Лана Барсукова

Счастливые неудачники

© Барсукова С., 2019

© Анжела Джерих, иллюстрации, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Вместо предисловия

Подвал был самый обыкновенный. Примечательной оказалась только табличка на входе. Яркое пятно на облезлой стене. Пузатые голубые буквы на фоне канареечного цвета. Как титры к мультфильму. «Детский клуб».

Лестницу клуба шлифовали детские ботиночки, за которыми едва поспевали растоптанные сапоги старшего, уставшего поколения. Картина была ежедневной, привычной и понятной.

Волны радости омывали этот подвал. Дети и родители шли туда за свободой друг от друга. Одни вырывались из педагогических тисков, куда их загнали папы и мамы, начитавшиеся умных книжек. Другие мечтали отправить ребенка на свидание с прекрасным и получить передышку от его вопросов, капризов, призывов поиграть и предложений пошалить. Словом, спуск в подвал означал восхождение в лучший из миров.

И мало кто задумывался о судьбах тех, кто вдохнул в этот подвал жизнь. Руководители кружков были частью этих стен, низкого потолка и малогабаритных окон. Они вросли в эти комнатки, заполнив их своей энергией, как растение заполняет горшок корнями. Живые привидения, готовые работать за смешную зарплату и микроскопический престиж.

У них часто спрашивали о способностях детей, но никогда не интересовались их судьбами. Стеснялись. Считали неделикатным. Как будто своими расспросами принудят рассказать о жизненном фиаско. Не от хорошей жизни взрослые люди целыми днями общаются с детьми. Ладно бы со своими. Так ведь с чужими. К такому берегу может прибиться только потерпевшее крушение судно.

Всего их было пятеро. Не судно, а целая флотилия. Знакомьтесь:

Ирочка – веселая и немного странная одинокая оптимистка, учит детей рисовать;

Маруся Ивановна – ни дня без пластилина;

Сан Саныч – баянист с покалеченной рукой и судьбой;

Изольда – изумительная женщина, выжигающая по дереву;

Петрович – застрявший в прошлом веке фотограф.

Вот такая непрезентабельная компания. И у каждого своя история, своя тропинка, по которой он пришел в этот детский клуб. Разные судьбы, пересекающиеся во времени и пространстве. Истории этих людей совсем непохожие, ведь одинаковых судеб не бывает. Но у наших героев много общего: они все хотят счастья, любви и все живут в одной стране, с которой так непросто ужиться.

Это роман в пяти новеллах. Единое полотно из нескольких фрагментов. Как будто сшитое из лоскутов одеяло. Каждый лоскутик проживает целую жизнь, прежде чем станет малюсенькой заплаткой на полотне вечности.

Модная штучка

– Зашибись! Не успела зарегаться, как полным-полно заманок, – возбужденно комментировала Ирочка поиск работы с помощью интернета.

В переводе на обычный язык это означало «не успела зарегистрироваться, как пришло много предложений». Но Ирочка предпочитала более современную, как ей казалось, речевую форму. Ей доставляло удовольствие выворачивать слова, обрезать их, наращивать в самых непредсказуемых местах, отчего речь становилась «фирменной», только ей присущей. Делала она это не для «прикола» и не для того, чтобы произвести впечатление на окружающих. Ирочке было глубоко наплевать на то, как она смотрится со стороны. Просто ее душа просила нестандартных форм выражения.

Круг ее знакомых имел многолетний стаж, а время делает дружбу покладистой и терпимой. Старые друзья ее любили, хоть и с нотками снисхождения к ее странностям. Ласково называли Ирочкой, то ли в память об Эллочке-людоедочке, то ли умиляясь ее самобытностью.

Новые же знакомые сначала удивленно округляли глаза, но постепенно привыкали к ее пунктирной речи и размашистым манерам. И, посмеиваясь над ее странностями, становились членами Ирочкиной компании, объединенными чувством превосходства над забавной подругой, паразитируя на ее неуемном, каком-то первозданном оптимизме. Даже о проблемах Ирочка рассказывала так, что получалось вкусно и жизнеутверждающе:

– Прикинь, шеф обворовался, а меня уволякали. Полфирмы в расходняк пустили. Не фирма, а штрафбат какой-то. Очуметь можно. Я прямо наревелась до одури. А потом подумала, и фиг с ним. Шеф-то наш уже позеленел от своих миллионов. А мне зеленый цвет не идет, лучше буду розовой безработной.

Ну кто еще мог так жизнерадостно рассказывать о вступлении в ряды безработных? Только она. И в свете таких историй у любого слушателя возникало чувство, что его проблемы не такие уж и проблемные.

Личная жизнь Ирочки была такой неказистой, что дружба подруг успешно выдерживала испытание завистью. У кого-то муж пил, у кого-то гулял, у кого-то занудствовал, а у Ирочки мужа не было вовсе. Никогда. Ни по данным ЗАГСа, ни по сведениям бдительных соседок. Так, залетные ухажеры, не оставлявшие ей ни квадратных метров, ни банковских счетов, ни внебрачных детей. На этом фоне любая подруга чувствовала себя в выигрыше, что повышало градус любви к Ирочке. Бездетная, одинокая, небогатая оптимистка – воплощение идеала женской дружбы. А друзья-мужчины, бравируя знанием мужской психологии и в знак глубочайшей симпатии, предупреждали Ирочку: «Торопись, после сорока ты нахрен никому не будешь нужна». А как торопиться? Что делать, если не складывается?

Но вдруг, в один заурядный день, жизнь тихо сползла на новые рельсы и покатила, набирая скорость. Вообще-то скорость растет, если поезд катится под откос. А тут жизнь пошла в гору, набирая ускорение против всех законов физики.

Все началось весьма прозаично. «Зарегавшись» на сайте вакансий, Ирочка получила «заманку» от фирмы по производству гипсовых «фигулин для красотулин», то есть фигур для декорирования дачных участков. Эти гипсовые гномы и зайцы были довольно пошлыми, и народ их сторонился. Глядя на них, редкий остряк не декламировал фразу из советской комедии: «Налетай! Торопись! Покупай живопись». Фирма почему-то решила, что все дело в нерадивости сотрудников, недостаточно активно втюхивающих товар населению. В результате часть работников уволили и начали набирать новых. Ну действительно, нельзя же уволить гномов и зайцев, значит, надо что-то делать с кадрами. Ведь кадры решают все. Кажется, это говорил Сталин. Но он не видел этих гномов.

Вот в такую фирму и пришла Ирочка. Менеджер, проводивший собеседование, постоянно говорил «давайте». «Давайте познакомимся…», «давайте представим ситуацию…», «давайте проанализируем.» Ирочка, уставшая от такого словесного однообразия, претившего ее натуре, не выдержала: «Если вечно всем давать, обломается кровать». И озорно улыбнулась. Просто так, для поднятия настроения, чтоб нескучно было. Мужик слегка ошалел, покраснел и экстренно закончил собеседование, обойдясь без традиционного «мы вам позвоним». Ирочка поняла, что вакансия прошла мимо нее, но не сильно огорчилась. Гипсовые гномики, зайчики и ангелочки показались ей слишком жеманными, с ними не хотелось иметь никаких общих дел. Особенно странными были гипсовые купидоны. Ирочка тут же представила, как эти малолетние толстячки с кривой улыбкой целятся в поднятый зад дачника, согнувшегося над грядками.

Собеседование закончилось ничем. Так думала Ирочка. И ошибалась. Через несколько дней неизвестный номер высветился на экране ее мобильного телефона. «А давайте куда-нибудь сходим» – по фигуре речи она узнала представителя гипсовых купидонов. «Давайте», – просто ответила Ирочка. Шутить почему-то не хотелось. Тем более что она помнила: перед ее шутками он пасует.

Но хоть купидоны были и гипсовые, стрелы у них оказались самые настоящие. Спустя несколько месяцев Ирочка услышала: «А давай поженимся». Вместо ответа она кивнула. А что тут скажешь? Приближался сорокалетний рубеж, нужно было торопиться.

* * *

Аркадий, ее муж, торговавший гипсовыми фигурами для ландшафтного дизайна, а попросту для украшательства дачных делянок, очень скоро потерял работу. На своем горьком опыте он выяснил, что традиционные шесть соток не вмещают больше одного гипсового гномика. А угодья богатых клиентов брезгуют этими плебеями, предпочитая мраморные пародии на творения Родена. Благо французский скульптор заблаговременно умер, поэтому в суд подать не мог.

При увольнении в качестве утешительного приза, точнее, вместо зарплаты за последний месяц Аркадию выдали армию гипсовых фигурок – гномов с фонарями, зайчиков с ушами, ангелов с крыльями и домовых с ухмылкой. Были еще грешницы с кувшинами на гипсовых плечах. Почти как девушки с веслами, только хуже. «Гипсорята», как Ирочка их назвала, заняли все свободные метры их квартиры. Теперь можно было передвигаться только бочком, на манер краба, рискуя оцарапаться о торчащие из всех щелей гипсовые члены. Аркадий стеснялся этой армии, словно он навел на дом гипсовую чуму. Друзья искренне соболезновали, но никто не приобрел ни одного, даже самого маленького гнома. И только Ирочка резвилась от души, найдя в этих гипсовых джунглях достойный полигон для своего неуемного оптимизма. «Надо наших сожителей подшармить», – сказала она и начала обихаживать несчастных «гипсорят».

Свеклой, недорезанной в винегрет, она накрасила щеки дачному гному, приклеила пуговицы на воображаемую ширинку, нарисовала тушью татушку и внесла еще с десяток радикальных усовершенствований, включая полосатую шапочку с помпоном поверх гипсового темечка. Ее оптимизм выплеснулся на голову ни в чем не повинного благообразного гнома. Получился гном-гопник, хулиганистый и залихватский. Его фотка ушла в социальные сети. А оттуда в ответ – волна остроумных комментариев, провокационных советов и фривольных рекомендаций. Гном пошел гулять по сети, ловко перепрыгивая с сайта на сайт.

Но путешествие по Всемирной паутине было недолгим. Его пожелал купить какой-то отчаянный любитель оригинальности. Судя по сумме, которая была предложена, он не просто «пожелал», а «возжелал» этого гнома. Только страсть делает человека безумным.

Ирочка и Аркадий к приезду покупателя убрали подальше ножи и вилки, ожидая увидеть сумасшествие в острой форме. Только чокнутый, по их мнению, мог предложить за гнома-гопника такие деньги. В нетерпении выглядывали в окно, делая ставки: на самокате или на роликах появится этот странный человек? В зеленый или красный будут покрашены его волосы?

Но к подъезду подъехал дорогой автомобиль цвета мокрого асфальта, из которого появился мужчина, словно сошедший с рекламы солидного стиля. Даже с высоты второго этажа, откуда выглядывали молодожены, было видно качество его ботинок. То самое качество, которое в рекламах приписывают исключительно «настоящим мужчинам». Волнение, исходящее от него, касалось лишь одного – что он не успеет приобрести этого заветного гнома, что перекупят конкуренты. Аркадий оценил машину и ботинки и, будучи опытным менеджером по продажам, понял, что Ирочкин гопник попал в премиум-класс. Обрадованный супруг быстро смекнул, что за скромные деньги серийные гномы никому не нужны, даже если бесплатно в придачу к ним давать гипсовых русалок. Но как «авторская работа» пойдут за большие деньги. Да что там гномы! Есть же еще девы с кувшинами, зайцы и прочая зоология и фольклор!

И пошло-поехало. «Гипсорята» разлетались, как пирожки на вокзальной площади, еще тепленькие. Ирочка озорно и весело пускала в ход крупу, перья, капала воском, поливала расплавленным сургучом, обсыпала конфетти и обклеивала бутылочными крышками. Она неожиданно для себя поняла, что у настроения есть цвет, форма, объем и даже запах. И упивалась своим открытием. Это было ни с чем не сравнимое чувство, волнующее и сладкое, похожее на душевное землетрясение, когда толчки творческой энергии подбрасывали ее среди ночи и заставляли, дрожа от нетерпения, превращать ничто в нечто. Бесцветные гипсовые фигурки становились персонажами со своими характерами и даже с личной жизнью, которая угадывалась в деталях. Вот приблатненный заяц, явно прошедший зону. А вот постаревшая русалка, всю жизнь безуспешно охотившаяся за Садко.

Ирочка ловила свое настроение за хвост и пришпиливала его к гипсовым фигуркам, как будто оставляла себе на память. Единственное, что ее удивляло, как ее настроение может быть кому-то интересно. Денежный эквивалент чужого интереса был ей неизвестен. Этим занимался муж. Она не вникала в финансовую сторону вопроса. Зачем? Это же так скучно вести учет доходов и расходов. На свете для Ирочки самыми кошмарными словами были «бухгалтерия» и «стоматология». Гораздо веселее и интереснее размышлять о том, как утешить русалочку с помощью парика из серпантина. И потом, о деньгах думают, когда их нет. А у них с Аркашей с этим все было в порядке. На жизнь ей хватало. И даже на очень приятную жизнь – с мужем, с весельем, с творчеством. А что еще надо?

К этому времени Аркадий создал небольшую фирмочку и самолично ваял для Ирочки гипсовые заготовки, разбавив традиционных гномов и девиц новыми персонажами. Политических деятелей они не трогали, на это было табу. Но вовсе не из-за любви или уважения к рулевым нашего огромного нефтяного корабля. Просто Аркадий решил не уподоблять их с Ирочкой изделия арбатским матрешкам, по которым можно было изучать историю страны. Арбат – это другой ценник, другая рыночная ниша, для туристического плебса, а Аркаша работал на премиум. Было сказано решительное «нет» всему, что хоть отдаленно напоминало изделия, выставляемые в киосках. Только эксклюзив. Только буйство фантазии самобытной Ирочки. Ну кому еще в голову придет собирать рыбную чешую, ходя с протянутой рукой по соседям, чтобы потом обвалять в этом водяного с ластой на голове? А чего стоил ее ежик, гордо несущий на спине сухофрукты? Ирочкины «гипсорята» получались стильно-чумовые, отвязно-эпатажные.

Довольно быстро Аркаша понял, что для поднятия ценника еще выше нужна красивая история о рождении нового стиля. Нельзя, чтобы люди узнали про зарплату, выплаченную гномами. Про случайность первой продажи. И про чувство легкого обалдения от первого гонорара, на который они гуляли целую неделю, регулярно выпивая за здоровье «лоха» в дорогом авто. Все эти подробности нужно предать анафеме, ни в коем случае не проговориться о них, лучше стереть даже из собственной памяти.

Необходима звонкая история про долгие годы творческого томления, страха выйти за рамки дозволенного, про накопившийся протест против условностей, сковывающих художника цепями самоцензуры. Хорошо бы запустить байку про то, как Ирочку выгнали из художественной школы за буйство фантазии и бескомпромиссную оригинальность. Дескать, она с детства была бунтаркой, видела жизнь иначе, чем остальные дети. Не могла рисовать и лепить, как все. И сколько она натерпелась от репрессивной системы отечественного образования, безуспешно пытающегося загнать ее в стандартные рамки, привести к общему знаменателю. Обязательно нужны яркие картинки. Например, как потом поседевшая учительница из той самой художки, гнобившая Ирочку-ученицу, со временем осознала свое невежество и ограниченность и встала на колени перед гномом с татушкой. Словом, работы у Аркадия – непочатый край.

Пора выводить Ирочку в публичное пространство, сделать ее участницей ток-шоу, а может, и фотосессию для мужского журнала провернуть. Чтобы в газетах мелькало ее мнение о положении в Сирии, о кремлевской диете, об отношении к суррогатному материнству, о присоединении Крыма и реставрации монархии. Словом, ни дня без публичности. Встала, умылась и плюнула в вечность.

Но тут нужно крепко подумать. Возможно, стоит сделать все наоборот. Публичность ведь может «приземлить» образ художницы, быстро надоесть. И потом по поводу того же Крыма мнения различаются, причем кардинально. Станут ли покупать «гипсорят» те, кто придерживается другой точки зрения? И какой другой? Куда лучше встраивать Ирочку – на Первый канал или на «Эхо Москвы»? Нет, это опасный путь. С конъюнктурой можно не угадать.

Не лучше ли избрать имидж затворницы, игнорирующей мир за пределами творческой мастерской? И тогда строить историю загадочной художницы, живущей в уединении и не допускающей к себе журналистов. Которая в ток-шоу не только не участвует, но даже не знает об их существовании. Которая презирает всю масс-культуру и телевизор как ее воплощение.

Аркаша ломал голову над этими вопросами днем и ночью. Как будет эффектнее? Что создаст больший резонанс вокруг имени Ирочки? Ведь чем эффектнее история Ирочки-художницы, тем эффективнее их бизнес. Чем больше внимания к Ирочкиной персоне, тем больше ценник на ее «гипсорят». В результате взвешивания всех «за» и «против» Аркадий решил делать Ирочку публичной персоной, мелькающей на телевизионном экране как можно чаще, однако избегающей острых политических дебатов. Пусть лучше обсуждает, почему от Ольги Бузовой ушел муж, чем почему Крым ушел от Украины. Важно не потерять покупателей самых разных политических ориентаций.

Как менеджер по продажам Аркадий отлично знал, что все узнаваемое легко может стать продаваемым. Известность конвертируется в рубли точно так же, как доллары и евро. Надо быть персоной «на слуху» и «на виду», чтобы отвоевать кусок этого странного рынка, называемого искусством, где нет критериев качества, нет разумного ценообразования, вообще нет здравого смысла, а есть только тщеславие так называемых ценителей искусства и цинизм тех, кто делает на этом деньги. Аркаша презирал искусство и особенно «почитателей» разномастных талантов, но уважал тех, кто сумел серьезно на этом заработать. Ведь надо же было так обставить дело, чтобы заморить Ван Гога голодом, а после смерти художника продавать его картины по рекордным ценам. Гениальная афера! Эти мысли согревали кровь, но прогоняли сон Аркадия.

Он мотался по Москве, как заяц по лесу, не зная ни минуты покоя. Знакомился с журналистами, продюсерами и редакторами, понимая, что без поддержки СМИ не обойтись. Он прикидывал, как и с кем нужно подружиться, чтобы протолкнуть жену в медийное пространство, сделать ее имя узнаваемым. Начал активно интересоваться, сколько стоит мутная статья какого-нибудь искусствоведа про то, как точно Ирочка уловила нерв эпохи, визуализировала свое время. Оказалось, что совсем недорого.

В размышлениях о брендировании собственной жены Аркадий проводил бессонные ночи. Ирочка же спала, как младенец, то есть путая время суток. У нее установился своеобразный режим дня, грубо попирающий советы врачей о здоровом образе жизни. Ночами она могла обклеивать гипсовую лисичку луковой шелухой, собираемой долгие месяцы в специальный мешочек, а днем спать, даже не задергивая шторы. Но, несмотря на этот чудовищный образ жизни, радостный румянец не сходил с ее лица.

Кстати, про лисичку. С нее началась целая тема. Аркадий сперва встревожился, ведь шелуха не долговечна, выгорает на солнце и раскисает от дождя. Найдется ли покупатель? Потом понял, что в этом есть своя «фишка». Надо только умело позиционировать такой скоропортящийся товар. Превратить уязвимость в главный козырь. Искусство на час – это то, что могут позволить себе только богатые люди. Ведь покупают же букеты, которые живут пару дней. Его бывший шеф, желая похвастаться, рассказывал, что отдал бешеные деньги за какую-то африканскую розу, которую завезли в их город в единственном экземпляре. Понятное дело, что шефа развели. Но ведь получилось же у кого-то. А он чем хуже? Аркадий стал почитывать книги и открыл для себя целый мир.

Выяснилось, что люди давно перестали потреблять вещи как таковые, превратив их в символы своего места в гонке за успех. Красота, получается, вещь относительная. Даже кариесом гордились и выставляли напоказ гнилые зубы, пока сахар был удовольствием богатых. А сейчас хвастаются белыми зубами, потому что хорошая стоматология стоит, как крыло самолета. Роза кажется красивее ромашки потому, что растет в оранжереях и доступна немногим. А ромашка продается задешево, как дурнушка, ведь ее можно косой косить в полях. Люди считают красивым то, что дорого стоит.

Когда-то родовитые барышни берегли лица от загара, и было это задолго до открытия вредного воздействия солнечных лучей. А сейчас, когда ученые собрали на солнце убийственный компромат, «продвинутые» особы загорают в соляриях. С риском для жизни, но загорают. И все это только для того, чтобы отделить себя от «простецов» с более тонким кошельком. Когда-то простых людей выдавал загар, неизбежный спутник работы в поле, под открытым небом, вот и ценилась белизна кожи. Сейчас пролетарии умственного труда сидят в офисах, приобретая синюшную бледность под кондиционированным воздухом, а хозяева жизни переплывают океаны на яхтах, которые стоят как бюджет среднего российского города. Загар становится эмблемой успеха, доказательством удачно сложившейся жизни. Вот и ходят толпы в солярий, покрывая тело пылью успеха. Дескать, и мы загорелые, со стороны нас можно спутать с хозяевами яхт.

Аркадий прекрасно понимал, что в нынешней России желтая майка лидера выглядит как спортивный автомобиль, шелестящий по гравию охраняемой территории, где за изгородью тщательно подстриженных кустов виднеются башенки собственного дворца. Все, что ему нужно сделать, – вписать в эту глянцевую картинку Ирочкины поделки. Шелест гравия, проплывающий за окном пейзаж и – внимание! – яркое пятно в виде нелепого гнома. И все. Нужно сделать этих «гипсорят» неотъемлемым пазлом, фрагментом «красивой жизни» богатых людей. И тогда ценник отрежет от «гипсорят» простую публику. Обладание ими станет маркером социального успеха, зримым свидетельством того, что жизнь удалась. Сами толстосумы начнут по своей тусовке распространять вирус нового бренда. «Как? Вы не знаете? Вы еще не приобрели? Это новая эстетика! Ничего подобного прежде не было». В том, что у толстосумов нет иммунитета в виде здравого смысла, Аркаша не сомневался. Он твердо знал, что тщеславие – отличная среда для распространения подобных болезней.

Но он, как создатель и распространитель нового вируса, должен работать виртуозно. Продумать все детали, вплоть до одежды и аксессуаров новой звезды. В этом деле мелочей нет. С алюминиевым ведерком вместо сумочки ходить не обязательно, но некий вывих, причуда должны бросаться в глаза. Ирочка не может выглядеть как учительница начальных классов. Впрочем, тут волноваться нечего, с этим проблем не будет, тут жена не подведет.

Еще до свадьбы Аркадия раздражала некоторая несуразность в одежде Ирочки. Нарядится как чучело огородное и стоит, рот до ушей, хоть завязочки пришей. А то, случалось, оденется, ну чистый светофор на ножках – зеленая кофточка и красные колготки из-под желтой юбки. Даже неловко было появляться с ней в общественных местах. Аркадий ее немного стеснялся. Может, поэтому они так быстро перешли на свидания в домашней обстановке, что резко спрямило дорогу в ЗАГС. Он тогда переживал еще: как с ней на корпоратив пойти или на день рождения к шефу? И где теперь этот шеф? В очереди за Ирочкиными «гипсорятами». Да и то, если только Аркаша ему дисконт по старой дружбе предложит.

Аркадий был прирожденный менеджер по продажам. Он быстро понял, что «гипсорята» могут продаваться только вместе с яркой историей о новой экзальтированной художнице. В их семейном бизнесе наметилось четкое разделение труда: Ирочка творила «гипсорят», а Аркаша не покладая рук творил историю о рождении нового слова в искусстве, брендировал свою жену. Ну, еще по мелочи, вел бухгалтерию, рулил денежными потоками.

Не будучи дураком, Аркаша понимал, что нашел вечную тему. По крайней мере, на его век хватит. Кончатся «гипсорята», пойдут человечки из желудей, пирамидки из спичечных коробков, лунные пейзажи из бересты, да мало ли что еще можно придумать. Потому что главный объект торговли – сама Ирочка. Тут ведь что подкупает: нигде не училась, а какой мощи талант. Значит, и для понимания такого искусства не надо академий кончать. Дополнительный бонус полноценности тем, у кого есть деньги. Точнее, много денег.

Получается, Аркаша торговал не столько «гипсорятами», сколько женой. Гениальная схема с точки зрения логистического удобства и бесконфликтности. Какие могут быть счеты между своими? Торговля шла бойко. Ему даже удалось пропихнуть Ирочку в телеэфир в самый прайм-тайм, то есть в то время, когда вся страна, затраханная прожитым днем, рассаживается вокруг телевизоров. Правда, ради этого пришлось подарить продюсеру белочку с прилипшей к мордочке лузгой от семечек.

Жена на съемках вела себя изумительно. Она говорила своим «фирменным» языком, чем идеально подтверждала легенду о самородке, видящем мир как-то по-особому. Программа была посвящена современному искусству.

– Может ли человек жить без творчества? – делал подводку ведущий.

– Легко. Творняжек вообще мало.

– Простите, кого? – поперхнулся ведущий.

– Творняжек. Тех, кто не может жить без творчества, как дворняжка без двора.

– Вы шутите?

– Вовсе нет. Я же живу. И вы, я смотрю, не кашляете.

Ведущий чуть не закашлялся.

– А разве мы с вами не люди творческих профессий?

– Очуметь! Так творчество еще не опускали, прям мордой в грязь. Да вы омоновец, я посмотрю, – и улыбка во весь экран.

* * *

Все шло хорошо. Аркадию иногда казалось, что он нашел философский камень, превращающий гипс в золото. Правда, Ирочка стала улыбаться все реже. Как будто ее оптимизм был величиной конечной, и его запасы начали подходить к концу. В бидончике ее жизнерадостности показалось донышко. Она больше не творила ночами, а спала, как все нормальные люди, чтобы с утра снова заступить на вахту. Но, вопреки мнению врачей, правильный режим дня не оказывал на нее благотворного влияния. Скорее, наоборот. Она осунулась, появились темные круги под глазами, да и сами глаза как-то потухли, перестали высекать искру игривой бесшабашности. И «гипсорята» начали повторяться, тускнеть, терять легкость озорства и блеск фантазии.

Особенно ее ломало после телевизионных эфиров. Самыми рейтинговыми были ток-шоу на семейные и социальные темы. Туда-то Аркадию и удалось внедрить свою жену. Он достаточно потрудился для того, чтобы Ирочку стали звать на самые популярные каналы страны. Еще в гримерке, пока ее причесывали и гримировали перед эфиром, продюсер посоветовал: «Ничего не стесняйтесь. Ведите себя, как на кухне». Но кухни бывают разные. Ирочка не знала, что бывают и такие. Кухня в коммуналке напоминала институт благородных девиц по сравнению с тем, что происходило в студии.

Известные люди, которых прежде Ирочка уважала и мечтала увидеть живьем, представлявшиеся ей значительными и умными, загадочным образом превратились в свору великовозрастных забияк. Они боролись за микрофон, как за главный приз своей жизни. Все средства были хороши – перекричать, оскорбить, выстрелить разоблачением, обвинить в некомпетентности, рассказать по секрету всему свету о частной жизни подруги. Ирочка думала, что эти люди расстанутся врагами и прямо при выходе из «Останкино» устроят бойню. Но во время ухода на рекламу они приятельски щебетали, чтобы по команде вновь превратиться в скандальных и непримиримых противников. Ирочке открывались неведомые прежде законы бытия, принять которые она не могла. И она болела от необходимости и одновременно невозможности жить по ним. Возвращаясь с ток-шоу, Ирочка сразу шла в ванную, чтобы смыть с себя то гадливое чувство, которое оставалось после телевизионных съемок.

Так день за днем в душе ее собирался неприятный осадок от всей этой светской кутерьмы. Сил творить было все меньше. И в одно трагическое для Аркадия утро Ирочка встала посреди комнаты, гордо именуемой мастерской, обвела глазами гипсовые развалы и отчетливо сказала: «Баста, карапузики». Она иссякла. Нечего было переливать в новые краски и формы. Единственное настроение, которое хотелось теперь запечатлеть, – нетронутый белый гипс. Незамаранный цвет – вот чего просила ее душа. Хорошо бы на море поехать и бродить по кромке воды в тишине и покое.

Пришлось Аркадию доставать свои гроссбухи и объяснять, сколько у них невыполненных заказов, сколько накуплено сырья, сколько невозвращенных кредитов, взятых на развитие семейного бизнеса. Для убедительности он тыкал пальцем в какие-то столбцы цифр, тряс в воздухе договорами, предъявлял банковские выписки. Отчаянно продавливал мысль, что нельзя вот так просто развернуться и уйти. Нужно дотянуть эту лямку до какого-то рубежа. Ирочка молча слушала, не возражала и только все ниже опускала плечи под грузом аргументов супруга.

Аркаша неплохо знал жену и понимал, что на этот раз все обойдется. При всех своих заносах и заскоках Ирочка обладала редким качеством – она была хорошим товарищем. Забытое слово, точно выражающее самую суть ее отношения к людям. Она не подводила. Никогда. Не подведет и его. Попросила только: «Больше не затаривайся. Обрыдло уже». Даже жалко ее стало. Стоит в ночной рубашке среди гипсовой хмари, сама на своих «гипсорят» похожая: нелепая, отвязная, по случаю приобретенная и задорого продаваемая. Прямо как их первый гном.

Просится на покой, а нельзя, рано еще. Обкладывая Ирочку цифрами, Аркаша опустил мелкие детали. Например, что на кредитные деньги строится милый домик в Черногории. Правда, оформлен он на его сестру, на всякий случай, если с Ирочкой не заладится. И что денежки в твердой валюте хранятся в правильном месте. Зачем художнику, творцу знать эти бытовые подробности?

Принужденная тянуть лямку, Ирочка работала на грани фола. Она как будто пыталась нащупать черту, переступив за которую добьется того, что ее творения перестанут покупать. Надевала на гипсовых девиц вульгарные парики, красила им ногти пошлым лаком, вкладывала в кувшины женские прокладки. Но публика все принимала с восторгом. Чем больше издевалась над ними Ирочка, тем больше был ценник на ее «гипсорят». Рынок словно передергивала конвульсия восторга.

Статьи о ней расползались по модным журналам, как тараканы по коммунальным коридорам. Ирочку называли «иконой постмодерна», «квинтэссенцией бессмысленной эпохи». А уж «последний гвоздь в крышку гроба модерна» оказался таким тиражируемым, что страшно было представить себе размеры этой крышки.

На такой волне закрывать бизнес не хотелось до слез. Аркаша осторожно, как бы в шутку, предложил жене отойти в сторону, чтобы под ее именем поработал кто-то другой. Есть же «литературные негры». От маэстро – только имя на обложке, а все остальное делает какой-нибудь студент литературного института. Но там хоть квалификация нужна, не каждый напишет остроумный детектив или слезоточивую бабскую тягомотину. А тут, смешно сказать, – покрасить, приклеить. Любой маляр справится, даже выгнанный из ЖЭКа за пьянство. Может, пусть Ирочка отдохнет, а вместо нее поработает какая-нибудь креативная девушка из художественного училища? А что? Хорошая идея! Но Ирочка так на него посмотрела, что пришлось выдавить из себя смешок. Пошутил, дескать.

Между супругами наметился тектонический разлом. Раздражение Аркадия росло день ото дня. В нем бродили дрожжи претензий к жене, бурлили невысказанные упреки. Это он создал на пустом месте «икону постмодерна», построил для нее рынок, вывел на уровень богемы. На блюдечке принес деньги и славу. Да если бы не он, украшали бы ее «гипсорята» помойки. Самое место им. Вообразила себя художницей! Устала она, видишь ли! Настроение пропало! Вдохновения нет! И он, все это создавший буквально из ничего, вынужден упрашивать, клянчить продолжения, подыгрывать этой марательнице гипса. Он, гениальный мистификатор, уговаривает посредственную художницу еще немного побыть «звездой»! Ну не бред?

Однажды вечером Аркаша нырнул в интернет и вынырнул с очередной добычей, подробным разбором Ирочкиного творчества каким-то именитым искусствоведом. Опять «постмодерн», «квинтэссенция», но есть и новенькое – «визуализация эго», «королева вакханалии», «манифест антижлобства». Аркаша читал эту статью вслух и хохотал счастливым смехом удачливого афериста. Ирочка молчала. Но молчала недобро и напряженно, набычившись, избегая смотреть на мужа, который был ей неприятен. И вдруг без всякой связи спросила:

– А те два придурка, невидимычи? Чем кончили?

– Какие невидимычи? – спросил Аркаша с раздражением. Не телеэфир, журналистов рядом нет, можно же и по-человечески говорить.

– Да, трудно с тобой. Невидимую ткань которые задорого толкали?

– Где толкали? – уже не скрывал раздражения Аркадий.

– Где-где? Разумеется, в Караганде. В Андерсиаде.

Аркадий, не первый год знавший жену, понял, что речь идет о сказке Андерсена, где два прохиндея сумели убедить короля в создании особой ткани. Ткань красивейшая, но есть одно «но». Ее не каждый может увидеть. Если человек глуп, то для него эта ткань невидимая. И все придворные, да и сам король таращились и хвалили ткань со стахановским энтузиазмом. Да, молодец жена, в самую суть зрит. Здесь ведь тот же фокус: Аркадий построил миф о новаторском самовыражении своей жены, и все подхватили, льют слюни от восторга, платят сумасшедшие деньги. И все это из страха, что их сочтут простецами, ничего не понимающими в современном искусстве. Аркадий же был убежден, что все так называемое современное искусство является грандиозным блефом по мотивам сказки Андерсена.

– Не помню. Кажется, какой-то мальчик этих ткачей разоблачил, – Аркаше был неприятен разговор.

– А невидимычи? Что с ними стало?

– Не помню.

Через пару дней Аркадий увидел в руках у Ирочки сказки Андерсена. И вечером она возобновила этот неприятный разговор, как будто он и не прерывался.

– Их выгнали.

– Кого?

– Невидимычей. Ткачей тех.

– Заметь, без конфискации имущества, – пытался пошутить Аркаша.

– Позорняцкий финал. Я так не хочу. Им, наверное, в спину смеялись.

Аркаша понял, что это конец их бизнеса. Жену больше не уговорить. Она вообще в последнее время приобрела какую-то жесткость, непреклонность. Новое качество, которое Аркадия пугало и озадачивало. Не было больше веселой луковой шелухи, рыбьей чешуи с их неповторимой фактурой и запахом. Не было пойманной за хвост игривой бесшабашности. Ирочка стала работать с совсем другими материалами – битое стекло, острые металлические стружки, шипастая колючая проволока. Словно хотела крови почитателей ее таланта.

К этому моменту склад был подчищен, домик в Черногории достроен, договоренности с продюсерами и журналистами исчерпаны. Записка под сахарницу стала финалом этой истории. «Прощай. Вместе нам трудно. Надеюсь, ты будешь счастлива». И ниже: «P.S. Заедет мой бывший шеф, отдай ему любого гнома. Этих денег тебе на первое время хватит».

Ирочка прочла и усмехнулась. Усмешка – это обрубок улыбки. Все, что осталось от ее фирменного «рот до ушей».

* * *

Обрубок улыбки… Блестящая заготовка для какого-нибудь прыткого журналиста. Окажись рядом Аркадий, и этот финал можно было бы неплохо продать, собрав продолжительные аплодисменты растроганной публики. Можно было бы организовать прощальный бенефис в виде финальной распродажи последних «гипсорят». Уж Аркаша бы проследил, чтобы эксклюзивный репортаж о прощании с искусством «иконы постмодерна» написали эффектно, элегантно, с налетом трагичности, но без дешевого бытописания. Именно так должны уходить с небосклона славы звезды.

Но Аркаша был далеко. А без него все вышло незатейливо, просто, можно даже сказать примитивно и банально. Страдания Ирочки были совсем заурядные, бабские, без тени чего-то оригинального, подобающего «иконе стиля». Красные, припухшие от слез глаза, разбухший от соплей нос, неприбранные волосы, облупившийся лак на ногтях. Ведь глупо красить ногти, когда закончилась жизнь. Закончилась настоящей кляксой.

Ирочка ходила по своей мастерской, то тихонько подвывая, то громко завывая, и не знала, что будет завтра. Не в высоком, философском смысле слова, где завтра означает всю оставшуюся жизнь. А в простом, бытовом значении, когда завтра – это день, следующий за сегодняшним. Это всегда знал ее муж, который составлял расписание, говорил, во сколько подойдет машина и куда Ирочке надо ехать, на какое время назначен прямой эфир или презентация нового бутика. Она была как женщина-ребенок, прикрытая от ветра спиной взрослого человека. Только со своими «гипсорятами» она чувствовала себя взрослой девочкой, поступала, как считала нужным. В остальном же шла за мужем, временами огрызаясь, покусывая и бунтуя, но всегда за ним. За те несколько лет, что они были вместе, Ирочка привыкла видеть жизнь, выглядывая из-за спины Аркаши, при этом ворча, что он заслоняет картинку. Эта спина в последнее время казалась ей неказистой, сутулой, даже лопатки топорщились как-то отталкивающе, отвратительно. Но сейчас, когда муж ушел и больше не мешал обзору, Ирочка запаниковала. Нужно собирать свою, только ей принадлежащую, новую жизнь. А как? Из каких кирпичей? Как приучить язык к слову «бывший»? Бывший муж в ее бывшей богемной жизни. Как трудно смириться с бывшим счастьем.

В этих тягостных мыслях Ирочка провела не одну неделю. Телефон не брала, на звонки не отвечала, а если кто и прорывался через долгие гудки, то напарывался на Ирочкино откровение, перемежаемое всхлипами: «Меня больше нет. Меня гномы съели». Журналисты радостно возвестили, что звезда не выдержала творческого накала и съехала с катушек. Кто-то писал в меру интеллигентно, кто-то вызывающе скандально, поддерживая имидж своего издания, но ни один не упустил случая оттоптаться на этой теме, поднять рейтинг за счет такой интересной истории. Журналисты напоминали свору собак, вырывающих друг у друга лакомую кость – новость о закате «иконы постмодерна».

Вообще-то дозвонилась всего пара журналистов, еще один проник в дом под видом сантехника, а остальные, как двоечники, оперативно списали у них основную фабулу, добавив от себя интимные подробности – нервный тик модной художницы, ее истеричный смех и пустые бутылки вдоль батареи. Будучи профессионалами, они отлично понимали, что Ирочке не до того, чтобы подавать в суд за клевету. Она, скорее всего, в эти дни вообще газет не читает и телевизор не смотрит. Потому можно писать все, что душе угодно. Если, конечно, тут уместно говорить о душе. Безнаказанность обострила фантазию журналистов, они резвились, как дети, кидая комья грязи в спину уходящей «иконе». Прочитав парочку таких репортажей, Ирочке захотелось умереть. Не было спины, за которую она могла бы спрятаться от грязевой картечи. Все, что Ирочка смогла, – переломить пополам прежнюю сим-карту и завести новый номер мобильного телефона. Теперь она недосягаема. Для того, кто хочет отрезать себя от мира, только смена пола работает более эффективно. Но пол менять Ирочка не стала. И по идейным соображениям, и по финансовым. Аркадий исчез вместе с деньгами.

Подруги навещали ее, приносили тортики или горячительные напитки. Они пытались взбодрить Ирочку, устраивали посиделки, рассказывали, как им думалось, что-то смешное и жизнеутверждающее. Ирочка вежливо улыбалась и благодарила за визит. Но чашки потом долго не мыла, они так и стояли в мойке с траурным осадком от духоподъемного чаепития. Засохшие кремовые розочки на недоеденном торте напоминали искусственные цветы на траурных венках. Дни шли, а легче ей не становилось.

В один вечер, будто снятый под копирку со вчерашнего, Ирочка сидела на кухне и тускло смотрела на кремовые розочки, засыхающие после очередного чаепития. Взгляд переполз на скатерть, обшитую старыми кружевами. Это ее мама в вечных поисках занять руки какой-то работой спорола их с чего-то вышедшего из употребления и перебросила на новый фронт – скатерть украшать. Самотканые кружева ручной работы, где дорожка каждой ниточки явная, не склеенная с другими, не то что у фабричных капроновых кружев. И Ирочка погрузилась в разбег этих ниточек, стала следить глазами, щуриться, водить пальцем, чтобы не упустить след, распутать узор. Пожалуй, впервые она распутывала не собственные страдания, не историю своих отношений с бывшим мужем, а что-то иное, новое.

Ниточки кружева петляли, разбегались, перекрещивались, путались, перегораживали друг другу пути, заходили в тупик, однако вновь отыскивали выход, тянулись куда-то, но пресекались стараниями других ниточек. Настоящий ниточный лабиринт. Полный хаос, паника в душе отдельной ниточки, страх запутаться и потеряться, заплутать и сбиться с пути, а вместе получается красота, музыка танцующих ниточек. И Ирочка вдруг поняла, вернее, почувствовала, что нет безнадеги. Что жизнь подобна кружеву, где петелька за петельку складывается орнамент. Что она, как ниточка, вольется в какой-то сложный узор, что тупик – это начало нового плетения. И не важно, что она его пока не понимает. А может, никогда и не поймет. Нужно только каждый день выдавливать из себя по петельке, бросать себя в накид, двигаться вперед, старательно плестись, перекрещиваясь с другими ниточками.

Старое кружево, споротое и бережно сохраненное мамой, кинулось Ирочке в руки как спасительная веревка, потянуло из омута отчаяния. А может, это просто восстало ее нутро, расположенное к радости, ее неистребимая склонность к улыбчивости и движению. Возможно, кружево тут ни при чем, просто так совпало. Случайность, не более. Она устала страдать, вычерпала всю способность к печали, вот и заблестел вдалеке лучик надежды. Кто знает? Может и так. А может, это мама, сама того не зная, когда-то сплела петельку, подцепившую теперь Ирочкину ниточку? Неизвестно. Да и не важно.

Через пару недель Ирочка вышла на работу. В детский клуб, вести кружок рисования. Это получилось случайно, а потому совершенно правильно. На остановке Ирочка услышала разговор двух женщин. Одна жаловалась другой на то, что ребенок любит рисовать, а в их детском клубе такой кружок не предусмотрен. Все есть – уроки игры на баяне, лепка из пластилина, даже выжигание по дереву, а вот рисования нет. Вторая тетка реагировала довольно предсказуемо: «Чего ты хочешь? Страну разворовали, сволочи». Ирочка не вполне понимала связь между высокой политикой и кружком рисования, но не спорила. Выждала паузу и попросила адрес клуба.

Клуб располагался в подвале. Сбитые ступеньки и обшарпанные стены не оставляли сомнений в том, что Ирочка не перепутала адрес. Под детские клубы пускают то, что не удается сдать в аренду коммерческим структурам. Принимая ее на должность с символическим окладом, никто от удивления со стула не упал. Ее просто не узнали, не увидели в обычной женщине «звезду постмодерна». И не потому, что Ирочка изменилась, посерела от горя и прочее, что любят описывать в романах. Наоборот, ее фирменный «рот до ушей» довольно быстро вернулся на свое рабочее место. Дремучесть новых коллег объяснялась довольно просто – они не были целевой группой Аркашиных атак, потому виртуозно спланированная рекламная кампания обошла этих людей с флангов, не задевая никоим образом. Они не читали дорогие глянцевые журналы, потому что не испытывали интереса к сравнению мяса кенгуру и акулы. Не попадали под каток разнообразных ток-шоу, стыдливо переключая каналы, как только кто-то начинал брызгать слюной, уча жизни беспутную героиню программы или свою страну. Не сидели в соцсетях, потому что не коллекционировали виртуальных друзей. Словом, сохранили достаточно здравого смысла и поэтому не попались в ловушки, старательно расставленные Аркадием.

Коллектив педагогов детского клуба был малочисленный, но колоритный. Старенький баянист Сан Саныч, без одного пальца на левой руке, учил детишек играть на баяне. Маруся Ивановна, пожилая женщина в стоптанных туфлях, счастливо жмурясь, показывала детям, как можно оживить пластилин. Дама без возраста со странным именем Изольда радостно кашляла от дымка, который вился от выжигания по дереву, словно вдыхала дым дорогих папирос, зажатых в длинный дамский мундштук. Был еще фанатично преданный шахматам отставной подполковник, истребляющий привычку детей называть ладью турой. А еще Петрович – забавный пенсионер с неопределенным прошлым, сохранивший пленочный фотоаппарат, фотоувеличитель и красный фонарь для проявления пленки. Он рассказывал и показывал, как делали фотографии в прошлом веке, что по уровню технического прогресса приравнивалось в глазах детей ко временам Киевской Руси.

Благодаря этим людям теплилась жизнь в «рассаднике красоты», как назвала детский клуб Ирочка. Они обживали подвал, который щедро выделили им местные власти, с такой неумолимой решимостью, как будто здесь пролегал главный и последний рубеж их жизни. Ирочке предложили вступить в ряды этих блаженных. И она не упустила случая. Стала одной из них.

Первая победа, с которой Ирочка вошла в историю клуба, была одержана ею в «битве при коврике». Дело в том, что более чем скудное материальное положение организации претило вкусам разных проверяющих инстанций. И они, не скрывая неприязни к нищебродам, изводили их, как могли. Точкой преткновения стал обычный коврик, который лежал у дверей клуба, на деревянном помосте. Без этого коврика дети заносили грязь. К тому же коврик у входа был необходимым элементом уюта в представлении Сан Саныча. Остальные члены коллектива проявили солидарность и согласились с тем, что без коврика вход выглядит каким-то сиротливым. Было решено оставить его любой ценой. А цена оказалась немалая.

Пожарная инспекция пугала картинкой, как выбегающие при пожаре дети запинаются о коврик, падают на нем и больше не встают, покрывая коврик мертвыми телами. Вывод был однозначный: коврик нужно прибить гвоздями, чтобы не елозил. Чего, казалось бы, проще? Но тут приходили представители санэпидемстанции, учетчики микробов и бактерий, и впадали в ужас от прибитого коврика. Ведь при уборке его надо обязательно приподнимать, чтобы мыть под ним пол. Ввиду этого двоевластия рядом с входной дверью в укромном месте лежали молоток и гвоздодер. И все члены «рассадника красоты» были обучены обращаться с этими инструментами. Иногда пользоваться ими приходилось по нескольку раз в месяц.

Ирочка предложила заменить гвозди на липучки, хорошо знакомые всем по китайским пуховикам. И фиксируется, и приподнимать можно. Пожарные и охранители чистоты сочли себя одураченными, но формально вынуждены были удовлетвориться таким решением проблемы. «Битва при коврике» завершилась победой коллектива.

Окрыленная первым успехом, Ирочка пошла дальше, да так далеко, как никто из ее новых коллег еще не ходил, – на прием к депутату. И вернулась с обещанием покрасить стены за государственный счет. То ли счет был такой мизерный, то ли приближались выборы, но стены действительно покрасили. После этого коллеги сочли, что Ирочка может все. Они смотрели на нее с восхищением, как на вожака.

Ирочке было неловко, потому что в кабинете депутата она не проявила никакого героизма. Все произошло как-то удивительно легко и просто. Поначалу депутат смотрел на Ирочку, как на назойливую муху, и от того взгляда она уменьшалась в собственных глазах до размеров насекомого. Она растеряла весь свой кураж и, ненавидя себя за беспомощность, лепетала что-то про облупившиеся стены, про детей, которые на них смотрят. Депутат молчал, думая о своем. Просительница напомнила ему о незавершенном ремонте в собственном многоуровневом коттедже, что было досадно и искрило ссорами с женой. Думая об этом, он не реагировал на просительницу. А Ирочка, чувствуя, что идет в своем монологе по третьему кругу, начала вставлять новые, незапланированные подробности:

– У нас же коллектив! Вы бы видели! Какие игрушки Маруся Ивановна делает! А Сан Саныч? Это же Паганини на баяне. У того струны лопались, а у нашего пальцы отлетали. Не все, конечно, один только. А кружок выжигания? Он же всем прикурить дает, на любом творческом конкурсе.

Понимая, что ее несет куда-то вбок, скорее всего, на рифы, она замолчала. И весьма кстати, потому что депутат вдруг как будто проснулся и открыл рот:

– Маруся Ивановна говорите? И что? Все еще игрушки лепит?

– Лепит, – пролепетала Ирочка.

– Неугомонная, – странно отреагировал депутат. – Ну пусть лепит, если нравится. Пластилин все стерпит, даже дурацких коняшек с пятью ногами.

– Они не дурацкие. Это фантазийное направление, – робко возразила Ирочка.

Депутат задумчиво посмотрел на нее и вдруг великодушно произнес:

– Значит, стены хотите покрасить? Ладно, поможет вам раб божий Семен, – и чиркнул себе какую-то пометку.

«Совсем на православии торкнулись», – подумала Ирочка, но изобразила тихую воцерковленную улыбку. Лишь бы стены покрасили.

И ведь покрасили. Сдержал слово раб божий Семен.

* * *

Ее кружок был переполнен. Родители думали, что там их детишек учат рисованию. Но рисовать в обычном смысле Ирочка не умела. К счастью, дети в этом не нуждались. Они искали того, кто бы им не мешал. И тут Ирочка была на своем месте. Летающий мышонок? Прекрасно! Червяк под зонтиком? Здорово! А главное, она узнавала, что нарисовал ребенок, еще до сбивчивых комментариев молодого дарования. На месте загогулин и разводов ей удавалось увидеть улитку, бодающуюся с трактором. А что же еще? Это же очевидно! Случалось, что она была единственной из взрослых, кто мог расшифровать детский замысел. Опыт с «гипсорятами» не прошел бесследно. Мир фантазии впускал Ирочку в свои владения беспрепятственно, словно она была там завсегдатаем. И счастливый взгляд ребенка подтверждал ее право входить в этот мир.

Своих воспитанников Ирочка называла «талантулами», соединяя воедино «талант» и «тарантул», потому что эти талантливые дети, а других она не знала, забирали ее жизнь полностью, без остатка. Она принадлежала только им. Часы работы ее художественной студии были лишь декоративной надписью на доске расписания, не более. Ирочка не придерживалась расписания, закрывая студию только поздно вечером. И, идя домой, присматривалась к облакам, к сугробам, к кронам деревьев, чтобы с утра поделиться с детьми наблюдениями, рассказать, как облако поранилось о елку. И дети рисовали страдающее облако и спешащий к нему на помощь ветер, снимающий небесного пушистика с колючих веток. «Талантулы» были преданы ей до донышка своих детских душ.

Ирочка проработала в «рассаднике красоты» три года. За это время она полюбила Изольду с ее манерами актрисы немого кино, выучила все болячки Маруси Ивановны, нашла для Петровича на блошином рынке фотоглянцеватель, узнала от Сан Саныча, что «Амурские волны» и «На сопках Маньчжурии» – это разные песни. И спела их вместе со всеми на похоронах подполковника-шахматиста. Словом, жизнь катилась себе помаленьку. На этот раз не в гору или под откос, а как будто по ровному полю.

Но через три года на адрес клуба пришел конверт. Письмо было от местного органа власти, а значит, излучало угрозу по определению. Воспоминания о ковровой эпопее еще не стерлись из памяти, на всякий случай молоток и гвоздодер не убирали далеко. Малочисленный трудовой коллектив подозрительно косился на лиловую печать, которая заменяла адрес отправителя. Маруся Ивановна заранее накапала себе валокординчика, приготовившись к худшему. Изольда обмахивалась импровизированным веером, сделанным на скорую руку из инструкции к недавно купленному аппарату для выжигания по дереву. Аппарат был мощный, а инструкция хлипкая, веер постоянно заламывался, отчего Изольда никак не могла успокоиться. Петрович нервно щелкал затвором ФЭДа, фотографируя их сосредоточенные лица. Фотографировал без пленки, просто чтобы чем-то себя занять.

Решено было конверт не вскрывать до прихода Сан Саныча. Ирочка живо прокомментировала:

– Типа если рванет. Одним пальцем больше, одним меньше…

Черный юмор, но хоть какой-то. Ирочка изо всех сил пыталась разрядить обстановку.

– А может, нас наградить хотят?

– Разве что посмертно, – обрубила шутку Маруся Ивановна. – У нас наказывают невиновных, а награждают непричастных.

И снова тишина. Коллектив молча смотрел на конверт. Лиловая печать органа власти не предвещала ничего хорошего. Наконец веселой походкой подошел Сан Саныч. Ему вручили конверт и, тревожно вглядываясь в его лицо, пытались угадать, какое впечатление это на него произведет. Ничего нового: при виде печати Сан Саныч заметно погрустнел. Брови насупились, а губы беззвучно зашевелились. Ирочке показалось, что он матерится. Это строго запрещалось в детском клубе. Но случай был исключительный.

Все смотрели на конверт в руках Сан Саныча как на бомбу. И письмо действительно «рвануло»: выпиской из протокола их извещали, что «принято решение о прекращении деятельности…». Дескать, сворачивайтесь, увозите манатки, освобождайте помещение. Видимо, и на этот подвал нашелся платежеспособный арендатор. И непонятно, куда бежать, с кем воевать. «Принято решение» – это гениальная бюрократическая завеса, скрывающая авторство пакости. Кем принято? Кто герои? Нет ответа, молчат из скромности.

Ирочка оглянулась и увидела дрожащие губы Изольды, нервно впившиеся в пластилин пальцы Маруси Ивановны, растерянный взгляд Сан Саныча. Петрович предложил «бороться до конца» и тут же поинтересовался, возьмут ли фототехнику в музей. Стало быть, предвидел, что конец близок. Их армия оказалась деморализована, неспособна к боевым действиям. И Ирочка поняла, что разгром неизбежен. От капитуляции их отделяет лишь одна живая душа – она. Ничего не умеющая фантазерка, рисующая с «талантулами» идиотические картинки. Нет, только не это. Какой из нее полководец, когда она свое Ватерлоо уже проиграла? Но ведь полководцем выбирают не умного и сильного, а того, кто умнее и сильнее остальных. Откуда-то всплыло: «Пронеси сию чашу мимо». Кино? Библия? Не важно, только пронеси.

Но не пронесло. Слишком беспомощными и родными выглядели эти старики и слишком привычными были детские голоса в этом подвале, чтобы оттолкнуть от себя сию чашу, сдаться без боя. Ирочка зажмурилась от страха, а когда открыла глаза, в них сиял осколок детского мультика, где герой постоянно повторял: «Есть ли у вас план, мистер Фикс?» И тот неизменно отвечал: «Есть ли у меня план? Да, у меня есть план». С этой переклички начиналась несусветная путаница, месиво недоразумений, когда весь план летел в тартарары, но в итоге события как-то выруливали на счастливый финал. Потом все повторялось, и мультик тянулся как резинка для трусов. Ирочка-девочка обожала его. И вот Ирочке-взрослой-тете предстояло сыграть в нем главную роль.

Для начала Ирочка провела ревизию своих активов. Что она имеет? Грошовую зарплату. Стало быть, столбовая дорога решения всех проблем – взятка – для нее закрыта. Неземная красота? Такая, чтобы зайти в кабинет чиновника, лишить его покоя, зажечь в нем пламя рыцарской любви? С этим, надо признать, дефицит. На Дульсинею Тобосскую она не тянет, да и Дон Кихоты по вертикали власти выше почвенного уровня не поднимаются. И что этот Дон Кихот получит от Ирочки? Вот именно, ничего. А если подвал займет предприниматель, то улучшатся показатели инвестиционного климата для развития малого бизнеса. Нет, сам бизнес, скорее всего, загнется, но главную свою миссию – улучшение показателей – выполнит.

Может быть, стоит напрячь родителей своих «талантулов»? Чтобы они, как обманутые вкладчики, стояли с расписными плакатами напротив мэрии? Раньше писали «Руки прочь от Анжелы Дэвис», а теперь будет «Руки прочь от нашего подвала». Да, мельчает мир. Вместо борьбы планетарного масштаба битва за отдельный подвал, прямо как за дом Павлова при обороне Сталинграда. Но чиновники, хоть и сволочи, все же не фашисты. Так что защита подвала на героический эпос не тянет, чиновники на пикетчиков только пепел от сигарет из окон смахивать станут. Хотя сейчас курить в общественных местах запрещено. Значит, даже пепла не будет. Просто равнодушие. Стойте, раз ног не жалко.

С этого пикета только журналисты согреются. На местный канал ролик на десять секунд отснимут, свою копеечку заработают. Эти-то своего не упустят, как стервятники, налетят туда, где пахнет несчастьем, скандалом. Ирочка это по себе знала. Стоп! «Есть ли у вас план, мистер Фикс?» Ирочка поняла, что он у нее есть.

* * *

План был простой и циничный. Для начала Ирочка поблагодарила небо за то, что бывший муж Аркаша заставлял ее записывать все важные телефоны в бумажную записную книжку, придерживаясь старомодного алфавитного порядка. Как любой современный мужчина, он с головой погрузился в бездну цифровых технологий, пробовал новые девайсы, любил порассуждать про сравнительные достоинства разных моделей смартфонов. Так было принято в кругу «продвинутых», передовых современников, и Аркаша старательно им подыгрывал. Но в глубине души он не доверял технике и страховался старинным рукописным вариантом. Вести архив полезных адресов, телефонов, имен было поручено Ирочке. А она, как человек добросовестный, выполняла поручения мужа очень аккуратно. Только к собственным затеям она относилась с изрядной долей разгильдяйства.

Теперь этот блокнот был на вес золота, оставалось его найти. Ирочка перерыла всю квартиру, разобрала чулан и антресоли, разгрузила лоджию, перетряхнула шкафы и вывернула старые сумочки. Вынесла на свалку несколько коробок с разным барахлом. Раздала соседям лишние кастрюли. Подарила дворнику простаивающий веник. И, наконец, нашла блокнот.

Операция под кодовым названием «Возвращение» началась со звонка продюсеру того самого ток-шоу, где Ирочку просили вести себя как на кухне.

– Здрасте!

– Да, слушаю. Вы по делу?

– Нет, я по телефону.

Замешательство и любопытство не позволили продюсеру бросить трубку. В его голосе прорезался интерес.

– Пошутить захотелось? Кто на проводе?

– Я не на проводе, а на крючке.

– И что вы хотите?

– Продать себя второй раз.

– Вы знаете, куда звоните? Это Первый канал, на минуточку.

– Да-да, чумовая комиссионка для бэушных звезд.

– Каких звезд? – ошалел продюсер.

– Бэушных, то есть бывших в употреблении. Это когда звезда потухла, а свет от нее еще идет.

После серии ясных вопросов и интригующе бестолковых ответов продюсер все-таки понял, с кем и о чем он говорит. И если на это понимание понадобилось какое-то время, то калькуляция собственной выгоды заняла считаные доли секунды. Он моментально смекнул, что возращение популярной некогда «иконы постмодерна» поднимет рейтинг программы до небес. Надо только эффектно подать. «Куда исчезла звезда визуального эпатажа?» Нет, для массового зрителя слишком много умных слов, надо попроще. «Уйти, чтобы вернуться». Нет, чересчур на название сериала смахивает, простовато как-то. Ладно, с этим разберутся специально обученные люди. Главное, зафиксировать в памяти начальства, что именно он «звезду» нашел и на программу привел. Дескать, искал-искал, десять пар башмаков сносил, из сил выбился, пока отыскал. Вовсе не обязательно докладывать, что она сама ему позвонила.

А чудесный блокнот листался и листался. Чтение страниц с именами и телефонными номерами поглощало все свободное время Ирочки. Она перечитывала блокнот с тем чувством, с которым полководец разглядывает карту военных действий. Планировалось наступление широким фронтом, с охватом всех главных каналов и печатных изданий. С флангов ожидалась помощь радио. Прикрытие с воздуха обеспечат наскоро смонтированные ролики, в которых богатые и знаменитые люди поделятся воспоминаниями о радости обладания смешными и смелыми «гипсорятами». Постепенно сформируются партизанские отряды в виде сообщества блогеров, каких-то чатов и форумов, о чем Ирочка имела смутные представления. Всему, что связано с интернетом, Ирочка отводила роль партизанщины, слабо управляемой, но эффективной. Жизнь интернета была ей неведома, Всемирная паутина казалась минным полем, и глубоко заходить туда она не планировала. Ей бы с главными силами разобраться.

Ирочка самозванно назначила себя главнокомандующим необъявленной войны. Даже включенный утюг должен был выжигать на белье ее имя. Конечно, долго этот ажиотаж не продержится, найдется другой информационный повод. Чтобы перетянуть внимание, кто-нибудь из звезд объявит себя наркоманом или девственником, многоженцем или агентом инопланетной цивилизации – люди творческие не лишены фантазии. Но она успеет. Ей бы только на пару дней стать главным информационным поводом, больше не надо.

Номера мобильных телефонов из старого блокнота выполняли теперь роль секретных шифров, построив комбинацию которых она надеялась выиграть. Выиграть, ни много ни мало, – целый подвал для своих «талантулов» и их блаженных наставников. Игра стоила свеч.

Главная изюминка операции «Возвращение» состояла в том, что Ирочка, дескать, ни на миг не уходила из так называемого искусства. Просто пожертвовала несколькими годами своей творческой жизни, чтобы создать целое художественное направление, «школу имени себя». И вот пришло время вынести на суд высокой общественности первые результаты педагогической жертвенности. Ирочка разбрасывала по редакциям рисунки своих «талантулов» с меткостью ковровых бомбардировок, то есть не целясь, но всегда попадая. Особо богатым клиентам, купившим когда-то ее «гипсорят», она дарила детские рисунки с такой помпой, что счастливые обладатели готовы были бы снять со стен подлинники Ван Гога, чтобы повесить на этот гвоздь «новое слово в искусстве». К счастью, у них не имелось Ван Гога, поэтому Ирочка не стыдилась своих проделок.

Для повышения убойной силы детским рисункам требовались названия. Тут пришел черед Изольды и Маруси Ивановны. Оказывается, в этом деле могут быть свои особенности. Изольда давала названия всегда односложные и столь эластичные по смыслу, что они подходили к любому детскому шедевру. После просмотра пачки рисунков она просто записывала в столбик названия на утверждение. Если какой-то рисунок выбивался из общего ряда, он перекочевывал в стопку Маруси Ивановны. Изольда, изящно склонившись над столом, писала: «Настроение», «Волнение», «Сомнение», «Миропорядок», «Вокруг», «Перезвон», «Галактика». Ирочка вычеркивала «Миропорядок» как слишком умное и шла к Марусе Ивановне. Та придерживалась иного подхода. Долго вглядываясь в рисунок, она писала на его оборотной стороне: «Жук, нехотя вылезающий на зов солнца» или «Красный цвет, переходящий в синий, в белой рамочке». Если было совсем трудно, она отдавала листок Изольде, которая тут же подмахивала какую-нибудь «Тревожность» или «Фантазию».

Сан Санычу эту работу не доверяли, его предложения всякий раз имели милитаристский уклон, что не укладывалось в концепцию новой художественной школы. Тем более детской. Например, рисунок очаровательной Оленьки шести лет от роду, с упоением размазывающей краску по белому листику и каждый раз окунающей кисточку в другой цвет, Сан Саныч предложил назвать «Конец Квантунской армии». Маруся Ивановна затруднилась предложить свой вариант. Они с Сан Санычем были давними друзьями, и ей не хотелось дискредитировать его идею. Тем более что она не знала, чем кончила Квантунская армия. Изольда тоже не знала, но не растерялась и выдвинула предложение назвать детский рисунок «Вакханалией цвета». Потом одумалась и милостиво согласилась на «Разноцветие».

Самых смешных, картавых, шепелявых и рыжих детишек Ирочка привела на очередное шоу, где они произвели фурор своей непосредственностью и какой-то утрированной детскостью. Более милыми и смешными бывают только пингвины в зоопарке. Страна рыдала от умиления, что есть такие замечательные педагоги, которые откупоривают вулканы творческой энергии в наших российских детях. Прикованным к экранам телезрителям было недосуг оглянуться и увидеть, что вокруг них полно подвалов, клубов, домов культуры, где тихо сподвижничают такие же педагоги и дети творят свои обыкновенные чудеса.

Наступая по всем фронтам, Ирочка без устали надувала информационный пузырь. И все только затем, чтобы в один прекрасный воскресный вечер, завладев прямым эфиром, на глазах всей страны прилюдно проткнуть его конвертом с лиловой печатью от местного органа власти. Взрыв был такой силы, что власть не знала, как собрать себя со стен своих кабинетов. Возмущение общественности не знало пределов. Этих талантливых детишек на улицу? Новое направление в детском изобразительном творчестве под нож? Есть ли сердце у хозяев этой лиловой печати? В главной новостной программе страны прошел сюжет «Будущее русских Левитанов под угрозой». Ирочка хмыкнула, ведь Левитан был евреем. Видимо, предполагалось, что со временем этот недостаток получится изжить.

Цель была достигнута. Чиновники, обидевшие юных художников, прилюдно извинялись по всем каналам, щедро заливали слезами раскаяния страницы разнообразных газет. Чудесным образом они быстро оказались «бывшими», настолько расстроил вышестоящее начальство этот «возмутительный факт». «Рассадник красоты» переехал в новое светлое помещение, где всем нашлось по отдельной комнате. Марусе Ивановне даже поставили печь для обжига керамики, но она по привычке работала с пластилином. Зато Изольда расширила творческий спектр пропорционально увеличению площади, добавив к своему выжиганию по дереву плетение соломенных лошадок и берестяных туесков, что вписывалось в тренд возвращения к истокам. Ее ребята даже победили на какой-то выставке, и Изольду в духе народности премировали павловским платком, который она не носила по эстетическим соображениям. Сан Саныч обогатился аккордеоном, но только, видимо, затем, чтобы всем доказать, что баянист может запросто освоить аккордеон. Правда, ему это не удалось, но вина была возложена на отсутствующий палец. Петрович получил комнату, гордо именуемую фотолабораторией, о чем теперь знала вся его родня, соседи и просто трамвайные попутчики. Словом, создавалось такое впечатление, что все, что жизнь задолжала этим людям, возвратилось разом и с большими процентами. Счастье было намазано жирным слоем, посыпано восторгом и украшено уверенностью в завтрашнем дне.

Мешали работать только частые приходы представителей разных инспекций, от пожарных до санэпидемстанции. Но если раньше они строжились и запрещали, то теперь заискивающе интересовались: все ли устраивает? не надо ли чего? Маруся Ивановна, забыв прошлые обиды, даже подружилась с теткой из санитарной службы, простила ей историю с ковриком и совершенно бесплатно получила от нее потраву от тараканов на весь свой подъезд.

Но самым удивительным событием стало появление спонсоров. Оказалось, что мамонты вымерли, а Мамонтовы не перевелись. Переполненные чувством социальной ответственности, они мечтали помочь детскому творчеству. Их буквально распирало желание поддержать юные таланты. На меньшее, чем вывоз детей в Венецию на пленэр, они не соглашались. На худой случай годилась экскурсия в Лувр. Ирочка было заикнулась о новых красках и мольбертах, но поняла, что мизерность просьб оскорбляет широту души спонсоров. От Венеции все же удалось увильнуть, сказав, что там сыро и дети «соплями изойдут». Лучше уж в Крым. И тепло, и патриотично. Ну, или в Питер, там есть на что посмотреть, это как ликбез для юных художников. На том и порешили.

Словом, жизнь покатилась по-прежнему ровно, но на другой высоте, как по высокогорному плато. Легко, приятно, ветерок обдувает, сплошное удовольствие. И только одно тревожило Ирочку, оставляя царапины на ее настроении, – звонки и письма из разных Мухосрансков, где в подвалах прорвавшие трубы заливали рисунки незнакомых ей детей. Уроженцы деревни Гадюкино тоже хотели рисовать, что не укладывалось в представления властей о потребностях населения. У нее просили помощи. Но что она может? Еле сама отбилась. Ее на всех не хватит. Нет, не ее это дело. Сочувствует? Да! Но поделать ничего не может. Увы! Нет у нее возможностей всем помочь. Старалась забыть об этих письмах, мычала неопределенное в трубку, подумывала вновь сменить номер телефона. Не спасительница она, не воительница, кишка тонка.

В один горемычный день, разбирая электронную почту, открыла лаконичное письмо неизвестного отправителя: «Молодец! Ловко! Моя школа! Отличная пиар-акция! Надеюсь, не держишь на меня зла? Искренне рад за тебя. Аркадий». Она посидела с минуту молча и, не говоря ни слова, пошла в душ, смыть с себя помои, которыми облило ее это письмо. Стоя под струей горячей воды, Ирочка долго-долго объясняла бывшему мужу, что он ошибается, что он все неправильно понял, что это совсем другое, что тут не для себя, что у нее другого выхода не было, что ее загнали в тупик, что Сан Саныч очень хороший, что без пластилина Маруся Ивановна не проживет, что Изольде для дыхания нужен дымок от жженого дерева, что маленькая Оленька любит разноцветие, что у Петровича пять коробок негативов, что без блокнота все бы рухнуло, что дети не виноваты, и она ради них старалась, что «талантулы» – это все, что у нее есть. Но видела улыбку на Аркашином лице. «Ловко!» Она говорила и говорила, повторяясь и путаясь, идя по кругу в поисках убедительных слов и досадуя на себя, что не находит их. А он все шире улыбался. «Моя школа!» Она оправдывалась, захлебываясь словами. А в ответ, как пощечина: «Молодец!»

«Пронеси сию чашу», – устало попросила Ирочка. Кажется, это уже было. В кино? В Библии? В ее жизни? Какая разница. Просила и знала, что не пронесет. Что тот выбор, который ей предстоит сделать, она уже сделала. Только что. В ванной. Просто боится самой себе признаться в этом. Руками отталкивала чашу, а губами тянулась испить из нее.

На следующий день она забила в поисковике интернета два слова: «благотворительный фонд». Словно сплела маленькую петельку, которая подхватила ниточку ее жизни. Вывалилась куча новостей, юридических документов, разных историй. Ирочка читала и глазами художника, натренированного превращать чувства в картинку, видела горные реки, бурлящие человеческими страданиями, и странных людей, которые, вместо того чтобы поберечься, отшатнуться, отойди подальше от опасного места, лезут туда. Они не боятся забрызгать свое благополучие чужим несчастьем, ворочают там камни, строят запруды, воздвигают дамбы, как будто хотят утихомирить эти воды.

Нет, она не из их числа. Она слабая и неумелая, ей бы со своей жизнью разобраться. И еще трусливая, ей страшно. Она только из любопытства почитает. Одним глазком, по диагонали. Просто почитать – это же еще ничего не значит. Всегда можно отступить, отойти в сторону. Ну, хорошо, ответит на одно письмо, только на одно, не больше. Просто там случай вопиющий. Нужно вмешаться, помочь, хотя бы попытаться. А больше не будет, ни-ни, не ее это дело, не по силам.

Хотя… Если поджаться или спонсоров поискать, то в Крым можно еще каких-то детишек взять, пусть настоящие волны увидят. Нарисуют их непременно красным цветом, потому что они очень красивые. Чтобы те дети узнали, что волны бывают не только от прорвавшихся труб в подвале. Но это только один раз, и все, хватит с нее, не может она больше ничего для них сделать. Расстанутся на вокзале, и все, прощайте, загорелые. Ну хорошо, один разок она сходит в районную управу, поговорит там, похлопочет. Но только потому, что по пути на работу. Не ходок она по инстанциям, увольте. С души воротит от казенных коридоров, там таблички на кабинетах мрачнее, чем надписи на надгробных плитах. Один раз в виде исключения похлопочет, и не просите больше.

Так, шаг за шагом, она шла вперед, обманывая себя возможностью бегства. Звонила, писала, встречалась, радовалась, скандалила, благодарила, раскисала, добивалась, пока не поняла, что пути назад нет. Это и есть ее жизнь.

Так, петелька за петельку, начал складываться новый узор Ирочкиной жизни. Крючок, зажатый в старческих руках какой-то небесной рукодельницы, мелькал, набирая скорость. И пока замысел не исполнен, кажется, что нет никакой связи между происходящими событиями, встречами и расставаниями. Мелькают лица, звучат голоса, перемешиваются краски, дробятся дни на мелкие и незначительные случаи, а потом получается узор – у кого-то неприхотливый, у кого-то затейливый, у кого-то незавершенный. Это уж как Бог даст. А у нее вот такой. Просто так ниточке выпало. Жизнь, облепленная «талантулами». Не плохая и не хорошая, а просто другой нет. И, кажется, ей не надо.

* * *

С годами попасть к Ирочке в студию стало трудно. Мольберты стояли так скученно, что приходилось протискиваться боком, с риском оцарапаться об их углы. Ну совсем как в давнишней жизни, когда она продиралась сквозь кольцо гипсовых гномов, окруживших ее со всех сторон. Тогда у нее был муж, была надежда на семейное счастье. Теперь нет мужа. Но зато есть «талантулы», есть благотворительный фонд, есть дети, которые доверяют ей свои фантазии. Счастье, оказывается, бывает разным. Почему-то так выходило, что все счастливые периоды жизни Ирочка передвигалась исключительно боком, на манер краба.

Перед началом учебного года, в последние дни августа, родители-активисты составляли заветные списки, устраивали ночные переклички, ночевали на скамейках, и все это за право отдать ребенка в ее руки. Руки были теплые, но не резиновые. Ирочка так и объясняла родителям, почему она не может взять всех желающих: «Я же не грелка, чтобы быть теплой и резиновой одновременно». Родители кивали, но просили сделать для их чад исключение.

Не попавших к ней деток Ирочка определяла в «филиал», под опеку Оленьки, которая поступила в художественное училище и теперь смешивала краски очень разумно, вдумчиво, в точном соответствии с законами цветовой гармонии. Прежде чем окунуть кисточку, она щурилась и задерживала дыхание, словно биатлонист на огневом рубеже. Прицеливалась. А выходило прежнее «Разноцветие», как в детстве. Но тогда по наитию и неразумности, а теперь на научной основе.

Кстати, именно так – «Разноцветие» – Ирочка назвала свой благотворительный фонд, который бурлил ежедневными заботами и пожирал все ее свободное время. К ней прибилось с десяток «ненормалов», готовых лезть в холодные горные реки под сочувствующие взгляды мирно пасущейся публики. На счет фонда перечислялись пожертвования, и Изольде пришлось освоить азы бухгалтерии, потому что Ирочка наотрез отказалась передавать денежный вопрос в чужие руки. Видимо, история с Аркадием ее чему-то научила. Изольда покрывала стол счетами и банковскими выписками с таким видом, будто раскладывала пасьянс. Эта старомодная картинка привлекала Петровича, и тишину передвижной бухгалтерии частенько нарушали сначала сухие щелчки советского ФЭДа, а потом кокетливые протесты Изольды. Все улыбались, а Сан Саныч как будто случайно начинал наигрывать советский хит «Главное, ребята, сердцем не стареть», что поднимало настроение их маленького коллектива на ту высоту, где легко рождаются шутки, понятные и смешные только среди близких.

Все шло своим чередом. Она рано открывала двери клуба и поздно, обычной последней, уходила с работы. Потому что кто ж дом надолго оставляет? А это и был ее дом. Был детский клуб, ставший домом, где она жила, и квартира, где ночевала. Даже собаку не заводила, с ней же гулять нужно, а Ирочке некогда. Только цветы в горшках разводила, они терпеливые, на улицу не просятся.

В один дождливый сентябрьский вечер, когда пахло осенью, но еще ненавязчиво, Ирочка закрывала детский клуб. Заметила мужчину под грибком песочницы и по его обреченно затекшей спине, повернутой к ней широкой плоскостью черной куртки, поняла, что он тут давно и, скорее всего, ждет ее. По осени это случалось регулярно, многие честолюбивые родители не могли смириться с тем, что их чадо попало в «филиал», и пытались договориться о переводе в «центр». У всех ребенок был самым-самым, место которому только рядом с Ирочкой. Как же не хочется разговоры разговаривать, устала за день, как савраска. Видимо, опять пригодится фраза про грелку. Однако ускользнуть по-тихому Ирочке казалось нечестным. И она устало двинулась в сторону грибка. Заодно и дождик переждет.

Песок хрустнул, спина повернулась. Ирочка только успела удивиться, как она сразу не узнала эту спину, ведь за ней она шла когда-то, выглядывая сбоку или подпрыгивая вверх. Весь мир был как стена-спина и нечто вокруг, так, по мелочи. И как потом дуло сквозняком в дыру, оставшуюся после ухода этой спины. Как зябко было остаться без нее, как страшно.

– Привет.

– Привет.

Помолчали.

– А ты хорошо выглядишь.

– Ты забыл добавить: для своих лет.

Аркаша изобразил улыбку. Вроде бы хорошо разговор начинается, с шутки, но что-то не то и не так, как он себе представлял. Он ожидал увидеть скрываемую за колкостью обиду, ну или хотя бы удивление от встречи, а напоролся на равнодушие. Лучше бы Ирочка произнесла что-нибудь резкое, это бы даже потрафило его самолюбию. Будничный тон казался почти оскорбительным, словно он свою бывшую жену каждый день под этим идиотским грибком поджидает, утомил уже, приставучий. И, похоже, что ей действительно наплевать, как она выглядит в его глазах. Ну и ладно, может, это и к лучшему, тогда напрямки пойдем, без сантиментов.

– Давай поговорим.

– Давай. Про сына или дочь? – спокойно уточнила Ирочка.

Эта сухая деловитость действовала на нервы, раздражала и злила Аркадия. Словно он говорит с директором школы, для которой все папаши на одно лицо. Все это больно резануло по самолюбию Аркадия, поломало весь сценарий, который он проигрывал в голове, готовясь к встрече.

– Про сына, – отплатил он ей той же деловой монетой.

– Рисовать любит?

– Нет. Терпеть не может.

Впервые в Ирочкиных глазах прорезалось удивление.

– Тогда зачем ты его ко мне в студию привести хочешь?

– Чтобы полюбил рисовать. Ну хоть попробовал бы.

– Понятно.

Она сказала это так буднично, что остатки самообладания покинули Аркадия. А что тут понятного? Что? Ей? Понятно? Что она вообще может понимать? Она всегда жила как хотела, как юродивая улыбалась, как удобно ей одевалась, как сумасшедшая творила. И сейчас живет будто в раю. Дети же, они, как ангелы, сплошной позитив. Да еще, поди, рядом такие же блаженные коллеги, твою мать. Что она знает о настоящей жизни? О том, каково это, карабкаться вверх, когда всякие уроды о твою голову подошвы вытирают? Но вот ты наверху, а там ничего нет, пустышка. И ты сосешь ее, пуская слюни от восторга, чтобы никто не догадался об этом обмане. Лучишься счастьем, скалишься белоснежными зубами, подмигиваешь витринам, дескать, жизнь удалась. И даришь жене то, что она наманикюренным ноготком в модном журнале отчеркнула. В самом модном. Главное, изображать удовольствие от этой жизни, иначе ты банкрот, человек, у которого ничего нет. А ему, может, тоже хочется чего-то другого. Хочется жить свободно, радостно. Но нельзя расслабляться, снизу подпирают, за ноги кусают. Нельзя останавливаться, надо бежать вверх, чтобы не упасть вниз. Он, может, сыну другой жизни желает. Чтобы хоть где-то расслабиться мог. Чтоб хоть на час нырнул в краски, в глину или в ноты, да хоть в стишки паршивые, и нет его, спрятался, увольнительную от крысиных бегов получил. А сын смеется, не понимает. И он смеялся, крысоловом себя мнил. Играл на дудочке, твою мать. И ведь шли за ним крысы, еще как шли, по пятам. Шеренга крыс. Но штука в том, что у всех свои дудочки, все дудят, и все радуются, что за ними другие идут. А дудочки тех, кто впереди, не видны и не слышны в этом гвалте. Полчища крыс, мнящих себя крысоловами. Это же очуметь. В ужастике такого не увидишь. Спилберг отдыхает. А это его жизнь, единственная и неповторимая, скомканная и перемолотая правилами крысиных забегов. И так в том страшно сознаться, что даже наедине с собой в туалете пытаешься смотреться в зеркало с молодецким задором, убеждать себя, что все хорошо, правильно. Пусть хоть сын эти вонючие краски полюбит, чтобы в них другую жизнь смог разглядеть.

Ирочка не успела понять, чем вызвана столь бурная реакция Аркаши. Что она такого сказала? Почему его как будто прорвало? Он кричал и тряс ее за плечи. Втолковывал про полчища крысоловов. Про ее райскую жизнь. Про модные журналы. Про дудочки и краски. Про пустышку и крысиные бега. Про жизнь и ее обидную, щемящую одноразовость. И вроде как не ей говорил все это, потому что, выговорившись, резко замолчал, словно выдохся, и подвел итог:

– Ты все равно не поймешь. Зря я это. Прости и забудь, что я тут наговорил. У меня по большому счету все хорошо. Не надо меня жалеть, это я, наверное, от усталости психанул. Забудь. Только сына возьми, очень тебя прошу. Возьмешь?

Она молча кивнула. Как когда-то давно, когда он предложил выйти за него замуж. Самые важные решения она обозначала кивком, без слов. Ненормальная, в общем.

Помолчали. О чем говорить? Не о погоде же. Дождь не обсуждают, его слушают.

Дочь горниста

После революции детей как только не называли. Имена не просто выбирали, их придумывали. Время было такое – душа рвалась вверх, к коммунизму, к созиданию чего-то нового: новой страны, прежде невиданной, и новых имен, прежде не слыханных. Вот и ее отец не устоял. На вопрос сотрудницы ЗАГСа «Мария, значит?» дал решительный отпор: «Нет, не Мария. Маруся. Так и запишите». А когда отец говорил, его слушали. И слушались. Это она потом много раз в жизни видела.

Так и стала она Марусей, почти Марией, но с вывихом, с вечной девичьей тенью на имени. Маруся – как будто недозрелая Мария. Потом, уже во взрослой жизни, она многих встречала, кого в кругу семьи Марусями звали. Но по паспорту все Мариями были. Выходило, что у них вроде как два имени. Для внутреннего пользования – Маруся, для внешнего мира – Мария. А у нее нет запасного варианта, словно отец надеялся, что весь мир станет его дочку любить и беречь, как одна большая семья. А так не бывает. Странно, неужели отец этого не понимал?

Она потом много о том думала. Имя – вещь серьезная. И отец ее был человеком совсем не легкомысленным. Почему с именем учудил? Наверное, не мог устоять перед обаянием времени. Хотелось назвать дочку как-то по-особому. Он же всегда, как горнист, впереди шел, красивый и сильный. Рулевой их семьи, одно слово. А назвать дочку Октябриной или Сталиной не мог, что-то в душе противилось. Подхалимажем перед эпохой попахивало, а отцу это претило, он гордым был. Хотя отец о Сталине всегда с уважением говорил, особенно во времена «развенчания культа личности». И в этом был весь отец, он не любил ходить строем, критиковать сообща, ниспровергать толпой. Не хотел лаять, как по команде. Одно слово – горнист. Вроде со строем, но отдельно от всех, на шаг впереди.

Марусе три годика было, когда Сталин умер. На память о том дне в их семье остались изрисованные детскими каракулями стены, которые отец не закрашивал долгие годы. Словно это музейная ценность какая, своеобразная стена памяти. В тот мартовский день 1953 года родителям было не до Маруси, вот она и развела живопись во всю ширь, пока карандаши не затупились. Рисовать на стене куда приятнее, чем на бумаге. Глупо рисовать в альбоме самолетик, ведь ему лететь некуда. Край листка нелепо обрывает небо. Даже непонятно, как взрослые этого не понимают. А на стене – совсем другое дело: обозначенное облаками небо аж до потолка тянется, то-то радости для самолетика.

Весь день мать рыдала, отец напряженно слушал радио, соседи заходили с красными глазами и с одним и тем же вопросом «Что теперь будет?». А что будет? Хрущев будет, кукуруза, космос, ну и так, по мелочи, разные авангардисты со своими выставками. Много чего впереди, целая «оттепель». Но тогда об этом не знали и убивались, словно наступил конец света.

На смену Сталину пришел Хрущев. Мужик он был колоритный и активный, из всех растений предпочитавший кукурузу. Народ отплатил ему звонкой монетой анекдотов. Лично у Маруси претензий к Хрущеву не было. Молодой организм благодарно отзывался на теплые и ясные дни «оттепели», как потом назовут это время. А отдельные погодные аномалии, вроде суда над Бродским, ее не касались. Маловата была, да и других поэтов в ее кругу читали – Багрицкого того же. «Так бей же по жилам, кидайся в края, бездомная молодость, ярость моя!» Это же мороз по коже, как здорово! Где Багрицкий и где Бродский? Общего у них – только первая буква в фамилии.

Словом, жить было хорошо. Отец работал на заводе инженером-технологом, мама – учительницей в школе. Поэтому отпуск у мамы всегда совпадал с ее летними каникулами. Маруся с мамой каждое лето выбирались на юг, на самое синее Черное море. Других морей она не видела и сравнивать не могла, поэтому благоговела перед синевой черноморской воды, смыкающейся с небом. Отец иногда присоединялся, но чаще его не отпускали дела. Карьера отца стремительно шла в гору, и он напоминал навьюченного ослика, плетущегося вверх по горной тропинке. Поэтому почти всегда они с мамой отдыхали одни, жалея отца и согревая его письмами о том, как им здесь хорошо и как они скучают без него.

Хотя скучать Марусе было некогда. Все время, пока Маруся наливалась девичьей силой, округлялась и расцветала, где-то рядом непременно маячил очередной джигит комсомольского возраста. Пляжи Батуми и Сухуми располагали к любовным мечтаниям. Зной черноморского лета был благоприятной средой для учащенного сердцебиения, а морской бриз навевал предвкушение скорой и сильной любви.

Дальше мечтаний дела не шли, но увертюра дарила такие эмоции, что потом всю осень Маруся получала от джигита письма и писала в ответ. К зиме этот поток подмораживался, джигит остывал, письма текли реже, с перерывами. А весной все заканчивалось, чтобы расчистить место для новых любовных мечтаний.

Один из ее поклонников, Гарик, ухаживал особенно красиво и писал как никто нежно. У него были вкрадчивые, интеллигентные манеры, так не свойственные темпераментным жителям юга, и темные, как перезрелые вишни, глаза. В ряду прежних джигитов он занял особое место, сделав предчувствие любви особенно явственным и многообещающим. Поэтому Маруся испытала первые муки поруганных надежд, когда неожиданно письма прекратились. Совсем, ни гу-гу. Через какое-то время пришло странное письмо, где он прощался с ней, потому что у него «в семье большое горе, отца арестовали, и очень хочется любить Марусю, но сейчас нужно больше любить семью». Маруся помнила отца Гарика, веселого грузина, который катал их на своей машине с портретом Сталина на лобовом стекле. На бандита он не был похож. На шпиона тоже. Из кино она знала, что бандиты грязные и грубые, а шпионы – лощеные и курят тонкие сигареты. Отец Гарика был ни то, ни другое. И курил он «Казбек», каждый раз словно чокаясь папиросой с портретом развенчанного вождя. Машина – это, конечно, целое богатство, но он же работал директором трикотажной фабрики, наверняка имел большую зарплату, что оправдывало наличие машины. Может, в папиросах дело? Все знали, что эту марку предпочитал Сталин, а он, как выяснилось после его смерти, во многом был решительно не прав. Маруся пошла к отцу с вопросом: могут ли посадить человека за то, что у него есть машина и он курит папиросы «Казбек»?

Тогда она впервые услышала слово «цеховик». Отец, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать чего-то лишнего, объяснил ей, что на юге необъятной страны идут аресты «цеховиков», предприимчивых людей, которые производят товары для населения в обход плана.

Что такое план, Маруся знала очень хорошо. Сколько она себя помнила, о нем в их семье шли шумные разговоры. Особенно горячился папин друг Паша, который как-то очень резко отзывался о тех, кто этот план «спускает». У Маруси часто спускало колесо на велосипеде, но этот опыт не помогал понять речь дяди Паши, напротив, только все запутывал. А мама, вместо того чтобы внести ясность, просила говорить потише, потому что «девочка не спит». Еще Маруся знала, что план вечно «горит». Ей даже казалось, что папа работает не технологом на заводе стеклянных изделий, а пожарным, который тушит план. Вообще в детстве она думала, что есть две неизменно горящие вещи: вечный огонь у Могилы Неизвестного Солдата и вечно горящий план на папином заводе. Потом поняла, что не только на папином. Видимо, из-за этих пожаров и не удавалось построить коммунизм, о котором все мечтали.

Но так было в детстве. Наивность изживалась с помощью политинформаций в школе. Это была особая форма просветительства, выдержанная в правильном идеологическом ключе, с верным мировоззренческим уклоном. Благодаря политинформациям уже в отрочестве Маруся, как и все ее товарищи, получила общее представление о сути социалистической экономики. Она знала, что ей посчастливилось родиться в первом в мире свободном государстве. Что где-то там, далеко, где ей вряд ли когда-нибудь придется побывать, человек эксплуатирует человека. А у нас все наоборот. Потому что между «у нас» и «у них» – непреодолимая пропасть, категорическая разница. И что главным гвоздем, на котором висит «наша» экономика, гарантирующая счастье каждому советскому человеку, является план. План – сердце социалистической экономики, точнее, ее мотор, без которого все рухнет, появятся безработные, нищие, бездомные и даже те, кто не любит негров. Как в той же обреченной на загнивание Америке. А с планом всем хорошо, а если не хорошо, то это временно, зато негров уже сейчас любят. Потому каждый, кто хочет расшатать этот гвоздь, – враг и достоин кары.

Правда, воспоминания об отце Гарика плохо совмещались с образом врага, но на то он и враг, чтобы быть коварным. Для полной ясности она снова пришла к отцу. А к кому еще? Вот и у Маяковского «крошка-сын к отцу пришел, и спросила кроха…» Не изобрели еще тогда всезнающего интернета, некуда было податься бедным детям, приходилось отцов слушать. Но если у Маяковского отец говорил прозрачные и ясные по смыслу вещи, то отец Маруси все только запутал.

– Пап, а его арестовали за то, что он план не выполнил?

– Нет, доча, думаю, что план он как раз выполнял все эти годы. Иначе бы его давно сняли.

– Тогда за что его могли арестовать?

– Он кроме плана, видимо, что-то еще делал.

– Вредительское?

– Это как сказать. Для государства, может, и вредительское… Кофточки разные, гамаши, чулки. Не знаю, что там на трикотажной фабрике делать можно.

– Но ведь кофточки стране нужны!

– Кофточки тебе с мамой нужны, тете Розе нужны, а стране не знаю. Я уже вообще ничего не знаю.

Марусе стало жалко отца и неловко, стыдно от этого разговора. Как будто она заставила его признаться в своей немощи. Как будто он уже не горнист, идущий впереди, а хромающий калека, замыкающий строй.

А еще она подумала, как все запутано в этом мире. Арестовали бы отца Гарика раньше, при Сталине, – вопросов бы не было. И Хрущев бы его сейчас пожалел как жертву «культа личности». Но арестовали-то под ласковым солнцем «оттепели». Как будто вылезли подснежники на зов первых весенних лучей, а по ним морозы ударили.

* * *

Хрущева подсидели в 1964 году. Народ ничего не понял, но принял к сведению, что теперь в стране главным стал Брежнев, густобровый красавец без признаков облысения. Учитывая, что у Хрущева голова была гладкой, как колено, эта рокировка многим даже понравилась. Все-таки волосы красят мужчину.

В тот год Марусе пришло время вступать в комсомол. Это создало для нее чисто техническую проблему. Было не очень понятно, что Хрущев делал правильно, а что – не очень. Кукурузу, царицу полей, прогнали с престола, это понятно. Но с остальным наследием Хрущева как быть? С теми же авангардистами? Все-таки давить их бульдозерами или пусть живут, мазню свою рисуют? Старшие товарищи медлили с разъяснениями. Маруся мучилась этими вопросами не потому, чтобы была особенно любознательной в общественном смысле. Дело в том, что при приеме в ВЛКСМ – Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи – устраивали что-то вроде экзамена, проверяли идейную зрелость. Но пронесло, Марусе вопрос о политической роли Хрущева не задали. Наверное, сами проверяющие еще не знали правильного ответа, согласованного и утвержденного в высших кабинетах.

Отец все чаще приходил с работы расстроенный и какой-то сникший, и они подолгу разговаривали с мамой на кухне. Дверь закрывали, но это была простая фанерка с врезанным матовым стеклом. Звук получался приглушенный, и от этого Маруся начинала невольно прислушиваться. Сначала раздавался возбужденный голос отца: «Им вообще ничего не надо. Отчитались для галочки, и все. Ты бы видела это убожество, которое мы выпускаем. Десять лет одно и то же штампуем. Да из этого сырья можно столько добра сделать. Добра! Ты понимаешь? Чтобы люди из красивой посуды ели». Его прерывали мамины причитания «Я тебя умоляю! Это же статья…»

Потом в их доме все чаще стал появляться дядя Паша, друг отца со студенческих времен. Они закрывались на кухне и говорили так тихо, что даже фанерная дверь не давала возможности услышать их секреты. Когда возвращалась с работы мама, друзья уходили «перекурить» во двор, хотя отец не курил. Паша явно стал горячей точкой в отношениях родителей. Марусе дядя Паша нравился, он был заводной, шумный, какой-то повышенно активный. Поэтому она не очень понимала мамино беспокойство, которое сквозило в вопросе «Паша не приходил?» Возвращение мамы с работы стало протекать по одному и тому же сценарию: открывается дверь, и вместо «здрасте» это дурацкое: «Паша не приходил?». И мамина нескрываемая радость, если нет, не приходил. Мама явно недолюбливала Пашу. Вообще в доме появился привкус какой-то нервозности.

Это было странно, потому что все шло очень хорошо. Так, по крайней мере, Марусе казалось. Появились югославская мебель и чешский кафель, финские обои и немецкий сервиз, венгерская колбаса и польская дубленка. Но в этом красивом и удобном мире возникли и новые законы. С некоторых пор Марусе запретили водить в дом одноклассников. Без объяснений. Отец сказал ей об этом, опустив глаза к своим тапочкам, с которых ему срочно захотелось снять какую-то соринку. И она приняла новое правило без вопросов, ей даже легче так было. Смышленая девочка видела, что у ее друзей квартиры выглядят совсем иначе, да и у холодильников другая начинка. Она интуитивно понимала, что отношения с ребятами будут лучше, если помалкивать о вкусе венгерской колбасы и цейлонского чая.

Пришел конец и шумным компаниям, которые собирались у них дома на Новый год и 1 Мая. Теперь на праздники приглашались только дядя Паша с женой, тетей Розой. Роза цвела и пахла, как и положено цветку. Она была вызывающе нарядной, с кучей украшений во всех местах, специально отведенных для этого женской природой. Места для украшений решительно не хватало, и тетя Роза надевала по два кольца на один палец. Марусина мама была на ее фоне как ромашка в букете роз. Лишняя и блеклая. Камушки в ушах тети Розы сверкали так радостно, что Маруся сразу поняла – это бриллианты. Вообще-то она их никогда прежде не видела, но почему-то узнала. Наверное, по рассказам о гангстерской Америке, буквально нашпигованным описанием этого чуда. Смущало лишь то, что в советских фильмах бриллианты всегда были символом нечестно нажитого богатства и их находили доблестные милиционеры во время обыска. Слава богу, что у ее мамы такого нет. Хотя жаль, что нет… Марусе бы они пошли.

Так протекали дни. Брежнев, казалось, будет жить вечно. Про коммунизм еще говорили, но уже никто о нем всерьез не думал, изо всех сил укрепляли социализм, который как-то накренился. Было чувство, что страна надорвалась и теперь тихо лежит на боку. Перебои в снабжении, голые полки магазинов питали устное народное творчество в виде анекдотов. Типа приходит мужик в рыбный магазин и спрашивает: «Мясо есть?», а ему отвечают: «Мяса нет в магазине напротив, а у нас рыбы нет». Рассказывали анекдоты везде: в магазинных очередях, в заводских столовых и на трамвайных остановках. Репрессий не опасались. Всех не пересажаешь. Но анекдоты – это для души. Для тела же были «толкучки» и «барахолки», где можно было купить все, что нужно, красивое, удобное и вкусное, но совсем по другим ценам, которые отличались от государственных, как великан от пигмея.

Маруся к тому времени окончила школу и поступила в институт, конечно же, химико-технологический, как и положено прогрессивно мыслящей девушке. Пошла по стопам отца, что намекало на зарождение трудовой династии, что идеологически приветствовалось.

На тот период ее жизнь складывалась так интересно, что не вмещала в себя жизнь родителей. Подобно ракете, которая, набрав высоту, отделяется от своих ступеней, Маруся отделялась и отдалялась от родителей, приходя домой только ночевать. Впрочем, ночевать ей хотелось совсем в другом месте. Распластавшись на своей одноместной кровати, Маруся представляла себя рядом с Семеном, комсоргом их курса, и переживала прелесть воображаемой близости.

Семен был мальчиком из хорошей семьи. Под «хорошей семьей» понимались вовсе не теплые отношения между домочадцами, а положение родителей в обществе. В этом смысле он был из очень-очень хорошей семьи. Из семьи, можно сказать, самой высокой пробы. Папа Семена был генералом МВД, что гарантировало достаток в доме, чистые руки и незапятнанную совесть. Мало кто из советских людей имел такой набор достоинств.

Семен ухаживал за Марусей красиво и настойчиво, но сдержанно и ненавязчиво. Он постепенно и дозированно наращивал свое присутствие в ее жизни. Маруся воспринимала предстоящее замужество как естественное продолжение их отношений. Правда, ее немного озадачивало то обстоятельство, что Семен был как-то уж слишком сдержан. Даже когда он говорил о любви, в голосе сохранялась свойственная ему деловитость. Все шло к свадьбе, но шло по четкому графику, как по утвержденному плану. Совместная ночевка, согласно этому графику, была преждевременной. Сын генерала умел держать себя в руках. И Маруся говорила ему за это «спасибо», хотя в душе желала, чтобы он проявлял хоть какие-то признаки несдержанности и безрассудства. Но Семен откладывал симптомы любовной горячки до свадьбы, которая казалась неотвратимым и радостным событием ближайшего будущего. Маруся объясняла это силой воли, видимо, передавшейся по наследству от отца, чекиста с незапятнанной совестью.

А ларчик просто открывался. Для незапланированных радостей души и, главным образом, тела у Семена были девочки в общежитии. Они комсоргу не отказывали. Их широко распахнутые объятия и громкие стенания на продавленных общежитских койках объяснялись не только привлекательностью Семена. Девочки тянулись к лучшей жизни, надеясь через постель попасть в хорошую семью. И в этом была их полная, безоговорочная провинциальность, детская наивность и глупость. Ведь Семен, а тем более его папа не могли допустить мезальянса, это когда, например, дворянин женится на крестьянке. Девочки из разнообразных «урюпинсков» даже не знали, что значит такое слово – «мезальянс». Ведь в газетах оно не использовалось. На газетных просторах все были равны.

Под звуки приближающегося и, казалось, неотвратимого марша Мендельсона Маруся окончила институт и поступила в аспирантуру. Впереди была целая жизнь, которая сверкала, как бриллиант, новизной и свежестью.

* * *

С первой своей аспирантской стипендии Маруся решила купить памятный подарок, чтобы спустя годы смотреть на него и вспоминать этот важный момент своей биографии. В магазинах были граненые стаканы, подчеркнуто аскетичные, и пузатые сахарницы с цветами на округлых боках, а душа просила возвышенности и красоты. Хрусталя, одним словом. В комиссионке Маруся увидела рвущую душу вазочку, дорогущую до неприличия. Словно красота вазочки компенсировалась безобразием цены. Вазочка была такой грациозной и изящной, что уйти без нее казалось немыслимым. Продавец понимающе подмигнул, дескать, вещь козырная, чешский хрусталь, понимать надо. Вон и этикетка сбоку заграничная, маленькое бумажное клеймо, гарантирующее качество и утонченный вкус ее будущего владельца. Маруся поняла, что стипендия приговорена.

Домой она вернулась с вазочкой наперевес. Поставила ее по центру стола на вязаную салфеточку, и комната сразу преобразилась. Маруся замерла от неземной красоты. Родители тоже замерли. Потом отец глухим голосом спросил:

– Откуда?

– Нравится?

– Я спросил откуда? – что-то в его голосе было такое, что Маруся не стала тянуть с ответом.

– Из комиссионки. Пап, это ж чешский хрусталь. Правда, красиво?

– Цена? Адрес комиссионки?

И опять этот голос. Маруся сдала комиссионку сразу, как трусливый предатель в фильмах про войну. Она не понимала, что происходит. А мама, похоже, понимала, потому что сказала ни с того ни с сего:

– Дожили. Я говорила, я предупреждала.

И ушла на кухню так торопливо, словно там что-то горело. Хотя плита была холодной. Такой же холодной, как голос отца, который велел убрать хрустальную вазу с глаз долой. Марусе такой поворот событий резко не понравился. Да и потом, это же на ее деньги куплено. Она уже не маленькая, имеет право распоряжаться собственными доходами. Поздравили, можно сказать, с первой покупкой. Обида прорвалась гневной отповедью:

– Что? Заводская гордость воспалилась? Не умеете так? Не уберу, и смотри хоть каждый день, как чехи работают, а у наших руки не из того места растут.

– Заткнись, – впервые отец так грубо ее оборвал. – Это не чешский хрусталь, и руки у наших растут, где надо. Только не помогает им это…

Отец еще что-то хотел сказать, но тут из кухни выбежала мама и заткнула ему рот. Причем не фигурально, а буквально, ладошкой. Мама была намного ниже отца, поэтому ей пришлось высоко задрать руки. Из-под подола халата выглянула розовая комбинация. Почему-то Маруся запомнила этот лоскут поросячьего цвета. Все застыли, как в немой сцене, держа мхатовскую паузу. Но то, что хорошо в театре, дома неуместно. Как-то все сошлось вместе: нелепая сцена и позорный цвет маминой комбинашки. Всем стало неловко, противно, вечер был скомкан.

Маруся ушла спать пораньше, чтобы не встречаться глазами с родителями. Отец зашел к ней сказать «спокойной ночи», но Маруся сделала вид, что спит. Всю свою жизнь она потом вспоминала тот вечер. А если бы откликнулась? Прижалась к отцу, разговорила его? Что-то бы изменилось? Но вышло как вышло. Убедившись, что дочка спит, отец начал крутить диск телефона.

– Паша, ты ничего мне не хочешь сказать?

Пауза.

– Ну тогда я скажу. Ты обещал мне, что вся партия уйдет в другой регион, здесь все чисто будет.

Пауза.

– Паша, не юли, моя дочь этот чертов хрусталь только что купила. Кто за сбыт отвечает? Я или ты? И откуда эта этикетка? Какое нахрен богемское стекло? Ты понимаешь, что это другая статья?

Долгая пауза.

– Паша, согласен, все может быть. Но если еще хоть одна «случайная» вазочка где-то всплывет, нам с тобой трудно станет работать вместе.

Трубку бросил не прощаясь.

Тут вступила мама.

– Я же говорила, я всегда говорила, я знала, что так будет, – она плакала, но как-то без особых эмоций и надежд, словно по привычке. – Бросай это дело, прошу тебя.

– Поздно.

Марусе никогда прежде не было так страшно. Потому что если отец говорит «поздно», это так и есть. По осколкам она составила целостную картину, где нашлось место и бриллиантам тети Розы, и тревожной нелюбви мамы к дяде Паше, и горячности отца, когда он говорил про план. Маруся поняла все и сразу: и про чешский хрусталь отечественного розлива, и про венгерскую колбасу в их холодильнике. Колбаса была настоящей, а вот хрусталь поддельный. Тень отца Гарика встала во весь рост. Почти как тень отца Гамлета.

Маруся вдруг прозрела, она поняла, что ее самый лучший в мире отец ведет опасную игру, в которой нельзя победить. Самый большой выигрыш в его случае – это оттягивание проигрыша. Предчувствие беды было столь осязаемым, плотным и давящим, что стало трудно дышать. Воспитанная на сериале «Следствие ведут знатоки», Маруся не сомневалась, что доблестные органы доберутся до ее отца, как в свое время до отца Гарика. Рано или поздно, но это обязательно случится. И что тогда? А главное зачем? Ради чего? Ну не мог же он, горнист, смелый и сильный, на кого она всегда равнялась, рисковать ради колбасы, пусть даже и венгерской? Нет, он ни в коем случае не мог соблазниться чешским кафелем или польской дубленкой. Эта история не про него. Тогда почему? И что будет с их семьей? Как же ее скорая свадьба без отца рядом? Что она скажет Семену?

Маруся искала повода поговорить с отцом и оттягивала этот момент. В ней жил суеверный страх, что разговор поставит точку в страшной истории, и тогда неминуемо наступит катастрофическая развязка. Но отец сам позвал ее на прогулку, чтобы «поболтать на чистом воздухе». Она поняла, о чем им предстоит поговорить, но отказать не могла. Маруся догадалась, что отец торопится, боится не успеть объяснить дочке что-то важное про себя и боится этого больше, чем прихода милиции.

А в город пришла весна. Солнце едва припекало, но лужи таяли так обильно, как будто капитулировали заранее, подгоняемые бойким щебетом птиц. Все вокруг дышало радостью и словно светилось изнутри. Даже весенняя грязь таила в себе заряд бодрости, как верная примета скорого тепла и окончательного разрыва с холодами. Прохожие непроизвольно улыбались, ища глазами солнце, и перепрыгивали через лужи даже там, где их можно было обойти. Эти веселые люди вызывали зависть. Усилием воли Маруся тоже перепрыгнула через лужу, но отец не последовал ее примеру и обошел грязную воду тяжелой походкой, опустив плечи.

Дочь почувствовала, что они с отцом, пожалуй, единственные, кого не захватил этот радостный поток, это весеннее настроение. Два печальных человека, которым предстоит трудный разговор, на фоне всеобщего веселого возбуждения. Трудно придумать более неподходящую декорацию. Но выбирать было не из чего. Дома оставалась мама, а при ней, как поняла Маруся, вести эту беседу не следовало.

Отец начал без предисловий и так спокойно, как может говорить человек, проговоривший все себе самому много-много раз. Теперь этот монолог предстояло перевести в диалог.

– Доча, я хотел тебе сказать, что скоро все может измениться, и, к сожаленью, не в лучшую сторону.

– Не надо, папа, я все знаю. Ведь ты про хрусталь?

– Да, доча, но не только. Я хотел тебе объяснить…

– Что объяснить? Объяснить, ради чего ты это сделал?

– Что-то вроде того…

– Ты еще скажи, что все это было ради нас с мамой, ради семьи, – усмехнулась Маруся.

– Нет, не скажу. Не все так просто. Понимаешь, я устал ходить по начальству и играть роль блаженного, которому больше всех надо. И начал делать то, что считал нужным.

– Скажи только: зачем? Зачем ты это начал? Как ты мог так с нами поступить? Как же я? Мама? Почему ты о нас не подумал? Разве мы плохо жили без твоего хрусталя? – Маруся, еще минуту назад уверенная, что готова спокойно выслушать и постараться понять отца, вдруг неожиданно для самой себя перешла на крик и слезы.

– Не надо, доча, – он бережно и стеснительно вытер ее слезы. – Не надо, мне так еще тяжелее будет. Скажи, родная, тебе та вазочка понравилась? Ну, которую ты на память себе купила.

Все-таки умел отец ее удивлять. При чем здесь та вазочка? Под ними земля горит, а он о таком пустяке спрашивает.

– Да. И что? Красивая, конечно.

– А ведь людям таких вазочек не хватает, понимаешь? Разве они не заслужили?

– И ты решил им это дать? За наш счет? У них на сервантах будут стоять красивые вазочки и что там еще вы делали, а наш дом превратится в пепелище? Это, по-твоему, правильно? – Маруся уже не плакала, она наступала.

– Знаешь, доча, а ведь у всех были семьи, и у декабристов, и у революционеров, и у солдат, которые погибли. Ты не думала об этом? Иногда нужно делать дело, даже если близким будет горько. Я бы хотел, чтобы ты это поняла. И если меня арестуют, ты не должна считать меня преступником.

– А кем тебя считать? – сипло просила Маруся. Она не могла протолкнуть ком в горле.

– Производственным диссидентом, – с ироничной улыбкой сказал отец.

Он был и оставался горнистом. Шел не в общем строю, а впереди. Сильный, стройный, красивый. И Маруся явственно увидела, как гордый горнист подносит горн к губам, шагает, зовет за собой, а строй отстает, меняет направление, рассеивается. И вот он уже один. Горнист, за которым пустота.

С этого дня Маруся жила, продираясь сквозь липкую паутину страха. Она открывала дверь в подъезд и прислушивалась, не стучат ли по лестнице кованые сапоги милиции. Заходила в свою комнату и думала, что в случае обыска чужие люди увидели бы, какой у нее беспорядок. Она прибиралась в шкафу, чтобы понятые, приглашенные на обыск, не сочли ее неряхой. А уж если Марусю вызывали в деканат, она шла туда походкой дочери врага народа, ожидая немедленной кары. Больше всего она боялась минуты, когда отца станут уводить из дома и им придется прощаться при чужих людях. Боялась не за себя, за отца, представляя громаду стыда, которой он будет придавлен, уходя из дома под конвоем.

Но сколько несчастья ни жди, оно приходит неожиданно. Отца арестовали на работе. Тягостной минуты прощания не случилось, чему Маруся была малодушно рада. Дома провели обыск, нашли несколько сберкнижек на предъявителя и что-то из золотых украшений. Маруся, всегда бегло считавшая в уме, никак не могла сложить сумму сберегательных вкладов. Она пыталась складывать попарно, загибала пальцы, шевелила губами, но цифры расползались в разные стороны. Она считала снова и снова с такой старательностью, словно не было в данную минуту ничего важнее этой математики. Остальное, не относящееся к цифрам, как-то приглушалось, притуплялось, вытеснялось на обочину сознания. Потому и не плакала. Чтобы не сбиться при счете.

На суде выяснилось, что отец почти все деньги вкладывал в производство. «Богемский хрусталь» местного розлива требовал новых технических приспособлений. Они останутся служить государству. Так говорил адвокат. А прокурор от лица государства гордо отказывался от этих «подачек», ненужных для выпуска граненых стаканов, предусмотренных народно-хозяйственным планом.

Заседание суда шло при закрытых дверях, потому что по делу проходили высокие начальники разных ведомств – от торговли до милиции. Схема «цехового хрусталя» оказалась закрученной и напоминала хорошо отлаженный механизм. Выяснилось, что машины с «преступным грузом» сопровождали люди в погонах во избежание нежелательных проверок на дорогах. К силовому ведомству возникли вопросы. Тоненькие ручейки денежных потоков тянулись на самый верх, просачиваясь под двери людей в мундирах, среди которых был и отец Семена. В его чистых руках и спокойной совести стали сомневаться. Недоброжелатели уже потирали руки, готовясь занять его место. Но генерал, отец Семена, в кресле усидел, хотя это было труднее, чем удержаться на диком мустанге. Кресло ходило под ним ходуном. Его спас звонок из высочайшего кабинета, хозяин которого душевно посоветовал следователю «не копать в этом направлении». Следователь беспрекословно подчинился, благодаря чему Семен остался мальчиком из хорошей семьи.

А Маруся вылетела из этого списка. Со всеми вытекающими последствиями.

Как только отца Маруси арестовали, Семен предложил ей съездить к нему на дачу, чтобы отдохнуть от этой выматывающей истории. Там он без особых прелюдий реализовал ее девичью мечту – он и она в одной постели, тесно прижавшись друг к другу. Маруся думала, что ввиду чрезвычайной ситуации Семен решился наконец-то сломать намеченный график и спрямить дорогу в ЗАГС. Но утром, едва она проснулась и, счастливая, потянулась к «почти мужу», он, с любопытством наблюдая за ее реакцией, предложил со свадьбой подождать. Так дорога оказалась тупиком. Маруся поняла, что дачная постель означала разжалование ее до уровня общежитских девчонок. Но в отличие от них она знала слово «мезальянс» и предложение «повременить со свадьбой» не могло ее обмануть. Это был разрыв, скрыть или смягчить который Семен даже не пытался. Маруся не дала ему возможности насладиться своим замешательством. Она быстренько собралась и, сославшись на дела, покинула дачу. Только бы успеть, только бы не заплакать при нем.

По дороге к пригородной электричке Маруся дала волю своему горю. Казалось, что от ее слез весенние лужи выйдут из берегов, а птицы сочтут неуместным так откровенно радоваться жизни. Слезы текли так обильно, что лужи должны были как-то измениться. Но они оставались грязными и равнодушными, как и прежде. Даже птицы не сочли возможным уважить Марусино горе минутой молчания, они бестактно щебетали, словно ничего не произошло. Природа упивалась своим пробуждением, до дочери горниста ей не было никакого дела. И это как-то задело Марусю, растормошило ее, повесило ее страдание на крючок вопросительного знака: а стоит ли? так ли уж много она потеряла? Жизнь-то продолжается. И вообще. Любви-то особой не было, имелся лишь хорошо сбитый сценарий будущего счастья. Этот сценарий жизнь не приняла к постановке. Но все впереди. Весной легко верить в возрождение.

Семен боялся выяснения отношений, возможных истерик и скандалов. Но, к его удивлению, Маруся как будто исчезла. Под окнами у него не стояла, объяснений не требовала, самоустранилась без слез и обвинений. Не доставила Семену хлопот, за что он был ей благодарен. Все-таки приятно иметь дело с девушками из хороших семей, даже из бывших хороших.

В аспирантуре быстро выяснилось, что тема Маруси бесперспективна. Ну, то есть абсолютно. Ловить ей нечего, кандидатскую диссертацию на эту тему ей не защитить. Она заикнулась о смене темы, но научный руководитель так жалобно на нее посмотрел, словно она мучит его своей недогадливостью. Ему было неловко и стыдно, но другого выхода не оставалось, ведь ослушаться ректора он не мог. От Маруси следовало избавиться. Плодить династию расхитителей социалистической собственности было недопустимо.

Отцу дали 15 лет исправительно-трудовых лагерей. С учетом смягчающих обстоятельств. Другими словами, в благодарность за новое оборудование, купленное на его деньги, нажитые нечестным, преступным путем. Дяде Паше повезло меньше. Его деньги оказались вложены в бриллианты, сверкающие на тете Розе. Те, что не поместились на ее телесах, были сложены в баночку из-под растворимого кофе, которую нашли под половицей на его даче. Дядю Пашу за «расхищение социалистической собственности в особо крупных размерах» расстреляли. Тетя Роза, оставшись без бриллиантов и без мужа, вскоре заболела и, к сожаленью, подтвердила расхожее мнение, что онкологию у нас лечат плохо. Их детей, попавших сначала в детский дом, со временем разобрали сердобольные родственники. Так закончилась эта история.

А счастливые своим неведением обладатели «богемского хрусталя» садились вечерами в продавленные кресла, включали громоздкие, как комоды, телевизоры, чтобы посмотреть очередной выпуск новостей про успехи страны, погружающейся в «застой».

* * *

В 1982 году Брежнев умер. Когда его гроб опускали в яму на матерчатых поручнях, случилась неловкость: гроб накренился и гулко стукнулся о дно. Это видела и слышала вся страна, потому что по такому случаю была прямая трансляция. Но никто тогда не знал, что это значит. Скоро весь СССР накренится и стукнется о дно, рассыпавшись на 15 независимых государств. Независимых от желания своих народов и здравого смысла.

Весь день по случаю похорон генсека по телевизору показывали балет, по радио звучала классическая музыка. Предполагалось, что такое сопровождение соответствует народной скорби. Но скорби особой не было. Злорадства, правда, тоже. Вместе с энергией созидания у народа пропала энергия любить и ненавидеть своих правителей. Осталось лишь любопытство – кто следующий? Кого изберет «совет старейшин»? Так называли ЦК КПСС – Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза. А впрочем, какая разница. Народ и партия только на плакатах были едины. Жили они давно врозь, как разъехавшиеся супруги, которым не с руки оформить развод. Партийная номенклатура консервировала порядки, чтобы жить, как прежде. А народ консервировал огурцы и помидоры, чтобы просто жить.

Потом наступил черед Андропова. Этот период запомнился громким и нелепым окриком, призывающим народ к порядку. Как будто взбешенный старик вытащил из штанов ремень, а непослушное дитятко уже переросло отца на голову, поздно воспитывать. В кинотеатрах стали устраивать облавы, чтобы поймать тех, кто тянется к искусству в рабочее время. И это было что-то новенькое, народ радостно откликнулся волной анекдотов. Но зубоскалили недолго, Андропов быстро отошел в мир иной. Телевизор вновь был оккупирован «Лебединым озером». Чайковский стал главным похоронным музыкантом в СССР.

Короткое и бесцветное правление Черненко закончилось той же музыкой, тем же балетом, тем же полным отсутствием народной скорби.

Наконец, пришло время человека «с кляксой на голове», как говорили в народе. Но говорили любовно. Устав от «застоя», народ обрадовался Горбачеву, который обещал обновление, реставрацию социализма. Как будто речь идет о реставрации старой, побитой молью шубы. Дальнейшее напоминало поход в ателье, где мастер посмотрел, пощупал мех и заявил, что шуба слишком старая, реставрации не подлежит, надо шить новую шубу. То есть новую страну. За право поработать скорняком боролись Горбачев и Ельцин. Горбачев проиграл. Так первый президент СССР стал последним. Новую шубу из старой страны начал шить Борис Ельцин. Это была уже другая Россия.

Маруся не очень внимательно следила за политическими событиями. Она видела, что по утрам около газетных киосков выстраиваются очереди. Слышала, что мужчины спорят, кто лучше – Горбачев или Ельцин, причем с той же азартностью, с какой недавно выясняли, кто круче – «Спартак» или «ЦСКА».

От политики она пряталась, чтобы не делать себе больно. Слишком глумливо обошлось с ней время. У нее был свой счет к кульбитам, которые делала история. Отца посадили за расшатывание устоев социализма, а теперь на ее глазах эти устои пинали все кому не лень. На трибуну Дворца съездов лезли говорливые адвокаты в клетчатых пиджачках и вещали о частной инициативе, которая спасет страну. Хорошо поставленным голосом они убеждали всех, что знают, куда и как надо рулить. Маруся в этом сомневалась. Она помнила, как такие же адвокаты не сумели защитить ее отца, и никто из них в знак протеста не отказался от партбилета.

В стране развернулись кооператоры. Они пробили первую брешь в плотине плановой экономики. Заводы и фабрики пока держали оборону, но в воздухе пахло грядущей и неизбежной победой их будущих хозяев. Приватизация разнесла плотину плановой экономики в щепки. Появились парни в спортивных костюмах, карманы которых оттопыривались то ли от денег, то ли от оружия. В моду вошли малиновые пиджаки и золотые цепи на бычьих шеях. Появились дорогие иномарки и дешевые проститутки. Свобода ломанулась в двери секс-шопов и казино. Милиция стала отличаться от бандитов только формой.

В эту обновленную страну вернулся из зоны отец. Он отсидел от звонка до звонка. Видимо, не смог найти общий язык с лагерным начальством, вот и не попал под амнистию. Вернулся бывший горнист, больной и старый.

Маруся видела недоумение в глазах отца. Он не спрашивал, не ругался, не возмущался. Молчал. В глазах скорбь и вопрос: «Что это?» Хотелось ответить: «Новая шуба», но он бы не понял, ведь историю с реставрацией он пропустил. По уважительной причине.

Марусе стало тягостно бывать в родительском доме. Мама, которая за долгие годы приспособилась обходиться без отца, теперь мучительно приучала себя жить рядом с этим почти незнакомым ей человеком. Каждый день их отношения искрили раздражением. Отец целыми днями смотрел телевизор, слушал радио, читал газеты. И молчал. Мама от этого впадала в тревожную истеричность. Однажды отец перестал молчать и предложил ей развестись. Мама согласилась.

К этому времени у Маруси и самой не все в семье было гладко.

* * *

Маруся вышла замуж по тогдашним меркам довольно поздно, когда ей уже перевалило за тридцать. Долго отходила от истории с Семеном, который дал понять, что гусь свинье не товарищ. С чем она была полностью согласна. Правда, они с Семеном расходились в понимании того, кто из них гусь, а кто – свинья.

На заводе, куда Маруся устроилась работать после того, как ее турнули из аспирантуры, на пару дней закрыли столовую. На табличке было написано «по техническим причинам». Но все догадывались, что столовую закрыли для потравы тараканов. Судя по их количеству и размеру, тараканы питались лучше, чем посетители столовой.

В эти дни Маруся бегала обедать в кафе, через дорогу. В первый раз сходила вхолостую, а во второй – познакомилась с интеллигентным молодым человеком, Дмитрием, работающим неподалеку в конструкторском бюро. Бюро было мелкое, и столовая сотрудникам не полагалась, потому он с коллегами каждый день обедал в этом кафе.

Маруся часто потом думала, как бы сложилась ее жизнь, если бы тараканы подохли быстрее или вообще бы не завелись. Маруся и Дмитрий были ровня, оба – характерные представители технической интеллигенции, читающие перепечатанных на «Эре» Набокова и Булгакова. Этих писателей не продавали в книжных магазинах как идейно чуждых, приходилось изворачиваться, печатать самим. Словом, «парочка – гусь да гагарочка», оба из разряда прокладочной интеллигенции. Ведь в СССР было два основных класса – пролетариат и трудовое крестьянство, а между ними, как прокладка, оказалась зажата народная интеллигенция. Социальная близость способствует браку. Легко и естественно, без особых мук родилась еще одна «ячейка общества», как тогда называли семью. Маруся и Дмитрий обещали быть примерной «ячейкой», построившей брак не на страстной любви, а на трезвом расчете социального подобия.

Семья создалась в «застойный период» и умела жить в спокойном ритме позднего социализма. В новой России все изменилось. Марусин завод работал с перебоями, зарплата выдавалась от случая к случаю. Но все-таки завод стоял, и была надежда, что все как-то устаканится. Ведь на нем выпускались прежние граненые стаканы. Это был тот самый «папин завод», где так и не научились делать хрусталь.

У ее мужа, Дмитрия, ситуация сложилась хуже. Рыночную ценность представляло здание, где размещалось их конструкторское бюро. Замечательное здание, с хорошими подъездными путями, идеальный объект под оптовый склад. Единственный минус состоял в том, что объект был с обременением, то есть продавался вместе с людьми. Можно, конечно, конструкторов переучить в кладовщиков, хотя бы самых способных. Марусин муж отказался быть кладовщиком и ушел на «свободные хлеба», то есть в никуда.

Это «никуда» привело его на диван перед телевизором, где он смотрел все политические программы и, в отличие от Марусиного отца, не молчал. Он вступал в спор с участниками программ, ловил их на противоречиях и объяснял жене нелогичность их позиций. Марусе казалось, что у нее дома идет непрекращающийся политический митинг. Дмитрий оттачивал на ней свои аргументы и риторические приемы. Он был настолько красноречив и убедителен, что если бы Ельцин или Чубайс послушали его речи, то колесо истории завертелось бы в другую сторону. Но выслушивать приходилось одной Марусе.

В какой-то момент она поняла, что Дмитрий, как робот с ограниченным набором действий, может только сидеть, стоять или лежать. Сначала он долго-долго сидел за партой, потом долго-долго стоял у кульмана, теперь будет долго-долго лежать перед телевизором. Словом, это затяжная история. Открытие неприятно поразило Марусю и поставило вопрос: что же делать? Ей сорок лет с внушительным хвостиком, у нее есть неработающий муж и двое детей с хорошим аппетитом и быстро растущим размером обуви. Прогнать мужа? Но он же не собака, чтобы избавляться от него ввиду ненадобности. И потом, его любят дети. У них своя правда и свои права. Например, право жить в полной семье.

У ее подруги Томки ситуация была схожая. Только хуже. Оставшись без работы и без денег, муж ударил Томку за то, что она попросила его вынести мусор. «Я что, баба – мусор носить?» Хотя раньше это считалось его обязанностью. Но раньше он был не «баба», потому что кормил семью. Мог позволить себе и ведро вынести, от него как от мужчины не убыло бы. А теперь злосчастное ведро ставило под сомнение его мужественность, которую он утверждал, проводя время в гараже с мужиками и пивом.

Томка очень образно описала Марусе ситуацию с их мужьями. «Мужики – они ж как деревья, ураган их валит. А мы, как трава, стелемся, нам никакой ураган не страшен». Стелиться предлагалось в сторону Стамбула.

Когда Томка предложила Марусе съездить в Стамбул на заработки, Маруся почему-то вспомнила про белую эмиграцию, про проституток, которыми становились бывшие благородные девицы, выпускницы Смольного. Но возраст… Кто ж их в проститутки возьмет? Оказалось, что речь идет о поездках за дешевым тряпьем, портьерными тканями и кожаными куртками. Как говорила Томка, пришло время «бомбить Стамбул».

* * *

Началась новая жизнь, жизнь по принципу «туда-сюда», как у челнока в швейной машинке. Поэтому и называли таких «челноками». Мотались по рынкам, торговались на пальцах, втюхивали турецкие товары «дорогим россиянам», как называл свой электорат Ельцин. Марусе стали сниться нескончаемые ряды клеенчатых китайских сумок, в которые можно было запихнуть половину Турции. Во сне сумки разговаривали друг с другом, расхваливая свое содержимое. Одна сумка хвасталась бархатными лосинами, другая – занавесками с люрексом, третья – «настоящими» адидасовскими кроссовками, только в три раза дешевле. И откуда-то доносилось: «Вам идет, женщина, берите, уступлю дешевле». Да это же Томка. У нее лучше получалось торговать. Марусе трудно было делать восторженное лицо, продавая леопардовые лосины хозяйке огромной жопы. А у Томки это получалось легко и непринужденно. И не скажешь, что кибернетик по образованию.

Но бизнес этот был тяжелым и опасным. Могли обворовать, обмануть, попортить товар, согнать с обустроенного места. Появилось слово «кидалово». Поэтому над группой таких женщин, стелющихся, как трава, под рынок, шефствовал какой-нибудь бандит. У них с Томкой был свой Серега. Он забирал часть выручки, но зато улаживал проблемы подопечных – с другими бандитами, с таможенниками, со смотрящими на рынках. Страна жила по понятиям, заменившим законы. У Маруси это не вызывало протеста. По закону посадили отца, в строгом соответствии с законом муж остался без работы. Лучше уж понятия, чем такие законы.

При любом затруднении Маруся искала Сергея, и тот ни разу не подвел. Он стал для нее щитом, мужчиной, который решал ее проблемы, чего давно в ее жизни не было. Возвращаясь домой, она отмывала квартиру, перестирывала белье, готовила канистры еды, проверяла дневники, говорила детям, что «надо хорошо учиться», и снова уезжала. Да, еще успевала получить от мужа краткую выжимку политических событий. Ездит тут, понимаешь, и даже не знает, что в стране происходит, как здорово Явлинский Чубайсу в каком-то ток-шоу ответил. Совсем расслабилась.

Ее начало клонить к романтическим мечтаниям. Сидя на своих клеенчатых сумках в продуваемых аэропортах, Маруся закрывала глаза и уплывала в мечты, где она непременно была значительно моложе и внушительно красивее. Партнером в этом воображаемом счастье стал молодой бандит Серега. В зависимости от настроения она могла намечтать себе что угодно. Это как шведский стол – бери, что душа пожелает. Можно про то, как Серега ее добивается. А можно про их ссору и как он вымаливает прощение. Или как она учит его завязывать галстук, а он шутит, что бандитам это ни к чему. Сколько таких короткометражек пересмотрела Маруся, в том числе вполне себе гениальных, с закрученным сюжетом, удачно выстроенными диалогами и даже деликатно показанным сексом. Мечтать было очень приятно! А откроешь глаза, рядом Томка с темными кругами под глазами. И без зеркала ясно, что у Маруси такие же. И старше она Сергея лет на двадцать, наверное. Но других кандидатов на главную роль в мечтательном сериале не было. Вот и сошлось на Сереге. Да еще улыбка у него прямо какая-то есенинская, будто грусть через веселье проглядывает. Любая размечтается.

– Томка, а любовь есть?

– А как же. Я, например, деньги люблю. Как их не стало, так я вообще полюбила их любовью нечеловеческой.

– Я про другое. Ты же понимаешь.

– Не понимаю и понимать не хочу. Кончай с этим. Ты в метро давно была? Перемены заметила?

– Какие?

– Девки красивые исчезли. Остался только наш контингент. Целыми рядами в наших лосинах сидят, по швам трещат. От люрекса хоть прикуривай.

– Ну, положим, я не заметила. А куда исчезли?

– Не знаю. Наверное, в машины пересели. Длинные ноги прижали к подбородку и пересели. Специально машины стали делать большие, джипы называются, чтобы ноги поместились.

– Это ты к чему?

– А к тому, Марусенька, что сейчас на рынке молодость и красота торгуются, а у нас с тобой такой валюты нет.

– Я же про любовь, не про рынок.

– А я про жизнь. Есть мужик, за него и держись, – и озорно добавила: – Дерево не тонет, даже поваленное ураганом. Прорвемся, подруга.

Веселая она, хорошо иметь такую напарницу.

А Серегу вскоре подстрелили на каких-то разборках. На том мечты и закончились. Неудобно как-то про покойника любовные сериалы смотреть.

* * *

На похоронах Маруся с Томой стояли поодаль. Они чувствовали себя неуютно, даже пожалели в какой-то момент, что пришли. Как будто попали на мужскую половину дома, где им не место, и их сейчас с позором выгонят. Вокруг были сплошные мужчины. Черные кожаные куртки, золотые цепи, короткие стрижки. Одинаково набыченные выражения лиц, как будто обкатанные в одних спортзалах. Суровые ребята. Такие Окуджаву петь не будут. Их «оттепелью» не обмануть, они, как бультерьеры, жизнь за глотку хватают.

Под руки они поддерживали отца Сергея, который еле волочил ноги. Маруся отметила, что отец из другой породы. Не бультерьер совсем. Но и не дворняжка. Интеллигентное лицо, породистые руки. Правда, на одной руке пальца не хватает, но все остальное – на месте. Выправка, которая угадывалась даже в согбенной спине, выдавала армейский опыт. Не старый еще, примерно Марусиного возраста. Видно, рано отцом стал. Нелепое пальто в крапинку на фоне черных курток.

Идти по кладбищу пришлось долго. Миновали запустелые участки со старыми могилами, где новые захоронения смотрелись неприлично нарядно. Свернули на боковую аллею, еще раз куда-то вбок, снова прямо и, наконец, вышли на опушку. Березы расступились в приветливом каре, образуя отдельное кладбищенское пространство. Почти все занято, только сбоку свежая могила вырыта.

Пока располагались, строились, согласно неписаному протоколу черных курток, Маруся огляделась. Вокруг была разлита какая-то странность и неправильность. Вроде бы все, как везде – кресты, памятники, таблички, а что-то не то и не так. Как-то на новостройку похоже, слишком все свежее и одинаковое, какой-то штампованный траур. Прошлась между могилами, вчитываясь и вглядываясь. Горло перехватило спазмом, в ушах застучало. Все поле покрыто могилами молодых парней. Годы рождения и смерти тесно друг к дружке прижались, и жизнь такая же короткая, как черточка между датами. Такое только в войну было. А это и была война за новую страну, где молодым ребятам роль штрафбата досталась.

Маруся не считала себя верующей, но подняла глаза к низко нависающему небу и послала туда, в просвет между облаками, одну короткую благодарственную молитву. За то, что красавицей не была и в девках засиделась. За то, что в роддоме ее «старородящей» называли, потому что поздно забеременела. За то, что не успели, опоздали ее сыночки на эту войну. Только бы она поскорее закончилась, а белые или красные победят, Марусе не важно.

* * *

Отец не просто молчал. Он думал. Просто есть люди, которые думают с открытым ртом, и если им залепить рот, то прекратится течение мысли. Таким был Марусин муж Дима. А есть, которые с закрытым. Отец молчал долго, поэтому накопил много мыслей. И все про будущее. О прошлом и настоящем он запретил себе думать.

Отец позвал Марусю в гости, разлил по чашкам чай с чабрецом. Это означало, что разговор предстоит серьезный. Иначе были бы чайные пакетики. Отжал пакетик и выбросил, поговорил – и забыл. А чабрец – это послевкусие и смысл, который должен сохраниться.

– Доча, тебе не надоело еще по мелочи, как ты говоришь, Стамбул бомбить?

– Надоело. Вот думаю прикупить пару самолетов и крупными партиями заняться, – усмехнулась Маруся.

Но отец даже не улыбнулся, шутка пролетела мимо.

– В этой стране никогда не будет нормального бизнеса. Можешь с ним завязывать.

Марусю неприятно удивило «в этой стране». Так отчужденно отец еще никогда не говорил о государстве, в котором жил. Хотя значительную часть жизни он не жил, а сидел, то есть жил условно. Может, это дает право.

– И что ты предлагаешь?

Вопрос прозвучал как выстрел сигнальной ракеты, дождавшись которого отец пошел в наступление и развернул перед дочерью свое видение будущего страны на ближайшие двадцать лет. Такого полета мысли Маруся от него не ожидала. И такой глупости – тоже. Видимо, возраст берет свое. Вот они – первые звоночки старческого маразма.

Послушать отца, так выходило, что скоро все в стране изменится. Нет, совсем не так, как пророчит Зюганов, к которому отец относился с плохо скрываемым презрением. Рынок не выбросит белый флаг перед коммунистами и не капитулирует перед возрожденными колхозами, но он переродится изнутри. Сохранится одна видимость, как пустая коробка, на которой написано «рынок», а внутри – загадочное содержимое.

Отец говорил, пугая Марусю блеском глаз непризнанного пророка:

– В том и весь фокус! Маруся, это же грандиозный иллюзион! Вроде рынок, а конкуренции никакой не будет! Вроде частная собственность, а бизнес ни чихнуть, ни пукнуть без согласования с властью не сможет. Чем нулей на счете больше, тем выше уровень власти, куда с челобитными ходить будут. Понимаешь? Это будет новый порядок, гениальная афера!

Маруся с состраданием смотрела на отца. Это же надо, как его жизнь потрепала. Закрылся дома, совсем не понимает, что «в этой стране» происходит. Березовский с Гусинским пинком дверь к Ельцину открывают. А отец о какой-то власти говорит. Бизнес не то что пукать при власти не стесняется, он испражняется на голову этой власти.

И что ей теперь делать? У нее по одну руку безработный политический обозреватель Дима, по совместительству муж, по другую руку – сумасшедший отец, на шее – сыновья с аппетитом молодых волчат. Удавиться от такого счастья! Что-то ее мужчины совсем сдали, полегли от рыночного урагана. А она все стелется и стелется, как трава, но ниже уже прогибаться некуда, и у травы предел есть.

– Хорошо, допустим. Рынка не будет… – миролюбиво продолжила она разговор с отцом.

– Ты не поняла. Будет! Будет бутафория рынка! С другой начинкой! Чему названия я пока не придумал, – горячился доморощенный Нострадамус.

– Да-да, я поняла. Ты успокойся. А что в начинке? Рецепт можно узнать? – Маруся пыталась свести разговор к мягкому бытовому юмору.

– А начинка известна. Со времен графа Уварова рецепт неизменен – православие, самодержавие, народность, – отец произнес это так, как будто граф Уваров лично ему и по большому секрету рассказал этот рецепт.

«Пипец!» – подумала Маруся. Вообще-то она по инерции оставалась интеллигентной женщиной, но Стамбул накладывал свой отпечаток.

– И царь будет? – не смогла сдержать ехидства Маруся. Ей даже любопытно стало.

– Будет! Но только все иначе сложится, чем ты себе представляешь. Монархия невозможна, это даже обсуждать не стоит. Слишком далеко ушли. А вот самодержавие непременно. Это наша судьба. Пойми, самодержавность – это сосредоточение правды и смысла в одном человеке, а уж называться он может как угодно, в духе времени, так сказать, верховным жрецом, президентом, вождем, да хоть цезарем. Все зависит от политической ситуации, – отец разошелся не на шутку.

– Понятно, – поддакнула Маруся. Она всегда так говорила, когда надо что-то ответить, а напрягаться лень. Ну что тут скажешь, если о самодержавии речь зашла? Уж лучше Дима со своими Чубайсами, чем отец с царями в голове.

Но он уловил настроение дочери и понял, что перегнул палку. Сдал назад:

– Доча, давай поговорим не о царях, а о нас с тобой. Бог с ним, с самодержавием. Все равно мы в приближенные не запрыгнем, биографией не вышли.

– Это точно. Что там у графа Уварова остается? Ах да, православие. Считаешь, что Валаам перспективнее Стамбула? Мне оттуда крестики возить? А ничего, что я атеистка? – Маруся решительно придвинула к себе вазочку с конфетами. Дескать, хватит говорить ерунду, будем чай пить.

– Я тоже, как ты знаешь, атеист. Только верующий. Есть что-то большее, чем наш разум. Но обсуждать это сейчас не станем, – отец по старой родительской привычке отодвинул конфеты, ведь у Маруси в детстве был диатез, вдруг вернется. Вместе с климаксом.

– Ну все, наши карты биты. Остается народность, а мы с тобой, увы, трухлявая интеллигенция, – Маруся дотянулась до вазочки и стрельнула конфетку.

– Ну, положим, Стамбул это дело подправил. Твоя интеллигентность уже не так бросается в глаза. Но это не важно. Ты можешь быть хоть аристократкой, хоть плебеем. Важно, чтобы твой бизнес соответствовал идее народности, тогда у тебя есть шанс какое-то время продержаться на плаву. Поберегут, как священную корову. Не факт, что получится, но шанс есть. Это как охранная грамота для тебя будет. Понятно?

– Конечно. Чего тут не понять? Надену сарафан с кокошником и заработаю на «Мерседес». Это же так естественно, – настроение у Маруси поднялось, стало даже весело.

– Ты, доча, не ерничай. Не глупее тебя буду. Тебе подумать надо, чем заняться, когда Стамбул твой закончится. А это произойдет быстрее, чем ты думаешь.

– В Польшу поеду. Томка уже предлагала, там даже проще, хоть какие-то слова понятны. Все-таки братья-славяне. Знаешь, как по-польски будет магазин? Склад. Прикольно, правда?

– Ты не поняла. Любой Стамбул закончится. И польский тоже. И китайский. Тебе надо понемногу свое дело начинать.

– Так бизнеса же не будет. Забыл? – уже откровенно резвилась Маруся. Она все еще думала о польском «складе».

– Бизнеса не будет в его классическом понимании, – начал раздражаться отец. – Но вывеска-то останется. И многие будут под этой вывеской копошиться, жизнь класть. А потом придет человек в погонах или в сером костюмчике, с бланками и печатями. И одной своей подписью хребет этому бизнесу перешибет. Бизнес – это когда деньги вместо сердца. А когда сердце вместе с деньгами в пятки уходит – это уже не бизнес, а извращение какое-то. Ты хочешь быть извращенкой? – вполне серьезно спросил отец.

– В мои-то годы? Благодарю за доверие, – упорно отшучивалась Маруся.

Нет, ну не бред? В стране бандиты друг друга стреляют, милиция пикнуть боится, а он про какие-то погоны, про серые костюмчики. Это оголодавшие-то чиновники монстрами станут? Да они с протянутой рукой ходят, на кефир стреляют, им мелочь из карманов малиновых пиджаков вываливают. Ну отец, ну дает.

А он продолжал бредить:

– Если граф Уваров прав, а я в этом не сомневаюсь, то народность станет нашим всем. Вот увидишь, импортным печеньем голубей кормить будут, а детей – только своим, отечественным. Твои польские конфеты нафиг никому не нужны станут.

– Понятно, – Маруся в очередной раз попыталась избежать спора.

Да и о чем тут спорить? Это же смешно. Сравнил наше с импортом. Отец, наверное, и «Сникерс» не пробовал. Надо ему купить, угостить. Это же, как говорит Томка, «что-то с чем-то», то есть вершина гастрономического блаженства. Маруся, когда первый раз «Сникерс» купила, всю семью на кухне собрала, в полном составе. Доверили делить Диме, потому что у него, как у конструктора, глазомер лучше. Каждому досталось по кусочку. А упаковка? Все современное, в пленку запаяно, фиг разорвешь. Они даже какое-то время ножницами пользовались, пока не догадались, что там по зубчикам сбоку разрывается. Высокотехнологичная упаковка, можно сказать. Не то что у нашей «Аленки», которой сто лет в обед, – бумажка, фольга. Как при царе Горохе. А соки Invite? Это же просто чудо: разбавил водой порошок и получил сок. Яркий, сладкий! Нет, наши так не умеют!

А отец продолжал:

– Пойми, доча, это же маятник чистой воды. Как сейчас перед Западом стелемся, так потом в него плеваться будем. Как сейчас свое не ценим, так потом без народных традиций даже в ракетостроении не обойдемся.

Марусе понравилась эта перспектива. Представила себе, как на ВДНХ начнут показывать, к примеру, народную забаву – поросячьи бега. А что? Она бы посмотрела. Но это нереально. ВДНХ давно стала огромным рынком, во всех павильонах торгуют. Затопчут поросят.

Ответила уклончиво, чисто ради поддержания разговора:

– Допустим. И что?

– Тебе надо играть на опережение. Чтобы, когда маятник начнет в обратную сторону двигаться, у тебя уже все было готово – полная народность, возвращение к традициям, к истокам, можно сказать.

– Ты это серьезно?

– Вполне.

– Кисель с ревенем варить в промышленных масштабах? Ты это предлагаешь?

– Можно и кисель. Но там мороки много, а прибыли мало. Цена киселя любой хозяйкой просчитается – сахар, крахмал, ревень. А нужно нечто такое, где цена к сырью слабо привязана, потому что между ними стоит то, что рублем не оценить. Например, творчество.

– И что ты предлагаешь? – повторила Маруся свой вопрос.

– Делать глиняные народные игрушки, – отец сказал это так просто, как будто несколько поколений Марусиных предков не слезали с печи, мастеря там глиняных лошадок и петушков.

Пока дочь пыталась сузить округлившиеся от удивления глаза, отец вылил последние капли заваренного чабреца в ее чашку. Кончился чай. И разговор, стало быть, закончен.

* * *

Все вышло, как и предсказывал отец. И даже быстрее, чем он думал. Как ветром сдуло малиновые пиджаки, чиновники расправили плечи, люди в погонах стали солью земли русской. Президент призывал прекратить «кошмарить бизнес», и верные ему люди брали под козырек, прикладывая руку к пустой голове. В том смысле, что без головного убора. А может, и просто пустой. Но бизнесу легче не становилось. Сердце, набитое деньгами, спускалось в пятки, что отражалось на походке. Бизнес то прихрамывал, то подволакивал ноги, то вдруг прытко бежал в сторону национальной границы, утекая прочь от заповедника графа Уварова.

И даже – кто бы мог подумать? – на ВДНХ в дни народных гуляний стали показывать поросячьи бега. Маруся ходила, смотрела. В тот день победил хряк из Еврейской области. Ему вынесли призовое корыто рубленых сосисок, и он победно залез туда передними копытцами. Сосиски, разумеется, были отечественные. Импортные продукты давно уже предали анафеме.

Но отец не успел предъявить Марусе свою правоту. Он умер через два года после того, как подарил «доче» идею глиняных игрушек. И эти два года он жил как в угаре. То есть напористо и счастливо. Бывший горнист поднял голову и распрямил плечи. Он снова что-то делал. И не просто делал, а создавал, организовывал новое производство из того, что лежало под ногами. Торопился для своей Маруси. Технологии, оборудование, глина – это все просто. Люди тоже найдутся. И сбыт можно наладить, не вопрос. Самое трудное – найти основу, ту самую неповторимую игрушку, которая удержит на плаву его Марусю, когда его не будет. Отец знал, что жить ему осталось недолго. Врачи только удивлялись, откуда он черпает жизнь, когда донышко уже совсем просвечивает.

Отец мотался на поездах и электричках, прошивая ближайшие деревни. Сарафанное радио служило ему навигатором. Пересмотрел массу изделий, познакомился со многими умельцами. Но все не то, все приблизительно, все уже было. А требовалась игрушка такая, чтобы одна на миллион, чтобы сказать: «Она!»

Кто-то посоветовал съездить в бабе Вере, подслеповатой старухе, которая лепила все и из всего. Из глины, из теста, из хлебного мякиша, из сосновой смолы, обваляв ее в золе. Если не было подручного материала, баба Вера начинала комкать все, что попадалось под руку: кромку скатерти, подол халата, кошку Мурку. Домашние считали это формой старческого маразма, разновидностью нервного заболевания и всегда имели под рукой здоровенный, в разноцветных разводах комок пластилина, вобравший в себя остатки бывшего школьного творчества многочисленных внуков. Только баба Вера начинала нервно шевелить скрученными старческими пальцами, как заботливые домашние подкатывали к ней комок пластилина с прожилками всех цветов радуги.

Творчество бабы Веры причудливо переплелось с нервным недугом, и границу между ними не мог бы провести даже самый опытный врач. А, впрочем, есть ли эта граница? Творчество и есть форма недуга, его самая сладкая форма. Отец увидел игрушки бабы Веры и выдохнул с облечением: «Нашел, теперь и умереть можно».

* * *

Баба Вера маленькой девочкой попала в зону оккупации. Родители ушли в партизаны, а ее оставили на деда. Дед большевиков люто ненавидел в память о раскулачивании и корове Зорьке, которую пришлось забить перед ее обобществлением. Но фашисты тоже были не по душе. Он долго взвешивал два чувства, и все-таки фашисты перевесили. То есть ненависть к ним оказалась какой-то первозданной, животной, первобытной, не привязанной к истории с коровой. Он стал помогать партизанам. Его сообщения не мог бы разгадать ни один дешифровщик. Дед лепил игрушки. И отправлял с ними внучку до заветного дупла в лесу. Сам-то он ходил с трудом, да и подозрительно, если деда с игрушками встретят. Конечно, старый, что малый, но не в такой же степени, чтобы с игрушками возиться. Вот девочка – это нормально. Идет себе по дорожке, а в корзинке глиняные игрушки. Что же в этом особенного? Никаких записочек в игрушках не было. Фашисты ведь дураками были только в советских фильмах, а в жизни вполне себе соображали. И игрушки порой для проверки дробили прикладами. Но все было чисто.

Дед лепил сказочных чудиков, страшил, коников в бородавках и прочую нечисть. Только он и командир отряда знали, что если у петушка две головы, то в деревню прибыло два артиллерийских расчета, а орудий столько, сколько бородавок на забавной игрушке. За разные рода войск отвечали разные животные. Лишние ноги, головы, клювы и хвосты сообщали подробности о состоянии фашистского войска. Маленькая Верочка обожала эти игрушки и каждый раз с сожалением оставляла их в дупле. Все игрушки – сказочные, необычные. Особенно ей нравились коники с пятью ногами, три спереди и две сзади. Просила деда и ей слепить, но он для нее только простые свистульки мастерил, такие и до войны были, неинтересно совсем.

Игрушечная почта делала отряд неуловимым и на редкость удачливым. Жалили, как пчелы, в самое неподходящее время и в самые неприкрытые места. Но фашисты тоже умели воевать. Воевали они значительно лучше, чем в советских фильмах про войну. Сила на силу. Ненависть на ненависть. У партизан было больше ненависти, а у фашистов – больше силы. Сила перевесила. Взятых в плен партизан казнили прилюдно, собрав всю деревню. Среди них были и родители Верочки.

Дед и внучка стояли в первом ряду согнанных зрителей. Кто-то сдал их, сообщил, что это отец и дочь партизана. Вообще-то по неписаному правилу их тоже должны были расстрелять. Но немецкий офицер посчитал, что придумал казнь поинтереснее – стоять и смотреть. Дед пытался закрыть Верочке глаза своей трясущейся рукой, но получил прикладом по шее. Тем самым, которым игрушки ломали.

Война закончилась, жизнь понеслась вперед, как глиняные коняшки о пяти ногах. Верочка прожила ее как-то очень быстро, в хлопотах и заботах. Но если руки освобождались, она тут же начинала лепить – из всего, что мялось. И только чудаковатых зверюшек, в бородавочках, с двумя головами. Ее и в студию при доме пионеров из-за этого не взяли. Не смогли заставить аккуратного зайчика слепить.

* * *

Вот к этой бабе Вере отец и привез Марусю. Она не хотела ехать. Через пару дней снова лететь в Стамбул, устала, хочется дома посидеть. Хоть и под звуки Диминой политинформации. А тут электричка со сквозняками, деревня с грязью, какая-то бабка с приветом. Кому это надо? Но отцу не откажешь, он опять горнист, опять впереди. Поехала.

И скрутило. Как услышала эту историю, увидела нервно вцепившиеся в пластилин старушечьи пальцы, погладила своими загрубевшими от китайских сумок руками изгибы разномастных диковинных зверюшек, так и пропала. Эстафетная палочка от бабы Веры сама упала ей в руки. Хочешь не хочешь, а беги, неси дальше.

У бабы Веры был свой почерк. Вроде бы все звери разные, а чем-то неуловимым схожи. Это что-то она не умела описать словами, не могла научить, просто лепила, а Маруся сидела рядом и шевелила пальцами в воздухе. Даже не беря в руки пластилин, она чувствовала, что не получается, не попадает она в эту пластичную тональность, как-то не так у нее выходит.

Отец сидел рядом и молчал. Но молчал победно. Он знал дочь, и приятное чувство, что он присутствует при крутом повороте ее жизни, не оставляло его. Так и вышло.

Маруся стала навещать бабу Веру, привозить ей из города мятные пряники и лекарства. Лекарства складывались в коробочку, и Маруся подозревала, что навсегда, а вокруг пряников организовывалось чаепитие. Неспешное, подробное, замедляющее ход времени. Баба Вера, отрываясь от чашки, тянулась к пластилину, и Маруся по первому штриху уже угадывала, что получится. Точнее, кто. Игрушки были живыми. По крайней мере, для бабы Веры.

Постепенно, Маруся и сама не поняла, когда это случилось, она переняла манеру своей наставницы. Не научилась, а именно переняла. Как будто с пальцев сняла. Вошла в резонанс с ее душой, все и получилось. Ведь баба Вера не просто диковинных зверей лепила, а вминала в пластилин свою тревогу, страх, фашистов, партизан, послевоенную тяжелую райскую жизнь, счастье иметь внуков, «донашивать» за ними разномастный пластилин. И Маруся это подхватила. Однажды отломила себе краешек от здоровенного пластилинового колобка, как будто кусочек от каравая отщипнула. И пошло. Она вдавливала в податливость пластилина арест отца, обыск в квартире, предательство Семена, мечту об аспирантуре, безработного мужа, похороны Сереги, китайские сумки, турецкие рынки – всю свою заполошную жизнь. И игрушки у Маруси получались немного другие, но чем-то главным и сокровенным похожие на те, что лепила баба Вера. Потому что на двоих у них была одна страна, непостижимая и чудовищная, великая и смешная. Как их коники о пяти ногах.

* * *

Отец умер весной, не дотянув до двадцать первого века совсем немного. Наверное, слишком прочно был встроен в двадцатый, в его историю, вот они и ушли вместе. Маруся тосковала, часто приходила на кладбище, и всегда не с пустыми руками. Каждый раз она оставляла на могильной плите игрушку – как скрытый текст, зашифрованное послание о своей жизни. Ей верилось, что отец поймет. Марусины игрушки были как кардиограмма ее жизни. То более ровная, то тревожная, то навзрыд, а то брызги счастья.

Игрушки рассказывали про Марусино маленькое предприятие, которое кормит ее семью. Про забавных глиняных чудиков, что притягивают, как намагниченные, разные дипломы со всевозможных конкурсов народного творчества, которых становится все больше. Про сыновей, которые скоро сделают ее бабушкой. Про мужа, ставшего активистом какой-то очередной гражданской инициативы. Про веселую Томку, которая благополучно развелась и снова вышла замуж за владельца продуктового магазина, то есть «склада» в Польше. И про страну, верную заветам графа Уварова. Одним словом, все хорошо. По большому счету. А мелкий счет не для кладбища.

Заодно заходила к Сергею. Его могила, к счастью, так и осталась близкой к краю, потому что бандитские войны пошли на спад. Однажды увидела там мужчину, что-то смутно знакомое было в его согбенно-статной фигуре. Он гладил фотографию, как слепой прощупывает пальцами лицо. На руке не хватало пальца. По этой подробности, как по особой примете, Маруся сразу вспомнила, что это отец Сергея, которого она видела в день похорон. Поколебалась, но подошла.

– Извините, что помешала. Я просто Сергея знала, хороший он был.

– Да, хороший, – немного оторопел от неожиданности незнакомец.

Помолчали.

– Меня Марусей зовут.

– А меня Сан Санычем. Хотя, простите, это армейская привычка, по отчеству. Можно просто Александр.

– Сан Саныч – лучше, гладко на язык ложится. Можно я так вас звать буду?

С той встречи начали общаться, созваниваться. Сначала все больше о Сергее говорили, вспоминали его, и эти беседы были как живая вода для отца. Маруся рассказывала о той части жизни сына, которую отец не знал. И это всегда было не про бандита, а про человека, который ей помогал. Она не кривила душой, таким ей запомнился Сергей.

Постепенно круг разговоров расширился, подмешивая к воспоминаниям заботы о настоящем. Через полгода созвонов и редких встреч Маруся позвала Сан Саныча, отставного военного, к себе на работу, на неопределенную должность с размытыми обязанностями. Всего помаленьку: упаковка, сбыт, охрана – народу-то мало, разделение труда условное. Одно только свято выдерживалось: Маруся лепит из пластилина, а мастерицы, молодые студентки из художественного училища, делают многочисленные копии из глины. Со временем Маруся перешла на полимерный пластилин, который можно обжигать в печи, и он становится твердым, как камень. Это был «золотой фонд» их предприятия, образцы авторской работы. Кроме Сан Саныча, никто не знал, что этот фонд не полный. Часть игрушек уходила на кладбище.

Сан Саныч оказался незаменимым членом их маленькой команды. Он брался за все и ни разу не подводил Марусю. «Весь в Серегу», – думала она и тут же поправляла себя: «Серега весь в отца был».

Но главным достоинством Сан Саныча оказался веселый нрав и умение играть на баяне. Отсутствие пальца было не помехой, что удивляло только первые пять минут. Молодые девчонки-подмастерья поначалу скривились и зашушукались, когда он принес на работу баян и раздвинул меха. Но непроизвольно стали шевелить губами, потом робко подпевать и вот уже громко переливать в звуки свою молодость и силу. Когда Сан Саныч закончил играть и сдвинул меха, девушки были его со всеми потрохами. Словно он зачерпнул что-то чистое и нетронутое с самого дна их душ, заваленных, как буреломом, инстаграмами, фейсбуками и прочей нежитью. Девчонки быстро разучили «Амурские волны», и это стало их корпоративным гимном, без которого не обходились посиделки, случающиеся довольно часто по поводу и без.

* * *

Все было хорошо. Наверное, слишком хорошо. Потом Маруся часто вспоминала слова отца: «Какое-то время ты продержишься». Видимо, это «какое-то время» подошло к концу.

Сначала Маруся ходила в передовиках, в «продолжателях народных традиций», про нее писали в городских газетах и даже сняли маленький сюжет для местного телеканала. А потом вокруг их игрушек образовалась тишина. Даже на очередной ярмарке народного творчества организаторы, почему-то пряча глаза, отказали им в месте, дескать, «все занято». Маруся специально потом сходила на эту ярмарку, увидела голые пространства и призадумалась. Но не успела ничего толком понять, все раскрылось само собой.

Пришли ребята в серых пиджачках и объяснили, что творчество – явление по духу и по сути народное и поэтому принадлежать оно должно народу. А они – его представители. Можно просто: слуги народа. Чиновники, то есть. Потому Маруся Ивановна, как они ее торжественно называли, должна проявить сознательность и подписать какие-то бумаги, после чего предприятие станет уже не частно-капиталистическим, а народным, принадлежащим какому-то Ван Ванычу. Но это только на бумагах Ван Ванычу, а на деле народу, потому что Ван Ваныч – плоть от плоти народной, за него радеющий. Особо инициативный слуга народа, можно сказать. Что касается самой Маруси Ивановны, то ее никто не гонит, наоборот, ей будут созданы все условия для плодотворной работы. На благо народа в лице Ван Ваныча.

Вспомнили и о возрасте Маруси, дескать, пора и о себе подумать. «Зачем вам эти хлопоты, в ваши-то годы?» А о деньгах пусть не беспокоится, все будет оформлено как купля-продажа, в строгом соответствии с законом. То есть по остаточной балансовой стоимости старой печки и нескольких деревянных столов. Так что на ежедневную бутылку кефира ей будет хватать. Хоть сто лет живи.

Маруся гневно отмахнулась. Хотя внутри что-то екнуло. Сердце ушло в пятки. Кажется, отец что-то такое говорил. Но не может такого быть, это же ее детище, ее игрушечная мастерская. Вон, грамотами стену оклеивать можно. В стране порядок наводят, это же не бандитские девяностые. И Сереги рядом нет, защитить некому… С черными куртками проблемы как-то решались. Неужели серые пиджачки сильнее будут? Как же так?

Делая вид, что приглашает посмеяться над нелепостью всей этой истории, рассказала Сан Санычу. Но он почему-то даже не улыбнулся. Зачем-то наиграл «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…» и шумно сдвинул меха баяна. И брови сдвинул. Ну хоть бы что-то одно. Маруся отмахнулась и от него: «Да ну тебя!»

А потом устала отмахиваться. Как гнус, на нее налетели полчища из разных проверяющих органов. Она даже не знала, что столько людей в стране заняты тем, что проверяют, как работают другие. Оказалось, что печка для обжига грозит пожаром, воздух в их мастерской отличается от свежести альпийских лугов, а сама глина не сертифицирована на предмет вредных примесей. Миграционная служба радостно уличила одну из девушек в иноземном гражданстве, а налоговая – нашла ошибку в отчете за позапрошлый год. Кадастровые службы прислали гневное уведомление о том, что Марусино предприятие добывает глину с участка, находящегося в рекреационной зоне, что недопустимо. Маруся даже подумать не могла, что тот подмытый берег называется рекреационной зоной. Его даже берегом назвать трудно. Скорее, край зловонной лужи, куда сливали нечистоты близлежащие коттеджные поселки, что, видимо, не вредило рекреации. А еще была экспертиза какого-то психолога, из которой следовало, что игрушки расшатывают неокрепшую психику детей и подталкивают их к суицидам. Участковый махал пачкой заявлений от жильцов ближайших кварталов, что при погрузке игрушки гремят и производят шум. И еще, еще, еще.

Маруся всюду выходила виноватой перед законом. Прямо как ее отец когда-то. Она и Сан Саныч бегали по инстанциям, пытались доказать абсурдность обвинений, достучаться до здравого смысла, но натыкались либо на откровенное злорадство, дескать, так вам, буржуям, и надо, либо на опущенные глаза. Совсем как у Марусиного научного руководителя, когда он закрывал перед ней дверь в аспирантуру.

Их «Варяг» пошел ко дну, когда ввиду каких-то технических подробностей, понять которые Маруся даже не пыталась, им отключили сначала воду, а потом и электричество.

* * *

У нотариуса, при подписании бумаг, Маруся познакомилась с новым владельцем мастерской. Хотя как можно познакомиться во второй раз? Ван Ванычем оказался мужчина приятной наружности и спортивного телосложения. Манеры и речь выдавали в нем происхождение из хорошей семьи. Даже из очень хорошей. Звали его Семеном. И как-то там дальше по отчеству, Маруся не запомнила. Она всегда звала его просто Семеном, бывшего комсорга, бывшего жениха. И совсем не бывшего, а самого настоящего нового хозяина ее творческой мастерской. Теперь там наймут не самоучек, а дипломированных художников, которые будут продолжать фантазийное направление, заложенное «уважаемой Марусей Ивановной». Раз она, к великому сожаленью, «не захотела остаться с нами». Как говорится, вольному воля. Ее воля начиналась за порогом нотариальной конторы, иди хоть на все четыре стороны. Куда уж вольнее.

Маруся даже не поняла, узнал ли ее Семен. По крайней мере, виду не подал, помазал взглядом и отвернулся. Неужели она так изменилась? Впрочем, гусь свинье не товарищ, в голове всех не удержишь. Совместная ночевка в глубокой юности – еще не повод засорять память. Сколько таких Марусь было, не сосчитать.

Когда-то сослуживцы генерала, отца Семена, доблестно разгромили «цеховой хрусталь», созданный Марусиным отцом. Теперь сын продолжил семейные традиции, отобрав предприятие у Маруси. Профессиональные династии, однако, дело серьезное. Интересно, что бы по этому поводу сказал граф Уваров? То, что говорил Сан Саныч, было матерным.

Маруся ушла, зажав в руках кусок пластилина. Ей хотелось только одного – поскорее домой, никого не видеть и не слышать. Оказаться на своей кухне под тиканье часов и шум закипающего чайника. Чтобы все домашние уже спали и ни о чем ее не спрашивали, не говорили подбадривающих речей и слов утешения. Только бы доползти до дома, остаться одной, взяв в компанию кусок пластилина. Ничего больше не хочется, ничего не нужно. Только тишина, кухня, свет абажура и мягкий, податливый пластилин, в который можно вмять всю правду о своей непростой жизни, всю горечь прощания со своим бизнесом, все тревоги и страхи маленького человека, беззащитного перед катком истории. «Совсем как баба Вера стала», – подумала Маруся.

И что с этим делать? Кому передать пластилинового колобка? Куда нести эту эстафетную палочку? Разве что в детский клуб пойти, кружок лепки вести? Отец бы это одобрил. И она пошла этим путем, чувствуя спиной одобрительный взгляд горниста.

Амурские волны

Санек был любимцем слабого пола. Высокий и веселый курсант военного училища был обречен на женское обожание, приговорен к нему без права на помилование. Где бы он ни появлялся, девушки и молодящиеся женщины начинали любить его наперегонки друг с другом. От него требовалось только не мешать им самим определиться с очередностью завоевания его сердца. Он и не мешал. Не все ли равно?

Впрочем, по советским меркам малый рост и хмурый нрав не особо снижали бы его котировки на брачном рынке. Последнего, конечно, при социализме не имелось, однако бытовой расчет явно присутствовал. Военные ехали вверх на должностном эскалаторе медленно, но верно. И если не скувыркивались вниз по каким-то чрезвычайным обстоятельствам, то завершали карьеру гарантированными подполковниками или даже полковниками. К этому прилагалась приличная пенсия. Правда, про остальных граждан не говорили, что у них «неприличная пенсия», но думали.

Общество, устремленное в будущее, смирилось с тем, что в настоящем нередко приходится туго. Но готовность пострадать ради будущего выставляла вполне конкретный срок. Хотя бы на пенсии пожить достойно. Выйти замуж за офицера было вполне рабочим сценарием мытарств ради безбедной старости. Впрочем, при определенном везении мотания по гарнизонам могли стать очень даже доходными и познавательными. Ведь ограниченные контингенты советских войск базировались в Германии, в Венгрии, в Чехословакии, да много где еще. И это в условиях, когда выезд в Болгарию был подарком судьбы для советского человека, хотя, конечно, «курица не птица, Болгария – не заграница». А тут такая шикарная и разнообразная география.

Наши войска были там, где свободные народы после Второй мировой войны предпочли строить социализм под предводительством местных коммунистов. По чистой случайности перечень этих стран совпал с движением советских войск. А страны, освобожденные союзниками, почему-то выбрали другой вариант развития событий. Случаются же такие совпадения.

Саньку служба в Германии или Чехословакии не светила. Совсем. Он был беспородным военным, то есть не имел династических корней. По-простому это означало полное отсутствие родственника, способного обеспечить заманчивый «пункт предписания». Санек готовился к условному Урюпинску и потому гулял размашисто и свободно, без прицела на женитьбу.

Это за границу пускают только женатых офицеров, а в Урюпинск примут любого. За рубеж холостые офицеры не отправлялись по понятным причинам. Начальство хотело разделить ответственность с женами офицеров, точнее, переложить на них ответственность за моральный облик своих мужей. Именно жены должны были обеспечить высокую моральную стойкость советских офицеров, гарантировать их полное и безоговорочное равнодушие к разным фрау и мадамам. В Урюпинске фрау нет, там с барышнями можно гулять сколько душе угодно. Туда хоть холостой, хоть разведенный сгодится.

Санек быстро пришел к человеколюбивой максиме, что плохих людей не бывает. По крайней мере, плохих женщин. Некрасивая, зато ноги стройные. Толстая, зато грудь большая. Сварливая, зато хозяйственная. Неряха, зато страстная. Скупая, зато верная. Хотя верность – это, пожалуй, спорное достоинство. Скорее, недостаток. Верной при надобности предъявить нечего будет. А можно и наоборот: добрая, зато хромая. Красивая, зато скандальная. Золотая формула равновесия женских достоинств и недостатков делала его философом в собственных глазах.

Санек копался в женском материале с любознательностью исследователя. Какие еще рифы есть в этом море? А если менее поэтично, то какие засады в этом зоосаде? И какими скрытыми достоинствами это уравновешивается? Не успокаивался, пока не выводил свою философскую формулу «зато». Всех уравнивал в шансе остаться в его памяти светлым образом, сродни облачку, – смотреть приятно, а потерять не жалко.

Но в любой системе, даже стоящей на прочном фундаменте плановой экономики, случаются сбои. То ли сын какого-то генерала сошел с ума и геройски предпочел загранице Урюпинск, то ли в штабе кто-то был сильно пьян, но звезды встали так, что Саньку выпало служить в Германии. При условии, что он срочно женится. Вставшие на дыбки звезды замерли в удивлении, напряженно вглядываясь в произведенный на земле переполох.

Санек обалдел. На предмет женитьбы он женщин пока не рассматривал. Нужно было срочно строить конструкцию «зато жена хорошая». А она не строилась. Жен вокруг себя он не видел. Точнее, были многочисленные жены, но чужие, что означало для него табу. Впрочем, пару раз он запрет нарушал, но исключительно в силу настойчивости слабого пола. Санек вообще женщин жалел, каждую по-своему если не любил, то ценил и нежил, на каждую пусть и недолго, но смотрел с искренним восхищением. И они были ему за это благодарны. За редким исключением расставались легко и без претензий. Наверное, в лице у Санька было что-то такое, что женщины изначально рассматривали его как шанс пережить захватывающее приключение, после которого остается лишь отряхнуться и пойти дальше. Не только Санек не видел среди них потенциальных жен, но и женщины не рассматривали его как возможного мужа. Разве что самые страшненькие и возрастные. Он был любимцем женщин, но любимцем на неделю. Как насморк, без тяжелых последствий. Так что гулял Санек, особо никого не раня, к обоюдному удовольствию.

Политрук, пользуясь служебной обязанностью наставлять на путь истинный, попытался поговорить «за жизнь». Ему, обремененному рано постаревшей женой и упорно малолетними детьми, очень хотелось пообсуждать женщин, послушать про них разные подробности, хоть опосредованно почувствовать себя в ситуации выбора.

– Ты, Александр, не тушуйся. Если что, товарищи, как говорится, рядом. Жениться, оно всегда к лучшему. Будет крепкий тыл, тогда и в атаку можно.

– Так точно.

– Да ладно тебе, я же по-человечески, все-таки опыт какой-никакой имеется.

– А вы со мной каким или никаким опытом делиться будете?

Политрук не понял игры слов, но по интонации догадался, что разговора «по душам» не получится. Санек колючим стал, по всему видать, нервничает. Оно и понятно, жениться с его-то выбором трудно. Хорошо было политруку в свое время, жена беременностью приперла, прорвала его оборону, зашла с тыла и там окопалась. Спустя годы, когда пообвыкли и притерлись, это стало называться «крепким тылом». «Может, оно и к лучшему, когда выбора нет», – думал политрук.

А Санек действительно нервничал. Жениться не хотелось. Не потому, что боялся обзавестись бренчащим и орущим тыловым хозяйством. С этим можно смириться, все так живут. Но где-то в глубине души жила догадка, что его философская формула «зато» имеет исключение. Есть просто красивая, добрая, лучшая. Без всяких «зато». И вроде как он закрывает ей двери в свою жизнь. Она, может, уже в пути, совсем близко, а он – раз, и амбарный замок ей под нос. Он боялся жениться, не дождавшись своей, только ему предназначенной женщины. Веселый балагур Санек, перелетающий как мотылек от одной женщины к другой, был глубоко законспирированным романтиком.

А с другой стороны, Германия на кону. К тому же после Германии в Урюпинск вряд ли пошлют. Там и Москва с военной академией проглядывает. Словом, вся служба потом по другому маршруту пойдет. Надо быть мужчиной, не разводить романтических нюней. Сколько женщин видел, плюс-минус все одинаковые. Что-то в плюсе, что-то в минусе. То на то и выходит. Да и сколько времени ее видишь, жену эту? С раннего утра убегаешь на построение, вечером, после отбоя, думаешь только о том, чтобы быстрее лицом в подушку упасть. То учения, то подготовка к параду. Чего всполошился? Все равно рано или поздно жениться придется.

Что-то внутри болело словом «рано» и давилось страхом от слова «поздно». Боязно поторопиться, жениться раньше срока, но ведь и Германию потерять страшно, поздно будет локти кусать. Ну пошлют его к черту на кулички и что? Чем там девки лучше? Ничем. Поэтому не раскисать, не тратить время попусту, а ускоренными темпами искать жену. Задача ясна? Так точно!

Военная наука не терпит приблизительности. Санек решил действовать не абы как, а системно. Выписал в столбик потенциальных жен – знакомых девиц, ему приятных и соответствующих общим представлениям о наружности и характере супруги офицера. С удивлением обнаружил, что столбик получился не такой уж и длинный. На странице осталось много свободного места. Санек неприятно удивился. Общее впечатление было куда полнокровнее, чем этот протокольный список. Тогда Санек понизил порог и включил туда претенденток с весьма призрачными шансами, в том числе чужих жен. Список получился солиднее, и работать с ним стало приятнее.

Сначала он вычеркнул всех замужних дам. Это без комментариев, не хватало еще чью-то жену с чужого плеча снимать и самому донашивать. Потом вычеркнул разведенных. Эти даже хуже, чем замужние. Увести чужую жену – хоть какая-то романтика, удаль, приключение. А разведенка – это как товар в комиссионке, бывший в употреблении, надоевший прежнему хозяину. Перепродажа по сниженным ценам. Нет, Саньку такой расклад неинтересен.

Затем Санек расправился с теми, кто старше его. Роль младшенького мужа при старшенькой женушке категорически не устраивала. Тут даже пара месяцев имела значение, дело принципа.

На всякий случай вычеркнул татарку Диляру, чтобы с мусульманством не связываться. Конечно, дружба народов, научный атеизм и все такое, но береженого бог бережет. Вдруг проявятся рецидивы татаро-монгольского ига? Нет, только славянку. Это, конечно, не по-советски так рассуждать, политической незрелостью пахнет. Ну так пусть политрук на Диляре и женится, раз такой сознательный.

Потом пришла очередь Ниночки, которая часто падала в обморок. Саньку это даже нравилось. Вроде как он крепкая опора под ее хрупкую физиологию. Приятно было принимать на грудь теплую тяжесть обмякшего тела. Но для жены такая хрупкость непозволительна. Пойдет с ребенком гулять и грохнется на него, покалечит. Нет, от жены здоровье требуется. Обмороки нам в семейной жизни не нужны. К тому же располнеет с возрастом, привалится всей массой, уже прежней прелести не будет.

И Лизу вычеркнул, курит много. Это будет плохо влиять на ребенка. Нет, в жены нужно без вредных привычек искать. Да и целовать ее, как пепельницу облизывать.

Машка хорошая, но у нее отец на зоне. И, кажется, не первый раз. Будет потом внучок дедушке письма на зону писать. Машка, конечно, не виновата, но такой расклад Санька все равно смущал.

Может Тоня? Но у нее мать верующая, в церковь ходит. Будет потом Санек за тещу перед политруком краснеть. Нет, такие родственники для Германии не подходят.

Зина ржет, как конь, когда выпьет. Саньку весело с ней, только в офицерском клубе такое не принято. Там рояль стоит, и жена политрука черные клавиши с белыми по очереди нажимает. А тут конь заржет, некрасиво получится. Зинке все равно, а Саньку будет неловко.

Или Валя? Она культурная, в хореографическом учится, балериной будет. Но, с другой стороны, зачем балерины в гарнизоне? Не нужны категорически. Да и худая чересчур. Опять же с культурой у нее явная передозировка, только про искусство и говорит. Это забавно, временами интересно, Саньку нравилось. Но представить себе эти беседы под домашний борщ он не мог. И если уж выбирать между борщом и искусством, то, конечно, борщ. Борщ без Вали.

Анфиса слишком мужиков любит, это бы ладно, но проблема в том, что и она мужикам сильно нравится. Саньку даже льстило, что Анфиса его выбрала, но она ведь может и перевыборы устроить. И как служить, когда вместо тыла второй фронт откроется?

Тогда Люба, эту точно никто не уведет. Но с ней от скуки можно сдохнуть, если налево не ходить. Дома еще туда-сюда, можно было бы приспособиться. А в Германии с этим строго. Как там политрук говорил? С крепким тылом да по чужим огородам, в атаку на близлежащие женские тела. Но перед немчурой моральный облик придется блюсти. Нет, с Любой ему это слишком трудно даваться будет.

Рассуждая логически, Санек вычеркивал одно имя за другим. И вот список ужался до двух имен. По правде говоря, не самых козырных, но время поджимает, Германия не ждет. Молодые, в меру симпатичные, смешливые студентки. Одна – будущий врач, другая – педагог. Самые ходовые профессии для жен офицеров. Кто из них кем будет, Санек вечно путал. Он их как-то не особо различал.

Свидания были назначены на один день: Свете – с утра, Тане – с обеда. Вообще-то Саньку увольнительная не полагалась, но командование пошло навстречу, понимая критичность ситуации. Политрук напутствовал:

– Ты резину не тяни.

– Вы про что, товарищ капитан?

– Я не про что, просто так, образно говоря, к слову, можно сказать, – стушевался политрук.

– Хорошо, что прояснили. А то я уж испугался, думал, вы про презерватив толкуете.

Политрук закашлялся и махнул на Санька рукой. Ну как с таким говорить? Одно слово, нервничает парень. Добродушный политрук поблагодарил бога за то, что за него жена когда-то все решила.

* * *

На свидание Света умышленно опоздала. Дескать, постой, подожди, получи меня как награду. Больно надо бежать, ноги ломать. Потомись ожиданием, чтоб ценил больше. И этим испортила свою будущность.

Санек смотрел на часы и считал, сколько времени осталось до Тани. Вообще он тут не шутки шутить пришел, у него, можно сказать, серьезные намерения, а тут какая-то самодеятельность налицо. Он закипал, отмеряя температуру кипения по циферблату часов. Наконец-то Света появилась на горизонте. Да, красивая, ничего не скажешь. И юбка модная – бескомпромиссное мини – очень ей к лицу. Точнее, к ногам. Они тянутся-тянутся, а там, где заканчиваются, вообще взрыв в мозгах. Смотрит на нее Санек глазами курсанта-выпускника, и дух захватывает, нравится она ему до невозможности, до обожания, до дрожи в коленках.

Но напрягся, поменял оптику. Вот он офицер, проходящий службу в Германии, стоит неподалеку от Рейхстага – других мест в Германии Санек пока не знал, – а навстречу ему жена Светка идет. Вырядилась! И так захотелось на нее наорать за то, что опоздала, что юбка меньше его носового платка, что фрицы головы сворачивают и похабненько улыбаются. Точно тут не овеянный боевой славой Рейхстаг, а околица его родного села, где в заброшенном сарае больная на голову Нюрка никому не отказывала. Неприятно быть мужем-рогоносцем, но получить рога от фрицев вдвойне обидно, словно это пересмотр итогов войны. И так Саньку больно стало и за Рейхстаг, и за нашу победу, и за Нюрку, и за свой носовой платок, что плюнул он, развернулся и пошел прочь. Светка только глаза округлить успела, да в куриную гузку губки собрать. И чего звал? Так закончилась, не успев начаться, ее карьера жены офицера. Ей потом судьба даже в Болгарию билета не выпишет.

Через три часа на том же месте Санек ждал Таню, свой последний шанс. Настроение было поганое, словно у него остался последний патрон.

– Привет, – раздалось со спины.

«С тыла зашла», – отметил Санек. И растерялся, не зная, как это понимать в перспективе семейной жизни: то ли тылы обеспечит, то ли вероломный удар с тыла нанесет. «Как бабка суеверная стал, всюду знаки ищу. Никакого материалистического мировоззрения», – подумал Санек. Вообще он любил поиграть в культурную личность.

Оглядел Таню критическим взором красноармейского командира и остался доволен увиденным. Одета девушка скромно, опрятно, румянец здоровый и глаза без очков.

– Ты чего смотришь так? Я от бабки иду, переодеться не успела.

– Мне нравится. В смысле одежда. Ну и вообще ты в целом.

– Давно? Что-то я не замечала за тобой романтических поползновений в свой адрес.

«Точно учителкой будет, вон речь какая культурная», – определил Санек.

– А я без поползновений, сразу в штыковую атаку. Тань, ты как ко мне относишься?

– Как? Пожалуй, с состраданием. Ты же яркое от вкусного не отличаешь, как ребенок, все в рот тянешь.

Санек опешил. Была в этом какая-то правда. Мизерная, но была. А Танька, оказывается, не дура.

– А ты, значит, у нас не яркая, но вкусная? Как картошка, – поддел Санек.

– Может, кому и картошка. Тебе-то что? Зато не надоедает, – спокойно ответила Таня.

Санек был родом из сибирской деревни и очень хорошо знал, что картошка – второй хлеб. Без нее никуда. И опять выходило, что Танька права.

– А замуж за меня пойдешь? – спрямил разговор Санек.

Он специально замолчал Германию, чтобы насладиться эффектом чистой, внезапной радости от его, Санька, предложения. А потом, когда визг стихнет, когда бурный восторг уляжется, вот тогда Санек добьет ее окончательно – дескать, не в Урюпинск зову, а в самую Германию, на Рейхстаге распишемся, можно сказать. Как в сказке, полюбила Танюша лягушонка Санька, а он принцем германским обернулся.

– Санечка, ты только не обижайся, но какой из тебя муж? Тебе подрасти надо маленько, – опять спокойно ответила Таня.

Если бы она усмехнулась при этом, Санек бы понял – мстит за прошлых девиц, цену себе набивает, гордость не позволяет быстро согласиться. Но тут было все чисто, без обмана. Она просто ему отказывала. Не в назидание, а потому, что не хочет. Не хочет видеть его каждый день, рожать ему детей, ждать с учений. И это так задело самолюбие Санька, что щеки загорелись, жгутом перетянуло горло, дышать трудно. Обида полыхнула в нем ярким пламенем, но перегорела быстро и без остатка. А на пепелище осталось ясное осознание того, что он хочет на ней жениться. Не из-за Германии, а просто так. Не потому что Таню любит. Потому что любит картошку. Всю жизнь ел ее и не замечал, что любит. А Таня и есть, как картошка, какая-то привычная ему, по нутру.

И Санек начал говорить. Хрипло, не козырно, как никогда с девушками не разговаривал. Про свою деревню, как всей семьей картошку копали, как его взросление не свечками на тортике отмечалось, а тем, что доверяли на поле делать: по малолетству клубни из земли выбирать, потом подростком кусты подкапывать, наконец, когда мужчиной признали, ведра ссыпать и мешки таскать. Как он первый раз колорадских жуков увидел и за божьих коровок их принял, только за королевских, роскошно красивых, не в крапинку, а в полосочку. А его заставили их в жестяную банку собирать, а потом бензином плеснули и подожгли. И как они шипели и трескались, копошились в пламени. Как потом он забастовку объявил, картошку есть перестал. А мать драники сделала с лоснящейся от масла корочкой, и он слюнями чуть не подавился. Съел один и заплакал, как будто он предатель. Королевских божьих коровок предал. И про Германию рассказал. Как он, внук победителя, пройдет мимо Рейхстага, их картошку попробует и, может, даже в деревню немецкие клубни на развод привезет, только там, наверное, посмеются. Наша-то картошка лучше будет.

Таня слушала, не перебивая. Тихо слушала, по-доброму. Переспросила только:

– Так уж и лучше наша картошка?

– Зря не веришь.

– Верю. Я тебе, Санечка, верю. Картофельная ты душа.

И так тепло это сказала, как будто по голове погладила, в ушко поцеловала. Санек аж обмяк. Никто его так не называл. Сколько ласковых слов слышал, а такой теплоты он никогда не чувствовал. Ведь «дорогих» и «любимых» – пруд пруди. А тут только ему предназначенное, только его. Это ж надо так сказать! «Картофельная душа». Вроде смешно, дурашливо, а ласково и душевно. И ведь в точку сказала. Вот так Танюша. Как же он мог ее раньше не замечать?

К окончанию училища Санек был женат и пригоден для отправки в Германию.

* * *

Важно, с чего семья начинается. Это как фундамент, от него здание растет, на него опирается. Семья может зародиться на страсти, на расчете, на жалости, на страхе одиночества, на чем угодно, даже на ненависти. Но сколько потом ни перестраивай здание, а особенность фундамента даст о себе знать.

Семья Санька родилась на дружбе, к которой со временем прилепились, точно ласточкины гнезда, все прочие чувства. Как у всех людей, у них случались вспышки страсти, безобразные ссоры, сладкие примирения, совместные отпуска, бытовые стычки, радостные застолья, глухое раздражение – словом, все, что есть в жизни любой другой семьи. Но все, что с ними происходило, имело неистребимый аромат первоначальной дружбы, было словно нанизано на нить дружеского участия.

Даже рождение сына носило оттенок дружеского жеста со стороны Татьяны. Ну как в семье без детей? Никак. Сына назвали Сергеем, чтобы был как Есенин – Сергей Александрович. Танюша любила его стихи, а Санек любил все, что любила жена.

В Германии жизнь оказалась какой-то островной. На родине Санек знал, что за забором их училища жизнь продолжается, а в каком-то смысле только начинается. Там – соблазны, удовольствия, приключения. А в Германии у него появилось чувство, что за воротами их гарнизона раскинулось море широкое, а он не умеет плавать и вообще воды боится.

Очень напрягала немецкая речь. Будто он фильм про войну смотрит и ждет, когда ему «хандехох» скажут. И женщины тут чужие, в шляпках и перчатках. В Союзе он если замечал, что женщины на него смотрят и шепчутся, то приосанивался, игривую небрежность на лице изображал, любимцем себя чувствовал. А тут, в Германии, улыбки женщин казались ему насмешливыми, и, если они шептались, косясь на него, он тушевался и старался быстрее покинуть простреливаемый их взглядами квадрат местности.

В этих тяжких условиях Танюша стала для Санька самым главным человеком. К ней он бежал, чтобы рассказать армейские хохмы, с ней советовался по любому поводу, с ее помощью разрешал проблемы. Нет, он не стал слабым. Наоборот, Санек никогда еще не чувствовал в себе столько силы, он горы мог свернуть ради своей семьи. Но он знал, что источником его силы служит жена. Без нее не мог ни спать, ни есть, ни смотреть телевизор. Как собака без хозяина. И другие женщины ему нужны были столько же, сколько верной собаке чужие хозяева. Саньку хватало Танюши.

* * *

Но однажды он выбрал неверный маршрут. Или единственно верный? Потом часто вспоминал тот день и думал, как бы сложилась его жизнь, если бы он свернул в другой проулок или вообще остался дома. Но он не свернул, не остался, а ровно по сценарию взбалмошных звезд оказался в назначенный час на перекрестке двух штрассе.

Перед ним шла женщина. Из ее сумки, плетенной из светлой соломки, кокетливо торчала ботва морковки. Санек не понял, почему он пошел за этой морковкой, как голодный ослик. Но оторваться не мог. Ботва колыхалась завораживающе ритмично, то прикасаясь, то удаляясь от стройных, обтянутых гладкими чулками ног. Даже на расстоянии Санек чувствовал, какие же они упругие и прохладные на ощупь. И мерное цоканье каблучков, сбиваемое неровностью брусчатки, вошло в резонанс с ударами его сердца. Вокруг машины, городской гомон, а он слышит это тикающее цоканье каблучков. И ничего больше. Была в этом какая-то милость, изящество и дверка в другой мир. Санек, не раздумывая, потянул дверку на себя и вошел. А выйти уже не смог.

Марта словно была существом с другой планеты. Даже русский язык, на котором она с трудом и ошибками пыталась строить фразы, в ее исполнении казался новым языком, немного смешным, по-детски беспомощным, каким-то игрушечным. И совершенно очаровательным. Она постоянно переспрашивала:

– Я неправильно сказать? Почему ты рассмешился?

Он никогда ее не поправлял. Ему нравились все неправильности ее речи и все изгибы тела. Что бы она ни делала: готовила еду, мыла посуду, стелила постель – все казалось каким-то диковинным, преисполненным изящества и лоска. Для нее он был Саша.

Так и развели ситуацию. Санек любил Танюшу за полное сродство с ней, привычное узнавание в ней всего, что было ему дорого с детства. А Саша любил Марту, зачарованно любуясь ее инакостью, полной непохожестью на все, что он прежде видел и знал. И эти две жизни, как две женщины, не мешали одна другой, словно два крыла, на которых он парил высоко и счастливо.

Наверное, если бы Танюша и Марта рассказали друг другу о своих любимых мужчинах, то никогда бы не поняли, что говорят об одном и том же человеке. Танюша подставляла верное дружеское плечо своему Саньку, родной «картофельной душе», понятному и веселому, шумному и задорному, и совсем беспомощному без нее. Это была любовь, самая настоящая, замешенная на дружбе и многолетнем родстве, на пеленках их сына, на стихах Есенина, на гарнизонных буднях и, конечно, на жареной картошке со шкварками.

А Марта любила Сашу, задумчивого и молчаливого, тихо смотрящего на нее с обожанием, готового слушать ее неправильный русский лепет как музыку. И протестующего против того, чтобы она жарила ему картошку. Это была любовь двух незнакомцев, которым житейские подробности их прошлых жизней оказались ни к чему.

Марта была одинокой женщиной с какой-то вывернутой судьбой. Она даже пыталась что-то рассказать Саше о своем прошлом, но он не вникал в смысл, любуясь тем, как она это говорила. Марта выглядела очаровательно, когда тоненьким голоском выводила забавные для русского уха фразы:

– Я страдала, как собака. Я почти умерла, а потом захотела съесть булку.

Волнуясь, Марта обычно переходила на немецкий язык. Ведь в школе, как выяснилось к ее огромной радости, Саша учил немецкий язык. Но она явно переоценивала школьное образование в сибирской деревне, где вырос ее Саша. Он кивал, улыбался, задумчиво следил за выражением ее лица и не понимал ни слова. Говорят, что если люди находятся на одной волне, то все становится понятно без слов. Это неправда. Саша не понимал ничего, угадывая только тональность разговора. Но угадывал безошибочно. Если можно реагировать «невпопад», то Саша попадал строго «впопад».

Он догадывался, когда Марта просто болтала о разной разности, пересказывала стычку со злобной соседкой и ее толстым мужем, и тогда Саша чуть снисходительно улыбался, по-мужски покровительствуя женским слабостям. Когда Марта говорила с надрывом о чем-то важном, он прижимал ее к себе и покачивал, словно баюкал. Его знания немецкого языка хватало только на одну фразу, которую он произносил с жестким русским акцентом: «Их либе дих». Потому что «Я тебя люблю» было занято Таней.

Марта спрашивала Сашу о его жизни, но он отмалчивался. Нет таких слов, чтобы рассказать ей про колорадских жуков, про бабье лето, когда вся деревня копает картошку. И как объяснить, что «картошка в мундире» не имеет ничего общего с военной формой? Может, и есть такие слова, но Саша их не знает. Поэтому он говорил руками, глазами, дыханием и слушал ее поверх слов, скользя по интонациям, не погружаясь в смысл.

Марта знала, что Саша женат, но этот вопрос никогда не поднимался. Настоящее было такой полноты и сочности, что заслоняло собой будущее и прошлое. И потом, оба знали, что общего будущего у них нет, так что незачем об этом говорить. Отсутствие будущего делало настоящее еще более настоящим, обостряло радость каждого дня.

* * *

Когда командование узнало о связи женатого советского офицера с немецкой фрау, поднялась идеологическая тревога. Замять историю было невозможно, поскольку имелась «бумага» и на нее следовало официально реагировать. Этой «бумагой» стало письмо от бдительной соседки Марты, которая полагала, что порядок превыше всего и для его наведения любые средства хороши, включая доносы. А может, ей просто грустно было лежать в постели с любителем пива и сосисок, думая, что за стеной Марта лежит рядом с любителем женщин. Или же она считала, что немецкая женщина должна принадлежать только немецкому мужчине, а уж никак не советскому офицеру. Словом, причины могли быть самые разные, от мелочно завистливых до возвышенно идеологических.

Про причины она не писала. А вот про «пятно на мундире советского офицера» было. Пятно требовалось срочно счищать, чем командование и занялось, разрываясь между долгом и мужской солидарностью. Отцы-командиры вслух ругали Санька, а про себя материли бдительную немецкую соседку.

Весь гарнизон погрузился в обсуждение этой истории. Самыми горячими порицателями «аморального облика» советского офицера стали жены его сослуживцев. Состав преступления, по их мнению, состоял из двух пунктов: какой пример подается нашим мужьям и чем мы хуже этой немки? Жены офицеров, сочтя себя поруганными и оскорбленными, требовали от своих мужей публичного присоединения к травле Санька.

Но самым удивительным было поведение Танюши. Сколько ни приходили к ней соседки за солью, используя это как повод начать бабий разговор о мужских изменах, Танюша щедро отсыпала соль и вежливо подталкивала их к двери. Никто не видел ее красных глаз или припухшего от слез носа. Скорее, в глазах появилось что-то такое, что удерживало на расстоянии любого, кто хотел подойти к ней с сочувствием. При ней не смели ругать Санька. Она встала на его защиту, решительно обрывая голыми руками высоковольтные провода гарнизонного сарафанного радио. А дома плакала, зализывая раны на руках и душе.

Эта история была как землетрясение для их семьи. Нет, до скандалов не дошли, старательно оберегая покой маленького Сережи. Да и зачем? Что нового они скажут друг другу? Молодые супруги знали друг друга более точно и тонко, чем могли выразить словами. Поэтому и молчали. В полной тишине их дом ходил ходуном, стены скрежетали, пол вздымался и раздвигался, образуя проломы. Танюша и Санек ступали по дому осторожно, им было страшно. Страшно, что кто-то из них не удержится и рухнет в этот пролом и они потеряют друг друга.

Рассыпалось и отлетело все, что было прилеплено к их дому наподобие ласточкиных гнезд, заботливо создаваемых совместными трудами. Дом потерял прежнюю красоту и обжитый вид. Но основа устояла, каркас не дал трещины. Стержень их семьи – дружба двух родных людей – выстоял. Потери были велики, все порушено. Кроме фундамента. А на фундамент можно настраивать заново.

* * *

Санька решено было перебросить служить как можно дальше. Или, как выразился штабной генерал, «к едрене фене его, к чертовой матери». А что может быть дальше, чем Дальний Восток? И определению генерала это явно соответствовало.

Последнюю ночь перед отправкой на родину Санек провел с Мартой. Таня вытолкала его за дверь, вцепившись в дверную ручку так, что побелели костяшки пальцев. Она знала, что Саньку надо пойти к той немецкой женщине. И, давясь рюмкой коньяка на кухне, где все было уложено в коробки и готово к погрузке, Танюша словно делила с мужем боль этой ночи.

Тихонько поскуливая над рюмкой, она плакала за двоих, не умея отделять себя от мужа. В ней полыхала, как пожар, боль-обида за себя, за свой одиночный коньяк на порушенной сборами кухне, за коробки с детскими вещами и кастрюлями, за невозможность познать неведомую ей грань насквозь родного, но в чем-то неизвестного ей человека. Это была даже не ревность, а зависть к той немецкой женщине, которая видела и знала Санька таким, каким он оказывался только с ней и ради нее. Танюша слишком хорошо понимала, как много она значит для Санька, как он дорожит ею и Сережей, чтобы заподозрить мужа в чем-либо, кроме настоящей любви. По молодости лет Танюша не знала, что любовь бывает разной.

И рядом, как будто отдельно, но странным образом рядом и в обнимку с ее болью-обидой, плыла боль-сострадание, болезненное сочувствие к мужу. Танюша понимала, каково сейчас ее Саньку, как в нем умирает целая жизнь, которую она не сможет ему дать никогда. Ее не хватит, чтобы залатать собой дыру в его душе, и оттуда всегда будет тянуть сквозняком. Им будет зябко, придется затыкать дыру старой ватой, варить клейстер и старательно заклеивать щели полосками бумаги. Но каждый раз, подходя к этому месту, они станут прислушиваться, не свистит ли, прикладывать руку, чтобы почувствовать, не тянет ли холодом. И в такой болезненной заботливости будет жить их память об этой истории.

Но до сквозняка надо дожить. Пока был шторм и шквальный ветер. Ветер выл в душе Танюши, выкорчевывая покой, всаживая осколки обиды. И она пила коньяк, готовясь к труду по расчистке этих завалов. Ведь ветер стихнет, не вечный же он.

* * *

Штормовой ветер охватил и квартирку Марты. Всю ночь Саша с Мартой не расцепляли рук, держась друг за друга, как матросы за спасительную мачту. Марте было так тяжело, что на русский язык не хватало сил. Да и зачем? Он понимает по-немецки. Не говорит, но главное – понимает. В этом Марта была уверена, ведь ни разу Саша не отреагировал невпопад.

Она говорила то медленно, чуть ли не по складам толкуя ему о чем-то важном, недосказанном за их короткую общую жизнь, то убегала вперед торопливым немецким речитативом. Перепады ее настроения были сродни движению штормовых волн, которые то разевали пасть глубин, то дыбились высотой небес. Марта ругалась и била его в грудь, а через минуту ластилась и ворковала. Он был виновником ее счастья и несчастья, она благодарила и обвиняла. И он кивал, слизывал ее слезы, чувствовал ее боль, отчего его собственное страдание словно ужималось в размерах, чтобы потесниться, впустить чужую беду. Ведь и у боли есть предел.

Лишь однажды он что-то не угадал. Марта долго смотрела на него в полной тишине, ожидая ответа. Он прижал ее крепче, но ей этого было недостаточно. Он что-то сделал «невпопад». Марта освободилась, посмотрела на него как-то странно, победно и униженно одновременно, усмехнулась и еле-еле собрала странную фразу:

– С немецкими женщинами этот случай бывайт.

Сказав так, она словно заледенела, и Саша тщетно пытался ее отогреть в своих объятиях. Он носил ее на руках, как ребенка, и плакал, как ребенок.

Саша ушел под утро, чтобы навсегда стать Саньком, а потом, с возрастом, Сан Санычем. Он не любил, когда его называли Сашей. И если это случалось, то хмурился, и тогда морщины на переносице напоминали те две штрассе, на пересечении которых он встретил Марту.

* * *

Дальний Восток, куда приехал Санек с семьей, оказался совсем дальним. Он был ближе к Японии, чем к России. Это касалось не географических координат, а бытовой подложки жизни населения. Женщины, без злого умысла и далеко идущих идеологических выводов, предпочитали японские стиральные порошки, а мужчины негромко, но уверенно ругали бензопилу «Дружба», подержав в руках японскую технику.

Дальний Восток был той частью России, где отступать некуда, позади океан. И это обстоятельство выковывало особые характеры – резкие, нагловатые и надежные, с шершавыми манерами и прямолинейными намерениями. Это где-то можно было небрежно и безнаказанно послать «Да пошел ты…», и человек шел, потому что было куда. А здесь, на краю земли, иногда отвечали так жестко, что пропадало желание говорить что-то походя, не подумав.

Красота этих мест была какой-то вызывающей, необузданной и дикой. Санек вроде бы уж и привык, но каждый раз замирал, захваченный врасплох закатом, к которому бежали попрощаться перед сном бугры сопок. И если ему выпадало оказаться на берегу океана, то он чувствовал, что узелки на душе развязываются, путаные мысли распрямляются. Прежние, знакомые с детства равнины и поля, среди которых он вырос, никогда не приводили его в такой трепет. Там его плечи распрямлялись, как будто продолжая ширь горизонта. А тут красота придавливала своей мощью, ложилась на плечи грузом своего величия, немилосердно показывала тщетность человеческих стараний и мизерность страданий по сравнению с мощью тайги и безбрежностью океана. Санек полюбил этот край искренне и доверчиво.

А Танюша не смогла. Ее раздражало, с какой провинциальной торжественностью здесь произносили «из самой Москвы», говоря о новом платье или новом командире. Ее тошнило от запаха селедки, которую жарили корейцы. Ненавистны были местные самохвальные мифы и тосты про потомков Ермака и прочих бандитов. Все сравнения оказывались в пользу Германии, и прошлое вспоминалось словно укор настоящему. Германия воспринималась как подарок судьбы, а Дальний Восток – как наказание за неумение распорядиться этим щедрым подарком.

Танюша не просто жила на новой географической широте и долготе, но ежеминутно помнила, что живет здесь вынужденно, по вине мужа. Будучи женой офицера, она без раздумий поехала бы за ним хоть в Антарктиду, чтобы жарить там яичницу из пингвиньих яиц, провожая его на службу. Он – военный человек, и она, его жена, должна разделить его судьбу. Рядом с пингвинами она бы чувствовала себя декабристской, что приятно и почетно, хоть и холодно. Она бы создавала уют, как мышка таская пух из пингвиньих гнезд. Но Дальний Восток проигрывал Антарктиде. Здесь была ссылка за преступление не против царя, а против семьи. А кто такой царь по сравнению с ее семьей? Так, мелочь историческая.

Танюша никогда не вспоминала вслух про Марту, не пеняла, не корила. Ни разу. Словно и не было той истории. Но когда она, стоя у окна, удрученно и неприязненно говорила, что «сопки горбятся, как старухи», Санек понимал, сопки не виноваты. Виноват он. И втягивал голову в плечи, как старый дед, женатый на старушках-сопках. Он чувствовал свою вину за плохую местную школу, за мальчишек, которые научили Сережу курить, за потрескавшийся асфальт на дорогах, за мусор вокруг переполненных баков, за бескомпромиссную провинциальность местного драмтеатра, за отсутствие женских шляпок. Танюша из лучших побуждений, пытаясь скрыть свое настроение, говорила, что все это не важно, что «и тут можно жить». Но сама фраза выдавала то, что ей как раз важно и жить ей тут трудно. Когда просто хорошо жить, это не замечают и не обсуждают. Словом, Санек мучился виной за то, что здесь все не так. И особенно за то, что ему тут нравится.

Чтобы искупить свою вину за горбатые сопки и запах жареной селедки, Санек возился с сыном с одержимостью отца-фанатика. Он решал с Сережей головоломные задачки, предварительно разобрав их со штабными офицерами. Водил в театр юного зрителя, покупая билеты только в первый ряд. Ходил с ним в походы, делал утренние пробежки, играл в шахматы и, что больше всего нравилось сыну, учил его стрелять в тире. И все беспокоился: не упускает ли чего? не обделен ли его Сережа? Все-таки провинция, не столица. И тем более не Германия. Ему хотелось дать сыну больше культурности, чтобы он, идя мимо Рейхстага, не тушевался, увидев немецких женщин. И когда сыну исполнилось девять лет, отвел его в музыкальную школу.

Учителя, сплошные евреи, что, видимо, объяснялось близостью Еврейской автономной области, сошлись на том, что способности у мальчика есть, было бы желание. А желание зависит от выбора инструмента. Если не угадать, то будет только мука.

Сереже нравилась гитара, но Санек не хотел растить барда. Ему, офицеру Советской армии, романтика под гитару казалась фальшивой и какой-то цветисто-жеманной. Да и вообще, при слове «гитара» ему представлялись пестрые цыганские юбки и смуглые мужики с серьгой в ухе. Нет, не по пути им с гитарой.

Скрипка казалась игрушечной и несерьезной. Ребенку еще туда-сюда, но взрослому мужику даже стыдно маленько на ней играть. Культурно, конечно, но стыдно. Мужику пилить положено бревно, а не струны.

На пианино красиво получается, но оно, поди, тонну весит. Как его с собой в компанию возьмешь? На свадьбу к другу? На поминки? А музыка рядом должна быть и в горе, и в радости. С пианино выходит как-то странно: радуешься или грустишь в разных местах, а играешь все время в одном и том же месте, как пригвожденный.

Разные дудочки? В деревне на них только пастухи играли. Коровы и девки млели. Отставить! Он Сережу не для коров растил. А девки на него и без дудочек смотреть будут, ладный парнишка растет.

А что такого есть, чтобы и мужское, и родное? И чтобы не расставаться, чтоб и в горе, и в радости инструмент рядом был? Только баян. Аккордеон Санек отмел сразу, вид у него какой-то приблудный, как у внебрачного ребенка баяна и пианино, тут тебе и кнопки, и клавиши. А баян – чистокровный инструмент. В нем солидность есть, характер. Баянист, опять же, не коров пасет. Это второй человек в деревне после председателя колхоза. Даже председатель партийной ячейки при таком раскладе только третьим выходит.

Санек купил баян для сына и решил попробовать, не тяжело ли ему будет меха растягивать, ребенок же еще. Нажал какую-то кнопку-пуговку и потянул. Вот тут-то его и накрыло восторгом. Оказывается, меха не тянут, они сами расходятся вслед за звуком, только чуть-чуть направление показать. Баян, как живой, поет и танцует в руках, дышит музыкой. Санек так растрогался от этого открытия, что снял с телевизора кружевную салфеточку и накрыл ею баян, чтобы не запылился. К черту телевизор, хоть и цветной, когда баян есть.

И началось. Сережа учился музыке с трудом и под нажимом, без напоминаний к инструменту не подходил. Ему только в тире было интересно. Танюша самоустранилась от обучения музыке. Дескать, не я эту кашу заварила, не мне и расхлебывать. Санек весь измучился, но не сдавался. При любой возможности забегал к учителю музыки, слушал, запоминал, дома пробовал, показывал Сереже. Все свободное время проводил с баяном. Учитель музыки со временем потерял ясность, кого он учит – Сережу или его папу. Учил обоих, а научился один. И это был не Сережа.

Освоив азы, Санек начал подбирать на слух, и получалось у него неплохо. Соседям и сослуживцам нравилось, без баяна в гости уже не пускали, прямо на пороге разворачивали и гнали домой за инструментом. Но главное, что это нравилось Танюше. «Амурские волны» были единственной приметой Дальнего Востока, которую жена пустила в свою душу. Да и как можно устоять перед такой музыкой? Санек представлял себе мелодию этой песни как ключик с точеной резьбой, точно входящий в пазы души.

Танюша, тихонько подпевая «Амурские волны», примирялась с сопками, оттаивала. За одно это Санек готов был расцеловать баян в меха, широко растянутые наподобие улыбки. Но музыка смолкала, и сопки теряли свое обаяние. Танюша возвращалась в обычное тревожное состояние.

Ее нелюбовь к этому краю обратилась против нее. Раньше она думала, что фраза «сердце болит» означает душевные переживания и волнения, дескать, за сына сердце болит. Оказалось, что все проще, грубее и, увы, прозаичнее. Сердце может болеть, как горло или ухо, физически напоминая о том, что оно есть. Но горло – это только больно, а сердце – это больно и страшно. Врачи говорили умные слова про какой-то клапан, который дает течь. Как будто речь шла об изношенном вентиле в водопроводном кране. Но Санек понимал, дело не в клапане. Слишком мало радости находила Танюша в дальневосточной жизни, чтобы наполнять свое сердце теплом и силой. Вот оно и изнемогло. И опять получалось, что виноват он, ее муж.

Надо было что-то делать, как-то искупать свою вину перед семьей. Санек знал только один способ выслужиться перед начальством, реабилитироваться за германскую историю, заслужить перевод из захолустья в приличное место. И путь этот лежал через Афганистан, через выполнение воинского интернационального долга. На календаре был 1984 год.

* * *

Санек ушел добровольцем. Вообще-то он ни у кого не одалживался и потому долгов не имел, тем более интернациональных. Только перед семьей долг был. Санек одолжился по-крупному, пустив в свою жизнь Марту. Пришло время этот долг возвращать. Все остальные слова из репертуара советских газет и речей замполита его не трогали. Точнее, раздражали. Судороги социализма в родной стране еще не переросли в конвульсии, но уже были заметны.

Он не понимал, зачем и почему наши солдаты должны гибнуть в этих выжженных солнцем горах. Чтобы помочь братскому народу Афганистана строить светлое будущее? Но, во‐первых, никакой он не братский, этот народ. Тут Санек был уверен. Крепким крестьянским умом он смекал, что родные братья – это славяне, украинцы и белорусы, чьи лица и речи сделаны словно по одной колодке. Двоюродными братьями готов был считать остальные народы огромной советской семьи, где, как и в любой семье, имелись трудные дети с затянувшимся подростковым периодом, те же прибалты. На этом его готовность расширять границы семьи заканчивалась. Остальные – немцы, поляки, чехи, венгры и другие представители соцлагеря – в лучшем случае добропорядочные и в меру приветливые соседи. Афганистан напоминал буйного соседа. Считать его своим братом Санек категорически отказывался.

Но это даже не важно. Саньку было непонятно, как может прораб-бракодел учить других строить светлое будущее, если у самого в доме крыша течет? Не по-хозяйски выходит. Санек крепко про это думал, но ни с кем не делился. Только с баяном. Понимал, что «стучать» из лучших побуждений умеют не только в Германии. Язык надо было держать за зубами.

Афганистан запомнился как пространство терпения и стойкости, верности присяге и друзьям, что оказывалось важнее интернационального долга и вымышленного братства. И бок о бок с этим высочайшим проявлением человеческого духа процветали воровство, штабные страсти по продвижению и награждению, сведение счетов, мелкое рвачество. Словно у жизни есть верхний полюс и нижний, геройство и мерзость, небеса и преисподняя, которые спокойно сосуществовали в военных буднях той странной войны.

Странность войны была в ее полной бессмысленности. Это понимали все – от генералов до рядовых. Да, солдат издревле защищал свой дом или расширял его границы, прихватывая соседние территории. Этот сермяжный смысл оправдывал воинское рвение. Но Афганистан был особым случаем. Никто из наших солдат всерьез не считал, что он защищает свой дом на отдаленных подступах или завоевывает «жизненно важные пространства» для своего народа. Зачем нам эти горы? Но ведь воевали и гибли. Что двигало этими ребятами? Интернациональный долг? Они не успели столько задолжать, пацаны совсем. Скорее, ими двигали другие чувства: верность товарищам, которых нужно было поддержать огнем, обеспечить разведданными, прикрыть при отступлении, вытащить из-под обстрела. За словами «верность присяге» стояла верность мужикам, с которыми делили воду. Остальное, интернациональное и прогрессивное, значения не имело. Эта война с трибун и изнутри выглядела совсем по-разному.

Санек играл на баяне, стрелял, боялся, отдавал и выполнял приказы, прощался, надеялся, злился, гордился, матерился. Иногда плакал. Словом, жил обычной жизнью военнослужащего ограниченного контингента советских войск, с той лишь разницей, что он попал сюда по доброй воле. О чем никогда не говорил в кругу боевых товарищей, чтобы не сочли за сумасшедшего или идейного, что, по сути, одно и то же.

Он знал, что из этого пекла есть два выхода: быть доставленным на родину в свинцовом гробу или вернуться героем, заслужив моральные и материальные благодарности начальства. Он не исключал первое, но очень надеялся на второе. Тогда получится забрать Танюшу и Сережу в светлое будущее, отдав тем самым свой долг.

Но оказалось, что ему выпал третий путь, на который он закрывал глаза, как на маловероятный. Его взяли в плен.

Потом, уже на родине, он многократно, устно и письменно, объяснял, как это случилось. Выработал стандартные рабочие фразы, речевые формы, которые обкатались от бесчисленных повторов, как камушки от морских волн. И этот словесный ряд, регулярно им воспроизводимый, как будто вытеснил реальную память. А может, она сама свернулась калачиком, завязалась узлом, отползла в дальний уголок сознания, чтобы не тревожить. Слишком страшно. Лучше помнить фразы из рапортов, в них нет звуков и запахов той жизни, нет обреченности и отчаяния. Нет страха, нет боли. Фразы – это только разводы чернил на листке бумаги, они подобны тени, которую отбрасывает жизнь на белый лист. Человек и его тень на асфальте имеют столько же общего, сколько жизнь и ее описание в рапорте. Вроде бы тот же контур, точная копия, одна сплошная и концентрированная правда, ни капли вранья, а ничего общего с настоящей жизнью.

Правда, приплюснутая к бумаге, не обжигала. Это была щадящая версия истинной правды, ее смягченный вариант. Он держался за свою бумажную правду, боясь поднять глаза на то, что было на самом деле, на тот кусок жизни, который отбрасывал словесную тень на листок с кратким название «рапорт». Можно написать «не давали пить» и смотреть на эти буквы, придумывая им продолжение. Держаться за слова, за факты, только чтобы не рухнуть в воспоминания о том, что происходит с тобой, когда каждая клеточка плоти просит воды. Как глазами слизываешь каплю, текущую по кадыку хозяина Саида. И эта капля кажется такой огромной, что заслоняет собой все вокруг. Кажется, что ею можно напиться, умыться, плавать в ней, как в речке.

Можно даже написать «долго били», но от этого не будет так больно, как тогда, когда его топтали ногами как тряпичную куклу, потерявшую человеческий облик. В словах «долго били» есть даже что-то героическое, точно его били, а он смеялся им в лицо и плевал в бородатые лица сгустками крови. Но так бывает только в кино. А на деле он скулил и отползал в угол сарая, чтобы уберечь хоть малую часть плоти от ударов, защититься стеной сарая. И все, о чем тогда мечталось, оградиться от побоев, залезть в собачью конуру.

Как легко и, главное, правдиво можно написать «после побега в наказание отрубили палец на левой руке». Эти буквы, даже если их нарисовать величиной с дом, снабдить частоколом восклицательных знаков, не передадут того, что с ним происходило. Когда его поймали и посадили в середину круга, как добычу, он думал, что все кончено. Хотя нет, ничего он не думал. От страха мысли клубились, отказывались построиться в шеренгу, превращаясь в ошметки, рваные и неказистые. Он просто сидел, как пойманный волчонок в окружении охотников. И как волчонок не понимал их речь, ни слова не понимал, улавливал только интонации, блеск глаз, следил за руками, ожидая, что каждый взмах может быть для него смертельным. И как волчонку ему хотелось выть и жить. Но жить хотелось сильнее. Пусть даже умирая от жажды, только бы жить.

Потом Санек пытался вспомнить, процедить те минуты, докопаться, думал ли он в тот момент о Танюше, о Сереже. Или о Марте? Но ничего не вспоминалось. Страх заслонял все и всех. А потом Санек запретил себе вспоминать. Оставил для себя только фрагмент из рапорта «после побега в наказание отрубили палец на левой руке». Какая прекрасная фраза – деловая, информативная, совсем не ранящая. Как тень на асфальте.

А Саид оказался человеком. Или просто бережливым хозяином. Когда другой, с грязными ногтями и порванным обшлагом рукава, запрокинул Саньку голову и прижал к горлу нож, Саид замахал руками, забил ими по воздуху. Или так только казалось. Выпученные от страха глаза и запрокинутая голова искажали картинку, все было перевернуто и нереально. Да и как может стать реальностью то, что он, молодой советский офицер, стоит на коленях с запрокинутой головой и сейчас умрет за свой интернациональный долг. Это же бред невозможный.

Саид голосил. Ему отвечали гортанными звуками. Так звучит ярость, обида за свои горы, готовность растерзать любого, кто пришел на их землю со своим «светлым будущим» в обмен на их темное прошлое и родное настоящее. Они ненавидели пришлых, а Санек был одним из них, на одно с ними лицо, сделанное по колодке славянского типа.

Охотники спорили, что делать с пойманным волчонком. Саид оказался в авторитете. Он переспорил их, радостно достал нож и самолично отрубил Саньку палец на левой руке. Видно, правую руку приберег для работы.

Хороший человек Саид, жаль, что пришлось его потом убить. Второй побег оказался для Санька удачным. Звезды встали так, что один шанс на тысячу лег в его беспалую руку.

Когда он вернулся к своим, в зеркале увидел человека с сеткой морщин и странно выпачканными волосами. Словно в побелке. Наверное, терся головой о низкую, как в курятнике, крышу сарая, где его держали. Хотел стрясти побелку, но голова закружилась от слабости. Потом помыл голову и понял, что это седина.

Так Санек остался в Афганистане, как когда-то Саша в Германии. А на Родину вернулся Сан Саныч.

* * *

Возвращение было горьким. Танюша, добитая неизвестностью о судьбе мужа, стала совсем слабой. «Скорая» приезжала, уже не спрашивая адреса, лишь услышав по телефону испуганный голос Сережи. А потом привыкли к голосу Сан Саныча. Обычно диалог занимал несколько секунд:

– Алле, это «Скорая»?

– Что? Опять? Да едем, едем, держитесь.

Однажды на том конце провода забыли вовремя положить трубку, и Сан Саныч услышал усталый женский голос: «Что? Опять эти? Вот ведь бедолаги».

О переводе на новое место службы не было и речи. Сценарий оплаченного геройства не сработал. Вместо «спасибо» страна предложила Сан Санычу ознакомиться с двумя приказами. Первым приказом Сан Саныча наградили медалью за героизм при исполнении интернационального воинского долга, а вторым – комиссовали. За увечье, несовместимое с несением воинской службы. Произошло это по странной прихоти на девятый день после награждения, как будто поминки справили по офицерскому званию.

А в сорок дней, что тоже положено отмечать в память о покойнике, уже никакого приказа не было. И он, в прошлом военный, а ныне свободный человек свободной страны, купил бутылку водки, отоварил карточки на колбасу, потому что в стране, обремененной интернациональным долгом, колбасу просто так было не купить, и употребил все это, зло и горько, закрывшись ото всех в своей комнате. В компанию взял только баян. Пьяный, он играл, забыв о своем увечье. Ноты проскакивали, музыка заикалась, но «Амурские волны» угадывались.

Танюша тихо подпевала, сидя под дверью на корточках. Она стала маленькой и серенькой, как мышка, которая готова таскать пух из пингвиньих гнезд, чтобы обустроить свою норку. Но проехал бульдозер и разворотил нору. И пухом это не прикрыть. Нужно все начинать сначала, рыть новую нору, а сил нет. Никаких сил нет вот так сидеть и слушать заикающуюся музыку, под которую за дверью плачет ее муж. Она знала, что он плачет, потому что сердце болело как никогда. Вызвать бы «Скорую», но Сережа в школе, а муж занят. Ему нельзя мешать, пусть поплачет. Он самый лучший, самый сильный, самый любимый.

Танюша умерла под дверью, слушая «Амурские волны».

* * *

Похоронив жену, Сан Саныч забрал сына и уехал с Дальнего Востока. В Москве тетка оставила в наследство комнату в коммуналке. Вовремя, прости господи, померла. Лучше бы пораньше, но грех так думать. Спасибо и за это.

Отец и сын ехали за новой жизнью, о которой столько мечтала Танюша. Она как будто завещала им этот переезд. Вот через год Сережа закончит школу, и не провинциальную, а столичную, поступит в институт, женится, пойдут внуки. Сан Саныч любил смотреть на Москву глазами будущего деда, с наслаждением примеривался к этой роли. Глаза его разбегались от богатства возможностей. Тут тебе и цирк, и картинная галерея, и разные кружки. В музыкалку он внука ни за что не поведет, там только охоту к музыке отбивают. На Сереже это проходили. Дед сам научит внука на баяне играть. Если уж он без пальца освоился и играет не хуже прежнего, то внучок у него вообще виртуозом станет.

Потом, откручивая пленку воспоминаний, каждый раз хотел закричать в этом месте «Стоп!». Останься они на Дальнем Востоке, может, и обошлось бы, жизнь пошла бы по другим рельсам, минуя черную отметину. Но не остались, уехали с радостью навстречу новой счастливой жизни.

Поначалу все складывалось терпимо. Хозяйственные хлопоты помаленьку вытесняли горе, купировали одиночество. Сан Саныч обзаводился кухонной утварью и осваивал азы кулинарии, каждый раз удивляясь, какой колоссальный труд брала на себя Танюша. А он и не замечал, принимал как должное. Теперь пришло время Сереже не замечать, откуда в доме берутся котлеты и как перегоревшую лампочку сменяет другая. Сан Саныч крутился на разных мелких работах, бегал по магазинам, которые были больше местом для рассказа анекдотов, чем для покупки продуктов, и тихо радовался, что у сына все хорошо.

Тем временем Сережа окончил школу и поступил в институт. В доме стали появляться девочки, и по мелким приметам Сан Саныч понимал, что его Сережа ночует в их мечтах. Хороший парень растет, красивый, добрый, надежный, – радовался отец. И улыбка у него какая-то есенинская, открытая и чуть грустная, не зря Танюша сына в честь поэта назвала.

После первого курса пришла повестка из военкомата. Вот тут-то и вспомнился Дальний Восток с его почти родственными отношениями между сослуживцами. Там бы Сан Санычу ничего не стоило как-то порешать вопрос, оставить Сережу служить под боком. А тут у всех оловянные глаза, дескать, порядок один для всех. И Сан Саныч не спорил. Это как с песней не соглашаться, вроде слова правильные и петь приятно, но только в жизни все по-другому выходит, и ничего тут не поделаешь.

Когда Сережу послали после учебки служить в Афганистан, Сан Саныч ворвался в кабинет военкома и швырнул в его оловянные глаза свою медаль. Убил бы, как Саида, если бы это могло что-то изменить.

Но обошлось. В 1989 году наши войска покинули Афганистан. Не проиграли, но и не выиграли. Нелепо закопали в землю десятки тысяч молодых парней. Сан Саныч смотрел по телевизору, как последний бронетранспортер пересекал границу, и крестился, что все закончилось. Сережа жив, скоро будет дома.

Советский генерал с громовой фамилией, желая, видимо, сохранить свое имя в истории, сказал красивую фразу, ставшую крылатой. Дескать, я ухожу последним и за моей спиной нет ни одного нашего солдата. Сан Саныч подумал о пленных. Про них речи не было. Ушли войска, и все, граница снова на надежном замке. А они, пленные, – по ту сторону. Это было предательство, которого никто не заметил. Мелочь какая-то, ну сколько там пленных?

Один камушек в горах может быть причиной камнепада. Так и случилось. Вскоре волна предательства захлестнула страну. Бывшим воинам-интернационалистам, молодым ребятам, вернувшимся из ада, родина не сказала ни единого слова благодарности. Потому что концепция страны изменилась. Теперь интернациональная солидарность была не в моде, проект светлого будущего в корне пересмотрели.

И пока эти ребята достреливали свои последние патроны в афганских горах, в стране тихо, но быстро поднималось знамя нового уклада. С кооперативными киосками, с дорогими иномарками, с закрытием заводов и шахт. Афганская война была названа досадной ошибкой, о которой власти старались не вспоминать. Покалеченные, озлобленные парни, вернувшиеся из Афганистана, оказались не героями, а просто «воинами-интернационалистами», которым по прейскуранту нового времени полагалось мизерное денежное пособие и обслуживание в парикмахерских без очереди. Спасибо и на том.

Сан Саныч вечерами играл на баяне и старался об этом не думать. А Сережа думал. Старый, заваливающийся набок Советский Союз он не жалел. Там было слишком много вранья. Еще в Афганистане он заметил любопытный факт. Вроде бы в стране всеобщая воинская обязанность, а его однополчанами были сплошь рабоче-крестьянские дети. Не попадались ему там сыновья ответственных партийных работников или хозяйственной номенклатуры. И он бы туда не попал, если бы отца не комиссовали. Так что на разговоры о советском равенстве у него была социальная аллергия. Как говорят врачи, не наследственная, а приобретенная в ходе жизнедеятельности.

Сережа решил перевестись на вечернее отделение, чтобы не сидеть у отца на шее. Начал искать работу. Собеседования шли по одной и той же схеме. Невзрачный хлюпик, безликий боец корпоративного фронта, задавал стандартный вопрос:

– Почему пришли именно в нашу компанию?

– Чтобы заработать деньги.

– И только? – снисходительно уточнял член корпорации.

– А чем еще может привлечь ваша компания?

– Ну, например, корпоративной этикой, командным духом.

– Спасибо, но я бы ограничился деньгами.

– О’кей. Так что вы умеете делать?

– Немного работаю на компьютере, знаю азы программирования.

Презрительная улыбка, которую хочется размазать по лицу, разлепляется новым вопросом:

– А если не азы? Что-нибудь вы умеете делать по-настоящему хорошо?

– Да, умею. И лучше многих.

– Что именно?

– Стрелять, убивать, терпеть боль.

Улыбка сходит на нет. Так же, как и надежда на работу.

Только однажды Сергей не сдержался. Менеджер, проводивший собеседование, постоянно поправлял кусок пластика на лацкане пиджака, где была написана его должность и имя. У Сергея на шее, под рубашкой, висел на цепочке металлический жетон с номером, по которому в Афганистане опознавали убитых. И когда лоснящийся от самодовольства менеджер спросил, по какому телефону он может перезвонить при положительном исходе собеседования, всем своим видом давая понять, что звонить он не будет, Сергей достал жетон и продиктовал номер.

Но в новой стране работа для таких парней, как Сергей, скоро нашлась. Полки, дивизии бывших военных и спортсменов стали обслуживать зарождающийся российский рынок. Их работа состояла в том, чтобы охранять «своего» барыгу, «крышевать» его и наводить ужас на чужих коммерсантов. Если барыга не понимал, что он крайне нуждается в подобных услугах, то ему показывали глубину его заблуждений. Делали это наглядно – горел магазин, взрывалась машина, обворовывался склад. После этого услуги «крыши» покупали, не особо артачась в цене. Рэкетиры продавали воздержание от насилия, и продавали недешево. Дисциплина в их рядах была военной, что неудивительно, ведь многие прошли Афганистан.

Сан Саныч сначала не догадывался, где и как проводит время его сын. Замечал только, что работа у Сережи была какой-то странной. То днями дома сидит, то сутками где-то пропадает. Но платят хорошо, это Сан Саныч понял, когда увидел у сына золотую цепь солидной толщины. Постепенно по отдельным деталям начала складываться картинка, которая показалась отцу такой дикой и неправдоподобной, что он отстранился от нее, не поверил, отмахнулся. Когда Сережа приходил домой, отец гнал его мыть руки, кормил собственной стряпней и прятался за разговорами о том, почему в одном магазине хлеб свежий, а в другом черствый.

На день рождения сына Сан Саныч купил ему бежевую ветровку. Модную, с молниями и замшевыми вставками. Такие привозили из Турции «челноки». Сан Саныч даже на себя куртку примерил, покрасовался перед зеркалом. Вот Сережа обрадуется! А то ходит вечно в черной кожанке, только летом на спортивный костюм ее меняет.

– Сережа, закрой глаза, сюрприз!

– Закрыл. Папа, ты смешной, я же не ребенок, – смутился сын.

– Ребенок, огромный только. Давай руки сюда. Тихонько, не тяни, порвешь.

– Открывать?

– Подожди секунду.

Сан Саныч застегнул молнию, одернул, как надо, подол и рукава, поправил воротник. Остался необычайно доволен. Куртка сидела, как на манекене в витрине модного магазина. Статный, красивый парень вырос. «Жаль, что Танюши с нами нет, – подумал отец, – она бы порадовалась».

– Вот теперь открывай, – торжествующе сказал Сан Саныч.

Повисла тишина. Сережа смущенно рассматривал себя в зеркале.

– Спасибо, папа. Только…

Сан Саныч понял, что сейчас услышит то, что слышать не хотел. Догадывался, но гнал тяжелые мысли, оттягивал момент, когда притворяться станет невозможно.

– Что только? Говори, я слушаю.

Это «я слушаю» было как приглашение к серьезному разговору.

– Папа, ребята моей профессии такое не носят.

– Что за профессия такая? – сглотнув, спросил отец. Он знал, какой будет ответ, и не ошибся.

– Бандит я, папа. Но организованный, если тебе так легче будет. На старушек в подворотнях не нападаю. Остальное мы обсуждать не станем. Я в порядке, просто порядок такой.

«Хорошо, что Танюши с нами нет», – второй раз за вечер Сан Саныч вспомнил жену. И ушел к себе в комнату терзать баян. Больше с Сергеем на эту тему они не говорили. Но каждый день отец ждал беды. И дождался.

Однажды вечером вместо Сергея пришли незнакомые ребята в черных кожаных куртках. Молча положили перед Сан Санычем пачку денег, а сверху – афганский жетон с номером. Сказали: «Крепись, отец» и просочились к выходу скорбной струйкой.

* * *

Похороны Сергея он помнил плохо. В памяти осталась только сплошная чернота, как слет воронья. Море молодых парней в черных кожаных куртках. Лишь два женских пятна на этом фоне. По возрасту в матери годятся, значит, не было у Сергея девушки. И внуков Сан Санычу не дождаться. И жизни не будет. Все ушло, все в прошлом.

Может, не надо было сына в честь Есенина называть? Перемудрили они с Танюшей, как накаркали. У того короткий век и мятежная судьба была, до тридцати лет не дожил. А у кого из поэтов иначе? Разве что у Михалкова. Но даже Сан Саныч понимал разницу между поэтом и стихотворцем. А уж Танюша тем более.

Сан Саныч зачеркивал крестиком каждый прожитый день в настенном календаре и тихо радовался, что на один шаг ближе к финалу. Скорее бы. В загробную жизнь он не верил, не приучили с детства, такое время было. Но каждую ночь перед сном испытывал непреодолимую потребность поговорить с женой и сыном, рассказать новости дня, все-все мелочи и подробности. Вдруг им интересно, никто же не знает, каково там. Если это «там» есть. Но хотелось верить, что есть, иначе как жить тем, кто остается здесь.

Он рассказывал им о соседях, которые его недавно затопили. О кошке, что родила в подъезде пятерых котят. О новой знакомой Марусе, которую встретил на кладбище. «Ты, сынок, ее должен знать. Говорит, что ты ее ангелом-хранителем был, когда она вещи из Турции возила. Не помнишь? Ну да, ну да, где ж всех упомнить».

Постепенно время притупило страдание, затолкало его поглубже, забросало сверху ежедневными заботами. Новая приятельница Маруся, смешная любительница пластилина, втянула его в аферу с какими-то игрушками. Она лепила, а он должен был прикрывать тылы и фланги их маленького бизнеса. И эти заботы вернули Сан Саныча в строй. Ему было приятно помогать Марусе. Чем-то неуловимым она походила на Танюшу, но главное, ее когда-то опекал Сергей. Получалось, что на смену сыну пришел Сан Саныч. И эта преемственность грела его душу. Сан Саныч готов был пойти за Марусей в огонь и воду за то, что она никогда не считала Сережу бандитом, так и сказала на кладбище «хороший он был». Отцу больше не надо.

Их маленький бизнес шел в гору, смешные и диковинные игрушки разлетались, как пряники в базарный день. Чувствовалось в них что-то родное, знакомое с детства, и вместе с тем это были особенные игрушки, какие-то затейливые и чудные. Покупатели, из любопытства взявшие глиняных чудиков в руки, улыбались и тянулись за кошельком. Редко кто находил в себе силы поставить игрушку назад, на прилавок.

Сан Саныч внешне приободрился, расправил плечи. Стал таскать на работу баян и учить молодых девчонок, помощниц Маруси, старым песням. Глаза его снова заблестели, юмор вырвался на свободу из скорбного плена. Оседлав глиняную коняшку о пяти ногах, он въехал в новую для себя жизнь. Одинокую, но терпимую.

Их предприятие радовало не только покупателей, но и власти. Возвращение к истокам вошло в моду, выставки народного творчества опережали по частоте бывшие партийные конференции. К ним зачастили журналисты, бойко стряпающие репортажи о талантливой художнице Марусе Ивановне и ее верном оруженосце Сан Саныче. Эти репортажи получались слащавые и пустые, но, как ни странно, служили бизнесу прекрасной рекламой. Потому журналистов привечали.

Репортажи сопровождались иллюстрациями. Снимали игрушки, печь для обжига, веселых мастериц. Но самой козырной фотографией был дуэт Маруси и Сан Саныча. Их ставили рядом, всучив в руки по игрушке, будто они два больших ребенка, не наигравшихся в свое время. Сан Саныч пытался увильнуть, но ему объясняли, что он придает фотографии солидность и презентабельность. Внизу шла подпись, все как положено – фамилия, имя, отчество. Мелочь, а приятно.

* * *

Но мелочь оказалась убойной силы. Через несколько месяцев на пороге его квартиры появился высокий красавец с волевым подбородком, произносивший слова с жестким немецким акцентом. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, как выглядит «истинный ариец». Он показал затертую газетную вырезку, ткнул пальцем в фото Сан Саныча и уточнил:

– Вы есть мужчина?

– Вы хотите спросить, это есть я? – попытался перестроить вопрос Сан Саныч. – Да, это я. А вы кто?

– Я есть Генрих. И я имею вопрос. Это очень важный вопрос. Я специально приехать из Мюнхен. Вы были в Германия?

– Да, давно. А почему вы спрашиваете?

– Вы знали Марту?

Сан Саныч так на него посмотрел, что Генрих принял это за ответ.

– Марта есть моя мама. Вы есть мой отец, – сказал Генрих так четко, как будто не улавливал нелепости этой фразы.

Сан Саныч не сразу понял. Слишком ошеломляющей и огромной была новость, чтобы вместить ее в себя. И если бы не сильные руки Генриха, он бы свалился, как куль с картошкой. Его «картофельная душа» отлетела в прошлое и вернулась с памятной фразой Марты: «С немецкими женщинами этот случай бывает». Да, так уж сложилась история, что немецкие фрау, случалось, рожали от русских солдат. Марта ему говорила о своей беременности, а он не понял. Не понял и не ответил. И жизнь прожил с незнанием, а она – с обидой. Как это исправить?

– Как она?

– Она умерла. Просила вас найти. Я каждый второй четверг в каждый месяц ровно полчаса искать вас в интернет. Для этого я писать запросы и читать русские газеты. Я читать хорошо, но плохо говорить. Нет практика. Русская газета напечатала ваше имя. Я нашел.

Генрих был рад. И тому, что выполнил волю матери, и тому, что теперь каждый второй четверг месяца у него будет освобождаться по полчаса времени. Он казался совсем чужим.

Но Сан Саныч не собирался сдаваться. Как тонущий хватается за соломинку, он схватился за водку и баян. Других союзников у него не было. Пригласил Генриха в дом, усадил на продавленный диван, достал бутылку и раздвинул меха. Пил, играл, много и быстро говорил. Про свою жизнь на Дальнем Востоке, про Афганистан, про Саида, про смерть жены и сына, про свою жестокую и жалкую страну, про кошку, которая родила в подъезде пятерых котят, про Марусю, которая вернула его к жизни своими игрушками. Генрих ничего не понимал. Но он тоже пил, чуть-чуть подпевал и жадно смотрел на отца, как собака, которая хочет понять хозяина. Совсем как Саша когда-то глядел на Марту, силясь понять ее речь.

Генрих размяк, его арийство стало не так заметно, проступила славянская колодка. Он спрашивал, где находится река Амур. И если это река, то как там могут быть волны? «Это есть поэтический образ или специальная русская река?» И почему река гордится своей страной, а не наоборот? «Здесь перепутана каузальная связь», – настаивал Генрих. Но потом звуки песни примирили его с этой странной рекой, и он пел, не зная слов, мыча и подхватывая окончания. И показывал отцу фотографии детей, мальчика и девочки, неправдоподобно хорошеньких и чистеньких, словно снятых с рождественских открыток. «Это есть внуки».

А Сан Саныч думал про судьбу, которая никогда не делится своим замыслом. Марта прошла через его жизнь, как комета, осветив и опалив ее. С того перекрестка двух штрассе потянулась дорога на Дальний Восток, в Афганистан. Ничего этого не было бы, если бы он продолжал служить в Германии. Все сложилось бы иначе, и, возможно, остались бы живы жена и сын. Получается, что Марта разрушила его жизнь. Но она же дала последнее утешение. Как причудливы дела твои, Господи! На каких волнах ты качаешь своих неразумных детей?

Жизнь – как река. Плывешь, захлебываешься и никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом. Потом впадаешь в океан и растворяешься в нем.

– А почему тебя назвали Генрихом?

– Это есть смешной ответ. Мама любила Гейне. Есть такой немецкий поэт.

– Как наш Есенин?

– Может быть.

Может быть, в Германии у поэтов другая судьба. Может быть, еще что-то сложится. Может быть, внуки научатся играть на баяне. Может быть…

Изумительная женщина

На встрече одноклассников все были в сборе. Не хватало только «изумительной женщины». Нет, не в том смысле, что компания нуждалась в красивой женщине для поднятия настроения. Тем более что у женской половины настроение бы упало. Все-таки всем было под сорок. Ждали Изольду по кличке «изумительная женщина».

У каждой клички есть своя история. Не обошлось без нее и на этот раз. Дело было так. Когда в школе проходили однокоренные слова, учительница объяснила, что они звучат похоже и обозначают близкое по смыслу. Дети радостно демонстрировали свою понятливость. Машенька пошла легким путем: «Гриб и грибник». Вовочка проявил хулиганские наклонности: «Карман и карманник». А Изольда, спокойно и уверенно дождавшись тишины, кокетливо произнесла: «Изольда и изумительная женщина». Учительница растерялась. Опровергать было бестактно.

Так к Изольде прилипла эта кличка. Прилипла намертво, потому что диковинная девочка регулярно радовала одноклассников подобными случаями.

Как-то на новогоднем празднике в школе Дед Мороз оказался не вполне трезв, и вести утренник ему было тяжело. Поэтому он решил перевести детей на самообслуживание:

– Дети, кто знает загадки? А кто умеет их отгадывать?

И началось. «Зимой и летом одним цветом?» – «Елочка!» Кривясь от громких звуков, Дед Мороз сунул конфетку в рот умному, но крикливому ребенку. «Зимой белый, летом серый?» – «Зайчик!» Залепи рот мармеладкой!

Дошла очередь и до Изольды. «Маленькая, черная, сморщенная, не у каждой женщины есть. Что это?» Повисла тишина. Дед Мороз даже протрезвел от неожиданности, а Снегурочка перестала думать о тесных сапогах. Девочка Изольда терпеливо ждала, кто отгадает. Изуродованные новогодними костюмами дети молчали. «Изюминка!» – устала ждать маленькая Изольда. Дед Мороз громко икнул и многозначительно посмотрел на Снегурочку.

* * *

Изольда росла в обычной семье, где ничто не вводило в соблазн стать изумительной женщиной. Утром семья ела кашу, в обед – борщ, а на ужин – жареную картошку. Мама Люба ходила по дому в халате, спрятав бигуди под косынкой. Тапочки, которые протирались на мизинцах, украшали заплатками. Впрочем, слово «украшали» не вполне подходит, но не скажешь ведь «уродовали заплатками», не принято. Одежду для дочери покупали немаркую, а обувь удобную. По крайней мере, когда Изольда плакала, что туфли некрасивые, ей отвечали: «Зато удобные».

Единственной отдушиной были книги. Правда, сюжеты романов не задерживались в головке юной Изольды, заходили в один глаз и выходили из другого. Удовольствие было другого рода. Изольда подмечала мелкие детали, охотилась за подробностями. Со старательностью советского пылесоса из книг вытягивались пленительные слова, будоражившие ее воображение. Горжетка, муфточка, ламбрекен, макинтош, альков, ландолет, ридикюль, боа, пижмы, вензеля, бутоньерка, боливар, фестончики… Изольда не знала, что это такое, но страстно желала обладать всем вышеназванным. Вместо того у нее были гамаши, калоши и пионерский галстук. В самих этих словах не чувствовалось никакого шарма, не говоря уже о том, что они обозначали.

Когда Изольда прочитала у Игоря Северянина (был такой поэт в эпоху Серебряного века) про даму «в шумном платье муаровом», то чуть не заплакала от переполнивших ее эмоций. Как вообразить эту красивую ткань? Ей чудилось что-то среднее между «мур-мур» и «мавр». Дальнейшая жизнь без муарового платья представлялась какой-то неполноценной. Как можно радоваться сатиновой блузке или поплиновой юбке, если на свете есть пошитое из муара платье? Названия говорили сами за себя. Произносишь «поплин» – губы шлеп-шлеп, словно пить просят, а «муар» – губы вытягиваются вперед трубочкой, как для поцелуя в тени беседки.

Подробности про «шумные платья» регулярно просачивались на страницы любовной лирики и прозы. У Изольды было такое чувство, что Серебряный век не звонил в серебряные колокольчики, а шелестел платьями всех фактур и покроев. «Шум юбки выдал ее приближение», или «шорох платья заставил учащенно биться его сердце». Как юбка может шуметь, а платье шуршать? Изольда создала полную тишину в комнате, для верности прогнала кошку, плотно закрыла дверь и начала мерить все свои платья, пытаясь уловить хоть какой-то шум. И ничего! Один раз она пукнула, но это был не тот звук, который жаждала услышать ее душа.

Мир оказался несовершенен, а душа жаждала высоких ощущений. Не острых, а именно высоких, то есть возвышенных.

Чтобы почувствовать себя блоковской незнакомкой, приходилось закрываться в крошечном совмещенном санузле, включать в раковине горячую воду и ждать, пока запотеет зеркало. И тогда можно было, «дыша духами и туманами», спокойно посидеть на унитазе, скромно поглядывая в «затуманенное» зеркало и воображая себя блоковской незнакомкой.

И, конечно, кино. Когда Изольда посмотрела «В джазе только девушки», то поняла все свое несовершенство на фоне Мэрилин Монро. Хотелось рыдать, глядя в мутное зеркало. С этим надо было что-то делать. Морду лица не изменить, придется смириться с прихотью природы, но хотя бы походку можно и нужно поправить. Изольда натянула между спинками стульев нитки на уровне бедер. Ее задача была пройти внутри этого воздушного коридора, покачивая бедрами так, чтобы они касались ниток. Амплитуда получалась солидная. Не факт, что Монро справилась бы. Но отставания в области лица нужно было компенсировать перевыполнением плана по бедрам. Сначала Изольда упражнялась в домашних тапочках, результаты были чудовищные, нитки оставались недостижимыми. Но вот ей пришла в голову удачная идея позаимствовать мамины туфли на высоком каблуке. И дело пошло. Так опытным путем Изольда выяснила, что высота каблука способствует росту амплитуды бедер. Это было почти научное открытие. По крайней мере, Изольда почувствовала азарт исследователя. Она вторгалась в новую область, неизвестную и манящую, где ее поджидали открытия величайшей важности.

Потренировавшись на нитках, Изольда решила опробовать новую походку на одноклассниках. Когда на уроке физики она подняла руку, учитель, мягко говоря, удивился. Прежде такого не было. Добровольно к доске Изольда никогда не выходила. Тем более на физике. Любопытство взяло свое, и учитель пропустил удар. На высоких маминых каблуках по проходу между партами в сторону доски шла «изумительная женщина», раскачивая бедрами так, что учитель на минуту стал мужчиной. Мальчики притихли, судорожно сглотнули, а девочки презрительно фыркнули.

Скандал удалось замять, но отныне мамины туфли хранились под замком. Однако Изольда не собиралась сдаваться на милость природе. Тем более что считала: в ее случае природа явно поскупилась.

Следующий шаг к самоусовершенствованию Изольда сделала, воодушевленная «Карнавальной ночью», где юная Гурченко демонстрировала пухлое лицо, но вместе с тем и осиную талию. Талия была неправдоподобно тонкой. Гурченко, не скупясь на детали, говорила в каждом интервью, что это было 48 сантиметров. Изольда измерила свою талию, и ее охватила настоящая паника. Непонятно было, куда девать лишние сантиметры. Под мышку их не засунуть. Тогда Изольда взяла широкий флотский ремень с якорем на пряжке, который невесть откуда взялся в их сухопутной семье, и отмерила на нем заветные 48 см. На глубоком, точнее, на глубочайшем выдохе она застегнула ремень и выпучила глаза. Видимо, это вылезали кишки, лишенные прежних мест обитания. Дышать можно было, но осторожно и только верхней частью груди. Дело оставалось за малым, следовало приучить тело к новому формату. И Изольда решила не снимать ремень ни днем, ни ночью. Школьная форма, надетая поверх ремня, приятно болталась на талии, указывая на разрыв идеала и представлений общества о правильном питании.

Изольда дошла до школы, смогла подняться к себе в класс и даже согнуться, чтобы сесть. Чувство тайного сговора с самой Гурченко распирало ее изнутри. Хотя распирать было нечего, на 48 сантиметров не разгуляешься. За партой Изольда сидела с таким многозначительным видом и с такой таинственной улыбкой, что сосед, давно влюбленный в нее Андрюха, понял все неправильно и порочно. Он пододвинулся и тихонько приобнял одноклассницу за талию. Трудно представить себе ужас мальчика, рука которого сначала нырнула в пустоту, скрывающуюся под формой, а потом напоролась на что-то твердое и гладкое, как камень. От избытка впечатлений он вскрикнул, как раненый койот. Такое сравнение возникло в голове Изольды, потому что «койот» входил в перечень манящих и непонятных ей слов.

Пока учительница выясняла причину паники, девочка отпросилась в туалет, где долго и трудно снимала с себя ремень как улику. Чтобы отщелкнуть пряжку, надо было ужаться еще на сантиметр, а резервов уже не оставалось. Изольда выдыхала последние молекулы воздуха и терзала плоть, но пряжка не поддавалась. Наконец, ремень пал. Возможность дышать животом показалась Изольде столь оглушительным удовольствием, что впору было назвать это «оргазмом», но такого слова в литературе девочка еще не встречала.

Вообще литературу тщательно подчищали на предмет низких истин. Например, нигде нельзя было прочитать слово «говно». Явление есть, а слова нет. Вплоть до перестройки Изольда говорила «гоМно», и никто ее не поправлял, все стеснялись. Не скажешь ведь: «Девочка, ты говоришь неправильно, надо говорить «гоВно», а не «гоМно», будь культурной». Но вот перестройка открыла ворота для новых книг и новых авторов с широким словоупотреблением. Когда впервые Изольда прочитала в солидной книжке слово «говно», то расхохоталась. Какая смешная опечатка! И еще! Опечатки шли на каждой странице, потому что автор был прогрессивный, презирающий застойную литературу. В какой-то момент Изольда поняла, что ошибалась она, а не автор. Чтобы закрепить правильный вариант и доказать окружающим, что она культурная личность, Изольда называла этим словом все подряд, от немаркой одежды до удобной обуви, на которых настаивали родители. Потом ей надоело, и слово вошло в свои обычные берега.

* * *

Имелось у Изольды безобидное увлечение – с детства она собирала фотографии артистов. Разумеется, только советских. Их фотографии выпускались огромными тиражами в виде открыток, на обороте которых был перечень фильмов с их участием. Эти открытки выставлялись в газетных киосках, как сейчас глянцевые журналы. Проходишь по улице, а тебе вслед Нонна Мордюкова доброжелательно смотрит, дескать, иди, работай, совершай трудовой подвиг. Мелочь, а приятно. По крайней мере, приятнее, чем получить в спину новость о том, что солистке группы «Сиськи-письки» какой-то миллионер подарил бриллиант величиной со страусиное яйцо.

Коллекция Изольды делилась на «обменный фонд» и «неприкосновенный запас». То есть какими-то открытками она готова была обмениваться с девочками, шлифуя свою коллекцию, а некоторых артистов не отдала бы ни за какие сокровища мира. Гурченко попала в «неприкосновенный запас». И Монро бы попала, но она оказалась обделена советским гражданством, поэтому открытка на нее не полагалась. Кстати, министерству культуры было бы полезно изучить котировку артистов и обменные курсы в представлениях Изольды, чтобы более точно присваивать звания «народных» и «заслуженных».

Изольда раскладывала открытки, как пасьянс. Упорядочивала артистов по красоте. Для этого долго всматривалась в каждую фотографию, подмечая мельчайшие детали и подробности внешнего вида. И тут пришло озарение. Оказывается, с красотой не все так просто. Вот смотришь, красавица чистой пробы, повеситься от зависти хочется. Или, как говорили девочки, «умереть – не встать». А на деле, как говорил Райкин, «дурят нашего брата». Стоит прикрыть ладошкой прическу, другой ладошкой – затейливое колье на груди, и нет красавицы, проступит простоватое лицо, каких пруд пруди. Настоящее потрясение Изольда пережила, когда поняла, что, строго говоря, и Гурченко – не красавица, если разложить по полочкам черты ее лица. Кумир был не то чтобы повержен, но очеловечен, к нему стало возможным приблизиться.

Изольда тихо млела от своих открытий. Выяснилось, что с лицом можно играть, как с конструктором. Сумеешь – построишь дворец, а нет – так получишь сарай. Все зависит от наклона головы, повязанного на шее шарфика, подпертого руками подбородка, небрежно выбившегося локона, изгиба бровей. Про улыбку – особый разговор, это настоящая палитра художника. Улыбка бывает множества видов: от дружественно-приветливой до провокационно-манящей, от приближающей до указывающей на дистанцию. Улыбнуться можно презрительно, а можно заискивающе, или победно, или униженно. И глаза, это еще одно бронебойное орудие настоящей женщины. Взгляд может быть прицельно-сощуренный или слегка рассеянный, неприязненный или с хитринкой, надменный или по-детски беззащитный. Изольда часами тренировалась у зеркала, доводя лицевые мышцы до состояния боевой готовности.

И когда ее ровесницы мечтали стать врачами, учителями или женами генералов, что часто по жизни означало одно и то же, Изольда проявила пониженную социальную ответственность и решила стать красавицей. Изумительной женщиной.

Опыты проводились на одноклассниках. С одними она хохотала, обнажая коренные зубы, с другими только слегка и печально улыбалась. На кого-то смотрела в упор, нагло и дерзко, кому-то подмигивала, а на некоторых лишь изредка поднимала взор, два хлопка ресницами и снова в землю. Кому-то показывала преимущественно профиль, а кто-то из избранных любовался анфасом. Подопытные мальчики были заинтригованы, девочки же, возмущенные таким «двурушничеством», пытались устроить ей бойкот. Но он провалился по той банальной причине, что Изольда его не заметила. Или сделала вид, что не заметила.

Реакция окружающих записывалась в специальную тетрадочку и тщательно анализировалась. Для чистоты опыта Изольда изобрела поправочные коэффициенты. Например, реакция влюбленного в нее Андрюхи делилась на десять, потому что он был лицом заинтересованным, а после случая с ремнем еще и слишком впечатлительным. Результаты опытов фиксировались на шкалах «любовь», «уважение», «ревность», «ненависть», «страдание». Далее вычерчивались графики мужского внимания и женского презрения. Изольда накопила материал на несколько кандидатских диссертаций. Она пыталась открыть тайну женского обольщения. Не любви, а именно обольщения. Потому что любовь от Бога, это Изольда понимала, дурочкой она не была. А вот обольщение вполне себе рукотворно. Надо только быть наблюдательной, неленивой и упорной. Как истинный и истовый ученый, Изольда старалась открыть формулу обольщения.

И ей это удалось. На выпускном вечере за право танцевать с Изольдой боролись самые высокие и красивые мальчики школы, а остальные топили зависть в портвейне в мужском туалете, включая Андрюху. Судьба не оставила ему шансов, он был такой мелкий и невзрачный, что однажды, когда в школе отрабатывали пожарную тревогу и всех выгоняли из здания, преспокойно отсиделся за фикусом. Его так и звали потом Андрюха-за-фикусом. Ну как с таким танцевать?

Для мальчиков, удостоенных танцевальной аудиенции, были продуманы темы для разговоров, заготовлены реплики. Изольда заранее формировала воспоминания о своей молодости. Вот станет она известной артисткой, в чем она не сомневалась, начнут журналисты расспрашивать ее одноклассников про ее юность, про школьные годы, а тем и сказать нечего будет, если заранее не позаботиться. Примутся чего доброго разные глупости и невыразительные эпизоды вспоминать. Нет, нельзя пускать это на самотек. В уши мальчиков Изольда диктовала текст, который они спустя годы должны будут перелить в уши журналистов. «Когда слышу музыку, то думаю, почему я не птица? Так бы разбежалась и полетела, полетела». Вроде бы где-то Изольда это читала, но ведь как здорово сказано. Лучше не придумать. К тому же по прошествии лет мальчишки многое подзабудут, и останется только то, что Изольда всегда была страшно романтичной, все взлететь куда-то пыталась. Прекрасная заготовка для журналистов.

* * *

Неудивительно, что девочка с такими задатками решила стать артисткой. Мечты о сцене в их семье были разновидностью наследственного заболевания и передавались по женской линии. Ее бабку звали Верой, в честь Веры Холодной, звезды немого кино, которая компенсировала отсутствие звука рельефными бровями и глубоким, как у коровы, взглядом. В фильмах с ее участием редко обходилось без летальных исходов, что нравилось публике. Но бабушка Вера артисткой не стала, потому что ее брат оказался троцкистом со всеми вытекающими для семьи последствиями.

Верность мечте привела к тому, что бабка Вера назвала свою дочь, мать Изольды, Любой в честь Любови Орловой. В те годы страна разрывалась между симпатиями к Любови Орловой и Марине Ладыниной, символизирующим две ветви кинематографа – имитацию Голливуда и лубочную народность. Дело было в их мужьях. Муж Орловой, режиссер Александров, тащил советское кино в западном направлении, что сквозило в социально деклассированных названиях «Цирк» и «Веселые ребята». А супруг Ладыниной, режиссер Пырьев, упирался в сторону советской обновленной деревни, снимая «Трактористов» и «Кубанских казаков». Между ними стояла Фаина Раневская, ни туда ни сюда, но у той не было мужа-режиссера, да и сдвинуть ее с учетом габаритов было непросто. Выбрав для дочери имя Любовь, бабка Вера тайно проголосовала за Запад.

Но и тут с артистической карьерой не сложилось. На этот раз подвел немного косящий глаз девочки Любы. С таким дефектом можно было играть только Катюшу Маслову из толстовского «Воскресения», но нельзя же занимать место в институте ради одной роли. Вооруженные этим аргументом экзаменаторы прогнали Любу с первого же тура. Она ответила им достойно – назвала дочь в честь популярной артистки шестидесятых годов Изольды Извицкой. Дескать, мы еще вернемся.

Правда, Извицкая подвела. Покорив страну детскими глазами, полными страдания от того, что она сначала спасла, а потом метко подстрелила «голубоглазенького» белогвардейского офицера в фильме «Сорок первый», актриса банально спилась. Поэтому в семье не особо рассказывали, в честь кого названа дочка. Просто Изольда.

И вот пришла ее очередь торпедировать театральный вуз.

На вступительных экзаменах она ничего не играла, а доверительно и немного устало рассказала о себе. Правда, словами Беллы Ахмадулиной. «Пятнадцать мальчиков дарили мне подснежники. Пятнадцать мальчиков надломленными голосами мне говорили: «Я никогда тебя не разлюблю». Сказано это было так интимно, что председателю приемной комиссии, Игорю Львовичу, известному всей стране артисту с длинным послужным списком романов, отчаянно захотелось стать шестнадцатым.

Рядом сидела его жена, Алевтина, актриса со следами былой красоты. Поймав флюиды мужа, она решила подставить Изольде подножку и попросила изобразить лягушку. Былая красавица нервно реагировала на новую поросль. Пусть лягухой поскачет. Это вам не Ахмадулину читать. Надо сесть в раскорячку, натянуть платье на коленки, подпрыгнуть, широко открыть рот и ква-а-акнуть. У любого возникнут сомнения в том, что пятнадцать мальчиков любили ее.

Изольда на пол не села. Наоборот, она приняла царственный вид, подплыла лебедушкой к председателю комиссии, погладила его прощальным жестом по щеке и сверху вниз попеняла: «Зачем же ты мою лягушачью шкурку сжег?» Председатель, уже став к тому времени шестнадцатым, оторопел и вздрогнул от прикосновения. Он трусливо извинился одними глазами за каверзное задание, показав взглядом на былую красавицу, свою жену, грозно громоздившуюся рядом. Дескать, это не я, это все она, ведьма старая. Так за пять минут Изольда обрела покровителя в лице народного артиста и недруга в лице его жены, а также место на первом курсе театрального вуза.

* * *

Учеба была захватывающей. Она захватывала все рабочее и свободное время Изольды, точнее, разрушала границу между ними. Репетиции плавно перетекали в ночные студенческие чаепития, больше похожие на диспуты по поводу актуальных трендов в искусстве. Дискуссии были жаркие и рьяные, потому что на дворе уже вовсю гремели кирпичами прорабы перестройки, перестраивающие страну по своему вдохновению, то есть без согласованной с народом проектно-сметной документации, как фишка ляжет.

Понятное дело, что сторонники соцреализма были в ничтожном меньшинстве. Они немного стеснялись своего ретроградства, но стояли на своем. Большинству же хотелось ниспровергать, порицать и прорицать. Сказать, что тебе нравится фильм с понятным сюжетом и динамичным действием, означало пасть в глазах окружающих, прослыть простецом и примитивно мыслящей личностью. В сообществе юных гениев полагалось любить долгий кадр, когда пять минут камера рассматривает ворону на снегу, и восторгаться фильмами, сюжет которых не подлежал пересказу по причине его принципиального отсутствия.

– Про что фильм?

– Старик, это не пересказать, это нечто, это катарсис.

Так от катарсиса к катарсису и катилась их творческая жизнь. Особенно пленила Изольду плотность талантов в театральном училище – плюнь и в талант попадешь, а если прицелишься, то и в гения. От долгого трения о такой человеческий материал неизбежно покрываешься пыльцой незаурядности. Изольда чувствовала, что ей уготована особая судьба, где не будет скаредно зашитых тапок и некрасивой, но удобной обуви. И она никогда не станет ходить по дому в халате. Разве что в шелковом, с драконом на спине, как гейша.

Незаурядные люди незаурядны во всем, включая личную жизнь. Изольда сначала удивлялась, а потом привыкла к той простоте, с которой в их среде небрежно говорили: «Она на тот момент была любовницей Н.» или «Он женился на бывшей любовнице своего отца». Создавалось впечатление, что творческие люди – особенные, и живут они по другим законам. Любовные связи им не то что позволительны, но почти предписаны, вменены в обязанность. Как приставка «де» у французов, выдающая высокое происхождение. Творческим людям постная личная жизнь противопоказана, они чревоугодничают на любовном пиру, ибо без этого иссякнет родник вдохновения. Сегодня сохранил верность жене, а завтра оставил страну без катарсиса.

Из солидарности с новой корпоративной этикой Изольда стала метать стрелы обольщения в сторону Игоря Львовича, бывшего председателя приемной комиссии и нынешнего руководителя их курса, попросту Учителя. При таком опыте и научном подходе у нее имелись все шансы на успех. Тем более что еще на вступительных экзаменах она произвела на него сильное впечатление.

Очень скоро Учитель начал выделять Изольду как «подающую надежду». Кому и какую надежду подавала Изольда – не уточнялось. Весь курс знал, что если Учитель начинает работать с Изольдой, то это надолго. Кто-то миролюбиво бежал в буфет, кто-то воинственно шипел в кругу завистников.

Учитель разбирал самый незначительный этюд Изольды с такой тщательностью, словно это была главная роль в премьере года. Помахав пару секунд крыльями воображаемой бабочки, Изольда обреченно пережидала вдохновенный монолог мастера. Она уставала от его долгих речей.

– Дорогая, вдумайтесь, что есть жизнь бабочки. Это феерия радости, свободы, упругость воздуха под надутыми парусами крыльев. Но вместе с тем это и страдание от осознания скоротечности жизни, бессилие перед неумолимостью времени, трагизм скорого ухода в мир, где нет звуков, запахов, солнечных бликов – нет ничего. Покажите мне дуальность такого мироощущения, неразрывность радости и трагедии, счастья и ужаса близкого конца.

Изольда снова делала круг по комнате, махая руками и привстав на носочки.

– Во-о-от! Уже лучше! Вы схватываете все на лету!

– Так я же бабочка, – отвечала соскучившаяся по диалогу Изольда.

Когда весь курс, изображая лягушку, прыгал по комнате, угрожая обрушением здания, только Изольде доставалось объяснение сверхзадачи этого образа.

– Дорогая, вдумайтесь, что есть жизнь лягушки. Это вечное стремление подняться ввысь, в синеву и чистоту небес, а вместо того – неотвратимое падение вниз, в грязь, в лужу. Это же символ! Лягушка – как образ разорванности мечты и реальности. Покажите мне это! Я хочу видеть и синеву неба, и грязь лужи. Я хочу рыдать от сострадания к лягушке, от своего бессилия изменить этот несовершенный мир. Сделайте мне такой подарок, вы можете!

Изольда, проклиная фантазию Учителя, грузно прыгнула и подвернула ногу.

– Есть! – закричал он. – Я почувствовал этот трагизм!

– Я тоже! – заплакала Изольда. Нога болела так, что слезы брызнули из глаз, как капли из-под приземлившейся в лужу лягушки.

– Как вы тонко все чувствуете!

Со сломанной ногой Изольда попала в больницу, где ее стал навещать Игорь Львович. В новом антураже они уже не были преподавателем и студенткой, между которыми нормы приличия прогрызли траншею даже в таком тяжелом грунте, как театральная среда, а были лишь здоровым, хоть и немолодым, мужчиной и больной девушкой, которая лежит на кровати в тоненьком халатике с призывно приподнятой ногой. Антураж диктовал настроение, и Игорь Львович, тонко чувствуя эстетику момента, не мог не подчиниться законам жанра. Как человек искусства с безупречным вкусом, он почувствовал, что другой такой мизансцены, скорее всего, не будет. Нога, приподнятая на скатанном из одеяла валике, вряд ли сломается еще раз. И эта бледность лица, оттененная больничной подушкой, и девичья беспомощность, подчеркнутая притуленным к стене костылем, будили в нем чувство собственного здоровья, полноты жизни, будоражили остатки молодости. Как мастер, как творец, он просто не мог не откликнуться на призывное обаяние хромоногой молодости. Декорации влекли, и Игорь Львович подчинился тирании момента, растворился в предлагаемых обстоятельствах. Как чуткий художник, он не мог позволить себе испортить мизансцену.

В результате испортил казенное имущество. Кровать, не рассчитанная на двоих, тоскливо скрипнула, а потом рухнула. Новый ракурс навевал мысли об африканской страсти, что добавило дров в печку его режиссерской и мужской фантазии. На полу получалось еще размашистее и чувственнее, правда, и Игорь Львович об этом ни на секунду не забывал, из зрительного зала такие сцены плохо просматриваются. Поэтому, когда все закончилось, он не остался умиротворенно лежать, как все простые существа после соития, а поспешно поднялся, чтобы налить воды из графина. Забота о зрителях, которым лучше виден актер в полный рост, давно стала его второй натурой. Игорь Львович любил зрителей. А с этого момента решил, что он любит Изольду. Разумеется, временно, но страстно. Как и положено женатому художнику.

* * *

Да, Игорь Львович был женат, причем счастливо. Его жена Алевтина, актриса со следами былой красоты, давно и спокойно наблюдала за душевными приливами мужа в связи с многочисленными любовными увлечениями. Но за приливами идут отливы, это она знала еще со школы. Жизнь неизменно подтверждала азбучную истину. Игорь Львович каждый раз разочаровывался в юной пассии, как только та хищно обнажала зубки, чтобы выгрызть его из семьи. Алевтина прикрывала бегство мужа от зубастой хищницы, выходя из засады в критический для него момент. Она встречалась с юной девой и просила «оставить супруга в покое». После чего Игорь Львович с формулировкой «она все знает, нам надо на время расстаться» уходил в фазу отлива океана любви, оставив на мокром песке хищницу с обломанными зубами.

Правда, как честный человек, он в качестве отступного всегда пристраивал бывших пассий в какой-нибудь фильм на роль второго плана. Режиссеры это знали и иногда сами звонили ему: «Игорек, так мне держать для тебя роль? Как договаривались, подруга главной героини. Восемь реплик. Ты быстрее решай, у меня, сам понимаешь, график». И Игорь Львович не подводил, синхронизируя свою любовную историю с рабочим графиком режиссера таким образом, чтобы расставание с очередной пассией аккуратно перетекало в восемь реплик на камеру. Пассии, кстати, в своем большинстве были вполне удовлетворены подобным отступным. Так что дело разрешалось к обоюдному удовольствию.

Но что-то подсказывало Алевтине, что с Изольдой подобный многократно обкатанный сценарий может не пройти. Эта девушка внушала опасения. С виду – ничего особенного. Но было в ней нечто такое, что трудно описать словами. «Маленькая, черная, сморщенная, не в каждой женщине есть». Изюминка. Алевтина понимала, что Изольда – не булка, чтобы из нее изюминку выковырять и съесть. Такую не съешь.

Но дело было даже не в изюме. Изольда резко отличалась от всех прежних пассий тем, что не строила далеко идущих планов на Учителя. Конечно, она была влюблена в Игоря Львовича, но не более, чем остальные девочки их курса. Влюбленность в вожака вообще является обязательным элементом любого творческого процесса – от совершения революции до постановки спектакля. Изольда гордилась, что Учитель не стал исключением из ее формулы обольщения, ей казалось лестно властвовать над ним. Это был самый громкий титул в истории ее побед. Она влюбила в себя и влюбилась в порядке ответного чувства.

Но влюбиться и выйти замуж – не одно и то же, Изольда это понимала. В роли мужа она Игоря Львовича не видела. Ей не хотелось выслушивать на кухне нескончаемые монологи про трагизм сгоревшей каши или рывок к свободе сбежавшего молока. Обзаведясь любовником, Изольда как будто сдала негласный зачет на звание творческой личности, отделилась от мира простецов с их примитивной моралью. Результат в виде любовной связи с самым видным мужчиной на студенческом горизонте ее вполне удовлетворил, и о замужестве она не думала. Что резко выделяло Изольду из числа прежних пассий, мечтающих о ЗАГСе.

На Игоря Львовича это произвело оглушающее впечатление. Стареющий ловелас привык рассматривать женщин как хищниц, с которыми он играл, щекоча нервы сладкими нотками опасности, а потом прятался за спину верно стоявшей в засаде Алевтины. Но тут складывалась другая история. Изольда была, скорее, травоядной, изумительной серной или ланью, и не рассматривала Игоря Львовича как трофей. Ей единственной не хотелось прибить его шкуру гвоздями над камином в своем доме. И это не просто добавляло девушке очарования в глазах Игоря Львовича, но будило в нем мощный дух предков, охотничий инстинкт, лишающий сна и покоя, пока добыча не будет у его ног. Прежние женщины хотели выгрызть его из семьи, и он от них убегал. Изольда была вполне довольна положением любовницы, и Игорь Львович превратился в преследователя. Свой азарт он принял за любовь. Прелесть этой охоты была в том, что он, пожалуй, впервые в жизни мог обойтись без помощи стоявшей в засаде жены. Такого в его охотничьей истории еще не случалось.

Игоря Львовича заполонило высокое чувство. Он стал подумывать о разводе. Эти замыслы пугали его самого своей радикальностью, но щекотали нервы острым запахом обновления, сносом прежней жизни и строительством новой. Его жизнь давно шла по замкнутому кругу, бесконечно повторяя одни и те же картинки, тасуя одни и те же события. И вдруг появилось сосущее под ложечкой предчувствие новизны, ведь молодой жены, да еще в халатике гейши на фоне его седин, у него никогда не было. А годы идут. И, возможно, это последний шанс прожить еще одну жизнь.

Страх старости выступил мощным поправочным коэффициентом в формуле обольщения Изольды. Показатели на шкалах «любовь» и «ревность» рванули вверх, как температура в острой фазе гриппа. Словом, это был не просто прилив, который не проходит дальше отмеренной береговой линии, а половодье чувств, высокая вода, что затопляет под самую крышу. А потом эту крышу сносит.

Изольда растерялась. Ей было лестно быть музой Учителя, но в ее планы разрушенная крыша не входила. Оказаться на месте Алевтины ей не улыбалось. Всю жизнь стоять в засаде, отгоняя хищниц? Варить кофе под призывы понять трагизм размолотых в порошок кофейных зерен? Спасибо, не надо. Роль любовницы ее устраивала больше.

Тем более что тут был не банальный адюльтер. Это у простых людей могут случаться легкомысленные треугольники – он, она и любовница. Пошло, провинциально, слезоточиво, как буря в стакане воды. Похоже не на драму, а на дешевый водевиль, на анекдот, не более. Жалкие потуги раскрасить скучную жизнь цветочками в стиле жостовских подносов. А незаурядным личностям – Изольда незаметно для самой себя начала награждать свое окружение такими эпитетами, – нужна геометрическая фигура поосновательнее, чем любовный треугольник.

Скажем, у слесаря Володи могла быть жена Надюха и любовница Инесса, ничего особенного. Но если этот Володя не простой слесарь, а вождь мирового пролетариата, то появляется четвертый игрок – революция. К личному примешивается общественное, и любовь начинает играть новыми красками. Слесарь материт общественное устройство в трамвае, а вождь мирового пролетариата – культурно, но страстно критикует с броневика. Почувствуйте разницу, масштаб личности. Простого слесаря жена и любовница могут вырывать друг у друга, пытаясь получить в безраздельное пользование. А вождя мирового пролетариата глупо делить между собой, потому что есть еще одна женщина, у которой его все равно не увести, – революция. Эта женщина-вамп не отдаст Володеньку ни жене, ни любовнице. Получается, что ссориться глупо. Надо жить дружно в любовном четырехугольнике.

Игорь Львович, конечно, не вождь мирового пролетариата, но у него тоже есть тайная страсть – искусство. Театру он не изменит никогда, это его главный любовник. Не родилась еще такая женщина, чтобы отбить Игорька у театра. Выходит, что в их любовной истории участвуют не трое, а четверо: Изольда, Игорь Львович, Алевтина и театр. Получается пирамида, самая устойчивая геометрическая фигура.

И Изольда мечтала уютно расположиться в углу такой пирамиды, свернуться там элегантным калачиком и счастливо знать, что мир полон гармонии и любви. Отсекать от этого мира Алевтину ей не было резону.

* * *

Так в раздумьях о геометрических фигурах и катарсисах прошла студенческая пора. Излишне говорить, что в дипломном спектакле Изольда играла главную роль, после чего получила предложение войти в труппу театра, руководимого Игорем Львовичем. Разумеется, на правах примы.

Будущая жизнь представлялась примерно следующей. Вот она стоит на авансцене, купаясь в аплодисментах, переходящих в бурные овации. Цветы вываливаются из рук, потому что она не многорукая богиня Шива, и руки у нее только две, а букеты измеряются погонными метрами. Все мужчины в зрительном зале влюблены в нее, и женщины им это прощают, понимая, что устоять перед совершенством невозможно. Аплодисменты не утихают, ее не отпускают, но нужно идти. Потому что в гримерке у Изольды назначена встреча с молодым, но на редкость талантливым режиссером, который умоляет ее сняться в его новом фильме. В главной роли, разумеется. Этот фильм получает приз на каком-нибудь мегапрестижном фестивале, где в нее влюбляется председатель жюри, миллионер с собственной киностудией. Разумеется, красавец средних лет, аристократ по происхождению и герой-любовник по призванию. С небольшими вариациями эти мечты повторялись так часто, что Изольда уверовала в них всерьез. По настроению сюжеты менялись, но зерно – страстно влюбленный в нее миллионер с благородной сединой и породистыми манерами – оставалось неизменным.

Изольда подмечала, что в ее мечтах как-то не находится места для Игоря Львовича и Алевтины, что было не очень хорошо по отношению к ним. Все-таки они одна команда, один четырехугольник. Тогда Изольда делала волевое усилие и принуждала мечту изменить маршрут. Получалось только хуже.

Вот она, полная благородства, выторговывает у того самого молодого, но на редкость талантливого режиссера, который ждет ее в гримерке, роль для Алевтины. Однако по странной прихоти режиссера это оказывается роль безобразной старухи, и бывшая красавица кончает жизнь самоубийством. Игорек безутешен, сломлен и непривычно молчалив. Долгими зимними вечерами он перебирает брелочки и магнитики, которые сердобольная Изольда присылает ему из разных стран, куда они с мужем-миллионером ездят, выбирая натуру для очередного фильма. Как-то так.

Однако явь не торопилась брать пример с мечты. Действительность, огрызаясь, как трудный подросток, не ставила мечту ни в грош. Предложение руки и сердца сделал не иностранец-миллионер, молчаливый и загадочный красавец в расцвете сил, а стареющий болтун отечественного производства, режиссер, имя которого было на карте страны, но на карте мира уже не читалось.

Для этого эпохального события Игорь Львович выбрал свой кабинет и старомодную позу, называемую в романах «преклонив колено». Кабинет давно нуждался в ремонте, а колено – в мази от боли. Изольда увидела одним глазом облупившуюся штукатурку, а вторым подметила, как скривилось от боли лицо, когда коленный сустав достиг опасной кривизны. Декорации этого эпохального события слишком сильно контрастировали с мечтами, чтобы Изольда сказала «да». Она ограничилась туманным «я подумаю».

Игорь Львович понял это как отказ. И был прав. Следовало вставать с колена, что оказалось непросто. И тут Изольда допустила серьезный промах, недопустимый для изумительной женщины. Вместо того чтобы стремительно выйти из кабинета, сыграв душевное волнение и смятение на фоне переполнявших ее чувств, она деловито протянула Игорю Львовичу руку, чтобы помочь разогнуть чертово колено. Один этот жест перечеркнул ее будущность в театре.

Когда на следующий день она увидела на доске объявлений сообщение о том, что ее роль передана другой актрисе, то в бешенстве, дрожа от возмущения, влетела в кабинет Игоря Львовича и потребовала вернуть роль. На этот раз он сидел в удобном кресле, и колено его не беспокоило, потому на лице играла полуулыбка, сквозь которую пробился полуответ: «Я подумаю».

Изольда поняла, что он сравнял счет. Но не догадалась, что это только начало разгрома. Нет, Игорь Львович не был жестоким или мстительным человеком. Просто он очень подробно видел в своих мечтах их будущую с Изольдой совместную жизнь, новую и радостную, как последний припадок молодости. Все мелочи были продуманы, все детали подогнаны одна к другой. И халатик гейши, и свернутое валиком одеяло нашли свое место в его подробном плане грядущего счастья. Словом, для воплощения мечты нужно было только встать на одно колено, с чем, как он и предвидел, могут возникнуть проблемы. Но без этого нельзя. Игорь Львович был консервативен и сентиментален. К тому же в таком возрасте хорошо работающее колено, по его мнению, выглядело вполне эротично. И когда эта, самая трудная часть плана благополучно разрешилась, услышать «я подумаю» было немыслимо и оскорбительно. Но это еще он мог бы пережить, сделав вид, что почувствовал в ответе возлюбленной какую-то недосказанность. А потом повернуть все так, будто в ожидании решения Изольды он уже передумал сам. Дескать, не воспользовалась его минутным порывом, не успела, опоздала, теперь кусай локти. И вопрос был бы снят. Но протянутая рука перечеркнула такой сценарий, лишила «я подумаю» недосказанности, обнажив отчетливое «нет». Это было почти оскорбительно. А оскорбления он, как человек исключительно благородный, не прощал.

Оскорбленное благородство на время прервало фонтан его красноречия. В театре он еще вынужден был пускаться в пространные объяснения того, почему Катерина боится грозы, а Анну Каренину страшат гудки паровоза. Но дома выглядел подавленным и задумчивым, чего прежде с ним не случалось. Алевтина, не зная истинных причин этой молчаливости, готовилась к худшему. Стоило мужу поднять на нее глаза, как все в ней холодело от дурных предчувствий: «Начинается…» Вот сейчас прозвучит страшная новость о том, что он принял решение о разводе и что изумительная женщина Изольда займет ее место.

Но время шло, и по разным мелким приметам, а еще больше по театральным объявлениям о перераспределении ролей Алевтина начала догадываться, что травоядная лань боднула ее отважного охотника. Высокое чувство негодования охватило Алевтину. В этом была косвенная пощечина ей самой. Получалось, что она охраняет объект, на который никто не посягает. Как сумасшедший сторож ходит вокруг пустой коробки. Пока Алевтина видела в Изольде соперницу, она ее ненавидела и боялась. Теперь страх ушел. Осталась только ненависть. Отделавшись от страха, ненависть несказанно похорошела. Вместо темных кругом под глазами у этой новой ненависти появился румянец, она порхала, окрыленная безграничными перспективами, потому что теперь ничто и никто не мешал бронепоезду мести покинуть запасные пути. Алевтина решила выкинуть из пирамиды Изольду, сократив геометрию до классического треугольника: она, муж и театр.

* * *

И главным союзником в этой войне на уничтожение стал трудовой коллектив театра. Алевтине даже не пришлось интриговать или как-то иначе склонять коллег на свою строну. Труппа сделала выбор сама, выступив не за Алевтину, на которую всем было глубоко наплевать, а исключительно против Изольды.

Молодая фаворитка главного режиссера раздражала всех той легкостью, с которой к ней приходили роли и успех. Те, кто всю жизнь играл массовку и роли второго плана, увидели в Изольде причину своей несложившейся творческой биографии.

– Меня в свое время один очень известный режиссер, – имя я не могу назвать, сама понимаешь, – на роль Офелии пробовал. Как он со мной репетировал! Мы с ним понимали друг друга с полуслова, с полувзмаха ресниц! А пришла фифа, вроде нашей Изольды, и все закончилось, – делилась воспоминаниями актриса предпенсионного возраста.

– И не говори, из-за таких, как эта профурсетка, я в свое время не получила роль Дездемоны.

И хотя это «свое время» было очень давно, когда Изольда ходила в детский сад, тем не менее вина возлагалась на нее. Виновной стала Изольда. Она не могла перейти дорогу возрастным дамам с несложившейся творческой судьбой, однако олицетворяла то, что загубило их блестящую будущность. Ей мстили так рьяно, словно это именно она не дала сыграть Офелию и Дездемону нынешним виртуозным исполнительницам ролей блохи и бабушки-пчелы в «Мухе-цокотухе».

У тех же, кто имел главные роли и приличные доходы, Изольда вызывала чувство соперничества и тревоги, как будто она, как магнит, могла перетянуть славу и успех на себя. Известные актрисы считали, что их признание вполне заслуженное, чего нельзя сказать об Изольде.

– Как я работала! До душевных мозолей! Сколько пота и слез я пролила, прежде чем стала тем, кем стала.

– Да-да, мы все имели влиятельных возлюбленных, но никто нам не помогал, мы бы такого не допустили, это унизительно для искусства. Все сами, исключительно собственным трудом и талантом. Нам помогал только господь Бог, – делилась с подругами почти официальная любовница бывшего министра культуры.

Он оказался бы приятно удивлен, если бы узнал, что был для кого-то Богом.

Словом, партер и галерка актерского мирка объединились против Изольды. Прежние претензии друг к другу остались в прошлом, потому что ничто так не объединяет людей, как общий объект для травли.

Пока Изольда была в фаворе, коллеги не смели проявлять свои чувства и обнажать зубки. Вдруг она пожалуется Игорю Львовичу? Так и роль блохи потерять недолго, не говоря уже о бабушке-пчеле. Потому первую ласточку в виде отстранения Изольды от спектакля приняли сдержанно. Вдруг это «милые ссорятся – только тешатся». Коллектив притих и перешел в режим напряженного ожидания. Гадали, как станут развиваться события. Но когда через неделю на доске объявлений появился новый приказ, лишающий Изольду еще одной роли, все сомнения развеялись. Наступила приятная ясность. Свершилось! Изольда низвергнута. Похорошевшая Алевтина в театральном буфете за рюмкой чая подтвердила эту версию.

Нет, люди вокруг были сплошь душевные и готовые к состраданию. Они даже простили бы кражу ролей Офелии и Дездемоны. Но при одном непременном условии. Изольда должна была показать, что ей очень плохо, поплакать на плече соседки по гримерке, поделиться подробностями любовной драмы с самими близкими коллегами. А те уж по большому секрету довели бы эти откровения до всеобщего сведения. Изольда же решила, что изумительной женщине не подобает пользоваться чужой жилеткой для слез. И этим лишила коллег возможности проявить сострадание.

Те люди, которые совсем недавно заискивали и набивались в друзья, говорили комплименты и пытались быть полезными, неожиданно для Изольды стали насмешливыми и грубыми. Они словно вымещали на ней свою прежнюю зависть. И чем сильнее она была, тем больше злорадства выплескивалось на Изольду. Даже уборщица, когда мыла пол, теперь нечаянно, но метко попадала мокрой тряпкой по ногам Изольды.

Мужчины не уступали женщинам, хотя Изольда в силу известных ограничений не могла украсть у них роли Гамлета и короля Лира. Однако мужчины театра – люди особые: тонкие, впечатлительные, ранимые. Они не могли оставить женщин один на один в борьбе с зарвавшейся примой. И потом, мужчины театра, хоть и в разной степени, страдали от безответной любви к Изольде, что претило их привычке быть любимцами женщин. С той же страстью, с которой еще недавно они готовы были носить ее на руках, теперь они пинали ее ногами. Потому что до рук дело не дошло.

Это было похоже на поведение волчьей стаи, чей вожак промахнулся на охоте. Те, кто вчера поджимали хвосты, набросились на потерявшего хватку лидера. И чем сильнее был поджат хвост, тем яростнее оказывался счет к вожаку.

* * *

В это время в театре появился новый режиссер. В своем кругу его звали Стасик и гоняли за пивом по причиине недоразвитости его таланта. Стасик никогда не спрашивал: «Почему это я опять должен бежать за пивом?», а только покорно уточнял, сколько и какого пива купить. Он очень дорожил тем, что принадлежит к тусовке талантливых молодых людей, ввергающих страну в состояние катарсиса. И охотно соглашался с мнением, что размер его таланта не позволяет претендовать на более весомую роль в их компании. Дело в том, что Стасик про себя знал, что таланта у него вовсе нет. Стало быть, и входного билета в эту компанию тоже. Он был здесь безбилетником, который должен угождать, чтобы его не прогнали.

Когда кто-нибудь из творцов катарсиса говорил Стасику: «Ты, брат, не обижайся, но таланта у тебя с гулькин хрен», гонец за пивом розовел от радости, словно ему сказали комплимент. Ведь хрен неизмеримо больше, чем его отсутствие. И бежал за пивом с воодушевлением пацана, которому позволено посидеть на приставном стульчике в мужской компании.

И досиделся. Где-то как-то кто-то о чем-то переговорил, и Стасик получил приглашение поставить спектакль в театре, руководимом Игорем Львовичем. Первым делом Стасик пробил по своим каналам предпочтения руководителя. Не в смысле выбора пьесы, а касательно распределения ролей. Его четко сориентировали, что есть почтенная жена Алевтина и обалденная Изольда, в которую Игорь Львович, похоже, влюблен, как мальчишка. Стасик все понял и радостно припер в театр пьесу, где половину времени на сцене в шикарных нарядах должна была красоваться Изольда в роли королевы то ли Франции, то ли Англии. Стасик пока особо не вникал в названия стран.

Однако разговор с Игорем Львовичем прошел как-то странно. Хотя все начиналось вполне обычно, то есть многословно, о чем Стасика предупреждали друзья.

– Пьеса вполне ложится в наш репертуар, можно сказать, украшает его. И мне нравится, что вы не бежите за новомодными тенденциями, не ищете героев дня на чердаках и в подвалах. Ободранные джинсы молодых людей еще не гарантируют того, что у них ободраны души. И под парчой может сочиться кровь. Скажу больше, именно красота и богатство, в которых утопают герои пьесы, подчеркивают убогость и бедность их душ. Приятно, что молодой режиссер понимает это. Да, вы правы, человеческая натура не изменилась за последние сотни лет, и в королеве Англии бушуют те же страсти, что и в современной женщине.

«Все-таки Англии», – подумал Стасик.

– Единственная загвоздка, кто сыграет главную роль? Это должна быть звезда, иначе спектакль не будет иметь успех. Роль личности в истории и в премьерном показе никто не отменял, – широко обобщил Игорь Львович. – Кого вы видите в этой роли?

И тут Стасик понял: вот он, его шанс. Сейчас он сходит козырем и сорвет банк.

– Я пересмотрел весь репертуар театра и могу с уверенностью сказать, что в труппе есть только одна актриса, способная держать зал в напряжении столько времени. Простите, забыл фамилию. Совсем из головы вылетело. Но у нее необычное имя. Такое же необычное, как и сама эта изумительная женщина. В ней есть особый магнетизм и царственность. Настоящая королева, несравненная, божественная. Изольда, кажется, – произнес Стасик по возможности небрежно, вытаскивая из рукава припасенный козырь. Сейчас он сгребет банк.

И тут же он понял, что козырем была другая масть. Взгляд Игоря Львовича стал свинцовым, а голос глухим и жестким:

– Не думаю, что она справится с этой ролью. Опыта маловато. Впрочем, решать вам, – такая краткость была равносильна тому, что он послал Статика. И очень далеко, подальше, чем за пивом.

Молодой режиссер запаниковал и вечером, посидев на телефоне, обновил информацию. Ему доложили о метаморфозе в жизни Игоря Львовича, об опале Изольды, о реванше Алевтины, о коллективной травле бывшей примы. На этом фоне интриги в королевских покоях смотрелись детскими потешками.

И уже на следующий день Стасик стоял на пороге кабинета Игоря Львовича с новой пьесой. Главная героиня, то ли свекровь, то ли теща, он никак не мог запомнить, учила молодую семью мудрости. По ходу дела она вспоминала свою непростую жизнь в цехах завода и на колхозном поле. Он кратенько изложил Игорю Львовичу сюжет пьесы и суетливо добавил:

– Меня ночью просто как молния пронзила. Зачем нашим зрителям королевские истории? Когда есть наша жизнь. История нашей женщины и нашей страны, их переплетение, их срощенность и неразрывность. Как наша женщина умеет любить! Как хочет и может научить этому молодое поколение! Простите, Игорь Львович, вероятно, вы со мной не согласитесь, но королева Англии так не умеет.

– Охотно соглашусь. Однако в этой пьесе я не вижу роли для вашей очаровательной Изольды, так, кажется, вы ее называли, – потеплевшим голосом живо отреагировал Игорь Львович.

– Всю ночь я пересматривал записи спектаклей с ее участием. Рискую навлечь на себя ваш гнев, но второе впечатление разительно отличается от первого. Нет глубины, нет потрясения, сплошная красивость, скажу больше, поверхностность.

– А кто же будет играть свекровь?

«Все-таки свекровь», – решил запомнить Стасик.

– Есть только одна актриса, способная поднять роль на нужную высоту, наполнить ее символическим содержанием. Не сочтите это за неискренность, но речь идет о вашей жене.

– Не сочту, – сказал Игорь Львович с той интонацией, с какой тренер поздравляет ученика с победой.

В душе Стасика расцвели розы.

– Но вы уж не судите так строго нашу Изольду, – продолжил Игорь Львович, лаская слух Стасика словом «наша», – подыщите и ей роль.

Стасик не был дураком. Отсутствие таланта не означает отсутствие ума. Он сразу понял, что если мужчина говорит про женщину «наша», то с ней можно делать все что угодно.

* * *

Спектакль был запущен буквально с колес, то есть никаких препятствий к его выходу не возникло. Наверху сочли тему полезной для молодежи, которой, правда, в зале не оказалось. А внутри театра Игорь Николаевич отметил «талантливую руку» молодого режиссера Стасика. Так «гулькин хрен» вырос до размера руки.

Часть билетов раскупалась командировочными, которым нужно было поставить галочку в графе «культурный досуг». Оставшиеся билеты распространялись бесплатно среди социально-льготных категорий граждан, через собесы и благотворительные фонды. В результате зал худо-бедно заполнялся пенсионерами, многодетными, инвалидами и залетными командировочными.

Алевтина играла женщину с тяжелой судьбой, что давало ей моральное право гнобить семью сына, бесконечно делясь своим жизненным опытом. Сын был благодарен. А уж как благодарна невестка, и не пересказать. Правда, не сразу. Какое-то время молодежь отбрыкивалась, нагло и дерзко отстаивая право жить собственной жизнью. Но свекровь победила. Ее мудрость положила молодых на лопатки. В финале они все, обнявшись, счастливо плакали и говорили друг другу спасибо за понимание, стране – за трудности, закалившие характер свекрови, а властям – за создание этих трудностей, чтоб жизнь малиной не казалась.

Льготные категории граждан, получившие бесплатные билеты, реагировали не вполне благодарно. Они утекали в буфет. Но там узнавали, что в драматическом театре цены на бутерброды тоже драматичные. Зрители вздыхали, возвращались в зал и досматривали спектакль, чтобы разрешить возникший в буфете спор: побьют молодые свекровь или отравят.

По ходу спектакля Алевтина шла в народ, то есть выходила на самый край сцены и вспоминала свою непростую жизнь. Чтобы как-то оживить эти монологи и оправдать звание «талантливой руки», режиссер Стасик «оживлял» воспоминания с помощью пантомимы на заднем плане. Он гордился этой придумкой так, точно это было новое слово в искусстве. Ну, или почти новое. Вообще он умел ценить себя.

На авансцене в лучах софитов свекровь-Алевтина натруженным голосом рассказывала, как она бессонными ночами качала на руках малютку. В это время в глубине сцены без слов и в полутьме проходила молодая женщина, баюкающая завернутое в одеяло полено. Потом Алевтина вспоминала про мытье полов в подъезде «копеечки ради», и та же молодая женщина меняла полено на швабру. Воспоминаний было много, и женщина-тень хватала за кулисами то серп, то корыто для стирки. Эта роль называлась «свекровь в молодости». Играла ее Изольда.

Правда, Стасик не сразу отважился дать ей эту роль. Все-таки опыта в мытье полов у Изольды маловато. А уж в укачивании ребенка и вовсе нет. Справится ли? Пришел посоветоваться к Игорю Львовичу, но тот был щедр и добр, уговорил Стасика дать шанс «нашей Изольде».

Стасик оказался требователен, и качество пантомимы его не устраивало. На репетициях он придирчиво спрашивал: «Вы когда-нибудь мыли пол, дорогуша? Это будет ваше домашнее задание». Быстро выяснилось, что Изольда как-то ненатурально машет серпом и стирает белье в корыте. Стасик измучился с ней и сопровождал репетиционный процесс язвительными репликами, от которых Изольде хотелось утопить его в этом самом корыте.

Новый режиссер был первым мужчиной, который имел иммунитет против очарования Изольды. Этот иммунитет назывался карьерой. И если карьера требовала жертв, то он был к ним готов. Он даже принял бы обет безбрачия, если бы судьба потребовала от него этого. Ничто несравнимо со сладким чувством иметь «талантливую руку», к которой со временем можно прирастить ногу и прочие части тела. Так и до целого талантища дорасти недолго.

Но дело было не только в неуемной тяге Стасика к успеху. Этим в театральном мире не удивишь. Ситуация осложнялась тем, что случившееся в театре – травля, устроенная коллегами, и лишение ролей – не прошло для Изольды бесследно. Она ходила с большими круглыми глазами, как у лемура, и не понимала, как такое возможно. Ее отсекли от уютного четырехугольника, заставив кувыркаться одинокой точкой в бескрайнем геометрическом пространстве. Вместо изумительной женщины она превратилась в изумленную. А это уже другая история. Формула обольщения была выведена изумительной Изольдой и не обслуживала изумленную. Женщина-лемур потеряла изюминку.

* * *

Прошло несколько лет. На встрече одноклассников наша героиня не появилась. И те, не дождавшись Изольды, весело вспоминали школьные годы, уделяя ей особое внимание. Все-таки она была колоритной девушкой и имела все основания говорить, что пятнадцать мальчиков любили ее. Эти мальчики с годами стали мужчинами, но обычными, не артистическими, поэтому прежних чувств не предавали и по-доброму вспоминали про «изюминку», которой чуть не подавился Дед Мороз.

– А сейчас она где? – пытался разведать Андрей.

– В театре, говорят, работала. Артисткой. Сначала она с девчонками связь поддерживала, на спектакли приглашала, а потом как пропала. Может, уехала куда. А что? Вышла замуж за арабского шейха и уехала. Вполне в ее духе.

– Нет, у нее муж есть, – проявил осведомленность Андрей.

– А ты откуда знаешь?

– От верблюда.

Верблюдом был его друг Витек, который работал осветителем в оперном театре. Витек иногда проводил друзей на премьеры, где с высоты технического балкона Андрей однажды увидел изумительную Изольду, всегда различимую в любой толпе. Витек не на шутку испугался, увидев, как Андрюха побледнел и схватился за перила. Вдруг у него боязнь высоты? Свалится, шею свернет, а Витьку отвечать. Но потом разобрался, что к чему. Понял, куда Андрюха смотрит. Постарался помочь другу, дескать, да, клевая телка, но занята, жена их оперного певца. Больше Андрей в театр не приходил. Наверное, разлюбил оперу. Витек бы по доброй воле такое тоже слушать не стал, но ему за это деньги платили. Он воспринимал оперную музыку как вредные условия труда.

А Андрей, узнав, что Изольда замужем, запретил себе о ней мечтать. Он был парнем с простыми правилами. Чужого брать не привык. Мечты свернулись калачиком и только во сне, пользуясь беззащитностью хозяина, разворачивались в полный рост. Андрей просыпался и мыл голову холодной водой.

* * *

Брак Изольды оказался недолговечным. Он был похож на сонатину, то есть уменьшенный вариант сонаты. Время замужества за оперным певцом приучило Изольду пользоваться музыкальными терминами. Если они спорили, то слова были острые, как стаккато. Во время домашних скандалов муж говорит: «Убавь фортиссимо!», что означало «Говори тише». Изольда дерзко отвечала, что ей «гребаное пианиссимо уже вот где стоит» и она меньше, чем на форте, не согласна. Это следовало понимать так: шептать она не намерена и будет говорить в полный голос.

За весьма короткое время замужества Изольда успела возненавидеть классическую музыку, и особенно оперу. Жить под имитацию Шаляпина оказалось нестерпимо. Видя таракана, муж переспрашивал, напевая: «Блоха? Ха-ха-ха-ха!» – и дальше по тексту. Когда его случайно закрыли на балконе, он заголосил: «О дайте, дайте мне свободу!» После этого голуби несколько недель не гадили на их балкон, облетая его за семь верст. Изольда поняла, что у нее с голубями есть что-то общее: она тоже не любит оперу Бородина «Князь Игорь».

Изольде постоянно хотелось выключить мужа, как громко работающий телевизор. К тому же супруг храпел, и даже громче, чем пел. После развода Изольда наслаждалась тишиной, как артиллерист после демобилизации.

А чем еще наслаждаться? Разве что шелковым халатиком с драконом на спине, как у гейши. Это был единственный фрагмент ее мечты, который стал явью. Остальное не сложилось.

Сначала она еще боролась, пыталась перейти в другой театр или примкнуть к кинематографу, но война с Игорем Львовичом пришлась на легендарные девяностые, когда киностудии сдавали площади в аренду под склады, а в театрах работали за еду. Лишний рот никому не был нужен. Потом, когда все как-то стало налаживаться и страна на карачках начала выползать из той ямы, Изольда посмотрела в зеркало и увидела уже немолодую женщину, сломленную и уставшую. Ее время прошло, она сдалась.

К тому же появилось осознание, что вовсе она не талант. Тот дорогу себе всегда пробьет. Бывает, что таланту везет, и он проскальзывает в мир, как мыло через мокрые пальцы, – легко и радостно. Случается, что все складывается иначе, и талант продирается в мир словно через колючую изгородь, оставляя на шипах свою окровавленную кожу. Но ведь продирается. Талант подобен траве, которая взламывает асфальт. А Изольда не пробилась. Не взломала, только сама сломалась. Она поняла про себя, что была просто способной девушкой, из которой при определенном стечении обстоятельств могла бы получиться неплохая актриса. Но обстоятельства сложились таким образом, что этого не произошло. Вот и все. Обычная история.

Поэтому и не пошла на встречу с одноклассниками. Изольда, как лемур с огромными круглыми глазами, редко спускалась на землю. Ей было стыдно предстать в роли «артистки из погорелого театра».

Хотя ко всему можно привыкнуть. Изольда появлялась на сцене в роли «кушать подано» и видела в этом преимущество: не надо ждать окончания спектакля, чтобы выйти на поклон. Отсутствие эпизодического лица никто и не заметит. Зато домой пораньше вернешься. Там, правда, никто не ждет, но это уже другой вопрос. Разве что дракон скучает, игриво клубясь по спине ее шелкового халатика.

Однако в тот вечер Изольда почему-то не ушла, едва отыграв свой эпизод. Заболталась за кулисами и попала под облаву, всех погнали на поклон. Изольда встала с самого краю в заднем ряду, ей так нравилось – она всех видит, а ее никто. Аплодисменты были жидкие, как каша в дешевом доме отдыха. Но Алевтина, стоя на авансцене, делала довольный вид, словно купается в бурных овациях.

Вдруг по залу, пробиваясь в толпе спешащих в гардероб неблагодарных зрителей, поплыл огромный букет, из-под которого торчали ноги. Букет приближался, Алевтина двинулась ему навстречу. Букет подошел вплотную к сцене, Алевтина протянула руки и изящно склонилась, чтобы принять заслуженный дар. Дальше была минутная борьба за букет. Алевтина тянула его на себя, а ноги уносили его куда-то дальше. На тот край, где стояла Изольда. На самый край.

– Девушка, это вам!

Из-за букета проглянуло лицо мужчины, знакомое, но забытое. Андрей не сильно изменился, раньше он прятался за фикусом, теперь за букетом роз.

* * *

– Ты совсем? И с чего? Ненормальный! Ты же мог меня не застать? – Изольда спотыкалась на словах от избытка чувств.

– Да я и не застал пару раз. Букет тю-тю, уплыл в жадные руки вашей примы. Сегодня, думаю, если тебя не будет, отдам лучше гардеробщице, – прятал смущение за шуткой Андрей.

Они шли по осеннему городу, где яркие заплатки листьев пытались прикрыть серость тротуаров. Деревья давали прощальный бал, напоследок вытащив из сундуков самые яркие наряды, ведь беречь их уже бессмысленно. Скоро зима. В запахе листвы растворилась печаль, расставание с надеждами, которые всегда возлагаются на лето – загореть, отдохнуть, похудеть, ярко пожить. И всегда оказывается, что времени не хватило, все только начиналось, а уже осень. Как в жизни.

Изольда рассказывала Андрею про свою жизнь, а он ей про свою. Выяснилось, что уложиться можно в пару фраз. В романах пишут: «они долго не виделись, и им не хватило ночи, чтобы рассказать друг другу о том, что происходило с ними за минувшие годы». Изольда давно подозревала, что это просто литературная красивость, говоря проще, вранье. Чем дольше не видишь человека, тем короче рассказ.

Если созваниваться каждый день, то за час не уложишься, чтобы пересказать все, что произошло. Событий-то – уйма. Например, утром в подъезде кошка родила трех котят. Как об этом не рассказать? И о том, что сосед справа, садист, предложил котят утопить, а старушка слева не дала, забрала их к себе на время. Ну разве это не достойно обсуждения? Подробностей – гора, и все они кажутся значительными, потому что раздражают, радуют, расстраивают, веселят. Но стоит диалогу прерваться, и уже через неделю эти детали будут выглядеть лишними, ненужными, какими-то мелкими. Новости быстро исчерпываются, разговор буксует: «Ну ладно, звони». А через год вообще затруднительно разговаривать. О чем? Ведь глупо звучит: «Знаешь, у нас в прошлом году кошка в подъезде родила трех котят». И что? Об этом говорят взахлеб спустя час и не вспоминают через год.

Изольда уложилась в пару фраз: разведена, детей нет, знаменитой артисткой стать не удалось, но в целом все хорошо. Андрей проявил солидарность: у него тоже все хорошо. Без подробностей.

– А личная жизнь? Счастливо женат? Четыре сыночка и дочка? – попыталась шутить Изольда. Почему-то ей был неприятен такой расклад.

– Счастливо не женат, – поставил точку Андрей.

Он вообще был немногословен, явно смущался и не знал, чем занять руки, куда девать ноги, как смотреть и что говорить.

Успокоился только, когда заснул, крепко сжав свою школьную мечту в объятиях и укрывшись халатиком с драконом на спине.

* * *

Андрей, как выяснилось, работал «на себя». То, что сейчас модно называть самозанятым. Он занимался антикварной мебелью и имел репутацию мастера золотые руки. Никого не нанимал и ни к кому не нанимался, то есть был ни буржуа, ни пролетарий – не пойми кто. Лицензиями не заморачивался, налогов не платил, жил себе и работал, как несознательный, но очень трудолюбивый элемент общества. Строго говоря, это называлось «незаконной предпринимательской деятельностью» и должно было преследоваться по закону, но его никто не ловил, потому что из такой мелкой рыбешки уху не сваришь. А блюстители закона любили уху наваристую, жирную, с полезной омегой. С таких, как Андрей, только чешуи полный рот.

В мастерской, под которую он оборудовал пару гаражных блоков, было множество разных приспособлений и средств для состаривания дерева. Почему-то в век, когда все помешались на омоложении себя снаружи и изнутри, обмирая от ужаса от появившейся морщинки, старинная мебель стала писком моды. Андрей каждый раз удивлялся, наблюдая, как очередная пожилая дама с лицом гладким, как жопа, ласково проводит руками, нагруженными акриловыми ногтями, по потрескавшемуся от старости дереву. Как будто завидует его свободе от условностей.

Покупатели, люди небедные, обожали играть в потомственных дворян. Купленный у Андрея секретер представлялся гостям как наследство от бабушки-графини, в чью дальнюю родственницу был влюблен непременно сам Пушкин. Имелся бы секретер, а история найдется.

И Андрей с готовностью делал такие «фамильные» комоды, буфеты, трюмо, имитируя стилистику по желанию клиента: от барокко до индустриального авангарда. Андрей мог отвезти секретер на машине времени, куда скажут, хоть в каменный век. Впрочем, тогда не было секретеров.

Мастерская размещалась в гаражном кооперативе. Гаражные блоки изначально не имели межблочных перекрытий, потому что строители понимали их истинное назначение. Только лохи хранят в гаражах машины, а рукастые и головастые мужики оборудуют там мастерские – гвозди делают, сетку-рабицу, итальянские двери, финские дубленки и прочие нужные народу вещи.

Андрей тоже пару блоков прикупил. Отгородился от соседей и начал реставрировать антиквариат и делать мебель «под старину» из совсем новеньких деревяшек. Это был новодел, что красноречиво выдавала цена. Настоящий антиквариат стоил существенно дороже. Но для рассказов о бабушке-графине и ее любимом буфете вполне подходили изделия «под старину». На всех желающих комодов XVIII века не хватит, их еще при Наполеоне пожгли, остатки при большевиках подчистили. Поэтому продукция Андрея пользовалась спросом. Стоила относительно недорого, а шику много.

Когда Изольда увидела изделия Андрея, то удивилась, как она могла прежде жить в окружении полированной стенки «Москвичка». Благородная старость мебели была той декорацией, которую нельзя оскорбить чайными пакетиками или журналом с изображением Киркорова. На фоне такой мебели неуместно кричать, она диктует сдержанность и учтивость. Сами названия «секретер», «этажерка», «консоль», «буфет» дышат изяществом, «комод» взывает к достатку, «бюро» усаживает писать мемуары, а «трюмо» затормаживает время, словно говорит: не торопись, недостаточно посмотреться в зеркало, нужно оглядеть себя со всех сторон, пользуясь зеркальными створками. Это была мебель, среди которой по праву должна жить изумительная женщина. Может, потому Андрей и пришел к такому ремеслу.

Изольда полюбила этот деревянный «производственный музей», как называл мастерскую Андрей, и проводила там все свободное время. Запахи были резкие, но какие-то правильные, деловые. Стружки создавали беспорядок, но не грязь. Баночки с непонятными жидкостями внушали сосредоточенность и собранность. Лаки, морилки, пропитки, шпоны создавали пространство науки, в которой Андрей был академиком. Когда он делал самые важные, тонкие штрихи, то задерживал дыхание и чуть-чуть высовывал язык. Изольда наслаждалась видом молчаливого, сдержанного мастерства. Если бы ее спросили, кто такой настоящий мужчина, она бы ответила: сосредоточенный мастер.

Ей очень хотелось поделать что-нибудь самой, своими руками. Но Андрей слишком уважительно относился к своим инструментам, кисточкам, скляночкам, чтобы превратить их в забаву. «Это не игрушки», – сказал он однажды, но так твердо, что Изольда присмирела.

Выход был найден. Андрей купил ей игрушку: аппарат для выжигания по дереву. Как значилось на упаковке, для детей 6+, то есть Изольда подходила под это ограничение. К аппарату прилагалось множество насадок, от острых игл до округлых стерженьков, блестящих, как хирургические инструменты.

Сначала Изольда выжигала стежками простые контуры детских картинок, переводя их через синюю копировальную бумагу на разделочные деревянные доски. Раскрашивала эти картинки, покрывала лаком и раздаривала своим театральным коллегам. Те с удивлением принимали подарки, не представляя Изольду с паяльником в руках. Дальше паяльника их знания о технике не шли. Что поделать? Служители Мельпомены.

Видя, что Изольда увлеклась выжиганием не на шутку, Андрей показал ей множество приемов, позволяющих с помощью прижигания доводить дерево до разных стадий потемнения, от легкого бежевого налета до черной обугленности. То есть можно было рисовать картину без красок, исключительно в черно-белой гамме, точнее, в коричнево-бежевой. Как старинные открытки, пожелтевшие от времени. Это потрясло Изольду, мир стал видеться в цвете обожженного дерева.

Изольда неоднократно обжигала пальцы, пропахла дымом, даже слегка надорвала зрение, но не сдалась, пока не освоила эту технику. От сосредоточения она приоткрывала рот и чуть-чуть высовывала язык. Эта физиологическая особенность умиляла Андрея, не замечающего такого за собой.

Вскоре стенку «Москвичка» увезли на свалку, впустив в квартиру Изольды бюро, секретер, комод и прочие элегантные вещи. Вместе с ними въехал Андрей. Это произошло как-то просто и естественно. Не было такого, чтобы он взял Изольду за руку и, встав на одно колено и проникновенно посмотрев в глаза, произнес: «Предлагаю руку, сердце и совместное проживание на твоей жилплощади». Ничего подобного, достойного рассказа в кругу подружек, он не совершил. Просто затаскивал мебель вместе с другими мужиками, взятыми в аренду в своих же гаражах, а потом на правах грузчика попросил воды. Изольда на правах хозяйки предложила чай. Чай разбудил аппетит, пришлось греть борщ, а потом котлеты. Как честный и благодарный человек, Андрей решил помыть тарелки. Выяснилось, что вода стекает как-то вяло, раковина готовилась объявить о засоре. Нельзя же было оставлять женщину наедине с надвигающимся бедствием. Пришлось почистить раковину, а работа эта грязная. Логично было принять после нее душ. Ну а потом куда идти, с мокрой головой-то? Так и остался.

На фоне новой мебели и нового мужа халатик с драконом на спине смотрелся куда естественнее. И, конечно, купили фикус. Надо же Андрею где-то прятаться, если что.

Как большинство хорошо зарабатывающих мужчин, Андрей оказался консервативен в вопросах организации совместной жизни, придерживаясь простой схемы: он – добытчик, она – растратчик. Нет, никаких возражений против женской занятости он не имел и феминисток не проклинал. Он сочувствовал феминисткам. Не в том смысле, что поддерживал их. Скорее, жалел. Он считал, что женщина должна ходить на работу только ради трех вещей: денег на булавки, демонстрации нарядов и обмена новостями. Все остальные поводы вставать по будильнику, разрываться между работой и домом он называл кратко и веско: «Не повезло». В развернутом виде это означало «не повезло с мужчиной». А Изольде повезло. Тогда в чем идея этих репетиций, когда дальше «кушать подано» ее все равно не пускают?

Он настойчиво бухтел:

– Не надоело?

– Что ты имеешь в виду?

– Служить в театре не надоело?

– Пока терпимо.

– Между прочим, служат в армии. Еще в церкви. Как вам, театралам, удалось примазаться? Даже учителя и врачи работают, почти бесплатно, но работают. А ваши служат. Не смешно?

– Не надо.

– Что не надо? Другой работы нет? Чтобы в радость? Чтобы ты была там лучшей, а не сбоку припека? Это же себя не уважать – в кокошнике чай ряженым купцам подавать.

– А что я еще могу? Где меня ждут?

– Да хоть в детском клубе кружок выжигания по дереву вести, все лучше. Ты подумай, я серьезно говорю. У тебя же талант к этому.

Слово – не воробей, вылетело и прилипло к забору объявлением, где по центру жирно стояло: «Новому детскому клубу требуются…» Изольда наткнулась на это объявление по дороге домой. Она возвращалась из театра в мрачном настроении. Чувство актерской второсортности с приходом в ее жизнь Андрея стало каким-то раздражающим, неуместным. В ней растаяла смиренность и сломленность. Изольда, омытая любовью Андрея, вновь стала изумительной. А изумительная женщина не должна разносить чай, имитируя шаркающую походку выцветшей кухарки.

Объявление белело на заборе приветливо и как-то очень интимно, словно было предназначено только ей.

Изольда позвонила и предложила себя в качестве руководителя кружка выжигания по дереву. На том конце провода явно обрадовались. На этом конце – тоже. А когда на двух концах телефонной линии случается одинаковое настроение, то это верная примета того, что жизнь меняется к лучшему. Есть такая народная мудрость. Ну, или почти народная.

* * *

В дверь кабинета сильно сдавшего в последнее время Игоря Львовича постучали. Он проснулся от полудремы, в которую проваливался все чаще и глубже.

– К вам можно?

– Да-да, проходите, дорогая Изольда. Чем обязан?

– Ничем. Это я вам обязана.

– Чем же, если не секрет? – насторожился режиссер.

– Многим, Игорь Львович. Благодаря вам я разлюбила театр и теперь свободна. Это дорогого стоит. Вот, – и она положила на стол листок бумаги.

Игорь Львович не стал переспрашивать, он был догадлив.

В полной тишине перелистывалась последняя страница их истории, пусть неказистой, зато совместной. Стало грустно.

– Да, чуть не забыла, я вам на память кое-что принесла. Не понравится – выбросите.

Она поставила на диван в углу его кабинета нечто прямоугольное, завернутое в бумагу.

В последнее время Изольда сильно изменилась. С ее лица пропало выражение детского изумления от несправедливости бытия, вновь проступила изумительная женщина, снисходительно прощающая мир за его несовершенство. И Игорь Львович почувствовал легкую дрожь в занывшем колене, которому захотелось согнуться перед этой женщиной. Тревожное чувство, лишающее покоя. А покой ему стал дорог, возраст брал свое. Он захотел, чтобы Изольда скорее ушла, немедленно, не тормошила его воспоминания. Или осталась. И не знал, чего хочет больше.

Но она ушла.

Режиссер бросил взгляд на листок на столе и утвердительно кивнул. Да, он не ошибся, это было заявление об уходе. Он подписал размашисто и по косой, как будто давал автограф. Вот и эта глава его жизни закончена, осталось так немного. И как же грустно, сил нет.

Игорь Львович отошел к окну, посмотрел на пасмурное небо, на серый город, на пыльный подоконник. Ползут трамваи, перебирают ногами прохожие, безвкусным мазком раскрашивает остановку реклама. Почему так жалко себя и мир вокруг? Ну, хватит, надо взять себя в руки. Жизнь катится дальше, все нормально. Ничего не случилось, просто уволилась актриса его театра. Обычное дело. Надо отвернуться от окна, уткнуться глазами в рабочий план и жить дальше. Работать и жить, жить и работать.

Что-то еще? Ах да, подарок Изольды. Игорь Львович с опаской посмотрел на оставленный на диване прямоугольный предмет, перевязанный бечевкой. Он предвкушал боль, которую испытает, если развернет. Может, не надо? И так тоскливо, настроение на нуле, нервы шалят. Ну его, этот подарок. Убрать за диван и забыть или вообще выбросить, не раскрывая. Так будет лучше. В его возрасте лишние эмоции не нужны. Надо беречь нервы, от них только болезни. И Игорь Львович решительно подошел к дивану, чтобы убрать подарок с глаз долой, а там, как говорится, и из души вон. Если повезет.

Но руки словно взбунтовались, перечеркнув разумные планы. Они ловко подцепили концы бечевки, лихорадочно распутали веревочное обвитие. Игорь Львович рвал бумагу так остервенело, точно обнажал спрятанную там Изольду. Словно это была не обертка, а платье женщины. Последнее платье, которое судьба на прощанье дает ему порвать.

Через края бумажных лохмотьев проступила картина. В какой-то странной технике, в коричнево-бежевой гамме на деревянном холсте была изображена женщина, словно сошедшая с экрана немого кино. Сходство едва угадывалось, настолько «едва», что хотелось смотреть часами, бесконечно ловя ускользающее узнавание.

Он увидел на картине женщину Серебряного века, с сигаретой в длинном, тонком мундштуке, с горжеткой на шее и в муаровом платье. Почему-то Игорь Львович точно знал, что это оно, то самое, о котором поэт Серебряного века писал: «В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом – Вы такая эстетная, вы такая изящная…» Изумительная женщина.

Сиреневый туман

Когда маленькому Алексею Петровичу родители подарили фотоаппарат «Смена», они не знали, что вручают ему судьбу.

Впрочем, этот пафос неуместен, все складывалось куда проще и обыденнее. Не было еще никакого Алексея Петровича, а был вихрастый пацан Лешка, видящий мировую несправедливость в том, что у соседского Петьки фотик есть, а у него нет.

Противный Петька ходил по двору с видом короля и по совершенно грабительскому курсу позволял обалдевшим от зависти друзьям «щелкнуть» на своем фотике. В уплату за право собственноручно нажать на спусковую кнопочку и услышать характерный механический щелчок ему отдавали самое дорогое: пульки для самострела, цветные стеклышки, птичьи перья и прочую конвертируемую по дворовому курсу валюту. Особый цинизм ситуации придавал тот факт, что фотоаппарат был не заряжен. С пленкой курс «щелчка» возрастал до небес. Словом, Петька, как все монополисты, вел себя нагло и жестко.

Лешка умирал от зависти. Раньше ему снилось, как он в форме милиционера одной рукой гладит овчарку, а второй – поправляет новенький орден на груди за поимку бандита. Видимо, это были рецидивы от многократного просмотра фильма «Ко мне, Мухтар!». Теперь же во сне он ходил по двору с фотиком на кожаном ремешке, как корова с колокольчиком, и все вокруг млели от невозможной красоты и внушительности его образа.

Мечты сбываются, если они малогабаритные, малобюджетные и сообразные времени. В 70-е годы спор между физиками и лириками был сведен к компромиссу: мальчики пусть становятся физиками, а девочки лириками. Как говорится, ни вашим, ни нашим. Родители Лешки сочли желание сына иметь фотоаппарат правильным, прогрессивным и перспективным явлением. Поднатужились (ведь жили небогато, и лишних денег не было) и купили «Смену-8М», да еще пару коробочек черно-белой фотопленки по 36 кадров каждая. С этого все и началось.

Первым следствием родительской щедрости был разгром Петькиной монополии. Обменный курс «щелчка» резко упал, потому что Лешка откровенно демпинговал, в хорошем настроении позволяя щелкать «за бесплатно». Без пленки, разумеется. Авторитет Лешки вырос, Петька был посрамлен, мировая справедливость восстановлена.

Вторым, более важным, результатом оказались романтические отношения с девочкой из параллельного класса, которую Лешка иногда обнимал за талию, как воображаемого Мухтара за шею. Дальше дело не шло, потому что советское кино в силу своей отсталости не посвящало детей в то, что должно следовать потом.

Но первая волна хвастовства и позерства быстро схлынула, дефиле во дворе с фотоаппаратом на шее наскучило, стало неинтересным. Не корова же он так ходить, в самом деле. Да и девочка поднадоела, рука стала затекать от ее талии, а выше или ниже он не смел. К тому же жила она категорически не по пути. Прежде Лешка пробегал дорогу от школы домой, как спринтер, то есть быстро и по прямой линии. Теперь же эта ясная и стремительная прямая превратилась в долгую ломаную. Сначала нужно было проводить девочку, а потом, освободившись, разворачиваться в сторону своего дома. Словом, на ритуальную повинность таскать ее портфель уходило слишком много времени. А оно дорого. И вовсе не потому, что время – деньги. Так могут думать только идеологические недобитки и отсталые личности. Советский пионер Лешка жалел время совершенно по другой причине.

Отныне все свободные минуты Лешка проводил в туалете. И исключительно при свете красного фонаря, в окружении пластмассовых лотков, наполненных загадочными растворами с поэтическими названиями «проявитель» и «фиксаж». Делать настоящие фотографии оказалось не просто интересно, а поглощающе увлекательно. Это же целая интрига, как и что получится.

Вот нащелкал всю пленку, наизусть каждый кадр помнишь, а теперь наступает самый ответственный момент: надо пленку проявить. Фотографии потом можно переделывать хоть тысячу раз, а пленку проявляют только однажды. И нет у тебя права на ошибку. Как у сапера. Дух захватывает, пальцы от волнения дрожат, словно по минному полю идешь.

В полной темноте, только пальцы вместо глаз, вынимаешь пленку из фотоаппарата и тихонечко, плавненько, закручивая по спирали, вставляешь в пазики-бороздки на дне специального пластмассового бачка. И не дай бог пленка где-то сойдет с рельсов! Ведь кадры пропадут, а они же все уникальные – из экономии дважды ничего не снималось. Поэтому осторожно пальцами проводишь по граням пленки, проверяешь, все ли ровно встало. И всегда сомнение, тревога: вдруг что-то не так пошло. Вслепую закрываешь крышечкой и только тогда включаешь свет.

Теперь осторожненько, тоненькой струйкой в специальное отверстие сверху льешь проявитель. Его просто делать. Похожее на соль содержимое пакетика растворил в воде, и готово. Но не дай бог воду не так отмерить, с температурой ошибиться или плохо размешать. Один нерастворенный кристаллик может оказаться причиной трагедии, ведь его твердые грани способны оцарапать нежную и беззащитную плоть кадра, оставить насечки, изуродовать лица родных людей. Нет, тут должна быть тщательность провизора. Ведь любой промах – и прощай, целый кусок жизни, не будет о тебе вещественной памяти. Потом бросаешь взгляд на минутную стрелку и остаешься в ее власти. Секундная стрелка возит твое сердце по циферблату, как на карусели. Наконец, пора! Выливаешь проявитель в раковину и промываешь пленку водой. Нет, ни в коем случае не достаешь пленку, это конец, все испортишь! Наливаешь воду через то же отверстие, откуда проявитель вылил. И обязательно покрутить пленку внутри, прополоскать хорошенько. Но не сильно, не травмируя кадры. Они же еще не зафиксированы. Правильно, теперь заливаешь фиксаж. Он тоже пакетный, на соль похожий, только пахнет по-другому. Взгляд опять на часы, а в душе нетерпение копытом бьет, еще несколько минут, и увидишь, что вышло. Или ничего не вышло. Но не торопись, слив фиксаж, промываешь хорошенько и… Открываешь бачок.

Тут или радость, или нож в сердце – смотря как пленка вьется. Вроде хорошо лежит, ровными спиралевидными рядами, с правильным просветом, нигде не слиплась. Теперь осторожно достать и повесить сушиться. А нетерпение не дает покоя, любопытство просто жжет изнутри. Ни разу не было, чтобы Лешка дал пленке просушиться спокойно. Еще мокрую начинал придирчиво рассматривать. Получилось! Вот их класс на субботнике, а вот его день рождения, а тут они семьей на демонстрации. Пленку растягивал надолго, только важные события снимал. В 36 кадров помещался кусок жизни величиной с современный сериал. Какие все красивые на негативах – глаза четкими белыми точками горят, рты контрастно белеют на черных лицах, это верный знак того, что получилось. Грудь распирает ликование, радость давит на горло, хочется петь и кричать.

Потом, став взрослым, Петрович часто думал, что самые большие сгустки счастья, полные пригоршни восторга он получал в туалете, проявляя первые в своей жизни фотопленки.

Одно плохо, домочадцы тоже претендовали на туалет, используя его самым прозаическим образом, так сказать, по прямому назначению. Семья жила в хрущевке с совмещенным санузлом, что задерживало становление Лешки как фотомастера. Только начнет колдовать при красном фонаре, как отец:

– Сынок, пусти.

– Пап, ну подожди немного.

– Мог бы подождать, подождал…

Приходилось тщательно закрывать фотобумагу, закутывать лотки с плавающими в них фотографиями и приостанавливать процесс, а потом еще ждать, когда проветрится уборная.

Поэтому, когда появилась возможность сменить дислокацию в пользу Дома пионеров, Лешка побежал туда с огромной радостью. Правда, добираться было чудовищно неудобно, тремя видами транспорта: сначала Леха ехал на трамвае, потом на метро и, наконец, финишировал на троллейбусе. Но все это с лихвой компенсировалось тем, что вместо туалета там имелась настоящая фотолаборатория, куда не стучались домочадцы, нетерпеливо дергая запертую дверь. Делить с родителями санузел становилось все труднее.

Но главным приобретением оказалось знакомство с руководителем фотостудии, Игорем Николаевичем. Наблюдая за ним, Лешка думал, что так выглядит интеллигент. Игорь Николаевич говорил, не повышая голоса, обращался к ребятам на «вы» и словно все время чего-то стеснялся.

Он был для Лехи гуру, не меньше. Учил ремеслу и творчеству одновременно. Так и сказал в первый же день:

– Ремеслу я всех научу, фотографировать вы будете. Ремесло руки делают, это навык, и наша задача его наработать. А вот фотография как творчество – дело тонкое. Здесь своя философия, свой глаз нужен. Тут не обещаю, но чем смогу, помогу.

Леша не понял и, стесняясь, подошел после занятий. Дескать, прошу прощения, но чем все-таки творчество от ремесла отличается?

– Видите ли, молодой человек, вот, к примеру, стоит фонарный столб. Идет снег, фонарь светит, обычное дело. Ничего особенного, правда? Сто высококлассных ремесленников, настоящих мастеров своего дела, это могут сфотографировать так, что каждую снежинку станет видно. Но, понимаете ли, это будет один и тот же столб. И даже снег у них получится одинаковый.

– А разве он бывает разный? – осмелел Лешка.

– Конечно, если на него по-особенному смотреть. В этом и есть отличие ремесленников от художников. Так сфотографируют, что получатся разные столбы и разные снежинки.

– Разные ракурсы?

– Нет, не в ракурсах дело. Как бы это объяснить? У одного на фотографии будет одинокий столб, совсем несчастный, которого даже снежинки вокруг не радуют, эдакий столб-молчун. У другого получится столб-гуляка, повеса, окруживший себя снежинками, как цыганами, аж звенящий от радости на морозе. У третьего – столб-мыслитель, которому до глупых снежинок дела нет, потому что ему со своим светом не скучно. Понимаете, молодой человек?

– Почему разные? В разной технике снимали? – голос Лехи стал глухим от осознания своей тупости. Он ничего не понял про метаморфозу фонарного столба.

– Разными глазами смотрели. Видите ли, ремесло – это когда есть только то, что ты фотографируешь. А искусство – когда есть ты сам, а потом уже столб. А сам ты – не такой, как все, уникальный, ни на кого не похожий, и столб у тебя другой будет. Его только тебе дано увидеть, и ты можешь его людям показать. Не просто столб, а твой личный. Как будто столб, улица, фонарь, аптека… Помните, как у Блока?

Леха кивнул и понял, что не надо с Игорем Николаевичем такое обсуждать. При чем здесь аптека? И Блок – вроде поэт, хотя Леха в этом не уверен. Блока-то зачем трогать? Только еще запутаннее выходит. Все-таки столб – он и есть столб. А остальное – чисто технические вопросы, разные там ракурсы, световые фильтры, фокусировка. Не хочет говорить – и не надо. Вообще, странный он, этот Игорь Николаевич. «Молодым человеком» зовет и на «вы» обращается. Непривычно это для Лехи, хотя и приятно. Но слова Игоря Николаевича он запомнил.

Потом, став взрослым, все понял. И про ремесло, и про творчество, и про себя. Так и называл себя: ремесленник, мечтавший стать художником. Но мечтать, как известно, не вредно.

Первое понимание слов учителя пришло на фотовыставке какого-то французского месье. Люди, чтобы попасть туда, стояли на морозе, некоторые по второму разу. Лешка, уже к тому времени студент, примкнул к очереди из любопытства и какой-то тайной злости. Злость рождалась завистью. Понятное дело, что у них там во Франции лавандовые поля, Альпы разные, шато всевозможные, француженки грассирующие. И техника у французов буржуйская. А попробовал бы он русскую деревню нашей «Сменой» снять. Что? Стояли бы к нему толпы зевак? Чем бы он их удивил? Лешка жаждал подтверждения своей правоты. Уши готов был отморозить, но только бы попасть на эту клятую выставку. И попал.

И пропал. Не было лавандовых красивостей. А может, и были, он не заметил, это как-то не важно стало. На стенах в рамках висели не фотографии, а окна в другое настроение, и не просто окна, а водовороты, затягивающие и не отпускающие. Вот сидит старуха с цветами в руках. Просто сидит, просто старуха, просто цветы держит. Руки узловатые, темные, наработанные, изборожденные морщинами. А цветы полевые, тонюсенькие, аж прозрачные, слабые такие, нежные, небесно-голубые. Руки их крепко держат, как серп, как молот, как сбрую коня держали. По-другому не умеют. Это даже не контраст рук и цветов, это невозможность соединить разные жизни в одной. Судьба старухи такой понятной становится, что жалостью и благодарностью переполняется что-то внутри, совсем как у тех, кто ей цветы подарил. В носу защипало, и в горле ком встал, а ведь просто старуха, просто сидит, просто цветы.

Вот, значит, что такое искусство. Все просто, а не повторить. Ничего особенного, а наизнанку выворачивает. Высказать невозможно и забыть не получится.

И еще Лешка понял, что у нас старух пруд пруди, вся страна ими переполнена. Только никто на них так не смотрит, чтобы во взгляде читались влюбленность, извинение, благодарность, просьба простить. И получаются фотографии, как на доске почета или как на кладбищенских памятниках – все на месте: рот, нос, глаза, уши, а человека нет. «Смена» тут ни при чем, и на отсутствие лавандовых полей не спишешь.

Тогда Лешка позвонил Игорю Николаевичу и сказал, что все понял – и про фонарь, и про снежинки, и про себя. Что он обязательно станет настоящим художником. Игорь Николаевич сказал: «Не сомневаюсь». Пошутил, наверное.

На первый свой заработок Лешка купил «ФЭД» и новые крепкие ботинки. Он решил, что хорошая обувь для фотографа не менее важна, чем хороший объектив. Ведь планы у него были грандиозные, можно сказать наполеоновские. Он мечтал о выставке в Париже, на которую выстроится очередь французов, чтобы увидеть СССР не через прорезь ТАСС, а его глазами, глазами Лехи, который любит свою страну не по-комсомольски, а по-человечески, а если и ругает, то не с большевистской прямотой, а с хитринкой скомороха.

* * *

Но не успел он износить новые ботинки, как СССР развалился. Вся страна поделилась на кучку «новых русских» и армию «новых грустных». Лешкина семья попала во второй разряд, разделив судьбу с численным большинством. Поднимаясь с колен, страна стряхнула с себя тяжесть экономики. Работы не стало. Ладно бы у него одного, так и у отца с матерью. Говорят, что в одну воронку две бомбы не попадают, а тут попало. И не две, а целых три. Три безработных на один санузел. Вот такой расклад получился. Леха сказал французам «ариведерчик» и пошел кормить семью. Французы не обиделись, они люди легкие, обещали подождать. Так, по крайней мере, Леше снилось. Долго еще снилось, как он им объясняет, что не до выставок ему сейчас, а они кивают и почему-то по-русски говорят, без всякого акцента: «Понимаем, подождем, месье Леша».

Работал он везде понемногу, лишь бы платили. В ателье снимал детей в обнимку с пыльным плюшевым медведем, в детских садах и школах делал «прощальное фото на выпуск». Главным здесь было умение притушить радостный блеск глаз при прощании с родной школой.

Даже в милиции какое-то время поработал. Но одно дело задержанных бандитов анфас и в профиль фотографировать и совсем другое – расчлененку снимать или оттаявшие по весне трупы. Даже фотоаппарат, как казалось Леше, щелкал с содроганием. Однажды на таком вызове его вырвало прямо на вещдоки, после чего пришлось уволиться. Хотя в милиции было веселее, чем в ателье. Имелся там у него дружок, Андрей, туповатый, но жизнерадостный, много анекдотов знал. А уволился, ни Андрея больше не видел, ни анекдотов вспомнить не мог. Даже обидно.

Летом Леха окучивал черноморские пляжи, ведя за спиной взятого напрокат ослика в веселых помпончиках и бубенчиках. Почему-то на ослином фоне любили фотографироваться мамы с детьми. Зря, конечно. Потом понесут на работу фотографии, чтобы похвастаться детьми, загаром и собственным купальником, а в ответ услышат: «Какой симпатичный ослик!» Ну да это их дело. Ослик от цветастого и звенящего антуража впадал в глубокую задумчивость, но не терял аппетита. Гонорар уходил на ослика. Но что-то и себе оставалось. На это что-то он купил машину со странным названием «Москвич». Нигде в мире нет машин «Парижанин» или «Лондонец». У них много чего нет.

Например, нет такого надежного фотоаппарата, как наш «ФЭД». Леха его берег, как крестьянин бережет корову в голодный год. Впрочем, ассоциации с коровой были не случайны. Ведь название советской марки расшифровывалось весьма экзотично: ФЭД – это Феликс Эдмундович Дзержинский, один из яростных сторонников идеи отторжения коров от крестьян. Казалось бы, какое отношение имеет пламенный чекист к производству фотоаппаратов? При чем здесь он? Ни при чем, конечно, но имя прилипло.

Точно так же, как к советскому шоколаду пристало имя Бабаева, революционера-железнодорожника, забравшего шоколадную фабрику у капиталиста-кровопийцы. Фотоаппарат и шоколад оказались самыми надежными вложениями имен. Памятник пламенному чекисту на Лубянке свалили под восторженные крики толпы, а сменить название фотоаппарата забыли. Лешка очень радовался такой забывчивости, потому что ФЭД – это ФЭД, и точка, и Дзержинский тут ни при чем.

Постепенно все как-то устаканилось. И в стране, и в личной жизни. Леху все чаще стали называть Петровичем, то ли в силу его возмужания, то ли из уважения к тому, что он без потерь и нытья пережил с помощью ослика суровые 90-е годы.

Петрович был далек от политики: не судил, к какому берегу прибилась страна, голосовать не ходил, митинги игнорировал. Женился на лаборантке из фотоателье, симпатичной и ответственной девушке. Потом часто думал: почему на ней? Ответ был какой-то уж слишком прозаический. Просто пришло время. Родители, дружки, соседи встречали вопросом «когда?» и провожали напутствием «жениться тебе пора». Вот он и женился. На той, что стояла рядом, была привлекательной и аккуратной. В фотоделе аккуратность особо высоко ценится. Тогда казалось, что этого достаточно. Ровно через девять месяцев на собственном «Москвиче» забрал первенца из роддома.

Жизнь пошла по массовому сценарию. Что ж! Не всем выставки устраивать, кому-то и простой народ щелкать надо. На паспорта, на служебные удостоверения, на кладбищенские оградки. Простите, французы, не сдержал слово, не сделаю для вас выставку. Но, с другой стороны, я же вам СССР обещал показать, а его больше нет. Так что можно считать, форс-мажор случился, договор потерял силу. Адью!

Правда, перед Игорем Николаевичем неудобно получилось. Обещал ему настоящим художником стать, а вышло так, как вышло. Поэтому звонить учителю, а тем более встречаться с ним не хотелось. Однажды Петрович издалека на улице увидел сутулую фигуру Игоря Николаевича и торопливо свернул в проулок, как будто сбежал. Спрятался, как должник от кредитора. Но телефон учителя хранил на всякий случай. Как неприкосновенный запас, который вряд ли пригодится, а без него остаться страшно.

Словом, жилось более-менее сносно, то более, то менее. Но тут без объявления войны, вероломно и подло на него напал технический прогресс. Первые звоночки в виде нелепых аппаратов мгновенной печати Polaroid Петрович пропустил мимо ушей. Ерунда это все, они ему не конкуренты. Детские игрушки, не более. Ну, интересно пару раз посмотреть, как из щели фотоаппарата выползает черный квадрат Малевича, который на твоих глазах превращается в цветную фотографию. Похоже на мазню неумелого и безвкусного художника. Кадр не выстроен, у половины глаза закрыты, как будто жизнь просто неряшливо наследила на пленке. Кстати, стоили эти фотоаппараты и кассеты к ним весьма недешево, цена кусалась, и пребольно. Задумаешься, стоит ли второй кадр делать. А с одной попытки только снайпер попадает, профессионал, то есть. Так что кыш, любители, расступитесь, когда Петрович идет. Ваши игрушки «мгновенной печати» против меня, как сабля против танка.

И только Петрович расслабился, как получил удар под дых – свиньей пошли цифровые «мыльницы». По большому счету, настоящего качества они не давали, но зато появилась возможность делать десятки, сотни, тысячи снимков. Главная сдерживающая сила – пленка, рассчитанная на определенное число кадров, – была отринута прогрессом, как реликтовое явление. А на сотню кадров всегда найдется парочка приличных, и даже очень приличных. Таких, которым сам Петрович позавидовать мог.

Он понимал, что тут работает теория вероятности, закон больших чисел. Это все равно что бросать мышь на клавиатуру компьютера. Если бросать без устали миллионы раз, то рано или поздно эта мышка напечатает осмысленную фразу путем вероятностного набора букв. Петрович может хорошо сфотографировать с первой попытки, а дилетант с «мыльницей» – с сотой. Да хоть с тысячной. И что? Им не лень тысячу раз щелкать.

А что им лень? Ждать. Не могут они ждать фотографий, ну физически не умеют. Нетерпение у них на лицах написано, петух в одно место клюет с усердием дятла. Сколько раз Петрович видел, как стайка фотографирующихся, как спринтеры, рвутся скорее увидеть, что получилось. От фотографии до ее оценки доля секунды проходит.

Петрович вспоминал, как он пацаном набирал материал на пленку, экономил каждый кадр, потом жадно вглядывался в плавающую в проявителе фотобумагу. Вот на белом фоне начинало медленно прорезываться изображение… Это же такие долгожданные минуты, как подарок на день рождения. Ждешь, гадаешь, что там. Вспоминались клиенты в его ателье. Их вечные вопросы: «Когда готово будет? До обеда или после?» Ожидание, нетерпение – это часть чуда, интриги, праздника, слагаемые радости. А тут р-р-раз, и готово! Нет томительного ожидания – и праздника нет. И профессионального качества тоже, но ведь чем больше суррогата, тем относительнее само понятие качества.

Дальше камера вошла в сговор с мобильным телефоном, и их союз довершил полный разгром прежней индустрии фотоателье. Петрович видел, как редеют ряды тех, кому нужны его услуги. Он же не художник с мировым именем. Великим мастерам прогресс не страшен, потому что их глаза ничем не заменишь. Творчество не состязается с прогрессом, оно играет на другом поле, в другой лиге. А ремесленник от прогресса получает нокаут, тут Карл Маркс был абсолютно прав. Цифровые фотоаппараты вышли на столбовую дорогу, выкинув в кювет ремесло Петровича. Не он первый. Чуть раньше компьютер отправил на досрочную пенсию армию машинисток, а еще раньше электровоз уничтожил профессию кочегаров, кучеров. И когда большинство его соотечественников ненавидело Чубайса, Петрович проклинал Стива Джобса, хоть и признавал его могучее влияние на современность. Иначе как «гениальной сукой» его не называл.

Потеряв профессию, он потерял деньги со всеми вытекающими отсюда последствиями. Дома начались скандалы, потому что жена не согласна была есть одни макароны, а тем более кормить ими ребенка. Петрович подсовывал ей интервью с Софи Лорен, где итальянская дива говорила о своей любви к спагетти. Но жена видела принципиальную разницу между спагетти, присыпанными пармезаном, и отечественными макаронными изделиями под названием «рожки», на которые в лучшем случае строгали пошехонский сыр. Петрович эту разницу не видел. Или делал вид, что не видел.

Петрович подрабатывал где придется, цеплял по мелочи. То на «Москвиче» левачил, пока тот не рассыпался, то в детском саду заманивал детишек в кадр цветастым попугаем, пока родители не сказали «спасибо», но с такой интонацией, что отчетливо слышалось «спасибо, больше не надо». А после того как попугай больно клюнул в темечко одного противного мальчика, совсем как золотой петушок царя Дадона, путь в садик им был заказан. Петрович попугая не винил, у него у самого возникал позыв придушить этого мальчика, чтобы остановить поток громких звуков из его тщедушного горлышка.

Петрович все чаще стал прикладываться к бутылке. Напившись, он с интонацией персонажа из «Белого солнца пустыни» рвал рубаху на груди: «За профессию обидно!» Правда, и за себя тоже. Обиднее всего было то, что даже в 90-е годы, когда ситуация для большинства «дорогих россиян» была почти катастрофической, ему удавалось с помощью ослика, грустно шагающего по черноморскому побережью, покрывать свою жизнь шоколадом. Пусть и очень тонким слоем, но все же покрывать, и все же шоколадом. А тут, когда страна вроде бы пришла в норму, когда в кои-то веки появился реальный повод сказать, что люди стали жить лучше и веселей, у него все накрылось медным тазом, точнее, тонюсеньким смартфоном или айфоном – короче говоря, разными гаджетами. Петрович принципиально отказывался различать их, справедливо считая, что хрен редьки не слаще. Слово «гаджет» он считал родственным слову «гадость».

* * *

И вот в день, когда настроение было особенно кислое, а состояние не очень трезвое, раздался телефонный звонок. Это оказался Андрей, с которым Петрович когда-то работал в милиции. Сто лет не звонил, а тут нарисовался. С чего это вдруг?

Обошлись без долгих предисловий.

– Здорово, Петрович. Ты как? – довольно равнодушно спросил бывший коллега.

– Спасибо, хреново. А ты? – так же вяло поинтересовался Петрович. – Из славной милиции перешел в еще более славную полицию?

– Обижаешь. Меня сократили вскоре после твоего рвотного дела.

Петрович понял, что говорит с собратом по несчастью, и голос его потеплел:

– И чем на водку зарабатываешь?

– Частным сыском, в Шерлока Холмса за деньги играю.

– А мне чего решил позвонить? Ватсона себе подыскиваешь? Или тетку Зеленую?

– Зачем зеленую? За статью по малолетству, сам знаешь, что бывает.

– Некультурный ты человек, правильно тебя выперли. Зеленая – это фамилия.

– Чья?

– Той тетки.

– Какой?

– Той. Которая в кино с Шерлоком Холмсом была.

– А ты откуда знаешь?

– Что?

– Ну, что Шерлок Холмс с кем-то в кино ходил?

Повисла пауза. Разговор угрожал полным разочарованием в культурном уровне Андрюхи. Все-таки поколение Петровича твердо знало, что миссис Хадсон, доставшую Шерлока Холмса шаркающей походкой и овсяной кашей, играла Рина Зеленая. Людей, которые этого не знали, было меньше, чем безграмотных. А в стране, как известно, принудительно образовывали практически всех. Петрович понял, что с таким уровнем развития Шерлок Холмс из Андрюхи, как из него активист движения трезвенников. И выкинул белый флаг:

– Все, заканчиваем. Ты звонишь чего? На работу позвать хочешь?

– Нет, Петрович, у меня для тебя вакансии нет. Только без обид. Мы, конечно, расширяемся, есть определенные перспективы, и, если что, я сразу тебя возьму. Ты же меня знаешь. Мы ведь – кореши, – Андрюха врал вдохновенно, благо он не видел кислую ухмылку на лице Петровича. – Но пока есть одно конкретное дело. Одноразовая работа, так сказать. Если свободен и хочешь заработать, то могу подкинуть. Ты же у нас вроде фотограф? Без дураков?

– Что за дело?

– А машина у тебя на ходу? – вопросом на вопрос ответил Андрюха.

– Машина-то на ходу. Только вчера из реанимации, можно сказать, прошла курс интенсивной терапии. Еще поживет. Дело-то какое?

– Не по телефону.

Ну, не по телефону так не по телефону. Встретились в «Макдоналдсе». Петрович любил это место – тепло, вкусно, демократично, туалет чистый, чаевых оставлять не надо. Словом, надо признать, что и американцы внесли свой вклад в развитие человечества. Не то что этот упырь Стив Джобс.

И выяснилась простая, как картошка фри, ситуация. Один клиент, из числа «очень серьезных людей», чье имя Петровичу знать совсем не нужно, усомнился в верности супруги. «Рога своему миллионеру наставляет, прикинь», – не без злорадства пояснил Андрюха, от которого недавно ушла жена. От Петровича требуется за той дамочкой походить и подозрительные контакты аккуратненько запечатлеть, то есть сделать фоторепортаж о ее второй жизни. Делов-то – тьфу, а оплата – солидная. Все-таки не продавщицу на обвесе ловишь.

Правда, настоящие деньги будут только в случае, если удастся найти «порочащие связи». Без этого заплатят весьма скромно, чисто символически.

– Чтобы стимул был землю рыть, в порядке, так сказать, материальной заинтересованности и оптимизации расходов, – пояснил Андрюха, который явно гордился своей новой ролью менеджера.

«Вот сука заказчик! – подумал Петрович. – Готов платить за новость, что жена – блядь. А если докажешь, что она не путается ни с кем, получишь за это гроши. Верность жены в копейки оценил, сквалыга. Где логика?»

Дальше Андрюха, засовывая в рот палочки картошки фри, уточнил, что сроку дается неделя. Так муж распорядился. Через неделю «хвост» велено снять.

Петрович подумал, что трусоват муж, боится правду знать. И хочется, и колется. Неделю поживет на валокордине, а потом напьется от счастья, если все «чисто» окажется. И так ему хочется про это «чисто» услышать, что храбрости только на одну неделю хватило. А разве это срок для настоящего расследования? Взять тех же морячек. Что там неделя? Месяцами верных жен изображают, пока мужья в плавание не ушли. А потом махнут с пирса платочком, всплакнут для натуральности и давай хвостом по набережным мести. Это не только Петрович, но даже ослик изучил, зарабатывая на корм под шум Черного моря.

Петрович было попытался удлинить сроки расследования, аргументируя собственным опытом, но Андрей отказался довести его мысль до заказчика. «Видать, не в том авторитете, чтобы советовать. Небось рад-радешенек, что получил это дело, поди с заказами негусто», – не без ехидства подумал Петрович.

Ладно, неделя так неделя. Как говорится, хозяин – барин. Правда, Петрович сразу понял, что барин этот вовсе не «большой человек», а сошка из разряда барыг. Солидный заказчик с Андрюхой на одном гектаре даже курить не стал бы, не то что жену свою пасти.

Бывшие сослуживцы заполировали гамбургеры приторным коктейлем, словно сигнализирующим о щедрости американской культуры. Раскиснув от сладости, посудачили о том, «чего этим бабам надо», и пришли к консенсусу, что все они «одним миром мазаны». Обсудили технические детали и ударили по рукам. Деловой обед подошел к концу. Стороны были взаимно довольны. Сделка состоялась. Только отрыжка появилась, а в остальном все хорошо.

Андрюха ушел ковать свою новую карьеру, а Петрович отправился к кассе за двойным гамбургером. Чтобы коктейль заесть. А что? Может себе позволить! Будут вам фотографии в лучшем виде, не беспокойтесь, доверьтесь мастеру!

* * *

И началось. Первый день он ходил за «объектом» азартно и бдительно. Даже во встречном дворнике в оранжевом жилете подозревал переодетого любовника. Не смотрите, что таджик, может, она хочет изменить мужу с особым цинизмом. На второй день под подозрение попал пролетающий мимо дельтапланерист. Как-то слишком долго он нарезал круги прямо над головой этой дамочки. Но через пару дней синдром повышенной ответственности утих, и Петрович стал более спокойно относиться к своей странной работе.

Он быстро изучил распорядок дня «объекта» и по паре штрихов мог предугадать маршрут. Кроссовки и джинсы предвещали утомительную прогулку по парку, низкий каблук грозил блужданием по лабиринтам торговых центров, меха и высокие каблуки уводили на презентации и открытия бутиков. Петрович поспевал то на своих двоих, то на «Москвиче», то в целях конспирации брал машину Андрюхи. Но подозрительных контактов засечь не удавалось. Петрович проигрывал всухую. От нечего делать он иногда щелкал дамочку, как он ее называл, на свой сотовый телефон, как будто пристреливался.

Конечно, на мобильном телефоне характерный «щелчок» можно отключать. Поэтому молодежь не «щелкается», а «фоткается». Петровичу было невыносимо это слово, уничижительное по отношению к его профессии. От «фотканья» получается разве что «фотка», и никогда не выйдет фотография. «Фотка» – небрежное слово для обозначения случайного, проходного изображения. Разве можно повесить на стену фотку? Стена обязывает, она принимает только фотопортреты и фотографии. Рассуждая так, Петрович упрямо не отключал «щелчок» на сотовом телефоне, выражая жалкий и комичный в своей обреченности протест против прогресса. Тем более что пока бесшумная съемка была ему без надобности, дамочка повода не давала. Потом, в час икс, он отключит звук и сделает все, как надо, как разведчик в кино.

То, что он не возьмет на «дело» свой «ФЭД», Петрович решил изначально и бесповоротно. И не потому, что его проверенный друг был громоздким и обладал характерным громким щелчком. Даже если бы «ФЭД» оказался немым карликом, ничего не изменилось бы. Петрович не хотел и не мог унизить своего друга участием в такой фотосессии, опорочить причастностью к чему-то некрасивому и нечистоплотному. «На паскудное дело нужно с паскудной техникой идти», – решил он.

И такая оценка происходящего крепла в нем день ото дня. Чем больше он наблюдал за молодой женщиной, тем большей симпатией к ней проникался. Конечно, тот образ жизни, который она вела, однозначно квалифицировался им как паразитический, все-таки годы обучения марксизму-ленинизму не прошли бесследно. Но она была какой-то симпатичной тунеядкой. Причем вызывала симпатию не лицом, а манерой. Хотя с лицом порядок был полный, можно даже сказать, образцовый. Безупречная стрижка, четкая линия бровей и ярко очерченные губы, конечно, можно списать на старания косметологов и стилистов. Но Петрович подмечал другое.

Вот она деликатно снизила скорость своего авто, чтобы не забрызгать пешехода. Хотя ее автомобиль стоил как годовой бюджет этого прохожего вместе с его многочисленными родственниками. Или долго объясняла, жестикулируя, как куда-то добраться, тетке в малиновом берете из мохера, вышедшего из моды в прошлом веке. Словом, она была Петровичу классовым врагом, но милым и симпатичным врагом.

Он не хотел знать, как ее зовут. Это было принципиально.

Петрович помнил, как однажды, еще в его детстве, отец купил к пиву живых раков. И маленький Лешка отобрал себе парочку для игр, назвав бедолаг Машкой и Ивашкой. Отселил их в отдельную емкость и играл с ними, подсовывая соломинки в клешни, которые работали, как ножницы. А потом вода у отца закипела, и он начал по очереди опускать раков в кипяток мордой вниз, чтобы не мучились, быстро и резко отбрасывали свои раковые души. Это было не впервой, и Лешу не мучила совесть по данному поводу. Вареных раков он любил.

Но вдруг загородил свою парочку: «Не дам». Чем эти раки отличались от других? Почему Лешка встал на их защиту? Он и сам не смог бы объяснить, но это было как-то очевидно, что можно варить раков вообще, кучу серого и копошащегося сброда превращать в красную горку упорядоченной закуски. А Машку и Ивашку нельзя, они отдельные от этой массы, штучные, у них имена есть. Потом, правда, бедняги умерли, не приспособившись к жизни в кастрюле, но умерли своей смертью. Леша похоронил их в конце двора. Раз есть имя – должна быть и своя могила. Таково было его представление о правильном устройстве мира.

Потом Петрович многое в жизни пересмотрел, и картинка правильного жизнеустройства сильно изменилась, но к именам он продолжал относиться по-детски серьезно. Даже в молодые годы, клея женщин на одну черноморскую ночь под задумчивый взор серого ослика, он старался пропускать их имена мимо ушей. Не зная имени, ему легче было врать, что на следующий день они обязательно встретятся. Обмануть очередную жену моряка оказывалось легче, чем конкретную Люду или Веру.

Все шло хорошо. Часы тикали, денежки капали, а дамочка оставалась непорочной и безымянной. И тут случился мелкий, но неприятный инцидент. «Объект» вышел из подъезда, привычно не замечая сидящего на скамейке Петровича. Он удрученно отметил ее кроссовки и джинсы, посочувствовал своим ногам, которым предстоит долгая дорога в казенный дом, в муниципальный парк и, скорее всего, пустые хлопоты. Ну чего ей дома не сидится? Неужели не видит, что дождь собирается? Осень вступила в завершающую слезоточивую стадию. Или думает, что с миллионерши вода, как по тефлону, стекает?

Но тут дверь подъезда резко отворилась, и какая-то женщина окрикнула:

– Лидия Сергеевна, вы зонтик оставили. Он сегодня будет не лишним.

Петрович смекнул, что это кто-то из прислуги. Во-первых, заботливые, сволочи. Во-вторых, культурные. «Зонтик будет не лишним», прямо передозировка Тургеневым. В-третьих, по отчеству зовут. Той Лидии Сергеевне от силы тридцать лет, а то и меньше, не нагуляла еще на отчество. Вот холуи хреновы! Петрович злился, распаляя в душе классовое чувство. И понимал, что обманывает себя. Настоящая причина раздражения была другая. Он против воли узнал ее имя. Значит, Лидия, Лида. Ему-то это зачем?

Ну ладно, не страшно. Скорее бы закончилась эта неделя. Уже пятый день течет, как сквозь пальцы. А руки у него по-прежнему пустые. Пустые и чистые. Нет компромата на Лиду, и все тут. Ему, конечно, этот факт материально невыгоден, но поделать он ничего не может. Петрович чувствовал радость от этого обстоятельства, хотя, казалось бы, с чего тут радоваться. Ему-то что за дело? Это их жизни, их разборки. У богатых свои заморочки. Они даже если плачут, то слезами мексиканского телесериала. Роняют слезы в позолоченных и аляповатых интерьерах, окропляют ими бурлящие воды джакузи. И обязательно падают с лестницы второго этажа шикарных апартаментов, чтобы потерять память и тем самым закрутить сюжет до состояния сжатой пружины. Петрович ненавидел эти сериалы, представляя себе комичность потери памяти при падении с сеновала. Корова недоеная мычит, голодные куры петуха заклевать готовы, а у героини, видишь ли, амнезия случилась.

Петрович специально расчесывал в душе классовую мозоль, пытался вызвать в себе злость, ну, или хотя бы уничижительную снисходительность к страданиям «богатеньких», раззадоривал себя, чтобы отгородиться от их проблем, укрепиться в вере, что ему нет дела до них, что плевать он хотел на их любовные шашни, на все их позолоченные и подсахаренные страдания. «Мне все равно», – повторял он себе упорно и монотонно, как будто загонял гвоздь в голову.

А гвоздь туда не лез. Почему-то теплело в груди от бесполезных и безрезультативных хождений за Лидой. Постепенно он обновил формулу и стал говорить: «Мне все равно, тем более что ничегошеньки и нет».

Вечером пятого дня Петрович налил себе стопочку водочки и вместо тоста с чувством глубокого удовлетворения произнес: «Ни-че-го-шень-ки». Шестой день он проводил тем же тостом и тем же напитком.

* * *

А на седьмой день все рухнуло. В приятном состоянии духа – вахта кончается, скоро пусть скромные, но денежки оттянут карман – Петрович привычно следовал на своем «Москвиче» за Лидой, удивляясь, как все-таки плохо она водит машину. В зеркало заднего вида вообще не смотрит, только если носик припудрить надо. Он это давно понял, потому ехал, особо не прячась. Врушка ваша Клара Цеткин, нет никакого равенства между мужчинами и женщинами. Любой водитель это подтвердит. И нечего обижаться. Мужики же не обижаются, что готовить и стирать не умеют. Ну не дано женщинам водить машину, в генах прокол в специально отведенном месте.

Размышлять на данную тему было приятно, это как-то сглаживало разницу между его «Москвичом» и ее «Мерседесом». В таком философском настроении Петрович не заметил, как выехал за город. В тугом потоке машин они определенно двигались в сторону аэропорта. У Петровича появились неприятные предчувствия, и он с тяжелым сердцем проверил, много ли зарядки на телефоне. Звонить он не собирался, а вот снимать, похоже, придется.

В аэропорту Петрович понял, что его «ничегошеньки» закончилось. И светлое, элегическое настроение под вечернюю водочку тоже. Он понял все раньше, чем появился повод включить фотокамеру. Об этом говорил развевающийся шарф, не поспевающий за стремительно летящей Лидой. Об этом кричала ее тонкая шея, вытянувшаяся, как у жирафа, над гудящим людским морем. Об этом звенела струной ее спина, нервно застывшая у табло прилета. Видимо, нужный ей самолет совершил посадку, и она рванула в сектор прилета. Лида крутила головой и привставала на цыпочки в толпе встречающих, всем своим существом излучая нетерпение и предощущение счастья.

Счастье оказалось высоким и широкоплечим, немного сутулым, с застенчивой улыбкой, удивительно гармонировавшей с очками в тонкой оправе. Молодой человек приятной наружности и, похоже, без пижонских наклонностей, с правильной пропорцией простоты и затейливости. Петровичу такой типаж по жизни нравился. Одного взгляда было достаточно, чтобы вынести вердикт: «фотогеничный». И смотрелись они с Лидой очень гармонично, словно специально готовились к фотосессии. Но вся прелесть была в очевидной случайности, непреднамеренности такой гармонии, в ее естественности.

Петрович отметил это чисто машинально. Ничего не поделаешь, профессия – вторая натура. Он непроизвольно кривился, видя рекламные плакаты Сбербанка, где белозубые муж и жена, а также ребенок с правильным прикусом радуются взятому кредиту. Петрович не любил рукотворную, слащавую гармонию, когда шарфик жены совпадает по цвету с носовым платком мужа.

А тут всего в меру – красок, изгибов одежды, жестов, мимики. Очень качественная картинка получается. Только глаза слишком яркие, необузданные, прямо-таки разбрызгивают счастье на серый пол и немаркие стены аэропорта. Кажется, что поскользнуться на этом счастье можно, как на шкурке банана. Даже сомнение появилось, сработает ли телефонная фотокамера, если близко подойти, ведь вокруг Лиды и очкарика явственно чувствовалось энергетическое поле. Их даже толпа обтекала, не задевая. Как будто они в капсуле стояли, отгороженные от мира защитным экраном любовных флюидов.

Парень, несмотря на импозантную внешность и солидный рост, чем-то неуловимым напоминал профессора Плейшнера из сериала про Штирлица. Наверное, своей неизгладимой интеллигентностью и полным отсутствием бдительности. «Красивый очкарик», как назвал его Петрович, смотрел на Лиду так, что не заметил бы даже взрыва бомбы, не говоря уже о такой мелочи, как направленная на них фотокамера. Можно было встать между ними, пролезть в кольцо сцепленных рук и снимать их счастливые лица. А они бы только досадливо морщились, что он загораживает вид, и отмахивались бы от него, как от мухи.

Петрович хмуро делал свое дело, повторяя про себя «мне все равно, мне совершенно все равно». Чувствовал глухое раздражение, да что там раздражение, настоящую злость. Просто закипало все внутри. «Мне все равно. Какого черта вам приспичило сегодня встретиться? Мне все равно! Денек подождать не могли, когда я в сторону от этого дела отойду, получив скромную порцию денег? Мне все равно! И что теперь с этим всем делать? Мне все равно! Как же вы меня подводите, ребята! Оно мне надо? Мне все равно! Не могли где-нибудь в секретном месте встретиться, чтобы только Джеймс Бонд туда проникнуть мог? Мне все равно! А этот Андрюха, Шерлок Холмс хренов? Какого черта он обо мне вспомнил, сто лет не звонил, а тут нарисовался. Мне все равно!»

«Сволочи вы все», – подвел итог Петрович, отъезжая вслед за Лидой от здания аэропорта. Ее машина не держала полосу, виляла, как пьяная шлюшка. Петрович злился и не скупился на сравнения. Понятно, что этот очкарик держит руку на ее колене, шевелит потными пальцами, вот руль и дергается. Сволочи все! И Андрюха с его паскудным заданием, ведь как будто знал, гад, что у Петровича с деньгами швах. И муж-заказчик, который думает, что все купить можно. Например, правду. Заплатил, и вот тебе правда на блюдечке в виде конвертика с фотографиями. И красивый очкарик, который, как пацан, не может сдержаться, прямо на людях лапает, ни мужской сдержанности, ни осторожности нет. Салабон какой-то, а не мужик. И Лида хороша. Чего ей не хватало? Не могла со своей любовью тихо, как мышка, сидеть? Какого черта утечку допустила? Любви захотела! А когда замуж выходила, о чем думала?

И ведь что получается? У каждого своя правда, каждый знает, как поступать. Муж знает, что жена должна быть только его, потому что он за нее заплатил. А остальные, выходит, безбилетники, их надо за ухо вывести на простор и наказать. Ну, там оштрафовать или расстрелять, по настроению. Логика в этом есть, как ни крути. У очкарика с Лидой своя правда, они хотят быть вместе по праву любви. И глядя на них, понятно, что это не простая «хотелка», а настоящее чувство, можно сказать, редкий случай. И у Андрюхи правда есть, вполне себе понятная: нанять дурака, который любит фотографировать и пить водку. Как менеджер, он нашел идеального кандидата. Ни к кому никаких вопросов! Только у Петровича нет своей правды. Или, наоборот, их у него слишком много.

Ему нужны деньги, очень нужны – это одна правда. Нельзя кидать клиента, если ты себя профессионалом считаешь, – вторая правда. Любовь случается редко, и карать за нее – это все равно что синюю птицу на чучело пустить. Вот и третья правда. И все эти правды настоящие, непридуманные, не из книжек вычитанные. И тянут они Петровича в разные стороны, разрывают на части так, что слышно, как душа по швам трещит.

Петрович матерился и ехал за машиной Лиды, гадая, куда их занесет нелегкая. В ресторан? Хорошо бы. Можно остаться на улице под предлогом, что одет неподобающе. Его гардероб только «Макдоналдсу» соответствует, хотя там и гардероба никакого нет. Хорошо бы Лида в ресторане спряталась. Петрович скажет клиенту, что боялся выдать себя внешним видом и тем самым поставить операцию под угрозу. Звучит правдоподобно, хотя и унизительно. А может, они сразу на квартиру какую поедут? Еще лучше. Петрович через замочную скважину снимать не умеет, и через форточку тоже. Это другая квалификация и другой ценник. Скажет, что вел до последнего, пока дверью ему чуть нос не прищемили. Только бы скорее закончился этот день, и только бы обойтись без излишних подробностей.

Хватит с него съемок в аэропорту. Пусть сами разбираются, что и как. Если Лида не дура, а Петровичу очень хотелось в это верить, придумает что-нибудь. Фотки же, в принципе, довольно нейтральные. Ну стоят, ну обнявшись, ну целуются. Мало ли. Есть тетки, которые от умиления с котами целуются или с собачками, маленькими такими, как полуфабрикаты. А тут целый живой человек, к тому же мужчина, приятной наружности. Не собака. Вполне можно поцеловать. Наврет, что коллегу провожала, который уезжает в Силиконовую долину навсегда. Слово «навсегда» мужа успокоит. Логично? Ни хрена! Какой коллега? Она не работала, поди, ни дня, тунеядка, чтоб ее. Даже на легенду-отмазку не заработала. Ну, может быть, родственник? Сто лет не виделись, вот и захлестнула радость. Но родственника предъявлять надо, а вживую они этот спектакль не потянут. Этому очкарику только Плейшнера играть, а не какого-нибудь троюродного кузена Лиды. Тут муж, как Станиславский, закричит «Не верю!» и будет прав.

Петрович злился на весь мир и на себя в первую очередь. Ему что? Больше подумать не о чем? У него других забот в жизни нет, кроме как отмазки за Лиду изобретать? Все, хватит, внимание на дорогу и никаких больше мыслей об этом их бардаке, устроили тут любови, понимаешь. Но мысли возвращались, и отмахиваться от них было все равно что разгонять руками туман.

В таком взбудораженном состоянии Петрович, следуя за Лидой и ее очкариком, продолжал крутить баранку. Они миновали какие-то кварталы жутких подмосковных джунглей, где дома стояли, подпирая друг друга. Это выглядело так, будто их построили в стране, где очень мало места и очень много жителей. Буквально селить некуда, ничего не остается, как только на головы друг другу. Потом с великим облегчением выехали на простор, не освоенный доблестными строителями. Покатили с ветерком, но недолго.

Дорога уперлась в ворота загородного пансионата. Каменные львы на въезде выдавали высокий ценник этого места и низкий вкус его хозяина. Лида поговорила с охранником через опущенное стекло, и ворота приветливо отъехали вбок, пропуская ее машину. Но только ее. Ворота живенько закрылись. Причем открывались они как-то медленнее и неохотнее, чем закрывались.

Петрович не готов был идти на таран. Но для очистки совести все же подъехал к охране у ворот. Ему задали риторический вопрос: «У вас заказан номер в нашем пансионате?» Ответ не требовался, слишком негармонично смотрелся потрепанный «Москвич» на фоне мраморных львов. Пришлось Петровичу уезжать, чувствуя, как львы провожают его снисходительной улыбкой. С такой же улыбкой смотрят на орды туристов каменные сфинксы.

Петрович вынужденно отказался от дальнейшего преследования с едва скрываемым ликованием. Наконец-то обстоятельства отсекли его от этой парочки. Все, теперь домой. Запить и заесть эту историю. Завтра отдаст фотки заказчику, и пусть сами разбираются. Его дело – сторона. А на полученные деньги сыну что-нибудь купит. Давненько такого не было. Но лучше поздно, чем никогда. Отец он или кто? Вот именно, отец, причем честно заработавший на подарок благодаря своему, можно сказать, профессионализму.

От этих слов Петровичу стало совсем кисло. Мало того, что он, как последняя ищейка, шел по следу глупых влюбленных, подставляя их под удар, так еще и щелкал на смартфоне, словно прыщавый подросток. Ни чести, ни умения в этом не было.

Ладно, с честью он еще как-нибудь разберется. Лучшая оборона, как известно, нападение. Нечего было блядки прямо в аэропорту устраивать, сами виноваты, сопляки влюбленные. Петрович будил в себе чувство мужской солидарности с мужем Лиды, но оно получалось каким-то иллюзорным и натужным, как солидарность с мировым пролетариатом в первый майский день советской весны. И сквозь войлок этой рыхлой и блеклой мужской солидарности в нем прорастали звонкие и крепкие ростки симпатии к Лиде, к очкарику, к их молодости и желанию, даже к их дерзости и неосмотрительности. Петрович пропалывал обретавшие силу ростки собственным матом и накрывал новым слоем войлочной солидарности с мужем. И все повторялось. Получался многослойный пирог, несъедобный и громоздкий, давящий на плечи.

Петрович прокрутил фотки, рассмотрел их внимательно и критично. Да, четкость и контрастность есть, этого у буржуйской техники не отнять. Но в целом – полная фигня, наполнитель для мусорного ведра. Кадры просто фиксировали контуры тел, протоколировали встречу в аэропорту, словно высушивали жизнь до состояния гербария. В них не было ни настроения, ни красоты, ни той самой гармонии, которая так поразила его воочию. Так может фотографировать простой шпик, ищейка, а не мастер своего дела. Для Лидиного мужа, конечно, сгодится, но перед собой стыдно.

* * *

За этими мыслями Петрович не заметил, как доехал до дома. У подъезда, как всегда, не было места для парковки. Это людей можно селить на головы друг другу, а машины в пирамидку не составишь. Выходило, что машины успешнее людей отвоевывали право на жизненное пространство. Обычное дело, но на этот раз Петрович чертыхнулся особенно смачно и в скверном настроении духа появился по пороге своей квартиры.

И зря. Жена как раз выкладывала на тарелку разварившиеся рожки, а это было самое взрывоопасное ее состояние. В последнее время она часто сердилась на мужа, что стало общим местом их отношений, и Петрович как-то приспособился, научился с этим жить. Но в этот вечер он и сам был недоволен собой, совсем и категорически. Два недовольства вступили в резонанс, и произошел взрыв.

– Ты есть будешь? – сварливо поинтересовалась жена.

– Нет, не хочу.

– Я тоже не хочу, – жена взбодрилась, как футболист, получивший хорошую подачу. – И сын, между прочим, тоже не хочет. Нормальный человек не может есть бесконечные рожки.

– Не ешьте, если не хотите, – еле сдерживаясь, чтобы не сорваться, сказал Петрович.

– Какие мы спокойные! Посмотрите на него! Я тоже хочу быть такой спокойной! Целыми днями пропадает где-то, только ночевать приходит, да еще сытый. Есть он, видите ли, не хочет. А мы ничего, жуем. Когда это кончится? Когда ты в последний раз деньги в дом приносил?

– Заткнись, – рявкнул Петрович.

– Я заткнусь, я тебе так заткнусь, что тошно будет, – жена задыхалась от возмущения и осознания собственной правоты.

Петрович рванулся к выходу, радуясь, что в их маленькой квартирке от кухни до двери всего два шага, как будто архитектор заранее продумал этот момент. Но все равно успел услышать: «Ничтожество, ты мне жизнь испортил». Ничего нового он не узнал, но на душе стало еще гаже.

Подхватив свой верный «ФЭД», Петрович хлопнул дверью и выскочил на пропахшую кошками лестничную клетку. Состояние души и запах лестницы удивительно гармонировали друг с другом. Петрович схватил «ФЭД» машинально, не подумав, как последнее основание для самоуважения, как решающее доказательство, что в чем-то жена все-таки не права.

* * *

Только в машине он немного успокоился и принял решение поехать туда, где оставил Лиду с очкариком. Он будет стоять под воротами столько, сколько его душе угодно, а если мраморным львам не нравится такое соседство, пусть уматывают в свою Африку.

Зачем ему это? Трудно сказать. Может быть, чтобы почувствовать себя при деле, «на посту», на работе, за которую ему платят деньги. При таком раскладе упреки жены звучат оскорбительно незаслуженными, что реабилитирует его и превращает жену в скандальную дуру. Дескать, он голодный в засаде сидит, деньги вместе с гастритом зарабатывает, а на него еще и орут, ничтожеством называют. Петрович держался за такое объяснение того, куда и зачем он едет. Но в глубине души понимал, что врет самому себе.

Его тянуло посмотреть на любовь, хоть издали, хоть одним глазком. Глупое желание, конечно, бессмысленное. Но очень сильное. Экватор готов был на колеса намотать, только бы увидеть этих двоих.

Петрович вспомнил, как тонул в детстве. В памяти остался переливчатый зеленый цвет подводного мира. Красиво и везде одинаково, повсюду бездушная изумрудная красота. И вдруг он увидел желтое пятно, рванулся к нему всем телом и выплыл на поверхность. Выплыл раньше, чем успел сообразить, что это солнце. Сейчас Петровичу казалось, что он снова тонет и мучительно, остервенело ищет солнце. Ради этого он готов был упасть мордой в грязь перед лапами мраморных львов.

Место для парковки нашлось недалеко от ворот. Петрович заглушил мотор и затосковал. Стало сосать сомнение, стоило ли приезжать. «Ладно, посижу, покурю, все лучше, чем дома гавкаться. Или лаяться?» Вопрос увел его в философскую хмарь. Ведь если это разные слова, то и звуки должны быть разные, и смыслы, и настроения. Как отличить, когда собака лает, а когда гавкает? И как так вышло, что они с женой давно уже, как собаки, покусывают друг друга, тявкают по мелочам, лают по-крупному, грызутся, и, главное, обоим выть хочется.

Из этих мыслей его вывел стук в окошко. Свет фонарей был тусклый, потому Петрович включил лампочку в салоне и опустил стекло, чтобы лучше разглядеть, кто его беспокоит. Этот кто-то быстро присогнулся, и его извиняющаяся улыбка вплыла в круг света. Очки и широкие плечи тоже поместились в кадр окна, облегчив опознание. Петрович еле сдержался, чтобы не присвистнуть от удивления.

– Простите, вы свободны? Мы подумали, что, возможно, вы согласитесь нас покатать, – и обозначил жестом это самое «нас», указав на стоящую в сторонке Лиду, которая ворошила ногами опавшую листву.

Так и сказал: «покатать». «Как дети, ей-богу», – подумал Петрович. Значит, нет цели, нет маршрута поездки, а есть простое желание куда-то ехать, смотреть в окно, подставлять глаза под новые картинки, которые будут выхватываться фонарями из темноты и быстро прокручиваться, как кадры диафильма в детстве. Скорее всего, родилось это желание секунду назад. Вышли прогуляться, как ночные зверьки, и вдруг увидели машину с мужиком внутри. Тут же родилось это «простите, вы свободны?» Ну чистые дети.

Само собой, сидеть им надо было вместе, рядышком, поэтому Петрович убрал с заднего сиденья свой громоздкий «ФЭД», переложив его вперед.

Ехали молча, стесняясь говорить при чужом человеке. Иногда только шептали друг другу короткое: «Смотри, вот там», или «Тебе удобно?», или «Не холодно?» Вообще Петрович, подрабатывая водителем, давно выявил закономерность: чем интеллигентнее пассажиры, тем скованнее они себя чувствуют при водителе. Только хабалки ни в чем себе не отказывают, трещат по телефону так, что хочется уши заткнуть. А эти ехали молчком, тесно прижавшись друг к другу. Петрович прекрасно понимал, что они разговаривают руками, проводя ток по ладоням, как по высоковольтным проводам.

Когда проезжали мимо старой церкви, обрамленной подсветкой по распоряжению неожиданно уверовавшего в бога губернатора, парень подал голос:

– Простите, можно остановиться здесь? На пару минут. Очень уж красиво.

В ночи церковь смотрелась такой яркой и нарядной, какой-то неправдоподобно значительной, что парень отважился попросить:

– Простите, вы не согласитесь нас щелкнуть? – и протянул свой смартфон.

«Да что ж это он постоянно извиняется? Почему интеллигенты вечно себя виноватыми чувствуют?» – подумал Петрович. А вслух сказал:

– Я на таком не снимаю. Ночная съемка плохо получится.

Петрович лукавил. Дело было в другом. Он не хотел оказывать им мелкие услуги. Это представлялось ему нечестным. Ведь завтра он отнесет кадры, сделанные в аэропорту, Лидиному мужу. Получит деньги и помирится с женой. Перемирие будет длиться, пока не кончатся деньги. Это его жизнь. Каждый живет, как может, а не как хочет. Но если уж ему выпало быть Иудой, то он, по крайней мере, обойдется без поцелуя, без добренького жеста на память.

– А на вашем? На вашем фотоаппарате получится? – Лида показала глазами на «ФЭД».

– На моем я таракана на горе снять могу, – ответил Петрович.

– Мы не тараканы, мы лучше, – не сдавалась Лида. – Мы деньги оставим, а вы нам вышлете фотки. Ну пожалуйста.

И она сложила в шутливой мольбе руки, играя под девочку, выпрашивающую сладкое.

Как-то все сложилось воедино: лубочность подсвеченной церкви, шутовское заламывание рук взрослой девочки, карнавальность ночи, кажущейся этим двоим веселым приключением. Все как будто понарошку. Стоит Петровичу согласиться, и Лида встанет в игривую позу, приобняв своего очкарика точно так же, как сотни теток обнимали ослика на берегу Черного моря. Это будет дешевая картинка из разряда «сделайте мне красиво». Как радужное бензиновое пятно в луже. Они этого хотят? Об этом просят?

А ведь есть настоящая радуга. В небе. И Петрович вдруг всколыхнулся желанием им эту радугу показать. Сделать настоящую фотографию. Где будет все: и любовь этих людей, и их сцепленные руки, и счастливая дурашливость, и красота ночи, и величественность церкви, и запах прелой листвы, и щемящая неотвратимость расставания. Потому что у всего есть конец. Конец есть даже у того, у чего нет цены.

Петровичу захотелось сделать фотографию, где поместятся все: Лида с очкариком, счастливые и влюбленные, и они с женой, лающие друг на друга, чтобы не выть от тоски и одиночества. Чтобы любовь сияла, как желтое солнечное пятно, даже если вокруг бесконечная изумрудность мертвого подводного мира. Лида с очкариком купаются в солнечном свете, не понимая, как сильно и как ненадолго им повезло. А Петрович с женой уже слишком далеко от него, им не выплыть, сил не хватит, они тонут, толкая друг друга острыми локтями и раня обидными словами.

Петрович молча вышел из машины, обогнул ее, открыл переднюю дверку, как будто приглашая даму на выход, и достал свой «ФЭД».

– Только условие. Вы просто походите тут, церковь посмотрите. На меня не обращайте внимания. Я сам все сделаю. Мы сделаем, – показал он на фотоаппарат.

Этой же ночью, уже под утро, когда светало и тишину начали разрывать звуки суетливого города, Петрович закончил колдовать над фотографиями. Все ушли в мусорное ведро, кроме одной. В сиреневом тумане осенней ночи стояли два человека, мужчина и женщина, и, взявшись за руки, смотрели друг на друга. А над ними плыл крест церкви и сорванный ветром желтый лист. Похоже, березовый. Все просто. Просто стояли, просто взявшись за руки, просто смотрели, просто молодые люди, просто старая церковь.

Но Петровичу хотелось долго-долго смотреть на эту фотографию, тихо печалиться и почему-то напевать: «Сиреневый туман над нами проплывает…» Какая-то странная песня, слишком простенькая, даже простоватая, чтобы на что-то претендовать, без умных слов и высокого музыкального штиля, сплошное недоразумение, а вот ведь звучит, длится, продолжается. Непонятно, по какому праву. Как сама жизнь.

Петрович смотрел на фотографию, и его пробирал озноб. Озноб от страха, что он мог остаться дома, проспать эту ночь, не сделать этот кадр. Он шел к этой фотографии всю свою жизнь, шел вместе с осликом и попугаем, шел по песку черноморских пляжей и коридорами детских садов. И так легко мог с ней разминуться.

Десятки, сотни стечений обстоятельств привели его к этому кадру. И ссора с женой, захлебывающейся возмущением и давящейся рожками. И духота гостиничного номера, выгнавшая молодых на ночную прогулку. И случайность выбранного маршрута, прибившая их к церкви. И смешной губернатор, который хочет выслужиться перед богом и туристами одновременно, освещая церковь, как новогоднюю елку. И странная сиреневая тональность той ночи, словно омытая осенней слезой. И березовый листок, сорвавшийся в эту секунду. И теплый ветер, погнавший его по воздушному коридору прямо над головами влюбленных. Обстоятельства сложились в причудливую мозаику, которую не повторить и не собрать по собственному желанию. Тут нужно провидение высших сил. Потому что настоящее искусство – это всегда свыше, а художник лишь проводник.

* * *

На свете был только один человек, который мог понять его настроение. Петрович даже не подумал, что звонит в шесть утра:

– Игорь Николаевич, я хочу к вам заехать. Можно? Мне показать кое-что нужно. Вы поймете. Буквально на минутку.

Старики рано встают. Как будто им есть куда торопиться. А может, так оно и есть. Они торопятся жить, потому что им мало осталось. Игорь Николаевич не удивился раннему звонку и ни о чем не спросил. Зачем тратить силы на глупые вопросы вроде того, почему раньше не звонил? почему много лет назад свернул в подворотню, чтобы избежать встречи? Значит, так было нужно. А сейчас нужно ставить чайник и ждать вихрастого Лешку в гости. Конечно, вместо вихров уже давно образовались обширные проплешины, но учитель видит своих учеников памятью, а не глазами.

Петрович гнал машину, с удовольствием планируя сегодняшний день. Давно у него не было столько дел. До чего же приятно иметь напряженный график! Прямо как у мачо из рекламы, которому нужны быстрая машина, скоростной интернет, мгновенные покупки «в один клик». Правда, неясно, что этот мачо будет делать с освободившимся временем.

Сначала нужно заехать к Игорю Николаевичу, показать ему свой «Сиреневый туман». Для Петровича это было чем-то вроде возврата долга, освобождения от груза тяготящих обязательств. Обещал когда-то стать художником, так вот, как говорится, получите. Мужик сказал – мужик сделал. Вот фотография, ради которой живет художник.

Он покажет «Сиреневый туман» без суетливых и ненужных комментариев. Это посредственным фотографиям нужны пояснения типа «Президент рядом с быком-производителем. Президент справа». А здесь любая подпись избыточна, потому что слова всегда грубее и приблизительнее чувств. Петрович разве что напоет тихонько: «… над тамбуром горит прощальная звезда». Он вернет Игорю Николаевичу кредит веры в него, в своего ученика, в малолетнего Лешку. Вот она – его лучшая фотография, не хуже, чем у французского месье. Ему больше не придется стыдливо сворачивать в подворотню, увидев учителя.

Потом Петрович поедет к Андрюхе, отдаст конверт с фотографиями для заказчика. Теми самыми, которые он сделал в аэропорту. Тут Петрович немного схитрил. Убрал самые откровенные, оставив только относительно нейтральные. Выбрал такие, где Лидиных глаз не видно, потому что любовь в глазах живет, а не в поцелуях и объятиях. Это Петрович как фотограф давно знал. Глаза выдавали Лиду, даже если бы она стояла по стойке «смирно» в метре от очкарика. Получился вроде бы и компромат, но какой-то щадящий. Если Лиде ума хватит, то отбиться можно. Вполне. Но на этой мысли не стоит задерживаться, иначе настроение испортится.

Лучше о приятном думать. Как он в «Детском мире» подарок ребенку будет неспешно выбирать, а потом заедет в супермаркет за самыми дорогими спагетти и пармезаном. Можно даже разные спагетти накупить, но обязательно импортные, чтобы жена себя Софи Лорен почувствовала. Петрович понимал, что покупает на какое-то время покой и перемирие в своем доме. Покупают же люди обувь и одежду, зубную пасту и сапожный крем. Так почему нельзя купить хоть малюсенькое и коротенькое семейное счастье? Раз ему небеса это на бесплатной основе не выделили. И нечего тут носом крутить, морщиться. Каждый живет, как может.

За такими мыслями быстро скороталась дорога. Вот и дом старика.

* * *

Игорь Николаевич открыл дверь радостным жестом и суетливо попытался скрыть неловкость от неожиданной встречи. «Годы, годы… Что время с нами делает…» – подумал каждый из них. Почему-то, глядя в зеркало, они этого не замечали.

Потом был чай, высушенные бублики, засахарившееся варенье и разговор ни о чем. Каждый понимал, что это увертюра, потому что нельзя начинать с главного. Для главного нужно подогреть атмосферу до состояния душевного комфорта, войти в резонанс друг с другом. Или не войти, это уж как получится. Но если контакта не случится, то лучше вежливо попрощаться и уйти, оставив хозяина в недоумении.

Разминаясь перед главным, говорили о пустяках, можно сказать о глупостях:

– Леша, я тут собрался на покой уходить, годы свое берут. Вы не возьметесь вместо меня кружок вести? Кружок фотодела? Ребята хорошие, и коллектив прекрасный. У нас там и баянист свой, и лепка из пластилина. А какая изумительная женщина выжигание по дереву ведет, вы себе не представляете!

– Примерно представляю, – перед Петровичем появилось видение изъеденной молью шали. Это же надо, выжигание по дереву. Допотопное что-то, как откопанный мамонт. Детский клуб, смешно, в наше-то время. Можно представить себе этот коллектив, сборище чудиков, не иначе.

– Вы не торопитесь с ответом. Подумайте.

– Я подумаю, Игорь Николаевич, – сказал Петрович и тут же пожалел. Обещания, данные учителю, ему дорого обходились, их надо было выполнять.

Но вот Петрович почувствовал, что пора переходить к главному, что уже можно, нужно. Он успел соскучиться по фотографии, и ему не терпелось увидеть ее в четыре глаза. Игорь Николаевич приветственно махнул в сторону комнаты, дескать, там светлее. А сам пошел искать очки. Он громко комментировал поиски: «И на полке их нет, да что ты будешь делать, и на комоде нет…»

А Петрович от нечего делать стал разглядывать комнату. Как в анекдоте, бедненько, но чистенько. И целая флотилия фотографий, плывущих по стене. Впереди флагманский крейсер – портрет покойной жены, потом корабли поменьше – какие-то люди в приподнятом настроении, позирующие для вечности. Петрович с удовольствием разглядывал фотографии, как будто листал роман в картинках.

И вдруг он зацепился взглядом за один снимок, сощурился и прошептал:

– Ерунда, просто похож. Не может такого быть.

Громко крикнул в пространство квартиры:

– Игорь Николаевич, кто это?

– Где? – переспросил счастливый обладатель найденных очков. – Ах это! А это, дорогой вы мой, мое счастье, мой внук. Правда, на бабушку покойную похож? Не находите?

Петрович не находил слов. Это был тот самый красивый очкарик, над головой которого минувшей ночью так кстати пролетел желтый березовый лист. Казалось, молодой человек извинительно улыбается по поводу переполоха и полного раздрая, устроенного в голове Петровича.

– И где он?

Вопрос был какой-то неполноценный. Что значит где? Где живет? Где работает? Где была сделана фотография? Где он сейчас?

Но Игорь Николаевич не стал уточнять. Ему достаточно было того, что у него спросили о внуке. Любой повод хорош, чтобы поговорить о родном человеке.

– Знаете, иногда мне кажется, что он нигде и везде сразу. Живет в самолетах. Работа у него какая-то международная, вечно колесит по миру.

– Это хорошо, – сказал Петрович только потому, что надо было что-то сказать.

– Возможно. Только понимаете, в чем дело, мне трудно с ним разговаривать. Он все время меня торопит. Я слишком медленно хожу, говорю и даже думаю. Он привык жить на других скоростях, – к гордости за внука примешивалось отчетливое чувство горечи. – В его координатах я сделал слишком мало, прожил жизнь слишком блекло.

Петровичу стало жаль старика, ведь и его ждет то же самое. Вечная история отцов и детей. Великая русская литература нам в помощь.

– Вы что-то хотели мне показать? – напомнил Игорь Николаевич. – Простите, что отвлек глупыми разговорами.

«И он все время извиняется. Наследственное это у них, что ли?» – без раздражения заметил Петрович. А вслух сказал:

– Вот, это вам подарок. От внука. Он просил вам передать.

И протянул старику фотографию. Тот долго смотрел, потом молча поднял глаза на бывшего ученика и спросил:

– Кто это снимал?

– Один мой знакомый.

– Передайте ему, что он настоящий художник. Он сам этого не знает. Тот, кто о себе все понимает, уже не может так снимать. Тут три жизни – коротенькая, длинная и вечная. Это потрясающе тонкая работа.

– Короткая жизнь?

– Да. У листика, ему остались секунды воздушной жизни. Скоро его затопчут.

– А длинная? У этой парочки? – с утрированной небрежностью спросил Петрович, чтобы скрыть волнение.

– Длинная жизнь у церкви. Она, как увядающая барыня, румянится с помощью подсветки, вы же видите.

– У кого тогда вечная жизнь? Такая бывает?

– Конечно, Лешенька, конечно, бывает. У любви. Только у нее. И ваш знакомый это понимал.

– Сомневаюсь, но я ему передам.

И, прокашлявшись, добавил:

– Я побегу, засиделся. Дел очень много.

Петрович ушел так стремительно, что вопросы «Когда ваш знакомый сделал эту фотографию? И кто эта женщина?» отрикошетили от его спины, а потом и вовсе отсеклись закрывающимися дверями лифта.

* * *

Дел у него больше не было. Они разом лопнули, как проткнутые шарики. Петрович неспешно поехал за город, к той самой церкви. При дневном свете она была как женщина, которая только что смыла косметику: посвежевшая и постаревшая одновременно, с приятной глазу чистотой и откровенностью морщин. Кирпич еще цел, но и он неминуемо разотрется в труху ветром и дождем, превратится в тлен. Вот она, длинная жизнь.

А любовь? Неужели вечная? Порхает, как бабочка, с цветка на цветок, перебирая мужчин и женщин. Ложится на плечи грузом страха за любимых, сушит ревностью, мучит расставаниями, застилает глаза слезами. И нет возможности заслужить это благо, приманить бабочку. Выбор всегда за ней. Любовь находит не обязательно самых лучших, или самых красивых, или самых умных, или самых честных. Она может выбрать даже не достойных себя, но это ее право. Как бабочка, которая сама решает, на чью голову опуститься.

Петрович обошел церковь, отыскал неподалеку маленький, заросший камышами прудик, сел на прогретый осенним солнцем валун. Достал из кармана конверт с фотографиями. Размеренными движениями порвал их на мелкие кусочки и пустил мозаику разноцветных обрывков на воду пруда. Долго смотрел, как они дрожат на поверхности, цепляются за торчащие стебли камышей, потом взял телефон и набрал Андрюху.

– Привет, это я. Нет ничего у меня. Все чисто, ложная тревога оказалась.

Пусть кто-то другой смахнет бабочку, но не он.

Эпилог

– Давай уже. Ну и копуша! – мама подстегивала дочь голосом ефрейтора.

– Щас, – обещала ускориться курносая девочка лет семи.

Но обещать не значит сделать. Девочка, не торопясь, отмывала руки от красок. Казалось, она расставалась с цветной грязью с сожалением и растягивала удовольствие наблюдать, как в раковину стекают разноцветные струйки. Мама нервничала.

– Побыстрее можно?

– Щас, – подтвердила твердость намерений дочь.

И опять взялась за мыло. На нем оставались разводы от красок, и хотелось еще раз покатать мыло в руках, чтобы посмотреть, как оно преобразится. Мама шумно задышала через нос.

– Все, нет моих сил больше.

Она потащила дочь в сторону выхода, по пути вытирая мокрые руки носовым платком. Ради ускорения и платком пожертвовать можно. На кону был урок игры на скрипке, на который они решительно опаздывали.

По дороге мама отчитывала дочь:

– Скажи, это только мне нужно?

– Что нужно?

– Скрипка! Вообще все! Все, что мы с папой стараемся тебе дать.

Девочка помалкивала.

– Нет, ты скажи! Вот так и скажи: нет, мама, мне ничего не нужно, я не хочу быть развитой девочкой, которую потом возьмут на хорошую работу, которая потом будет жить среди приличных людей, которая потом скажет матери спасибо… – женщина утомилась перечислять блестящие перспективы и сделала паузу.

Девочка молчала.

– Нет, ты скажи! Молчать и я умею, – приврала мама. – Ты так и будешь всю жизнь рисовать? Может, мы зря с папой стараемся сделать тебя разносторонней личностью? Может, просто купить тебе тонну красок и оставить тебя в покое?

– Ну нет, мне тонну не надо, – подала голос дочка.

– Вот видишь, – почувствовала вкус победы мама. – Ты же сама понимаешь, что надо не только рисовать. Надо развиваться!

– Так я хочу. Хочу на выжигание записаться и к Сан Санычу петь, – робко возразила дочь.

– К Сан Санычу? Под баян? Господи! – всплеснула руками женщина. – Давай тогда уж гусли купим, и будешь как в каменном веке жить. Мы с папой со стыда сгорим, но нас не жалко. Петь она под баян будет!.. И выжигать еще! А может, прямо на скрипке и будешь выжигать?

– На скрипке неудобно, она не ровная, – возразила дочь.

– Господи! За что мне все это? Ты хочешь быть как эта… Как ее? Изольда вроде твоя.

– Изольда красивая, – мечтательно сказала девочка и даже зажмурилась от восторга.

– Ага, такая красивая, что из театра поперли, – зло и ревниво отреагировала мать.

Дочь недоуменно выразила взглядом заинтересованность.

– Рано тебе еще сплетни слушать. Вот подрастешь, тогда и будешь, – мама дала обратный ход. – И вообще. Как ты не понимаешь? Мы с папой хотим, чтобы у тебя была насыщенная, полноценная жизнь. Чтобы ты стремилась в будущее, а не в прошлое.

– Я стремлюсь, – обреченно вздохнула дочь.

– Нет, ты не стремишься.

– Стремлюсь, – бесцветно повторила девочка.

– Так стремишься, что прошлый раз тебя папа с их дурацкого фотокружка еле вытащил. Папа был в шоке! На допотопной технике детей обучать! Зачем? Это же каменный век! Они бы еще кружок по плетению лаптей организовали. Ладно пластилин… Как ее? Маруся Ивановна? Это мелкая моторика, это мы с папой приветствуем. Хотя тоже, каких-то уродцев лепите… Нет в природе таких зверей… Ну это еще ладно, все-таки моторика, – снисходительно завершила речь мама.

– А может, и есть, – упрямо и угрюмо буркнула дочь.

– Нет, тебе говорят. Нормальными фотоаппаратами, современными, а не этими вашими, всех зверей давно зафиксировали. Господи! Как ребенку голову задурили! Хорошо, будем добирать культуру в других местах.

– Я не хочу в других, – исподлобья возразила девочка.

– Не хочешь? – взвилась мама. – А чего ты хочешь? Вообще, чего?

– Хочу быть красивой, как Изольда, – тихо призналась девочка.

– Ладно, допустим, – мама незаметно поправила шарфик на шее. – А работать ты кем хочешь?

– В клубе, кисточки после занятий мыть, – честно и отважно признался ребенок.

– В клубе? Кисточки мыть? – женщина зашлась от возмущения. – Ты понимаешь, что в таких клубах работают только неудачники? У которых в жизни ничего не получилось? Мы с папой умрем от огорчений, если такое случится. Это же отстой для лузеров!

– А что такое лузеры?

– Не что, а кто! Это те, кто не смог победить, кто проиграл.

– Кому?

– Проиграл победителям. Господи, это же так очевидно, – женщина всплеснула руками и на секунду выпустила детскую ладошку из своих настойчивых рук.

Девочка остановилась на месте, как отцепленный вагон.

– Мы опаздываем, – мама схватила детскую ручку.

Сцепка была восстановлена, и паровоз потащил девочку дальше. В светлое будущее, о котором грезила мама. Где ее дочь будет творческой личностью, не желающей иметь ничего общего с неудачниками, проигравшими победителям.

Content

Лана Барсукова
Счастливые неудачники

Вместо предисловия

Модная штучка

Дочь горниста

Амурские волны

Изумительная женщина

Сиреневый туман

Эпилог