестывала с головой, и Вера старалась глубоко дышать, чтобы держать голову над поверхностью влекущего ее в неизведанные дали бурного потока. Голова нужна была ей свободной и ясной. А с этим как раз и возникали самые большие трудности.

Павел уже ушел вперед, к полицейской машине, не остановившись, когда Инна отозвала Веру в сторону. Поэтому сейчас она покрутила головой, чтобы его найти, увидела, тронула журналистку за руку, извиняясь, и побежала к шефу, который разговаривал с какой-то пожилой женщиной, завернутой в одеяло. В руках она почему-то держала тарелку с горкой домашних, но уже грязных пирожков.

— Пашенька, горе-то какое! — услышала она, когда подошла ближе. — Светочка погибла. Ее просто на клочки разорвало взрывом этим ужасным. На моих глазах, Пашенька! Я ж пирожки вам несла, вот.

Она протянула тарелку со снедью, заляпанной бурыми пятнами. Молчанский глянул, изменился в лице, позеленел, ринулся к кустам, где его начало мучительно рвать. Вера кинулась следом, постояла рядом, участливо протянула чистый носовой платок. Он выпрямился, тяжело дыша, вытер рот.

— Оказывается, я был к этому не готов.

— К этому невозможно оказаться готовым. — Вера взяла его под руку, словно ему нужна была не только моральная, но и физическая поддержка. Он благодарно посмотрел на нее сверху вниз.

— Ты знаешь, наверное, без тебя я бы совсем пропал.

Ответить она не успела.

— Вы владелец квартиры, в которой произошла утечка? — К ним подошел полицейский в форме, смотрел мрачно, без малейшего участия в глазах.

Впрочем, Вера его понимала. Свалилось море работы на ночь глядя. Во двор прибывали новые и новые машины. Приехал мэр, стоял в сторонке, разговаривая со спасателями. Господи, ведь всем эвакуированным жильцам надо где-то ночевать! Полицейский увел куда-то Молчанского, и Вера тут же остро ощутила одиночество и какую-то ненужность, что ли. Она испытывала физическую потребность его спасать, куда-то бежать, что-то говорить, придумывать, делать.

В кармане завибрировал телефон. Звонила напуганная Юлька. Ну конечно, она прочитала о взрыве в Интернете. Еще хорошо, что родители не могут сделать то же самое, иначе мама с ума бы сошла от страха за нее, Веру. Пожалуй, маме нужно было позвонить. Пока же Вера вытащила телефон и занемевшими на морозе пальцами (перчатки она забыла на даче) нажала на кнопку ответа.

— У меня все в порядке, Юлька.

— Вер, это что, правда, у твоего шефа в квартире взрыв? Я на городском сайте новостей прочитала. Вер, он как? И ты как? Я ж тебя знаю, это же все теперь тебе разгребать придется.

— Он плохо, — честно сказала Вера. — У него жена погибла. Детей, к счастью, дома не было, и его тоже, а Светлана там каким-то образом оказалась. А я… Что я? Похороны, видимо, придется организовывать, ремонт в квартире делать. Но это же все ерунда, Юль. Не важно это все совсем.

Голос у нее предательски повело, и подруга, чутко реагирующая на любые изменения Вериного настроения, услышала, поняла.

— Ты ревешь, что ли? Ты расстроилась или просто испугалась? Что твой шеф-то сказал, когда тебе позвонил? Как это все случилось?

— Он мне не звонил.

— А, ты в Интернете увидела и туда ринулась? Узнаю свою неугомонную подругу.

— Я была с ним, когда стало известно про взрыв, — сказала Вера, подчиняясь неизбежному. Уж с Юлькой можно было говорить честно и откровенно. — Мы были на его даче. Он увез меня туда, чтобы остаться со мной наедине. Оказывается, он давно в меня влюблен, а я и не догадывалась, дура.

Она все-таки заплакала, отчаянно всхлипывая в трубку. Юлька молчала.

— Ве-ер, ты что, с ним переспала, да? — спросила она наконец.

— Да, — прохлюпала Вера.

— Ой не-е-ет! — простонала в ответ Юлька. — Ярышева, зачем ты это сделала, скажи на милость? Ты все испортила. Все пятилетние усилия псу под хвост!

— Почему? — От удивления Вера даже плакать перестала.

— Да потому что ты теперь работу потеряешь! — Юлька уже почти кричала. — Он с тобой наиграется и бросит! А ты из пучины страданий потом выбираться будешь год! В лучшем случае. И уволишься, разумеется. Ну или он тебя уволит, чтобы ты не ходила перед ним немым укором.

— Юль, ты сейчас не то говоришь, — тихо заметила Вера. — Я тебя очень прошу, прекрати. Ты же ничего не понимаешь.

— Нет, это ты ничего не понимаешь! — Подруга, похоже, теперь сердилась всерьез. — У твоего Молчанского неприятностей выше крыши. С деньгами государственными ситуация точно как в анекдоте: то ли он украл, то ли у него украли. Дом ограбили, машину и квартиру взорвали, жена погибла, любовница убита. У тебя, конечно, материнский инстинкт срабатывает. Подобрать, обогреть, пожалеть. Вер, ты как мотылек на огонь летишь, обожжешь крылья — поздно будет. Хотя чего я тебе это говорю? Ты уже все, что могла, сделала. Дурында.

— Вот что, Юль. — В голосе Веры появилась та самая решительность, которой всегда славилась помощник генерального директора компании «М — софт» Ярышева. — Я в таком ключе продолжать разговор не хочу. Павел в беде, и я его не брошу, чем бы это потом для меня ни обернулось. И да, я и сама не догадывалась, как сильно я его, оказывается, люблю. Но факт остается фактом. И те два часа, которые мы провели вместе, наверное, лучшее, что случилось со мной за всю мою жизнь. Не считая рождения Илюши, разумеется. А тебе спасибо за поддержку, дорогая подруга. Когда она была нужна тебе, я не рассказывала, какая ты дура и как ты все неправильно понимаешь, хотя на самом деле так оно и было. Все, до свидания. Мне Павла надо найти.

Она отключила телефон, сунула его в карман и обхватила себя руками за плечи, чтобы согреться. Ее колотило, словно в ознобе, — то ли от того, что она и вправду замерзла, то ли от неприятного осадка, который остался после разговора с Юлей. Если самая лучшая подруга так отреагировала, то чего же ждать от других, когда о ее романе с Молчанским станет известно? А в том, что у них роман, который обязательно будет красивым и счастливым, Вера даже не сомневалась.

Решив не расстраиваться раньше времени, она отправилась искать, куда увели Молчанского. Впрочем, он уже сам шел ей навстречу.

— Первые показания я дал, завтра меня вызовут в полицию, — сказал он. — Света действительно погибла, в этом нет сомнений. Отчего возникла утечка газа, нельзя сказать до проведения экспертизы. Утром, когда я уходил из дома, все было в порядке.

— Мы можем ехать? — спросила Вера. — Я замерзла, и ты наверняка тоже. Надо решить, где ты будешь ночевать. Не на дачу же возвращаться. В офисе, в гостинице или, может, ко мне поедем? Родители не будут против.

Он усмехнулся и потрепал Веру по щеке.

— Ну уж твоих родителей мы в такой ситуации тревожить не будем. Переночую где-нибудь, хоть в офисе, хоть в отеле. Это не важно. Важно, что нам сейчас надо помочь всем этим людям. — Он обвел рукой толпу вокруг.

Люди, конечно, ходили греться в пригнанные властями автобусы, но то и дело снова выскакивали на мороз, чтобы посмотреть на то, что когда-то было их домом.

— Я сейчас переговорю с мэром, решим, чем может помочь «М — софт», все решим и потом поедем. Хорошо?

— Конечно. — Вере тут же стало стыдно. Жар залил щеки, прогоняя остатки озноба. Надо же, даже в такой ситуации ее шеф думал про других, в то время как она оказалась способной думать только о себе. Ну и о нем еще, конечно.

Еще пару часов они звонили, вызывали другие машины, привозили еду и горячий чай, развозили людей по родственникам, решали с ночлегом для тех, у кого родственников не оказалось. Когда все было позади, часы показывали два часа ночи. Молчанский и Вера сели в машину, он привлек ее к себе и обнял, прижав ее голову к плечу, зарылся лицом в волосы.

— Не так я себе представлял наш первый вечер, — глухо проговорил он. — А я много раз по ночам лежал и думал о том, как это будет. Но такого предвидеть не мог. Одно я знаю точно. Я бы не выдержал, если бы ты не была сегодня со мной рядом. И еще одно. — Он помолчал, словно собираясь с духом. — Тот, кто спланировал эту атаку на меня, всестороннюю, масштабную, бьющую по самому важному, самому дорогому, самому больному, он учел все до последней мелочи. Но он тоже не мог предвидеть тебя. Того, что ты окажешься не просто рядом со мной, а поможешь мне выстоять.

Вера попыталась что-то сказать, но он приложил палец ей к губам.

— Не перебивай. Дай я закончу. Понимаешь, если бы не ты, я, наверное, не стал бы бороться. Я очень устал, правда. И у меня вряд ли хватило бы сил заново, по кирпичику восстанавливать свою жизнь, так старательно кем-то разрушенную практически до основания. Но ради тебя я сделаю это. Я обещаю, что найду того гада, который все это затеял. Найду, накажу, а потом женюсь на тебе. Ты только потерпи немного, ладно?

В ответ, уже который раз за сегодняшний вечер, Вера просто заплакала.

* * *

Ночь они провели в гостинице. Вера, хоть и устала, отправилась в душ, чтобы смыть с себя ужас последних часов. Стоя под струями воды, максимально горячей, такой, что терпеть можно было еле-еле, она гадала, повторится ли между ними то необыкновенное, чему она пока никак не могла найти название. Любовь? С ее стороны — несомненно, но обольщаться по поводу его чувств Вера пока не спешила. Секс? Как-то грубо и слишком далеко от того космоса, в который погружали ее прикосновения Павла. Приключение? Страсть? Прозрение? Удар молнии? Нет, ни одно из определений не подходило.

Горячая вода уносила усталость и неуверенность, которые, как казалось Вере, утекали в слив душевой кабины. Расслабившись полностью, она сделала воду ледяной, чуть не взвизгнула от окатившей ее волны холода, но сдержалась, чувствуя, как исчезают остатки сна. Теперь она была готова к «повторению пройденного» хоть до утра. Она выключила воду, натянула огромный махровый халат прямо на влажное тело, вышла из ванной комнаты и разочарованно вздохнула.

Раскинувшись на огромной двуспальной кровати, Молчанский спал беспробудным сном. Он снял покрывало и стянул с себя свитер, но оказался уже не в силах раздеться до конца и так и лежал поверх одеяла в джинсах, расстегнутых, но не снятых. Даже во сне, впрочем, скорее напоминавшем беспамятство, он хмурился и шевелил губами, словно доказывая что-то неведомому собеседнику.

Немного подумав, Вера накинула на него вторую половину двуспального одеяла, чтобы он не замерз. Павел что-то промычал благодарно, перевернулся на бок, свернулся клубком, устраиваясь поудобнее. Покопавшись в шкафу, Вера вытащила запасное одеяло и улеглась на вторую половину кровати. Ей было жаль бездарно тратить время на сон, но измученного Молчанского было жаль еще больше, поэтому, поборов искушение его разбудить, она последовала его примеру: повернулась на бок, укуталась поуютнее и через минуту уже спала.

Утром выяснилось, что оба, естественно, забыли поставить будильник. Проснулись они от вибрирующего на прикроватной тумбочке Вериного телефона. Звонил сын, приученный делать это всегда, когда вечно занятая мама не ночевала дома. Спросонья Вера никак не могла взять в толк, что именно он говорит, отвечала невпопад, сердилась на себя за то, что плохая мать, косилась на Молчанского, который, естественно, тоже проснулся от не поставленного в тихий режим звонка, лежал в кровати, широко зевая и почесывая волосатую грудь. При виде этой поросшей жесткими черными волосами груди у Веры мутилось в голове.

— Илюш, у меня все в порядке, — сказала она наконец. — Ты передай бабушке, ладно? А ты чего в такую рань звонишь? Ничего у вас не случилось?

— Так уже почти полдень, — с некоторым удивлением в голосе ответил мальчик. — Мам, ты что, на часы не смотришь? Или спишь еще? Ты не заболела?

В голосе у него звучал близкий ужас. Он вообще рос впечатлительным и остро чувствующим ребенком, тонко реагирующим на настроение мамы, самочувствие бабушки, проблемы со здоровьем деда. Он не боялся учителей или хулиганов, собак или непреодолимых препятствий, но до слез, до обморока пугался, когда дело касалось близких ему людей. Про эту сыновнюю ранимость Вера знала и старалась понапрасну его не тревожить.

— Сыночек, у меня все хорошо, — сказала она успокаивающе. — Мы с дядей Павлом полночи работали, у него неприятности, и я ему помогаю. Так что я действительно еще спала. И я совершенно здорова.

— То есть я тебя разбудил? — Сын все-таки расстроился, Вера слышала это по тому, как упал его голос в трубке.

— Илюш, так спасибо тебе, что ты меня разбудил! Раз уже почти полдень, значит, мне давным-давно пора быть на работе. Все, я тебя целую. Вечером обязательно постараюсь прийти пораньше.

— А ты сегодня будешь дома ночевать? Мам, я соскучился.

— Да, сегодня дома, обещаю, — сказала Вера и покосилась на лежащего рядом начальника. Он скорчил обиженную гримасу, и она показала ему язык.

Молчанский, дождавшись, пока она закончит разговор с сыном, сгреб ее в охапку и крепко поцеловал.

— Ты чего дразнишься?

— Паш, мне правда вечером нужно будет домой, — чуть виновато сказала она. — Я сына совсем забросила, да и перед мамой неудобно. Она у меня, конечно, все понимает, но совесть — тоже хорошее дело.

— «У тебя мировая мама», — процитировал он знаменитый на всю страну фильм. — Верушка, не надо мне ничего объяснять. Во-первых, потому что я и так все понимаю, а во-вторых, потому что ты ничего мне не должна. Я и так злоупотребляю твоим временем чаще, чем это допустимо.

Она ответила на его поцелуй, от которого по всему телу растекалась приятная истома. В предвкушении продолжения Вера закрыла глаза, отдавшись на волю испытываемых ею ощущений. Она, словно опытный коллекционер редких вин, пыталась пить свое счастье по глоткам, прислушиваясь к его букету, оценивая каждую каплю, стекающую по горлу. Впрочем, ее путешествие к центру земли закончилось внезапно и довольно резко. Снова зазвонил телефон, на этот раз у Молчанского. Тот крякнул, с неохотой отрываясь от Вериных губ, нашарил аппарат, нажал на кнопку.

— Да, слушаю.

Плохо различимый голос в трубке начал что-то говорить, и Вера, чтобы не мешать, встала с кровати и раздвинула плотные шторы. Вчерашний снег кончился, солнце, яркое, словно не осеннее, залило гостиничный номер, бесстыдно оглядело неубранную постель, насмешливо подмигнуло, хихикая над несбывшимися Вериными мечтами. Молчанский тем временем тоже вскочил с кровати и теперь торопливо одевался, застегивая джинсы и натягивая подобранный с пола свитер.

— В течение часа буду, — коротко ответил он на длинную тираду. — Я сказал, что в течение часа.

Вера вопросительно посмотрела на него.

— Так, нежности потом, как бы мне ни хотелось заставить весь мир подождать, — сообщил он деловито. — Собирайся. Меня срочно в полицию вызывают, а до этого обязательно нужно поесть, потому что я такой голодный, что у меня даже голова кружится. Сейчас спустимся в ресторан, выпьем кофе, съедим что-нибудь основательное, я тебя подвезу к твоей машине, а сам поеду к доблестным сотрудникам правоохранительных органов. За завтраком составим список первоочередных дел.

С порога Вера оглянулась, бросив последний взгляд на номер, в котором они провели ночь. Несмотря на то что их первая ночь вместе была гораздо раньше — когда Молчанский выходил из своего неожиданного запоя, а она караулила его, сидя на полу и заснув, положа голову на край его дивана, — несмотря на то что ничего между ними не было минувшей ночью на этой чужой кровати, гостеприимной, но равнодушной к людским страстям, ей почему-то было жалко отсюда уходить. Как будто здесь, в гостинице, оставалась важная часть ее жизни, страница которой была окончательно перевернута, а впереди ждала полная неизвестность. Она даже головой тряхнула, прогоняя непонятно откуда взявшееся наваждение.

Омлет оказался пышным, кофе отличным, взбитые сливки на маленьком пирожном таяли во рту, и настроение у Веры начало выправляться. Она получала подробные инструкции по поводу того, чем ей предстояло заняться, не записывая и не задавая вопросов. Так уж повелось с первого дня их совместной работы, что она с полуслова понимала начальника и его задания.

— В доме пока будет идти обследование несущих конструкций. Туда пару дней еще точно никого не пустят. Так что ремонтом пока заниматься рано. По этому вопросу не парься. Нужно будет с утра объехать всех пострадавших, составить список того, что им необходимо, чтобы продержаться эти дни. Все закупишь и скажешь Соловьевой, чтобы оплатила все счета. Ну это на тот случай, если я задержусь. Позвони, узнай, как там Глаша. Меня волнует, что она может решить, что виновата в Светкиной смерти. Скажи, что если она хочет, то вечером я приеду к ней и поживу у нее какое-то время. Но уточни, что я на этом не настаиваю. Если она по-прежнему не хочет меня видеть, так пусть. Это сейчас не самое важное. С этим после разберемся. В больнице узнай, когда должны выписать Костика. Они вроде бы хотели завтра, но пока не решится вопрос, где жить, лучше ему побыть в больнице. Да и безопаснее там, ей-богу. На работе выясни, что там с результатами этой поганой проверки. Я давал Соловьевой задание проследить путь переведенных денег. Выясни, что именно ей удалось узнать, вечером расскажешь. Пока все.

Когда Вера приехала на работу, офис гудел, как растревоженный улей. Как и можно было предположить, никто не работал. Все обсуждали вчерашний взрыв и несчастную судьбу Молчанского, на которого, казалось, в одночасье свалились вне неприятности мира. Никто не злорадствовал, сотрудники шефа любили, хотя это и казалось невероятным, особенно с учетом крутости его нрава и высоченных требований к подчиненным. Все знали, что он сам пашет как проклятый, все ценили немаленькую, а главное, стабильную зарплату и прочие «ништяки», которые полагались при поступлении на работу.

Сотрудники «М — софта», как по волшебству, не имели проблем с устройством малышей в детские сады, поступлением детей в престижные школы, всем оформлялись полисы дополнительного медицинского страхования, покупались абонементы в бассейн, а желающим оплачивались еще и курсы английского языка. «М — софт» считался в городе работой мечты, отсюда увольнялись лишь по причине профнепригодности, причем жестко и без сантиментов, но те, кто был согласен работать с полной самоотдачей, не имели повода для жалоб и недовольства.

— Ребята, работу никто не отменял, — сообщила Вера, заглянув в столовую, где собралась добрая половина коллектива. — Скоро конец месяца. Молчанский отчет спросит, что говорить будете? Сами знаете, пургу про ваши внутренние переживания по поводу его неприятностей он слушать не станет.

Все нехотя потянулись на свои рабочие места, а Вера заглянула в бухгалтерию, где, мрачнее тучи, восседала Ирина Геннадьевна.

— Ну что, все плохо? — спросила она. — Пора уже резюме рассылать или пока рано?

— Финансовый директор должен быть оплотом стабильности, а не источником панических настроений, — сообщила Вера. — Все в рабочем режиме. Продолжаем делать, что должны, и будь что будет. Исходя из этой установки, ответьте мне на вопрос, разобрались ли вы, куда именно ушли двенадцать миллионов? Вы отследили путь денег?

— Так я ж профессионал, Вер! — Бухгалтерша позволила себе улыбнуться, заколыхалась тафта под столом, словно подтверждая победным шорохом правоту ее слов. — Хотя, честно говоря, там и отслеживать-то было практически нечего. Деньги уходили частями, счета выставлялись на основании договоров на поставку различных видов оборудования. На каждый договор было по два-три счета, один раз пять. И платежек, соответственно, столько же. Ничего особенного, что привлекало бы внимание. В каждой платежке суммы от пятидесяти до пятисот тысяч. Я такие каждый день провожу, поэтому в глаза не бросилось. А суммарно действительно двенадцать миллионов. Копейка в копейку.

— Чья подпись была на счетах? — спросила Вера. — Кто подписывал их в оплату?

Соловьева пожала плечами.

— Когда Молчанский, когда Гололобов, так же, как и все остальные. Больше подписей Молчанского. Но, как я уже и сказала, ничего необычного в этом нет. Такого, чтобы я при оплате обратила внимание. Ставила вторую подпись, девочки проводили платежи. Уже сейчас я проверила, никакого оборудования по этим договорам мы не получали. Акты выполненных работ не закрыты.

— И это тоже не показалось вам подозрительным?

— Так там в договорах срок исполнения контрактов — конец декабря. В конце года обнаружила бы, конечно. А то и в начале следующего, когда к годовому отчету бы приступила.

— И что же это за фирма, которой мы, получается, подарили двенадцать миллионов? — мрачно спросила Вера.

— Некое ООО «Видар плюс». Создано в начале этого года. В государственных тендерах не участвовало, что и понятно. Я в банке попросила по дружбе, мне данные подняли. Неофициально, разумеется. Кроме «М — софта» — ни одного контрагента. Деньги, которые от нас приходили, сразу перекидывались на счет индивидуального предпринимателя, который их и обналичивал. Правда, частями. Классическая обнальная схема.

— А предприниматель какой? — спросила Вера.

— Некий Сосновский Василий Владимирович. Он же директор и единственный учредитель ООО «Видар плюс».

— Странно, — пробормотала Вера. — С одной стороны, я совершенно точно знаю, что никогда не сталкивалась с такой фирмой, и фамилия ее владельца мне ни о чем не говорит. С другой, это название почему-то кажется мне знакомым. Я его где-то слышала.

— Так ты у нас девушка образованная. — Соловьева засмеялась, впрочем, довольно ласково. К Вере она относилась с теплотой, видимо, отдавая дань ее человеческим и профессиональным качествам. — В общем, поручение шефа я выполнила. Вот, держи папочку, тут отчет обо всем, что я узнала. Ссылки на базу данных, информация о движении денег по счетам. Все, что смогла найти на этого самого господина Сосновского. Интересно еще, что собственности у него — ноль. Ни квартиры, ни машины. Фирма зарегистрирована на «резиновый офис» — знаешь, у нас в одном из деловых центров такие есть? Платишь пять тысяч, регистрируешься по этому адресу и ищи тебя потом свищи.

О таких случаях Вера прекрасно знала. Похоже, что предприятие, на которое утекли двенадцать миллионов, в хищении которых у государства теперь подозревали Молчанского, было классической фирмой-однодневкой, созданной специально ради этой аферы. Понятно, что человек по фамилии Сосновский существовал на самом деле, но с одинаковой долей вероятности он мог как просто потерять когда-то паспорт, так и оказаться бомжом, поставившим закорючку на учредительных документах за бутылку водки. И в том и в другом случае он вряд ли знал о том, какая махинация была провернута за его спиной. Конечно, у случившегося могло быть и иное объяснение, но верить в него Вере не хотелось.

Она вернулась в свой кабинет, сварила кофе, зашла в пустующий сейчас кабинет шефа, встала у огромного французского окна. Ей нужно было подумать. Кто тот человек, который применил эту нехитрую и действительно эффективную обнальную схему? И как она будет жить, если узнает, что это сам Молчанский?

В приемной раздались шаги. Они звучали все ближе и ближе, и Вере пришлось вынырнуть из своих дум, быть может, к счастью. На пороге стоял Гололобов.

— А, ты здесь, — небрежно сказал он, бросая на кресло для посетителей пуховую куртку, отчего-то сильно грязную. — А шеф где?

— Уехал по делам, — коротко ответила Вера. — Вы, наверное, знаете про ночное происшествие, так вот, в связи с этим у него появились дополнительные обязательства.

— Я потому и пришел. — Голос Гололобова звучал немного неуверенно. — Я, конечно, накосячил с этим грантом. Признаю. Но все-таки мы с Пашей столько лет вместе. Я не мог не прийти, когда узнал, что у него беда. Ты не знаешь, когда он будет?

— Около пяти обещал заехать, — рассеянно сказала Вера. Мысли ее были заняты не внезапно раскаявшимся Гололобовым. В его раскаяние она не верила ни капельки. Понимала, что он просто переживает из-за потери теплого места и хочет вернуться в «М — софт», вот и использует для этого все возможности. По-человечески объяснимо, хотя и подловато. Так, надо не забыть спросить у него, не знакома ли ему фамилия Сосновский.

Не заметив, она задала свой вопрос вслух.

— Что? — На лице Гололобова отразилось недоумение. — При чем тут Васька?

Теперь уже настала Верина очередь удивляться.

— Какой Васька?

— Так Сосновский! Ты сейчас сказала. Какое он имеет отношение к тому, что сейчас происходит?

— Понятия не имею, — искренне ответила Вера. — А вы что, его знаете?

— Ну конечно! Василий — наш старый с Пашей друг, с которым мы когда-то давным-давно вместе работали. Мы крепко дружили, а потом Василий был пойман Пашей на том, что продавал клиентские базы конкуренту. Конкурента Молчанский, конечно, уничтожил, а Сосновского, разумеется, уволил. Васька в ногах валялся, потому что у него рос больной ребенок, нужна была операция за границей, остаться без зарплаты он никак не мог. Он и на подлость-то пошел из-за того, что деньги были нужны любой ценой. Но Паша его не простил, конечно. Сказал, что если бы тот пришел и по-человечески попросил, то Паша денег бы дал, без разговоров, но Вася предпочел скрысятничать, поэтому пощады не будет.

— Узнаю брата Сеню, — пробормотала Вера. — И что было дальше?

— Ну Вася взял кредит на лечение под огромные проценты, попал в долговую яму, потерял квартиру. Ребенка они вылечили, но после этого жена от Сосновского ушла, и он тихо спивался.

— А вы откуда это знаете?

— Так я его не бросал. Поддерживал все эти годы. Проведывал, не давал подохнуть под забором.

— Он занимается бизнесом?

Гололобов недобро рассмеялся, посмотрел на Веру, в глазах у него мелькнула непонятная ей злость, нехорошая, волчья.

— Ты, душа моя, видела когда-нибудь полностью сломавшегося человека? Если нет, то ты не знаешь, насколько это страшное зрелище. А Василий как раз сломался. Живет в каком-то бомжатнике, практически не работает. Мать-пенсионерка ему хлеб и молоко покупает. Я раз в месяц деньги даю, но он их на водку спускает. Иногда какая-то работенка подворачивается, конечно. Тогда он штаны себе новые покупает, как-то даже телефон приобрел. Я чуть не обалдел, когда увидел. Но деньги очень быстро кончаются, и все возвращается на круги своя. Какой бизнес?

Каким-то внутренним чутьем Вера поняла, что говорить Гололобову про фирму «Видар плюс» и утекание денег на ее счета, а оттуда индивидуальному предпринимателю Сосновскому, не стоит.

— Сергей Юрьевич, — решила перевести разговор на иное она, — а скажите, вы знали, что Глаша Молчанским неродная?

Он снова внимательно посмотрел на нее, смерил с ног до головы тяжелым оценивающим взглядом.

— Я-то знал, а вот тебе откуда это известно?

— Павел рассказал. Павел Александрович, — тут же поправилась она.

— Когда?

— Вчера вечером, когда мы ехали с дачи на квартиру, узнав о взрыве.

В глазах Гололобова мелькнуло и пропало что-то непонятное — то ли ненависть, то ли обида, то ли тщательно скрываемый гнев.

— Ну ты подумай… — протянул он. В голосе звучала издевка, и был он противный-препротивный, словно липкий, обволакивающий мокрой паутиной, которую хотелось смахнуть с лица. — Наша курочка все-таки позволила петушку себя потоптать. А выглядела такой недотрогой, фу-ты ну-ты, просто королева Анна Австрийская! А на деле обычная… — Тут он вставил непечатное слово. — Всегда знал, что твоя скромность напускная. Ты мне отказала не потому, что не признавала романов на работе, а потому что сразу нацелилась на Молчанского. Ну конечно, у него же денег больше. Его все бабы всегда предпочитали, начиная со Светки. Я ее любил, а она посмеялась в ответ на мое признание и выскочила замуж за него. Я все эти годы таскался к ним домой, только чтобы ее увидеть. А теперь она мертва, мертва! И ничего уже не исправить. Господи, как же я его ненавидел все эти годы!

В его голосе звучала мука такой силы, что Вера невольно застыла, пораженная ее глубиной и что ли величием. Кто бы мог подумать, что спокойный, всегда чуть ироничный Гололобов способен на такие сильные эмоции! И все же она не могла позволить себе расчувствоваться. Не имела права.

— Сергей Юрьевич, вы ненавидели Павла так сильно? Достаточно сильно для того, чтобы подставить под неприятности с налоговой? Увести деньги на подставную фирму? Ведь вы имели к этому самому Сосновскому такое же отношение, как и Павел. Вы ненавидели его настолько, чтобы открыть его детям тайну усыновления и заставить его страдать? Или настолько, чтобы убить?

— Что ты несешь!

— Кто-то последовательно разрушает жизнь Молчанского. Подвел фирму под неприятности, поссорил с детьми, чуть не отправив Костика на тот свет. Взорвал машину, обокрал дом, похитил коллекцию, которую Павел очень ценил, а потом устроил взрыв газа, в котором погибла Светлана и чудом уцелел сам Молчанский.

— Ты, проклятая сука, подстилка, дешевка! Ты что, хочешь сказать, что я это сделал?! — Гололобов теперь орал в голос. — Ты меня обвиняешь в гибели Светы?! Да я бы волоса на ее голове не тронул! Я ее любил всю жизнь! Так любил, как никто и никогда не будет любить тебя! Поняла?

— Она погибла случайно. — Вера говорила ровно, хотя ей с огромным трудом удавалось сдерживаться и не отвечать на сыплющиеся на нее оскорбления. — Тот, кто устраивал этот взрыв, знал, что Светлана в квартире не живет. Это Павел должен был вернуться вечером с работы, отпереть дверь и включить свет. Павел, а не она.

Легкие вдруг зажгло огнем, да так сильно, что Вера поняла, что не может дышать. Липкий ужас, охвативший ее в тот момент, когда она представила, как шеф подходит к дверям своей квартиры, вставляет ключ, поворачивает его в замке, переступает порог, привычно нащупывает рукой выключатель на стене, нажимает на клавишу, и в этот момент случается взрыв, сметает все вокруг, и то, что еще секунду назад было Павлом Молчанским, любимцем фортуны и женщин, превращается в тысячу отдельных молекул, сбил дыхание и практически остановил сердце.

Она замолкла на полуслове, согнулась в три погибели, обхватив себя руками крест-накрест, глубоко задышала, словно стараясь втолкнуть воздух в спавшиеся легкие.

— Ты что цирк-то устраиваешь? — с насмешкой спросил Гололобов.

Вера судорожно пыталась вздохнуть и понимала, что у нее не получается. Паника разворачивалась внутри, ее тугие кольца занимали все больше места в груди, окончательно вытесняя воздух.

«Умрешшшшшь, умрешшшшшь», — словно шипела где-то внутри огромная змея.

— Э, да ты не притворяешься, что ли? — Гололобов шагнул к ней, обхватил сзади руками, вскинул в воздух, со всей силы ударил кулаком по спине. От боли слезы брызнули у Веры из глаз, зато вернулось дыхание, воздух хлынул в легкие, расправляя их. И она просто физически почувствовала, как у нее розовеет лицо и теплеют ладони.

— Надумала сердечный приступ устроить, истеричка? — Сергей говорил сердито, но теперь в голосе его не было уже того прежнего накала, который придавал ему какую-то невиданную ранее величавость. — Можешь мне, конечно, не верить, но я не взрывал Пашкину квартиру. Я никогда не сделал бы ничего, что могло нанести хотя бы косвенный ущерб Свете. — Лицо его снова исказила болезненная гримаса. — Я его ненавидел много лет и завидовал ему много лет, и уйти от него не мог, потому что он был во всем лучше меня. Действительно, лучше. Смелее, решительнее, бескомпромисснее, талантливее, черт подери. И Светка выбрала его именно поэтому. Потому что он был лучше. И я это знал, и мучился, и пытался от него уйти, но не мог, потому что попал под его чертово обаяние и был не в силах сбросить этот проклятый морок.

Теперь в голосе Сергея не было ничего, кроме бесконечной усталости.

— И ты тоже выбрала его, — сказал он. — Закономерно, не ты первая, хотя от этого не менее больно. Черт бы тебя побрал. Надеюсь, ты за это заплатишь.

Шаркающей походкой, словно состарившись прямо на глазах, он вышел из кабинета, снова оставив Веру одну у огромного окна. Прямо в стекло билась ярко-красная веточка калины. Отчего-то Вера заметила ее только сегодня, никогда раньше не видела. Ей всегда казалось, что дерево — это береза, но ярко-красные капли ягод совершенно точно были калиновые. И от невозможности этого чуда у Веры даже голова закружилась. Мир вокруг, такой привычный, такой удобный, выкроенный по правильным и нужным лекалам, сшитый аккуратными маленькими стежками, рвался на глазах, расползался прямо в руках. Ничего не осталось в нем стабильного и неизменного, и калина, растущая на березе, выглядела ничуть не безумнее всего остального.

Вера открыла окно, высунулась наружу, не боясь вывалиться в снег, протянула руку, потрогала гроздь ягод. Она была твердая, холодная, словно стеклянная на первом осеннем морозе. Немного приглядевшись, Вера обнаружила, что ярко-красная гроздь привязана к дрожащей на ветру березовой ветке плотной нитью. Чуть правее висела еще одна такая же, и чуть выше, и чуть ниже, почти у самой земли. Чьи-то неведомые руки зачем-то привязали калиновые гроздья к растущей под окнами «М — софта» березе. Кто это сделал? Зачем?

Отчего-то эта загадка не давала Вере покоя. Она вышла в приемную и обратилась к сосредоточенно печатающей что-то на компьютере секретарше.

— Марина, а ты не знаешь, откуда гроздья калины на березе?

— Что? А, ягоды. Так это Павел Александрович привязал. Он привез пакет с калиной, сказал, на даче собрал, и велел развесить на деревья в округе, чтобы птицам было что есть зимой. Сказал, что в деревнях таких деревьев много, поэтому птицы не голодают, а в городах только и корма, что крошки на помойках, а ягод не бывает. Ребята целый день по микрорайону ездили. А на березу Павел Александрович сам лазал. Ты просто в отпуске была, поэтому не видела.

Вера представила, как Молчанский забирается на высокую лестницу, балансирует на ней, пытаясь совладать с собственным весом, привязывает к дереву веточки калины, пыхтя от усилия и высунув язык. Была у него такая привычка в те минуты, когда он бывал очень сильно чем-то увлечен. Представила и улыбнулась.

Зазвонил мобильник, и она посмотрела на экран. «Шеф» — было написано на нем, и ее улыбка стала еще шире. Ей отчего-то сделалось смешно, что он позвонил именно в тот момент, когда она о нем думала.

— Да, — сказала она и тут же прикусила язык, потому что собиралась назвать его просто по имени. При любопытной Марине это было бы непростительной оплошностью. — Павел Александрович, я вас слушаю.

— Вера. — Голос у шефа был напряженный и какой-то чужой, словно она разговаривала с незнакомцем. — Слушай меня внимательно и запоминай, потому что у меня не будет возможности повторить. Я воспользовался своим правом единственного звонка для того, чтобы позвонить тебе.

— Какого единственного звонка? — не поняла Вера.

— Не перебивай, пожалуйста. Меня задержали по подозрению в убийстве Кати и Светланы.

— Как в убийстве?

— Вера, не перебивай, я тебя умоляю. Во-первых, позвони Аркадию, моему адвокату. Пусть найдет меня в СИЗО и уладит все формальности. С кем еще связаться, он знает, поэтому на органы не выходи и на «контору» тоже. Присмотри за Костиком, если его будут выписывать, забери к себе. Глашу успокой, я знаю, она переживает. Хорохорится для виду, но расстраивается, я точно знаю. Так, с этим все. Похороны Светланины, когда разрешат хоронить, организуй. Ты справишься, я знаю. Ну и когда в квартире можно будет ремонт начать, займись этим. Где деньги, ты знаешь.

Вера действительно знала. У предусмотрительного Молчанского на даче был тайный сейф, в котором лежала отложенная на черный день наличность, а также банковская карта, к которой у Веры был доступ. На похороны и ремонт там точно должно было хватить. На то, чтобы дети Молчанского в течение как минимум года не знали ни в чем нужды, тоже. Года???

— Паша. — Секретарша вылупила глаза, но сейчас Вере было совершенно наплевать на то, что кто-то подумает. Мужчина, которого она любила, был в беде, и ему нужна была ее помощь. — Пашенька. Ты что, считаешь, что это надолго? Тебя арестовали так надолго, что ты не успеешь к похоронам и ремонту?

— Я не знаю, Верушка, — сказал он, и столько нежности было в его голосе, что у Веры заболело сердце, надсадно, как у старухи. — Я считаю, что нужно приготовиться к самому плохому и радоваться, если повезет больше. Я знаю, что никого не убивал. Ты только верь мне. И не плачь, ладно? Я тебе обещаю, что у нас все будет хорошо.

— Ну все, хватит, — послышался в трубке чей-то грубый голос, и тут же в ухо Вере ударили частые гудки, отвратительные, тошнотворные гудки, от которых взрывалась черепная коробка.

Вера отбросила телефон, как будто он был приготовившейся ужалить гадюкой. Впрочем, так оно и было. Телефон только что ужалил ее, больно, почти смертельно. Но Вера не могла себе позволить умереть от боли и яда. Ей нужно было выполнить все поручения Павла Молчанского, а заодно и спасти его от тюрьмы. Ни на кого она не надеялась, кроме самой себя. И те горы, которые ей предстояло свернуть ради его спасения, были тем самым противоядием, в котором она сейчас так отчаянно нуждалась.

Вера вытерла выступившие слезы, подняла с пола ни в чем не повинный телефон, распрямила плечи под любопытствующим взглядом секретарши Марины и зашагала в кабинет Молчанского. Впервые в жизни она жалела, что его не отделяет от приемной глухая дверь, которую можно было бы захлопнуть за своей спиной.

* * *

С настоящим другом невозможно поссориться. Эта мысль была для Веры Ярышевой аксиомой, которую не требуется доказывать. В ее жизни бывали люди, разногласия с которыми приводили к полному расторжению отношений. Зачем общаться с человеком, который повел себя с тобой по-хамски? Зачем терпеть рядом зануду или неисправимого ипохондрика? Зачем подпускать близко тех, кто не разделяет твои ценности, кому не дорого то, что дорого тебе, кто вытирает ноги об твою мечту или позволяет себе уничижительно говорить о вещах, которые для тебя важны? Вера и не общалась, не терпела и не допускала.

Вот только с настоящими друзьями все вышеописанное не работало. С ними можно было спорить до хрипоты, ругаться в пух и прах, даже драться в кровь, как бывало, к примеру, в детстве, и все равно оставаться рядом, плечо к плечу, и в радости, и в горе. Именно поэтому по дороге к дому своей ближайшей подруги Юльки Асмоловой Вера даже не вспомнила о том, что вчера вечером они если не поругались, то уж совершенно точно крепко поспорили. В той системе ценностей, которая была общей для Веры и Юльки, подобные мелочи совершенно не имели значения.

Юлька тоже встретила подругу совершенно буднично.

— Привет, — сказала она, отперев дверь. — Солянки хочешь? Я с утра сварила. Вдруг так солянки захотелось, что в голове мутилось от вожделения. Вместо того чтобы работу доделать, я огурцы соленые строгала и почки варила. Нет, уволят меня когда-нибудь с работы, точно тебе говорю.

И Вера, и сама Юлька знала, что в этих словах содержится одно лишь лукавство. Юлька, работающая художником в крупной фирме по производству казуальных игр, талантлива была неимоверно, работала на дому, человеком слыла системным и четко соблюдающим дедлайны. Работу свою она организовывала так, чтобы идти с заметным опережением графика, а потому небольшие отклонения от режима, необходимые, к примеру, для того, чтобы сварить солянку, вполне могла себе позволить.

— Буду, — решительно сказала Вера, стаскивая с ног ботинки. — Солянку буду, а еще выданный к ней отдельный соленый огурец, ржаной черный хлеб и рюмку водки. Есть?

— Огурец или водка? — деловито уточнила Юлька. — Огурцы я в солянку искрошила, но это не беда, новую банку сейчас открою. Водка тоже имеется. На балконе, чтобы холодная. Чего стряслось?

Проницательна была Юлия Асмолова, ничего не скажешь. Вера вспомнила причину их вчерашней размолвки и внутри себя усмехнулась. Конечно, ни при каком раскладе ее подруга не могла бы подумать, что Вера прибежала мириться. Нет, не приняты были между ними такие глупости. А вот представить, что за прошедшие со вчерашнего вечера часы Молчанский успел ее обидеть, могла. Ведь в случае любовных неурядиц и душевной сумятицы Вера всегда прибегала за советом и утешением именно к ней. Конечно, в обратную сторону правило тоже работало.

— Стряслось, — серьезно сказала она, проходя на кухню, где на плите стояла кастрюля с огненной солянкой, испускавшей такие ароматы, что Вера невольно вспомнила, что с самого завтрака ничего не ела. Господи, как же давно это было, практически в прошлой жизни. — Юль, я вообще-то к твоему мужу, а не к тебе. Он скоро придет?

— Да, с минуты на минуту. Звонил, что уже выехал, я и солянку подогрела. Начала уж было переживать, что мы с тобой до его возвращения почирикать не успеем, а ты и вовсе по его душу. Что-то совсем серьезное?

Юлька знала и то, что подруга ни за что не стала бы тревожить ее мужа по пустякам, понимая серьезность его работы и загруженность, а заодно и не имея привычки переваливать свои проблемы на других. Раз пришла за помощью, значит, дело плохо.

— Пашу арестовали. Молчанского, — пояснила она, хотя уж кому-кому, а Юльке как раз не надо было ничего объяснять. — Обвиняют в убийстве Кати, его любовницы, а теперь еще и в том, что он подстроил взрыв с собственной квартире, чтобы избавиться от жены.

— А он не мог? Точно? — деловито спросила Юлька.

Вера даже не обиделась, потому что вопрос этот шел не от праздного любопытства и не от неверия, а лишь из желания прояснить все до донышка.

— Не мог, — покачала головой Вера, зная, что подруга примет ее слова как истину и никогда больше в этом не усомнится.

— Ну раз не мог, значит, ребята разберутся. — Юлька повернулась к плите и начала разливать по тарелкам суп. — И Олег им в этом поможет. И тебе поможет, и так внезапно ставшему твоим Молчанскому тоже.

— Юль, а ведь я его, оказывается, давно полюбила, — сказала Вера. — Просто даже самой себе боялась признаться. Не хотела выходить из зоны комфорта.

— А с каких это пор ты стала рассматривать новый роман как выход из зоны комфорта? — удивилась подруга. — Уж кто-кто, а ты всегда так решительно сходилась с мужчинами, которые тебе нравились, и так же решительно с ними расставалась, если нравиться переставали.

— Так то-то и оно, что Молчанский — не все остальные, — покачала головой Вера и взяла ложку. Есть хотелось невыносимо. — С другими это развлечение, спортивное состязание, в котором присутствует азарт, адреналин, гонка за удовольствием. Как только азарт проходит и начинается рутина, становится скучно, и отношения себя изживают. А тут все не так. Это на всю жизнь. Сделаешь шаг, пересечешь черту — и уже не будет пути назад. Либо ты с этим человеком навсегда-навсегда, либо жизнь твоя после расставания с ним закончится. Нет, — Вера заметила встревоженный жест подруги и поспешила ее успокоить, — не в плане, что надо в прорубь кидаться или с крыши сигать. Если я не смогу быть с ним, то, конечно, жизнь моя продолжится. Только это буду уже не я. Пустая оболочка. Моя тень. Не знаю, как объяснить.

— Да я понимаю, — тихо ответила Юлька. — В те два месяца, которые я думала, что ничего у меня с Олегом уже не будет, я именно так и жила. Как тень. Тело мое было здесь, а душа нет. Не было у меня души. Умерла. Я понимаю, Верушка.

Щелкнул дверной замок, и квартира сразу наполнилась запахом мужского одеколона, смешанного с уличной прохладой, громким голосом, широкими плечами, ясной улыбкой Олега Асмолова, который крепко расцеловал Веру, а потом нежно и бережно обнял свою беременную жену.

— Привет, девчонки. Секретничаете или можно поучаствовать?

— Нужно, — строго сказала Юлька. — Олег, у Веры большие проблемы, и ей нужна твоя помощь.

— Помощь — это мы завсегда, — заверил Асмолов, усаживаясь за стол. — Что, за начальника просить пришла, спасительница?

— За него не надо просить! — тут же ершисто возразила Вера. — Он ни в чем не виноват. Я пришла за советом. Олег, Пашу кто-то подставил. Мне нужно, чтобы ты научил меня, как можно вычислить того, кто это сделал.

— Но-но-но, ты только мисс Марпл из себя не строй! Хотя нет, для мисс Марпл ты слишком молода. Ты — Агата Трой, но и ее из себя корчить не надо. Это может быть опасно. Не веришь мне, спроси у своей любимой подруги, которая летом умудрилась в приключения вляпаться.

— Олег прав, Вер, — озабоченно согласилась Юлька. — Если бы не он, я бы могла погибнуть. И в твоем случае, если действительно есть «черный человек», который хочет Молчанскому вреда…

— Не если, а есть…

— Хорошо. Этот человек сделает все, чтобы воплотить свои планы в жизнь, и если ты встанешь у него на пути, сметет тебя с него, как былинку.

— Так что же мне, испугаться, спрятаться в безопасном месте, сложить ручки и просто ждать, пока Пашу закатают на зону за то, чего он не делал?! — закричала Вера. — Как же вы не понимаете, что я его не брошу в беде, даже если мне будет угрожать физическое уничтожение! Не хотите помогать, не надо. Я сама справлюсь. — Она отшвырнула ложку.

— Тихо-тихо, что ж ты резвая-то такая! — Асмолов положил руки ей на плечи и пригвоздил к стулу, с которого она намеревалась вскочить. — Никто тебе ни в чем не отказывает. Давай поедим суп, и ты нам с Юляшкой все расскажешь. Сначала и максимально подробно. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась Вера, запал которой тут же улетучился.

От того, что она была рядом с людьми, которые ее любили, понимали и оберегали, ей стало ощутимо легче. Только сейчас Вера поняла, какой нестерпимый груз несла на своих плечах те несколько часов, которые прошли с момента, как она узнала об аресте Молчанского. За это время, действуя машинально, словно робот, она созвонилась с адвокатом Аркадием Ветлицким, встретилась с ним, ответила на все вопросы и перевела на счет адвоката денежный задаток, проведала в больнице Костика, который уже чувствовал себя почти совсем хорошо, не лежал, уставившись в стену, смотрел хоть и запавшими, но все-таки живыми глазами.

Узнав об аресте отца, он дернулся, но смолчал. Услышав про гибель Светланы, не сдержался и заплакал крупными, совсем еще детскими слезами, растирая их по худым мальчишеским щекам. За четыре дня, которые прошли с того момента, как Вера нашла его в ванне, в воде, наполовину смешанной с кровью, он так изменился, словно стал старше на целую жизнь. Вполне возможно, что так оно и было.

Вере пришлось обещать снова и снова, что все будет хорошо. Что Молчанского выпустят на свободу, что он заберет Костика из больницы, что не будет ругать за то, что он от отчаяния попробовал наркотики, что сглупил, пытаясь покончить с собой.

— Кость, кто дал тебе героин? — спросила Вера.

Ей казалось очень важным получить ответ на этот вопрос. Она даже не сомневалась, что это сделал тот же мерзавец, который тайно желал Молчанскому зла. Но мальчик лишь снова отвернулся к стене, показывая, что дальше разговаривать не намерен. Вера сочла благоразумным не настаивать.

Затем она позвонила Аглае, которая, услышав про арест отца, тоже заплакала. Веру даже отпустило немного — никакая Глашка была не железобетонная. Обычная восемнадцатилетняя девчонка, запутавшаяся в вехах непростой семейной истории и не научившаяся еще отделять правду от вымысла, добро от зла, умысел от обстоятельств. Что ж, по крайней мере, потерять отца она была не готова. Уже хорошо, а со всем остальным, дай бог, разберутся.

В разговорах со всеми своими собеседниками Вера была внятна, собранна, тверда и обстоятельна. Несмотря на огромное внутреннее напряжение, держалась уверенно и спокойно, словно ни на минуту не сомневалась в том, что у Павла Молчанского и его детей все будет хорошо. Но сейчас, в доме Олега и Юлии Асмоловых, ее напускная уверенность слетела под ураганом бушующих чувств. Напряженная пружина внутри лопнула, выпуская наружу скопившиеся в душе страхи и волнения, и теперь она рыдала, сидя за столом, горько и отчаянно, и слезы капали в остывший уже суп, который она так и не съела, потому что считала предательством есть, когда Павел находится в СИЗО.

Олег и Юлька не мешали ей. Подруга лишь протянула мягкое полотенце, в которое Вера уткнулась лицом, да Олег снова наполнил рюмку водкой.

— Поплачь, — сказал он сурово, хотя Вера знала, что он сочувствует ей и сделает все, чтобы помочь. — Выплачься хорошенько, хлопни водки, а потом Юля нальет тебе горячего чаю с лимоном, и ты мне все подробно расскажешь. И больше не будешь отвлекаться на слезы, потому что они будут мешать нашей работе. Хорошо?

Вера через полотенце кивнула. Она еще немного поплакала, минут пять или шесть, выплескивая на пушистую ткань накопившиеся внутри напряжение и боль. От того, что Молчанский в тюрьме, что он, такой свободолюбивый, сейчас заперт в камере, лишенный возможности связи с окружающим миром, она чувствовала почти физическую боль. Она плакала, и боль уходила, словно уносимая прозрачным потоком слез. Оставались лишь железная воля и готовность докопаться до истины во что бы то ни стало.

Вера последний раз всхлипнула, высморкалась в полотенце, отложила его в сторону, залпом выпила водку и покосилась на Юльку. Та молниеносно поставила перед ней огромную кружку с чаем, в котором кружилось лимонное солнышко. Оно напомнило Вере о другой кружке с чаем, той самой, что осталась на даче у Молчанского, но думать о ней было нельзя, потому что снова перехватило горло. Все, довольно истерики. Олег прав. Нужно действовать. Она обхватила чашку ладонями, сделала маленький глоток. Чай был горячий, очень сладкий. Как раз такой, как надо.

— Все? Успокоилась? Можем начинать?

Вера снова кивнула. Олег принес лист бумаги и ручку. Вера рассказывала, а он чертил на бумаге только одному ему понятные закорючки и стрелочки, словно плел кружево из ее слов. Неприличные фотографии, посланные Светлане Молчанской, и ее уход от мужа. Анонимные письма, отправленные Аглае и Костику, раскрывающие тайны их рождения, и болезненная реакция младших Молчанских. Попытка самоубийства Костика и уход из дома Глаши.

Грант на двенадцать миллионов, оформленный Гололобовым, несмотря на категорическое нежелание шефа участвовать в играх с государством. Те же двенадцать миллионов, перечисленные на счет подставной фирмы, владельца которой Молчанский отлично знал и много лет назад обидел. Увольнение Гололобова, который до сих пор общался с тем самым Сосновским, в одночасье ставшим владельцем этих миллионов. Неожиданная проверка из налоговой и обвинение Павла в финансовых махинациях.

Непредвиденный запой, взрыв машины, ограбление дачи, таинственное исчезновение еще нескольких фигурок нэцке, которое Молчанский не заметил с первого раза. Визит на дачу разъяренной Катерины, ее тело, обнаруженное в офисе. Газ в квартире и погибшая Светлана, которой никак не должно было быть в городском доме. Неожиданное свидание и признание в любви ей, Вере, из-за которого во время взрыва не пострадал сам Павел. И наконец, его арест по подозрению в двух убийствах. Слова нанизывались, словно бусинки на леску. Крючков и закорючек на листе бумаги становилось все больше. Олег сосредоточенно кивал в такт Вериным словам, словно сам себе отвечал на какие-то не заданные вслух вопросы.

Вера старалась говорить ясно и четко, не повторяясь, не отвлекаясь на второстепенные детали. Это она умела — вычленять главное и сосредотачиваться на важном. Олег ее рассказом был доволен, она это видела.

— В целом ясно, — сказал он, когда она закончила. — Если тебя интересует мое мнение, то приятеля твоего. — Он покосился на Веру — не задевает ли ее такое определение великого Молчанского, но она промолчала, именно потому, что умела различать важное и неважное. — Приятеля твоего действительно подставили.

— Конечно! — пылко воскликнула Вера.

— Вот только в происходящих событиях я не вижу четкой логики. И это плохо. Такое чувство, что тот, кто это все придумал, просто нагромоздил одно событие на другое, не очень заботясь о том, как они монтируются между собой. Понимаешь?

— Не очень.

— Ну вот смотри. Кто-то, как ты говоришь, хочет испортить Молчанскому жизнь. Он последовательно разрушает его семью. Рассказывает жене про любовницу, а детям про то, что они неродные. Это очень понятная линия поведения для любого ненавистника. Параллельно начинаются неприятности по работе. Но это совсем другая линия: оформить грант, вывести деньги, найти, через кого это сделать, вызвать проверку. А взрыв машины и квартиры — это попытка физического устранения твоего шефа. Зачем сдавать его налоговой, если планируешь убить? Хлопотно это, да и наследить можно, подозрения вызвать. А убийство любовницы? Снова попытка подставить? Зачем, если этого человека, по твоему замыслу, уже скоро не будет в живых? Зачем нужна лишняя жертва? Ну не маньяк же он, этот мститель, на самом-то деле! А уж кража нэцке во всю эту солянку, — он покосился на стоящую на плите кастрюлю и усмехнулся, — и вовсе не вписывается. И именно поэтому мне это все очень не нравится.

— И мне не нравится, — согласилась Вера. — Но ты так про это говоришь, как будто поводы для недовольства у нас разные.

— Вер, я очень тебя ценю, потому что ты Юлькина подруга жизни, да и вообще прекрасный человек. Именно поэтому я буду с тобой откровенен. Все это нагромождение внешне не связанных друг с другом фактов и событий может быть вызвано двумя причинами. Первая — это совпадение. Дьявольское, практически невероятное совпадение, когда в одной точке времени и пространства сходятся не одно, а два преступления. Или даже три. Вторая — весь этот дьявольский план придумал и воплотил в жизнь сам Молчанский, и сделал это для того, чтобы выглядеть жертвой обстоятельств, а не преступником. Извини, я знаю, что тебе больно это слышать и ты даже мысли не допускаешь, что он и есть тот самый черный человек, которого ты стремишься найти, но такая вероятность есть. И не сказать тебе о ней я не могу, именно потому, что хочу быть с тобой честным.

Вера немного помолчала, обдумывая сказанное.

— Я понимаю, — сказала она спокойно. — Ты опер, Олег, и именно поэтому ты прав, когда рассматриваешь разные версии происходящего. Для тебя Паша — посторонний человек, которого ты видел от силы два раза в жизни. Ты не имеешь права изначально его оправдывать. Это не твоя задача, а работа его адвоката. Поэтому меня это и не обижает. Но я-то точно знаю, что он ни в чем не виноват. А раз так, значит, ты прав, и все случившееся — дело рук не одного врага, а двух или даже трех. Что ж, значит, я буду искать не одного черного человека, а нескольких, только и всего. И я страшно тебе благодарна за то, что ты мне это объяснил, потому что до нашего разговора я этого не понимала и видела в случившемся одну вражескую руку.

— Вер, только собственное расследование не начинай! — строго сказал Олег. — Поверь мне, что в полиции работают профессионалы, которые вовсе не горят желанием во что бы то ни стало упечь твоего Молчанского за решетку. А раз так, они во всем разберутся. И Аркашка Ветлицкий — не безусый юнец, а серьезный адвокат, который бандитов с нар вытаскивал даже тогда, когда доказательства против них были чугунными. И весь этот чугун рассыпался у следствия в руках, когда Аркашка брался за дело. Так что разберутся в этом всем без тебя.

— Ага, разберутся! — ядовито заметила Вера. — Пока я вижу, что Павла арестовали за убийство Катерины, хотя на время его совершения у него железное алиби. Да и убийство Светланы он не мог спланировать заранее. Она к тому моменту уже неделю в квартире не появлялась и не звонила. Откуда он мог знать, что в этот вечер она туда придет?

— Катерину он не душил, это точно, — согласился Олег. — Но вот нанять киллера, чтобы избавиться от надоевшей любовницы, вполне мог. Эту версию следствие сейчас и прорабатывает. А что касается Светланы… Вентиль на газовой плите в квартире Молчанских был открыт. Это уже установлено. Последним в квартире с утра был Павел. Уходя, он мог повернуть газовый кран, чтобы газ помаленьку собирался в квартире. Уборщица в этот день прийти не должна, она была накануне. Сам он придумал повод уехать на дачу, да еще не один, а с тобой как со свидетелем. И вполне мог как-то вынудить Светлану отправиться домой.

— Ты все-таки считаешь его убийцей? — В голосе Веры послышалась горечь.

— Я не считаю. Я формулирую все варианты, — серьезно ответил Асмолов. — А ты упускаешь еще одно обстоятельство.

— Какое?

— Если твой Молчанский ни при чем и ему действительно объявлена война, то в этой войне могут и убить. Он умудрился остаться в живых при двух взрывах, но в третий раз ему уже может так не посчастливиться.

Ужас, зародившийся где-то в голове, приподнял корни Вериных волос, стек по шее, оставляя на ней неровные красные пятна, пробежал мурашками по рукам и холодком по спине.

— И что? — спросила она хриплым шепотом.

— А то, — со вздохом ответил Олег. — В СИЗО сейчас Молчанский, ей-богу, в большей безопасности. Так что я бы на вашем с Аркашкой месте вовсе не стремился доставать его оттуда.

* * *

Когда-то очень давно на одной из дружеских вечеринок, на которые в молодости попадаешь неисповедимыми путями, сидишь в толпе малознакомых людей, и поешь хором песни, и споришь до утра до хрипоты, и тебе и вкусно, и интересно, и комфортно так, как будто вы всю жизнь провели бок о бок, Вера разговорилась с бородатым парнем, оказавшимся профессиональным психологом.

В их город он приехал на какой-то семинар, в компанию был приведен кем-то из коллег и тут же брошен на произвол судьбы и случайных собеседников. Таким собеседником и оказалась Вера Ярышева. Спустя годы она помнила, как он рассказал ей, что реакций на стрессовую ситуацию существует немного — всего-то три.

Первая — самая простая и наиболее распространенная. Пасть духом, опустить руки, в отчаянии рыдать над незадавшейся судьбой в неимоверном страхе перед будущим. Вторая — впасть в категорическое отрицание возможности неприятного события. Твердить, что ничего страшного не произошло, что делать ничего не надо, что проблема рассосется сама собой, тем более что и проблемы-то никакой нет.

И третья — развить бурную деятельность по ликвидации последствий того, что случилось, а заодно и того, что может произойти, пусть даже только в теории. Совершать массу действий, куда-то ходить, кому-то звонить, организовывать время и пространство вокруг себя, бороться, не сдаваться, поднимать как можно больше шума. К этой третьей категории психологических типажей Вера не без оснований относила и себя.

Именно поэтому совет, данный Олегом Асмоловым — положиться на правоохранительные органы и адвоката и ничего не предпринимать самой, — был, конечно, совершенно правильным, но в ее случае бесполезным и невыполнимым. Ничего не предпринимать, ждать, пока восторжествует справедливость, и ничего для этого не делать было не для Веры. И поступать так она не собиралась.

Выйдя от Асмоловых, она поехала домой. Родители не могли быть не в курсе случившейся в «Зеленом городе» трагедии, а значит, не могли и не волноваться. Несмотря на то что Вера предупредила их, что у нее все в порядке, она знала, что они все равно переживают за свою дочь и с нетерпением ждут дома.

Так и было. Отперев входную дверь, Вера ощутила стойкий запах валокордина и страдальчески поморщилась. Значит, папе снова было плохо. Слабое здоровье отца было постоянным источником для ее волнений. Они ждали квоту для операции на сердце, поскольку отец категорически отказывался, чтобы дочь залезала в кредиты, будучи уверенным, что государство придет ему на помощь. Вера на государство надеялась не слишком, но перебороть сопротивление отца не могла, тем более что каждый подобный разговор заканчивался новым сердечным приступом.

Она разделась, стараясь делать все тихонечко, и прошла на кухню, где мама стояла у плиты, готовя обед на завтра. Та при звуке шагов дочери обернулась, подбадривающе улыбнулась, мол, ничего страшного, обошлось на этот раз.

— «Скорую» вызывали? — спросила Вера, присаживаясь за стол.

— Нет, сами справились. Разволновался он, как по телевизору про взрыв сюжет посмотрел. Там же ужас что показывали. Дом этот с зияющей раной, кирпичи торчат, люди полуголые на морозе. Ты же знаешь, как отец такие вещи близко к сердцу принимает, а тут еще про твоего шефа речь. А значит, и тебя касается. Давление подскочило, сердце заболело, но ничего, все позади.

— Сейчас папа спит?

— Да, уснул. А Илюшка кино смотрит, в наушниках, чтобы деду не мешать. Ты сходи, поздоровайся с ним, а то он так тебя ждет. Волнуется тоже. Все мы за тебя переживаем. Ты как, держишься? Очень ужасно было?

— Совсем ужасно, мам, — призналась Вера. — Светлана погибла при взрыве, а Молчанский арестован по подозрению в убийстве. Точнее, сразу в двух.

— Глупости это все! — решительно отозвалась мама. — Не такой он человек, чтобы кого-то убивать. Характер у него сложный, так успешные и талантливые люди не могут быть простыми. Это аксиома. Но он не убийца. А раз так, значит, все разъяснится рано или поздно.

Вера благодарно улыбнулась матери. Никто, кроме нее, не мог так четко и здраво формулировать ее собственные мысли. И такую поддержку, как от мамы, она не получала нигде и никогда.

— Мам, я должна ему помочь, — сказала Вера. — Я понимаю, что это странно звучит, тем более про такого человека, как Молчанский, но он никому больше не нужен так, как мне.

— Ну раз должна, значит, помогай, — спокойно отозвалась мама.

— И ты не будешь меня отговаривать? Утверждать, что это опасно? Волноваться?

— Волноваться буду, отговаривать — нет. Во-первых, это бессмысленно. Ты все равно не послушаешь. Во-вторых, ты у меня выросла разумная, неправильно не поступишь и глупостей не наделаешь. А в-третьих, людям надо помогать. Вот и помогай.

— Спасибо, мамочка! — Вера вскочила, подбежала к матери, зарылась носом в ее волосы, пахнущие корицей, ванилью и немного валокордином. — Я тебе обещаю, что я не наделаю глупостей.

Оставшееся до сна время она провела с сыном, читая ему вслух про приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна. Сын такое времяпровождение просто обожал, и, читая, Вера чувствовала, как спадает с нее напряжение последних дней, как стекает и растворяется усталость. Что бы ни сулил ей день завтрашний, сейчас она была абсолютно спокойна и готова к тому, чтобы совершить невозможное.

Проснулась она тоже, как ни странно, в хорошем настроении и, лежа в постели, начала прикидывать планы на день, слава богу, субботний. Итак, Олег прав. Все случившееся с Молчанским надо разделить на отдельные события. Проще всего понять, кто именно уговорил опустившегося алкоголика Василия Сосновского открыть на свое имя фирму для увода денег из «М — софта». Все, что для этого потребуется, — адрес Сосновского, который можно узнать в базах данных, и бутылка водки.

Спустя час она уже подходила к обшарпанной панельной пятиэтажке, в которой был прописан индивидуальный предприниматель Сосновский. Дверь ей открыла худенькая, бедно одетая старушка, по всей видимости, мать Василия, на пенсию которой он жил. Если верить словам Гололобова, конечно.

— Ты к кому, доча? — спросила она, щуря на Веру выцветшие голубые глаза. Такие глаза бывают лишь у людей, которые в своей жизни очень много плакали.

— Мне бы с Василием поговорить, — сказала Вера. — Это же ваш сын?

— Мой. — Старушка пожевала тонкие губы. — И сын мой, и крест тоже мой. А поговорить с ним я бы и сама хотела. Так уж десять дней носу не кажет, поганец этакий. Видать, опять денег кто дал.

— Почему вы так думаете?

— Так потому что пенсия у меня была три дня назад. Он эту дату лучше собственного дня рождения помнит. Сразу прибегает до меня, чтобы деньгами поживиться. А тут носу не кажет. Такое только раз было, когда какая-то черная душа денег ему отвалила. Он тогда телефон себе сотовый купил, мне курицу привез — ешь, говорит, мама, мясное, я нынче богатый. А потом два месяца не приходил, пока деньги не кончились. Потом-то приполз, аккурат к пенсии. И без телефона. Телефон-то он к тому времени, понятно, пропил.

— А почему вы думаете, что денег ему именно черная душа дала? Разве это плохо — помочь бедному человеку?

Старушка осмотрела ее цепким взглядом, недобро усмехнулась.

— Это в молодости моей, доча, человек человеку за просто так помогал. И покормить могли, и переночевать пустить. А сейчас никто за просто так деньги не раздает. У церкви только, на паперти. Но там не такие деньжищи, чтобы два месяца есть-пить и ко мне за помощью не обращаться. За что-то ему заплатили, это же ясно как божий день. А ни за что хорошее ему заплатить не могут. Вот и говорю, что плохой человек ему тогда на пути встретился. Очень плохой.

В логике старушке было не отказать, поэтому Вера смотрела на нее с невольным уважением.

— А ты не смотри, не смотри на меня, доча. — Старушка снова усмехнулась. — Я ведь не всегда нищей старухою была. Я учительницей в школе работала. Это уже потом, из-за Васеньки стала жить как живу. Пенсия небольшая, иди-ка прокорми двух взрослых людей, особенно если одного не столько прокормить, сколько напоить нужно. Так что живу я бедно, из дома Вася все, что мог, вынес и продал еще лет десять назад, но в маразм я пока не впала. Соображаю хорошо. Вижу, к примеру, что тебе вот от него тоже что-то надо, но у тебя душа не черная. Это хорошо.

— Вас как зовут? — спросила Вера. — Может, мы в квартиру войдем? Я обещаю, что вреда вам не причиню.

— Звать меня Ольга Ильинична. А насчет вреда… А какой мне можно причинить вред? — Старушка засмеялась, отступила на шаг, пропуская Веру в квартиру. — Я уж иногда думаю о том, что Богу давно меня забрать пора, да только Васенька тогда с голоду помрет. Только на мои деньги и кормится. А так… Я ничего не боюсь. Все, что могла, давно уже отбоялась.

— Вы так и живете совсем одна? — Вера проследовала в прихожую, затем на кухню, куда провела ее старушка. Царящая в квартире нищета била в глаза, хотя вокруг было очень чисто.

— А с кем мне жить? С Васей я бы не смогла. Сил нет на него пьяного смотреть. Душа болит. А так я хоть не вижу этого его свинства. Жилье у него есть, пусть и комната в коммуналке, что от сестры моей осталась, покойницы, а все свой угол. Помру — квартиру эту продаст, какое-то время продержится. Если не обманут, конечно. Внука своего я уж лет десять не видела. Невестка-то моя замуж за границу вышла и дите увезла. Но я ее не виню. Васю и святая бы не выдержала. А так хоть она живет по-человечески, и внучок тоже. Так зачем, говоришь, тебе мой сын?

Непроста, ой, непроста была Ольга Ильинична Сосновская! Взгляд у нее был цепкий, достающий до нутра, так что Вера решила не врать.

— Тот человек, что дал вашему сыну денег, действительно очень плохой, — призналась она. — Кстати, не подскажете, как давно это было?

— Так, почитай, в мае. — Старушка снова пожевала губы. — В апреле он за пенсией пришел, а в мае курицу принес, телефон показал, сказал, что повезло ему, работу нашел. Потом до конца сентября я его не видела, а потом он снова пришел, сказал, деньги кончились. Я уж спрашивать ничего не стала, понимаю, что никто его на работе терпеть не будет. А может, и неправа я, потому что сейчас-то он не появляется, может, и впрямь работает.

— Вряд ли, — покачала головой Вера. — Тот человек, который дал вашему сыну денег, открыл на его имя фирму и зарегистрировал Василия частным предпринимателем. На его счет в сентябре были переведены деньги. Много денег, Ольга Ильинична. Их украли у бизнесмена Павла Молчанского. Не знаю, помните ли вы его.

— Как не помнить, если Паша у меня учился, — спокойно сказала старушка. — Они с Васенькой с детства дружили. Паша его и на работу устроил, когда Вася на Сонечке женился. А потом Вася глупость сделал, совершил предательство и все потерял. Вы понимаете, деточка, уж извините, не знаю, как вас зовут…

— Вера.

— Вы понимаете, Вера, Васенька все надеялся, что если он Паше все объяснит, то Паша поймет и простит. А я с самого начала знала, что так не будет. Паша — очень цельный человек, с детства такой был, и уж если он чего в этой жизни точно не прощает, так это предательства. Вот и не простил. А Васенькина жизнь под откос пошла.

— Он сердился на Молчанского за то, что тот его уволил? За то, что жизнь сломал?

— Сердился? Пожалуй, нет. Он понимал, что пострадал из-за собственной слабости. Нельзя других винить в том, что сам свалял дурака. Если бы он сердился, то начал бы доказывать, что Паша много потерял, уволив его. Работал бы как конь, начал все с нуля, семью удержал, ребенка чужому мужику не отдал. А Вася понимал, что сам виноват, и пить начал, чтобы заглушить чувство вины. С пьяного какой спрос?

— Вы так спокойно об этом говорите…

Ольга Ильинична снова внимательно посмотрела на Веру. Улыбнулась краешком губ.

— Так я уже свое отстрадала. Выгорело все. Не знаю, поймешь ли ты это. Вася мне, конечно, сын, и пока я жива, я буду ему помогать и его жалеть, но жалеть и оправдывать — это разные вещи. Мой сын — слабак и тряпка. И сам это прекрасно понимает. И я понимаю тоже. Зачем от правды бежать? Да и некуда.

— То есть согласиться на какую-нибудь авантюру, чтобы спустя много лет, но отомстить Молчанскому ваш сын не в состоянии? Как вы считаете?

Старушка горько вздохнула, потерла ладонями морщинистое лицо, уставшее, бледное, с давно стертыми красками жизни. Блеснули выцветшие глаза, остро, проявляя недюжинный ум.

— Месть — это категория человеческая, — сказала она. — Она требует эмоций, таких ярких, что не умещаются в сердце и требуют выплеска вовне. Мой сын уже давно не человек, и его эмоции связаны исключительно с физиологическими потребностями. Еда, выпивка и отправление естественных надобностей — вот все, на что он сейчас способен. Бывают моменты, когда за чекушку он способен убить. Но запланированно отомстить — нет.

Слово «месть» отдалось в голове каким-то смутным воспоминанием. Ну конечно, вот почему название принадлежавшей Сосновскому фирмы показалось Вере знакомым! ООО «Видар плюс» назвали по имени бога из скандинавской мифологии. Ну, да, конечно, Видар — бог мщения и безмолвия. Не зря бухгалтерша насмехалась над Вериными энциклопедическими знаниями. У нее действительно чего только в голове не намешано.

Вот только название это плохо сочеталось с неспособностью Василия Сосновского кому-то осознанно отомстить. Нет, за всем этим точно стоит другой человек. Образованный, умный, хитрый и беспощадный.

— Как мне найти Василия, Ольга Ильинична? Мне очень нужно узнать, кто тот человек, который оформил на него фирму и украл деньги у Молчанского, подставив того перед законом. Поверьте, это очень важно. Павел в беде, и я должна ему помочь.

— Да не агитируй ты меня, мне адреса не жалко. На Северной он живет. Дом двадцать седьмой, квартира пятнадцатая. Два звонка — это к нему.

Спустя пятнадцать минут Вера уже подъезжала к нужному ей дому. Ну надо же, а она даже не подозревала, что в их городе еще, оказывается, сохранились коммуналки! Дом оказался обычной типовой хрущевкой, такой же, в какой много лет назад жила Верина бабушка. Да и квартира, судя по расположению, была такой же — трехкомнатной, в которой две комнаты были совмещенными, а третья изолированной. Видимо, именно в ней и обитал Василий Сосновский.

Вера позвонила два раза, как велела Ольга Ильинична, но дверь никто не открыл. Тем не менее из-за нее раздавался какой-то шум, свидетельствующий, что в квартире кто-то есть. Вера позвонила еще раз, тоже безрезультатно. И еще. Наконец дверь распахнулась, и перед Верой возникла неопрятная, неопределенных лет женщина, лицо которой было скрыто за лохмами спутанных сальных волос. На руках она держала девочку лет двух, а за подол ее нестираного халата хватался чумазый пацаненок года на два постарше. Элегантно одетую Веру она осмотрела с таким изумлением, как будто увидела инопланетянина. Инопланетянку.

— Вы ко мне? — спросила она. — Из собеса, что ли? Или детей хотите отнять?

— А есть за что? — уточнила Вера. — Хотя можете не отвечать. Я по другому вопросу. Ваш сосед дома?

— Васька-то? Не, я его уже два дня не видела. Спать ложились — вроде был. Пьяный, как всегда. А утром уже не было.

— Каким утром? Вчерашним?

— Не, позавчерашним. Ну да, ни позавчера, ни вчера, ни сегодня не видели мы его.

— Мы — это кто?

— Я и дети. Мы втроем живем. Так-то Васька мирный. Как выпьет, так спит, не дебоширит никогда. А как проспится, так и за детьми присмотреть может, и суп сварить. Из моих, разумеется, продуктов.

— А могло так случиться, что он все-таки дома?

— Так что ж я, в одной квартире живого человека не замечу? Ни в туалете не столкнусь, ни в ванной, ни в кухне. Она у нас четыре метра. Но вы проходите, толкнитесь в его комнату, убедитесь сами. Только тихо там. Третий день уж тихо.

Превозмогая брезгливость, Вера зашла в чудовищно захламленный и грязный коридор. На веревке висели какие-то замызганные тряпки, из кухни доносился запах пригоревшей еды. Воздух в квартире вообще был спертый, затхлый, неприятный настолько, что комок подступал к горлу. Вера постаралась дышать ртом, а не носом.

— Каша ж у меня пригорела. — Женщина тряхнула головой, отпихнула от себя мальчика, словно он был надоедливым щенком, а девочку пересадила на другую руку. — Вот отвлекли меня, чем я теперь буду детей кормить? Другого молока у меня нету.

— Я схожу вам за молоком, — зачем-то сказала Вера, по привычке чувствуя ответственность за все, что происходит вокруг. — Сейчас мне нужно убедиться, что вашего соседа действительно нет, потом вы мне расскажете, где он может быть, а потом я схожу в магазин. Напишите мне, какие вам еще нужны продукты.

— Да любые! — Женщина всплеснула бы руками, если бы ей не мешал ребенок. — Крупа есть, мука. Консервы рыбные на суп. А больше ничего нет. Так что купите, на что денег не жалко. А Васька… Откуда я знаю, где он может ошиваться? Может, к матери убег, может, замерз спьяну под забором. Может, у друзей каких.

— А у него есть друзья? — Вера подошла к тонкой деревянной двери, отделяющей комнату Сосновского от коридора, постучала согнутым пальцем по филенке.

— Да бывает иногда ферт какой-то. Высокий, видный, надутый, как индюк. — По описанию Вера узнала Сергея Гололобова. — Нечасто. Денег оставляет или продукты приносит. Пить с ним не пьет, это нет. Но помогает — жалеет, видно.

— А кроме этого мужчины еще кто-нибудь здесь бывал? Несколько месяцев назад?

— Так кто ж его знает? Я так-то на работу хожу. Это сегодня суббота, вот я и дома. А так меня с утра до вечера не бывает, санитарка я в психиатрической больнице. На две ставки работаю, потому что денег не хватает.

Вера слушала вполуха, поскольку житейские обстоятельства этой семьи не имели никакого отношения к ее важному делу. Она снова постучала в дверь, за которой по-прежнему было тихо, потом толкнула ее. Замок оказался незапертым, с легким скрипом деревянная дверь поехала к стене, открывая взгляду ужасно загаженную комнату, в которой не было ничего, кроме старого письменного стола, заставленного пустыми бутылками, рассохшегося шкафа с отсутствующими дверцами и матраса, брошенного прямо на пол, без всякой кровати. На этом матрасе, на спине, неловко запрокинув голову, лежал мужчина. По его позе было ясно, что он давно и непоправимо мертв.

— Васька… — прошептала сзади потрясенная соседка и завизжала протяжно, на одной высокой ноте.

— Прекратите, — прошептала Вера, чувствуя, что ее сейчас вырвет.

Не помня себя, она выскочила из квартиры на лестничную площадку, рванула оконную створку, втянула в легкие, словно слипшиеся от смрада оставшейся за спиной квартиры, морозный уличный воздух, немного отдышалась, достала телефон и позвонила Олегу Асмолову. Тот, кто затеял смертельную каверзу против Павла Молчанского, устранял ненужных свидетелей, обрывая все ниточки, которые могли к нему привести.

Василий Сосновский наверняка знал человека, который воспользовался его документами для открытия фиктивной фирмы и обокрал «М — софт», вот только назвать его он уже не мог.

* * *

От дома Сосновского Вера уезжала в состоянии холодной ярости. Снова все утро давать показания полиции вовсе не входило в ее планы. Тем более что случившееся с Сосновским никак не доказывало невиновности Молчанского. Неведомый преступник лишил опустившегося пьянчужку жизни утром два дня назад. Случись убийство чуть раньше или чуть позже, Вера могла бы составить своему начальнику алиби, поскольку была вместе с ним. Но во время убийства она спала на даче, где провела ночь в компании Дмитрия Крылова, а Павел Молчанский, покинув свой дом после грабежа, по его словам, ночью и утром находился дома, причем в полном одиночестве, а значит, никакого алиби у него не было. Он вполне мог доехать до квартиры Сосновского, дождаться, пока его соседка уйдет на работу, проникнуть в квартиру и совершить убийство.

Уже было ясно, что Сосновского отравили, подсыпав ему в бутылку коньяка большую дозу клофелина. Для того чтобы зайти в квартиру и отдать эту бутылку, требовалось не более пары минут, а уж сомневаться в том, что Сосновский вылакает ее до дна, точно не приходилось. Но как бы то ни было, у Павла Молчанского имелась возможность избавиться от нежелательного свидетеля, и с этим приходилось мириться.

Еще Вере было до слез жалко старушку Ольгу Ильиничну, которая потеряла своего беспутного сына. Как бы ни опустился на самое дно жизни Василий Сосновский, какое жалкое существование бы ни влачил и как бы ни был сам виноват в свалившихся на него напастях, для матери он оставался единственным ребенком, больным, слабым и заблудшим. А теперь старушке еще предстояло узнать о его смерти. Узнать и похоронить, и нет ничего страшнее для матери, чем пережить своего ребенка. Когда Вера только на секундочку задумывалась об этом, ее пронзал такой ужас, что мгновенно леденели губы, руки, ноги и даже, казалось, останавливалось дыхание.

Третьим аспектом, который тоже не вселял в нее оптимизма, был тот факт, что со смертью Сосновского обрывалась ниточка, ведущая к автору аферы с миллионами «М — софта». Только сегодня утром Вера была полна решимости распутать этот клубок до конца, и вот теперь держала оборвавшийся кончик далеко укатившегося клубка, не зная, куда идти дальше.

«Если не знаешь, куда идти, сделай один шаг вперед, — пробормотала она себе под нос. — Не получилось разобраться с уводом денег, попробуем понять, кто и зачем ограбил дом Молчанского». Немного подумав, на работу Вера не поехала. Конечно, ей было даже страшно представить, какой бардак творится в офисе, и сколько потом, когда все неприятности будут позади, придется потратить времени и сил на то, чтобы привести всех сотрудников в чувство, а дела — в норму, однако сейчас это было не важно. Тем более что суббота. Поэтому Вера поехала обратно домой, где был надежный компьютер и всепонимающие родители, которым можно было ничего не объяснять.

Илюша уже ушел в школу, по субботам он учился, поэтому Вера закрылась в своей комнате и погрузилась в пучины мировой сети, изучая форумы, на которых общались любители старинных японских миниатюр нэцке. Она переходила по ссылкам, читала сообщения, с удивлением отмечая, что резные фигурки захватывают ее все больше. Пожалуй, она начала понимать легкую одержимость ими Павла Молчанского. Собирать нэцке, наверное, действительно увлекательно. Вот только очень уж дорого.

Примерно через час она, кажется, нашла то, что искала. Пользователь под ником Сейлор предлагал приобрести у него три резные фигурки. Назывались они «Хотей», «На птичьем дворе» и «Синтоистский монах». И по описанию все три представляли собой те самые окимоно, которые пропали из шкафа Павла Молчанского. Всем желающим предлагалось приобрести фигурки по сто пятьдесят тысяч рублей каждая, то есть существенно дешевле их настоящей стоимости. При покупке оптом цена падала еще на пятьдесят тысяч.

В ветке обсуждений, которая была развернута под постом, другие коллекционеры спрашивали, почему фигурки стоят так дешево, однако неизвестный Сейлор на связь пока больше не выходил. Немного подумав, Вера зарегистрировалась на форуме, придумав себе ник Шадоу, что по-английски означало «тень», и быстро настучала сообщение, что готова рассмотреть вопрос оптовой покупки, но при предоставлении гарантии, что фигурки настоящие. Теперь оставалось только ждать.

От долгого сидения за компьютером у нее затекла спина, потянувшись, Вера вышла на кухню, чтобы налить чаю. Мама хлопотала у плиты, готовила ужин, папа сидел тут же, у стола, читал книгу. Выглядел он неплохо, а значит, и чувствовал себя тоже. Бросив косой взгляд на дочь, он отложил книжку и встал.

— Пойду-ка я пройдусь до магазина. Куплю Илюшкины любимые пирожные, а вы пока поболтаете.

Мама согласно кивнула.

— Иди. И воздухом подышишь, и разговоры наши слушать не будешь. И нам спокойнее, и тебе волнений меньше.

Когда за отцом закрылась дверь, Вера налила себе чаю, присела на освободившийся стул, еще хранивший тепло папиного тела, задумчиво оперлась подбородком на руку.

— Мам, можно я порассуждаю вслух? — спросила она. — Мне кажется, я упустила что-то важное, но не могу понять, что именно, а больше мне рассказать некому. Я бы с Павлом посоветовалась, но это пока невозможно.

— Конечно, можно. — Мама ловко резала картошку, поэтому разговаривала, стоя к Вере спиной. — Не уверена, что все в твоих рассуждениях пойму, но постараюсь. Только скажи, ты действительно его любишь?

Вера поперхнулась чаем, горячая жидкость потекла на колени, обжигая ноги под тонкой тканью брюк. Вера взвизгнула и поставила чашку на стол, оттягивая штанины, чтобы было не так горячо.

— Ты о ком, мам? — фальшивым голосом спросила она. — С Валерой я давно рассталась, а то свидание с Дмитрием и вовсе не надо брать в учет. Да и не состоялось оно, то свидание.

— Да господь с тобой! — Мама тяжело вздохнула. — Никогда я дурочкой не была, и сейчас меня за нее держать не надо. Про Валеру твоего я и думать не думаю. Никогда я этот твой роман не одобряла, но смотрела сквозь пальцы, потому что знала, что сердца твоего он не задевает. Дмитрий этот вообще непонятный. Выскочил как черт из табакерки. На ночевку пригласил, а теперь уж несколько дней и носу не кажет. Странные все-таки нынче нравы.

Молчание Крылова, признаться, Вере тоже казалось странным. Конечно, ни капельки он был ей не нужен, но уехать в командировку после пусть и неудачного, но свидания, и пропасть на три дня — это было уже чересчур. Хотя чего удивляться, может быть, он настолько разочаровался в ней, Вере, что и знать ее не хочет? Ну и пусть, никто не расстроится. Впрочем, сейчас ей и вовсе было совсем не до Крылова. Вера снова требовательно посмотрела на мать.

— Да про Молчанского я твоего говорю, — вздохнула та. — Я про него спросила. Ты действительно его любишь или это романтический флер, связанный с тем, что он попал в беду, тебе хочется его спасти и стать героиней приключенческого романа, который недостаточно интересен без любовной линии? Вот что я пытаюсь выяснить.

— Я действительно его люблю, мама, — призналась Вера. — И наверное, всегда любила, только не понимала этого. И если с ним что-то случится, я совсем пропаду, мамочка.

— Не пропадешь. Ни ты, ни он. Все хорошо будет. — Мать подошла и потрепала Веру по голове, как делала только в детстве, когда дочке требовалось срочное утешение. — Если любишь по-настоящему, то все по плечу и по силам. А человек он хороший. Не безгрешный, это я тебе уже говорила. За то и страдает сейчас. Но хороший. И знаешь что, дочка, пожалуй, впервые в жизни я за тебя рада. Да и спокойна тоже.

Вера не верила собственным ушам. Она находилась в эпицентре такой бури, которая уже в прах разметала ее спокойную жизнь, лишила сна и последних остатков безмятежности. Молчанский сидел в тюрьме, Вера пыталась вычислить преступника, и Олег Асмолов предупреждал ее, что это небезопасно. Ясности не было ни с работой, ни с деньгами, ни просто с жизнью, а мама говорила, что впервые спокойна за свою дочь? Да что это с ней?

— Да-да. — Мама словно прочитала написанное на Верином лице изумление. — Я за тебя спокойна. Неприятности схлынут, пена уйдет, а любимый человек, надежный, верный, настоящий — останется. Тебе уже давно пора причалить к какому-нибудь берегу, доченька. Нельзя тащить все на себе. Ты не двужильная.

— Ага, только сейчас я по-прежнему волоку на себе весь свой воз, да еще и его проблемы в придачу, — уныло отозвалась Вера.

— Ничего, это ненадолго. Зато он отплатит тебе сторицей. И за надорванные жилы, и за верность, и за сумасшедшую твою любовь. И заметь, я сейчас не про деньги. Впрочем, ладно, переходи к делу, а то отец скоро вернется, и мы не захотим его тревожить. Давай рассказывай. Что ты там хотела проговорить?

Ухватившись за возможность соскочить со скользкой темы, Вера с готовностью начала излагать последовательность событий, произошедших на даче. Она просто физически ощущала, что разгадка кроется именно в том, что случилось на даче.

Итак, неизвестный злоумышленник решил украсть нэцке, причем взял только те, которые имели наибольшую ценность. Сначала Молчанский обнаружил, что украдена только одна фигурка, самая дорогая. Однако наутро выяснилось, что пропали еще три, причем их стоимость не шла ни в какое сравнение с первой. Почему Молчанский не заметил этого сразу? Хотел что-то скрыть, но зачем? Или три фигурки пропали позже? Тогда получается, что преступник возвращался в дом ночью? Но в кабинете спал Крылов. И почему в продажу три фигурки выставлены вместе, в то время как первой простыл и след?

Мама слушала внимательно, не перебивая.

— Постой, — вдруг сказала она. — По-моему, это совершенно очевидно. Три фигурки забрал как раз этот самый Дима. Он ночевал в кабинете, один, без тебя. Возможно, не мог уснуть. От нечего делать начал рассматривать нэцке и не устоял перед искушением прихватить некоторые из них. Он ушел из дома, пока ты еще спала. Ты же до этого говорила, что не разбираешься в коллекционировании японских нэцке, и он не мог знать, что по своей дурацкой привычке ты всегда и все считаешь. Помнишь, в детстве тебе даже ставили диагноз «навязчивый счет»? Молчанский к тому моменту уже уехал, когда он снова появится на даче, было непредсказуемо, он мог хватиться недостающих безделушек спустя неделю или больше. Так что твоего Диму подвела исключительно твоя наблюдательность.

Вера немного подумала. Пожалуй, мама была права. Действительно, она совершенно случайно, именно от нечего делать, пересчитала стоящие в шкафу нэцке, когда ухаживала за Молчанским. И утром, когда ждала мастеров-стекольщиков, тоже сделала это машинально. Если бы не ее любовь к счету (а она действительно с детства пересчитывала все и вся), то Молчанский бы до сих пор не знал, что у него украли четыре резные фигурки, а не одну.

Но зачем краденые костяшки Дмитрию? Он же говорил, что не увлекается нэцке, а точнее, вообще равнодушен к любого вида коллекционированию. Впрочем, стоп.

— Мам, что ты знаешь о нэцке? — спросила она.

Мать пожала плечами.

— Это японские украшения из слоновой кости. Их вырезали искусные резчики, и для многих японцев это был предмет поклонения. Многие фигурки очень дорого стоят, хотя совершенно бесполезны.

— А назвать какие-нибудь из них можешь? Как называются? На какие группы делятся?

— Нет, конечно, — удивилась мама. — Этими знаниями может обладать только тот, кто всей этой белибердой интересуется. А я так, только в детективах читала. У братьев Вайнеров вроде.

— Правильно. Молодец, мамуля. — Вера даже засмеялась. — Дмитрий уверял меня, что вообще не увлекается коллекционированием, но при этом хорошо разбирался в теме нэцке. Значит, его интерес к ним был неслучайным. Получается, что действительно он стащил эти три фигурки. Просто больше было некому.

Она снова задумалась. А не мог Дмитрий знать и первого преступника? Того, который пробрался в дом и украл резного воина стоимостью пятнадцать миллионов рублей? И вообще, как тот очутился в доме? В ушах легонько звенело. Что-то важное пришло в голову Вере, когда они с Молчанским уезжали с дачи. Что-то имеющее отношение к дому. Ну да, точно! Сигнализация.

Никто не мог попасть на территорию дачи, когда хозяев на ней не было. Система установленной сигнализации была современной и абсолютно надежной. Вера была свидетелем того, как Молчанский выбирал и заказывал ее, а потому могла голову отдать на отсечение, что обмануть систему защиты дома было невозможно. Итак, для того чтобы попасть в дом, преступник должен был выбрать время, когда на даче кто-то был, а значит, дом был снят с сигнализации. Это понятно. Идем дальше.

Незадолго до кражи Молчанский незапланированно провел на даче целую неделю. Он уехал туда переживать разлад с женой. Его реакция на неприятности была вполне предсказуемой. Павел всегда скрывался на даче, когда ему нужно было отдохнуть или просто остаться одному. В такие дни он спал до полудня, много бродил по лесу или сидел на берегу реки, глядя на воду. В это время дом был снят с охраны. И пока Молчанский спал или гулял, в дом можно было проникнуть без труда и похитить все, что нужно. Ух ты, еще теплее!

Кто мог подстроить, чтобы Молчанский в расстроенных чувствах уехал из города, обеспечив доступ в загородный дом? Ну конечно, Светлана Молчанская. Она закатила мужу скандал, заявила, что от него уходит, обвинила его в измене… Получается, что за кражей самой дорогой фигурки нэцке стоит она? Как она сказала, когда Вера позвонила ей, чтобы сообщить про Костика? Вера потерла виски, стараясь вспомнить дословно.

«Я устала от Молчанских. Единственное, чего я хочу — это жить своей жизнью, в которой больше никогда не будет никого из них. Я устала от этой фальшивой жизни. От вранья бесконечного. Мы давно уже жили каждый своей жизнью. В его были работа, любовница, кураж, интерес. В моей не было ничего, кроме одиночества и бесконечного вранья. Сначала врал только он, потом начала врать я. В общем, даже хорошо, что это все наконец кончилось и я смогу начать новую жизнь. Без Молчанских и их бесконечных проблем. И деньги на это у меня скоро будут». Вот как она сказала.

Светлана решила уйти от мужа, но ей нужны были деньги, и тогда она решила украсть один предмет из коллекции мужа. Самый дорогой. Но зачем такие сложности? Ведь она могла сама в любой день приехать на дачу, отключить сигнализацию и забрать фигурку или дать ключи от дома и ворот своему сообщнику. Точнее, любовнику. Ну конечно, у нее был любовник, с которым она и собиралась начать новую жизнь.

— Нет, не могла. — Мама снова вмешалась в Верины мысли вслух. — Если бы дом был открыт ключом, то полиция сразу бы это выяснила. Все указывало бы на Светлану и ее друга. И именно поэтому ей нужно было совершить кражу так, чтобы подумали на совершенно постороннего человека, у которого не было ключей от дома. Не было и не могло быть.

— Мама, тогда это точно Дима, — убежденно сказала Вера. — Любовником Светланы был Дмитрий Крылов. Он жил в соседнем доме, поэтому мог спокойно наблюдать за тем, что делает Павел. Нужно было дождаться, пока тот после скандала с женой приедет на дачу, а потом уйдет на прогулку или просто уснет в спальне. Светлана, скорее всего, готовилась к разводу с мужем и наняла частного детектива, который и сделал те фотографии, подтверждающие неверность Молчанского. Светлана была тем человеком, который отправил их всем сотрудникам «М — софта». Я уверена, что в тот день, когда отправили письма, она под каким-то предлогом приезжала в офис и вошла в почтовый ящик, воспользовавшись их IP-адресом. Ей оставалось только устроить потом скандал и отправить мужа на дачу.

— А почему план не сработал?

— Да потому что Паша — особенный человек. Он вольно или невольно ломает любую чужую игру. У него потрясающая интуиция. Полагаю, она и сработала. Он уехал на дачу, но дальше схема сломалась. Вместо того чтобы отсыпаться или уединяться с природой, как он делал раньше, он начал беспробудно пить. Причем в том самом кабинете, где стоял шкаф с фигурками.

Вера невольно расхохоталась.

— Бедный Дмитрий. Он кружил вокруг дачи и смотрел через стеклянную дверь, как Молчанский накачивается виски. Он же вообще не выходил из кабинета, даже спал там, а потому Крылов никак не мог пробраться внутрь, чтобы забрать то, что ему было велено.

Что ж, это было уже горячо. Совсем горячо и очень похоже на правду. Вера представила, как Дмитрий раз за разом подходит к стеклянной двери, чтобы увидеть одну и ту же картину: Молчанского на кожаном диване кабинета, мертвецки пьяного, но все же не настолько, чтобы не заметить, как на его глазах в кабинет входит посторонний. Что же было дальше? Скорее всего, парочка начала волноваться, потому что в любой момент Молчанский мог прийти в себя и уехать в город. Нужно было срочно что-то придумать. Что именно? Ну конечно!

— Для того чтобы выманить Павла из дома, но при этом задержать на даче, они взорвали его автомобиль, — продолжала Вера. От неожиданной догадки у нее даже руки затряслись. — Крылов привязал что-то к днищу машины. Следствие наверняка установило, что именно. Павел, услышав взрыв, должен был выскочить на улицу, затем кинуться тушить машину, вызвать пожарных, наконец. А Дмитрий воспользовался бы суматохой и стащил фигурки. Именно поэтому он и был тем первым человеком, который оказался во дворе сразу после взрыва. Только ему опять не повезло. Именно в этот момент на дачу приехала я. Теперь у него под ногами путался ненужный свидетель. А когда поднятая шумиха успокоилась, Павел снова провел ночь в кабинете, до полуночи там еще присутствовал вызванный мной врач, а когда он уехал, в кабинете ночевала еще и я. То есть забрать фигурку было все равно невозможно. План провалился.

— А утром ты увезла Молчанского в город.

— Да. После эффектного появления Катерины мы заперли дом, поставили его на сигнализацию и уехали. Светлане нужно было срочно придумывать новый план, и она это сделала. Она велела Дмитрию позвать меня на свидание и обязательно увезти вечером в дачный поселок.

— Но это не имело смысла. Ты бы наверняка не согласилась отпереть дом в отсутствие хозяев. Даже если предположить, что ты потеряешь голову от страсти, совершенно невозможно было полагаться на то, что ты пойдешь на кражу. И неужели Светлана не ревновала тебя к своему любовнику? Как она могла отправить его на свидание с другой женщиной?

— Мамочка, так в том-то и дело, что она ничем не рисковала! — От того, что все становилось на свои места, Вере хотелось петь. — Эти внезапные ухаживания Дмитрия с самого начала выглядели очень натужными, неестественными. Он ухаживал слишком красиво, по-книжному. Так не ведет себя человек, которому действительно понравилась женщина. Он играл в игру, целью которой было приехать на его дачу и в нужный момент оказаться у окна кухни, из которого видно дом Молчанских.

— Не понимаю.

— Сейчас объясню, только сделаю один звонок.

Вера вытащила телефон и набрала номер той домработницы, которую в ночь кражи они застали в доме, и задала свой вопрос. Да, все совпадало.

— Видишь ли, мамочка. Когда я звонила Маргарите Ивановне (это домработница, которая прибирается в доме) и просила ее приехать, чтобы убрать беспорядок, она ответила мне, что и так собиралась это сделать. Сейчас я спросила ее, кто велел ей приехать. И она ответила, что Светлана попросила прибраться в доме именно в этот день, причем обязательно вечером. Она велела приехать не раньше семи, чтобы никому не мешать. Домработница не посмела ослушаться и начала уборку именно в то время, когда мы выехали из ресторана и отправились за город. Она всегда начинает уборку снизу. Дмитрию просто нужно было дождаться, когда свет погаснет в окнах первого этажа и зажжется на втором, а потом привлечь к этим окнам мое внимание. Он не давал мне ни малейшего шанса выглянуть в окно до того момента, когда это нужно было по задуманному ими сценарию.

Мама смотрела с непониманием, и Вера тихонько засмеялась от того, что ей-то как раз все было понятно.

— Мамочка, с сигнализации дом сняла приехавшая домработница. Я была нужна для того, чтобы потом объяснить, как в доме оказался Дмитрий. Он привлек мое внимание и вынудил отправиться «на разведку». Маргарита Ивановна была на втором этаже, он отправил меня к ней, а сам заскочил в кабинет, разбил стекло, схватил нэцке, сунул в карман, а потом, изображая видимость борьбы, разбил еще и дверь во двор. О следах на улице он позаботился заранее. Скорее всего, еще до того, как поехал в город на свидание со мной. Все было разыграно как по нотам. Не было никакого преступника, которого Крылов пытался задержать, понимаешь?

— Теперь, кажется, понимаю.

— До приезда полиции он еще успел сходить к себе домой, якобы за таблетками от головной боли, а на самом деле для того, чтобы спрятать фигурку. Потом Молчанский попросил меня постеречь дом, а Дмитрия — постеречь меня. Он-то был уверен, что у нас в самом деле роман. Крылов был в панике, потому что вовсе не собирался вступать со мной ни в какие отношения, поэтому притворился уставшим и предложил лечь в разных комнатах. Ночью он не устоял перед искушением и свистнул еще три фигурки, что, несомненно, было ошибкой с его стороны. Утром он покинул дом еще до того, как я проснулась, и уехал из города. Скорее всего, для того, чтобы передать резную фигурку тому, кто ее заказал. Думаю, Светлана заранее готовилась к тому, чтобы обеспечить свою жизнь отдельно от мужа, и покупатель на воина Витанабэ-но Цуна и демона Расемона у нее был уже найден. А вот на три другие нэцке — нет. И именно поэтому Крылов выложил объявление на форуме под ником Сэйлор. По-английски это моряк, а Крылов служил в военно-морском флоте и сейчас руководит судостроительным заводом. Я уверена, что это он. Но сейчас мы в этом убедимся.

Она вытащила телефон и набрала номер Дмитрия. Тот ответил сразу, словно сидел с телефоном в руке.

— Здравствуй, Вера, — сказал он. Голос у него был потухшим, казалось, из Крылова выпустили весь воздух.

— Здравствуй, Сэйлор, — сказала она. — Что, кроме меня, есть покупатели на фигурки? Ты зачем их взял-то? От жадности?

— Догадалась, да? — так же вяло спросил он. — Ну и молодец. Сглупил я, конечно. Потом уже понял, что, кроме меня, их ночью взять никто не мог, а значит, рано или поздно ты догадаешься и скажешь Молчанскому. Только это все не имеет значения. Ничего больше не имеет значения, потому что Светы больше нет. Мы так готовились! Так долго готовились, чтобы уехать за границу. Вместе. Она знала, что Пашка ей изменяет. Это же женщины всегда чувствуют. Она наняла частного детектива, получила доказательства Пашкиной неверности, хотела на развод подать, чтобы гарантированно получить компенсацию. Но потом передумала. Паша же непрост. Он мог начать разбираться, выяснил бы про нас и, чего доброго, не дал бы ни копейки. А нас это никак не устраивало. Поэтому Светка и решила стащить фигурку. На Пашку пару месяцев назад вышел коллекционер, которому позарез нужен был этот воин с драконом. Светка его письмо случайно увидела, контакты переписала и почту потерла. Коллекционер, когда она с ним связалась, готов был на что угодно. В общем, в детали я не влезал, но договорились они, а дальше Светка все и придумала. Надо было только дождаться, чтобы Пашка на дачу уехал на несколько дней. Или подстроить его отъезд. Вот она и подстроила. Я фигурку спер, коллекционеру отвез, деньги получил. Вон они, дома у меня, в сейфе лежат. Только Светки больше нет, а значит, все это было зря.

Вера хотела что-то сказать, но Крылов заплакал и отключился. В трубке раздались тонкие гудки.

— Он сознался, да? — с любопытством спросила мама. — Слушай, доченька, а он не мог подстроить убийство Светланы, чтобы не делиться с ней деньгами от продажи фигурки?

Вера немного помолчала, подумав.

— Нет, мама, не мог, — сказала она наконец. — Мне кажется, он ее действительно любил. И сейчас ему очень плохо.

* * *

Что ж, сразу двумя загадками стало меньше. Теперь Вера точно знала, кто и как украл фигурки нэцке из загородного дома Молчанского, а также кто и зачем взорвал его автомобиль. Олег Асмолов был прав, два эти события не имели никакого отношения ни к финансовым махинациям в фирме, ни к убийству Катерины Гореловой и Василия Сосновского, ни к страшной смерти Светланы, ни к анонимным письмам, которые получили дети — Агния и Костя Молчанские.

Позвонив Олегу и сообщив ему о результатах своего небольшого расследования, Вера налила себе еще чаю, откинулась на стуле и блаженно зажмурилась, осознавая, как удовлетворенность проделанной работой, так и приятную усталость от нее. Мама с любопытством смотрела на дочь.

— А тебе не обидно? — спросила она.

Вера с непониманием уставилась на нее.

— Ну ты только что узнала, что мужчина, позвавший тебя на свидание, на самом деле сделал это из корыстных целей. Ты была нужна ему для алиби во время преступления. Ты поехала с ним за город, и он не мог не понимать, что ты согласна на романтическое продолжение вашего ресторанного вечера. А он с самого начала планировал лишь воспользоваться тобой. Не обидно?

— Нет, — немного подумав, ответила Вера. — Хотя ты, несомненно, права мамочка. Еще неделю назад я бы чувствовала себя страшно униженной, узнав об этом. А сейчас мне совершенно все равно. Я знаю, что могу быть любима. И любит меня самый лучший человек на свете. Все остальное не имеет значения.

— А ты так убеждена, что Павел тебя любит? — поддела мама. — Конечно, я тоже так считаю, но вдруг мы обе ошибаемся? Не боишься потом получить новую рану, когда выяснится, что он тоже всего-навсего играл твоими чувствами, потому что ему это было зачем-то нужно?

Вера подумала еще немного.

— Нет, не боюсь. Я не знаю, как это объяснить, но сейчас я чувствую себя как человек, который когда-то очень давно опоздал на свой поезд. Он кинулся его догонять. Подсаживался в попутки, шел пешком по проселкам, чтобы срезать путь, плутал в лесу, тонул в болоте, снова шел пешком, но уже по шоссе, опять ехал на чем-то, что просто следовало в нужном ему направлении, пересаживался с одной электрички на другую. И вот после долгих мытарств и не всегда приятных приключений наконец-то попал домой. В место, где тепло, безопасно, где его ждут и ему рады. Понимаешь? Когда Павел меня обнимает, у меня такое чувство, что я наконец дома. И я точно знаю, что это не игры разума. Чувства меня не обманывают.

— Дай-то бог, — только и сказала мама. — Дай-то бог.

Вернулся с прогулки отец. Принес пирожные — те, что любила мама, и профитроли — любимое лакомство Илюши. Вера смотрела на эти угощения равнодушно, поскольку сладкое не любила. Рассеянно улыбаясь родителям, она высчитывала свой следующий шаг, который необходимо было предпринять.

Дмитрий Крылов подтвердил, что Светлана действительно нанимала частного детектива, чтобы следить за неверным мужем. Что ж, тот мог видеть что-то полезное для расследования, а значит, его нужно найти. К Олегу Асмолову обращаться нельзя. Ей нужно успеть поговорить с детективом первой, до того, как про него прознает полиция. Значит, есть два пути. Первый — это обратиться за помощью к адвокату Аркадию Ветлицкому, тот наверняка знает, кто в их городе промышляет частным сыском. Второй… Довольно хмыкнув, Вера достала телефон.

Журналистка Инесса Перцева ответила сразу же, словно жила с телефоном в руках. Скорее всего, так оно и было.

— Нужна помощь, — коротко сказала Вера.

— В обмен на информацию, — так же деловито ответила Инна.

Через полчаса они встретились в кафе в центре. Вера коротко, но четко рассказала обо всем, что знала, опустив лишь личные подробности своих взаимоотношений с Молчанским. Не имело это отношения к делу, совсем не имело. Инна выглядела довольной.

— Ну что, опять эксклюзивчик намечается, — промурлыкала она, словно кошка, увидевшая большую плошку жирной сметаны. — Спасибо, Вер, я не забуду, сама знаешь. А ты-то от меня чего хотела?

Еще через десять минут Вера уходила из кафе, держа в руках бумажку с телефоном Игоря Махова, частного детектива, который был нанят на работу Светланой Молчанской. Десять минут были тем временем, которые понадобились журналистке Перцевой для того, чтобы сначала вычислить искомого детектива, а потом уговорить его встретиться с Верой и ответить на ее вопросы.

— Что бы там ни говорили, а все-таки самый эффективный способ коммуникации между людьми — это шантаж, — деловито заметила Инна, засовывая блокнот в сумку. — Я, видишь ли, знаю некоторые незаконные методы, которыми Игорек добывает информацию, а также нескольких его друзей в полиции, которые регулярно получают от него деньги. Он поможет тебе, а я никому не скажу про его маленькие шалости. Это и есть то, что я называю плодотворным сотрудничеством.

Подход был циничным и не очень чистоплотным, зато эффективным, этого Вера не могла не признать. Распрощавшись с Инной и пообещав держать ее в курсе дальнейших событий, она прыгнула в машину и поехала на встречу с Маховым.

Сыщик оказался невысок ростом и непримечателен внешностью. Пройдешь мимо на улице и не заметишь. Что ж, для частного детектива, наверное, это было скорее плюсом, чем минусом. Выглядел он недовольным, что было тоже вполне объяснимо, но Вере требовалось расположить его к себе, чтобы разговорить. Она не имела права провалить взятую на себя миссию.

— Я могу получить гарантии, что то, что вы от меня узнаете, останется между нами? — спросил он. — Моя работа требует деликатности и конфиденциальности, потому что иначе я потеряю клиентов.

— В данном случае ваша клиентка мертва, — мягко заметила Вера. — Я не могу гарантировать вам, что у следствия, которое ведется по данному делу, не возникнет к вам вопросов. Раз я узнала, что Светлана Молчанская нанимала детектива, значит, и им это рано или поздно станет известно. Я смогла узнать, что именно вы выполняли ее поручения, значит, и полиция рано или поздно о вас узнает. Могу лишь обещать, что не от меня.

— Справедливо. — Махов кивнул и указал Светлане на стул, стоящий у заваленного бумагами стола. — Что вы хотите узнать?

— Светлана наняла вас для того, чтобы следить за своим мужем. Откуда она узнала о его измене?

— Сказала, что почувствовала. Что он очень изменился, и это произошло примерно год назад. По его поведению, а точнее, по каким-то неуловимым и мало описываемым словами изменениям, она поняла, что ее муж думает о другой женщине.

Против воли Вера почувствовала, что краснеет.

— Моя клиентка сказала, что подумывает о разводе. И ей нужны неопровержимые доказательства вины мужа. Она выглядела крайне спокойной, так что я был уверен, что речь идет не о желании плеснуть кипятка на интимные органы, а о четком, деловом и максимально выгодном разделе имущества.

— То есть ее интересовали не эмоции, а деньги…

— Да.

— Как быстро вы поняли, что подозрения Светланы обоснованы?

— Да практически сразу. — Махов пожал плечами. — Молчанский вообще не скрывался. Такое чувство, что он даже хотел быть пойманным с поличным. Эта его фея и на работу к нему приходила, и в ресторанах с ним обедала. Он снимал ей квартиру, в которую время от времени приезжал.

— Как часто? — Вопрос вырвался до того, как Вера осознала всю его неприличность. Она покраснела еще больше, начала стаскивать пальто, в котором ей внезапно стало так жарко, что она испугалась, что вот-вот упадет в обморок. Она же никогда в жизни не падала в обмороки.

Впрочем, детектив не увидел в ее словах ничего, кроме делового интереса.

— Один, иногда два раза в неделю. Он вообще ее больше таскал по таким местам, где их могут увидеть, словно хвастался, что у него такая молодая и красивая пассия, а оставаться с ней наедине вроде как и не торопился. У него эта куколка для престижа была, потому что так положено, а любить он ее не любил. Я и клиентке так сказал, но она ответила, что ей это не важно. Я ж говорю, у нее финансовый интерес в этом деле был и никакого другого.

— А отдельно вы за Катериной следили?

— Специально нет. Мне же нужно было факт измены подтвердить, а когда она одна была, какая в этом измена?

— То есть вы не знаете, с кем еще она встречалась? С какими людьми?

— Понятия не имею. Ну как-то они в ресторане были, Молчанский ее домой отправил, сказал, что по делам съездит и приедет, я на адрес поехал, чтобы фотографии сделать, специально квартиру в доме напротив снял, и из окна в окно прекрасно фотографировалось. Любили они у окна трахаться. В общем, я вперед добрался, начал фотоаппарат пристреливать, а Катерина на машине приехала — ей Молчанский машину подарил. И с ней тетка какая-то была. Катерина ее вроде как уговаривала в дом зайти, а та отказывалась, по сторонам оглядывалась, словно боялась, что их вместе кто-то застанет.

— А что за тетка?

— Да обычная. Средних лет. Не подруга и, пожалуй, не родственница. Скорее начальница. Она так повелительно разговаривала, хоть и нервно. Потом еще один раз я Катерину в ресторане видел с другим мужчиной, не с Молчанским. Я в ресторане том случайно оказался, по другому делу, а они за соседним столиком сидели. Мужчина что-то горячо так говорил, словно убеждал в чем-то, а она только смеялась. Пренебрежительно. И цветы ощипывала. Методично, лепесток за лепестком.

— А мужчину можете описать?

— Высокий, красивый, изящный, только дерганый весь. Такие, знаете, бабам обычно нравятся.

Описывал он Гололобова, и Вера вытянулась в струнку, как охотничья собака, учуявшая добычу. Она нырнула в сумочку, достала телефон, порылась в фотоальбоме, выискивая фотографии с какого-нибудь корпоратива. Летом они ездили на природу, на загородную базу, где «М — софт» проводил командообразующие мероприятия. Гололобов там был, это Вера точно помнила. Она полистала картинки и вывела нужную на экран.

— Этот? Вот этого мужчину вы видели вместе с Катериной Гореловой?

Махов посмотрел небрежно, но внимательно, кивнул.

— Да, он.

Поворот был неожиданным. Получалось, что заместитель Молчанского, тот самый, что втянул «М — софт» в нежелательные финансовые взаимоотношения с государством, не только поддерживал отношения с Василием Сосновским, а значит, вполне мог открыть на него фирму для вывода денег, но и был хорошо знаком с Катериной. Настолько хорошо, что приглашал ее в ресторан и дарил цветы. Ну надо же!

Вера вспомнила, с какой болью Сергей говорил о своей многолетней любви к Светлане Молчанской. А может, и не было никакой любви, может, была простая мужская зависть к более удачливому другу-врагу, которая проявлялась еще и в желании обладать теми же женщинами? Со Светланой не вышло, а вот с Катериной? Кто знает?..

Встречу можно было заканчивать. Вера понимала, что самую важную информацию уже получила. Все сходилось на Гололобове, а значит, это он убил Катерину и Сосновского, да и взрыв газа подстроил, скорее всего, тоже именно он. Рассчитывал убить Молчанского, но жертвой нечаянно стала Светлана. Женщина, которую он, по его словам, любил.

В этом месте своих рассуждений Вера внезапно запнулась. А что, если не было никакой неожиданности? Что, если Гололобов знал о романе Светланы с Дмитрием Крыловым? Знал и не смог с этим смириться? Что, если он специально подстроил все так, чтобы Светлана расплатилась за свою пусть неведомую ей самой, но все же измену? А Катерина? Детектив сказал, что она поссорилась с Сергеем в ресторане, ушла, прервала свидание, не доев и не забрав подаренные цветы. Что, если и ей Гололобов отомстил за то, что молодая женщина его отвергла?

Внезапно Веру бросило в жар. Отвратительная струйка липкого пота поползла между лопатками, стекая под пояс брюк. Она сама, Вера Ярышева, категорически отвергла ухаживания Сергея Гололобова, и не далее как вчера он догадался о том, что у нее роман с Молчанским. Получается, она тоже пополнила список изменниц, женщин, которые предпочли Гололобову другого мужчину? Получается, что она — следующая жертва?

От страха немедленно закружилась голова и начало тошнить. Вера знала за своим организмом подобную особенность вегетатики. Она чувствовала, что вся кровь отлила у нее от лица, и вцепилась пальцами в край стола, чтобы позорно не свалиться со стула.

— Э-э-э, вам что, плохо? — Махов кинулся к ней, налил в стакан воды из стоящего на подоконнике графина, подал, тревожно заглядывая в лицо.

Она сделала глоток, глубоко вдохнула, прогоняя внезапную дурноту, отставила стакан.

— Нет, все хорошо, спасибо. У вас точно больше нет никакой информации, которая могла бы быть мне интересна?

— Да я, если честно, вообще не понимаю, что вам интересно и зачем. Инночка попросила с вами поговорить, я и разговариваю. Не могу ей, чертовке, отказать. Знает она мои слабые места. Моя задача, поставленная Светланой Молчанской, заключалась в том, чтобы добыть фотодоказательства неверности ее мужа. Чем скабрезнее, тем лучше. Я эту задачу выполнил, а все остальное меня не касалось. Я и встречу с тем мужиком, которая вас так напугала, засек совершенно случайно. Ну с мальчонкой я ее еще пару раз видел. Так это уж вообще к делу не относится.

— С каким мальчонкой?

— Так с сыном Молчанских. Его, кажется, Костей зовут.

— Вы видели Катерину Горелову с Костей? Где?

— Ну да, один раз в «Бургер Кинге». Заскочил поесть, а они там бутерброды с колой уплетают. Я еще удивился, что эта фифа из себя все светскую львицу корчит, а в такие заведения ходить не стремается. Потом в машине они вместе ехали, а потом еще он к ней два раза на квартиру приходил.

— К Катерине?

— Ну да. Может, отец прислал чего передать, я особо не вдавался. К моей работе это отношения не имело.

Ситуация в очередной раз менялась прямо на глазах. Любовница Молчанского общалась с Костей. Зачем? Для чего двадцатипятилетней красавице был нужен пятнадцатилетний подросток? И не она ли была тем человеком, который подсадил парня на наркотики? Но зачем? Зачем?!

Вера вдруг вспомнила про письмо, которое по просьбе Кости забрала из его комнаты и зачем-то припрятала после того, как показала Молчанскому. Она и сама не знала, чем может ей помочь обычный листок бумаги, но все-таки нашла его, порывшись в сумочке, и протянула детективу Махову.

— Вот, посмотрите, — сказала она. — Вдруг вы можете что-то про это сказать?

Он взял конверт, раскрыл его, легонько хмыкнув, вытащил письмо и прочел его от начала до конца довольно внимательно.

— То, что здесь написано, правда?

— Да. Костя — сын двоюродного брата Павла Молчанского. Они со Светланой усыновили мальчика, когда его родители погибли. Были убиты, если точнее. У Светланы не могло быть детей. Аглая ей тоже неродная. Ее выносила суррогатная мать, и младшим Молчанским в одно и то же время кто-то послал анонимки, в которых раскрыл тайну их рождения. Это привело к большим проблемам.

— И, как водится, Молчанский не в курсе, кто именно настолько сильно его не любит?

— Да. Как вы думаете, в свете того обстоятельства, что у Светланы был любовник, с которым она собиралась уехать за границу и начать новую жизнь, а для того, чтобы обеспечить себя, затеяла всю эту историю со шпионажем за мужем и рассылкой интимных фотографий, а заодно еще и с кражей, могла она сама написать и такие письма, чтобы не быть обвиненной в том, что бросает своих детей?

Махов помолчал, раздумывая. Вообще Вере он нравился, потому что ко всему подходил серьезно и обстоятельно, а что слежку за неверными супругами организовывал, так работа у него такая.

— Не знаю, — наконец сказал он. — Клиентка моя, конечно, была женщина решительная и к сантиментам не склонная, циничная она была, я бы сказал. Но думаю, что к раскрытию тайны усыновления она отношения не имела. Точнее, я в этом уверен.

— Уверены? Почему?

— Потому что я точно знаю, кто отправил вот это письмо. — Он потряс листками бумаги, которые держал в руках. — Вера, то, что я сейчас вам скажу, я не подтвержу никогда и нигде. Я скажу это один раз и только вам. Я видел такие конверты в квартире Катерины Гореловой.

— В квартире Катерины? А как вы там очутились?

Махов вздохнул, посмотрел на Веру соболезнующе, как смотрят на больного ребенка.

— Я был в квартире, потому что мне нужно было установить там скрытые камеры. Светлана наняла меня для того, чтобы я добыл компромат. А это не всегда получается сделать законными способами.

— Но вы сказали, что сняли квартиру в доме напротив.

— И квартиру тоже. Но ей нужны были четкие снимки крупным планом. Вы же видели те фото, которые распространили по корпоративной почте вашей фирмы. Не могли не понять, что это снято с близкого расстояния.

— Я их не видела. — Вера пожала плечами. — Когда происходила рассылка фото, я была в отпуске. Так что мне на почту ничего не упало. А когда я вернулась, ящики были уже вычищены. Да я и не стала бы это смотреть, потому что не отношу себя к любителям клубнички. А разглядывать подобные фотографии — мерзость.

— Как бы то ни было, в квартире я был. Причем два раза. В первый я вмонтировал камеру в спальне, в лампу возле туалетного столика. На нем валялось несколько конвертов. Я удивился, потому что в нынешние времена люди не пишут письма. Я имею в виду бумажные письма. Я взял конверты посмотреть. Сам не знаю зачем. Это были обычные белые конверты, у которых вот тут, — он отогнул треугольную «крышечку» с данного Верой письма и показал ей изнанку, — два розовых сердечка. Точно таких же.

— То есть Катерина отправила Костику то письмо, — задумчиво сказала Вера. — И она точно была с ним знакома, а значит, и наркотики вполне могла предложить. Но зачем? Если она мечтала о том, чтобы Павел… то есть Молчанский ушел от жены и женился на ней, то ей были невыгодны распри в семье. Несмотря на всю свою глупость, она не могла не понимать, что он никогда не бросит сына-наркомана. Молчанский просто соткан из ответственности и долга.

— Ну этого уж я не знаю. — Сыщик пожал плечами. — Когда все снимки были готовы, я снова побывал у Светланы в квартире, вызволил свою камеру. Но больше ничего интересного там не увидел. Извините, но больше я не могу вам ничем помочь.

Вера распрощалась с детективом, вышла из его офиса и села в машину. Итак, еще одной тайной стало меньше, вот только понятнее от этого не становилось. Немного подумав, Вера позвонила Аглае Молчанской, и спустя пять минут еще один кирпичик лег на место. Письмо, в котором Аглае сообщали о том, что Светлана Молчанская — неродная ее мать, пришло по почте и было вложено в конверт с розовым сердечком на крышке. А значит, его тоже отправила Катерина. Зачем?

В голову Вере пришла внезапная мысль. А что, если познакомиться с Костиком и отправить анонимки Катерину научил Сергей Гололобов? К тому моменту его афера с деньгами была успешно осуществлена, но в любой момент могла вскрыться. Значит, внимание Молчанского нужно было отвлечь, а для этого неприятности с детьми подходили как нельзя лучше, ведь все окружающие знали, как владелец «М — софта» берег и ценил свою семью. Что ж, похоже на правду, очень похоже.

Вера завела машину и поехала в больницу к Костику. Она не знала, сможет ли разговорить мальчишку, категорически отказывавшегося общаться на нужную ей тему, но понимала, что просто обязана попытаться. При виде нее мальчик не отвернулся к стене, а, наоборот, даже сел на кровати.

— У папы… — он на мгновение запнулся, но тут же решительно продолжил, — у папы все плохо?

— Нормально. — Вера пожала плечами, стараясь выразить беззаботность, которой не испытывала. При мысли о сидящем в СИЗО Молчанском у нее сжималось сердце, но сейчас показывать это было нельзя. — Насколько это может быть нормально в такой ситуации. Мы справимся, Кость. Папа справится, а я и ты ему поможем. Хорошо?

— А я могу ему помочь? — В голосе мальчишки вдруг зазвучала такая неприкрытая надежда, что Вера с трудом сдержала улыбку. Какой же Костик, по сути, еще ребенок!

— Конечно, можешь, — сказала она с уверенностью, которой тоже не испытывала. — Костя, я понимаю, что тебе больно и неприятно об этом говорить, но именно эта информация сейчас может помочь папе. Скажи, это Катя дала тебе наркотики?

Лицо мальчишки исказилось, как будто он собрался заплакать, но из последних сил сдержался.

— Откуда вы знаете про Катю? Она хорошая. Правда.

— Вас видели вместе, — коротко ответила Вера. Врать сейчас было нельзя, чтобы не оттолкнуть Костю насовсем. — Ты как с ней познакомился?

— У папы на работе увидел. Вы же знаете, я к вам часто захожу. Заходил. Ну и как-то пришел, а она у папы в кабинете сидела. Он сказал, что ей пора уходить, и она ушла. А я денег взял, мы с ребятами на хоккей собирались, и тоже пошел, а она в машине сидела и предложила меня до дому подвезти. Вот и познакомились.

— И потом общались? — Видимо, в голосе Веры прозвучало сомнение, потому что Костик обидчиво вскинул подбородок.

— Ну конечно, зачем ей был нужен прыщавый подросток, если она спала с таким крутым мэном, как его отец! Все так считают. А нам весело вместе было. Весело, понимаете? Она отца не любила, ей просто деньги были нужны. Она с ним из-за денег встречалась.

— И тебя это не шокировало? Не обижало? Ведь он же твой отец.

— Так и отец ее тоже не любил. Это же видно было. Она для него была просто вещь. А так нельзя, неправильно. Сколько бы она ни хорохорилась, что ей на все, кроме бабок, плевать, ей от этого было больно, я же знаю. И со мной она мутила потому, что это было не за деньги, а по-настоящему.

— Мутила? Ты что, хочешь сказать, что вы с Катериной… — Вера вовремя прикусила язык, но Костик понял.

— Да, она была у меня первая. Первая женщина. Она учила меня всему. Ей это нравилось. Говорила, что я неиспорченный, поэтому на все искренне отзываюсь. И что взрослые мужики — они слишком пресыщенные, их уже ничем не удивишь. А ей это нравилось — удивлять. И она говорила, что в постели я лучше отца. Неутомимей.

Бедный мальчик искренне верил в то, что говорил. Или это Вера тоже была слишком искушенной и испорченной, раз полагала, что, встречаясь с пятнадцатилетним подростком, сыном своего богатого любовника, Катерина преследовала какую-то конкретную и вряд ли этичную цель?

Она невольно вспомнила тот единственный раз, когда была в постели Павла Молчанского, и, покраснев, тихонько хихикнула внутри себя. Он был прекрасным любовником, и к этому обстоятельству не имело никакого отношения слово «неутомимость».

— Сколько продолжалась ваша… ваш роман? — Она хотела употребить слово «связь», но не стала, щадя чувства Костика.

— Три месяца.

— И когда она дала тебе попробовать наркотики?

— На третьем или на четвертом свидании. Она сказала, что так острее чувствуется удовольствие. А я, дурак, поверил.

— Хорошо, что сам понимаешь, что дурак, — не удержалась Вера. — Кость, а то письмо, которое ты попросил меня забрать из твоей комнаты, оно когда пришло?

— Отец с матерью разругались, я так понял, что из-за Кати. Мама швыряла отцу в лицо фотографии. Я не стал смотреть. Я и так не мог думать о том, что она бывает с ним. Мне иногда хотелось его убить, так я ее к нему ревновал. То есть даже не так. Сначала Глашка психанула и съехала к себе на квартиру. Она и так часто там ночевала, а тут рассорилась со всеми, даже со мной, собрала вещи и ушла. Потом случился скандал из-за Кати, и мать ушла тоже. Отец на дачу уехал, и я остался один. Мне нужна была доза, я позвонил Кате, что я один дома. Она приехала, привезла героин. Я вмазался, потом она начала расспрашивать про ссору отца и матери, я рассказал, потому что видел, что ей это важно. У нее даже глаза загорелись, и я понял, что она уже думает, как этим воспользоваться. Я попытался ее обнять, но она вывернулась, сказала, что ей нужно идти. Я был под кайфом, стал умолять ее, чтобы она позволила себя любить, она сначала отнекивалась, но потом согласилась. Когда все закончилось, она побежала в ванную, я слышал, что оттуда она говорила, что ситуация изменилась и что, может, не надо. Я не понял, о чем она. Что именно «не надо». Потом она вышла, оделась, поцеловала меня и ушла. Я заснул, словно отключился. А когда проснулся, нашел на столе то проклятое письмо.

— Оно тебя расстроило?

— Я в тот момент и сам не понял. Я ж под кайфом был. Сначала вообще решил, что это фигня какая-то. Скомкал этот листок, на полку кинул. Снова уснул. Наутро проснулся и вспомнил. Перечитал письмо еще раз. Помню, меня как холодом обдало. Что, если все, что там написано, правда? И родители мне неродные, и бизнес отец на мои, по сути, деньги раскрутил? И разведутся они теперь? И Катя замуж за отца выйдет, а значит, я ее потеряю? В общем, мне стало понятно, что выхода нет. Вот я и…

Он замолчал, повесив голову, а Вера невольно вспомнила, как нашла мальчишку в ванне, где вода была перемешана с его кровью. Господи, это всего-то несколько дней назад было, а кажется, что целая жизнь прошла…

— Тебе больно, что она умерла? — спросила она мальчишку.

Тот вздрогнул, словно действительно от боли.

— Да, — сказал он. — Хотя я понимаю, что это она меня на наркоту подсадила и что я ей зачем-то нужен был. Но я на нее не сержусь. Она же как лучше хотела. Пусть для себя лучше, но все-таки. И папа ее не убивал. Не мог он никого убить. Вы же понимаете, да?

— Конечно. — Вера едва удержалась от соблазна погладить его по голове. — Костик, вспомни, с кем разговаривала Катя из ванной комнаты? Может быть, она называла какое-то имя?

— Нет.

— Это был мужчина или женщина? Как она обращалась к этому человеку?

— Я не помню, правда. Она так говорила, обезличенно… И я совсем не понял, о чем.

— Скорее всего, о том, оставлять тебе этот конверт или нет. Узнав, что твои родители поссорились, она решила, что в этом нет нужды. Но тот человек, который ее подослал, считал иначе. Ему было обязательно нужно разрушить вашу семью до основания. Причинить боль вам всем, в том числе и тебе.

— Он знал, что я решу уйти из жизни? Этот человек… — Глаза у Костика расширились. — Он что, хотел, чтобы я умер?

— Точно не знаю. Но его устраивал любой вариант, при котором в жизни Павла Молчанского возникало как можно больше проблем. Извини, твоя жизнь не имела для этого человека никакой ценности. Но мы его найдем. Я тебе обещаю.

— Но я вам хоть немного помог? — В голосе мальчишки Вера расслышала мольбу.

— Конечно, — сказала она максимально убедительным тоном, на какой была сейчас способна. — Ты утвердил меня в мысли, что этот человек действительно существует и что Катя была его орудием. Думаю, что-то пошло не так, и именно из-за этого он ее и убил.

* * *

Выйдя из палаты Костика, Вера вдруг поняла, что с утра ничего не ела, только, разговаривая с мамой, пила чай. Часы между тем уже показывали начало пятого. Под ложечкой противно сосало, к тому же начинала болеть голова. Один приступ головокружения она уже сегодня пережила. Не хватало еще свалиться… Надо где-то поесть, но так, чтобы особо не терять время.

Она вспомнила, что в больнице работает столовая, причем неплохая. Детская больница, в которую увезли Костика, обслуживала всю область. Здесь лежали маленькие пациенты с родителями, у которых в этом городе не было близких. Сюда приезжали проведывать своих малышей из самых отдаленных уголков края, появлялись рано утром, с первым же автобусом или электричкой, оставались допоздна, пока не надо было отправляться на вокзал. По этой причине больничная столовая пользовалась большой популярностью, и народ здесь бывал с утра и до позднего вечера. Меню здесь было простое, но еда вкусная и недорогая.

Для Веры последнее обстоятельство определяющим не было, но быстро перекусить без риска отравиться она как раз и стремилась, а потому спустилась на лифте на первый этаж, повернула в коридор, ведущий к столовой, и уткнулась прямо в грудь спешащему навстречу мужчине, в котором не сразу, но все же опознала Валеру, своего бывшего любовника. Ну да, он же как раз работал врачом в детской больнице. Точнее, хирургом, а потому встретиться с ним здесь было вовсе не удивительно.

— Ты уже здесь? — почему-то спросил он.

— Да вот, решила забежать поесть, — сказала она, словно оправдываясь, и тут же рассердилась на себя за этот дурацкий оправдательный тон, которым он всегда заставлял ее разговаривать. — Я проведывала сына начальника.

— Ты ходишь в больницу кого-то проведывать? — В его голосе звучало то ли удивление, то ли досада, то ли непонятный Вере страх. Интересно, неужели ему так неприятна мысль, что они могут случайно встретиться?

— Ну да. Сын моего шефа пытался покончить с собой. Лежит в общем отделении, скоро его переведут в санаторий, но пока я за ним присматриваю. — Нет, ей положительно было не в чем оправдываться, но все же она это делала.

— Я не знал.

— Ну теперь знаешь. Не понимаю только, что это меняет. — Вера решительно обошла Валеру и двинулась по коридору дальше. — Пока, я тороплюсь. Увидимся.

— Да, обязательно. — В голосе Валеры звучала такая обреченность, что Вера даже оглянулась. Ну надо же, а она и не думала, что вызывает у него такие сильные эмоции. Как все-таки хорошо, что их роман в прошлом!

Она снова двинулась по коридору, невольно ускоряя шаг, потому что есть хотелось все сильнее. В кармане зазвонил телефон, и Вера даже тихонько зарычала, потому что звонок еще на пару минут отодвигал встречу с едой. Звонила мама.

— Доченька, ты только не волнуйся, — начала она, и Вера незамедлительно заволновалась, потому что мама никогда так не говорила.

— Что случилось?! — выпалила она. — Что-то с папой? Ему плохо? Ты вызвала «Скорую»?

— Нет, с папой все в порядке, — торопливо ответила мама.

— А что тогда? Что-то с тобой? Или с Илюшей?

— С нами со всеми все в порядке, слава богу, — сказала мама. — Я же тебе говорю, не волнуйся. Просто кто-то подбросил Илье коробку с пирожными, которые были начинены магнитными шариками.

— Какие пирожные? Какие шарики?

— Кто-то принес в школу коробку с пирожными. Илюшиными любимыми профитролями с кремом. А внутри оказались магнитные шарики. От конструктора.

Вера почувствовала, как у нее ослабли ноги. Она вспомнила страшные истории из Интернета, когда дети глотали магнитные шарики, и в петлях кишечника те примагничивались друг к другу, вызывая омертвение тканей. Она пыталась что-то сказать, но лишь захрипела в трубку.

— Верушка, доченька, с Ильей все нормально! — закричала мама, почуяв, что с дочерью творится неладное. — Он не ел этих пирожных!

Воздух становился менее вязким, начиная проходить в спазмированное от ужаса горло.

— Не ел? — слабо спросила она, радуясь, что голос вернулся. — Почему не ел? Он же так любит профитроли. И вообще, мама, кто их принес? Почему он их взял? Расскажи по порядку.

— В школу пришел какой-то мужчина, попросил передать Илье Ярышеву привет от мамы. Мол, мама по дороге на работу купила пирожные и передает их сыну, чтобы порадовать.

— Кого попросил?

— Старшеклассницу. Она пришла в класс, на глазах у всех передала Илье коробку с двумя пирожными. Ему, конечно, очень хотелось их съесть, но он угостил друга. Ванечку Пестерева, ты его знаешь. Тот начал есть и нащупал языком шарики. Поднялся гвалт, вызвали «Скорую», Ваню в больницу отправили, на рентген, понять, наглотался он этой гадости или нет. Второе пирожное разломали, там в креме пять магнитов нашли. Полицию вызвали.

— А Илья? С Ильей точно все в порядке?

— С Илюшей да. Он только очень испугался и расстроился из-за Вани.

— А этот человек, который передал коробку, его кто-нибудь запомнил? Как он выглядел?

— Высокий мужчина средних лет и приятной наружности. Вот и все, чего учителя смогли от старшеклассницы добиться. Там педколлектив в шоке, их можно понять. Такое ЧП! И охранник ведь сидит, в безопасности все равно нет.

— Это Гололобов! — воскликнула Вера. — Я совершенно точно знаю, что это он! Он знает, что я далеко продвинулась в своем расследовании, и хочет меня отвлечь. Если бы Илья попал в больницу и ему сделали бы операцию, то совершенно ясно, что я бы дни просиживала возле его постели. Я сейчас поднимусь в отделение и узнаю про Ваню. Я в детской больнице как раз. Костика проведывала. Какое счастье, что Валера сегодня дежурит. Он точно поможет. Все, мам, ты, главное, Илюшу успокой. И предупреди, чтобы ни у кого ничего не брал. Очень плохие дела вокруг творятся. Мы все должны быть предельно внимательными.

Рентген показал, что Ваня успел проглотить всего один металлический шарик. Мальчика оставили под наблюдением. Рядом сидела его заплаканная мама, которая, к счастью, не стала ни в чем обвинять Веру.

— Как Бог допускает такое злодейство? Почему позволяет, чтобы взрослые мужики решали свои проблемы за счет беззащитного ребенка? — спросила она. — Тот, кто решился на такое, мерзавец, которому не может быть прощения!

— Будем надеяться, что все обойдется, — вздохнув, сказала Вера, которая все равно чувствовала себя виноватой перед Ваней и его матерью.

Если бы не она и ее расследование, Гололобову не пришло бы в голову начинить пирожные шариками. От мысли, что бы было, если бы ее Илюша не оказался таким добрым и не отдал бы другу пирожные, которые любил больше всего на свете, у нее снова закружилась голова. Ей было стыдно и от испытываемого чувства облегчения, что не она сейчас сидит, сгорбившись, у больничной кровати.

Она вышла на улицу, вдохнула холодный, уже почти по-зимнему колкий воздух. Выпавший вчера снег прекратился, но и не растаял, перекатывался манной крупой и хрустел под подошвами. Чуть больше месяца оставалось до Нового года, вот только не было ни малейшей ясности в том, как, где, а главное, с кем, она его проведет.

Вера села в машину, чувствуя, как все сильнее начинает болеть голова. Ну надо же, она же так и не поела! Включив зажигание, вяло задумалась, что делать дальше. Позвонить Олегу Асмолову и рассказать обо всем, что она узнала за сегодня? Или лучше поехать? Или сначала рассказать обо всем Аркадию Ветлицкому, чтобы тот, грамотно использовав новые факты, вытащил Молчанского из-за решетки? Почему-то ей казалось, что вдвоем с Павлом они быстрее распутали бы все загадки. Хотя она молодец, вон как много узнала!

Снова зазвонил телефон. Вера испугалась, решив было, что случилось еще что-то плохое, но звонила Ирина Соловьева, главный бухгалтер «М — софта».

— Слушай, Вер, я, конечно, все понимаю, суббота на календаре, но может быть, ты все-таки придешь на работу? У нас тут Содом и Гоморра. Все процессы стоят, программисты от рук отбились, продажники ни одной сделки не провели, водители разболтались. Если бы не Сергей Юрьевич, я бы ни одного платежа не провела. Слава богу, он согласился платежки подписать и приехал.

— Как Сергей Юрьевич? — внезапно осипшим голосом переспросила Вера. — Ирина Геннадьевна, вы что, хотите сказать, что Гололобов в офисе? И подписывает платежные документы? Вы что, не знаете, что Молчанский его уволил?

— Уволил, да, — согласилась Соловьева. — Но официально это еще ни в каких документах не отражено, а значит, право подписи у него есть. Не может же жизнь кончиться от того, что Молчанский в тюрьме. И так неделю уже по-нормальному не работаем.

— Ирина Геннадьевна! — Вера теперь кричала в голос, выплескивая все зло, ужас и отчаяние, которые за последние несколько дней накопились у нее в душе. — Этот человек украл у «М — софта» 12 миллионов рублей! Это он открыл подставную фирму на имя своего друга Василия Сосновского, а когда тот стал ему не нужен, хладнокровно его убил! Это он нанял Катерину Горелову, чтобы разрушить Павлу семью! Только он знал о том, что дети Молчанским неродные, и воспользовался этим! Это он убил Катерину, когда она чем-то стала ему неугодна! Убил — и подставил Павла! Я уверена, что это он открыл газ в квартире, надеясь, что Павел погибнет. И только что он пытался совершить покушение на моего сына, и только по случайности, не могу сказать, что счастливой, пострадал другой ребенок. И вы говорите, что жизнь не может кончиться? Вы позвали на помощь «М — софту» Иуду!

— Ты чего так орешь-то, Вер? — спросил голос в трубке. — Ты чего, детективов начиталась? Ты с чего взяла-то это все? Или тебе Молчанский напел? Ты к нему в тюрьму ездила, да?

— Никуда я не ездила, — устало сказала Вера, устыдившись своей внезапной истерики. Ни к чему она была сейчас, совсем ни к чему. — Вернее, ездила, но не в тюрьму. Зато теперь я точно знаю, как именно разворачивались события и кто за этим стоит. Так что можете передать столь любимому вами и мало уважаемому мной Сергею Юрьевичу, что за ним скоро придут.

— Ух ты! — восхитилась Соловьева. — А у тебя и доказательства есть? Всего того, что ты сейчас наговорила?

Есть ли у нее доказательства? Пожалуй, единственное, чего у Веры было в избытке, это твердой убежденности в своей правоте. А еще ненависти, обжигающей ненависти к человеку, способному на страшные преступления ради достижения собственной цели. Но для правосудия этого, пожалуй, мало.

Вера попыталась представить, как Гололобов заходит в подъезд дома Молчанских, поднимается в квартиру, включает газ, уходит, тщательно запирая дверь. Черт, как же она сразу про это не подумала?

Павел Молчанский был очень основательным человеком, который старался обезопасить свою жизнь заранее. Именно поэтому двор, в котором он жил, был просто нашпигован камерами, которые «простреливали» его со всех ракурсов. Знали об этом немногие, пожалуй, только руководство управляющей компании, с которым договаривался Молчанский, придумавший подобную меру безопасности, и Вера, которая заказывала и оплачивала работы. Вход в подъезд Молчанских был наверняка запечатлен на камерах, установленных на доме напротив, а это значило, что если Гололобов в день взрыва приходил в квартиру, то точно попал на видео, доказывающее, что он заходил в подъезд.

— Да, у меня есть доказательства! — ликующим голосом выпалила Вера. — Точнее, скоро будут. Ирина Геннадьевна, вы огромная умница. Постарайтесь занять Гололобова чем-нибудь важным, чтобы он не уехал из офиса. Я сейчас позвоню в полицию, мне только нужно доехать до «Зеленого города» и кое-что проверить.

— Лучше б ты до работы доехала, ненормальная, — пробурчала в ответ бухгалтерша и отключилась.

Вера вздохнула и потянулась. Ладно, сейчас она съездит в управляющую компанию, заберет записи с камер наблюдения и поедет домой — звонить Ветлицкому и Асмолову, рассказывать, что победила. Главное, чтобы в офисе управляющей компании кто-то был. Конечно, уже начало восьмого, в субботу управляющая компания и вовсе работает только до обеда, но вдруг домой ушли не все? Вдруг ей удастся получить то, чего она так отчаянно жаждет — доказательства?

Телефон снова зазвонил, и, посмотрев на экран, Вера вздрогнула от неожиданности. «Гололобов» было написано на нем. Отвечать или не надо? С одной стороны, она не хочет разговаривать с человеком, повинным во всех бедах Молчанского. С другой — зачем-то же он звонит. Вдруг это может иметь значение? Принять звонок или скинуть? Вера медлила, мелодия звонка заливала машину, словно наполняя замкнутое пространство до краев.

Вера представила, что это вода заливается в машину через щели, подкрадывается к щиколоткам, подбирается к коленям, поднимается все выше и выше, норовя попасть в горло и утопить. Она закашлялась, затрясла головой, отгоняя страшное видение, схватила заходящийся в крике телефон, нажала на кнопку ответа.

— Что вам нужно, Сергей Юрьевич?

— Вера, куда ты едешь?

— А вам какая разница? Я еду туда, куда мне нужно, чтобы сделать то, что я должна сделать. Вам это не нравится, да, Сергей Юрьевич? Вынуждена вас разочаровать: я все равно поеду.

— Вера, остановись, не делай этого. Ты совершаешь ошибку.

Волна ярости захлестнула Верину голову, и эта волна была гораздо более мощной, чем до этого воображаемый водный поток, в котором она чуть не утонула. Этот мерзавец еще смеет что-то говорить о ее ошибках! Подлец, подонок, убийца!!!

— Это вы совершили ошибку, Сергей Юрьевич, и не одну. И вы за них расплатитесь, я обещаю.

— Вера, не глупи. Я не хочу тебя останавливать, но чувствую, что придется. Передумай, поезжай домой, пойми, что ты ввязалась в очень опасную игру. Это не шутки.

— А вот пугать меня не надо, Сергей Юрьевич! — Ярость бушевала в крови. Если бы сейчас Гололобов стоял перед Верой, то она, наверное, накинулась бы на него как тигрица. — Я вас не боюсь.

— Дура… — Он пытался сказать что-то еще, но севший телефон, как и Вера, ничего не евший с утра, отключился на полуслове. Вера порылась в сумке, но зарядника не нашла. Скорее всего, он вчера остался на работе. Ну и ладно, зато Гололобов не сможет ей перезвонить.

От его угроз она не заколебалась ни на минуту. Страха не было, только железобетонная решимость. Вера повернула ключ в замке зажигания и отъехала от детской больницы, взяв курс на «Зеленый город». Именно там все должно было наконец закончиться.

* * *

Снова пошел снег. Теперь он уже не был похож на манную крупу. Пушистые снежинки ложились на лобовое стекло, сгоняемые дворниками, падали на землю, укутывая дорогу мягким ковром. Отчего-то Вере это казалось добрым предзнаменованием.

По дороге она попала в пробку, к счастью, небольшую, и все же путь до спального микрорайона, в котором жили Молчанские, занял почти сорок минут. Снова захотелось есть, но Вера уговаривала себя, что нужно думать о деле, а уж потом она сможет вознаградить себя за все лишения и волнения сегодняшнего дня. Вот приедет домой, позвонит Асмолову, чтобы приехал за вещественным доказательством, со вкусом поужинает, а потом нальет себе ванну с ароматной пеной, такой же пушистой, как падающий за стеклом снег, и выпьет бокал вина. А потом ляжет спать, прижавшись к сыну, который, слава тебе, господи, жив и здоров, проведет с ним в воскресенье, а в понедельник с утра поедет к СИЗО — встречать Молчанского.

Дальше мысль делала кульбит и сразу перескакивала на что-то неприличное, от чего становилось жарко и тяжело дышать. Вера размотала шарф, которым была укутана шея, и бросила его на соседнее сиденье. Да, она увезет шефа на дачу, чтобы он мог долго-долго принимать душ, смывая с себя тюремный запах, и она влезет к нему под душ, прижмется к его коренастому, плотному телу, обовьет ногами и руками, словно не собираясь больше никогда-никогда отпускать.

В окнах домов «Зеленого города» горел свет. Там, за неплотно задвинутыми шторами, кипела повседневная жизнь, в которой люди встречались за ужином с друзьями, проверяли уроки у детей, обнявшись, смотрели хорошее кино, обсуждали что-то важное, ссорились, мирились, быть может, уже занимались любовью. Вера въехала в четырехугольник нужного ей двора.

Один из домов по-прежнему зиял рваной раной недавнего взрыва, белели кирпичи, торчала арматура. Окна двух подъездов не светились, поскольку людей на время выяснения причин трагедии и последующего ремонта оттуда переселили. Вера дала себе честное слово, что завтра обязательно выяснит, когда к нему можно будет, наконец, приступать. В той войне, которую она вела, было совсем не до ремонта, но в будущей мирной жизни, которая наступит завтра, до него наконец-то руки дойдут.

Она вдруг подумала, что, возможно, Молчанский решит купить новую квартиру, чтобы не жить рядом с воспоминаниями. Что ж, и эту задачу она поможет решить. Ей не впервой. В окнах пристройки, в которой располагалась управляющая компания, горел свет. Что ж, они все-таки не ушли, а это значит, что ее поездка была не напрасной.

Вера аккуратно припарковала машину, заглушила двигатель и выключила фары, мельком взглянув на часы. Десять минут девятого. Долгонько же они работают по субботам. Поскальзываясь на заметенном тротуаре, она подбежала к двери, рванула ее на себя, чтобы побыстрее очутиться внутри, где не было ветра и снега. Потопала ногами, чтобы не пачкать пол, пошла по длинному коридору к расположенной в дальнем конце комнате, той самой, в которой было светло.

— Ау, есть тут кто-нибудь? Мне нужна ваша помощь.

Никто не отвечал, но Вера уже дошла до конца коридора, переступила порог помещения, в котором за дальним компьютером, спиной к ней, сидела какая-то женщина, быстро щелкая мышкой. Клик, клик, клик…

— Здравствуйте, моя фамилия Ярышева, я помощник Павла Молчанского, жильца из дома напротив, — скороговоркой начала объяснять Вера. — В позапрошлом году Павел Александрович оплачивал установку камер во дворе, и я бы хотела получить одну запись…

Женщина повернулась, и Вера замерла на полуслове, не веря собственным глазам. Перед ней сидела Ирина Соловьева, финансовый директор и главный бухгалтер фирмы «М — софт».

— …А вы что здесь делаете?

— Не догоняешь? — Соловьева улыбнулась, нехорошо, не по-доброму, улыбка ее скорее напоминала звериный оскал. — Ну так придется тебе объяснить. Я тут жду тебя, такую резвую. Правда, успела приехать раньше.

— А как вы сюда попали?

— А как я везде попадаю. С помощью универсального ключа, разумеется. Он открывает любые двери. А уж такие простенькие — тем более. Только такая идиотка, как ты, могла всерьез решить, что вечером в субботу тут кто-то будет. Никто не хочет торчать на работе сверх положенного срока. Никто, курочка моя. Только такие ненормальные, как ты, готовы дневать и ночевать на работе, да и то только ради прекрасных глаз начальника, не правда ли? А в этой жилищной конторе никаких прекрасных глаз нет, так что они уже давно ушли, а я, наоборот, пришла. Должна сказать тебе спасибо, я не подумала про камеры, а ты натолкнула меня на эту мысль.

— Вы приехали за записью? Но зачем? Вы хотите спасти Гололобова?

— Господи, да ты еще дурнее, чем я думала! При чем тут Гололобов? Слизняк, который всегда был на вторых ролях и довольствовался малым! Он так гордился своей идеей подать заявку на грант… Он хотел сразу все рассказать Молчанскому, но я убедила его этого не делать. Я! Потому что сразу поняла, какие это дает возможности. Я нашла это ничтожество Сосновского, я поила его водкой, чтобы он дал мне документы, по которым я открыла фирму и зарегистрировала ИП. Он даже не понял сначала, для чего все это было нужно, потому что практически не просыхал никогда.

— Это вы украли двенадцать миллионов? Вы убили Сосновского?

— Он начал что-то подозревать, когда к нему после увольнения прибежал Гололобов. Принес продукты и деньги и стал жаловаться, что его уволили, а в фирме проблемы. Мол, кто-то украл деньги, а подозревают его. У Сосновского мозги были, конечно, пропиты, но когда-то он был далеко не дурак. Он позвонил мне и стал требовать еще денег, угрожал, что все расскажет Гололобову. Конечно, рассказывать ему было особо нечего, он ничего не знал, но сам факт, что я с ним знакома, не должен был всплыть.

— И вы подмешали ему в коньяк клофелин…

— Ну да. Я надеялась, что подумают на Молчанского, но и Гололобов в качестве подозреваемого меня вполне устраивал. Главное, что деньги уже давно находились на моем заграничном счете. Мне нужно было дождаться, чтобы улеглась шумиха, уволиться и уехать, оставив за спиной полностью разрушенную жизнь этого скота Молчанского. О! Это была прекрасно задуманная месть! Надо было лишить его детей, как он когда-то много лет назад лишил детей мою сестру.

— Вашу сестру?

— Оля Павлова была моей сестрой. У меня фамилия по мужу, а у нее так и осталась девичья. Молчанский нанял ее для того, чтобы она выносила его ребенка. Он снял для нее квартиру, спал с ней, и, естественно, эта дура влюбилась в него, как всегда влюблялись все бабы. Когда она родила, она вбила себе в голову, что теперь у них будет семья. Он уйдет от бесплодной жены, и они будут жить втроем, с их ребенком. А он заявил, что она нарушает условия делового сотрудничества. Она была в таком шоке, что подписала документы на отказ от ребенка. Как же она потом об этом пожалела! Она унижалась, пытаясь увидеть свою дочь, а он натравил на нее бандитов и вынудил уехать из города. Но Оля так и не забыла. Она вернулась и таскалась в детский сад. Она всего-то и хотела, что просто увидеть свою девочку. Но ей и в этом было отказано. И тогда она умерла. Он убил ее, понимаешь ты, тварь?! Бездушная тварь, раздвигающая под ним ноги! Моя сестра погибла из-за него! И тогда я решила отомстить. Лишить его самого дорогого.

— Вы устроились в фирму, чтобы выяснить, что же именно Павел ценит больше всего? Семью, бизнес, репутацию…

— Детей. Больше всего он берег своих детей, и тогда я решила, что это знак свыше. Я отобрала у него детей, так же, как он отобрал Глашу у Оли.

— Это вы наняли Катерину Гладышеву, чтобы сделать из Костика наркомана, подкинуть младшим Молчанским письма…

— Конечно, я! Он подцепил эту шлюху на корпоративе. Она спала и видела увести его из семьи, но я-то знала, что ей ничего не обломится. Так же, как когда-то Оле. Я сблизилась с ней, чтобы давать ей советы. Она считала, что я ей сочувствую и поэтому помогаю. А я просто использовала ее.

— И потом убили.

— Она устроила истерику. В самый неподходящий момент. Узнала, что Костик пытался покончить с собой, и почувствовала себя виноватой. Позвонила, назначила мне встречу в офисе. Рассказала, что была на даче, что там ночевала ты, что Молчанский выгнал ее и сказал, что между ними все кончено. Она плакала из-за Костика, кричала, что все расскажет Молчанскому, и тогда он к ней вернется. Я была вынуждена заставить ее замолчать. И попробовать списать убийство на Молчанского. Я позвонила ему с телефона приемной и сымитировала твой голос. У меня всегда это отлично получалось. И в этот раз получилось тоже.

— Ирина Геннадьевна. — Голос у Веры дрожал, но она старалась не выдавать охватившего ее страха. Страха и отвращения. — Я, конечно, вообще не врач, но мне кажется, что вы больны. Только психически нездоровый человек может так спокойно рассуждать о том, что он убил двоих человек и подсадил на наркотики ни в чем не повинного ребенка, и все это из мести.

— Я и эту суку Светлану убила тоже! — В голосе Соловьевой звучало такое удовлетворение, что Вера не выдержала, отшатнулась. Сила зла, поселившегося в этой женщине, ужасала. — У Молчанского взорвали машину. Какая жалость, что он не сидел в тот момент в ней! Земля стала бы чище. Но нет, не срослось. Зато это натолкнуло меня на мысль. Я давно уже сделала дубликаты ключей из твоей связки. Ты же всегда бегала по офису, бросая сумку где попало. Так что в квартиру я проникла без труда и открыла кран. Я представляла, как он придет домой, включит свет, и его ошметки разлетятся по всей квартире. Но ты увезла его на дачу. Он поехал трахать тебя, проклятая тварь, которая всегда позволяла ему выходить сухим из всех неприятностей! Это ты виновата в том, что он выжил, но преисподняя все-таки была милостива и забрала его жену, которая тогда не отпустила его к Оле.

— Ирина Геннадьевна, мне просто интересно, а что вы сейчас собираетесь делать? На ваших руках три убийства, финансовые махинации, доведение до самоубийства, игры с наркотиками… Вы не можете не понимать, что теперь, когда все вскрылось, вам грозит пожизненное заключение. Но при этом абсолютно спокойны. Я не понимаю.

— Сейчас поймешь. — Соловьева посмотрела на часы. — Сюда уже едет этот придурок Гололобов.

— Зачем?

— Чтобы спасти тебя, разумеется. Я бросила пару фраз, из которых он не должен был особо ничего понять, но должен был встревожиться. Когда я увидела в окно твою машину, я отправила ему смс, что ты здесь, и как истинный джентльмен он, естественно, бросится тебя спасать.

— И что?

— Он украл деньги и затем избавился от своего подельника Сосновского. Он убил Светлану и Катерину из ревности, потому что они предпочли ему Молчанского. И тебя он убьет по этой же самой причине, а потом, не вынеся мук от содеянного, покончит с собой. А я буду горько рыдать на твоей могиле, а потом уволюсь и уеду со своими деньгами. Правды никто не узнает. Все, как и ты, будут уверены, что убийства совершил Гололобов.

— Вы собираетесь меня убить? И так просто об этом говорите?

— А чем ты можешь мне помешать? — Соловьева сделала шаг вперед и легонько ткнула Веру в плечо электрошокером, который достала из кармана. Разряд тока парализовал тело, но не до конца отключил мозг. К своему ужасу, Вера продолжала, пусть и сквозь туман, осознавать все, что происходило вокруг. — А вот и Сереженька подъехал. Спаситель хренов. Ну что, время разговоров подошло к концу. Баба ты, конечно, неплохая, жаль только, что глупая. Сейчас я Гололобова вырублю, а потом уже декорации выстрою, как мне надо. С Катькой-то тоже так было. Я ее парализовала сначала, а уж потом задушила.

Вера отчаянно заморгала, пытаясь сбросить с глаз застилающую их пелену. Получалось не очень. Вот шагнул через порог Гололобов, не заметив вставшей за дверью Соловьевой, увидел обмякшую на стуле Веру, бросился к ней, упал на колени, приподнимая ее безвольно поникшую голову.

— Вера, Верочка, ты жива?

Она замычала, пытаясь привлечь его внимание к фигуре за спиной. Он начал оборачиваться, но не успел. Подскочившая Соловьева приложила шокер к его спине, и Гололобов упал как подкошенный к Вериным ногам.

Бухгалтерша довольно рассмеялась, и столько безумия было в ее сатанинском смехе, что Вере впервые стало по-настоящему страшно. Слезы потекли у нее из глаз. «Папа обязательно умрет с горя, — думала она, наблюдая, как Соловьева распутывает шарф на шее у Гололобова и пробует его на прочность, наматывает на кисти рук, как в кино делают все душители. — Папа не переживет моей смерти, и мама останется одна. Ей придется выдержать двое похорон, хотя Молчанский ей обязательно поможет. Вот только его оставлять одного тоже очень страшно. Он не справится один. Маленький Илюшка сможет, выстоит, обязательно вырастет прекрасным человеком и настоящим мужчиной, а Павел сломается, и некому будет его поддержать».

Она закрыла глаза, чтобы не видеть приготовлений к собственному убийству, но невольно прислушиваясь к звукам — шагам за спиной, шумному прерывистому дыханию своего палача, ее нечленораздельному бормотанию. Затем внезапно послышался топот шагов, других, мужских, очень уверенных. Он становился все ближе и, наконец, ворвался в комнату, сопровождаемый легким возгласом Ирины Геннадьевны, шумом короткой борьбы и полукриком-полувсхлипом: «Вера!» Ее имя произнес голос, до боли похожий на голос Молчанского, и она распахнула глаза.

Это был действительно он. Бросившись на колени перед ее стулом, он ощупывал Верино тело, голову, руки, гладил лицо и губы и все повторял:

— Ты цела? Ты цела?

Второй мужчина помогал встать сидящему на полу Гололобову, и в нем Вера вдруг узнала Олега Асмолова, мужа своей подруги Юльки. Еще двое мужчин, одетые в полицейскую форму, защелкнули наручники на Ирине Соловьевой и теперь выводили ее из комнаты. Шуршала тафтовая юбка, словно успокаивала, что все действительно закончилось.

— Вы как тут очутились? — К Вере постепенно возвращалась способность говорить, хотя слова пока выходили из гортани с трудом, цепляясь за зубы и язык. — Паша, тебя выпустили? Откуда ты узнал, что я здесь?

— Стойкий ты мой оловянный солдатик! — Молчанский поднял ее на руки и теперь, стоя посередине комнаты, укачивал, словно маленькую. — Олег же говорил тебе, чтобы ты не предпринимала ничего. Аркадий, мой адвокат, пробил биографию Ольги Павловой, так выяснилось, что у нее была сестра. Проследить ее путь оказалось несложно, Аркаша вышел на Соловьеву и позвонил в полицию.

— Камеры…

— Конечно, я тоже про них подумал. Аркадий изъял их сегодня утром, на них прекрасно видно, как Ирина Геннадьевна заходит в подъезд моего дома и выходит из него спустя семь минут. Только она могла открыть вентиль с газом. Кстати, наша соседка, Мария Ивановна, видела ее в дверной глазок в тот день, просто подумала, что у нас новая домработница. Она опознала Соловьеву по фотографии. И поквартирный обход дома, где жил Сосновский, тоже выявил свидетелей, которые смогли подтвердить, что она встречалась с Васькой, приходила к нему на квартиру. Так что доказательств этих двух убийств было предостаточно. А вот доказательств ее причастности к смерти Катерины не было никаких. Поэтому телефон Соловьевой поставили на прослушку. Так Олег узнал про твой звонок и про то, что ты задумала. Мы поняли, что Соловьева обязательно решит тебя убрать, и просто взяли ее с поличным.

— Господи, да я же чуть с ума не сошла от ужаса! А вы, оказывается, все слышали. А если бы она успела меня убить? — возмутилась Вера.

— Не успела бы, — это сказал Асмолов. — Не такое уж это быстрое дело — задушить человека. Павел пытался тебя предупредить, но у тебя телефон оказался выключен.

— Он сел. Разрядился во время звонка Сергея Юрьевича.

Вера перевела взгляд на Гололобова, который уже тоже пришел в себя и теперь сидел на полу, растирая спину.

— Господи, я же считала, что это вы во всем виноваты. А вы пытались меня предостеречь, а когда не получилось, отправились спасать.

— А что ж тебя, на произвол судьбы было бросать, идиотку? — мрачно отозвался Гололобов. — Я-то, в отличие от вас обоих, точно знал, что ничего плохого не делал. Ну заявку на грант отправил сдуру, так это ж не преступление. Я пытался вычислить, кому было выгодно увести деньги, подставить меня, совершить убийства и свалить на Павла. Это мог сделать только кто-то очень близкий, отлично разбирающийся в механизмах того, как и что устроено в «М — софте». Все сходилось на Соловьевой, и я поехал к ней, чтобы это прояснить. И тут ей позвонила ты.

— Я все испортила, да? — жалобно спросила Вера. — Я действительно сглупила, Паша, Олег…

— Ты просто молодчина! — Молчанский поставил ее на пол и крепко поцеловал, отчего у нее даже голова закружилась. — Ты сама смогла распутать все узлы, которые навязались во всей этой истории. И про Светлану с Крыловым (он, кстати, во всем признался полиции), и про Соловьеву, и про Катерину и ее роль в этой истории. Признаться, пока я не услышал твой разговор с Ириной Геннадьевной, я не до конца понимал все детали. Поедем, а?

— Мне домой надо, — жалобно сказала Вера. — Там родители с ума сходят и Илюша тоже. На него сегодня тоже было совершено покушение. Но постойте! — Она снова растерянно посмотрела на Гололобова. — Получается, что это не вы попытались упечь моего сына на больничную койку?

— Что????? — Гололобов выглядел шокированным. — Конечно, не я! За каким хреном мне бы это было нужно?

— Раз вы не преступник, то, значит, не пытались исключить меня из расследования и заставить сидеть у постели сына, чтобы я проводила в больнице дни и ночи…

Она внезапно замолчала, потрясенная открывшейся ей истиной. Сегодня в больнице, когда она шла в столовую и наткнулась на Валеру, тот задал ей странный вопрос. «Ты уже здесь?» — вот что он спросил. Слово «уже» звучало неуместно, как будто он ждал ее позже. А он и ждал. Врач-хирург детской больницы, к которому в отделение неминуемо должен был попасть ребенок, проглотивший магнитные шарики. Ребенок. И его обезумевшая от страха мама.

— Валера, — медленно сказала она. — Валера не знал, что я хожу в больницу проведывать Костика. Он испугался, когда понял, что мог видеть меня и так, не подвергая риску жизнь моего ребенка…

— Ничего не понял. — Молчанский склонил голову к плечу. Вера знала эту его позу, он принимал ее, когда ему было что-то неясно. — Кто такой Валера?

— Мой бывший любовник. Тот самый, с которым я ездила в отпуск. И с которым во время отпуска рассталась. Он пытался звонить, кажется, я точно не помню. Я вернулась, тут началась все эта заварушка, и мне стало совсем не до Валеры и его переживаний. Вот он и придумал, как сделать так, чтобы я была рядом и со мной можно было поговорить, а также доказать мне свою незаменимость.

— Твой нынешний любовник, он же последний в твоей жизни, то есть я, на такое скотство не способен. — Молчанский снова притянул ее к себе и поцеловал. — Все, поехали к тебе домой, успокаивать твоих родителей и сына, есть какую-нибудь еду, пить горячий чай, принимать душ и спать. Душ по раздельности, чтобы не шокировать твоих родных, а спать вместе. Я настаиваю. Серега, с тобой в понедельник встретимся в «М — софте». Дел у нас непочатый край, надо же как-то разгрести все то, что мы изрядно подзапустили.

Гололобов радостно заулыбался.

— А вам, Олег, и ребятам вашим — спасибо. Хотя я сразу был уверен, что вы во всем разберетесь. Но мы с Верой вам все-таки подсобили, правда? Самую малость?

— Подсобили, — засмеялся Асмолов. — И вот что, Павел, так как эта неугомонная девица есть под- руга всей жизни моей супруги, буду рад дружить семьями.

В Вериной машине Павел решительно сел за руль, протянул руку за ключами. Она отдала их безропотно, впервые в жизни признавая его право решать ее проблемы, а не наоборот.

— Кстати, что у тебя с отцом? — спросил он. — Я не понял, он что, болеет?

— У него сердце плохое. Нужна операция. Ждем квоту, — ответила Вера. — Если за деньги делать, дорого, он не позволяет. А квота еще нескоро, и мы каждый день боимся.

— Чушь какая! — Он завел машину, тронулся с места, не глядя на Веру. — Ты что, раньше мне сказать не могла? Взрослый же человек! Завтра же займешься его оформлением в клинику. У меня есть в Москве знакомый врач, очень хороший, муж нашей клиентки Элеоноры Бжезинской, он поможет. Деньги я дам.

— Спасибо тебе. — Вера чувствовала, как ее покидает страшное напряжение, в котором она жила… последние дни, недели, месяцы, годы? И вдруг заплакала. — Я им тогда дом к лету куплю. У Юльки с Олегом в деревне как раз дом выставлен на продажу, с ними соседний. Пусть лето на природе проводят. И Илюшка с ними.

— Летом Илюшка пусть будет с ними, а так — с нами, — строго сказал Молчанский. — Вот завтра с клиникой решишь — и собирай вещи. Переезжаем. Пока на дачу, а там видно будет. Купим что-нибудь. И Костика как раз скоро выпишут.

Машина выехала со двора и, набирая скорость, помчалась по вечернему, уже совсем пустынному шоссе. Оно мягко шуршало под колесами, и, глядя вперед, Вера верила, что ведет оно в тот неведомый, но точно счастливый мир, в котором медленно и неутомимо продолжают без устали работать мельницы богов.

Content

Людмила Мартова
Бизнес-план счастья