Джеймс Кейн

Почтальон всегда звонит дважды (сборник)

James Mallahan Cain

THE POSTMAN ALWAYS RINGS TWICE

DOUBLE INDEMNITY

Печатается с разрешения издательства Alfred A. Knopf, an imprint of The Knopf Doubleday Group, a division of Penguin Random House, LLC.

© James M. Cain, 1934, 1936

© Copyright renewed by James M. Cain, 1962, 1964

© Школа перевода В. Баканова, 2018

© Перевод. Н. Рейн, наследники, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Почтальон всегда звонит дважды

Посвящается

Винсенту Лоуренсу

Глава 1

Из грузовика с сеном меня вытряхнули примерно в полдень. А забрался я туда еще с вечера, недалеко от границы, и как только влез под брезент, тут же захрапел.

Хотелось отоспаться – после трех-то недель в Тихуане, – вот я и отсыпался. Машину тем временем остановили, чтобы поостыл мотор. У меня нога торчала из сена, потому меня заметили, ну и согнали. Я пытался было хохмить, но это не прокатило: хоть бы кто улыбнулся. Ладно сигареткой угостили; с тем я и двинул дальше в поисках, где перекусить.

И набрел на «Два дуба». Обычное придорожное заведение, каких в Калифорнии без счета. Закусочная, а над ней – комнаты хозяев. Неподалеку бензозаправка и рядок хибар, который тут назывался мотелем.

Я вбежал в закусочную, будто запыхавшись, и глаз не сводил с дороги. Когда появился хозяин-грек, я спросил, не проезжал ли тут парень на «кадиллаке». Он, дескать, должен был меня забрать, а сначала накормить обедом. Сегодня – не проезжал, сказал грек. Он принялся накрывать на стол и спросил, что мне принести. Я заказал апельсиновый сок, кукурузные хлопья, яичницу с беконом, мексиканские блинчики энчиладос[1], оладьи и кофе. Вскоре он притащил сок и хлопья.

– Погодите-ка! Я вас должен предупредить. Если мой приятель не появится, вам придется поверить мне в долг. Расплатиться должен был он, а то я немного поиздержался.

– Ладно уж, заправляйся давай.

Грек явно был не против, и больше я не заливал про приятеля в «кадиллаке». И скоро сообразил: ему от меня что-то нужно.

– А чем ты занимаешься, что умеешь, а?

– Да все понемножку, то за одно берусь, то за другое. А что?

– Лет тебе сколько?

– Двадцать четыре.

– Молодой совсем. Мне бы сейчас пригодился молодой парень. Помощник.

– У вас тут ничего местечко…

– А воздух какой чистый! Это тебе не Лос-Анджелес, где не продохнуть.

– Ночью, наверное, и вовсе шикарно. Уже сейчас чувствуется.

– И спится тут отлично. В машинах разбираешься? Ремонтировать умеешь?

– Еще как! Я прирожденный механик.

Он толковал про воздух, и как поздоровел с тех пор, как купил здесь мотель, и что ума не приложит, отчего это работники у него не задерживаются. Я-то мог бы объяснить, отчего, да только приналег на еду.

– Ну? Как считаешь, тебе здесь понравится?

Я как раз допил кофе и раскурил сигару, которую он принес.

– Вот что я вам скажу. У меня есть еще пара предложений – в этом вся загвоздка. Но я подумаю. Уверен, я все улажу.

И тут я увидал ее. Она была в кухне, а теперь вышла забрать тарелки. Не такая уж сногсшибательная красотка, хотя и фигуристая; чем-то недовольная, она так надула губки, что прямо хотелось в них впиться.

– Познакомься с моей женой.

Та на меня и не взглянула. Я кивнул греку, переместил во рту сигару – и только. Женщина унесла тарелки, как будто ее и не было.

Потом я ушел, но через пять минут вернулся – оставить записку «парню в «кадиллаке». Полчасика поломался, прежде чем согласиться на работу, а вскоре уже заклеивал на заправке старые шины.

– Эй, как тебя зовут?

– Фрэнк Чемберс.

– А я – Ник Пападакис.

Мы пожали друг другу руки, и грек ушел. Через минуту я услыхал, как он что-то напевает. Голос у него был шикарный.

С заправки хорошо просматривалась кухня.

Глава 2

Около трех заехал к нам один клиент, злой как черт: ему залепили рекламой солнцезащитный щиток.

Мне пришлось забрать стекло в кухню, чтобы отпарить наклейку.

– О, энчиладос делаете? Да, кому, как не вам, уметь их готовить!

– Кому это – «вам»?

– Ну вам и мистеру Пападакису. Те, что мне подали на обед, были просто объеденье.

– А-а.

– У вас тряпки не найдется? Нужно щиток над паром подержать.

– Вы ведь не это имели в виду.

– Как раз это.

– Вы подумали, что я мексиканка.

– Да ничего подобного.

– Подумали, подумали. Не вы первый. Вот, держите. Я такая же белая, как вы, ясно? И пускай волосы у меня темные и я немного похожа на мексиканку, но я белая, не хуже вас. Усвойте это, если хотите здесь жить.

– Вы на них вовсе и не похожи.

– Я же вам и говорю…

– Ну какая из вас мексиканка? У мексиканок огромный зад, ноги кривые, здоровенная грудь, темная кожа, а волосы как будто нарочно салом намазаны. Вы совсем не такая. Вы стройная, и кожа у вас светлая и нежная, а волосы хоть и черные, но мягкие и волнистые. Одно только у вас как у мексиканки – зубы. У них у всех белоснежные зубы, надо отдать им должное.

– Моя девичья фамилия – Смит. Не очень-то похожа на мексиканскую, верно?

– Не очень.

– Скажу больше – я вообще не отсюда. Я из Айовы.

– Смит, ясно. А зовут вас как?

– Кора. Можете, если хотите, звать меня по имени.

Я-то сразу понял, в чем дело. Не в энчиладос и не в черных волосах. Все дело было в муже-греке; это из-за него она не чувствовала себя белой женщиной, и еще она боялась, как бы я не стал называть ее «миссис Пападакис».

– Кора. Отлично. Как насчет того, чтобы называть меня Фрэнк?

Она подошла и начала мне помогать. Стояла так близко, что я чувствовал ее запах. И я сказал ей прямо в ушко, почти шепотом: «Ну и как тебя угораздило выйти за грека?»

Она подскочила, словно ее хлыстом ударили.

– А тебя это касается?

– Да. Еще как.

– Забирай свой щиток.

– Спасибо.

Я ушел. Я пробил ее оборону – основательно, до боли. И теперь у нас есть общая тайна. Может, она и не скажет «да», но и не заложит меня. Она отлично все поняла, и поняла, что я ее раскусил.

* * *

Вечером, за ужином, грек разозлился на Кору – она отказалась добавить мне жареной картошки. Ему хотелось, чтобы мне у них понравилось и чтобы я не ушел, как все прочие.

– Дай парню чего-нибудь поесть.

– Еда на плите. Он сам не может взять?

– Да все нормально. Я еще не доел.

Однако Ник уперся. Будь у него хоть капля мозгов, дотумкал бы, что это неспроста – не такая она женщина, чтобы заставлять парня самого еду накладывать. Но он был глуповат и все брюзжал. Мы сидели за кухонным столом – они друг напротив друга, а я в середине. Я на нее и не смотрел. Хотя платье заметил. Такой белый форменный халатик, в каких щеголяют медсестры или продавщицы в кондитерской. С утра он был чистый, а теперь немного измялся и потерял свежесть. Я опять чувствовал ее запах.

– Да ради бога!

Она поднялась, чтобы положить мне картошки. Халатик внизу чуть распахнулся, и мелькнула нога. Кора принесла картошку, но есть я уже не мог.

– Ну вот, он теперь еще и есть не желает!

– Съест, коли захочет.

– Я не хочу. В обед сильно наелся.

Ник вел себя так, словно одержал важную победу, и теперь был готов великодушно простить жену – такой крутой парень.

– Она у меня хорошая. Моя маленькая беленькая птичка. Голубка моя белая…

Ник подмигнул и стал подниматься по лестнице. Мы остались вдвоем и не проронили ни слова. Потом он вернулся с большой бутылью и гитарой. Налил мне, но это оказалось сладкое греческое вино, и от него у меня в животе появилась какая-то тяжесть. Ник запел. У него был тенор – не слабенький тенорок, как те, что поют по радио, а сильный, и верхние ноты выходили слегка рыдающие, как на пластинках Карузо. Впрочем, я уже не мог слушать. Мне сделалось совсем худо.

Грек увидал, какое у меня лицо, и потащил на улицу.

– На воздухе станет лучше.

– Да я нормально…

– Сядь. Посиди спокойно.

– Идите домой. Я просто переел за обедом.

Он ушел, а меня вырвало. И черта с два виноват был обед, или картошка, или греческое пойло. Просто я так сильно хотел эту женщину, что желудок у меня ничего не принимал.

* * *

На следующее утро мы обнаружили вывеску на земле. В полночь поднялся ветер, а к утру началась буря – ну и сорвала ее.

– Ужас! Ты только погляди!

– Ветер был очень сильный. Я всю ночь не спал.

– Ветер-то ладно. Смотри на вывеску.

– Отвалилась.

Я пошел ее ремонтировать, а Ник то и дело выходил поглазеть.

– Откуда она у вас такая?

– Была здесь, когда я купил мотель. А что?

– Да паршивая. Удивляюсь, как у вас вообще бизнес идет.

Тут я ушел заправить машину клиента и оставил Ника поразмыслить над моими словами. Когда вернулся, он так и стоял, хлопая глазами, возле прислоненной к стене вывеске. Три лампочки на ней разбились. Я подключил ток – половина вообще не горела.

– Вкрути новые лампы и повесь – вот и ладно будет.

– Вам виднее.

– А что такое?

– Ну она… устарела уже. Теперь нигде таких не найдешь. Везде вешают неоновые. Они и на вид покрасивей, и электричества столько не жрут. И потом – что это за надпись? «Два дуба» – и все. Про закусочную – ни слова. От подобной рекламы аппетит не разгуляется. Человек не захочет остановиться и что-нибудь съесть. Такая вывеска приносит вам убыток, хоть вы этого и не замечаете.

– Поменяй лампы – и ладно.

– Почему не повесить новую?

– Некогда мне.

* * *

Очень скоро, однако, Ник пришел с листом бумаги. Нарисовал новую вывеску и раскрасил красными и синими мелками. Там упоминались и «Два дуба», и «еда», и «барбекю», и «опрятные опартаменты», и «владелец Н. Пападакис».

– Роскошно. У всех челюсти поотвиснут.

Я исправил ошибки, а он добавил к буквам завитушек.

– Ник, чего ради тогда вешать старую? Почему бы вам прямо сегодня не поехать в город и не заказать вот такую? Настоящая красота, можете мне поверить. Это очень важно. Вывеска – лицо заведения, согласны?

– Так и сделаю. Ей-богу, сделаю!

* * *

До Лос-Анжелеса было миль двадцать; Ник разоделся так, будто собирался в Париж, и отправился сразу после завтрака. Как только он уехал, я запер переднюю дверь. Потом взял со стола неубранную тарелку и понес в кухню. Кора была там.

– Вот. Тарелка осталась.

– Спасибо.

Я поставил тарелку – лежавшая на ней вилка задребезжала, словно бубенчик.

– Я тоже думала поехать, но у меня тут полно готовки, – и решила не ездить.

– Да и у меня много работы.

– Вам уже лучше?

– Все нормально.

– Иногда расстройство бывает из-за какой-нибудь ерунды. Например, другая вода, или вроде того.

– Наверное, переел за обедом.

– Что это?

Кто-то ломился в дверь.

– Видимо, хотят войти.

– А дверь заперта?

– Кажется, я ее запер.

Она посмотрела на меня и побледнела. Пошла в зал, но через минуту вернулась.

– Уехали.

– Сам не знаю, зачем я ее запер.

– А я позабыла открыть… – и Кора двинулась обратно, но я ее остановил.

– Давай не будем открывать.

– Если будет заперто – никто не сможет войти. А мне еще готовить нужно. И тарелку помыть.

Я обнял ее и впился губами в ее губы.

– Укуси меня! Укуси!

Я укусил. Так сильно, что ощутил вкус крови. И кровь текла у Коры по шее, когда я нес ее наверх.

Глава 3

Потом два дня я был словно пришибленный, однако грек на меня дулся и ничего не заметил.

А дулся он потому, что я не починил дверь из кухни в зал. Кора сказала, что ударилась о дверь – нужно же было объяснить, отчего у нее распухла губа. Виноват оказался я: не починил дверь. Тогда я ослабил пружину – вот и вся починка.

На самом-то деле Ник был не в себе из-за вывески. Он потерял от нее голову и даже боялся, как бы я не сказал, что идея моя, а не его. Да еще эту чертову вывеску не смогли сделать сразу, пришлось ждать три дня. Потом я забрал ее и повесил. На вывеске было все, что Ник нарисовал на листке, и кое-что еще. Греческий флаг, американский флаг, две руки в рукопожатии и надпись: «Качество гарантировано». Все это было написано красными, белыми и голубыми неоновыми буквами; я ждал, пока стемнеет, чтобы включить. Когда я повернул выключатель, вывеска засияла, как рождественская елка.

– Да, много я видал вывесок, но такой – ни разу. Нужно отдать вам должное, Ник.

– Ей-богу! Ей-богу!

Мы пожали друг другу руки и опять стали друзьями.

* * *

На следующий день, оказавшись на минутку с Корой наедине, я ткнул ее кулаком в бедро – да так, что чуть не сшиб с ног.

– Это еще чего?! – фыркнула она, словно пантера. Мне она такой нравилась.

– Как ты, Кора?

– Паршиво.

Меня опять стал преследовать ее запах.

* * *

Как-то раз Ник узнал, что один парень неподалеку продает по дешевке бензин. Он мигом прыгнул в машину и помчался запасаться. Я сидел у себя в комнате и уже хотел двинуть в кухню, но на пороге столкнулся с Корой. Я посмотрел на ее губы. Раньше-то случая не представлялось. Опухлость сошла, остались только крошечные синячки от моих зубов. Я потрогал их пальцем. Губы у нее были мягкие и влажные. Я поцеловал их – не сильно, а легко и нежно. Никогда раньше так не целовал.

Кора оставалась со мной, пока не вернулся грек, примерно час. Мы ничего не делали, просто лежали рядом. Она перебирала мои волосы и задумчиво смотрела в потолок.

– Ты пирог черничный любишь?

– Не знаю. Люблю, наверное.

– Я тебе испеку.

* * *

– Осторожней Фрэнк! Рессору[2] сломаешь!

– К чертям собачьим рессору!

Мы въехали в эвкалиптовую рощицу у дороги.

Ник послал нас в лавку – вернуть несколько бифштексов, которые, по его словам, никуда не годились. На обратном пути нас застигла темнота. Я съехал с дороги – машина подскакивала и тряслась – и остановился за деревьями. Не успел я потушить фары, как Кора уже заключила меня в объятия.

Мы много чего успели. Потом сидели в машине.

– Я так больше не могу, Фрэнк.

– И я.

– Это невыносимо. Мне нужно насытиться тобой, Фрэнк. Ты понимаешь, о чем я? Утолить свою жажду.

– Понимаю.

– Ненавижу этого грека!

– Почему ты за него вышла? Ты не рассказывала.

– Я тебе ничего не рассказывала.

– Да, на разговоры мы не отвлекались.

– Я работала в одной кафешке. Поработаешь пару лет в лос-анджелесской забегаловке – ухватишься за первого же парня с дорогими часами.

– А из Айовы когда уехала?

– Три года назад. Победила в конкурсе красоты. В выпускном классе, в Де-Мойне. Я там тогда жила. Первое место – поездка в Голливуд. Отхватила главный приз, кругом – фотографы… а через две недели уже работала в забегаловке.

– Домой не вернулась?

– Не хотелось доставлять им такое удовольствие.

– А в кино сниматься?

– Пробы проходила. С внешностью-то никаких проблем. Но там же теперь нужно говорить – в кино. И стоило мне на экране заговорить, как всем стало ясно, чего я стóю… Жалкая дешевка из захолустья, у которой шансов стать актрисой столько же, сколько у обезьяны. Даже меньше. Обезьяна хотя бы рассмешить может. А от моей игры людей только тошнит.

– А потом?

– Потом два года парни щипали меня за ляжки, оставляли грошовые чаевые и звали прогуляться после работы. И иногда, Фрэнк, я с ними ходила.

– А дальше?

– Ты понимаешь, что значит «прогуляться»?

– Понимаю.

– Дальше… появился он. Я вышла за него замуж, думала, притерплюсь. Но больше не могу. Господи, разве я похожа на беленькую птичку?

– По мне, ты скорей из породы хищников.

– Что есть, то есть. Перед тобой мне незачем притворяться. И кожа у тебя хорошая и не блестит от жира. Фрэнк, ты хоть понимаешь, как это важно?

– Вроде могу представить.

– Вряд ли. Мужчина никогда не поймет, что это значит для женщины. Жить с потным и сальным типом, от которого тошнит, когда он до тебя дотрагивается. И вовсе я не хищница, Фрэнк, я просто больше не могу его терпеть.

– Это ты меня-то хочешь обдурить?

– Ладно, пусть. Пусть я хищница, только я могла бы быть совсем другой. С парнем, который не лоснится от жира…

– Кора, как насчет того, чтобы со мной уехать?

– Я об этом думала. Много думала.

– Плюнем на твоего грека и рванем отсюда. Рванем – и все.

– Куда?

– Куда угодно. Какая разница?

– Куда угодно, куда угодно… А это вообще где?

– Да повсюду. Где мы сами захотим.

– Нет. Это в дешевой забегаловке.

– Я не предлагаю забегаловку, я предлагаю дорогу. Дорога – это здорово! Уж я-то знаю дорогу, как никто. Каждый поворот, каждую кочку. И как по ней идти. Разве нам такое не подходит? Стать парочкой бродяг, какие мы и есть на самом деле?

– Ты-то настоящий бродяга. У тебя даже носков не было.

– Но тебе я понравился.

– Еще как. Понравился бы, не будь у тебя и рубашки. Без рубашки – даже лучше: плечи у тебя такие крепкие и широкие.

– Потасовки с охранниками на железной дороге помогают развивать мускулатуру.

– У тебя вообще сильное тело. Большое и сильное. И волосы светлые. Ты – не дряблый сальный коротышка с курчавыми волосами, который мочит их на ночь одеколоном.

– Наверное, приятно пахнет.

– Ничего у нас не выйдет, Фрэнк. Эта дорога никуда не ведет, разве что опять в дешевую закусочную. Забегаловка – для меня, и какая-нибудь черная работа – для тебя. Паршивая работа на заправке, где нужно ходить в комбинезоне с надписью «Мы вам всегда рады». Фрэнк, если я тебя увижу в рабочем комбинезоне, я просто разревусь.

– Ну и?..

Она долго сидела, сжимая мою руку.

– Фрэнк, ты меня любишь?

– Да.

– Так сильно, что все остальное не важно?

– Да.

– Есть один способ…

– Ты вроде говорила, ты не хищница?

– Говорила, причем серьезно. Я вовсе не такая, как ты думаешь, Фрэнк. Я хочу работать, хочу чего-то стоить – вот и все. Только без любви это невозможно. Понимаешь? По крайней мере для женщины. Да, я совершила ошибку. И приходится вести себя как хищница, чтобы ее исправить. На самом деле я не такая.

– Нас могут повесить.

– Нет, если все сделать как следует. Ты умный, Фрэнк, ты сразу меня раскусил. Ты придумаешь способ. Я не первая женщина, которой приходится стать хищницей, чтобы выпутаться из беды.

– Он мне ничего не сделал. Он не злой.

– Наплевать, что он не злой. Говорю тебе – от него воняет. Он сальный и вонючий. Думаешь, я позволю тебе нарядиться в рабочий комбинезон, в то время как у него четыре костюма и дюжина шелковых рубашек? Разве мотель – не мой наполовину? Разве я не готовлю? Или я готовлю плохо? А ты разве не работаешь?

– Тебя послушать – так это нормально.

– А кто узнает – нормально или нет, кроме нас с тобой?

– Ты и я.

– Именно. Не ты, я и дорога, а просто – ты и я.

– Наверное, ты все-таки хищница. Иначе не смогла бы внушить мне такие мысли.

– Поцелуй меня, Фрэнк. В губы.

Я поцеловал Кору. Ее глаза сияли, словно голубые звезды. Я как будто очутился в церкви.

Глава 4

– Горячая вода найдется?

– А в ванной?

– Там Ник купается.

– Ах да. Я налью вам из котла. Ник любит нагревать полный бойлер, когда купается.

Мы репетировали, как будем потом все рассказывать.

Было около десяти, мы уже закрылись, Ник принимал ванну, как обычно по субботам. Мне понадобилась горячая вода для бритья, потом я вспомнил, что не загнал машину в гараж. Я выхожу наружу, стою рядом с машиной, готовый посигналить, как только кто-нибудь появится. Кора ждет, пока он залезет в ванну, заходит взять полотенце и бьет его по голове мешочком, в который я заранее положил несколько подшипников.

Сначала я сам собирался его стукнуть, но мы подумали так: если зайдет Кора, Ник и внимания не обратит, а если зайду я – поискать, например, бритву, – он может вылезти из ванны, чтобы мне помочь.

Потом, значит, она держит его под водой, пока он не захлебнется, напускает на пол воды, вылезает в окно и спускается по лестнице, которую я заранее туда приставил. Отдает мне мешок и возвращается в кухню. Я складываю подшипники обратно в ящик, ящик убираю, ставлю машину в гараж, иду к себе и начинаю бриться. Кора ждет, пока с потолка потечет вода, и зовет меня. Мы выламываем дверь в ванную, обнаруживаем Ника, вызываем доктора. Он как будто поскользнулся в ванне, ударился головой и утонул. На этот план меня натолкнула статейка в газете, где говорилось, что большинство несчастных случаев происходит с людьми в ванной.

– Осторожно, горячо.

– Спасибо.

Я отнес кастрюльку с кипятком к себе, поставил на комод и положил рядом причиндалы для бритья. Затем спустился во двор и сел в машину так, чтобы видеть и дорогу, и окно ванной.

Ник распевал. Не мешало бы запомнить, какую он песню поет, подумал я. Он пел «Мама, милая». Спел один раз и завел по новой. Я посмотрел в кухню. Кора была еще там.

С трассы свернул грузовик, затем автофургон. Я положил палец на клаксон. Иногда водители грузовиков останавливаются у нас поесть, а это такой народ, что будут колотить в дверь, пока им не откроют. Но они проехали мимо. Потом еще пара машин. Не остановились. Я опять посмотрел в кухню. Коры там не было. Зажегся свет в спальне.

Вдруг у крыльца что-то мелькнуло. Я едва не нажал на клаксон, однако вовремя разглядел кошку. Обычная серая кошка, но как же она меня напугала! Только ее мне тут не хватало. Она на миг исчезла, потом опять появилась рядом с лестницей, что-то вынюхивая. Сигналить я не стал, поскольку кошка – не человек, но делать ей там было нечего. Я вылез и отпихнул ее ногой подальше от лестницы.

Не успел я вернуться в машину, как она снова появилась и полезла на лестницу. Я опять прогнал ее подальше. Прежде чем идти обратно к машине, постоял чуток. И тут как раз подкатил местный коп. Увидев меня, приглушил мотор и свернул к нам. Я и с места двинуться не успел. Он оказался между мной и машиной. Теперь я не мог посигналить.

– Отдыхаете?

– Вышел загнать машину.

– Ваша?

– Нет, хозяйская.

– Ясно. Я просто на всякий случай.

Он огляделся.

– Черт побери! Глядите-ка!

– Что?

– Кошка полезла на лестницу.

– А.

– Люблю кошек. Всегда-то они себе на уме.

Он надел перчатки, посмотрел куда-то в темноту, несколько раз нажал педаль – и уехал.

Едва он скрылся, я бросился сигналить. Но не успел. Над крыльцом что-то вспыхнуло, и во всем доме потух свет. Кора закричала дурным голосом:

– Фрэнк! Фрэнк!! Что случилось??

Я побежал в кухню; спичек в кармане не оказалось, пришлось пробираться наощупь. Мы столкнулись на лестнице, когда я поднимался, а Кора спускалась. Она опять вскрикнула.

– Тише ты, ради бога! Ты сделала?

– Да, только свет погас, и я не успела подержать его под водой.

– Нужно его спасать! Здесь был коп, он видел лестницу!

– Позвонить доктору?

– Звони, а я его вытащу.

Она спустилась, я поднялся. Вошел в ванную. Ник лежал в воде, но голова была снаружи. Я принялся его вытаскивать. Вот уж я попотел: он был весь в мыле, скользкий. Мне пришлось даже в ванну залезть.

Кора тем временем говорила с телефонисткой. С доктором ее не соединили. Соединили с полицией.

Я наконец поднял Ника, примостил на край ванны. Потом сам вылез, перенес его в спальню и уложил на кровать.

Пришла Кора, мы отыскали спички и зажгли свечу. Занялись Ником. Я обмотал ему голову мокрым полотенцем, а Кора стала растирать руки и ноги.

– Мне сказали – нам вызовут «Скорую».

– Хорошо. Он понял, что это ты его?

– Не знаю.

– Ты подошла сзади?

– Кажется, да. Потом стало темно, и я не знала, в чем дело. Что ты сделал со светом?

– Ничего. Пробки полетели.

– Фрэнк… Хорошо бы он так и не очнулся.

– Он должен очнуться! Если он умрет – нам конец. Говорю же тебе – коп видел лестницу. Если Ник умрет, будет ясно, почему. Стоит ему умереть – нас посадят.

– Вдруг он меня заметил? Что он скажет, когда придет в себя?

– Может, и не заметил. Нужно придумать объяснение. Ты была в ванной, вдруг потух свет, и ты слышала, как Ник поскользнулся и упал, а когда ты его позвала – не ответил. Вот так. И неважно, что он скажет, стой на своем. Ему померещилось – и все!

– Где же носит эту «Скорую»?

– Приедут.

* * *

Приехала «Скорая», Ника уложили на носилки, сунули в машину. Кора поехала с ним, я – следом, на машине.

На полпути в Глендейл нам попался коп; он пристроился впереди «Скорой». Они неслись на всех парах, и я приотстал. Когда подъехал, Ника выгружали из машины под присмотром копа. Коп вдруг замер и уставился на меня. Это был тот самый!

Ника завезли внутрь, уложили на каталку и повезли в операционную. Мы с Корой ждали в холле. Подошла сестра, села рядом. Потом явился коп, и с ним еще сержант. Они с меня глаз не сводили. Кора рассказывала сестре, как все произошло.

– Я была там, в ванной, зашла взять полотенце, и вдруг щелчок, как будто выстрелили, – и свет погас. Ник упал – я слышала. Он перед этим как раз начал вставать, собирался включить душ. Я его зову – он не отвечает, а вокруг темнота, ничего не видно, и непонятно, что случилось. Я подумала, его током ударило. Потом Фрэнк услышал, как я кричу, и пришел, вытащил его, а я вызвала «Скорую». Не знаю, что бы я делала, не приедь они так быстро.

– На ночные вызовы они всегда торопятся.

– Я очень боюсь, что он сильно расшибся.

– Вряд ли. У нас теперь есть рентген, и по снимкам сразу будет видно. Вряд ли он сильно пострадал.

– Господи, хоть бы нет!

Копы молчали. Просто сидели рядом и смотрели.

Потом выкатили Ника; голова у него вся была забинтована. Его завезли в лифт, мы двинули за ним – Кора, я, сестра и копы. Ника подняли на этаж и отвезли в палату. И мы все тоже туда вошли. Стульев там было мало, и пока Ника укладывали, сестра принесла еще несколько. Мы уселись. Кто-то заговорил, но сестра велела соблюдать тишину.

Пришел доктор, осмотрел Ника и ушел. А мы все сидели и сидели. Пришла сестра – проверить, как там Ник.

– Похоже, приходит в себя.

Кора взглянула на меня, а я быстро отвернулся. Копы подались вперед – послушать, что скажет Ник. Он открыл глаза.

– Тебе лучше?

Он не ответил. Остальные тоже молчали.

Было так тихо, что я слышал, как кровь стучит в ушах.

– Ты не узнаешь свою жену? Стыдишься, наверное, что испугался как маленький, и упал, когда свет погас? Ты не хочешь со мной поговорить?

Ник силился что-то сказать, однако не мог. Сестра принялась его обмахивать. Кора взяла его руку и погладила. Минуту-другую он пролежал с закрытыми глазами, потом его губы шевельнулись, и он посмотрел на сестру.

– Стало… темно.

* * *

Потом сестра сказала, что ему нужен покой, и я отвел Кору вниз и усадил в машину. Не успели мы отъехать, как появился коп; он поехал за нами на мотоцикле.

– Фрэнк, он подозревает…

– Это тот самый. Он сразу почуял неладное, когда увидал меня там, на страже.

– Что делать будем?

– Не знаю. Все зависит от лестницы – врубится он или нет, для чего ее туда поставили. А куда ты дела мешочек с подшипниками?

– У меня в кармане лежит.

– Господи, да если бы они сразу тебя задержали и обыскали, нам пришел бы конец!

Я дал ей нож – распороть мешочек и вынуть подшипники. Затем велел перебраться назад, поднять сиденье и спрятать его там. Пускай кто и найдет – подумаешь, тряпка для протирки.

– Сиди там и поглядывай за копом. Я выкину подшипники в кусты, а ты следи, заметит он или нет.

Она стала смотреть, а я вел одной рукой, а другой с силой швырнул подшипник в окно, на другую сторону дороги.

– Он не увидел?

– Нет.

По одному я выбросил и остальные. Коп не заметил.

* * *

Мы вернулись домой еще затемно. Перед отъездом некогда было проверять пробки, не говоря о том, чтобы ввернуть новые. Когда я въехал во двор, коп меня обогнал и остановился.

– Надо бы взглянуть на пробки, приятель, – сказал он.

– Ладно. Я и сам собирался.

Мы пошли к дому, и коп включил фонарик. И сразу удивленно хмыкнул и нагнулся. На земле, задрав кверху лапы, валялась кошка.

– Вот жалость! Угробилась насмерть.

Он посветил фонариком на навес и на лестницу.

– Ну все понятно. Помните – мы стояли и смотрели на нее. Значит, она залезла по лестнице, сиганула на распределительный щит, и ее убило током.

– Верно. Вы едва успели отъехать. Шарахнуло, как из ружья. Я так и не успел загнать машину.

– Я «Скорую» встретил по дороге.

– Вы только-только скрылись из виду.

– Прыгнула с лестницы прямо на распределительный щит. Вон оно как. Бедные глупые твари, откуда им понимать про электричество, верно? Да уж, сэр, это выше их разумения.

– Точно сказано.

– Вот так, значит. Угробилась насмерть. А красивая кошка. Помните, как она забиралась по лестнице? Никогда не видал такой красивой кошки.

– И расцветка симпатичная.

– Насмерть угробилась. Ладно, пора ехать. Теперь все ясно. Но проверить-то надо было, сами понимаете.

– Конечно, я понимаю.

– Тогда до встречи! До встречи, мисс!

– До встречи!

Глава 5

Мы не стали заниматься ни кошкой, ни предохранителями. Завалились в постель, и вот тут-то Кору и пробрало. Она заплакала, ее стало трясти, и часа два я ее не мог успокоить. Потом она лежала в моих объятиях, и мы разговаривали.

– Больше никогда, Фрэнк!

– Именно! Никогда!

– Мы, наверное, спятили. Просто спятили.

– Легко отделались. Чисто случайно.

– Это я виновата.

– Я тоже.

– Нет, я. Это все я затеяла. Ты не хотел. В следующий раз буду слушаться тебя. Ты – умный, ты не бестолочь, как я.

– Вот только следующего раза не будет.

– Точно. Никогда.

– Даже получись все как надо, уж копы докопались бы. Они всегда докапываются. Они же привычные. Посмотри, как быстро тот коп сообразил, что дело нечисто. У меня прямо кровь стынет в жилах. Едва он меня там заметил – мигом что-то почуял. Если он такой смышленый, какие у нас были бы шансы, умри Ник?

– Да, хищница из меня никакая.

– Вот и я говорю…

– Как я перепугалась, Фрэнк!

– Да я и сам здорово струсил.

– Знаешь, чего мне больше всего хотелось, когда свет погас? Чтобы ты пришел. И чувствовала я себя никак не хищницей, а маленькой девочкой, которая боится темноты.

– Ну я ведь и пришел, так?

– Обожаю тебя. Если бы не ты, не знаю, что бы с нами было.

– Все ведь сошло гладко? Насчет того, что он поскользнулся?

– Он и сам поверил.

– Мне только дай шанс, с копами я всегда умел разговаривать. Нужно придумать хорошую историю – и готово дело. Чтобы не осталось вопросов, и притом быть как можно ближе к правде. Я их знаю. Много раз с ними бодался.

– Ты нас выручил. И всегда готов меня выручить, правда, Фрэнк?

– Мне никто еще не был так дорог…

– Кажется, я все-таки не хочу быть хищницей.

– Ты – моя малышка.

– Да, твоя глупенькая малышка. Ладно, Фрэнк. Теперь я буду тебя слушаться. Ты будешь мозгом, а я буду действовать. Я могу, причем хорошо. Мы отлично поладим.

– Конечно.

– Не пора ли нам спать?

– А ты сможешь уснуть?

– Мы впервые спим в одной постели.

– Ты рада?

– Счастлива, просто счастлива.

– Ну, поцелуй меня перед сном.

– Как здорово, что я могу поцеловать тебя перед сном.

* * *

Утром нас разбудил телефонный звонок. Кора ответила, а потом вернулась ко мне, глаза у нее сияли.

– Угадай, что?

– Что?

– У Ника трещина в черепе. Он там останется, наверное, на целую неделю. Мы опять сможем спать вместе.

– Иди ко мне.

– Не сейчас. Нужно вставать. Пора открываться.

– Иди сюда, а то получишь тумака.

– Ах ты, паршивец!

* * *

То была счастливая неделя. После обеда Кора ездила в больницу, остальное время мы проводили вместе. Мы почти не закрывались, работали не покладая рук – и зарабатывали. Самым удачным оказался день, когда на трех автобусах прикатила сотня школьников, которые набрали кучу съестного для пикника, но мы и без того наварили немало. И можете мне поверить, кассовый аппарат работой не слишком нагружали.

Один раз я поехал с Корой, и когда она вышла из больницы, мы рванули на пляж. Там она надела желтый купальник и красную шапочку, и когда появилась в таком виде, я ее даже не сразу узнал. Она была как девочка. Только тогда до меня дошло, какая она еще молодая. Мы резвились на песке, потом отплыли от берега и качались на волнах. Мне нравилось лежать головой к волнам, а ей – ногами. Мы держались за руки. Я смотрел в небо. Кроме него, ничего не было. Я подумал о боге.

* * *

– Фрэнк!

– А?

– Он завтра возвращается. Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Теперь мне придется спать с ним, а не с тобой.

– Ну да… если только мы не уберемся отсюда до его возвращения.

– Я надеялась это услышать.

– Только ты, я и дорога.

– Ты, я и дорога…

– Просто двое бродяг.

– Зато мы будем вместе.

– Именно. Мы будем вместе.

* * *

На следующее утро мы стали собираться. Точнее, собиралась Кора. Я купил себе костюм – ну и теперь надел его, вот и все сборы. Кора складывала вещи в шляпную коробку. Закончив, протянула ее мне.

– Положи в машину, ладно?

– В машину?

– Мы разве не на машине поедем?

– Если не хотим провести первую же ночь в кутузке – лучше не стоит. Украсть у человека жену – еще куда ни шло, а вот украсть машину – уголовное дело.

– Ясно.

Мы вышли. До автобусной остановки было две мили, и нам пришлось искать попутку. Всякий раз, как проезжал автомобиль, мы застывали с поднятыми руками – на манер фигуры индейца перед табачной лавкой, – но никто не останавливался. Один мужчина легко поймает попутку, да и женщина тоже – если у нее хватит дурости туда сесть, – однако мужчина и женщина вдвоем шансов не имеют.

Когда мимо проскочило десятка два машин, Кора остановилась. Мы прошли где-то четверть мили.

– Фрэнк, я больше не могу.

– В чем дело?

– В этой дороге.

– С ума сошла? Ты просто устала. Послушай, побудь здесь, а я пойду поймаю машину прямо до города. Нам так и так туда надо. И все будет хорошо.

– Не в том дело. Я не устала. Я просто не могу – и все. Не могу.

– Кора, ты не хочешь быть со мной?

– Ты знаешь, что хочу.

– Возвращаться нам нельзя. Второй раз так уйти не получится, сама знаешь.

– Фрэнк, я тебе говорила, что я не бродяжка. Стоять тут, ждать, пока нас подвезут – для меня просто унижение, ничего больше.

– Я же сказал: найдем машину прямо до города.

– А дальше что?

– Приедем в город. Потом отправимся дальше.

– Не отправимся. Мы проведем ночь в отеле и начнем искать работу. И жить будем в лачуге.

– А тут у тебя – не лачуга?

– Это другое дело.

– Кора, ты позволишь себе сдаться?

– Именно, Фрэнк. Я больше не могу. Прощай.

– Послушай меня одну минуту.

– Прощай, Фрэнк. Я возвращаюсь.

Она вцепилась в свою коробку. Я не хотел отдавать, говорил, что сам ей донесу, но она ее отняла. И пошла обратно.

Когда мы выходили, вид у нее был что надо: аккуратный голубой костюмчик, голубая шляпка. Теперь одежда измялась, туфли запылились, и даже идти ровно она не могла, так плакала. Я вдруг понял, что тоже плачу.

Глава 6

Я поймал попутку до Сан-Бернардино. Там рядом железная дорога, и я думал подсесть в какой-нибудь товарняк, идущий на восток. Но не подсел. В бильярдной встретил одного типчика, ну и решил его потрясти. Большего олуха господь просто не мог создать, а все потому, что у этого умника был друг, который, вишь ты, умел играть! Одна беда: другие-то играют и получше. Я проболтался с этой парочкой недели две, снял с них двести пятьдесят монет – все их сбережения – и решил побыстрее свалить из города.

Попросился в грузовик до Мехикали, а по дороге стал думать про эти двести пятьдесят долларов; с такими деньгами можно осесть где-нибудь на побережье и торговать хот-догами, пока не накопим денег, чтобы замахнуться на бизнес посерьезней. И тогда я слез и поймал попутку в Глендейл. Там я болтался по рынку, где Ник закупал провизию, надеясь встретить Кору. Я даже звонил ей раз-другой, но трубку брал грек, и мне пришлось делать вид, что я ошибся номером.

В промежутках между дежурствами на рынке я забредал в бильярдную поблизости. Однажды увидал там парня, который отрабатывал удары. За кий он хватался так, что сразу стало ясно: новичок.

Я пристроился за соседним столом. Рассуждал я вот как: если двухсот пятидесяти монет хватит на киоск с хот-догами, то, имея триста пятьдесят, мы будем как сыр в масле.

– Как насчет малость покатать шары?

– Да я не очень-то умею.

– Это ничего. Просто так, для разминки.

– Боюсь, мне с вами не тягаться.

– Со мной? Да я полный бездарь.

– Ну ладно. Если без ставок…

Мы начали играть, и я ему проиграл партии три-четыре – чтобы немножко подбодрить. И все качал головой, удивлялся, как так вышло.

– Ага, вам со мной не тягаться, как же! Шутить изволите. Нет, ей-богу, я могу и получше. Только вот никак не раскачаюсь. Может, сыграем по доллару – просто чтоб веселей пошло?

– Ладно. Доллар меня не разорит.

Мы поставили по доллару, и я опять продул – партий четыре или пять, а может, больше. За кий брался дрожащими руками, словно сильно нервничал, а в промежутках то и дело вытирал платком ладони, как будто они вспотели.

– Да, что-то я сегодня не в ударе. Как насчет пяти долларов? Я так скорее отыграюсь и приглашу вас выпить.

– Ну хорошо. Это ведь дружеская игра, мне ваши деньги не нужны. Давайте по пятерке – и на том покончим.

Я проиграл еще четыре или пять партий и держался так, словно у меня грудная жаба или еще какие хвори. Как будто я вот-вот отдам концы.

– Послушайте. У меня хватает ума сообразить, где мой класс, а где повыше. Давайте сыграем по двадцать пять, чтобы я мог быстро отыграться, и пойдем наконец выпьем.

– Это для меня многовато.

– Да бросьте! Вы ведь уже мои деньги ставите, разве нет?

– Ну ладно, хорошо. Давайте по двадцать пять.

И вот тогда-то я заиграл по-настоящему. Клал такие шары, что позавидовал бы любой чемпион. Я играл от трех бортов, боковики у меня выходили классные: мячи прямо летали вокруг стола, а еще я заказал перескок – и сделал!

Мой соперник бил так, что слепому впору. Мазал, посылал в лузу биток, путал лузы и даже ни разу не заказал дуплета. А когда мы закончили, у него остались и мои двести пятьдесят монет, и часы за три доллара, которые я купил, чтобы знать, когда поджидать Кору на рынке. Я игрок хороший, это точно. Но бывают и получше.

* * *

– Эй, Фрэнк!

Это был грек; я только вышел из бильярдной, а он уже спешил ко мне через улицу.

– Ну, Фрэнк, мошенник эдакий, куда ж ты удрал? И как раз, когда я зашиб голову и мне нужна помощь!

Мы обменялись рукопожатием. У Ника все еще была забинтована голова и взгляд слегка блуждал, но глядел он франтом: новый костюм, фиолетовый галстук, черная шляпа набекрень, коричневые туфли, на животе – золотая цепочка от часов, в руке – большая сигара.

– А, Ник, старина, как здоровье?

– Я – отлично, прямо как новенький, а вот ты почему удрал? Я на тебя здорово разозлился, мошенник ты эдакий!

– Ты же меня знаешь, Ник. Я чуть поживу на одном месте – и опять бродить.

– Ну ты и нашел время бродить! А чем теперь занят? Ладно, брось, ничем ты не занят, мошенник эдакий, знаю я тебя! Пошли со мной; пока покупаю мясо, все тебе и расскажу.

– Ты один?

– Вот скажешь тоже, а кто же будет управляться в мотеле, если ты удрал? Конечно, я тут один. Мы с Корой только по одному теперь и ездим: один поехал, другому приходится работать.

– Ну что ж, пошли.

Примерно час Ник закупал мясо и непрерывно рассказывал: как у него треснул череп, и врачи сроду не видали такой трещины, и как туго ему пришлось с помощниками, которых после меня было двое, и одного он уволил на следующий же день, а другой сам свалил через три дня, прихватив все денежки из кассы, и он все бы отдал, только бы я вернулся.

– Знаешь, Фрэнк? Мы завтра едем в Санта-Барбару – я и Кора. Черт, нам ведь нужно изредка выбираться, а? Хотим посмотреть там фиесту[3], а ты – поехали с нами! Как тебе? Поедем вместе, потолкуем насчет того, чтобы тебе вернуться ко мне работать. Хочешь на фиесту в Санта-Барбару?

– Я слыхал, там неплохо.

– Девушки, музыка, танцы прямо на улицах – шикарно. Поехали, Фрэнк, а?

– Даже не знаю…

– Кора осерчает, если узнает, что я тебя встретил и не привез. Она хоть перед тобой и задается, но знает, что парень ты хороший. Поехали все втроем. Здорово повеселимся.

– О’кей. Раз уж она не против – договорились.

* * *

В закусочной сидело человек десять, а Кора была в кухне, спешно мыла тарелки, чтобы хватило для всех заказов.

– Эй, Кора! Гляди, кого я привел!

– Надо же! И откуда он взялся?

– Увидал его сегодня в Глендейле. Он едет с нами в Санта-Барбару.

– Привет, Кора! Как вы?

– Давненько вас тут не было.

Кора вытерла руку и протянула мне, и я пожал; ладонь у нее все же была скользкая. Она понесла заказы, а мы с Ником сели. Обычно он помогал ей управляться в зале, однако теперь ему не терпелось что-то мне показать.

Это оказался большой альбом, на первую страницу которого Ник поместил свой сертификат гражданства, потом свидетельство о браке, потом лицензию на ведение бизнеса в Лос-Анжелесе. Еще было его фото в греческой военной форме, фотография его и Коры в день свадьбы и целая куча газетных вырезок, посвященных несчастному случаю. Притом писали там не столько про Ника, сколько про кошку; впрочем, говорилось, что его привезли в больницу в Глендейле и что он поправится. Только в местной греческой газете про Ника написали больше, чем про кошку, и поместили его фото – той поры, когда он работал официантом.

Еще в альбоме были рентгеновские снимки. Где-то полдюжины, потому что их делали каждый день – проверяли, как идет выздоровление. Ник вырезал страницы в виде рамок, вложил снимки и заклеил, так что можно было смотреть их на свет. За снимками шли погашенные счета из больницы и аптеки. Этот удар по черепушке – хотите верьте, хотите нет, – обошелся ему ровным счетом в триста двадцать два доллара.

– Здорово, а?

– Шикарно. Все так нарядненько.

– Я, правда, тут еще не доделал. Раскрашу в красный, синий и белый. Гляди.

Ник показал мне разрисованные всякой разноцветной ерундой странички. Там были завитушки, раскрашенные красным, белым и синим. Над сертификатом гражданства он изобразил два американских флага и орла, над своей воинской фотографией – скрещенные греческие флаги и еще одного орла, а над брачным свидетельством – двух голубков на ветке. Что нарисовать на других страницах, он еще не придумал. Я посоветовал изобразить над газетными вырезками кошку, и чтоб от хвоста у ней летели красные, белые и синие искры. Ему это понравилось. Однако мою идею насчет индюка на странице с лицензией, держащего плакатик «Сегодня – распродажа», Ник не оценил, ну а объяснять ему не стоило.

Я наконец-то понял, почему он так разоделся и важничает, не подает сам еду, как раньше. Он получил травму черепа – а такая штука есть далеко не у каждого олуха. Он – как итальянец, когда тот откроет аптеку. Стоит макароннику заиметь бумажку с надписью «фармацевт» и красной печатью, он тут же напяливает серый костюм и жилетку с черным кантом и ходит весь такой важный. Недосуг ему и пилюли-то готовить, не говоря уж о фруктовой воде. Вот и этот грек потому же расфуфырился. В его жизни случилось важное событие!

* * *

Только перед ужином я застал Кору одну. Ник пошел умываться, а мы были в кухне.

– Ты обо мне думала, Кора?

– Конечно. Не могла же я сразу тебя забыть.

– Я много о тебе думал. Как ты тут?

– Я? Отлично.

– Я несколько раз звонил, но трубку брал он, и я побоялся с ним говорить. Я тут немного подзаработал.

– Надо же! Я рада, что у тебя налаживается.

– Заработал, а потом потерял. Думал, мы сможем начать бизнес…

– Кто бы знал, куда деваются деньги.

– Кора, ты правда обо мне вспоминала?

– Конечно.

– А по тебе не скажешь – так себя ведешь.

– По-моему, я себя веду как надо.

– А поцелуя для меня не найдется?

– Скоро садимся ужинать. Если собираешься умыться – не теряй времени.

И так постоянно. Целый вечер она меня не замечала. Ник притащил свое сладкое вино и спел уйму песен, и мы сидели втроем, а Кора держалась так, будто я просто бывший работник, которого она толком не помнит. Такого возвращения домой врагу не пожелаешь.

Настало время идти спать. Они поднялись к себе, а я вышел во двор – подумать: остаться здесь и попробовать начать с ней снова или свалить и постараться ее позабыть.

Я немного прогулялся – не знаю, долго ли ходил и далеко ли ушел, однако чуть погодя услыхал, как они ругаются. Я быстро пошел обратно. Кора вопила как бешеная, что я должен уйти. Ник мямлил, что лучше мне остаться и работать, пытался ее утихомирить, а она все кричала. В моей комнате, где, как она думала, я был, я бы все отлично слышал, но и на улицу доносилось немало.

Вдруг все прекратилось. Я тихонько прошел в кухню, стоял там и слушал. Но так как был весь на взводе, то слышал только, как стучит мое собственное сердце: бум-бум, бум-бум. Странный звук, подумал я и тут же понял, что рядом бьется еще одно сердце.

Я включил свет.

Кора стояла в кухне одетая в красный шелковый халатик, бледная, как мел, с длинным тонким ножом в руке, и смотрела на меня. Я протянул руку и забрал нож. Она заговорила шепотом, похожим больше на змеиное шипенье.

– Зачем тебе понадобилось возвращаться?

– Я не мог иначе.

– Ничего подобного. Я бы перетерпела. Забыла бы тебя. А тебе приспичило вернуться. Тебе – будь ты проклят! – приспичило вернуться!

– Что ты собиралась перетерпеть?

– То, для чего он сделал альбом. Он хочет показывать его своим детям! И теперь ему их подавай. Хочет ребенка прямо сейчас!

– Почему же ты не ушла со мной?

– Зачем мне идти с тобой? Чтобы ночевать в товарных вагонах? Чего ради идти? Скажи!

Я не мог ответить. Я думал про свои двести пятьдесят монет, но какой смысл хвастаться, что вчера у меня были деньги, а сегодня их нет, потому что мне захотелось выиграть еще.

– Ты беспутный! Совершенно беспутный. Ну почему ты не убрался и не оставил меня в покое, а опять сюда явился? Почему ты от меня не отвяжешься?

– Послушай. Насчет детей – запудри ему мозги, а тем временем попробуем что-нибудь придумать. Да, я беспутный, но я люблю тебя, Кора. Клянусь.

– Клянешься – а что делаешь? Он везет меня в Санта-Барбару, я должна согласиться на ребенка, а ты… ты едешь с нами! Будешь ночевать в том же отеле, где и мы. Ехать с нами в одной машине. Ты просто…

Она замолчала, и мы уставились друг на друга. Втроем в одной машине – мы оба сообразили, к чему это может привести. Потихоньку мы придвигались все ближе, пока не соприкоснулись.

– Господи, Фрэнк, неужели нет другого пути?

– Есть, а как же. Ты только что собиралась воткнуть в него нож.

– Нет, Фрэнк, не в него. В себя.

– Кора, так уж суждено. Мы пробовали по-другому.

– Не могу, чтобы дети у меня были сальными греками. Просто не могу. Я готова родить только от тебя. Жаль, что ты такой никчемный. Ты славный – но никчемный.

– Никчемный, зато люблю тебя.

– И я тебя люблю.

– Запудри ему мозги. Хотя бы на одну эту ночь.

– Ладно, Фрэнк. На одну ночь.

Глава 7

Путь извилист и неведом

В те желанные края,

Где под белым лунным светом

Льется песня соловья.

Долго ждать бессонной ночью

Исполнения мечты, –

Чтобы вместе на рассвете

В путь пустились я и ты[4].

– А они здорово веселятся, да?

– На мой взгляд, даже слишком.

– Не позволяйте им садиться за руль, мисс. И все обойдется.

– Надеюсь. Никакой радости ехать с этими двумя пьяницами, но куда деваться? Я сказала, что не поеду, так они собрались и без меня.

– Они себе шеи сломают.

– Именно. Пришлось мне сесть за руль. Ничего другого я не придумала.

– Да, иногда приходится крепко подумать, прежде чем делать. Доллар шестьдесят за бензин. Масла не нужно?

– Думаю, нет.

– Спасибо, мисс. Хорошего вечера.

Кора опять уселась за руль, а мы с Ником продолжали распевать. Это входило в план. Я должен быть пьяным, поскольку прошлая попытка меня научила: идеальное убийство мы не потянем. А дело предстояло такое простенькое, что и убийством-то не назовешь. Это будет обычная авария: два пьяных парня продолжают накачиваться в машине – ну и все такое прочее.

Когда я начал пить, грек, конечно, присоединился, поэтому теперь уже дошел до нужной кондиции. Мы нарочно остановились заправиться, чтобы у нас был свидетель, который подтвердит: Кора была трезвая и не хотела с нами ехать. Потому-то ей пить и не пришлось.

А еще до того нам обломилось немного удачи. Как раз перед самым закрытием, около девяти, у нас перекусывал один тип, и он потом стоял на дороге и видел весь спектакль. Как я пытался завестись. Как мы спорили с Корой насчет того, что мне, такому пьяному, нельзя садиться за руль. Как она вышла и сказала, что не поедет. Как я пытался уехать с Ником – и не смог. Еще он видел, как Кора заставила нас вылезти и снова сесть в машину, только Ник теперь оказался на переднем сиденье, а я на заднем. Потом она села за руль и сама повела. Этого свидетеля звали Джефф Паркер, у него кроличья ферма в Энчино. Когда он был в закусочной, предложил нам попробовать подавать крольчатину и дал свою визитную карточку, так что мы знали, где его найти, когда понадобится.

Мы с греком исполнили и «Улыбнись, улыбнись», и «Мама, милая», и «Ручей у старой мельницы» и скоро подъехали к указателю на пляж Малибу. Кора свернула туда.

По-хорошему ей нужно было ехать прямо. К пляжу вели две дороги. Одна подальше от океана – по ней-то мы и ехали вначале, – другая, вдоль побережья, была от нас по левую руку. У Вентуры эти дороги сходятся и ведут вдоль берега к Санта-Барбаре, Сан-Франциско и дальше. По нашему плану, Кора ни разу не видевшая Малибу, где живут всякие кинозвезды, захотела проехать вдоль побережья, посмотреть, а оттуда уже направиться в Санта-Барбару. На самом деле это затевалось потому, что там была самая скверная дорога во всей округе, и аварией на ней никого не удивишь, даже копов. Стояла ночь, машин почти не попадалось, вокруг ни домов, ни другого жилья, что отлично подходило нашим целям.

Ник ничего не замечал. Мы проехали небольшой летний поселок на озере Малибу; там в клубе вовсю танцевал народ, а по озеру катались на лодках парочки. Я их громко приветствовал. Ник подхватил. Мне до них дела не было, просто хотелось лишний раз на пути засветиться, на случай, если станут проверять.

Начался первый подъем, длиной мили где-то три. Я заранее научил Кору, как вести машину. Почти все время мы ехали на второй передаче. Отчасти из-за того, что каждые пятьдесят футов дорога круто изгибалась, и ей все равно пришлось бы переключаться. А отчасти для того, чтобы мотор нагрелся. Мы хотели все предусмотреть, ведь вопросов будет немало.

Потом Ник увидел, что за окном темнота, и ни черта нет, кроме гор, – ни домов, ни огней, ни заправок, вообще ничего, – сразу очухался и начал возмущаться.

– А ну, давай, давай! Поворачивай! Черт, мы заблудились!

– Ничего не заблудились! Я знаю, куда еду. Это дорога на пляж Малибу. Ты забыл? Я говорила, что хочу заехать.

– Едь потише!

– Я и так тихо еду.

– Едь совсем тихо! А то еще убьемся.

Мы одолели подъем и начали спускаться. Кора заглушила мотор. При выключенном вентиляторе он и так быстро греется. В конце спуска снова его завела. Я посмотрел на указатель температуры – почти зашкаливал. Пока машина шла в гору, температура поднялась еще.

– Так точно, сэр!

Это был наш условный сигнал. Услышав такую фразу, никто не заподозрит неладное. Кора съехала с дороги. Рядом лежал глубоченный овраг – такой, что и дна не видно. Футов пятьсот, наверное.

– Пусть мотор немного остынет.

Ник воскликнул:

– Ого, Фрэнк! Гляди-ка на градусник!

– С-скоко там?

– Ого! Того и гляди закипит!

– Пуссь его кипит!

Я поднял гаечный ключ, который приготовил заранее. Но как раз в это время вдали показались огни. Пришлось ждать, пока машина проедет.

– Давай, Ник, споем!

Ник осмотрел пустынную местность. Настроения петь у него, видно, не было. Он открыл дверь и вылез. Мы сидели и слушали, как его рвет. И как раз в это время проехала та машина. Я посмотрел на номер, чтобы он отпечатался в мозгу. И расхохотался. Кора обернулась ко мне.

– Отлично! Пусть запомнят картину: когда они проезжали – оба парня были живехоньки.

– А ты номер запомнил?

– Два-эр, пятьдесят восемь, ноль один.

– Два-эр, пятьдесят восемь, ноль один. Два-эр, пятьдесят восемь, ноль один. Все. Я теперь не забуду.

– Хорошо.

Появился Ник. Ему как будто стало лучше.

– Слыхали?

– Что?

– Когда вы смеялись… Эхо. Тут шикарное эхо.

Ник выпустил высокую трель. Он не пел, а просто взял высокую ноту, как на пластинках Карузо. Потом оборвал ее и стал прислушиваться. И правда, скоро она вернулась и оборвалась.

– Похоже?

– В точности как ты, приятель.

– Ей-ей! Здорово!

Он постоял минут пять, испуская трели и прислушиваясь. Раньше-то Ник не знал, как звучит его голос. Он радовался, словно обезьяна, впервые увидавшая себя в зеркале.

Кора смотрела на меня. Настало время действовать. Я изобразил пьяное негодование:

– Как-кого черта? Нам што, делать нечего, как слушать всю ночь твои вопли? Давай залазь. Поехали.

– Пора ехать, Ник.

– О’кей, о’кей.

Он залез в машину, но тут же высунулся в окно и испустил еще одну трель.

Я расставил ноги, и, пока он не выпрямился, ударил гаечным ключом. Голова треснула, я почувствовал, как пробил ее. Он обмяк и свалился на сиденье, согнувшись, – так кошка сворачивается клубочком.

Пока Ник перестал дышать, прошла, казалось, целая вечность. Кора издала странный всхлип, перешедший в стон. Потому что в этот миг эхо вернуло его голос. Оно взяло такую же высокую ноту, и так же вибрировало, и так же оборвалось.

Глава 8

Мы не разговаривали. Что делать – Кора знала. Она перелезла на заднее сиденье, а я – на переднее. Я посветил фонариком на гаечный ключ. На нем было немного крови. Я откупорил бутылку вина и стал лить на ключ, пока не смыл кровь. И облил вином Ника. Потом обтер о его сухой рукав ключ и отдал Коре. Она положила его под сиденье. Тогда я намочил вином и рукав, стукнул бутылку об дверь и бросил рядом с Ником. Завел машину. Немного проехав, включил вторую передачу. Сбросить машину здесь я не мог. Нам предстояло спуститься следом, а если здесь так глубоко, можно и покалечиться. Я медленно ехал на второй до места, где овраг поднимался и был уже не глубже пятидесяти футов. Я съехал к обрыву, поставил ногу на тормоз и взялся за ручник. Как только переднее правое колесо повисло в воздухе, я затормозил. Машина встала. Этого я и добивался. Зажигание по плану выключать не следовало, однако мотор должен был заглохнуть – пока мы делаем то, что нужно.

Мы вылезли. Шагнули сразу на асфальт, чтобы не оставлять следов. Кора протянула мне камень и обрезок доски. Я положил камень под задний мост. Камень как раз подошел, ведь я заранее выбрал какой нужно. На камень я положил доску и попробовал накренить машину. Она качнулась, но осталась на месте. Я приналег еще. Машина качнулась чуть сильней. Я вспотел. Торчим здесь у машины с трупом, – а если мы не сможем ее перевернуть?

Я опять налег; теперь ко мне присоединилась Кора. Мы поднатужились. Еще раз поднатужились. И вдруг машина перевернулась и полетела, вращаясь, в овраг с таким грохотом, что слышно было, наверное, за милю.

Фары светились, но машина не взорвалась. Это был опасный момент. Взорвись она – зажигание-то работало, – и как тогда объяснить, почему мы тоже не сгорели?

Я толкнул камень и скатил его в овраг. Взял доску, вернулся к дороге и просто бросил ее, прямо там: по всей дороге валялись такие деревяшки, упавшие с грузовиков, – вот и еще одна. Я ее заранее подержал на проезжей части, и она вся была в следах от шин.

Я вернулся, взял Кору на руки и стал спускаться. Это я проделал из-за следов. Мои-то следы значения не имели. Скоро здесь будет полно отпечатков мужских ботинок, идущих вниз. А следы от острых каблучков должны идти только в одном направлении – на случай, если захотят проверить.

Я опустил Кору на землю. Машина лежала на боку посередине спуска. Ник был внутри, только теперь на полу. Треснувшая бутылка застряла между ним и сиденьем, и пока мы на все это смотрели, булькнула еще раз.

Верх у машины помялся, крылья погнулись. Я попробовал, открываются ли двери. Это было важно, так как я собирался залезть внутрь и порезаться стеклом, пока Кора бежит наверх и зовет на помощь. Двери открывались легко.

Нужно было придать Коре потрепанный вил, и я занялся ее блузкой – начал отрывать пуговицы. Кора смотрела на меня, и глаза ее казались не голубыми, а черными. Она задышала быстрее и почти прижалась ко мне.

– Разорви ее!

Я схватился за блузку и дернул, и она разошлась спереди, обнажив ей грудь.

– Ты порвала ее, когда вылезала из машины. Зацепилась за ручку.

Мой голос звучал как-то странно, как будто шел из граммофона.

– А вот это – ты не помнишь, откуда. – Я размахнулся и изо всех сил ударил ее в глаз. Она упала. Она лежала у моих ног; глаза у нее сверкали, грудь вздымалась, торчащие соски, казалось, смотрели на меня. Из моего горла вырвалось рычание, словно я превратился в зверя, язык вдруг перестал умещаться во рту, и в нем дико пульсировала кровь.

– Да, Фрэнк, да!

Я не помню, как оказался рядом. Разверзнись под нами ад, я бы и не заметил. Я должен был овладеть ею, пусть и ценою жизни.

И я овладел ею.

Глава 9

Несколько минут мы лежали словно пьяные. Стояла тишина; было слышно, как в машине продолжает булькать вино.

– Что теперь, Фрэнк?

– Трудный путь, Кора. Тебе придется постараться – уже сегодня. Уверена, что справишься?

– Теперь я все смогу.

– Копы возьмутся за тебя как следует. Постараются расколоть. Ты готова?

– Кажется, да.

– Наверное, тебе что-нибудь предъявят. Хотя вряд ли – с таким количеством свидетелей, как у нас. И все равно, думаю, попробуют. Может, пришьют непредумышленное и посадят на год. Надеюсь, этим все и кончится. Выдержишь?

– Если ты будешь меня ждать.

– Буду.

– Тогда выдержу.

– Обо мне сейчас не думай. Я пьян. Они сделают тесты – и убедятся. Я буду нести всякую околесицу – нарочно, чтобы они разозлились. Так мне больше поверят, когда я все расскажу на трезвую голову.

– Я запомню.

– И ты на меня злишься. За то, что напился. И вообще – все это из-за меня.

– Да, я поняла.

– Значит – все.

– Фрэнк!

– Да?

– Еще одно. Мы должны любить друг друга. Если мы любим, все остальное неважно.

– А мы любим?

– Ладно, я скажу первая. Я люблю тебя, Фрэнк.

– Я люблю тебя, Кора.

– Поцелуй меня.

Я поцеловал ее и прижал к себе, и тут увидал на холме за оврагом свет автомобильных фар.

– Давай на дорогу. У тебя все получится.

– У меня получится.

– Просто зови на помощь. Ты еще не знаешь, что он погиб.

– Да.

– Ты выбралась из машины, упала, поэтому так испачкалась.

– Да. Прощай.

– Прощай.

Она побежала на дорогу, а я бросился вниз. И вдруг вспомнил, что на мне нет шляпы. Меня найдут в машине, и шляпа должна быть там же. Я ползал вокруг в ее поисках, а автомобиль на шоссе все приближался. Ему оставалось два или три поворота, а я еще не отыскал шляпы и не наставил себе отметин.

Тогда я плюнул и побежал к машине. И на полдороги споткнулся о шляпу. Схватил ее и прыгнул в салон. Но не успел я залезть полностью, как машина перевернулась прямо на меня, – а дальше я ничего не помню.

* * *

Потом я лежал на земле, а вокруг бегали и суетились люди. Левую руку пронизывала такая боль, что я то и дело вскрикивал; и спина была не лучше. В голове раздавался какой-то рев, который то нарастал, то пропадал. Земля, казалось, куда-то уходила из-под меня, и меня тошнило. Я был не в себе, и все же мне хватило ума перекатиться по земле. Я помнил, что одежда у меня сильно испачкана, и тому требовалась причина.

Потом я услышал скрежет, потом меня везла «Скорая». Рядом сидел коп; над моей рукой колдовал доктор. Я на время отключился. Из руки текла кровь, а ниже локтя она была согнута, как надломленная ветка. Перелом. Когда я опять пришел в себя, доктор все еще над ней склонился, а я вспомнил про позвоночник и попробовал пошевелить ногой – проверить, не парализовало ли меня. Нога двигалась.

Из забытья меня вывел скрип. Я огляделся – на соседних носилках лежал грек.

– Эй, Ник!

Мне не ответили.

Вскоре машина остановилась, и Ника выгрузили. Я ждал, что вытащат и меня – но нет. Значит, он и вправду умер. Теперь уж не придется пудрить ему мозги, как в прошлый раз, сваливать все на кошку. Да, в больнице выгрузили бы нас обоих. А если забрали только его – это морг.

Мы поехали дальше, потом остановились, и меня вынесли. Уложили в носилках на каталку и отвезли в комнату с белыми стенами. Там стали готовить к операции. Вкатили аппарат для наркоза, и тут вышла заминка. Появился судебный врач, и здешние доктора стали возмущаться. Я понял, в чем дело. Требовалось взять пробу на алкоголь. После наркоза пробу уже не взяли бы, а это самое важное. Судебный врач дал мне подуть в стеклянную трубку. Внутри было что-то похожее на воду, когда я подул – оно пожелтело. Он еще взял кровь в пробирку и другие анализы. И мне дали наркоз.

* * *

Я проснулся в постели, уже в палате, с головой, обмотанной бинтами, и рукой, пристегнутой ремнем. Спина была вся заклеена пластырем, и я едва мог шевельнуться. В палате сидел коп, читал газету. У меня адски болела голова, да и спина тоже, руку простреливало. Через некоторое время пришла сестра и дала мне таблетку; я уснул.

Проснулся я около полудня, и мне принесли поесть. Пришли еще два копа, уложили меня на носилки и погрузили в больничный фургон.

– Куда мы едем?

– На дознание.

– Дознание… Это ведь бывает, когда кто-то погиб, да?

– Именно.

– Я так и боялся, что они погибли.

– Не оба.

– Кто?

– Мужчина.

– А. А женщина сильно покалечилась?

– Не очень.

– Плохи мои дела, верно?

– Ты бы, приятель, поосторожней. Здесь-то не страшно распускать язык, а вот все, что скажешь в суде, может потом тебе сильно аукнуться.

– Это точно. Спасибо.

Мы остановились перед похоронным бюро, и меня внесли внутрь. Кора, порядком потрепанная, была уже там. Блуза, которую ей, видно, одолжили, топорщилась на ней, словно набитая сеном. Костюм и туфли были в пыли, подбитый глаз заплыл. Кору сопровождала надзирательница. За столом сидел коронер[5], рядом с ним – помощник, а может, секретарь.

В сторонке в окружении полицейских стояло с полдесятка парней, чем-то очень недовольных. Это и были присяжные. Толклась тут и целая толпа зевак, которых полиция старалась оттеснить подальше. Хозяин похоронного бюро ходил взад-вперед на цыпочках и предлагал всем стулья. Принес он стулья и Коре с надзирательницей.

В углу на столе лежало нечто, накрытое простыней.

* * *

Меня развернули, как им было удобно, коронер постучал по столу карандашом и начал разбирательство.

Сперва провели формальное опознание. Когда подняли простыню, Кора заплакала, да и я не сильно радовался. После того, как она посмотрела, я посмотрел и присяжные посмотрели, простыню опустили.

– Вы знаете этого человека?

– Это мой муж.

– Как его зовут?

– Ник Пападакис.

Потом пригласили свидетелей. Полицейский рассказал, как его вызвали на место происшествия, а он вызвал «Скорую помощь» и выехал с двумя другими полицейскими, как отправил Кору в служебной машине, а меня и Ника в «Скорой», как Ник умер по дороге, и его завезли в морг.

Потом какой-то деревенщина, Райт по фамилии, рассказал, как он ехал по дороге и услышал крики женщины, и еще услышал грохот, и увидел кувыркающуюся вниз машину с горящими фарами. Затем увидел на дороге Кору, которая махала руками и звала на помощь, и спустился к машине и попробовал вытащить меня и Ника. Вытащить не смог, потому что мы были снизу, под машиной, и тогда он послал своего брата, ехавшего с ним, за подмогой. Позже появились другие люди и полиция, и полицейские взялись за дело, нас вытащили из-под машины и погрузили в «Скорую».

Следом выступил брат Райта и подтвердил его рассказ.

Потом полицейский врач сказал, что я был пьян, и Ник был пьян – это выяснили по содержимому его желудка, – но Кора была трезвая. Еще врач рассказал, от каких повреждений скончался Ник. После этого коронер обратился ко мне и спросил, буду ли я говорить.

– Да, сэр, наверное.

– Должен предупредить, что любое ваше заявление может быть использовано против вас, поэтому вы имеете право молчать.

– Мне скрывать нечего.

– Хорошо. Что вам известно о случившемся?

– Я помню только, как ехал. Потом машина стала уходить куда-то вниз, я обо что-то ударился и больше ничего не помню. Очнулся в больнице.

– Говорите, вы ехали?

– Да, сэр.

– Вы подразумеваете, что вели машину?

– Да, сэр. Я вел.

Это как раз и была басня, от которой позже я намеревался отказаться, – когда мои слова будут действительно важны, не то что здесь, на дознании. Я рассудил так: если вначале рассказать бредовую историю, а потом дать другие показания – то вот они-то и будут выглядеть правдиво. А если сразу выложить складную байку, то она покажется слишком уж складной.

Я решил действовать не как тогда, в первый раз. С самого начала я старался изображать, что дела мои плохи. Но поскольку на самом-то деле машину вел не я, то меня ни в чем и не обвинят, как бы скверно я ни выглядел. Я боялся другого: что сюда приплетут нашу неудавшуюся попытку «идеального убийства». Всплыви какая-нибудь мелочь, и нам конец. А так – можно валить все на себя, хуже не будет. Чем больше я виноват по части выпивки – тем меньше подозрений на предумышленное убийство.

Копы переглянулись, а коронер посмотрел на меня, как будто я рехнулся. Все ведь знали, что меня выковыривали с заднего сиденья.

– Вы уверены? Именно вы были за рулем?

– Точно.

– Вы пили?

– Нет, сэр.

– Вам известны результаты ваших тестов на алкоголь?

– Не знаю я никаких тестов, знаю только, что не пил ничего.

Он взялся за Кору. Она пообещала рассказать, что ей известно.

– Кто вел машину?

– Я.

– Где находился этот человек?

– На заднем сиденье.

– Он пил?

Она отвела взгляд, сглотнула и пустила слезу.

– Я должна отвечать?

– Можете отказаться отвечать на любой вопрос, если вам угодно.

– Я не хочу отвечать.

– Как пожелаете. Расскажите нам сами, что произошло.

– Я вела машину. Дорога долго шла вверх, и двигатель перегрелся. Муж сказал, чтобы я остановилась, дала ему остыть.

– Насколько он перегрелся?

– Датчик почти зашкаливал.

– Продолжайте.

– Затем дорога пошла вниз, и я заглушила мотор, но в конце спуска он был еще горячий, и перед тем, как начать подъем, мы остановились. Простояли, наверное, минут десять. И я снова завела мотор. Не знаю, что случилось, но мотор не тянул, и я переключилась на вторую передачу. А потом я вдруг почувствовала, как машина накренилась, перевернулась и покатилась вниз. Потом, помню, я пыталась выбраться – и выбралась, – и пошла к шоссе.

Коронер повернулся ко мне.

– Вы что, пытаетесь выгородить эту женщину?

– Она-то меня не больно выгораживает.

Присяжные посовещались и вынесли вердикт, что потерпевший Ник Пападакис погиб в результате автомобильной аварии, произошедшей на дороге к озеру Малибу частично или полностью вследствие нашего с Корой преступного поведения, и дело следует передать на рассмотрение Большого жюри[6].

* * *

Ночью у меня в палате дежурил другой коп, а утром он сказал, что ко мне придет мистер Сэкетт, и нужно приготовиться.

Меня, буквально неспособного шевелиться, кое-как побрили, чтобы я выглядел поприличней. Я знал, кто такой этот Сэкетт – окружной прокурор. Явился он где-то в половине одиннадцатого; полицейский вышел, и мы остались вдвоем. Сэкетт был крупный тип, лысый и держался запросто.

– Так, так, так… Как самочувствие?

– Я в порядке. Хотя тряхнуло основательно.

– Как сказал один парень, выпав из аэроплана: полетал здорово, а вот с посадкой оплошал.

– Точно.

– Итак, Чемберс, если не захотите говорить – можете не говорить, но я пришел отчасти посмотреть, как вы тут, отчасти потому, что знаю по опыту: откровенный разговор помогает впоследствии сберечь нервы, а иногда и выбрать правильную линию защиты. В любом случае это, как говорится, путь к взаимопониманию.

– Разумеется, сэр. Так что вы хотели узнать? – Я старался говорить с хитрецой.

Сэкетт окинул меня внимательным взглядом.

– Давайте начнем с самого начала.

– Про эту поездку?

– Именно.

Он встал и начал прохаживаться. Дверь была рядом с моей кроватью, и я распахнул ее. Коп стоял дальше по коридору и болтал с медсестрой.

Сэкетт расхохотался.

– Никаких диктофонов. Мы же не в кино!

Я глуповато ухмыльнулся. Я его сделал! Прикинулся недоумком – и дал ему почувствовать надо мной превосходство.

– Видать, я свалял дурака, сэр. Ладно, начну с самого начала и все расскажу. Я здорово влип, но если врать – мне же будет хуже.

– Очень верно рассуждаете, Чемберс.

Я рассказал, как смотался от грека, а потом мы столкнулись на улице, и он звал меня обратно и даже пригласил поехать с ними в Санта-Барбару. Рассказал, как Ник запасся вином в дорогу, и как мы отъехали.

Сэкетт меня перебил:

– Так, значит, вы вели машину?

– А может, вы мне скажете, кто вел?

– Вы это о чем, Чемберс?

– Я ведь слышал ее показания. Слышал, что говорили полицейские. Знаю, где меня нашли. Стало быть, знаю, кто вел. Она. Но если уж рассказывать все, как я помню, так приходится сказать, что за рулем был я. И коронеру я не врал. Мне все-таки помнится, что вел я.

– Вы солгали, что не были пьяны.

– Да, верно. Тогда из меня хмель еще не выветрился, да и от наркоза я не отошел – вот и соврал. Теперь-то я в своем уме и понимаю: только правда меня спасет – если это вообще возможно. Конечно, я был пьян. В стельку.

– В суде вы то же самое скажете?

– Придется. Но вот чего я не могу понять, это – почему вела она? Я же сам сел за руль. Я точно знаю. Помню, там еще торчал какой-то тип, и он надо мной потешался. Как же она оказалась за рулем?

– Вы проехали всего-то пару шагов.

– В смысле – пару миль?

– Пару шагов. А потом она вас прогнала и села сама.

– Да-а… Вот это я набрался!

– Ну в подобные вещи присяжные могут поверить. История достаточно дурацкая, чтобы быть правдой. Да, наверное, поверят.

Сэкетт молчал и разглядывал свои ногти, а я едва сдерживал улыбку. Когда он стал опять задавать вопросы, я только обрадовался – обдурить-то его оказалось легко!

– Когда вы начали работать у Пападакиса?

– Зимой.

– И долго у него пробыли?

– Месяц назад ушел. Может, полтора.

– То есть проработали полгода?

– Где-то так.

– А чем до того занимались?

– О, шатался повсюду.

– На попутках? В товарных вагонах? Перебивались чем придется?

– Да, сэр.

Он расстегнул папку, выложил на стол пачку бумаг и начал просматривать.

– Во Фриско бывали?

– Родился там.

– В Канзасе? Нью-Йорке? Новом Орлеане? Чикаго?

– Везде побывал.

– А в тюрьме – приходилось?

– Был, сэр. Когда скитаешься туда-сюда, проблемы с копами возникают часто. Да, сэр, я бывал в тюрьме.

– И в Тусоне?

– Да. Кажется, десять дней мне там дали. Посягательство на собственность железной дороги.

– Солт-Лейк-Сити? Сан-Диего? Уичито?

– Да, сэр, везде.

– Окленд?

– Три месяца. Подрался с охранником на вокзале.

– Вы его хорошенько отделали, да?

– Ну, как говорится, этому здорово наподдали, да вы второго не видали. Я и сам как следует получил.

– Лос-Анджелес?

– Разок. И только три дня.

– Чемберс, почему вы вообще нанялись к Пападакису?

– Случайно вышло. Я был на мели, зашел к нему чего-нибудь перехватить, а он предложил работу – я и согласился.

– Чемберс, вам самому-то не смешно?

– О чем это вы, сэр?

– Столько лет болтались там и сям, никогда толком не работали, даже, насколько я вижу, не пытались, а тут вдруг осели, устроились на постоянную работу.

– Да я сам не в восторге был. Пришлось.

– Но вы остались.

– Ник… он был один из самых лучших людей, кого я только встречал. Когда я поднакопил деньжат, хотел ему сказать, что с меня довольно, однако духу не хватило – у него вечно проблемы с работниками. А потом, когда он попал в больницу, я удрал. Просто удрал – и все. Он, конечно, такого не заслужил, но ноги у меня неугомонные. Я просто потихоньку свалил.

– А затем вы вернулись, – и на следующий день он погиб.

– Вы меня совсем расстроили, сэр. Пускай я говорил перед присяжными другое, но вам-то я объясняю – мне теперь сдается, что я немало виноват. Не будь я там в тот день, не выставь его на выпивку, может, он сейчас был бы жив. Понимаете, может, этого вообще не случилось бы. Я накачался под завязку и не знаю, что там было. Опять же, не будь в машине двух пьяных, его жена, наверное, вела бы лучше, так ведь? Вот вам мое мнение.

Я смотрел на него, пытаясь понять – купился он или нет? А он на меня даже не смотрел. И вдруг, вскочив, схватил меня за плечо.

– Хватит, Чемберс! Почему ты проторчал у Пападакиса полгода?

– Сэр, я не понимаю…

– Понимаешь! Я ее видел, Чемберс, и я знаю, почему ты остался! Она была у меня вчера – потрепанная, глаз подбитый, – и все равно ого-го! Ради такой многие парни бросили бы бродяжить, неугомонные у них ноги или нет.

– Я все же ушел, сэр. Так что вы ошибаетесь.

– Ушел, да ненадолго. Как-то слишком хорошо все складывается, Чемберс. Вчера – простое дело о пьяном вождении и причинении смерти по неосторожности, а теперь – и этого нет. Куда я ни повернусь – кругом свидетели, и если сложить все показания, впору и дело закрывать. Брось, Чемберс. Вы с этой женщиной убили грека, и чем скорее ты во всем признаешься, тем тебе же будет лучше.

Тут, скажу я вам, мне стало не до улыбок. Губы у меня онемели, я хотел заговорить, но не смог выдавить ни слова.

– Ну чего молчишь?

– Вы под меня копаете – и это не к добру. У вас что-то скверное на уме. Мне нечего сказать.

– Несколько минут назад ты тут соловьем разливался, нес ерунду, что тебя только правда спасет. Почему же теперь замолчал?

– Вы меня совсем запутали.

– Хорошо, давай по порядку, чтобы ты не путался. Для начала – ты спал с этой женщиной?

– Ничего подобного.

– А как насчет той недели, когда Пападакис был в больнице? Где ты тогда спал?

– В своей комнате.

– А она – в своей? Брось, говорю же, я ее видел. Да я бы к такой пришел, даже если бы пришлось выломать дверь, а потом болтаться в петле за изнасилование. И ты бы пришел. И ты пришел!

– Я об этом даже не думал!

– А как насчет ваших поездок в Глендейл – на рынок? Чем вы занимались по пути домой?

– Ник сам нас туда посылал!

– Я не спрашиваю, кто вас посылал. Я спрашиваю, чем вы занимались.

Нужно было срочно выкручиваться, а все, что мне приходило в голову, могло только ухудшить положение.

– Ладно, допустим. Этого не было, но раз вы говорите, допустим, вы правы. Так вот – если мы с ней уже были любовники – чего ради нам убивать Ника? Боже правый, слыхал я о ребятах, которые убили бы, чтобы заполучить женщину, но никогда я не слыхал, чтоб убивали ради того, что уже имеешь.

– Да? Так я скажу, чего ради вы его убили. Одна небольшая причина – его мотель, за который он выложил четырнадцать тысяч. И еще пустячок, который очень удобно взять с собой, отправляясь в свободное плавание. Маленькая такая страховочка от несчастного случая на десять тысяч долларов, весьма своевременно оформленная Пападакисом.

Его лицо я еще мог разглядеть, а вот все прочее как-то расплывалось, и я уже боялся что навернусь прямо там, на койке. Потом я увидел перед носом стакан с водой, который протягивал мне Сэкетт.

– Выпейте. Легче станет.

Я попил. Пришлось.

– Знаете, Чемберс, я думаю, это последнее убийство, к которому вы приложили руку, но если вам выпадет случай совершить еще одно, то, бога ради, держитесь подальше от страховых компаний! Каждый случай они расследуют в пять раз дольше, чем могу себе позволить я. И сыщики у них в пять раз лучше, чем я могу нанять. Свое дело они знают превосходно, и теперь они у вас на хвосте. Это их хлеб. Вот тут-то вы с ней и дали маху.

– Сэр, убей меня бог, да я только теперь и узнал про страховку.

– Но вы побледнели.

– А вы бы не побледнели?

– Как насчет того, чтобы с самого начала привлечь меня на вашу сторону? Скажем, полное признание, согласие с обвинением, и я делаю все, что в моих силах. Прошу о снисхождении для вас обоих.

– Не пойдет.

– А чушь, которую вы мне тут наплели? Насчет правды, и что перед жюри нужно говорить как на духу? Думаете, подобный бред – пойдет? Думаете, я его поддержу?

– Не знаю, что вы там поддержите. К черту все. Вы говорите за себя, а я – за себя. Я не убивал и на том и буду стоять. Вам понятно?

– Решили сыграть в упрямство? Ладно, получайте сполна. Я вам скажу, что услышат присяжные. Прежде всего – вы с ней спали, так? Затем с Пападакисом происходит несчастный случай, и вы прекрасно проводите время. Ночью – в одной постели, днем – на пляже, а в промежутках держитесь за ручки и любуетесь друг на друга. И вот вас посещает заманчивая мысль. Коль скоро с ним произошел несчастный случай, нужно убедить его оформить страховку, а потом – прикончить. Вы сбегаете и даете ей шанс все уладить. Миссис Попадакис быстренько обработала мужа. Бедняга оформил страховку, очень хорошую: от несчастных случаев, и заболеваний, и всего прочего. А вы тут как тут. Прошло два дня – и Фрэнк Чемберс совершенно случайно сталкивается на улице с Ником Пападакисом, а Ник уговаривает его вернуться на работу. Как раз в то время – надо же! – Кора и Ник Пападакис собрались ехать в Санта-Барбару, даже номер в гостинице зарезервировали и все такое прочее, и поэтому, конечно, ничего не остается, как взять Фрэнка Чемберса с собой. Вы поехали, подпоили грека и сами выпили. Пару бутылок сунули в салон – пусть полиция увидит. И отправились по дороге мимо озера, чтобы миссис Пападакис могла полюбоваться пляжем. Ну чем не прекрасная мысль. Время – одиннадцать ночи, а она едет посмотреть домики на пляже!

Только туда вы не доехали. Остановились по дороге. И пока стояли, стукнули грека по голове одной из бутылок. Очень удобная штука, чтобы врезать по башке, – и кому, как не вам, Чемберс, это знать, потому что именно так вы оглушили того охранника в Окленде. Потом вы завели двигатель и, пока ваша сообщница вылезала на подножку, затормозили ручником. На второй передаче это нетрудно. Когда миссис Попадакис выбралась на подножку, настала ее очередь держать руль, а вам – вылезать. Но вы же были немного пьяны, верно? Вы действовали слишком медленно, а она торопилась увести машину с дороги. И вот она спрыгнула, а вы не успели. Думаете, присяжные не поверят? Поверят – потому что я докажу каждый шаг: от поездки на пляж до ручного тормоза. И вам, молодой человек, не видать никакого снисхождения. Вас ждет веревка, и похоронят вас вместе с другими такими же болванами, которым не хватило разума использовать свой шанс на сохранение головы.

– Ничего такого не было. Ну насколько я знаю.

– Что вы пытаетесь сказать? Переводите стрелки на нее?

– Я ни на кого не перевожу стрелки. Оставьте меня в покое. Ничего подобного не было.

– Откуда вам знать? Вы ведь напились в стельку?

– Насколько мне известно, этого не было.

– Хотите сказать, все сделала она одна?

– Я такой чуши не утверждаю. Я сказал только то, что сказал.

– Послушайте, Чемберс, в машине вас было трое: вы, она и грек. Грек, дураку ясно, этого не делал. Если и вы не делали, остается она, разве нет?

– Кто вообще решил, что все случилось не само собой?

– Я. И теперь мы подходим к следующему. Возможно, вы говорите правду. Вы утверждаете, что ни при чем, и допускаю, так и есть. Но если вы не лжете и эта женщина для вас только жена приятеля и не более, тогда вам следует что-нибудь предпринять, верно? Вам нужно подать на нее заявление.

– Какое еще заявление?

– Если она убила грека, то хотела убить и вас. Нельзя оставить ее безнаказанной. Вас просто не поймут. Такое спустит только кретин. Она убивает мужа ради страховки, пытается убить и вас, – нужно что-нибудь предпринять, так?

– Ну да, если бы она и вправду пыталась. Но я же этого не знаю.

– Если я докажу, вам придется подписать заявление, договорились?

– Конечно. Попробуйте.

– Хорошо, я докажу. Когда машина стояла, вы из нее выходили?

– Нет.

– Вот как? Я думал, вы были совершенно пьяны и ничего не помните. А вы уже второй раз что-то припоминаете. Удивляюсь.

– Я просто не помню, чтобы я выходил.

– Выходили. Вот послушайте показания свидетеля: «Машину я плохо разглядел, только заметил женщину за рулем и мужчину в салоне, который смеялся, когда мы проезжали, и другого мужчину; он стоял рядом с машиной, и его тошнило». Значит, на несколько минут вы выходили. Тогда-то она и ударила Пападакиса бутылкой. А когда вы сели в машину, то ничего не заметили, поскольку были пьяны. Вы сели на заднее сиденье и тоже вырубились, а миссис Попадакис на второй передаче съехала с обочины, спрыгнула с подножки и пустила машину вниз.

– Ну и где тут доказательство?

– Доказательство имеется. Свидетель Райт утверждает, что когда он подъехал, ваш автомобиль катился вниз, а женщина уже выбежала на дорогу и звала на помощь.

– Значит, успела выскочить.

– Тогда удивительно, что она прихватила сумочку. Чемберс, разве женщина может вести машину и держать в руке сумку? А если она выпрыгивает из машины, то просто не успеет ее прихватить. Нельзя выпрыгнуть из автомобиля, когда он катится вниз. Когда автомобиль перевернулся, ее там не было. Вот вам доказательство, понятно?

– Не знаю.

– Что теперь вы намерены делать? Заявление подпишете или нет?

– Нет.

– Послушайте, Чемберс, автомобиль съехал в овраг не случайно. Спастись мог лишь один из вас, и она явно не планировала, что это будете вы.

– Оставьте меня в покое. Я вообще вас не понимаю.

– Ситуация все та же: вы или она. Если вы ни при чем, лучше подпишите. А не подпишете – мне все станет ясно. Присяжным тоже. И судье. И парню, который будет надевать на вас петлю.

Сэкетт пристально посмотрел на меня, затем вышел и вернулся с каким-то типом. Тот сел и заполнил бумагу, Сэкетт передал ее мне.

– Вот здесь, Чемберс.

Я подписал. Руки у меня так вспотели, что помощнику Сэкетта пришлось промокнуть документ.

Глава 10

Когда Сэкетт ушел, вернулся полицейский и намекнул насчет перекинуться в очко. Мы сыграли несколько партий, но я никак не мог сосредоточиться. Видно, играть одной рукой – не по моей части, ну я и бросил.

– А он тебя допек, верно?

– Есть немного.

– Сэкетт упертый, точно. Любого достанет. На вид-то прямо проповедник братской любви и милосердия, но сердце у него – камень.

– Верно, камень.

– В этом городке только один человек может его одолеть.

– Да ну?

– Один парень, Кац. Ты про него слыхал.

– Еще бы не слыхал.

– Мой приятель.

– Неплохо иметь такого приятеля.

– А то. Тебе адвоката сейчас не полагается. Пока не предъявят обвинение, ты его требовать не можешь. Тебя имеют право продержать сорок восемь часов и никого к тебе не пускать – инкоммуникадо[7] называется. Но его-то я к тебе пропущу, смекаешь? Коли я с ним потолкую, он, может, и согласится заглянуть.

– Хочешь сказать, ты с ним в доле?

– Хочу сказать, мы с ним приятели. Если бы он со мной не делился, было бы не по-приятельски, верно? Кац – парень что надо. Только он и может уделать этого Сэкетта.

– Ладно, действуй. И чем быстрей – тем лучше.

– Скоро вернусь.

Коп ненадолго ушел, а когда вернулся – подмигнул. Довольно скоро в дверь постучали, и явился Кац: мелкий типчик лет сорока с черными усиками и потасканным лицом.

Первое что он сделал, как вошел, – достал кисет с «Настоящим даремским курительным табаком» и коричневую бумажку и скрутил себе сигарету. Потом зажег ее, докурил до половины и на том – все. Она болталась у него во рту, а горела или нет, да и сам он спал или нет, я так и не понял. Этот Кац просто развалился в кресле, перекинув одну ногу через подлокотник, – шляпа на затылке, глаза полузакрыты.

Может, он и подремывал, но все равно казалось, что он знает намного больше, чем те, кто не спит, и в горле у меня встал ком. Словно, как поется в песне, прилетела ангельская колесница, чтобы забрать меня домой.

Коп таращился, как Кац сворачивает сигаретку, с таким видом, словно тот был известным акробатом, который должен сделать смертельное сальто. Выходить из палаты ему явно не хотелось, однако пришлось.

Когда мы остались одни, Кац сделал мне знак начинать. Я рассказал, как мы попали в аварию, и теперь Сэкетт шьет нам убийство грека ради страховки и заставил меня подписать заявление против Коры, что якобы она и меня хотела убить. Кац выслушал, помолчал некоторое время. Потом поднялся.

– Лихо он вас обработал.

– Напрасно я подписал. Я не верю, что она такая злодейка. Теперь не знаю, как быть.

– В любом случае не следовало подписывать.

– Мистер Кац, обещайте мне одну вещь. Как увидите ее, скажите…

– Да, я ее увижу. И скажу то, что сочту нужным. Если я вашим делом занимаюсь, стало быть, я им занимаюсь. Ясно?

– Да, сэр, ясно.

– На предъявлении обвинения я буду присутствовать. Ну или кого-нибудь вам найду. Поскольку Сэкетт вынудил вас написать заявление, представлять вас обоих я не смогу, но работать буду. И повторяю: если я этим занимаюсь, стало быть, занимаюсь, что бы вам там ни казалось.

– Делайте все, что нужно.

– Увидимся.

* * *

Вечером меня опять положили на носилки и повезли в суд – предъявлять обвинение. Ни скамей для жюри, ни кафедры для свидетеля – в общем, ничего такого. Судья вместе с несколькими полицейскими сидел на возвышении, а перед ним стоял длиннющий стол через всю комнату, и если кто хотел выступить с показаниями – подходил к этому столу, задирал голову и говорил. Народу толпилось полно; когда меня вкатили, засверкали вспышки фотографов. Сразу было ясно: событие происходит важное.

Лежа на носилках, я мало что видел, но успел заметить Кору на скамье рядом с Кацем и Сэкетта, который беседовал с неизвестными мне типами с портфелями, и еще нескольких копов и свидетелей, бывших на дознании.

Пока дослушивали дело какой-то китаянки, меня расположили перед помостом на двух сдвинутых вместе столах и поправили одеяло, а потом коп постучал, требуя тишины. Тем временем ко мне подошел молодой человек и сказал, что его зовут Уайт, и Кац послал его представлять мои интересы. Я кивнул, а он продолжал шептать про Каца, и коп застучал сильней.

– Кора Пападакис!

Она встала, и Кац подвел ее к столу. Проходя мимо, она едва меня не коснулась, и я – удивительно, в этой сутолоке! – уловил ее запах, тот самый, который всегда сводил меня с ума. Выглядела она получше, чем вчера. Блузка была другая и сидела отлично, костюм выстиран и выглажен, туфли начищены. И глаз, хоть и с синяком, уже не так заплыл.

Другие тоже подошли и выстроились перед столом, и коп велел всем поднять правую руку и начал бубнить насчет правды и ничего кроме правды. Посреди фразы он остановился и посмотрел, поднял ли руку и я, и увидел, что нет. Тогда я ее поднял, и он забубнил дальше.

Судья снял очки и сообщил Коре, что ее обвиняют в убийстве Ника Пападакиса, а также в покушении на убийство Фрэнка Чемберса и причинении последнему тяжких повреждений, и она, если хочет, может сделать заявление, но ее слова могут быть использованы против нее, а еще она имеет право на адвоката, и у нее есть восемь дней на то, чтобы обжаловать приговор, и в течение этих восьми дней суд готов ее выслушать в любое время.

Потом Сэкетт предъявил обвинение. Говорил то же самое, что утром, только теперь это звучало чертовски торжественно. Потом он вызывал свидетелей. Сначала выступил доктор со «Скорой» и рассказал, где и отчего умер Ник. Следом – судебный врач, который делал вскрытие, за ним – помощник коронера, который вел протокол дознания – он его передал судье. Потом еще какие-то типы – я не запомнил, что они говорили. Все свидетельства были насчет грека – что он умер, а я это и так уже знал, поэтому толком не слушал. Кац не задал ни одного вопроса. Всякий раз, как судья на него смотрел, он только рукой махал – и свидетеля отпускали.

Когда все наконец убедились, что грек умер окончательно и бесповоротно, Сэкетт принялся за дело всерьез. Он вызвал агента, представляющего Тихоокеанскую американскую страховую корпорацию, и тот рассказал, как грек пять дней назад оформил страховку. Рассказал, какие случаи она покрывает. При временной утрате трудоспособности вследствие заболевания или травмы Ник получал бы по двадцать пять долларов в неделю в течение года, а если бы лишился конечности – пять тысяч единовременно, а если двух – десять тысяч. Умри он от несчастного случая – вдова получила бы десять тысяч долларов, а если от аварии на железной дороге – то двадцать тысяч. Агент как будто не в суде выступал, а расхваливал клиентам свой товар, и судья поднял руку:

– Достаточно. У меня уже есть страховка.

Все рассмеялись. Даже я. Вы не поверите, как смешно это прозвучало.

Сэкетт задал пару вопросов, и судья повернулся к Кацу. Тот на минутку призадумался, а потом заговорил так медленно, словно хотел, чтобы до собеседника дошло каждое его слово.

– Вы ведь заинтересованная сторона?

– В каком-то смысле да, мистер Кац.

– Вы хотели бы избежать платежа по данной страховке на основании того, что было совершено убийство, верно?

– Верно.

– И вы предполагаете, что преступление и вправду имело место, что эта женщина убила своего мужа ради страховки и пыталась убить вот этого человека, или пыталась создать ситуацию, которая могла повлечь его смерть – и все это входит в ее план получения страховки?

Страховщик улыбнулся и слегка помедлил, в свою очередь желая донести до собеседника каждое слово.

– На ваш вопрос, мистер Кац, я бы ответил следующее: я разбирал тысячи похожих случаев; подобного рода мошенничества проходят через мои руки каждый день, и я накопил очень большой опыт в таких расследованиях. Могу сказать, что за многие годы работы на эту компанию – и на другие компании – настолько ясного случая у меня еще не было. Я не просто предполагаю, что преступление имело место, мистер Кац, я в этом уверен.

– У меня все. Ваша честь, я заявляю о виновности моей подзащитной по обоим пунктам.

Взорви он в зале суда бомбу, большего эффекта не добился бы. Репортеры рванулись наружу, фотографы бросились снимать. Началась толкотня, и судья, рассерженный, застучал молотком. У Сэкетта был такой вид, словно в него выстрелили, а в зале стоял гул – как если приложить к уху раковину. Я хотел увидеть лицо Коры, но видел только уголок рта, который все время подергивался.

После, помню, санитары понесли меня куда-то вслед за Уайтом. Быстро прошли через холл, затем через еще один и внесли в кабинет, где было несколько копов. Уайт сказал что-то про Каца, и копы убрались. Меня уложили на стол, и санитары вышли. Уайт потоптался взад-вперед, и тут вошла Кора с надзирательницей. Она и Уайт вышли, и мы с Корой остались вдвоем. Мне хотелось что-нибудь сказать, но в голову ничего не приходило. Кора прошлась по комнате, не глядя на меня. Рот у нее все еще кривился.

У меня наконец нашлись слова:

– Кора, нас обвели вокруг пальца.

Она не отвечала. Только ходила взад-вперед.

– Это все Кац, он просто переодетый коп. Мне его коп и посоветовал. Я думал, он порядочный. А они нас надули.

– Нет, никто тебя не надул.

– Еще как. Я должен быть сообразить, когда этот коп мне его сватал. Но не сообразил. Думал, он честный.

– Меня-то надули, а тебя – нет.

– Да. Меня он тоже обманул.

– Теперь я понимаю. Ясно, почему именно меня ты посадил за руль. И в прошлый раз тоже все должна была сделать я, а не ты. Да, я в тебя влюбилась, потому что ты очень умный. И теперь вижу – ты и вправду очень умный. Ну разве не забавно – влюбляешься в парня, потому что он умник, а он оказывается еще какой умник!

– Ты о чем, Кора?

– «Надули»! Вот меня точно надули! Ты и этот адвокат. Здорово ты все устроил! Так устроил, что я и тебя, оказывается, хотела убить. И все для того, чтобы самому оказаться в стороне! Теперь я виноватая, а ты вообще ни при чем. Отлично! Я, конечно, дура, но не настолько же! Послушайте-ка, мистер Фрэнк Чемберс! Когда я скажу свое слово, посмотрим, хватит ли вам ума выкрутиться.

Она разозлилась так, что губы даже под помадой побелели. Вошел Кац. Я хотел броситься на него, но не смог и пошевелиться. Я был привязан к носилкам.

– Убирайся отсюда, шпик полицейский! Ты работал на нас, как же! Теперь я тебя насквозь вижу. Слышишь? Проваливай!

– Что случилось, Чемберс? – Он посмотрел на меня прямо как мудрый учитель на ребятенка, который плачет оттого, что ему велели выплюнуть жвачку. – Я и правда занимаюсь вашим делом. Я же вам говорил.

– Отлично. Только если я когда-нибудь до тебя доберусь – помоги тебе господь!

Кац посмотрел на Кору, как будто ждал каких-то слов. Она повернулась к нему.

– Этот человек… Вы с ним сговорились, чтобы все повесить на меня, а его освободить. Так вот – он замешан не меньше меня, и так легко ему не отделаться. Я расскажу. Я все расскажу, прямо сейчас.

Кац посмотрел на нее и покачал головой – в жизни не видал такого двуличного типа.

– Ну что вы, дорогая, я бы на вашем месте молчал. Если вы дадите мне все уладить…

– Вы уже уладили. Теперь моя очередь.

Он встал, пожал плечами и вышел. Не успела дверь закрыться, как в кабинет завалился детина с пишущей машинкой. Он примостил ее на стул, подложив несколько книжек, вставил бумагу и посмотрел на Кору.

– Мистер Кац говорит, вы хотите сделать признание?

Голос у него был писклявый, и он как-то криво ухмылялся.

– Именно. Признание.

Кора говорила отрывисто, а этот тип застучал по клавишам. Она рассказала все, с самого начала. Как мы познакомились, как начали встречаться, как пытались убить ее мужа и у нас не получилось.

Раза два в комнату заглядывали. Тогда детина поднимал руку.

– Еще пару минут, сержант.

– О’кей.

Под конец Кора заявила, что ничего не знала о страховке, а Ника мы убили, просто чтобы от него избавиться.

– Это все.

Он собрал листки, и Кора поставила подпись.

– Будьте добры, на каждой странице. – Она расписалась на каждой странице.

Детина вынул печать, приложил к документу, подписал. Потом спрятал бумаги в карман, убрал машинку в чехол и вышел.

Кора открыла дверь и окликнула надзирательницу:

– Я готова.

Та увела Кору.

Пришли санитары и унесли меня. Они торопились, однако впереди образовалась давка, потому что все желали поглазеть на Кору, которая вместе с надзирательницей ждала лифта. Пока носилки протаскивали сквозь толпу, одеяло у меня сползло и волочилось по полу. Кора подняла его, подоткнула и сразу отвернулась.

Глава 11

Меня опять привезли в больницу, но вместо прежних копов дежурил тот тип, который записывал признание. Он разлегся на соседней койке.

Я постарался уснуть. Мне приснилось, что на меня смотрит Кора, а я хочу что-то сказать – и не могу. Потом она пропала, и я проснулся. В ушах у меня стоял треск – жуткий треск, с которым от моего удара проломилась голова Ника. Я опять заснул и во сне падал. Я просыпался и засыпал, и снова и снова мне слышался этот треск. Один раз я закричал.

Мой охранник приподнялся на локте.

– Э! В чем дело?

– Ни в чем, просто сон приснился.

– Ясно.

Он меня не оставлял ни на минуту. Утром потребовал тазик с водой, вынул из кармана бритву, умылся и побрился. Завтракал тоже в палате. Мы оба молчали.

Мне принесли газету; на первой странице был большой портрет Коры, а пониже – моя фотография в бинтах. Кору называли «убийца с бутылкой». Писали, что на предварительном слушании она во всем призналась и сегодня будет вынесен приговор. В одной статье говорилось, что данное дело бьет рекорды по скорости рассмотрения, а в другой приводились слова какого-то священника, что, мол, если бы все преступления расследовались так быстро, это была бы лучшая профилактика преступности. Я просмотрел всю газету; о заявлении Коры нигде не упоминалось.

Около полудня пришел молодой доктор снимать с моей спины пластырь. Ему бы намочить пластырь спиртом и подождать, а он просто сдирал его, так что боль была адская. Сестра принесла мою одежду, я оделся, санитары помогли мне дойти до лифта, а оттуда на улицу. У дверей ждала машина с шофером. Детина, который ночевал в палате, усадил меня, и мы проехали квартала два. Затем он меня вывел, и мы зашли в какую-то контору. И там нас встречал Кац – с протянутой для рукопожатия рукой и улыбкой до ушей.

– Все кончено.

– Шикарно. И когда ее повесят?

– Ее не повесят. Она свободна. Как птица. Скоро придет, только уладит в суде кое-какие формальности. Входите, я вам все расскажу.

Кац провел меня в свой кабинет и закрыл дверь. Скрутив сигарету, он докурил ее до половины, сдвинул в уголок рта и тогда начал рассказ. Я с трудом его узнавал. Невероятно: человек, который вчера спал на ходу, сегодня просто поражал своей живостью.

– Чемберс, это мое самое громкое дело! Я за него взялся и довел до конца меньше чем за сутки, и скажу вам: такого у меня никогда не было! Что ж, Джек Демпси[8] уложил Луиса Фирпо меньше чем за два раунда, верно? Но важно-то другое! Важно – как именно! У нас, конечно, был не поединок, а игра двое на двое, в которой каждому игроку раздали отличную карту. Скажете – хороший игрок сыграет и плохой? К чертям! Плохую карту я имею каждый день. Мне подавай игру, где у всех отличная карта – выигрышная, если сыграть правильно, – вот тогда я вам покажу! Да, Чемберс, вы оказали мне большую услугу, когда пригласили вести дело!

– Вы ничего еще не рассказали.

– Расскажу, не волнуйтесь. Но вы не поймете, как я провел партию, пока я не раскрою вам все карты. Во-первых. Есть вы, и есть женщина. У вас обоих на руках отличная масть. Потому что это было идеальное убийство, Чемберс! Вы и сами не понимаете, насколько идеальное. Всякая чепуха, которой Сэкетт вас пытался запугать – что она не была в машине, когда машина перевернулась, и сумку имела при себе, – все оно гроша ломаного не стоит. Машина может немного покачаться и только потом перевернуться, верно? И женщина вполне способна прихватить сумочку, перед тем как выпрыгнуть. Сумочка – не доказательство преступления. Она лишь доказывает, что моя подзащитная – женщина.

– А как вы узнали про эти его козыри?

– От самого Сэкетта и узнал. Мы с ним вчера ужинали вместе, и он уже праздновал победу. Сочувствовал мне, болван! Мы с Сэкеттом – враги. Самые что ни на есть дружные враги. Он душу дьяволу продаст, лишь бы одержать надо мной верх. И я тоже. Мы даже побились об заклад на сто долларов. Он меня поддразнивал – дескать, дело у него безупречное, он может просто выложить карты на стол, и пусть палач делает свою работу.

Ничего себе, однако, – держать пари на то, достанемся ли мы с Корой палачу или нет…

– Раз отличная карта была у нас, то какая же была у прокурора?

– Я как раз к этому подхожу. Карта у вас была отличная, однако Сэкетту известно: ни один человек не сможет ее разыграть, если обвинитель сделает верный ход. Ему достаточно было заставить одного из вас играть против другого – и дело в шляпе. Это, значит, первое. Затем. Ему даже не пришлось ничего проверять – за него поработала страховая компания, а он и пальцем не шевельнул. Ему оставалось только правильно сходить, яблоко само упадет в руки. И что он делает? Он позволяет страховой компании вести за него расследование, запугивает вас до смерти и требует подписать заявление против женщины. Он берет ваш главный козырь – тяжелые ранения при аварии – и бьет им вашего же туза. Ведь если вы так сильно пострадали, значит, это был несчастный случай, – а он таки заставляет вас подписать заявление. И вы подписали, ведь иначе он отлично поймет, что к чему.

– Я перетрусил, вот и все.

– А Сэкетт такое за милю чует, особенно когда речь идет об убийстве. Ладно. С вами он сделал, что хотел. Вы готовы дать показания против нее. И он знает: теперь никакая сила не помешает ей сдать вас. Вот такое было положение дел, когда мы ужинали. Он меня поддразнивает. Он мне сочувствует. Он держит пари на сто долларов. И все это время у меня на руках масть, которой я легко его побью – если правильно пойду. Итак, Чемберс, смотрите на мои руки. Что в них есть?

– Ничего особенного…

– А точнее?

– По правде говоря – вообще ничего.

– Вот и Сэкетт ничего не видел. А теперь слушайте. Когда я вчера ушел от вас, то отправился к миссис Пападакис и взял доверенность на изъятие бумаг из сейфа ее мужа. Там я нашел, что и ожидал: другие страховки. Я отправился к агенту, который их оформлял, и выяснилось следующее. Страховка от несчастного случая не имеет никакого отношения к его падению в ванне. Проверяя договоры, агент обнаружил, что у Пападакиса истекает срок автомобильной страховки, и решил его навестить. Пападакис был дома один, без жены. Они быстренько заключили договор, покрывающий пожар, ограбление, автомобильные аварии… в общем, стандартные случаи. Агент заметил Пападакису, что тот застрахован от всего, кроме телесных повреждений, и предложил еще одну страховку. Грек сразу согласился. Возможно, несчастный случай тому причиной, но если и так, агент об этом ничего не знает. Пападакис подписал документы и чек, а на следующий день ему прислали полисы. Агент работает сразу на несколько компаний, и разные полисы выданы разными компаниями. Вот вам первое, что упустил из виду Сэкетт. Однако главное – у Пападакиса была не только эта новая страховка. Были еще и старые, и истекают они только через неделю.

Итак, подведем итоги. Тихоокеанская американская страховая компания: страховка от несчастного случая на десять тысяч. Страховая компания штата Калифорния – недавняя страховка гражданской ответственности на десять тысяч долларов. Компания «Роки Маунтин Фиделити» – старая страховка гражданской ответственности на десять тысяч долларов. Это мой первый козырь. На Сэкетта работала одна страховая компания – ради своих десяти тысяч долларов, а на меня – две страховые компании ради двадцати тысяч долларов. Доходит?

– Нет.

– Вот смотрите. Сэкетт отобрал ваш главный козырь, да? А я забрал главный козырь у него. Вы пострадали, причем серьезно. Итак, если Сэкетт обвиняет ее в убийстве, а вы подаете заявление, что пострадали в результате совершения ею убийства, то суд удовлетворит любое ваше требование. И эти компании – страховщики гражданской ответственности – будут обязаны выплатить возмещение до последнего пенни.

– Теперь понимаю…

– Конечно, Чемберс, конечно. И вот у меня на руках такая карта, а вы ее не видите, и Сэкетт не видит, и Тихоокеанская американская страховая компания тоже, потому что там все слишком заняты плясками под его дудку и полностью уверены в его победе; про этот козырь они даже не вспомнили!

Кац несколько раз прошелся по комнате, не забывая полюбоваться на себя всякий раз, когда оказывался у небольшого зеркала в углу.

– Значит, карта имеется, и следующий вопрос: как правильно ее разыграть? Ходить следовало быстро, потому что Сэкетт уже пошел, и моя подзащитная могла в любой момент сделать признание. Даже прямо там, на предварительном слушании, как только узнала о бумаге, которую вы подписали. Мне пришлось торопиться. И как я поступил? Я подождал, пока представитель страховщика засвидетельствует под присягой, что уверен в совершении преступления. Это на тот случай, если потом понадобится выдвинуть обвинение в незаконном аресте. И тут – бац! – мы признаем вину. Заседание закрывается, и Сэкетт до завтра вне игры. Я велел отвести женщину на полчасика в комнату для совещаний и отправил туда вас. Пяти минут в вашем обществе ей хватило. Когда я вернулся, она была готова излить душу. И тогда я послал к вам Кеннеди.

– Того легавого, который ночевал у меня в палате?

– Был легавый, а теперь мой личный шпик. Она думала, что выкладывает все полицейскому, а то была подсадная утка. Но схема-то сработала! Дамочка облегчила душу и сидела тихо до самого утра. Следующий мой ход – вы. Вы могли удрать в любой момент. Обвинения против вас не выдвигали, из-под ареста освободили, и стоило вам это сообразить – никакой пластырь, никакие ремни или больничный персонал вас бы не удержали. Поэтому, как только Кеннеди закончил печатать, я отправил его присматривать за вами. Следующий ход – небольшое ночное совещание с Тихоокеанской американской страховой компанией, Страховой компанией штата Калифорния и компанией «Роки Маунтин Фиделити». Когда я им все выложил, они мигом обстряпали дельце.

– В каком смысле – обстряпали?

– Во-первых, я процитировал им закон. Пункт о пассажирах раздела 141.3.4 калифорнийского Закона о транспортных средствах. Если пассажир застрахованного транспортного средства получает увечья, он не имеет права на возмещение, с оговоркой, что таковое право он имеет, коль скоро увечье произошло вследствие опьянения или злого умысла со стороны водителя. Вы – пассажир, а женщину я объявил виновной в преднамеренном убийстве и причинении увечий. Значит, злого умысла имеется навалом. И потом, откуда им знать, – вдруг она и вправду одна все провернула? Стало быть, обе компании, застраховавшие Пападакиса от гражданской ответственности, уже готовые бодаться с вами по поводу возмещения, отстегнули Тихоокеанской страховой по пять тысяч каждая, чтобы та выплатила страховку и помалкивала – и на все это у меня ушло полчаса!

Он замолчал, продолжая улыбаться.

– А дальше?

– До сих пор вижу физиономию Сэкетта, когда представитель Тихоокеанской вышел на свидетельское место и заявил, что расследование показало отсутствие состава преступления и его компания полностью выплатит сумму страховки. Чемберс, знаете, на что это похоже? Все равно что ложным выпадом заставить противника раскрыться – и врезать ему прямо в челюсть. Такое удовольствие ни с чем в сравнение не идет.

– Все же я не понимаю. Почему агент опять давал показания?

– Нужно было вынести приговор. После признания вины суд обычно выслушивает некоторых свидетелей, чтобы получше разобраться в деле и определиться с приговором. А Сэкетт уже взалкал крови и требовал смертного приговора. О, он кровожадный паренек, наш Сэкетт. Думает, повешение – штука полезная. На него можно ставки делать. Конечно, Сэкетт опять вызвал страхового агента. Однако после нашего ночного совещания тот был уже мой, а не его. Только Сэкетт этого не знал. И как же он вопил, когда понял! Увы, поздно. Если страховая компания сочла подсудимую невиновной, присяжные никогда ее не приговорят. Теперь не было ни единого шанса, что ее накажут. Вот тут я Сэкетта достал! Я вышел – и сказал речь. И я таки не торопился. Моя подзащитная, заявил я, с самого начала настаивала на своей невиновности. А я, дескать, ей не верил. Считал, что ее вина полностью установлена, и доказательства убедят любой суд, и потому, действуя в ее же интересах, заставил ее признать вину и просить суд о снисхождении. Но… Чемберс, вы даже не представляете, как я выдал это «но»! Но в свете только что прозвучавших показаний мне остается лишь отозвать признание вины и просить о дальнейшем рассмотрении дела. И Сэкетт ничего не мог возразить, ведь положенные восемь дней еще не прошли! Он понял, что проиграл. Вменил ей убийство по неосторожности, суд выслушал других свидетелей, дал ей полгода с заменой условным, да и то чуть ли не с извинениями. Ваше заявление о тяжких телесных было аннулировано.

В дверь постучали. Кеннеди ввел Кору, положил перед Кацем какие-то бумаги и ушел.

– Ну вот, Чемберс. Подпишите, о’кей? Это отказ от любых возмещений за телесные повреждения. Нужно же отплатить им за любезность.

Я подписал.

– Кора, поедем домой?

– Наверное, да.

– Минуточку-минуточку. Не спешите. Еще одно дельце. Насчет десяти тысяч, которые вы получите за то, что разделались с Пападакисом.

Мы с Корой переглянулись.

Кац сидел, любуясь чеком.

– Знаете, партию можно считать удачной, если что-то перепадает и Кацу. Совсем забыл вам сказать. Ладно, не буду жадничать. Обычно я забираю все, однако сегодня хватит и половины. Миссис Пападакис, выпишите мне чек на пять тысяч, а я передам вам этот – и завезем их в банк. Прошу, у меня есть бланк для чека.

Кора села, взяла ручку и начала писать, но замерла, словно забыла, что делать дальше. И тут вдруг Кац выхватил у нее бланк и порвал.

– Какого черта! Раз в жизни-то можно, верно? Забирайте все. Не нужны мне ваши тысячи. У меня и так все есть. Я вот чего хотел!

Он открыл бумажник, вынул листок и показал нам. Это был чек на сто долларов с подписью Сэкетта.

– Думаете, я собрался его обналичить? Черта с два! Вставлю в рамочку и повешу вот здесь, над столом.

Глава 12

Мы вышли и сели в такси, потому что я был еще слаб. Сначала мы поехали в банк, а после – в цветочный магазин. Там купили два больших венка и отправились на похороны грека. Странно, что его так быстро хоронили, ведь только два дня прошло.

Церемония проходила в маленькой греческой церкви; там собралось полно народу. Некоторых греков я помнил: они захаживали к Нику время от времени. Кору встретили с каменными лицами и усадили в дальнем ряду. Многие косо на нас поглядывали, и я не знал, что делать, если с нами захотят разобраться. Это ведь были друзья Ника, а не наши. Вскоре, однако, по рукам пошла сегодняшняя газета, с большим заголовком о невиновности Коры, и распорядитель поспешил пересадить нас на переднюю скамью.

Тип, который толкал речь, начал с каких-то намеков на обстоятельства кончины, но распорядитель с ним пошептался и сунул ему под нос газету, и тот начал по новой, уже без всяких намеков, и даже вставил что-то насчет скорбящей вдовы и скорбящих друзей. Публика кивала.

Когда мы вышли из церкви, двое взяли под руки Кору, а еще двое поддерживали меня. Пока гроб опускали в могилу, я и сам прослезился. Духовные песнопения кого хочешь проймут, особенно если хоронят человека, к которому хорошо относишься, как я к Нику. В конце все запели песню, которую Ник часто пел, и это доконало меня окончательно. Мне едва хватило сил положить цветы.

Знакомый таксист помог нам взять в аренду «форд» – за пятнадцать долларов в неделю, – и мы уехали на нем домой. Вела Кора. На выезде из города стоял недостроенный дом; всю оставшуюся дорогу мы толковали про то, как мало строек доводится до конца. Кора высадила меня и поставила машину в гараж, и мы пошли в дом. Там все осталось как перед нашим уходом, даже два стакана стояли в раковине – из которых мы пили вино, – и валялась гитара: Ник ее не убрал, потому что был пьян. Кора положила ее в футляр, помыла стаканы и пошла наверх. Через минуту поднялся и я.

Кора сидела у окна в спальне и смотрела на дорогу.

– Ну?

Она не ответила, и я повернулся, чтобы уйти.

– Я тебя не прогоняю.

Я сел. Кора заговорила не сразу.

– Ты меня предал, Фрэнк.

– Я не предавал. Он меня заставил, Кора. Мне пришлось подписать. Откажись я, и он бы все понял. Я тебя не предавал. На меня давили, и я не сразу-то и сообразил, во что влип.

– Ты от меня отрекся. Я поняла это по твоим глазам.

– Ладно, Кора. Да. Я просто сломался, вот и все. Я не хотел. Я пытался отвертеться. Но он меня на обе лопатки уложил. И я раскололся.

– Знаю.

– Я потом проклинал себя.

– И я от тебя отреклась.

– Тебя заставили. Ты не хотела. Тебе подстроили ловушку.

– Я хотела. В ту минуту я тебя ненавидела.

– И поделом. Я заслужил. Теперь ты знаешь, как это вышло.

– Нет. Я тебя ненавидела за другое, за то, что ты совершил.

– А я ненавидел себя, не тебя.

– К тебе у меня больше нет ненависти. Я ненавижу Сэкетта. И Каца. Зачем им понадобилось вмешиваться? Почему не дали нам самим все уладить? Я бы только рада была. Даже если бы… ты понимаешь, о чем я… Мы бы сохранили нашу любовь. Ведь у нас больше ничего не было. А как только они затеяли свои грязные игры, ты меня предал.

– А ты – меня, не забывай.

– Это самое страшное. Ты – меня, а я – тебя. Мы оба предатели.

– Теперь мы квиты, разве нет?

– Да, но к чему мы пришли? Мы словно были на вершине горы. Поднялись высоко-высоко. В ту ночь нам принадлежал весь мир. Никогда не думала, что способна испытать такие чувства. И так должно было быть всегда – мы закрепили это нашим поцелуем. Что бы ни случилось. А потом – полетели вниз. Сначала ты, а следом и я. Да, мы сравнялись. Упали. И нам уже не подняться. Нашей прекрасной вершины больше нет.

– Какого черта! Мы же вместе.

– Наверное, да. Но я так много думала, Фрэнк. Прошлой ночью. О тебе и обо мне, о кино – почему я провалилась как актриса, – и про забегаловки, и про дорогу – почему ты ее так любишь. Никчемные мы людишки, Фрэнк. В ту ночь Господь дал нам свое благословение. Он подарил то, о чем двое могут только мечтать. Но для нас его дар оказался слишком велик. И наша любовь дала трещину. Все равно что мотор от самолета приделать к «форду» – он не полетит, а, наоборот, сломается. Вот что мы такое, Фрэнк, – два жалких «фордика». Господь сейчас над нами смеется.

– Ни черта! Это мы над ним смеемся! Он включил нам красный, а мы проехали. И что? Разве мы улетели в кювет? Черта с два! Мы вышли сухими из воды, да еще огребли десять кусков. Так что бог нас точно благословил. А в постели с нами сам дьявол.

– Не говори так, Фрэнк.

– Мы огребли десять кусков или нет?

– Не хочу даже думать про эти десять кусков. Деньги немалые, но на нашу вершину они нас не поднимут.

– Вершину, черт побери… есть у нас вершина, а сверху еще и кучка из десяти тысяч. Если тебе хочется высоты – оглянись вокруг.

– Эх ты! Посмотрел бы на себя со стороны – сидишь тут, умничаешь, с забинтованной башкой.

– Ты забыла: нам есть что отметить. А мы до сих пор не выпили.

– Мне сейчас не хочется ничего отмечать.

– Можно просто выпить, какая разница. Где бутылка, которую открыли до отъезда?

Я пошел к себе и отыскал бутылку. Кварта бурбона, опорожненная лишь на четверть. Прихватил бокалы побольше, лед и минералку и опять поднялся в спальню.

Кора наконец сняла шляпку и распустила волосы.

Я смешал напитки. Немного воды и льда, остальное – бурбон.

– Выпей. Легче станет. Так Сэкетт сказал, когда меня уделал, гнида.

– Ох, какой крепкий.

– Еще бы. Слушай, что-то на тебе слишком много одежды.

Я толкнул Кору на постель, и она расплескала бурбон.

– Ну и черт с ним. Еще полно осталось.

Я начал стаскивать с нее блузку.

– Разорви ее, Фрэнк, как тогда, ночью!

Я стал сдирать с нее одежду. Она поворачивалась и извивалась, чтобы мне помочь. Потом откинулась на подушку и закрыла глаза. Волосы темными кольцами змеились у нее по плечам. Глаза потемнели; соски не торчали вверх, а казались расплывчатыми розовыми пятнами. Кора была как праматерь всех блудниц. Дьявол в ту ночь получил свое.

Глава 13

Вот так оно и шло еще полгода. Каждый день одно и то же. Мы ругались, и я тянулся к выпивке. А ругались мы по поводу отъезда. Пока не кончился условный срок, уехать из штата мы не могли, но я намеревался свалить, как только он кончится.

Мне хотелось увезти Кору подальше от Сэкетта. Я боялся, что если она разозлится, то запросто меня сдаст, как в прошлый раз. Я не доверял ей ни секунды.

Она тоже сперва мечтала уехать, особенно когда я расписывал Гавайи и Южные моря, однако вскоре в дело вмешались деньги. Когда мы открыли мотель – через неделю после похорон, – люди к нам так и повалили, желая на нас поглазеть, а потом приходили еще и еще, потому что им у нас понравилось. Кору сильно увлекла возможность подзаработать деньжат.

– Фрэнк, большинство придорожных закусочных никуда не годятся. Управляют ими какие-нибудь бывшие фермеры из Канзаса или еще кто похуже, и в том, как угодить клиенту, они разбираются как свиньи в апельсинах. Если кто-то понимающий в этом деле приложит усилия, чтобы людям понравилось, они придут еще – и друзей приведут.

– Да к черту посетителей! Мы продадим заведение.

– Чем оно прибыльней, тем легче будет продать.

– Оно и так прибыльное.

– Я имею в виду приличную прибыль. Например, я думаю, что клиентам будет приятно посидеть на воздухе под деревьями. Сам подумай. В Калифорнии такой дивный климат – и кто этим пользуется? Людей селят в убогих типовых хибарах, где такая духота, что того и гляди стошнит, и кормят жуткой дрянью – одинаковой по всему штату, – и не дают возможности получить удовольствие.

– Послушай, лучше поскорее продать. Конечно, на воздухе сидеть приятнее. Это все знают, кроме владельцев калифорнийских забегаловок. Но если сажать клиентов снаружи, то понадобятся еще столы, освещение, проводка и всякое прочее, а может, следующему владельцу ничего такого не захочется.

– Мы пробудем здесь полгода, нравится нам это или нет.

– Так давай потратим время на то, чтобы найти покупателя.

– Я хочу попробовать свою идею.

– Хорошо, пробуй.

– Можно вынести часть столов из помещения.

– Я сказал – как хочешь. Пошли, выпьем.

* * *

Всерьез мы разругались из-за лицензии на продажу пива – до меня дошло, куда метит Кора. Она устроила под деревьями небольшой помост, поставила столы, растянула полосатые навесы, а вечером там зажигались фонарики, – и дело пошло. Кора оказалась права. Клиентам очень нравилось посидеть полчасика под деревьями и послушать музыку – мы включали маленький приемничек, – прежде чем ехать дальше. Тут и пиво кстати пришлось. Кора придумала, что это теперь будет пивной сад.

– Говорю тебе, не нужен мне никакой пивной сад! Мне только одно нужно – парень, который захочет выложить наличные.

– Но ведь обидно же.

– Мне – вовсе нет.

– Послушай, Фрэнк. Лицензия обходится всего лишь в двенадцать долларов за полгода. Господи, уж на двенадцать долларов мы можем разориться!

– Лицензия на пиво – это торговля пивом. У нас уже есть лицензия на бензин и заправка, и лицензия на хот-доги, а теперь еще и пиво. К черту все! Я хочу убраться отсюда, а не завязнуть еще сильней.

– Люди охотно сюда приезжают, и у меня уже все устроено, – и вдруг я начну им объяснять, что пива нет, потому что у нас нет лицензии.

– Зачем вообще кому-то что-то объяснять?

– Нам всего-то нужно поставить стойку с кранами – и можно продавать бочковое пиво. Оно вкуснее, чем в бутылках, и прибыли от него больше. На днях видела в Лос-Анджелесе отличные стаканы. Высокие такие. Для пива как раз подойдут.

– Теперь еще и стойка, и стаканы! Говорю тебе: не желаю я никакого пивного сада!

– Фрэнк, неужели тебе никогда не хотелось остепениться?

– Послушай-ка, я мечтаю отсюда убраться. Хочу в другое место, где мне не будет являться призрак чертова грека, и не будет сниться это его эхо, и где я не буду подскакивать, заслышав по радио гитару. Нужно свалить отсюда, иначе я чокнусь.

– Ты все врешь.

– Нет, не вру. Никогда в жизни не говорил серьезней.

– Никаких призраков ты не видишь. Кто другой, может, и увидел бы, да только не Фрэнк Чемберс. Нет, ты хочешь уйти, потому что ты бродяга, вот и все. Такой ты был, когда сюда пришел, таким и остался. Ну уедем, истратим все деньги, а потом что?

– Да какая разница? Мы уедем или нет?

– То-то и оно, что тебе никакой разницы. Мы могли бы жить здесь…

– Знаю. Ты этого и добиваешься. Чтобы мы остались.

– А почему бы и нет? У нас тут все налажено. Почему не остаться? Послушай, Фрэнк, с самого первого момента ты нацелился превратить меня в бродяжку. Ничего не выйдет. Я тебе говорила: это не мое. Я хочу нормальной жизни. Мы останемся здесь. Мы купим лицензию на торговлю пивом. Будем зарабатывать.

Была поздняя ночь, мы, полураздетые, сидели наверху. Кора бегала взад-вперед по комнате и бросала короткие фразы, – как тогда, когда диктовала заявление.

– Конечно, останемся. Как скажешь, так и сделаем. Вот, выпей.

– Мне не нужно больше пить.

– Нет, нужно. Нужно еще порадоваться денежкам.

– Мы уже порадовались.

– Но мы ведь хотим еще заработать? На пивном саде? Пропустим по паре стаканчиков за удачу.

– Ну ты и тип. Ладно. За удачу.

Так повторялось два-три раза в неделю. А когда я трезвел, мне опять снились те же сны. Я падал и слышал этот ужасный треск.

* * *

Сразу после того, как кончился условный срок, пришла телеграмма, что у Коры заболела мать. Она собрала кое-какие вещи, и я отвез ее на поезд. Усадив Кору в вагон, я почувствовал необычайную легкость, словно весь состоял из воздуха, и меня того и гляди подхватит ветер. Я был свободен!

Целую неделю – никаких упреков, споров о будущем и утешений с помощью выпивки.

На парковке какая-то девица никак не могла завести машину. Как ни старалась – все впустую.

– Что? Не желает заводиться?

– Парковщик забыл выключить зажигание, и аккумулятор сел.

– Тогда это к ним. Они должны вам его зарядить.

– Но мне нужно как-то домой добираться.

– Я вас отвезу.

– Вы ужасно милый.

– Да я самый милый в мире!

– Вы ведь даже не знаете, где я живу.

– А мне все равно.

– Довольно далеко. За городом.

– Чем дальше – тем лучше. В любом случае нам по пути.

– Вам просто невозможно отказать.

– Так и не отказывайте!

* * *

Девушка была светловолосая, наверное, чуть старше меня и очень даже ничего. Что мне в ней особо понравилось, так это ее непосредственность – она совершенно меня не боялась, как будто я ребенок и ничего плохого сделать ей не мог. Да, держаться она умела, точно. И вот что меня окончательно подкупило: она не знала, кто я такой! Мы по дороге познакомились, и мое имя ей ни о чем не говорило. Господи, какое облегчение! Хоть один человек не попросит меня присесть к нему за столик и поделиться подробностями, как они выражались, убийства грека.

Я смотрел на нее и чувствовал то же самое, что тогда, на вокзале: как будто я соткан из воздуха и того и гляди улечу, если не буду держаться за руль.

– Значит, вас зовут Мадж Аллен?

– Ну, вообще-то, Кремер. После смерти мужа я взяла девичью фамилию.

– Так послушай меня, Мадж Аллен или Кремер. Есть небольшое предложение.

– Да?

– Что скажешь, если мы развернем этот агрегат и двинем на юг – отдохнуть на недельку?

– Ой, я не смогу!

– Почему?

– Ну просто не смогу.

– Я тебе нравлюсь?

– Конечно, нравишься.

– И ты мне. Что нам помешает?

Мадж начала было лепетать, что, мол, так нельзя, но тут же рассмеялась.

– Сдаюсь. Да, я бы поехала, с радостью. И мне без разницы, что так не принято. Просто я не могу. Из-за кошек.

– Кошек?

– У меня их много. Я за ними ухаживаю. Поэтому я и торопилась домой.

– Так есть же временные приюты для животных. Позвоним, пусть приедут и заберут.

Это ее страшно развеселило.

– Представляю их лица, когда они увидят моих кошек. У меня не просто кошки.

– Кошки есть кошки, разве нет?

– Не совсем. Бывают большие, а бывают маленькие. У меня – большие. Вряд ли в кошачьем приюте справятся со львом. Или с тиграми. Или с пумой, или с тремя ягуарами. Эти хуже всего. Ягуар – жуткая кошка.

– Разрази меня гром! Что ты с ними делаешь?

– Готовлю для съемок в кино. Продаю котят – у некоторых есть собственные зоопарки. Просто выставляю напоказ. Для бизнеса полезно.

– В моем бизнесе они бы не помогли.

– У нас ресторан. Клиентам интересно на них посмотреть.

– Ресторан, ух ты! У меня тоже. В этой стране все только и делают, что продают друг другу хот-доги.

– В общем, я не могу их бросить. Их нужно кормить.

– Как же – не можешь! Позвоним в зверинец Гебеля[9] – пусть их туда заберут. За сто долларов прокормят всю ораву, пока мы отдыхаем.

– Ты готов выложить сто долларов, чтобы я поехала?

– Именно столько я и готов выложить.

– Надо же. Тогда я просто не могу отказаться. Звони в зверинец.

Я отвез ее, отыскал телефон-автомат, позвонил насчет зверей и поехал домой, закрывать мотель. Потом вернулся за девушкой. Уже стемнело. Гебель сразу прислал грузовик, и на обратном пути я его встретил – внутри пятнисто-полосатое зверье.

Я остановился чуть поодаль, и скоро вышла Мадж с небольшим чемоданчиком. Я усадил ее, и мы отправились в путь.

– Ты рада?

– Я в восторге.

Мы доехали до Калиенте, а на следующий день проехали еще миль семьдесят вдоль побережья – до Энсенады. Там остановились на несколько дней в небольшом отеле. Это было здорово. Энсенада – городок совершенно мексиканский; казалось, мы уехали от Штатов далеко-далеко.

В номере был балкончик, и после обеда мы любили сидеть там и смотреть на море.

– Хм, кошки… Что ты с ними делаешь, дрессируешь?

– Тех, которые у нас, – не особенно. Они не подходят. Все, кроме тигров. Но я все равно пытаюсь.

– Тебе нравится?

– С крупными кошками работать – не особенно. Мне пумы нравятся. Когда-нибудь я буду с ними выступать. Правда, их нужно много. Причем они должны быть пойманы в лесу. А не те, что живут в зверинцах.

– А чем они не хороши?

– Могут убить.

– Так любые хищники могут, разве нет?

– Да, но эти – обязательно. Они иногда прямо шалеют. Оттого что выросли в неволе. Такие кошки только на вид нормальные, а на самом деле – бешеные.

– А как ты определишь, поймали ли кошку в лесу?

– Поймаю ее в лесу.

– Ты хочешь сказать – живьем?

– Конечно. Мертвые-то мне зачем.

– Разрази меня гром! И как ты это делаешь?

– Сначала сажусь на корабль и отплываю в Никарагуа. Самые лучшие пумы – в Никарагуа. Калифорнийские и мексиканские им в подметки не годятся. Потом нанимаю нескольких индейцев, и мы отправляемся в горы. Там ловим пум. Потом я возвращаюсь. На этот раз я вернусь не сразу, начну дрессировку прямо на месте. Тамошняя козлятина дешевле здешней конины.

– Ты как будто уже готова ехать.

– Да.

Многозначительно посмотрев на меня, Мадж отпила вина. Его тут подают в бутылках с длинными трубочками – для охлаждения. Она сделала несколько глотков, не сводя с меня глаз.

– Я готова – если ты готов.

– Что за ерунда? Мне ехать с тобой ловить дурацких зверей?

– Фрэнк, у меня с собой довольно много денег. Пусть этих паршивых кошек подержат у Гебеля подольше, а ты продавай машину за сколько сможешь, и поедем охотиться.

– Договорились.

– То есть ты поедешь?

– Когда двигаем?

– Завтра отплывает грузовое судно с заходом на Бальбоа. Оттуда можно дать телеграмму в зверинец. А твою машину оставить тут, у отеля. Пусть ее продадут, а деньги пришлют нам. Мексиканцы умом не блещут, зато честные.

– Ладно.

– Ой, как я рада!

– Я тоже. Мне осточертели хот-доги, пиво и яблочные пироги, на которые здесь кладут кусочек сыра. Гори оно все синим пламенем.

– Фрэнк, тебе понравится! Поживем в горах, где не так жарко, а потом, когда я подготовлю номер, можно будет ездить по всему миру. Ехать, куда пожелаешь, делать, что пожелаешь, и еще иметь кучу денег. В тебе, случайно, нет цыганской крови?

– Цыганской-то? Да я родился с серьгой в ухе.

В ту ночь я толком не спал. Когда стало светать, открыл бессонные глаза. Я вдруг понял, что Никарагуа – недостаточно далеко.

Глава 14

Кора вышла из вагона. Она была в черном платье – отчего казалась выше, – в черной шляпке и в черных чулках и туфлях. Пока носильщик укладывал чемодан в багажник, я заметил, что она и держится как-то иначе. Мы поехали и первые несколько миль не знали, о чем и говорить.

– Почему ты мне не сообщила, что она умерла?

– Не хотелось тебя беспокоить. И дел было много.

– Мне очень неловко, Кора.

– Почему?

– Пока тебя не было, я уезжал. Смотался во Фриско.

– И почему тебе неловко?

– Не знаю… Ты в Айове, у тебя мать умирает, и все такое, а я развлекаюсь во Фриско.

– Не вижу, с чего тебе переживать. И хорошо, что съездил. Если бы я сообразила, сама бы тебе перед отъездом предложила.

– У нас убытки – я ведь закрыл заведение.

– Ничего, мы свое вернем.

– Когда ты уехала, я себе места не находил.

– Господи, да я вовсе не против!

– Тебе, наверное, пришлось нелегко?

– Не слишком это было приятно. Но теперь все позади.

– Приедем – налью тебе для бодрости. Привез для тебя отличную штуку.

– Мне не нужно.

– Взбодришься.

– Я больше не пью.

– Не пьешь?

– Потом все тебе расскажу. Долгая история.

– Похоже, у тебя много чего произошло.

– Ничего особенного. Только похороны. Однако мне нужно многое тебе сказать. По-моему, у нас теперь все пойдет гораздо лучше.

– Господи, да в чем дело-то?

– Не сейчас. Ты повидался со своей семьей?

– Зачем?

– Ну или хоть поразвлекся?

– Да. Насколько возможно одному.

– Держу пари, это прошло потрясающе. Но я рада, что ты сказал.

* * *

У нашего мотеля стояла машина, и в ней сидел какой-то тип. Увидев нас, он глупо оскалился и вылез. Это был Кеннеди, тот детина, что работал на Каца.

– Помните меня?

– Конечно, помню. Заходите.

Мы впустили его, а Кора потащила меня в кухню.

– Беда, Фрэнк.

– Какая еще беда?

– Не знаю, но я чувствую.

– Давай-ка я с ним поговорю.

Я пошел к нему в зал, Кора принесла нам пива и ушла, а я приступил к делу.

– Вы все еще работаете у Каца?

– Нет, я ушел. Мы чуток повздорили, и я ушел.

– И чем теперь занимаетесь?

– Ничем. По правде говоря, я как раз насчет этого и заглянул. Я уже заходил раза два, но вас не было. А теперь, как узнал, что вы возвращаетесь, – сразу сюда.

– Если я могу помочь, только скажите.

– Я тут подумал – не согласитесь ли вы ссудить мне немного денег?

– Какой разговор! Я, конечно, не держу здесь много наличных, но если пятьдесят или шестьдесят долларов вас устроят, то я с радостью.

– Я надеялся, будет побольше.

С его лица не сходила дурацкая ухмылка, и я решил, что хватит ходить вокруг да около, пора выяснить, чего он явился.

– Ладно, Кеннеди, в чем дело?

– Я скажу, в чем. Я ушел от Каца. А та бумага – которую я печатал под диктовку миссис Пападакис, – так у него в делах и лежала. А поскольку я вам друг и все такое, то понимаю: вы бы не захотели, чтобы такие вещи болтались где попало. Вот я ее и прихватил. Подумал, что вам приятно будет ее получить.

– Это про тот бред, который Кора назвала признанием?

– Оно самое.

– И сколько вы за него хотите?

– Ну а вы сколько бы дали?

– Даже не знаю. Долларов сто, пожалуй.

– Думаю, оно побольше стоит.

– Да?

– Двадцать пять кусков, по моим прикидкам.

– Вы спятили?

– Нет, не спятил. Кац передал вам чек на десять кусков. Ваше заведение тоже приносит деньги. Тысяч пять есть, наверное. Ну и по закладной можно взять десять кусков. Пападакис отвалил за мотель четырнадцать, так что уж десять-то возьмете. Вот и выходит двадцать пять.

– Хотите обобрать до нитки?

– Дело того стоит.

Хотя я не шевельнулся, он, наверное, уловил в моих глазах блеск, потому что выхватил из кармана ствол и направил на меня.

– Не вздумай ничего затевать, Чемберс. Во-первых, бумаги при мне нет, во-вторых, если что-то затеешь – тебе же хуже.

– Я ничего не затеваю.

– Ага, вижу.

Он целился в меня, а я не сводил с него глаз.

– Кажется, твоя взяла.

– Не «кажется», а точно.

– Но ты слишком много хочешь.

– Давай дальше, Чемберс.

– Десять нам передал Кац, верно. И они все еще у нас. Мы и вправду заработали пять тысяч, однако за последние полмесяца около тысячи истратили. Кора ездила хоронить мать, я тоже совершил поездку. Поэтому мотель и был закрыт.

– Давай-давай, продолжай.

– И десять мы не получим. При теперешнем состоянии дел нам и пяти не дадут. Может, четыре.

– Дальше.

– Ну вот, десять, четыре и четыре. Всего восемнадцать.

Он еще немного поскалился, потом встал.

– Ладно, восемнадцать. Завтра тебе позвоню. Если успеешь достать деньги, скажу, что делать дальше. Не успеешь – бумажка отправляется к Сэкетту.

– Припер ты меня к стенке.

– Значит, завтра в двенадцать звоню. Успеешь съездить в банк.

– Договорились.

Кеннеди отступил к дверям, продолжая целиться. Дело шло к вечеру, скоро должно было темнеть. Пока он пятился, я прислонился к стене, как будто от бессилия, а едва он перешагнул порог, как я врубил свет на вывеске, и Кеннеди ослепило. Он споткнулся, и я врезал ему; тот упал, и я бросился на него. Выкрутил у него из руки ствол, швырнул в зал и врезал еще разок. Потом втащил его внутрь и пинком захлопнул дверь. В зале была Кора. Она все это время стояла за кухонной дверью и подслушивала.

– Возьми ствол.

Кора взяла его и осталась на месте. Я поднял Кеннеди на ноги, толкнул на стол и избил до полусмерти. Он вырубился, и я плеснул на него водой, привел в чувство и снова накинулся с кулаками. Остановился, только когда лицо у него превратилось в сырой бифштекс, а изо рта стало вырываться сиплое кудахтанье – прямо как у болельщика в конце матча.

– Заткнись, Кеннеди! Сейчас позвонишь своим дружкам.

– Никаких дружков, Чемберс, клянусь. Кроме меня, никто…

Я еще ему наподдал, и все началось по новой. Он твердил, что никаких приятелей в деле нет, а я выкручивал ему руку.

– Ладно, Кеннеди, если у тебя нет приятелей, сломаю тебе руку.

Он продержался дольше, чем я ожидал. Терпел, пока я не налег со всей силой; мне было интересно – смогу сломать или нет? Моя левая рука еще не до конца восстановилась после перелома. Кто пытался сломать индюшачью ногу, тот поймет, как нелегко сломать человеку руку таким приемом. Однако Кеннеди вдруг сдался и согласился позвонить. Я отпустил его и проинструктировал, что говорить. Потом подтащил к телефону в кухне и принес туда параллельный аппарат из зала – чтобы слышать и его, и собеседника. Кора была рядом, держала ствол.

– Если я дам знак – стреляй.

Она прислонилась к стене, и уголок рта у нее изогнулся в зловещей улыбке. Мне кажется, эта улыбка напугала Кеннеди больше, чем то, как я его отделал.

– Выстрелю.

Кеннеди набрал номер, и ему ответили:

– Это ты, Вилли?

– Пэт?

– Да, я. Слушай. Я все устроил. Ты когда сможешь привезти пакет?

– Завтра, как уговорились.

– А сегодня?

– Как я сегодня доберусь до ячейки, если банк уже закрыт?

– Ладно, тогда утром первым делом забери все и приезжай сюда. Я здесь, у него.

– У него?!

– Послушай, Вилли. Он понимает, что на крючке, ясно? Только боится, как бы дамочка не узнала, сколько придется платить; она не позволит, ясно? Если он поедет в банк, она что-нибудь заподозрит и увяжется за ним. Поэтому обделаем все здесь. Я как бы просто клиент, ночую в мотеле. А завтра ты приедешь, как будто мой приятель, мы тут все и обстряпаем.

– А где он деньги возьмет, если ему уезжать нельзя?

– У меня все под контролем.

– А за каким чертом тебе там ночевать?

– Да есть причина, Вилли. Может, он про дамочку наврал, а может, и нет. Пока я буду здесь, им не смыться, понял?

– А он тебя сейчас не услышит?

Кеннеди вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул.

– Он тут, рядом. И пусть слышит. Пусть знает, что мы настроены серьезно.

– Странно ты как-то делаешь дела, Пэт.

– Послушай, Вилли, ни я, ни ты не знаем, врет он или нет. Если говорит правду, хочу дать ему шанс. Черт, да раз уж парень настроен платить, так не будем вставлять ему палки в колеса, верно? Делай, как я сказал. Приезжай с утра пораньше, а то еще она заинтересуется, чего это я тут целый день ошиваюсь.

– Ладно.

Кеннеди положил трубку. Я заехал ему разок.

– Чтобы правильно разговаривал, когда он перезвонит. Ясно тебе?

– Ясно.

Я стал ждать, и через несколько минут телефон зазвонил. Я дал трубку Кеннеди; он опять попудрил Вилли мозги. Сказал, что теперь у телефона один. Вилли все это не очень-то нравилось, но пришлось проглотить.

Потом я отвел Кеннеди в мотель, в первый номер. Кора пошла с нами; ствол я у нее забрал. Заперев за пленником дверь, я поцеловал Кору.

– Умница, не теряешься, когда припечет. Значит, так. Одного его нельзя оставлять ни на минуту. Буду дежурить всю ночь. Ему могут опять позвонить, и мы поведем его к телефону. Нам, наверное, лучше открыться. Но только пивной сад, в зале никого не сажай. Если его дружки приедут – пусть видят, что ты на месте и все как обычно.

– Хорошо. Фрэнк?

– Да?

– В следующий раз, когда я стану умничать, врежь мне как следует.

– То есть?

– Нужно было уехать. Теперь я поняла.

– Черта с два! Без этой-то бумажки.

Она меня поцеловала.

– Кажется, Фрэнк, я тебя люблю.

– Мы справимся. Не бойся.

– Я не боюсь.

* * *

Я просидел с Кеннеди всю ночь. Еды я ему не давал, спать – тоже. Раза три-четыре он беседовал с Вилли, а один раз Вилли захотел потолковать со мной. В общем, все обошлось. В промежутках я еще ему наподдавал. Я и сам устал, но нужно же было, чтобы он поторапливал своих дружков с бумагой. Он вытирал полотенцем окровавленное лицо, а из пивного сада тем временем доносилась музыка, люди разговаривали и смеялись.

Утром, около десяти, пришла Кора.

– Вроде приехали. Трое.

– Веди их сюда.

Она воткнула ствол сзади за пояс и пошла. Через минуту раздался звук падения – грохнулся один из дружков Кеннеди. Кора велела им пятиться с поднятыми руками, а сама шла, держа их на мушке. Один споткнулся и упал.

Я открыл дверь.

– Прошу, джентльмены.

Они так и вошли с поднятыми руками, а за ними – Кора; она протянула мне ствол.

– У них у всех были пистолеты, я велела оставить их в зале.

– Лучше принеси сюда. Может, еще дружки явятся.

Она ушла и сразу вернулась с пистолетами. Вынула патроны и положила на кровать. Затем стала обыскивать карманы пленников. И скоро нашла бумагу. Самое смешное, что был там еще один конверт с фотокопиями – негатив и шесть отпечатков. Эти умники собирались шантажировать нас и дальше, но ничего лучше не придумали, как притащить копии с собой. Я смял их в ком, положил на пол и поджег. Когда все догорело, я растер пепел ногой.

– Ну вот, ребята. Я вас провожу. А ваш арсенальчик пусть остается.

Я проводил их до машин, и они уехали, а я пошел в зал. Коры не было. Поискал снаружи – тоже нет. Тогда я поднялся наверх. Она была в спальне.

– Ну все, мы справились. Ничего не осталось, даже копии уничтожил. Все-таки я тоже волновался.

– Значит, копии уничтожил? Но меня-то пока не уничтожил. У меня ведь этих копий в голове сколько угодно. Или ты и меня уничтожишь? – Она расхохоталась и бросилась на кровать.

– Если у тебя хватит дурости лезть в петлю – просто чтобы со мной разделаться, – то да, у тебя полно этих копий в голове. Миллион. Кто спорит.

– Э, мне-то лезть в петлю не придется. Мистер Кац тебе не сказал? Раз меня уже признали виновной в убийстве по неосторожности, больше судить не могут. Конституция… или что-то вроде того. Нет, мистер Чемберс. Я безнаказанно могу отправить вас на виселицу. Будете плясать в петле. Плясать и плясать!

– Да что на тебя нашло?!

– А ты не знаешь? Ночью заезжала твоя знакомая. Она про меня не знала, остановилась переночевать.

– Какая еще знакомая?

– С которой ты ездил в Мексику. Она мне все рассказала. Мы с ней теперь подруги – когда она поняла, кто я, подумала, что я могу ее и убить.

– Да я в Мексике больше года не был.

– Еще как был.

Кора вышла и направилась в мою комнату. Вернулась с котенком в руках, только этот котенок был больше взрослой кошки, серый и пятнистый. Кора положила его на стол передо мной, и он запищал.

– Когда ты уехал, пума окотилась, и девушка привезла тебе котенка – на память.

Она прислонилась к стене и опять засмеялась, каким-то диким смехом.

– Кошка вернулась! Она наступила на провод, погибла, а теперь вернулась! Ха-ха-ха! Кошки приносят тебе несчастье. Забавно, правда?

Глава 15

Кора вдруг поникла, заплакала, а потом успокоилась и пошла вниз. Я двинулся следом. Она взяла картонную коробку и стала отрывать от нее верх.

– Делаю домик для нашей зверушки, дорогой.

– Мило.

– А ты что подумал?

– Ничего.

– Когда соберусь позвонить мистеру Сэкетту, я тебе сообщу. Так что успокойся. Тебе понадобятся силы.

Она насыпала в коробку стружек, настелила шерстяного тряпья. Потом отнесла коробку наверх и положила туда котенка. Он помяукал и уснул.

Я пошел выпить. Не успел я наполнить бокал, как вошла Кора.

– Я просто хочу взбодриться, дорогая.

– Мило.

– А ты что подумала?

– Ничего.

– Когда решу свалить, я тебе сообщу. Так что успокойся. Тебе понадобятся силы.

Она как-то странно на меня взглянула и ушла наверх.

До вечера я ходил за ней по пятам, боялся, что она позвонит Сэкетту. Она тоже не спускала с меня глаз – боялась, что я удеру. В тот день мы даже не открывались. В промежутках между шатаниями по дому мы сидели наверху. Друг на друга не смотрели. Смотрели на котенка; когда он начинал пищать, Кора приносила ему молоко. Я таскался за ней следом. Попив молока, котенок засыпал. Играть он еще не умел, слишком был маленький. Все мяукал или спал.

* * *

Ночью мы молча лежали рядом. Я, наверное, уснул, потому что мне опять снились кошмары. А утром, не успев толком проснуться, бросился вниз по лестнице. Разбудило меня дребезжание телефонного диска. Кора стояла в уголке у телефона, полностью одетая, в шляпке, а рядом на полу была перевязанная шляпная коробка. Я выхватил у нее трубку и бросил на рычаг. Потом схватил Кору за плечи и подтолкнул к лестнице.

– Поднимайся. Поднимайся, или я…

– Или ты что?

Зазвонил телефон, и я поднял трубку.

– Слушаю.

– Такси вызывали?

– Ах да. Я звонил, но передумал ехать. Такси мне не нужно.

– Хорошо.

Когда я поднялся, Кора раздевалась. Мы опять легли и долго лежали молча, а потом она повторила:

– Или ты что?

– Ну, врежу тебе в ухо, наверное. Или еще что-нибудь…

– Что-нибудь еще, именно.

– Ты к чему клонишь?

– Фрэнк, я знаю, о чем ты сейчас думал. Ты лежал рядом со мной и соображал, как меня убить.

– Да я спал!

– Не ври, Фрэнк. Потому что я врать не стану. Мне нужно тебе сказать одну вещь.

Я задумался. Кора угадала. Я лежал рядом с ней и ломал голову, как ее убить.

– Ладно, пусть так.

– Я так и знала.

– А ты-то лучше, что ли? Хотела сдать меня Сэкетту. Это разве не то же самое?

– Да.

– Значит, мы квиты. Как тогда. Вернулись к тому, с чего начинали.

– Не совсем.

– Именно так. – Я сник, положил голову ей на плечо. – Именно так. Мы можем себя сколько угодно обманывать, радоваться деньгам и шутить насчет того, как здорово, когда в постели с нами сам дьявол, но все именно так. Да, я хотел уехать с той женщиной. Мы собирались в Никарагуа ловить диких пум. Однако я не поехал, знал, что должен вернуться. Мы с тобой скованы одной цепью. Мы думали, что вознеслись на горную вершину… Увы, той ночью мы оказались под ней погребены.

– Ты только поэтому вернулся?

– Нет. Дело в нас с тобой. Я люблю тебя, Кора. Но любовь, если к ней примешивается страх, – уже не любовь. Это ненависть.

– Так ты меня ненавидишь?

– Сам не знаю. Сейчас мы говорим искренне, единственный раз в жизни. От себя нам никуда не деться. Ты должна знать правду. И знать, о чем я сейчас думал. И теперь ты знаешь.

– Я говорила, что должна тебе кое о чем рассказать.

– Ну?

– У меня будет ребенок.

– Что?!

– Я подозревала это еще до отъезда, но когда мама умерла, я уже знала точно.

– Разрази меня гром! Разрази меня гром! Иди ко мне. Поцелуй меня!

– Пожалуйста. Дай мне сказать.

– Разве ты еще не сказала?

– Я о другом. Выслушай меня, Фрэнк. Там, пока я занималась похоронами, я все время думала о нас. О том, как у нас все изменится. Ведь мы отняли человеческую жизнь, так? А теперь дадим жизнь новую.

– Правильно.

– Мысли у меня путались. Но теперь, после того, что у тебя было с другой, уже не путаются. Я бы все равно не позвонила Сэкетту, Фрэнк, никогда. Не могу же я родить ребенка, который потом узнает, что я отправила его отца на виселицу за убийство.

– Ты собиралась к Сэкетту.

– Нет. Я просто хотела уехать отсюда.

– Так ты только из-за ребенка не стала ему звонить?

Кора долго не отвечала.

– Я тебя люблю, Фрэнк. Наверное, ты и сам знаешь. Но… быть может, если бы не ребенок, я поехала бы к Сэкетту. Именно потому, что люблю.

– Кора, она мне никто. Я же сказал, почему так вышло. Я хотел убежать.

– Я знаю. И всегда знала. И знала, почему ты хотел меня увезти; и хотя обзывала тебя бродягой, на самом деле так не думала. То есть думала, однако понимала, что дело в другом. А что ты бродяга – так я тебя за это и полюбила. А еще мне было противно, как та девица взбеленилась, что ты ей не рассказал о вещах, которые вовсе ее не касаются. И все равно я хотела тебе отомстить.

– Ну?

– Я пытаюсь объяснить. Как раз это я и пытаюсь объяснить. Я желала тебе зла, но не смогла пойти к Сэкетту. Не потому, что ты за мной следил, – улизнуть из дому и добраться до Сэкетта я бы сумела. Дело в другом. Мой дьявол меня отпустил. А твой – ушел?

– А на черта он мне, если твой тебя отпустил?

– Мы точно не знаем. И не будем знать, пока у тебя тоже не появится шанс. Такой же, как у меня.

– Говорю тебе – все кончилось.

– Фрэнк, пока ты соображал, как меня убить, я думала о том же – как ты можешь меня убить. Ты меня можешь утопить. Мы поплывем далеко, как в тот раз, и ты, если пожелаешь, не дашь мне вернуться. И никто не узнает. Такие вещи на море случаются то и дело. Поедем завтра утром.

– Что нам нужно сделать завтра утром, так это пойти и расписаться.

– Хочешь – можем и расписаться, но потом – сразу на море.

– Да к черту море! Давай поцелуй меня.

– Поцелуи будут завтра, если я вернусь. Страстные поцелуи, Фрэнк. Только не пьяные. Поцелуи, уносящие ввысь. Поцелуи жизни, а не смерти.

* * *

Мы зарегистрировали брак в мэрии, а оттуда двинули на пляж. Кора была очень хороша; мне хотелось поваляться с ней на песке, но она, по-прежнему странно улыбаясь, встала и направилась к воде.

– Я пошла.

Кора плыла впереди, я за ней. Она все плыла и плыла – далеко, как никогда раньше. Потом остановилась, и я подплыл к ней. Кора взяла меня за руку, и мы повернулись друг к другу. Теперь она знала: мой дьявол тоже ушел, и я люблю ее.

* * *

– Я тебе не рассказывала, почему мне нравится подставлять ноги волнам?

– Нет.

– Смотри, как волны поднимают грудь.

Как раз в это время нас качнуло большой волной, и Кора положила руки на грудь.

– Мне нравится. Правда, они большие, Фрэнк?

– Ночью тебе скажу.

– Они становятся тяжелее. Я тебе еще не рассказывала. Дело не только в ребенке, а в том, как я теперь себя ощущаю. Грудь стала такая большая, мне хочется, чтобы ты ее целовал. А скоро вырастет и живот, и я буду им гордиться – пусть все видят. Я чувствую в себе новую жизнь. И у нас, Фрэнк, начнется новая жизнь.

Мы поплыли обратно, и по дороге я решил нырнуть. Опустился футов на девять – это чувствовалось по давлению. Оттолкнулся ногами и устремился еще глубже. У меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Всплывать я не торопился. Когда глубоко нырнешь, из-за большого давления кровь насыщается кислородом, и несколько секунд можно даже не дышать. Я смотрел в зеленую толщу. В ушах звенело, грудь и спину сжимала тяжесть; казалось, что море выдавливает из меня всю подлость, и злобу, и лентяйство, и что все лишнее и ненужное смыло водой, и я, уже чистый, готов начать жизнь заново, в точности как сказала Кора.

Я выплыл наверх.

Кора сильно закашлялась.

– Обычный приступ тошноты, – сказала она.

– Все нормально?

– Наверное. Иногда вдруг накатывает, потом проходит.

– Может, воды наглоталась?

– Нет.

Мы проплыли еще немного, и Кора остановилась.

– Фрэнк, у меня внизу какое-то странное ощущение.

– Держись за меня.

– Наверное, я просто переутомилась. Трудно так долго держать голову над водой.

– Не волнуйся.

– Это было бы ужасно… я слышала, иногда женщины теряют ребенка из-за переутомления.

– Не волнуйся. Просто лежи на воде, не пытайся грести. Я тебя понесу.

– Может, лучше позвать спасателей?

– Господи, да нет же. Эти умники еще начнут тебе сгибать-разгибать руки-ноги. Просто лежи. Я тебя быстрее вытащу, чем спасатели.

Она лежала, а я тянул ее за лямку купальника. Скоро я начал выдыхаться. Вообще-то я мог бы плыть с ней хоть милю, однако хотел побыстрее отвезти ее к врачу, вот и торопился. А на воде если торопишься – запросто утонешь. Наконец я встал на дно, взял Кору на руки и побежал через прибой.

– Не шевелись.

– Не буду.

Я добежал до нашей одежды, усадил Кору. Отыскал ключи, укутал ее нашими свитерами, поднял и побежал к машине. Машина стояла наверху, на шоссе, и мне пришлось взбираться по крутому берегу. От усталости я едва передвигал ноги, но Кору не уронил. Я уложил ее на сиденье, завел мотор и рванул вперед. До Санта-Моники, где есть больница, было мили две.

По пути я догнал большой грузовик. У него сзади была табличка: «Погуди немного – уступлю дорогу». Я жал и жал клаксон, а он так и ехал посреди полосы. Обойти его слева я не мог – по встречке непрерывным потоком шли машины. И я рванул вправо. Кора закричала. А я даже не видел ограждения. Раздался скрежет, и наступила темнота.

* * *

Очнулся я, прижатый спиной к рулю, но застонал не от боли, а от ужасного звука: словно дождь барабанил по крыше, только то был не дождь. По капоту стучала ее кровь – Кора вылетела вперед, через ветровое стекло. Гудели клаксоны, из машин выскакивали люди, бежали к нам.

Я поднял ее, пытался остановить кровь; я звал ее, и целовал, и плакал. Моих поцелуев Кора не чувствовала. Она была мертва.

Глава 16

Меня арестовали. Теперь уже Кац забрал все – и десять тысяч, которые нам передал, и то, что мы успели заработать, и мотель. Он из кожи вон лез, но с самого начала был обречен на поражение.

Сэкетт назвал меня бешеным псом, которого нужно убить, чтобы люди жили спокойно. Он все по полочкам разложил: сначала мы с Корой убили грека, а потом я женился и убил ее, чтобы забрать себе деньги. Коре стало известно про мою поездку в Мексику, и это, дескать, ускорило события.

Сэкетт предъявил суду результаты вскрытия, где говорилось, что Кора беременна, – мол, это меня тоже подстегнуло.

Он вызвал в суд и Мадж. Ей поневоле пришлось рассказать про наше путешествие.

Он даже пуму в суд притащил. Котенок подрос, однако за ним толком не ухаживали, и он был какой-то больной и запущенный и постоянно пищал. И пытался укусить прокурора. Выглядело все это скверно и, можете поверить, пользы мне не принесло.

Но окончательно меня сгубило письмо, которое Кора написала мне перед тем, как вызвать такси, и положила в кассу, а потом про него забыла. Я его не видел, ведь мы так и не открывались и в кассу я не заглядывал. То было письмо любящей женщины, но в нем упоминалось убийство грека. Суд шел три дня. Хотя Кац, вооружившись законами штата, бился как мог, но судья разрешил приобщить письмо к делу, и присяжные приняли во внимание убийство грека. Сэкетт сказал, что из-за этого письма я и убил, – а еще потому, что я бешеный пес.

Кац даже не дал мне выйти на кафедру. Что я мог сказать? Что не убивал, поскольку мы как раз уладили наши раздоры, вызванные убийством грека? То-то было бы весело.

Присяжные совещались минут пять. Ведь я заслуживал обсуждения не больше, чем любой другой бешеный пес.

И вот я сижу в камере смертников, дописываю свою историю; потом отец Макконнел просмотрит и скажет, где что нужно подправить – запятые и все такое. Если мне дадут отсрочку, он подержит бумаги у себя, пока не выяснится, что будет дальше. Если смертный приговор заменят пожизненным заключением, он их сожжет, и тогда никто не узнает, было ли на самом деле убийство. А если меня повесят, он попробует их где-нибудь опубликовать. Только не будет никакой отсрочки, и помилования тоже не будет. Я-то знаю. Я себя никогда не обманывал. Просто в таком месте поневоле надеешься, без этого никак.

Теперь, когда мне осталось недолго, я все думаю о Коре. Как по-вашему, она знает, что я ее не убивал? После того, о чем мы говорили в море, вроде бы должна знать. Вот это и есть самое страшное, когда заиграешься с убийством. Вдруг, когда случилась авария, Кора успела подумать, что я нарочно все подстроил? Поэтому я надеюсь на загробную жизнь. Отец Макконнел говорит, она существует; тогда я встречусь с Корой и скажу ей, что мы с ней тогда оба говорили правду и я не хотел ее убить.

За что я так ее полюбил? Понятия не имею. Она старалась получить что желала. Пусть и неправильным способом. И понятия не имею, что Кора нашла во мне, ведь она меня насквозь видела. Столько раз называла беспутным. А мне ничего было не нужно, кроме нее. Но ведь и это немало. Не каждой женщине такое выпало.

Тут в седьмой камере сидит парень, убивший своего брата, и говорит всем, что это сделал не он, а его подсознание. Я попросил объяснить, и он рассказал, что в человеке есть две личности: он сам и еще одна личность, о которой он не догадывается, – его подсознание. Это меня подкосило. Может, я и вправду, сам того не зная, убил Кору? Господь всемогущий, не хочу в такое верить! Не убивал я! Говорю же, я так ее любил, что умереть был готов ради нее. К черту всякие подсознания! Бедолага все насочинял – видно, хотел заморочить суд. Когда человек что-то делает, он это знает. Я – не делал, и я это знаю. И если я когда-нибудь встречусь с Корой, так ей и скажу.

Если честно, мне не по себе. Наверное, нам тут чего-нибудь подсыпают, чтобы мы не думали о предстоящем. Я стараюсь не думать. Я представляю себя и Кору под голубыми небесами, вокруг – вода, и мы говорим о том, как будем счастливы, и что это навсегда. Вот такой мне видится настоящая загробная жизнь, а не те штуки, про которые рассуждал отец Макконнел. Когда я представляю себя там, с Корой, я верю в загробную жизнь. А когда пытаюсь рассуждать – картина рассыпается.

Помилования не будет.

За мной уже идут. Отец Макконнел говорит, молитва помогает. Если вы дочитали досюда, помолитесь за меня и Кору, чтобы там – уж не знаю, где, – мы с ней были вместе.

Двойная страховка

Глава 1

Я выехал в Глендейл оформить заем для трех новых водителей грузовиков в пивоваренной компании и по дороге вспомнил об одном клиенте из Голливуда, у которого истекал срок страховки. Решил заодно завернуть и к нему. Вот так, случайно, я и попал в этот «Дом смерти», о котором вы читали в газетах. Но когда я увидел его впервые, он вовсе не походил на «Дом смерти». Обыкновенный дом в испанском стиле, точь-в-точь как у всех у них в Калифорнии, с белыми стенами, красной черепичной крышей и пристроенным сбоку патио. Правда, стоял он как-то по-дурацки. Под домом гараж, над ним – первый этаж, а все остальные лезли вверх по склону холма, и как вам туда попасть – никому дела не было. К входной двери вели крутые каменные ступени. Делать нечего – пришлось припарковаться и подняться. Выглянула служанка.

– Мистер Недлингер дома?

– Не знаю, сэр. Кто его спрашивает?

– Мистер Хафф.

– А по какому делу?

– Личному.

Главная тонкость в нашем деле – ни словом, ни намеком не обмолвиться об истинной причине визита, пока не впустят в дом.

– Извините, сэр, но мне не разрешено никого впускать, пока не скажут, по какому делу.

Вторая тонкость. Начни я вдаваться в объяснения, по какому именно «личному» делу явился, только напустил бы туману, а это плохо. Скажи я честно, чего мне надо на самом деле, оказался бы в ситуации, в которую так часто попадают и которой так опасаются страховые агенты: служанка ушла бы, а затем вернулась и сказала «нет дома». Если бы я сказал, что подожду, то поставил бы себя в унизительное положение, а это еще никогда не помогало заключить сделку. Итак, чтобы всего этого избежать, надо попасть внутрь. Раз уж ты там оказался, они тебя выслушают, никуда не денутся. Поэтому любого страхового агента можно оценить по тому, как скоро он окажется в гостиной, на широком семейном диване, с одной стороны шляпа, с другой – все его охмурительные бумажки.

– Ясно. Я говорил мистеру Недлингеру, что, возможно, заскочу. Ну ничего. В следующий раз заеду.

Чистая правда, кстати. Когда речь идет о страховке на автомобиль, мы всегда предварительно напоминаем клиенту, что срок подходит к концу, но этого я не видел вот уже год. Говорил я со служанкой тоном старого друга хозяина, не слишком довольного таким приемом. И это сработало. На ее лице появилось встревоженное выражение.

– Да нет, что вы, входите, пожалуйста.

Если б я употребил все свои уловки, чтобы оказаться как можно дальше от этого дома, тогда, вероятно, жизнь моя сложилась бы совсем иначе.

* * *

Я бросил шляпу на диван. Довольно выпендрежная была у них гостиная, особенно эти кроваво-красные шторы. Впрочем, она мало отличалась от других гостиных в Калифорнии, разве что мебель была чуть подороже. С другой стороны, и мебель тоже не была какой-то особенной. Во всяком случае, ничего такого, что нельзя доставить из любого универмага утром, а днем оформить на все это барахло кредит. Испанская мебель из той породы, которая выглядит красиво, а сидеть жестко. Ковер размером двенадцать на пятнадцать мог бы сойти и за мексиканский, если бы не сделали его в Окленде, штат Калифорния. Правда, там были кроваво-красные шторы. Но какое это имеет значение. Во всех «испанских» домах имеются красные бархатные шторы, висящие на железных штангах, иногда даже с красными бархатными тряпицами под гобелен. Все из одной помойки – гобелен с гербовым щитом над камином, гобелен с за́мком над диваном. С двух других сторон – окна и выход в холл.

– Да?

Там стояла женщина. Никогда ее прежде не видел. Года тридцать два, нежное лицо, бледно-голубые глаза, светло-пепельные волосы. Маленького роста, в голубой домашней пижаме. Вид у нее был усталый.

– Я хотел бы видеть мистера Недлингера.

– Мистера Недлингера сейчас нет. Я миссис Недлингер. Может, смогу вам помочь?

Делать было нечего. Пришлось расколоться:

– Нет, думаю, нет, миссис Недлингер. Я Хафф, Уолтер Хафф, из Генеральной страховой компании. Срок страховки на автомобиль истекает у мистера Недлингера через неделю или две. Я обещал ему напомнить, вот и подумал, дай заскочу. И разумеется, не хотел беспокоить вас и…

– Страховка?

– Да. Глупо, конечно, приходить днем, просто я оказался поблизости, ну и подумал – чем черт не шутит, может, застану. Как вы полагаете, когда лучше застать мистера Недлингера? Может, сегодня после обеда? Если он сможет уделить мне несколько минут, тогда бы я заехал вечером.

– А что это за страховка такая? Я как-то не проследила, хотя мне следовало бы знать.

– Мы все, как правило, не следим, пока вдруг чего-нибудь не случится. Самое заурядное столкновение, угон, поломка, загорание.

– О, да, да, понимаю.

– Дело вполне рутинное, просто следует страховку вовремя продлить, и защита интересов вашего мужа гарантирована.

– Меня это, конечно, не касается, но я знаю, что он подумывает о клубе автомобилистов. Там своя страховка, вот в чем дело.

– Он уже член клуба?

– Пока нет. Он давно хотел вступить, просто руки не доходили. Представитель клуба заходил к нам и тоже говорил что-то о страховке.

– В этом смысле нет ничего лучше клуба. Они точны, обязательны, всегда готовы пойти навстречу и бесконечно любезны. Слова дурного против них не могу сказать.

Этому тоже следует научиться. Никогда не оплевывать другую, пусть даже конкурирующую, компанию.

– И потом, там дешевле.

– Да, для членов клуба.

– Мне кажется, только члены имеют право застраховаться.

– А насчет этого я вам вот что скажу. Если человек собирается вступить в клуб автомобилистов, ну, скажем, чтоб его обслуживали вовремя, помогали в трудный момент, позаботились о билетах и все такое прочее, тогда, если он приобретает еще и страховой полис, оно, конечно, выходит дешевле. Тут спору нет. Но если он собирается вступить в клуб только ради страховки… Если посчитать все членские взносы, которые придется выплатить, чтоб получить страховую премию, то выходит куда дороже. Прикиньте все и поймете – я могу помочь мистеру Недлингеру сэкономить малость деньжат.

А она все говорила и говорила, и мне ничего не оставалось делать, как поддерживать беседу. Впрочем, когда работаешь страховым агентом, приходится так часто вступать в разговоры с людьми, что уже перестаешь слушать, о чем они там говорят, только чувствуешь, клюнуло или нет. Вскоре я понял: этой женщине абсолютно безразличен клуб автомобилистов. Мужу, может, и нет, а ей точно наплевать. За этим крылось нечто другое, а все остальное – так, пустая болтовня. Возможно, она хотела провернуть сделку таким образом, чтобы выгадать что-то для себя, какие-нибудь несколько десятков долларов втайне от мужа. Такое бывает сейчас сплошь и рядом. И я раздумывал, что в этом случае сказать ей. Агент с приличной репутацией не влезает в подобные дрязги, но она все говорила и расхаживала по комнате. И тут я заметил то, чего прежде не замечал. Под голубой пижамой скрывались формы, которые могли свести с ума любого нормального мужчину. Поэтому далеко не уверен, что мне удалось достаточно убедительно произнести краткую и пылкую речь о высокой этике страхового дела.

Вдруг она взглянула на меня, и я почувствовал, как по спине у меня до самых корней волос пробежали мурашки.

– Вы занимаетесь страхованием от несчастных случаев?

Возможно, вы, в отличие от меня, не усмотрели бы в этом вопросе ничего особенного. Ну прежде всего, страховка от несчастных случаев продается, но не покупается. Вы можете приобрести любой страховой полис на разные случаи жизни: от пожара, от ограбления, даже от смерти, и никогда – от несчастного случая, который может произойти с человеком. Несчастный случай или нет – решает сама страховая компания, но полицейское расследование не ведется. Поэтому такой вопрос звучит несколько странно, я бы даже сказал – смешно. Во-вторых, когда затевается какое-нибудь грязное, темное дельце, первое, о чем они думают, – это свалить все на несчастный случай. Тут доллар лепится к доллару – за несчастный случай выплачивают самую приличную сумму, и еще это единственный вид страховки, которую вы можете оформить, оставив застрахованное лицо в полном неведении. Все сейчас жаждут лишь одного – денег. Знали б вы, сколько нынче развелось людей, которым куда милее и дороже свои близкие, так сказать, в мертвом, а не живом виде, о чем те бедняги и не ведают.

– Мы занимаемся различного рода страхованием.

Она снова переключилась на клуб автомобилистов, а я все старался отвести от нее глаза, но не получалось. Наконец она села.

– Так вы хотели, чтобы я переговорила с ним об этом, мистер Хафф?

Почему именно она должна говорить с ним о страховке, вместо того чтобы предоставить это мне?

– О, это было бы чудесно, миссис Недлингер.

– Просто для экономии времени.

– Да, время – это очень важно. Ему следует заняться этим безотлагательно.

Тут она предприняла еще один маневр:

– Я переговорю с мужем, а потом можете сами с ним повидаться. Допустим, завтра, скажем, в семь тридцать. К тому времени мы уже отобедаем.

– Завтра вечером как раз очень удобно.

– Я вас жду.

Я влез в машину, кляня себя на чем свет стоит. Превратился в дурака и размазню только потому, что какая-то бабенка как-то там особенно на меня посмотрела! Вернувшись в контору, я узнал, что меня разыскивает Кейес. Кейес возглавлял отдел исков и был самым тяжелым и утомительным человеком из всех, с кем мне доводилось иметь дело. Невозможно, например, просто сказать, что сегодня четверг, чтобы он при этом не взглянул на календарь, затем не проверил бы, какого он года, этого или прошлого, а потом не прочитал бы, в какой типографии он отпечатан, а потом не проверил бы, совпадает ли календарь с Мировым календарем. От такого количества лишней работы он бы должен быть худым как жердь. Однако напротив. С каждым годом он становился все толще, сварливее, вечно враждовал с другими отделами компании и только и знал, что сидел с расстегнутым воротничком рубашки и потел, и скандалил, и спорил, пока голова у тебя не начинала кружиться просто оттого, что ты находишься с ним в одной комнате. Но что касается фальшивых чеков, тут ему палец в рот не клади.

Когда я вошел, он вскочил и начал метать громы и молнии. Речь шла о полисе, который полгода назад я выписал водителю грузовика, а теперь этот парень спалил свою машину и пытался получить бабки. Но я Кейеса быстренько отшил:

– Чего теперь ныть-то? Я прекрасно все помню. И точно помню, как пристегнул к прошению памятку, где указал, что дело этого типа следует тщательно расследовать, прежде чем мы пойдем на риск. Мне сразу не понравилась его физиономия, и я не…

– Уолтер, я вовсе не ною. Я помню, что ты сказал, что дело надо расследовать. Вот она, твоя записка, у меня на столе. Просто я хотел сказать: если б другие наши отделы проявляли хоть половину твоего здравого смысла.

– О-о.

Вот он, Кейес, весь в этом. Даже когда собирается сказать что-нибудь приятное, все равно сперва настроение испортит.

– И вот еще, Уолтер. Они дали ход его полису, совершенно проигнорировав твое предупреждение, хотя оно, может, до сих пор лежит у них под носом. Они оплатили бы этот иск, когда грузовик позавчера сгорел, если бы я не послал туда сегодня утром кран, который грузовик и вытащил. И что ты думаешь обнаружили под мотором? Целую кучу стружки. Этот тип сам устроил пожар.

– Удалось его прижать к стенке?

– О да, он сознался. Завтра утром предстанет перед судом, и делу конец. Но я не к тому все говорю. Я просто удивляюсь, почему ты с первого взгляда на этого человека заподозрил неладное, а они… Да ладно, от слов теперь толку нет. Хотел тебя предупредить, что послал докладную записку Нортону. Считаю, делом должен заняться президент компании. Хотя, положа руку на сердце, сомневаюсь, имеет ли президент компании хоть чуточку больше…

Он замолк, и я не стал его подначивать. Кейес был одним из старожилов. Он работал здесь со времен Старины Нортона, основателя компании, и был не очень высокого мнения о молодом Нортоне, унаследовавшем дело отца. Послушать его, так молодой Нортон все делал наперекосяк. И все сотрудники страшно боялись, как бы Кейес не столкнул их с шефом. Но что тут попишешь. Раз суждено иметь дело с молодым Нортоном, так и будем иметь с ним дело. И нет смысла позволять Кейесу втягивать нас в дрязги. Я никак не отреагировал на его выпад. Сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь.

Когда я попал наконец в свой офис, Нетти, моя секретарша, уже собиралась уходить.

– Доброй ночи, мистер Хафф.

– Доброй ночи, Нетти.

– Ах да, чуть не забыла. Я оставила вам на столе записку. Насчет какой-то миссис Недлингер. Она звонила минут десять назад и просила передать, что ей удобно, если вы завтра придете. Сказала, позвонит и скажет, когда приходить.

– Ясно. Спасибо.

Она ушла, а я все стоял и смотрел на записку. Интересно, подумал я, какого рода предупреждение следует прикрепить к этому прошению. Если вообще следует.

Глава 2

Три дня спустя она позвонила и попросила передать, чтобы я заехал в три тридцать. Она сама открыла мне дверь. И никакой голубой пижамки. На этот раз на ней было нечто вроде белой матроски – длинная блуза, обтягивающая бедра, белые туфельки и белые чулки. Похоже, не один я оценил всю прелесть этих форм. Она и сама знала, причем знала прекрасно. Мы прошли в гостиную, на столе стоял поднос.

– Белли сегодня выходная. Я сама приготовила чай. Хотите чаю?

– Благодарю вас, нет, миссис Недлингер. Я только на минутку. На тот случай, если мистер Недлингер решил продлить страховку. Я подумал, он наконец решился, раз вы меня пригласили.

Внезапно я осознал, что ничуть не удивлен отсутствием Белли и тем, что она сама готовила чай. И твердо вознамерился уйти отсюда немедленно, и не важно – с продленным полисом или без него.

– Ну выпейте хоть чашечку! Я люблю чай. Приятное занятие – чаепитие, помогает немного расслабиться в середине дня.

– Вы, должно быть, англичанка?

– Нет, из Калифорнии. Родилась тут.

– Здесь не так много калифорнийцев.

– По большей части калифорнийцы – выходцы из Айовы.

– Я и сам оттуда.

– Надо же!

Белый костюм сыграл свою роль. Я сел.

– Лимон?

– Нет, спасибо.

– Два?

– Нет, вообще без сахара.

– Значит, не сладкоежка?

Она улыбнулась, и я увидел ее зубы. Крупные, белые, немного выступающие вперед.

– Я часто веду дела с китайцами. Они отучили меня от чаепития по-американски.

– Мне нравятся китайцы! Продукты для чоу-мейн[10] я всегда покупаю в маленькой лавочке у парка. У мистера Линга. Знаете?

– Знаю. Вот уже много лет.

– Ах вот как!

Она приподняла брови, и я заметил, что выглядит она вовсе не такой утомленной и увядшей, как в первый раз. А на лбу у нее были рыжие веснушки. Она поймала мой взгляд.

– Сдается мне, вы разглядываете мои веснушки.

– Нет, что вы.

– Нет, разглядываете! Из-за них я всегда носила тюрбан, когда выходила на солнце. Но люди так часто приставали, просили погадать, что пришлось с ним расстаться.

– А разве вы не предсказываете судьбу?

– Нет. Знаете, так и не удалось выучиться этому традиционному калифорнийскому ремеслу.

– Все равно, мне нравятся веснушки.

Мы сидели рядом и толковали о мистере Линге. Из заурядного бакалейщика он превратился в преуспевающего дельца, и каждый год мы были вынуждены обкладывать его недвижимость налогом на сумму двадцать пять тысяч долларов. Но вы даже представить не можете, каким потрясающим чуваком выглядел он теперь. Через некоторое время я все же вернулся к вопросу о страховке.

– Кстати, что там с полисом?

– Он все еще подумывает о клубе автомобилистов, но, наверное, продлит договор с вами.

– Что ж, очень рад.

С минуту она сидела молча, собирая край блузы в мелкие складочки и снова расправляя его.

– О той страховке. Ну от несчастного случая. Я не сказала ему ни слова.

– Нет?

– Мне было неловко говорить с ним об этом.

– Понимаю.

– Язык не поворачивается предложить человеку застраховаться от несчастного случая. И все же… Видите ли, мой муж – представитель лос-анджелесского отделения фирмы «Вестерн Пайп энд Сэпплай Компани».

– Она, по-моему, связана с укладкой трубопроводов?

– Да. В Лос-Анджелесе у него офис. Но большую часть времени он проводит на стройке.

– Но это же ужасно опасно! Лазить там по всяким ямам и трубам.

– Мне просто дурно становится, как только представлю!

– А компания его не страхует?

– Нет. Мне, во всяком случае, об этом ничего не известно.

– Человек, занятый таким опасным делом, должен…

И тут я решил, что, несмотря на ее привлекательные веснушки, мне следует все же выяснить, какую игру со мной затеяли.

– Слушайте, а что, если я сам переговорю с мистером Недлингером? Эдак мягко и ненавязчиво. Не упоминая, где я почерпнул идею.

– Я просто не в состоянии говорить с ним об этом.

– Я же сказал, сам поговорю.

– Но ведь он спросит, что я думаю об этом. И я прямо не знаю, что тогда ему сказать. Я так ужасно волнуюсь.

Она соорудила еще один ряд складочек. И после довольно долгой паузы вымолвила наконец:

– Мистер Хафф, а нельзя ли мне самой оформить для него страховку так, чтоб он ничего не знал? У меня есть свои, небольшие правда, деньги. Я вам заплачу, он и знать ничего не будет, зато всем нам станет куда спокойнее.

Я прекрасно понял, куда она гнет. Даром, что ли, проработал страховым агентом пятнадцать лет. Раздавил сигарету в пепельнице, чтобы тут же подняться и уйти. Я собирался немедленно уйти отсюда, черт с ним, с непродленным полисом, и с ней! Бросить все немедленно, словно раскаленную кочергу. Но я не сделал этого. Она смотрела на меня немного удивленно, лицо ее было совсем близко. И вот, вместо того чтобы уйти, я обнял ее, притянул к себе и поцеловал в губы. Крепко, до боли. Я весь дрожал, как листик на ветру. Она холодно взглянула на меня, потом закрыла глаза и ответила на поцелуй.

* * *

– А ты мне сразу понравился.

– Что-то не верится. Врешь.

– Разве я не пригласила на чай? Разве не велела прийти, когда Белли не будет? Ты мне понравился сразу, с первого взгляда. Мне понравилось, с каким важным видом ты рассуждал о своей компании и обо всем. Вот я и прицепилась к тебе с этим автомобильным клубом.

– Да уж, точно прицепилась.

– Теперь ты знаешь почему.

Я взъерошил ей волосы, и мы вместе взялись за складочки на блузе.

– Они у вас неровные выходят, мистер Хафф.

– Где же неровные?

– Внизу шире, чем наверху. Надо каждый раз захватывать материю равномерно – вот так, потом подвернуть, пригладить, и получаются очень славненькие складочки. Видишь?

– Я постараюсь.

– Ну не сейчас. Тебе пора уходить.

– Скоро увидимся?

– Возможно.

– Послушай, я не хочу долго ждать.

– Но Белли же не каждый день выходная. Я дам тебе знать.

– Когда дашь знать?

– Скоро. Только ты сам не вздумай мне звонить, слышишь? Сама позвоню. Обещаю.

– Ну ладно, так уж и быть. Поцелуешь меня на прощание?

– До свидания.

* * *

Я жил на Лос-Фелиз-Хиллз, в маленьком бунгало. Днем приходил слуга, филиппинский парнишка, но ночевать не оставался. В ту ночь шел дождь, и из дому я не выходил. Развел огонь в камине и сидел перед ним, пытаясь сообразить, к чему я иду. Я, конечно, понимал, к чему. Я стоял на самом краю пропасти, заглядывая в бездонную ее глубину. И старался уговорить себя отойти, отойти быстро и никогда к ней больше не приближаться. Но это я только так говорил. А сам продолжал стоять на краю обрыва, и в тот момент, когда, собрав всю волю, пытался оттащить себя от него, что-то заставляло меня придвинуться еще ближе и заглянуть еще глубже, чтобы рассмотреть, что там, на самом дне бездны.

Около девяти прозвенел звонок, и я сразу догадался, кто это. Там стояла она, в плаще и маленькой резиновой шапочке для плавания, на веснушках блестели капли дождя. Я помог разоблачиться, и она оказалась в свитере и джинсах – вполне стандартный голливудский наряд, но даже он выглядел на ней как-то необыкновенно. Я подвел ее к камину, и она села. Я сел рядом.

– Откуда ты узнала мой адрес?

Даже в такую минуту поймал себя на мысли, что вовсе ни к чему ей названивать мне в контору и задавать там разные вопросы.

– Из телефонной книги.

– А-а-а…

– Удивлен?

– Нет.

– Смотри-ка! Это мне нравится. Сроду не видывала такого самонадеянного типа.

– Что, муж в отъезде?

– В Лонг-Бич. Там закладывают новый колодец. Три шахты. Ему пришлось поехать. Ну а я вскочила в автобус и… Уж мог бы, по крайней мере, сказать, что рад меня видеть.

– Замечательное место – Лонг-Бич.

– А Лоле я сказала, что иду в кино.

– Кто такая Лола?

– Моя падчерица.

– Сколько ей?

– Девятнадцать. Ну так ты рад меня видеть или нет?

– Да, конечно. Ведь я тебя ждал.

Мы немного поболтали. О том, как сыро на улице, выразили надежду, что дождь не превратится в потоп, как это случилось в ночь перед новым, 1934 годом, и решили, что я отвезу ее домой на машине. Потом она молча смотрела на огонь.

– Я совсем потеряла голову.

– Так уж и потеряла?!

– Ну немножко.

– Жалеешь?

– Немножко. Ничего подобного прежде себе не позволяла. С тех пор как вышла замуж. Вот почему я здесь.

– Ты так себя ведешь, словно и впрямь случилось нечто особенное.

– Случилось. Я совершенно потеряла голову. Это тебе не что-нибудь.

– Ну и что?

– Просто я хотела сказать.

– Выдумываешь ты все!

– Нет, не выдумываю. Если б выдумывала, не приехала бы к тебе. Просто больше никогда не буду этого делать, вот и все.

– Ты так уверена?

– Конечно.

– Что ж, поживем – увидим.

– Нет, пожалуйста. Видишь ли, я люблю мужа. И здесь, сейчас – больше, чем когда-либо.

Теперь уже я смотрел на огонь. Следовало распрощаться с ней, и немедленно, я точно знал. Но что-то не давало мне это сделать, а только подталкивало все ближе и ближе к краю. И еще я чувствовал: она говорит не то, что думает. Точь-в-точь как тогда, когда я увидел ее впервые. Тогда за ее словами тоже стояло другое. Никак не удавалось избавиться от этого ощущения, и я снова повернулся к ней:

– Интересно, почему «здесь и сейчас»?

– Ну я беспокоюсь.

– Думаешь, в такую дождливую ночь ему там, на разработках, кран свалится на голову?

– Прошу, не надо так говорить!

– Но, видно, именно это ты имела в виду?

– Да.

– Что ж, понять можно. Особенно если учесть весь набор.

– Я не понимаю. Какой набор?

– Ну дождливая ночь, шахта, кран.

– И что?

– Упадет на него.

– Прошу вас, мистер Хафф, не надо! Не надо говорить такие вещи. Тут не до смеха. Вы меня пугаете до смерти. Почему вы так жестоки?

– Да потому, что именно ты собираешься опрокинуть на него этот кран!

– Я что?!

– Ну, может, не кран. Что-то другое. Что-то якобы случайно упадет ему на голову, и он погибнет.

Удар попал в цель, глаза ее засверкали. Прошла целая минута, прежде чем она заговорила. Ей надо было тут сыграть очень точно, но я застиг ее врасплох, и она никак не могла решить, как вести себя дальше.

– Ты шутишь?

– Нисколько.

– Шутишь или рехнулся. Боже, да ничего подобного я в жизни не слышала!

– Я не рехнулся и не шучу. И ты слышала о таких вещах. Именно об этом ты только и думаешь, с тех пор как встретила меня. И именно поэтому ты сюда и заявилась.

– Ни секунды больше здесь не останусь! Слушать такие мерзости!

– О’кей.

– Я ухожу.

– О’кей.

– Ухожу сию же минуту.

* * *

Итак, я отступил от края пропасти, дал ей понять, что догадался о ее намерениях. Словом, сделал все, чтоб никогда больше мы не могли вернуться к этой теме, разве нет? Нет! Я только собирался это сделать. Я даже не встал, чтоб подать ей плащ. Я не отвез ее домой. Я обращался с ней как с приблудной кошкой. Но все время я твердо знал, что завтра вечером будет вот так же идти дождь и они там, в Лонг-Бич, будут себе бурить скважину, а я разведу в камине огонь и буду сидеть и глядеть на него. И ровно в девять снова раздастся звонок.

Войдя, она со мной даже не заговорила. Минут пять мы сидели у огня молча. Потом она сказала:

– Как только у тебя язык повернулся говорить мне такие вещи?

– Потому что это правда. Именно это ты собираешься сделать.

– Теперь? После того, что ты тут наговорил?!

– Да, после того, что я тут наговорил.

– Но, Уолтер, именно поэтому я и пришла к тебе сегодня. Я все обдумала. Мои две или три фразы ты мог понять превратно. Я даже рада, что ты заметил это и предупредил меня. Ведь я могла ляпнуть такое кому угодно и где угодно. И человек, не зная моих обстоятельств, все неправильно бы понял. Но теперь, я уверена, ты видишь сам, ничего подобного мне и в голову не могло прийти.

Это означало, что целый день она провела, трясясь от страха, вдруг я вздумаю предупредить мужа или выкину еще какой-нибудь фортель. И я решил продолжать игру.

– Ты назвала меня Уолтер. Как зовут тебя?

– Филлис.

– Филлис, можно подумать, оттого, что я обо всем догадался, ты откажешься от своей затеи. Нет, ты доведешь дело до конца, и я помогу тебе.

– Ты?!

– Я.

Снова я застиг ее врасплох, только на этот раз она даже не пыталась сыграть оскорбленную невинность.

– В таком деле не может быть сообщников. Это невозможно.

– Невозможно? Тогда послушай, что я сейчас тебе скажу. Тебе необходимо найти сообщника. Конечно, в идеале такие делишки лучше проворачивать в одиночку, чтоб ни одна душа на свете не знала, это уж точно. Но загвоздка в том, что одной тебе не потянуть. Не потянуть, потому что придется иметь дело со страховой компанией. Тебе нужен помощник. И никто не поможет лучше человека, знающего все ходы и выходы в страховом деле.

– А тебе зачем? Чего ты хочешь?

– Тебя. Это первое.

– Что еще?

– Денег.

– Ты хочешь сказать, что предашь свою компанию и сделаешь это ради меня и денег, которые мы получим?

– Именно. Совершенно верно. А тебе советую впредь не вилять, а говорить прямо, как есть, потому что если я начну дело, то доведу все до конца, и промашек быть не должно. Но мне нужна информация. Все подробности и детали. С этим не шутят.

Она закрыла глаза и вдруг заплакала. Я обнял ее и похлопал по спине. Смешно – после всего, о чем мы тут говорили, я утешал ее, словно малого ребенка, потерявшего пенни.

– Прошу тебя, Уолтер, пожалуйста! Не позволяй мне. Мы не должны. Какое-то безумие.

– Да, безумие.

– И все равно мы сделаем это, я чувствую.

– Я тоже.

– Ты знаешь, к тому нет никаких причин. Он относится ко мне прекрасно, как только может относиться любящий муж к любящей жене. Я не люблю его, но ничего дурного он мне не сделал.

– И все равно ты на это идешь.

– Да. И помоги мне бог. Потому что я все равно сделаю это.

Она перестала плакать и какое-то время молча лежала в моих объятиях. Затем очень тихо, почти шепотом, сказала:

– Он несчастлив. Для него будет лучше, если он умрет.

– Вот как?

– А разве нет?

– Не думаю. Не так уж плохи его дела.

– Знаю, знаю. Ты прав. Я сама стараюсь убедить его в том же. Но во мне сидит что-то такое. Я не знаю, как назвать. Может, я ненормальная. Во мне есть что-то, что любит смерть. Иногда мне кажется, я сама – смерть. Смерть в алом саване, летящая в ночном небе над землей и такая прекрасная. И печальная. И желающая осчастливить весь мир, всех-всех, кто его населяет. Унести их к себе, в ночь, от горестей и тревог, от несчастий. Ужасно, Уолтер. Я знаю, что ужасно. Я стараюсь это внушить себе. Но мне почему-то не кажется это ужасным. Мне кажется, что я действительно хочу сделать ему как лучше. Только вот он не понимает. А ты понимаешь меня, Уолтер?

– Нет.

– Никто не понимает.

– Но мы все равно сделаем это.

– Все, до конца.

– Все, до конца.

* * *

Через день или два мы вновь говорили об этом, но так спокойно, словно речь шла о прогулке в горы. Я хотел выяснить, какой был у нее план и не сделала ли она какого-либо неосторожного шага или жеста.

– Ты говорила ему что-нибудь? Я имею в виду – о страховке?

– Нет.

– Абсолютно ничего?

– Ни слова.

– Хорошо. Тогда какой же у тебя план?

– Сперва я хочу получить страховой полис.

– И чтоб он об этом не знал?

– Да.

– Господи боже, да ведь они тут же тебя прищучат! Это первое, что их насторожит. Нет, это следует исключить с самого начала. Дальше?

– Он собирался строить плавательный бассейн. Весной. В патио.

– Ну?

– И я подумала, можно так все подстроить, будто бы он разбил себе голову, когда нырнул и…

– Исключено. Это еще хуже.

– Но почему? Случается же такое с людьми.

– Не годится. Во-первых, некий болван, занятый тем же бизнесом, что и я, лет пять-шесть назад опубликовал в газете статью о том, что большая часть несчастных случаев происходит с людьми в ванной. И с тех пор ванны, бассейны и пруды сразу же вызывают подозрения. Компания тут же начинает оспаривать сам несчастный случай. Сейчас в Калифорнии как раз рассматривают два таких дела. Правда, ни в одном не фигурирует сколь-нибудь значительная сумма, но будь уверена, если всплывет вопрос о страховке, родственнички – первые кандидаты на виселицу. Потом, дело придется проворачивать днем, а разве ты можешь быть уверена, что кто-нибудь не подглядывает за тобой в этот момент через щелку в изгороди или с холма? Ведь бассейн – то же, что и теннисный корт, обязательно найдутся любопытные. Каждую минуту за тобой может кто-то наблюдать. И наконец, тут придется ждать удачного стечения обстоятельств, заранее спланировать ничего невозможно. Нельзя знать наперед, когда именно можно приступить к решительным действиям. Заруби себе на носу, Филлис, удачное убийство складывается из трех основных элементов.

Слова эти вылетели прежде, чем я успел спохватиться. Я метнул в ее сторону взгляд. Я ожидал, она хотя бы моргнет или потупит глаза. Ничего подобного! Наоборот, она вся так и подалась вперед, ко мне. А в глубине ее зрачков мерцал хищный блеск, как у леопарда.

– Продолжай. Я слушаю.

– Первое – это сообщник. В одиночку тут не справиться. Второе – время, место, способ. Все это должно быть обдумано заранее. Третье – наглость. Почему-то именно об этом забывают начинающие убийцы. Первые два правила они еще иногда соблюдают. Но третье знают только профессионалы. При убийстве непременно бывает такой момент, когда единственное, что может выручить, – наглость. А вот почему, я и сам не могу тебе сказать. И вообще, знаешь ли ты, что такое идеальное убийство? Ты вбила себе в голову бассейн и воображаешь, что сможешь обтяпать все так чистенько – ни одна душа не догадается. Да тебя раскусят через две секунды, через три – докажут, а еще через четыре ты сама во всем признаешься. Нет, все это не то. Идеальное убийство – когда на арену выходят гангстеры. И знаешь, как они действуют? Сперва берут жертву на мушку. Ну, допустим, обрабатывают девицу, с которой он живет. Около шести вечера она им звонит. Выходит в магазин якобы купить губную помаду и звонит. Вечером они собираются пойти в кино, он и она. В такой-то и такой-то кинотеатр. Они будут там около девяти. Итак, два первых условия соблюдены. У них есть сообщник, и время и место определены заранее. Теперь смотри, как они будут соблюдать третье правило. Они садятся в машину. Паркуются где-нибудь на улице с невыключенным мотором. У них есть шестерка. Он выходит из машины, бродит по улице и вскоре роняет платок, потом поднимает его. Это сигнал – жертва приближается. Они выходят из машины. Следуют за ним до кинотеатра. Вплотную. И прямо тут, при свете огней и на глазах нескольких сотен свидетелей, они его убивают. У него практически нет ни одного шанса. Он получает двадцать пуль из четырех или пяти автоматов. Падает, они бегут к машине и исчезают – и попробуй только пришить им это дело! У каждого заранее готово алиби, причем стопроцентное, видели их в течение всего лишь нескольких секунд, причем люди, напуганные до полусмерти и не понимающие, что происходит. И шанс привлечь их к суду практически равен нулю. Конечно, полиция знает, чьих рук дело. Их задерживают, допрашивают, а потом по распоряжению суда эти типы оказываются на свободе. Их нельзя обвинить. О да, свое дело они знают! Впрочем, ты и сама все прекрасно знаешь и понимаешь. И если уж затевать такое, надо действовать, как эти гангстеры, как тот тип из Сан-Франциско, который прошел уже через два судебных разбирательства, а все еще торчит за решеткой, и как его прищучить, никто не знает.

– Побольше наглости?

– Да, побольше наглости. Это единственный способ.

– Но если мы его пристрелим, несчастного случая не будет.

– Да, верно. Поэтому стрелять мы в него не станем, но я хочу, чтоб ты вдолбила себе в голову сам принцип. Побольше наглости. Это единственный шанс выйти сухим из воды.

– Но тогда как?

– Вот как раз к этому я сейчас и подошел. Еще один порок твоей идеи с бассейном в том, что тут не светят деньги.

– Но они же должны заплатить!

– Должны, но весь вопрос – сколько. Самые большие деньги получают по полису, страхующему от несчастных случаев на железной дороге. То, что люди считают зонами повышенной опасности, вовсе таковым не является. Они очень быстро скумекали, начав заниматься страховым бизнесом. Я хочу сказать, люди всегда считают или до недавнего времени считали поезда и железные дороги очень опасными, но статистика показывает, что в железнодорожных катастрофах погибает не так уж много народу. И страховые компании строят на этом свою политику, продают клиенту полис по высокой цене, учитывая, что он всегда немного беспокоится перед тем, как сесть в поезд. А компании все это обходится недорого, поскольку пассажир, как правило, благополучно добирается до места назначения. За несчастный случай на железной дороге выплачивают двойную страховку. Вот где настоящие деньги! И не надо накручивать и выдумывать черт-те что. Вот где наш шанс! Если обтяпаем дело, нам светит получить больше пятидесяти тысяч. А если обтяпаем чистенько, то они выплатят наличными, никуда не денутся, не думай.

– Пятьдесят тысяч долларов?

– Что, недурно?

– Еще бы!

– Лучше скажи «здорово», пока я сам не сказал. Зря я, что ли, столько лет копаюсь в этом дерьме? Значит, так: твой муж будет знать все об этом полисе и одновременно не узнает ни черта. Он запросит его в письменном виде и одновременно нет. Он оплатит его своим собственным чеком и одновременно не оплатит. С ним произойдет несчастный случай, и одновременно это будет не несчастный случай. Он сядет в поезд и одновременно не сядет в него.

– Что ты мелешь?

– Узнаешь со временем. Первым делом надо уговорить его подписать полис. Я лично его продам ему. Только на самом деле не продам. Во всяком случае, не совсем. Возьму его в оборот, запудрю мозги, как обычно делаю с каждым перспективным клиентом. И еще – мне нужен свидетель. Поимей это в виду. Кто-то, кто будет слушать, как я его уламываю. Я докажу ему, что он будет застрахован от всего, что может случиться с его автомобилем, но что ни один из пунктов не предусматривает охраны его собственного здоровья и жизни. Буду долбить ему ну нечто вроде: «Жизнь человека дороже, чем машина».

– Ладно, допустим, он купится.

– Да, как же, купится! А вот и нет. Я подведу его к последней черте и тут попридержу маленько. Думаешь, не смогу? Да я торговец, причем прирожденный! Но мне нужен свидетель. Обязательно. Хотя бы один.

– Найду.

– А ты будешь мне возражать.

– Хорошо.

– То есть скажешь, что ты обеими руками за всю эту автомобильную белиберду, но и слышать не желаешь ни о каких несчастных случаях, потому как тебя просто всю начинает трясти, и все такое прочее.

– Ладно, запомню.

– И договорись о нашей встрече не откладывая. Как можно быстрее. И сразу же позвони.

– Завтра?

– Да. Позвони и помни: нужен свидетель.

– Свидетель будет.

– Тогда завтра утром жду звонка.

– Уолтер, все это так меня возбуждает. Я прямо сама не своя и…

– Я тоже.

– Поцелуй меня.

Вы думаете, я рехнулся? Что ж, может, и рехнулся. Но попробуйте повариться в этом котле лет пятнадцать, как я, сами свихнетесь. Небось думаете, что мой бизнес – это то же, что и ваш бизнес, может, даже чуточку получше. Ведь страховой агент – это друг вдов и сирот, которым он всегда приходит на помощь в трудную минуту. Фигушки! Это самое большое надувательство, самая азартная игра, которая только существует в мире, хотя и не выглядит таковой. Вы делаете ставку на то, что ваш дом сгорит, мы – на то, что не сгорит, вот и все. А обман кроется в следующем: вы не хотите, чтоб ваш дом сгорел, когда делаете ставку, и забываете, что все это – игра. Но нас не проведешь. Для нас игра есть игра, а ставка – ставка, причем иногда сразу на двух лошадей. Без разницы, все равно ставка. Но вот, допустим, наступает момент, когда вы хотите, чтоб ваш дом сгорел, момент, когда деньги вам нужнее дома. Тут и заваривается каша. Мы-то очень хорошо изучили все колесики и винтики этого механизма и умеем, если надо, быть жесткими ребятами. У нас везде есть шпионы и соглядатаи. Мы знаем наперечет все фокусы и уловки, и, чтобы обвести нас вокруг пальца, надо быть умным человеком. Очень умным. И пока вы ведете честную игру, мы платим вам с улыбкой, и, возвращаясь домой, вы, наверное, думаете: надо же, какие чистые, славные, хорошие люди. Но только попробуйте затеять обман – вас тут же выведут на чистую воду.

Да, я агент. Я крупье в этой игре. Я знаю все трюки и уловки. Ночи напролет я лежу без сна, придумывая эти уловки, и потому всегда начеку. Но вот однажды ночью я задумал один такой фокус и начал воображать, что смогу повернуть колесо фортуны в нужную мне сторону, стоит только найти подходящую почву и бросить в нее семя. Сделать ставку. Вот оно как. И тут я повстречал Филлис и понял – это и есть та самая почва. И если вам покажется смешным, что я готов убить человека ради какой-то пригоршни фишек, подумайте, так ли это смешно – всю жизнь пребывать под колесом фортуны и вдруг начать крутить его, как штурвал. Я видел слишком много сгоревших домов, слишком много разбитых машин, слишком много трупов с синеватыми дырками в виске, слишком много страшных вещей, которые проделывают люди, чтобы повернуть колесо в свою сторону, слишком много, чтобы вся эта мерзость не казалась мне больше реальной. И если вам это непонятно, то отправляйтесь в Монте-Карло или куда-нибудь еще, где есть крупные казино, посидите за столом и понаблюдайте за лицами людей, которые посылают вращаться по кругу маленький шарик из слоновой кости. А потом задайте себе вопрос: скольким из них будет дело до того, если вы выйдете сейчас из зала и пустите себе пулю в лоб? Может, лишь один из сидящих за столом, услышав выстрел, вздрогнет и потупит глаза, но вовсе не потому, что его волнует, жив ты или умер, а для того, чтобы посмотреть, не осталось ли на столе твоего жетона, который можно обменять на наличные. Нет, ты ему безразличен, этому типу. Кому-кому, а уж ему – точно.

Глава 3

– И еще один момент, на который хотелось бы обратить ваше внимание, мистер Недлингер. Это нововведение, оно появилось у нас в прошлом году, причем совершенно бесплатно для клиента. Мы гарантируем залоговые поручительства. Выписываем вам карточку, и в случае какого-либо дорожного инцидента по вашей вине вы просто достаете и предъявляете ее полиции. И если характер нарушения не влечет обязательного задержания, вас немедленно выпускают под залог. Полиция забирает карточку, тут же к делу подключаемся мы с вашим страховым полисом, и вы свободны вплоть до того момента, пока не придет срок судебного разбирательства. Поскольку такую же услугу предусматривает и клуб автомобилистов, а вы хотите вступить в этот клуб…

– Я уже раздумал.

– Что ж, в таком случае почему бы нам не оформить все прямо сейчас? Я постараюсь как можно подробнее объяснить, что мы обязаны…

– Хорошо, давайте.

– Тогда подпишите вот эти бланки, и вы будете застрахованы вплоть до того, как вступят в силу новые полисы, а произойдет это примерно через неделю. Вам совсем не обязательно вносить дополнительную плату за эту неделю. Я имею в виду – оплачивать страховку от аварии, пожара или угона. Если вы не возражаете, то впишите свою фамилию вот сюда, в оба бланка. Эти копии остаются обычно у агента, они подшиваются в дело и…

– Где писать?

– Вот здесь, пожалуйста, где точечки.

Это был массивный, почти квадратный мужчина в роговых очках, примерно моего роста. Я разыграл все как по нотам. И тут же, как только бланки были подписаны, переключился на страхование от несчастных случаев. Он слушал без особого энтузиазма, но я долдонил свое. Филлис вставила, что сама мысль о страховании от несчастного случая приводит ее в дрожь, и я продолжал. И не унимался до тех пор, пока не обрисовал не только все причины, по которым стоило бы обзавестись таким полисом и о которых мог сказать любой страховой агент, но и добавил еще от себя парочку, которые не могли прийти в голову ни одному агенту вообще. Он слушал, барабаня пальцами по ручке кресла, и, видимо, только и мечтал, чтобы я наконец заткнулся и ушел.

Но меня это не беспокоило. Меня беспокоил свидетель, которого привела Филлис. Мне почему-то казалось, она пригласит к обеду кого-нибудь из друзей дома, скорее всего даму, которая останется с нами в гостиной и будет присутствовать при разговоре. Так нет же! Она привела свою падчерицу, довольно хорошенькую девушку по имени Лола. Эта Лола все время порывалась уйти. Тут Филлис попросила помочь ей намотать шерсть для свитера, который она собиралась вязать, и только так смогла удержать девушку в гостиной. Она сидела и мотала. Я же вынужден был как-то удерживать ее внимание, время от времени вставляя в разговор довольно дурацкие шутки, чтобы она запомнила хоть что-то из нашей беседы. И чем дольше я на нее смотрел, тем меньше мне все это нравилось. Сидеть с ней здесь, зная, что мы собираемся сделать с ее отцом, – нет, это не входило в правила игры.

Мало того, когда я уже собрался уходить, я понял, какой сейчас следует сделать шаг – надо предложить подвезти ее до кинотеатра, куда она собиралась пойти. Отец ее куда-то собрался ехать вечером, значит, машина будет занята, и, если я не предложу свои услуги, ей придется добираться автобусом. Мне вовсе не хотелось подвозить ее. Я вообще не хотел иметь с ней никакого дела. Но, когда она вопросительно взглянула на меня, не оставалось ничего другого, как предложить ей это, и она побежала за пальто и шляпкой. Минуты через две мы уже съезжали вниз с холма.

– Мистер Хафф.

– Да?

– А я и не собиралась ни в какое кино.

– Вот как?

– У меня свидание. У аптеки.

– Вот оно что.

– Вы потом нас подвезете?

– Ну конечно.

– Вы не сердитесь?

– Ничуть.

– А вы меня не выдадите? Я не хочу, чтоб они знали. Там, дома. По двум причинам.

– Нет, конечно, нет.

Мы остановились у аптеки. Она выпорхнула из машины и через минуту вернулась с молодым человеком итальянского типа, очень миловидным, вернее, смазливым.

– Вот, мистер Хафф, познакомьтесь, это мистер Сачетти.

– Добрый вечер, мистер Сачетти, садитесь, пожалуйста.

Они, обменявшись улыбками, влезли в машину, и мы покатили по Бичвуд к бульвару.

– Где вас лучше высадить?

– О, да где вам удобнее.

– Тогда на углу Голливуд и Уайн?

– Прекрасно.

Я довез их до угла, они вышли, и она, дотронувшись до моей руки, поблагодарила. Глаза ее сияли, как звезды.

– Огромное вам спасибо, вы так добры! Сказать вам кое-что по секрету? Нагнитесь.

– Слушаю.

– Если б не вы, нам пришлось бы топать пешком.

– А как же обратно?

– Пешком.

– Может, одолжить вам денег?

– Что вы, нет! Папа узнает – убьет. Я истратила все, что он мне дал на неделю. Нет, спасибо. И помните – им ни слова!

– Идите скорее, а то загорится красный.

Я приехал домой. Филлис явилась через полчаса, напевая песенку из фильма Эдди Нельсона[11].

– Ну как тебе мой свитер?

– Замечательный.

– Правда, красивый цвет? Никогда прежде не носила ничего цвета увядшей розы. Думаю, мне идет.

– Да, думаю, да.

– Где ты высадил Лолу?

– На бульваре, у кинотеатра.

– Куда она пошла?

– Не обратил внимания.

– Ее никто не ждал?

– Не заметил. А что?

– Да так просто, интересуюсь. Она встречается с одним парнем по имени Сачетти. Омерзительный тип. Мы запретили ей с ним видеться.

– Нет, сегодня его, похоже, там не было. Во всяком случае, я не заметил. Почему ты не предупредила, что она будет?

– Тебе же нужен был свидетель.

– Да, но не такой же!

– А чем она плоха?

– Не в этом дело! Всему есть предел, в конце концов! Родная дочь человека, которого мы… И мы используем ее. Только подумай, как и для чего мы собираемся ее использовать!

И тут лицо ее стало ужасно, просто ужасно. Голосом твердым и острым, как осколок стекла, она отрезала:

– Ну и что? Что тут такого? Пошел на попятную?

– Нет, но ты могла подыскать кого-нибудь другого. Я вез ее в город, а в кармане у меня все время лежало вот это. – Достал бланк и показал ей. Одну из тех копий, что «обычно остаются у агента». Это был полис на персональное страхование от несчастных случаев на сумму двадцать пять тысяч долларов с примечанием, что при увечье или смерти данного лица на железной дороге компания обязуется выплатить двойную сумму.

* * *

Продолжая выполнять намеченный план, я раза два-три заглянул на работу к Недлингеру. Первый раз передал ему залоговое поручительство, посидел минут пять, посоветовал держать этот документ в машине и ушел. В следующий раз я принес ему маленькую записную книжечку с золотым обрезом в кожаном переплете, с выбитым на нем его именем – маленький сувенир от фирмы клиенту. И наконец вручил полисы на страхование автомобиля, а взамен получил от него чек на семьдесят девять долларов пятьдесят два цента. В тот же день, не успел я переступить порог своей конторы, как Нетти сообщила, что меня в кабинете дожидаются двое.

– Кто?

– Какие-то мисс Лола Недлингер и мистер Сачетти. Что-то в этом роде. Я не расслышала его имени.

Я вошел, и она даже рассмеялась от удовольствия. Я ей нравился, сразу чувствовалось.

– Чем могу быть полезен?

– У нас к вам одна просьба. Но вы сами напросились.

– Я? Как это? Не понимаю.

– Ну помните, когда вы были у папы, вы говорили, что под его машину можно получить ссуду. Как бы под залог, если понадобится. Поэтому мы и пришли. Вернее, Нино.

Помочь я им действительно мог. Дело в том, что в клубе автомобилистов существовала такая практика – они одалживали своим членам деньги под залог. Вот мне и пришла в голову идея завести маленький бизнес. Организовать, если так можно выразиться, свою маленькую компанию, где я был бы и директором, и исполнителем. Раз в неделю я отводил весь день исключительно таким делам. Ничего общего со страховой компанией они не имели, но довольно часто я слышал вопрос: «А вы не могли бы одолжить денег владельцу машины под залог?» Действительно, сидя у Недлингера, я вскользь упомянул об этом, только не знал тогда, что это ее заинтересует. Я взглянул на Сачетти:

– Вы хотите одолжить денег под залог?

– Да, сэр.

– А что за машина?

Он ответил. Дешевка.

– Седан?

– Нет, двухдверная.

– Она на ваше имя и оплачена?

– Да, сэр.

Вероятно, они заметили выражение моего лица, потому что она хихикнула и поспешила вставить:

– В тот вечер он не мог за мной заехать. Машина была не заправлена.

– Ах вот оно что.

Мне не хотелось одалживать ему денег ни под эту машину, ни под что-нибудь еще. Я вообще не хотел иметь ни с ним, ни с ней никаких дел в какой бы то ни было форме или виде. Никаких. Я закурил и с минуту сидел молча.

– А вы непременно хотите одолжить денег именно под машину? Потому что если вы сейчас не работаете… То есть я хочу сказать, если у вас нет стопроцентной уверенности в том, что сможете вернуть деньги, машину вы наверняка потеряете. В конечном счете весь бизнес с подержанными машинами держится только на уверенности людей, что они смогут вернуть занятые деньги, а когда подходит срок, выясняется, что сделать они этого не в силах.

Она обиженно взглянула на меня.

– К Нино это не относится. Верно, он сейчас без работы, но ссуда нужна ему вовсе не для того, чтобы швырять деньги на ветер. Видите ли, он сейчас как раз работает над своей диссертацией и…

– В какой области?

– В области химии. И как только получит степень доктора, тут же получит и работу, ему обещали. Обидно упускать такой шанс, место действительно хорошее. Ему непременно надо получить диплом. А чтобы его получить, надо прежде всего опубликовать диссертацию, а для этого надо платить то там, то здесь, за диплом тоже, например, положено платить. Вот для чего ему нужны деньги. Он не на жизнь их будет тратить. У него есть друзья, они о нем позаботятся.

Надо было решать. Я никогда не пошел бы на это, если б не она, вернее, ее присутствие – оно было для меня совершенно невыносимо. Как можно быстрее сказать «да», и пусть убираются отсюда.

– Сколько вы хотите?

– Думаю, двухсот пятидесяти хватит.

– Так, так, понимаю.

Я быстренько прикинул. С процентами это составит двести восемьдесят долларов – непомерно большая сумма, учитывая, какую машину ему предстоит выкупать.

– Так. Дайте мне день-другой. Думаю, мы решим этот вопрос положительно.

Они вышли, но через секунду она вновь возникла в комнате:

– Вы так добры ко мне, мистер Хафф. Мне, право, как-то неловко без конца приставать к вам с разными просьбами.

– Что вы, мисс Недлингер! Я всегда рад.

– Можете называть меня просто Лола, если хотите.

– Спасибо. Я всегда рад помочь вам, в любую минуту.

– Кстати, это тоже секрет. Только между нами.

– Конечно, я понимаю.

– Я ужасно благодарна вам, мистер Хафф.

– Не стоит, Лола.

Страховой полис от несчастного случая пришел дня через два. Теперь я должен был получить от Недлингера чек, причем не откладывая дела в долгий ящик, чтобы даты, проставленные на копиях, совпадали. Вы, надеюсь, понимаете, что я вовсе не собирался показывать ему этот полис. Он должен был попасть к Филлис, которая обнаружила бы его позднее в его сейфе как бы случайно. И говорить с ним о полисе я тоже не собирался. Но все равно, как ни верти, а чек следовало получить, и именно на указанную сумму, чтобы потом, когда они будут проверять, все сошлось. И чтобы они убедились, что он оплатил его сам. И тогда все будет соответствовать бланкам в наших архивах, и мои визиты в его контору тоже будут оправданны. Это, конечно, на тот случай, если я попаду под подозрение.

Я пришел к нему взволнованный, плотно прикрыл за собой дверь, чтобы секретарша не слышала ни слова, и сразу взял быка за рога:

– Мистер Недлингер, я попал в жутко неприятную историю и пришел просить вас о помощи. Могу я надеяться?

– Гм, не знаю, не знаю. А в чем, собственно, дело?

Он явно ожидал подвоха. Этого я и добивался.

– Все так ужасно. Хуже некуда.

– Ну, может, вы скажете наконец.

– Я взял с вас за страховку лишние деньги. Больше, чем полагается. Ну за ту, автомобильную.

Он рассмеялся:

– И это все? А я-то думал, что вы пришли занять денег.

– О нет, нет. Ничего подобного. Дело обстоит гораздо хуже, во всяком случае, для меня.

– Но мне ведь возместят разницу?

– Конечно.

– Тогда все не так плохо, во всяком случае, для меня.

– Все обстоит не так просто, вот в чем проблема, мистер Недлингер. У нас существует специальная комиссия, которая следит за расценками и за тем, чтобы каждая компания взимала процент, достаточный для защиты интересов клиента – держателя полиса. И именно из-за этой комиссии я и влип. Да и вы в какой-то степени тоже. Потому как они будут тягать меня раз пятнадцать по этому делу. И вас начнут доставать и так запудрят мозги, что забудете, как вас зовут. И все только потому, что я проставил неверную цифру в бумагах, когда приходил к вам. Помните, еще тогда, в первый раз. А обнаружил я это только сегодня, когда проверял счета за месяц.

– Ну и чего же вы от меня хотите?

– Есть только один путь уладить недоразумение. Ваш чек, разумеется, уже депонирован в банке, и тут ничего не поделаешь. Но если вы позволите мне заплатить вам наличными сумму, проставленную в чеке, то есть семьдесят девять долларов пятьдесят два цента – деньги у меня с собой, то мы сбалансируем все и приставать они не станут.

– Что значит – сбалансируем?

– Видите ли, в нашей бухгалтерии есть какая-то специальная система карточек – в общем, все это довольно сложно объяснить, да, честно сказать, я и сам толком не понимаю. Во всяком случае, как сказал мне наш кассир, именно таким образом они регистрируют все поступления.

– Понимаю.

Он посмотрел в окно, и я заметил, что в глазах его промелькнуло странное выражение.

– Что ж, хорошо, почему бы нет?

Я вручил ему деньги и взял чек. Все это была чистой воды липа. У нас действительно имелась специальная комиссия, но ей не было никакого дела до ошибок и просчетов агентов. Она занималась исключительно расценками. Я сроду не слыхивал ни о какой системе карточек и не говорил ни с каким кассиром. Все строилось только на том, что, когда предлагаешь человеку лишние двадцать долларов, он обычно не задает лишних вопросов и не углубляется в выяснения, как и почему он должен их получить. Я пошел в банк. И оприходовал чек. Я даже знал, что он написал на корешке своей квитанционной книжки. Одно слово: «Страховка». Как раз то, чего я и добивался.

Где-то через день Лола и Сачетти явились ко мне за ссудой. Я протянул чек, и она отбила на полу в кабинете нечто вроде чечетки.

– Подарить вам экземпляр диссертации Нино?

– О-о, я буду счастлив.

– Она называется «Роль коллоидов в редукции руд с низким содержанием золота».

– Прочитаю с удовольствием!

– Лжец, вы ее даже не откроете!

– Прочту обязательно, правда, не уверен, что все пойму.

– Тогда вот, пожалуйста, с автографом.

– Спасибо.

– До свидания. Будем надеяться, что не станем докучать вам некоторое время.

– Будем надеяться.

Глава 4

Все, о чем я вам рассказываю, происходило в конце зимы, где-то в середине февраля. Естественно, в Калифорнии февраль мало чем отличался от любого другого месяца, тогда как в других местах царит настоящая зима. И вот с того самого времени и всю весну напролет я почти не спал. Не верите – попробуйте сами заварить такую кашу, и если не станете просыпаться по нескольку раз за ночь с мыслью, что вас подловили на какой-то промашке, значит, нервы у вас куда крепче. Существовала масса проблем, которые никак не удавалось решить. Ну, например, как затащить его на поезд. Это действительно проблема. Тут должен был сработать закон случайности или слепого везения, иначе все могло сорваться. Кстати, развелось полно людей, которые сроду не садились в поезд. Ну, может, проехали разок, и все. Они везде и всюду ездят только на машинах. Именно так поступал и он, когда ему приходилось ехать куда-нибудь, и как заставить его ну хоть однажды поехать поездом? Я прямо голову сломал, но так и не мог придумать. За это время разъяснилась только одна вещь, которая долго не давала мне покоя. Причина того странного выражения на его лице, когда я пришел просить чек. Я понимал, за этим что-то кроется. И если он посвятил свою секретаршу во все, особенно если сразу после моего ухода он вышел и похвастался ей, что вдруг нежданно-негаданно получил двадцать долларов, это могло довольно печально обернуться против меня позже, чего бы я там ни насочинял и как бы ни выкручивался. Однако дело обстояло иначе. Филлис удалось вызнать всю подноготную, и я даже удивился, до чего удачно для нас складываются обстоятельства. Он отнес расходы по страховке на счет компании, и его секретарша уже все оформила, как вдруг заявился я. И дело не только в том, что оформила. На руках у него остался аннулированный чек, я имею в виду тот, первый. Все, что ему оставалось делать, – это держать язык за зубами и не проболтаться секретарше, тогда он мог преспокойно прикарманить эти двадцать долларов. И он поступил, как он считал, мудро и держал язык за зубами. Даже Лоле ничего не сказал. Но ему так хотелось похвастаться кому-нибудь, какой он умный и ловкий, что он рассказал Филлис.

И еще одно беспокоило меня. Я сам. Я боялся, что стану работать хуже и обо мне в конторе начнутся разные пересуды. Ну насчет того, что я не тяну, и все такое прочее. Ни к чему хорошему это не привело бы, я имею в виду потом, когда они начнут копать. И поэтому, пока каша варилась, я должен бы продавать страховые полисы так активно, как никогда в жизни. Я работал словно одержимый. Старался уловить самый мизерный шанс на продажу и так давил на клиента, что самому стыдно становилось. Можете не поверить, но в марте я улучшил показатели на двенадцать процентов, в апреле они подпрыгнули еще на два, а в мае, когда активность всех операций, связанных с автомобильным делом, как правило, и без того возрастает, добавил еще семь. Я даже умудрился установить контакт с крупным синдикатом, занимающимся подержанными автомобилями, и финансовое положение моей частной маленькой компании тоже резко улучшилось. С отчетностью все было в порядке. Так что этой весной в обеих конторах я чувствовал себя королем. И все снимали передо мной шляпу.

* * *

– Он собирается на встречу с однокурсниками. В Пало-Альто.

– Когда?

– В июне. Недель через шесть.

– Вот оно. То, чего мы ждали.

– Но он хочет ехать на машине. И хочет, чтобы я поехала с ним. И устроит жуткий скандал, если не поеду.

– Вот как? Слушай, ты слишком много о себе возомнила. Плевать, куда он там едет, на встречу с однокурсниками или в аптеку, но мужчина всегда предпочитает ехать без жены. Это он из вежливости тебя зовет. А ты делай вид, что тебя нисколько не интересуют его институтские товарищи, он и отстанет. И так легко отстанет, сама удивишься.

– Гм, мне это нравится!

– А тебе не должно нравиться. Попробуй, сама увидишь.

Так наконец подвернулся случай, но она обрабатывала его целую неделю, но так и не смогла отговорить от поездки на машине.

– Он говорит, что без нее не может, что ему придется там много ездить, на пикники и все прочее, и что на нанятой машине не разъездишься. И потом он ненавидит поезда. Его там укачивает.

– Скандалить пробовала?

– Еще как! Только и делала, что скандалила. А он все равно ни в какую. Один раз такое устроила, что Лола теперь со мной едва разговаривает. Считает меня жуткой эгоисткой. Конечно, могу еще раз попробовать, но…

– Ради бога, не надо!

– Ну тогда, знаешь, за день до отъезда сломаю его машину. Зажигание или еще что-нибудь. Устрою серьезную поломку, так чтоб пришлось отправить в ремонт. Тогда деваться будет некуда – поедет поездом.

– Даже не думай! Ничего подобного. Во-первых, ты уже скандалила, и они могут что-то заподозрить, и потом, поверь мне, Лолу уломать будет нелегко. Во-вторых, нам нужна машина.

– Нужна?

– Очень. Это крайне важно.

– Что-то не понимаю. Зачем?

– Узнаешь. Все узнаешь в свое время. Но машина нам обязательно нужна. Даже две – моя и твоя. Поэтому вытворяй что душе угодно, но машину не трогай. Она должна быть в полном порядке. Нам на ней ехать.

– Слушай, может, отложим идею с поездом?

– Я же сказал. Или поезд, или все отменяется!

– Господи, ну что ты так кричишь на меня!

– Просто отсекаю ненужный треп, к тому же малоинтересный. Надо решить эту проблему, и делай все так, как я говорю. Это все, что мне от тебя надо.

– Я просто удивляюсь.

– Не надо удивляться.

Через несколько дней нам неожиданно повезло. Она позвонила мне в контору около четырех:

– Уолтер?

– Да.

– Ты один?

– Это важно?

– Да, ужасно. Случилась одна вещь.

– Еду домой. Перезвони туда через полчаса.

Я был в конторе один, но не хотел рисковать, разговаривая через коммутатор. Отправился домой и не успел войти, как зазвонил телефон.

– Пало-Альто отменяется. Он сломал ногу.

– Что?!

– Я толком еще не знаю, как это получилось. Он пытался удержать собаку, соседскую собаку, она гналась за кроликом. Поскользнулся и упал. Сейчас в больнице. Там у него Лола. Его привезут через несколько минут.

– Боюсь, все сорвалось.

– Похоже, да.

* * *

Я как раз обедал, и вдруг меня осенило: напротив, не только не сорвалось, но оборачивается самым прекрасным образом. Я бродил по комнате и отшагал, наверное, мили три, гадая, заглянет ли она сегодня вечером. И тут услышал звонок.

– Я только на минутку. Сказала, еду на бульвар купить ему что-нибудь почитать. Я прямо рыдать готова. Слыхал когда-нибудь о подобном?

– Знаешь, Филлис, все это ерунда. Что у него за перелом? Я имею в виду – серьезный?

– Возле щиколотки. Нет, несерьезный.

– Он на блоке?

– Нет. К ноге подвешен груз, снимут примерно через неделю. Это надолго.

– Он сможет ходить.

– Ты думаешь?

– Если ты его поднимешь.

– Что ты задумал, Уолтер?

– На костылях. Он сможет встать и ходить, если ты его заставишь. Раз нога у него будет в гипсе, водить машину он не сможет. И придется поехать поездом, Филлис, это как раз то, что нам надо!

– Думаешь?

– И еще одно. Я, кажется, уже говорил тебе. Он сядет в поезд и в то же время не сядет в него. Ладно. Значит, возникает проблема опознания, верно? А костыли и нога в гипсе – что может быть лучше для опознания? О да, да, конечно! Поверь мне. Если удастся поднять его с постели и уговорить не откладывать поездку. Ну наболтай ему в том роде, что он должен отдохнуть после переживаний и все такое. Тогда дело на мази. Я чувствую, дело на мази.

– Но это опасно.

– Что тут опасного?

– Ну рано подниматься с постели со сломанной ногой. Я была медсестрой, я-то знаю. Нога наверняка срастется неправильно, она будет короче другой.

– Это так тебя беспокоит?

Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем она врубилась. Будет одна нога короче другой или нет, ему без разницы.

В конторе меня ждал большой конверт с пометкой: «Лично в руки». Я распечатал его и обнаружил буклет «Коллоиды в золотодобывающей промышленности и методы их использования». Внутри, на титульном листе, надпись: «Мистеру Хаффу в знак признательности за оказанные услуги. Бенджамино Сачетти».

Глава 5

Поезд отправлялся вечером, в девять сорок пять. Часа в четыре я поехал на Сан-Педро-стрит переговорить с должником нашей фирмы – управляющим винодельческой компании. Шанса урвать с него хоть что-нибудь практически не было до августа, пока не начнет созревать виноград, но причина визита существовала, и весьма веская. Он объяснил, почему пока не может иметь со мной дела, я повыпендривался немного и вернулся к себе в контору. Нетти я сказал, что перспективы хорошие, и велел ей завести на винодельца карточку. Карточка автоматически фиксировала время визита – именно этого я и добивался. Я подписал пару писем и в пять тридцать ушел.

Явился я домой в шесть, обед у филиппинца был уже готов. И на нем тоже я собирался сыграть. Было третье июня. Обычно я платил ему первого, но сделал вид, что забыл зайти в банк и оставил его без денег. Сегодня днем, заскочив домой перекусить, я рассчитался с ним. Все это делалось для того, чтобы вечером ему не терпелось как можно раньше смыться и удариться в загул. Я сказал: «О’кей, можешь подавать», и он подал на стол суп прежде, чем я успел вымыть руки. Я старался есть с аппетитом. За супом последовал бифштекс с картофельным пюре, фасолью и морковкой, на десерт – фрукты. Я так нервничал, что едва двигал челюстями, но кое-как справился наконец со всем этим. Не успел допить кофе, как он уже перемыл посуду и переоделся в кремового цвета брюки, белые туфли и носки, коричневый пиджак, белоснежную рубашку с распахнутым воротом и был готов отправиться на свидание со своей девушкой. Прежде голливудский актер носил в понедельник то, что слуга-филиппинец надевал во вторник, но времена меняются, и теперь паренек из Манилы даст сто очков вперед хоть самому Кларку Гейблу[12].

Он ушел где-то без четверти семь. И когда перед уходом спросил, не нужно ли мне что-нибудь еще, я уже облачился в пижаму, делая вид, будто собираюсь лечь в постель. Я сказал ему, что устал, прилягу и попробую поработать немного. Взял бумагу и карандаши и начал писать, рассчитывая задолженность виноторговца, с которым беседовал днем.

Такого рода расчеты всегда сохраняются, их обычно помещают в дело клиента. Я позаботился и о том, чтобы на паре бумаг красовалась сегодняшняя дата.

Затем я поднялся и позвонил к себе в контору. Ответил Джой Пит, сторож.

– Джой Пит? Это Уолтер Хафф. Сделай одолжение, зайди в мой кабинет. Там, на столе, увидишь расценочную книжку. Типа блокнота с отрывными листками, в кожаном мягком переплете, а на нем – мое имя золотыми буквами, под ним – слово «расценка». Забыл захватить ее домой, а тут она понадобилась. Будь другом, возьми ее и сразу же перешли мне с посыльным, о’кей?

– О’кей, мистер Хафф. Иду.

Минут через пятнадцать он перезвонил и сказал, что никак не может ее найти.

– Везде смотрел, мистер Хафф, и на вашем столе, и кругом. Нет никакой книжки.

– Должно быть, Нетти сунула ее в мой ящик и заперла.

– Давайте я позвоню и спрошу, куда она ее задевала?

– Да нет, не надо. Как-нибудь обойдусь.

– Вы уж извините, мистер Хафф.

– Ничего, не бери в голову. Обойдусь.

Я так запрятал эту книжку – ни одна живая душа не нашла бы. Тем более он. Но он теперь тот человек, который звонил мне вечером и может подтвердить, что я сидел дома и работал. Будут и другие. И не надо говорить ничего такого, чтобы он запомнил дату. Он вел журнал, куда записывал все, что делал, и ставил не только дату, но и время. Я взглянул на часы: семь тридцать восемь.

* * *

В четверть восьмого снова зазвонил телефон. Это была Филлис.

– Синий.

– Синий так синий.

Уточнение еще одной детали – костюм, который он наденет. Мы были уверены, что синий, но следовало знать абсолютно точно. Поэтому она вырвалась в магазин купить ему запасную зубную щетку и оттуда позвонила. Опасаться, что звонок засекут, оснований не было – она звонила не через коммутатор, а из автомата. Я встал и начал одеваться. И тоже надел синий костюм. Но прежде чем влезть в туфли, обмотал одну ступню толстым слоем марли и закрепил липкой лентой. Снаружи это выглядело как гипс на сломанной ноге. Я мог в случае надобности сбросить повязку за считаные секунды. Затем надел туфлю, которую едва удалось зашнуровать, но нужный эффект был достигнут. Проверил, взял ли очки в роговой оправе, точь-в-точь как у него. Они лежали в кармане пиджака. Там же находился кусок тонкой, но прочной бечевки, смотанной в маленький шарик. Там же лежала и самодельная рукоятка из толстого металлического прута, вроде тех, которые прикрепляют в магазине к крупным сверткам, чтоб легче было нести. Карман оттопыривался, но это меня мало волновало.

* * *

Без двадцати девять я позвонил Нетти.

– Тебе не попадалась моя расценочная книжка, сегодня, перед моим уходом?

– Нет, мистер Хафф.

– Нужна прямо позарез, но никак не могу вспомнить, куда ее сунул.

– Может, потеряли?

– Не знаю. Звонил Джою Питу. И он не нашел. Никак не пойму, куда делась.

– Может, мне заехать в офис, поискать?

– Да нет, не стоит. В конце концов, не так уж это важно.

– Я ее не видела, мистер Хафф.

Нетти жила в Бербанке, и разговор шел по междугородной. Запись покажет, что я звонил ей из своей квартиры в восемь сорок. Избавившись от нее, я разобрал аппарат и всунул под язычок звонка половинку визитной карточки. Теперь, когда телефон зазвонит, она выпадет. Ту же операцию я проделал и с дверным звонком в кухне. Меня не будет дома полтора часа, и я должен знать, звонил ли кто-нибудь по телефону или в дверь за время моего отсутствия. Если да, тогда я скажу, что был в ванной и из-за шума воды и закрытой двери ничего не слыхал. Но знать я должен.

* * *

Обработав звонки, я сел в машину, двинулся в сторону Голливудленда и вскоре запарковался на главной улице, в двух минутах ходьбы от дома. Машина не должна была привлекать внимания. С другой стороны, останавливаться поодаль тоже было нельзя, не идти же пешком. Тем более с такой ногой.

У поворота к дому росло большое дерево. Я выскользнул из машины, спрятался за него и стал ждать. Я прождал ровно две минуты, а показалось, что прошел час. И тут увидел свет фар. Из-за поворота выехала машина. Она сидела за рулем, он – рядом. Из-под локтя торчали костыли, прислоненные к дверце. Подъехав к дереву, машина остановилась. Пока все развивалось по плану. Наступал самый критический момент. Надо было выманить его из машины хоть на минутку, чтобы я успел влезть на заднее сиденье, где лежал его багаж. Будь он нормальным здоровым человеком на двух ногах, проделать это было бы несложно. Но заставить выйти практически калеку, да еще притом что рядом сидит молодая здоровая женщина, – все равно что вытянуть из болота бегемота.

Она начала в точности, как я велел:

– Я забыла бумажник.

– Разве? Мне показалось, ты брала.

– Я тоже так думала. Посмотри сзади.

– Нет, ничего там нет, кроме моих вещей.

– Ума не приложу, куда я его сунула!

– Ладно, поехали, а то опоздаем. Вот тебе доллар. На обратный путь хватит.

– Наверное, оставила на диване, в гостиной.

– Ну ладно, ладно, на диване так на диване. Давай, едем.

Теперь наступал тот момент, о котором я твердил ей раз двадцать. Она должна сделать все, абсолютно все, чтобы он вышел и принес бумажник. С трудом, но я наконец вбил ей в голову, что если она поведет себя неправильно, то только даст ему повод спросить: а почему бы тебе не выйти самой, вместо того чтобы мне переться на костылях? Я доказал ей, что единственно правильный ход – упрямо стоять на своем, не трогаться с места, пока он не разозлится, не выйдет из себя, боясь опоздать, и, как полный идиот, не потащится за этим самым бумажником. Она в точности следовала моей инструкции.

– Я не могу без бумажника!

– Зачем он тебе? Тебе мало доллара?

– Но там моя помада!

– Слушай, можешь ты наконец понять, что мы опаздываем? Это тебе не автомобиль – когда собрались, тогда и поехали. Это поезд, он отходит ровно в девять сорок пять и ждать не будет. Давай. Едем.

– Ах, значит, вот ты как со мной!

– Как?

– Я же сказала, там моя помада. А я не могу…

В ответ он исторг поток брани, и наконец я услышал, как застучали костыли по борту автомобиля. Не успел он скрыться за поворотом, неуклюже ковыляя к дому, как я нырнул в машину. Нырять пришлось в переднюю дверцу и перелезать на заднее сиденье, чтобы он, не дай бог, не услыхал, как хлопнула дверца. Этот звук почему-то всегда достигает ушей – звук захлопывающейся дверцы автомобиля. Я скорчился в темноте на сиденье. Там лежали его сумка и портфель.

– Ну я все правильно сделала, Уолтер?

– Пока да. А как избавилась от Лолы?

– Избавляться не пришлось. Ее куда-то пригласили, я сама проводила ее на автобус.

– О’кей. Подай чуть назад, чтоб ему не пришлось далеко ходить. Теперь надо его маленько умаслить.

– Хорошо.

Она подала машину назад, к воротам, и вот он забрался в нее. Она сразу же тронула с места. Поверьте, нет ничего противнее, чем подглядывать за мужем и женой и слушать, о чем они говорят наедине. После того как она его немного умаслила, он начал жаловаться на Белли, которая, дескать, что-то не так подавала за обедом. Она подлила масла в огонь, перечислив, сколько Белли перебила посуды. Затем они переключились на какого-то типа по имени Хоби и на женщину по имени Этель, по всей видимости, жену этого самого Хоби. Он сказал, что готов сказать Хоби прямо в лицо, что все отношения между ними кончены. Она сказала, что вообще-то ей всегда нравилась Этель, но та слишком много возомнила о себе в последнее время, и это ей надоело. Потом они стали вычислять, должны ли позвать еще раз Хоби и Этель на обед; тут выяснилось, что, поскольку они недавно побывали у них, следует ответить приглашением, но в последний раз. Когда наконец эта проблема была решена, всплыла другая: они стали спорить, стоит ли ему брать в Пало-Альто такси, и в конце концов решили, что стоит, пусть даже и дороговато, потому как если ему придется везде таскаться на костылях, то удовольствия от поездки будет мало, к тому же вредно для ноги. Голос Филлис звучал так естественно, словно ему действительно предстояло попасть в Пало-Альто, словно ни одной задней мысли в голове у нее не было. Поразительные они все же твари – женщины.

* * *

Лежа на заднем сиденье, я не мог видеть, где мы проезжаем. Я почти не дышал, боясь, что он услышит. Филлис должна была вести машину предельно осторожно, резко не тормозить, избегать столкновений – словом, не делать ничего такого, что заставило бы его обернуться. Он и не обернулся. Ни разу. Во рту у него была сигара, и, откинувшись на спинку кресла, он курил. Через некоторое время она дважды нажала на клаксон. Условный сигнал – мы выезжаем на темную улицу в полумиле от вокзала, выбранную заранее.

Я приподнялся, зажал ему ладонью рот и с силой запрокинул назад его голову. Пытаясь освободиться, он вцепился в мою руку, не выпуская при этом из пальцев сигару. Я взял ее свободной рукой и передал Филлис. Она взяла. Затем схватил костыль и сунул ему под подбородок. Не стану описывать вам, что последовало дальше. Но через несколько секунд он уже сидел неподвижно, скорчившись на сиденье, со сломанной шеей, причем на теле не осталось ни единого следа, за исключением красной отметины от перекладины костыля чуть выше носа.

Глава 6

Да, мы верно использовали третий принцип – момент внезапности, обязательное условие каждого идеального убийства. Теперь следующие двадцать минут нам предстояло находиться на волоске от смерти. Но, впрочем, все будет зависеть от того, как будут дальше развиваться события. Она собралась было выбросить сигару, но я остановил ее. Ведь он закурил ее еще в доме. Она протянула мне сигару, тщательно обтерев кончик, а я достал бечевку. Обмотал ею мертвое тело, пропустив под шеей, под мышками, по спине, затем завязал и крепко стянул путы железной ручкой. Покойник – предмет тяжелый и неудобный, но я рассчитывал, что с помощью этой сбруи управиться с ним будет легче и быстрей.

– Ну все, Уолтер. Остановимся здесь или дальше, в конце улицы?

– Здесь. Все готово.

Она остановилась. Мы находились в узком переулке, примерно в квартале от станции. Тоже была проблема – выбор стоянки. Если ехать на привокзальную – десять шансов против одного, что носильщик заметит нас, откроет заднюю дверцу, чтобы взять багаж, и тогда мы пропали. Здесь безопаснее. И если выпадет подходящий случай, мы еще побазарим перед кем-нибудь. Я буду жаловаться, как далеко заставили меня идти, чтобы позднее при необходимости оправдать эту маленькую странность.

Она вышла и взяла шляпу и портфель. Ее муж принадлежал к тому типу людей, которые укладывают свои туалетные принадлежности в портфель, а ведь ими придется пользоваться в поезде – это тоже должно потом сыграть свою роль. Я поднял все стекла, взял костыли и вылез. Она заперла машину. В ней мы оставили его, скорчившегося на переднем сиденье, в сбруе.

Она шла впереди с сумкой и портфелем, я тащился следом, чуть поодаль, на костылях, с приподнятой и замотанной марлей ногой. Со стороны могло показаться – жена помогает мужу, но на деле нужно было, чтобы носильщик не мог меня как следует разглядеть, когда будет брать вещи. И не успели мы завернуть за угол, к вокзалу, как навстречу нам бегом устремился один. Все произошло, как мы рассчитывали. Он забрал у нее сумки, а на меня даже не взглянул.

– Девять сорок пять, на Сан-Франциско. Секция восемь, вагон «С».

– Понял, мэм. Восемь, вагон «С». Жду вас в поезде.

Мы вышли на перрон. Тут я велел ей держаться поближе, чтобы можно было в случае чего шепнуть пару слов на ушко. На мне были очки, шляпа, надвинутая на лоб, впрочем не очень низко. Я шел, опустив глаза, словно выбирая место, куда ставить костыли. Сигару изо рта не выпускал – и лицо немного прикрывала, и скривить его можно было, словно от дыма.

Поезд стоял на боковом пути, довольно далеко от здания вокзала. Я быстро пересчитал вагоны.

– Бог мой, да это третий.

Как раз тот вагон, возле которого стояли два кондуктора. И не только они, но и проводник, и носильщик, ожидающий вознаграждения. Надо срочно что-то придумать, иначе вся четверка прекрасно разглядит меня, прежде чем я успею войти в вагон, и этого будет достаточно, чтобы отправить нас потом на виселицу. Она бросилась вперед. Я видел, как она протянула носильщику деньги и он, почтительно кланяясь, отошел. Мимо меня он не прошел, он зашагал в другой конец перрона, туда, где находилась стоянка. Но тут вдруг меня заметил проводник и стал приближаться. Она придержала его за рукав.

– Он не любит, когда ему помогают.

Проводник не понял. Понял кондуктор:

– Эй!

Проводник остановился. Наконец до него дошло. Все они деликатно повернулись ко мне спиной и продолжали болтать.

Я взобрался по ступенькам в вагон. Остановился на площадке в тамбуре. Для нее это был сигнал. Она стояла внизу, на перроне, рядом с кондуктором.

– Милый!

Я обернулся и посмотрел в сторону хвостового вагона.

– Может, пройдем туда, на открытую платформу? Лучше там попрощаемся. А то я вечно боюсь остаться в поезде, а вдруг тронется. У нас есть еще несколько минут. Поболтаем.

– Ладно.

И я двинулся по вагону в хвост поезда, а она – в том же направлении по перрону.

Все три вагона были битком набиты людьми, уже готовящимися лечь спать, полки застелены, сумки выставлены в проход. Проводников тут видно не было, они сидели в своих купе. Я не отрывал глаз от пола, не выпускал сигары изо рта и не переставал кривить лицо. Но никто меня толком не разглядывал, хотя, с другой стороны, видели все. Заметив костыли, они тут же начинали убирать с моей дороги вещи. Я только кивал, бормоча:

– Спасибо, спасибо, извините.

Стоило взглянуть на ее лицо, я тут же понял – что-то неладно. И только на открытой платформе выяснилось, в чем дело. Там, забившись в темный угол, сидел мужчина и курил. Я сел напротив. Она протянула руку. Я сжал ее пальцами. Она не сводила с меня глаз – ждала подсказки, что делать дальше. Я еле слышно прошептал: «Стоянка-стоянка-стоянка». Через секунду до нее наконец дошло.

– Милый.

– Что?

– Ты на меня больше не сердишься? Ну за то, что я там припарковалась?

– Да ладно, ерунда.

– Нет, честно, я просто уверена была, что там можно выехать на привокзальную стоянку. Но я совершенно не знаю этого района. Я и понятия не имела, что тебе придется идти так далеко.

– Я же сказал, ерунда, забудь.

– Прости меня, ради бога, не сердись.

– Лучше поцелуй меня.

Я взглянул на наручные часы, поднял руку и показал ей. До отправления поезда оставалось еще семь минут. Ей нужно было иметь в запасе хотя бы минут шесть, чтобы успеть сделать то, что она должна была сделать.

– Слушай, Филлис, ну есть ли смысл ждать? Поезжай домой.

– Э-э, а ты не обидишься?

– Ничуть. Какой толк торчать тут, под вагоном?

– Ну хорошо. Тогда до свидания?

– До свидания.

– Смотри, веселись там, развлекайся как следует. И огромный привет Лилэнду Стэнфорду.

– Ладно, передам.

– Ну-ка, поцелуй еще раз!

– До встречи!

Теперь надо было избавиться от этого типа, и чем скорей, тем лучше. Я не ожидал, что здесь будет кто-то торчать. Пассажиры редко выходят на открытую платформу, особенно после того, как поезд тронулся. Я сидел, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. Я рассчитывал, он уйдет, докурив сигарету. Но не тут-то было. Он выбросил окурок и завел беседу.

– Смешные создания эти женщины.

– Да уж, что есть, то есть.

– Вы простите, я невольно подслушал ваш разговор с женой. Ну о том, где она припарковалась и так далее. Это напомнило мне один случай, когда моя жена однажды возвращалась из Сан-Диего и…

Он рассказал мне о жене. Я не сводил с него глаз. Лица его в темноте видно не было, и я надеялся, что меня он тоже не может разглядеть. Наконец он заткнулся. Пришлось как-то реагировать.

– Да, чудные они иногда бывают, эти женщины.

– Все они одинаковые.

Поезд тронулся. Он медленно полз по окраинам Лос-Анджелеса, а мой спутник не унимался. И тут в голову пришла спасительная мысль: ведь я – калека, и начал судорожно шарить по карманам.

– Что-нибудь потеряли?

– Билет. Никак не могу найти.

– Кстати, о билетах. А где, интересно, мой? А-а, слава богу, здесь.

– Ее рук дело, точно. Знаете, что она выкинула? Положила мой билет в чемодан, хотя я предупреждал, что туда класть не надо. Надо было сунуть мне в карман пиджака. Теперь…

– Да не волнуйтесь вы так, найдется.

– Нет, это уж слишком! Тащиться теперь через все вагоны только потому…

– Да не дурите! Сидите себе спокойно.

– Мне неловко заставлять вас…

– Что за ерунда! Пустяки. Оставайтесь здесь, а я схожу и принесу. Какое у вас место?

– О, вы так любезны! Секция восемь, вагон «С».

– Я мигом.

Поезд прибавил ход. Знаком мне должна была служить вывеска молокозавода, находившегося примерно в четверти мили от путей. Наконец я увидел ее и поднес спичку к сигаре. Сунул костыли под мышку, перекинул ногу через перильца и повис. Один из костылей задел шпалу, отлетел и так стукнул меня, что я едва не свалился. Ровно напротив знака я разжал пальцы и прыгнул.

Глава 7

Нет на свете места темнее, чем железнодорожное полотно в полночь. Поезд умчался вперед, а я, скрючившись, лежал на земле и ждал, когда прекратится звон в ушах. Я соскочил с левой стороны, на дорожку между путями, так что вряд ли меня заметят с шоссе. Оно находилось в двухстах ярдах. Я встал на четвереньки и принялся озираться, стараясь разглядеть, что там, по другую сторону путей. Там проходила грязная дорога, ведущая к двум небольшим фабричонкам. А вокруг раскинулись пустыри, погруженные во тьму. Пора бы ей уже и приехать. Ведь у нее было в запасе целых семь минут до отхода поезда, а весь путь от вокзала и до этой грязной дороги занимал не более одиннадцати. Я сам проверял и рассчитывал раз сто. Я сидел неподвижно и пялился во тьму, пытаясь разглядеть машину.

Не знаю, сколько я просидел, скорчившись между путями. Я уже начал думать, может, она врезалась в какой-нибудь автомобиль, или ее остановил фараон, или еще что-нибудь в этом роде. Я уже совершенно расклеился.

Но тут вдруг послышался какой-то странный звук. Тяжелое, натруженное дыхание. Затем я услышал шаги. Секунды две-три слышался стук каблуков, и снова все стихло. Похоже было на кошмарный сон, в котором тебя преследует невидимое существо и ты не знаешь, кто это или что это, а ощущаешь только безотчетный, всепоглощающий ужас. И вдруг я увидел. Она!

Ее муж весил, должно быть, никак не меньше двухсот фунтов, но она тащила его, взвалив на спину и пошатываясь, через пути. Голова его свисала ей на плечо, щека к щеке – прямо кадр из фильма ужасов.

Я побежал и подхватил его ноги, чтобы облегчить ношу. Мы протащили тело еще несколько шагов. Она собралась уже сбросить его.

– Не здесь! Другой путь!

Мы перетащили его на рельсы, по которым прошел поезд, и свалили на землю. Я снял с тела сбрую, смотал бечевку и сунул в карман. Бросил невдалеке тлеющую сигару. Один костыль положил на тело, другой бросил рядом.

– Где машина?

– Здесь. Ты что, не видишь?

Я поднял глаза – действительно, она там, где должна быть. На грязной дороге.

– Все! Едем.

Мы перебежали пути, влезли в машину, и она уже завела мотор.

– Господи, а шляпа?

Я взял его шляпу и выкинул из окна на пути.

– Порядок. Ведь она могла откатиться, верно? Все, едем!

Машина тронулась с места. Миновав фабрики, мы выехали на улицу.

На Сансет-бульвар она проскочила на красный свет.

– Ты что, с ума сошла, Филлис! Давай аккуратнее. Надо следить за такими вещами. А если бы нас остановили и увидели в машине меня? Тогда кранты!

– Можно нормально вести машину, когда эта штука гремит над ухом?

Она имела в виду радио. Я специально включил его – это должно составить часть моего алиби на время отсутствия, ну будто бы я дома на какое-то время отложил работу и решил послушать радио. И я должен был знать, что в тот вечер по нему передавали. И знать больше, чем можно почерпнуть из программы в газетах.

– Но мне нужно, Филлис! Неужели ты не…

– Ладно, отстань, не мешай вести машину!

Она вошла в раж и гнала со скоростью не меньше семидесяти миль в час. Я молчал, стиснув зубы. Когда мы проезжали мимо какого-то пустыря, выбросил из окна бечевку. Еще примерно через милю – рукоятку. Очки полетели в канаву у обочины. И вдруг, опустив глаза, я увидел ее туфли. Они были сплошь заляпаны грязью.

– Зачем тебе понадобилось его тащить? Не могла дождаться меня.

– А где ты был? Где ты был?

– Там. Я ждал.

– Откуда мне знать? Думаешь, так приятно сидеть в машине, когда рядом это…

– Я смотрел и не видел тебя. Ничего не видел и…

– Да оставишь ты меня в покое наконец или нет! Я веду машину!

– Твои туфли.

И я замолк. Через секунду-другую она завелась снова. Она орала как бешеная. Она орала и орала, проклиная меня, его, все на свете. Время от времени я огрызался. Вот до чего мы дошли – рычали друг на друга, как два бешеных диких зверя, и ни один из нас не мог остановиться. Словно нас каким наркотиком одурманили.

– Кончай, Филлис! Нам надо серьезно поговорить. Может, другого случая не представится.

– Ну так говори! Кто тебе мешает!

– Тогда первое: ты ничего не знаешь об этом полисе. Ты…

– Сколько можно долдонить одно и то же?!

– Просто я хотел сказать…

– Ты уже столько раз сказал, тошно тебя слушать!

– Далее. Следствие. Ты приглашаешь…

– Знаю, я приглашаю священника для отпевания. Ну сколько раз можно повторять одно и то же! Дашь ты мне наконец спокойно вести машину или нет?

– О’кей. Веди.

После паузы я спросил:

– А Белли дома?

– Откуда я знаю? Нет!

– Лолы тоже нет?

– Я же тебе говорила!

– Тогда остановишься у аптеки. Зайдешь и купишь мороженого или чего-нибудь еще. Чтобы потом свидетель мог подтвердить, что с вокзала ты поехала прямо домой. Только надо сказать ему что-нибудь такое, чтобы в сознании у него отложились время и дата. Ты…

– Иди ты к дьяволу! Убирайся отсюда! Я с ума сойду!

– Я не могу убраться, я должен сесть в свою машину. Неужели не понятно, что я не могу идти пешком? Это займет время, и мое алиби рассыплется. Я…

– Я же сказала – вон отсюда!

– Заткнись и поехали! Или я тебя придушу!

* * *

Поравнявшись с моей машиной, она притормозила. Я вышел. Мы не поцеловались. Мы даже не сказали друг другу «до свидания». Я вышел из ее машины, пересел в свою, завел мотор и поехал домой.

Войдя в комнату, я первым делом взглянул на часы. Десять двадцать пять. Подошел к телефону. Карточка была на месте, под язычком звонка. Я вытащил ее и сунул в карман. Потом отправился на кухню и посмотрел на дверной звонок. Вторая карточка тоже была на месте. И ее я тоже положил в карман. Поднялся наверх, влез в пижаму и шлепанцы. Снял повязку с ноги. Затем спустился, бросил повязку и карточки в камин вместе с куском газеты и поджег. Стоял и смотрел, как они горели. Потом подошел к телефону и начал набирать номер. Еще один звонок – «закруглить» алиби. В горле у меня застрял ком, и хотелось плакать. Я бросил трубку на рычаг. Я был на пределе. Взять себя в руки, и немедленно. Я судорожно сглотнул пару раз. Надо попробовать голос, убедиться, что он звучит нормально. В голову пришла дурацкая идея – попробовать запеть, чтобы выбить этот ком из горла. Запел «Остров Капри». Пропел две ноты, и сквозь ком прорвалось какое-то гнусное кряканье. Я пошел в гостиную и налил себе выпить. Потом повторил. Стал бормотать под нос какую-то чушь. Но нельзя же бормотать всякую бессмыслицу. Может, помолиться? Я пробормотал молитву пару раз. Потом пришлось начать сначала, потому что никак не мог вспомнить – нормально звучал голос или нет.

Наконец, решив, что говорить смогу, снова набрал номер. Десять сорок восемь. Я звонил Айку Шварцу, одному из агентов нашей компании.

– Айк, будь другом, я к тебе с просьбой. Я тут сижу и сочиняю проект иска по задолженности одной винодельческой компании, хочу закончить к завтрашнему дню. Совсем заковырялся. Посеял где-то свою расценочную книжку. Уж и Джой Пит искал и не нашел. Может, посмотришь в своей? Она у тебя с собой?

– Да, конечно, о чем речь! С удовольствием!

Я продиктовал ему исходные данные. Он обещал перезвонить минут через пятнадцать.

Я бродил по комнате, сжимая и разжимая кулаки. В горле опять нарастал ком. И я снова бормотал, снова и снова повторяя все только что сказанное Айку. Зазвонил телефон. Я снял трубку. Айк сообщил, что подсчитал, и начал диктовать. Он дал мне целых три варианта. Заняло это минут двадцать. Я записывал все. Писал и чувствовал, как выступившие на лбу капельки пота медленно стекают по носу. Наконец он иссяк.

– О’кей, Айк, как раз то, что надо. Именно этого мне и не хватало. Тысяча благодарностей!

Он повесил трубку, и все мое самообладание полетело к чертям. Я бросился в ванную. Меня рвало как никогда в жизни. Наконец приступ прошел, и я рухнул в постель. Но света не выключал еще долго. Лежал на спине, уставившись в пустоту. Время от времени меня пробирал озноб, я дрожал с головы до ног. Потом и это прошло. Я лежал неподвижно, словно одурманенный наркотиком. В голову начали лезть разные мысли. Я пытался отогнать их, но безуспешно. И только тут до меня дошло, что я наделал. Я убил человека. Я убил человека, чтобы заполучить женщину. Я целиком и полностью отдал себя в ее руки, я находился в ее власти, достаточно одного ее слова, чтобы приговорить меня к смерти. Я сделал все ради нее, но теперь я не желал ее видеть, никогда больше в своей жизни.

Вот как оно бывает: одной капли страха достаточно, чтобы превратить любовь в ненависть.

Глава 8

Утром, выпив стакан сока и чашку кофе, я удалился в спальню с газетой. Я боялся даже раскрывать ее при филиппинце. Да, конечно, вот оно, здесь, на первой странице.

Мужчина средних лет, отправившийся на встречу с однокурсниками, погибает на железнодорожных путях. Г. С. Недлингер, один из основателей нефтяной компании, погиб, упав с открытой платформы экспресса, следующего в Лилэнд-Стэнфорд.

«Вчера около двенадцати ночи на железнодорожных путях примерно в двух милях к северу от города было обнаружено тело мужчины с ранениями шеи и головы. Это Г. С. Недлингер, представитель «Вестерн Пайп энд Сэпплай Компани» в Лос-Анджелесе, чье имя в течение многих лет было неразрывно связано с нефтяной промышленностью нашего штата. Мистер Недлингер выехал поездом вечером того же дня на встречу со своими однокурсниками в Лилэнд-Стэнфорд. Предполагают, что он свалился с открытой платформы. По сообщению полиции, за несколько недель до этого прискорбного случая он сломал ногу. По предварительным предположениям, неумение обращаться с костылями могло привести к потере равновесия и падению с открытой платформы, на которой его последний раз видели живым.

Мистеру Недлингеру было сорок четыре года. Он родился во Фресно, окончил университет в Лилэнд-Стэнфорде, затем целиком посвятил себя нефтяному делу, став одним из пионеров в разработке нефтеносных скважин в Лонг-Бич. В течение последних трех лет он возглавлял местное подразделение «Вестерн Пайп энд Сэпплай Компани».

Он оставил вдову, в девичестве мисс Филлис Белден из Маннергейма, и дочь, мисс Лолу Недлингер. До замужества миссис Недлингер работала старшей медсестрой в Институте здоровья Вердуго».

* * *

Без двадцати девять позвонила Нетти и сообщила, что меня хочет видеть мистер Нортон, причем срочно. Это означало, что они уже все знают и мне нет нужды разыгрывать комедию, явившись туда с газетой и сообщением о том, что погиб тот самый парень, которому прошлой зимой я продал полис. Я ответил ей, что догадываюсь, по какому именно делу меня хотят видеть, и что выезжаю немедленно.

Не знаю, как я умудрился прожить тот долгий день. Кажется, я уже рассказывал вам о Нортоне и Кейесе. Нортон – президент компании, толстенький коротышка лет тридцати пяти, унаследовавший дело своего папаши и настолько поглощенный копированием всех его жестов и поступков, что ни на что другое времени у него, по-видимому, не оставалось. Кейес возглавлял отдел исков, это был представитель старой гвардии, и, если верить его словам, молодой Нортон ни одного дела не провел еще как надо. Он высок, толст и сварлив, к тому же еще склонен к пространным теоретическим рассуждениям – голова начинала идти кругом, стоило побыть в его компании минут пять. Тем не менее Кейес – лучший специалист в своей области на всем побережье и единственный человек, которого я сейчас по-настоящему опасался.

Первым делом надо было идти к Нортону и рассказать все, что я знал, вернее – что мне полагалось знать. Я рассказал ему, что предложил Недлингеру застраховаться от несчастных случаев и о том, как его жена и дочь возражали и как в тот вечер не стал его больше уламывать, но зашел к нему в контору через пару дней и сделал новый заход. Все это совпадало с тем, что могла рассказать секретарша. Я сказал также, что в результате продал ему полис, но только после того, как обещал не говорить ни слова ни жене, ни дочери. Я рассказал, что взял у него бланки и затем, когда документы прошли оформление, вручил ему полис и забрал чек. Потом мы вместе с Нортоном отправились к Кейесу, и все началось сначала. Короче, как вы понимаете, на болтовню ушло все утро. Мы говорили, отвечали на бесконечные телефонные звонки, принимали телеграммы из Сан-Франциско, где сыщики Кейеса допрашивали пассажиров, ехавших с Недлингером в одном поезде, беседовали с полицией, секретаршей, с Лолой – они сами позвонили и стали расспрашивать, что ей известно. Попытались разыскать Филлис, но я строго-настрого запретил ей подходить к телефону, и она не подошла. Связывались со следователем и договорились о вскрытии. Между страховыми компаниями и следователями обычно существует взаимопонимание, поэтому вскрытия нетрудно добиться, стоит только захотеть. Можно и обязать сделать вскрытие, на этот счет существует даже особая статья, но тогда надо обращаться в суд за постановлением, а тогда обязательно выяснится, что покойник был застрахован, что впоследствии может выйти нам боком. Потом они втихаря могут воспользоваться этим обстоятельством. Потому что, если Недлингер умер от удара или сердечного приступа и только после свалился с поезда, это уже будет расцениваться не как несчастный случай, а как смерть по естественной причине, и мы платить не должны. К середине дня пришло медицинское заключение: смерть от перелома шейных позвонков. И они немедленно стали добиваться двухдневной отсрочки официального слушания дела.

Около четырех на столе у Кейеса громоздилась уже такая куча разных бумаг и телеграмм, что он вынужден был прижать ее прессом, чтоб не рассыпалась. Сам он кривлялся и гримасничал и так разворчался, что говорить с ним стало совершенно невозможно. Нортон же, напротив, становился с каждой минутой все веселей. Ему позвонил из Сан-Франциско некто по имени Джексон, и, судя по тому, о чем они говорили, я догадался: это тот самый тип, от которого мне пришлось избавиться, прежде чем спрыгнуть с поезда. Повесив трубку, Нортон записал что-то на клочке бумаги, лежавшем поверх кучи, и обратился к Кейесу:

– Чистой воды самоубийство.

Тут надо учесть вот что – если это самоубийство, компания денег не выплачивает. Страховка касается только несчастных случаев.

– Гм?

– Ладно, слушай меня внимательно. Во-первых, он застраховался. Причем втайне, ничего не сказав близким, ни жене, ни дочери, ни секретарше, ни кому бы то ни было еще. И вот тут, если бы Хафф был повнимательнее, он бы догадался.

– Догадался о чем?

– Не обижайся, Хафф. Не заводись. Но признайся, все это выглядело довольно подозрительно.

– Ничего не подозрительно. Такое случается сплошь и рядом, каждый день. Вот если б его пытались застраховать, да так, чтоб он ничего не знал, вот тогда действительно подозрительно.

– Верно. Хафф тут ни при чем.

– Да нет же, Кейес, я просто хотел сказать…

– Все записи, сделанные Хаффом, ясно показывают, если б и обнаружилось что подозрительное, он бы непременно заметил и поставил бы нас в известность. Уж лучше вы проверьте ваших собственных агентов.

– Ладно, оставим. Итак, он приобретает полис и держит этот факт в строжайшей тайне. Спрашивается – почему? Да потому, что понимает: если его семья узнает, они тут же догадаются о причине, поймут, что он задумал, можете мне поверить. А нам стоит только маленько копнуть его биографию, и мы тоже поймем, почему он решился на это. Ладно. Второе. Он ломает ногу, но не требует почему-то с нас возмещения. Почему? Тоже странно, разве нет? У человека имеется полис, страхующий его от несчастного случая, а он ломает ногу и не требует денег. А все потому, что, решившись на самоубийство, он уже боялся высунуться с полисом, ведь семья тут же узнала бы и приняла меры.

– Какие меры?

– Позвонили бы нам, и мы тут же аннулировали бы договор, ведь так? Могу побиться об заклад, что так! Вернули бы ему взнос немедленно, он и глазом бы не успел моргнуть. И он это понимал. Э-э, нет, не такой он дурак, ведь тогда наш врач явился бы к нему взглянуть на ногу и дал нам знать. Вот где собака зарыта.

– Ну а дальше?

– Итак, он решил воспользоваться этим предлогом, чтобы ехать поездом. На вокзал его провожает жена, он садится в поезд и быстренько спроваживает ее. Она уходит. Он уже готов совершить задуманное, но тут возникает помеха. Некий тип на открытой платформе. А свидетели ему не нужны. Уж будьте уверены, они ему совершенно ни к чему. Что же делать? И вот он избавляется от этого типа, сочинив дурацкую историю, будто у него нет билета, якобы он оставил его в портфеле, и как только свидетель уходит, он ныряет с платформы. Я, кстати, только что говорил с этим типом. Его зовут Джексон, он сейчас во Фриско по делу и возвращается завтра. У него насчет самоубийства нет никаких сомнений. Уже когда он предложил Недлингеру сходить за портфелем, у него возникло ощущение, что тот пытается избавиться от него, просто неудобно было отказывать калеке. Сдается мне, дело ясное. Типичное самоубийство. Никаких других вариантов.

– Так что из этого следует?

– Следующий наш шаг – расследование. Естественно, самим нам на суд являться не резон. Да они нас просто поубивают, узнав, что покойник застрахован. Можно послать следователя, даже двух, пусть посидят и послушают, но не более того. А Джексон считает своим долгом прийти и рассказать все, что знает. И есть шанс, хоть и небольшой, но все же шанс, что вердикт будет – самоубийство. Если да, то мы выкрутились. Если нет, будем думать, что делать дальше. Как бы там ни было, не все сразу. Сперва посмотрим, что покажет расследование. Кто знает, что вдруг еще обнаружит полиция. Можно выиграть и в первом раунде.

Кейес скроил очередную гримасу. Он был толст и сильно страдал от жары. Закурил сигарету. Затем понурился и отвернулся от Нортона, словно от нашкодившего школяра, на которого и смотреть-то противно. И наконец заговорил:

– Это не самоубийство. – Он открыл свой разбухший портфель и стал швырять на стол какие-то толстые книги. – Вот здесь, мистер Нортон, все, что говорит статистика страховых обществ о самоубийствах. Почитайте, может, найдете для себя что-нибудь полезное.

– Я вырос в этом бизнесе, Кейес.

– Вы выросли в частных школах, Гротоне и Гарварде. И пока обучались там гребле на байдарках и каноэ, я изучал эти таблицы. Вот, взгляните, здесь рассортировано все. Самоубийства по расовой принадлежности, полу, роду занятий, месту жительства, времени года, времени суток, когда были совершены. По способам: самоубийства ядом, газом, самосожжением, утоплением, прыжком с высоты. Самоубийства ядом – снова подразделение: по полу, расе, возрасту, времени суток. По виду применяемых ядов: цианистый калий, ртуть, стрихнин, еще тридцать восемь наименований, причем шестнадцати из них в аптеках теперь уже не найти. А тут, мистер Нортон, прыжки. Они тоже подразделены: прыжки с высоты, под колеса движущегося поезда, под колеса грузовиков, под копыта лошади, прыжки из лодок. Но среди этих миллионов случаев и способов нет ни одного, когда человек, задумавший покончить с собой, выпрыгивал бы из хвостового вагона поезда. Так не делают.

– Но ведь это возможно?

– Возможно. Однако поезд в том месте, где было найдено тело, шел со скоростью максимум пятнадцать миль в час. Станет человек, твердо решивший покончить с жизнью, выпрыгивать из него именно здесь?

– Почему нет? Сломал же он шейные позвонки!

– Бросьте, не морочьте мне голову. Он не акробат.

– Ну и что вы хотите сказать? Что это не несчастный случай?

– Послушайте, Нортон, когда человек приобретает страховой полис, по которому выплачивают пятьдесят тысяч долларов в случае, если он погибнет на железной дороге, и затем через три месяца он действительно погибает от несчастного случая на железной дороге, это не случайность. Этого просто не может быть. Если бы поезд потерпел крушение, тогда да, возможно. И все равно, даже тогда это выглядело бы весьма подозрительным совпадением. Весьма подозрительным. Нет, здесь не случайность. Но и не самоубийство.

– Тогда что же?

– Сами знаете что.

– Убийство?

– Да, убийство.

– Так, погодите минутку, Кейес, погодите. Я не понимаю. Вам известны еще какие-то подробности?

– Нет, никаких.

– Но должно же было что-то натолкнуть вас на эту мысль.

– Я же сказал – ничего. Тот, что провернул все это дело, действовал очень умно. Ни одной зацепки. И все равно это убийство.

– Вы подозреваете кого-то конкретно?

– Тот, кто выгадывает, автоматически попадает под подозрение.

– Вы имеете в виду жену?

– Да, я имею в виду жену.

– Но ведь ее даже не было в поезде.

– Тогда был кто-то другой.

– И вы догадываетесь кто?

– Понятия не имею.

– И это все?

– Я же сказал, ни одной конкретной зацепки. Ничего, кроме этих таблиц и моего предчувствия, называйте его чутьем, шестым чувством, опытом, как угодно. Ловкая работа, чистая. Но никак не несчастный случай и не самоубийство.

– Тогда что же нам делать?

– Не знаю. Дайте подумать минуту.

Он думал полчаса. Мы с Нортоном сидели тут же и курили. Немного погодя Кейес забарабанил ладонью по столу. Было ясно – он что-то придумал.

– Мистер Нортон.

– Да, Кейес?

– Вам остается одно. Это против правил, и в любом другом случае я бы возражал, но только не сейчас. Тут есть пара моментов, которые подсказывают мне, что человек, провернувший это дело, рассчитывал именно на существующую для таких случаев практику. А что обычно происходит в подобных ситуациях? Обычно мы ждем, пока клиент придет к нам сам и предъявит свои претензии первым. Так вот, я советую поступить иначе. Я советую немедленно, если возможно, прямо сегодня, а если не сегодня, то в день слушания дела подать на жену Недлингера жалобу. И заявить, что она подозревается в убийстве. Нанести ей удар, внезапный и сокрушительный. Я советую потребовать немедленного ее ареста и содержания под стражей на все сорок восемь часов, допускаемые в таких случаях по закону. Я советую припереть ее к стенке, давить и жать на нее, припугнуть с помощью тех деталей, которые раскопала полиция. Самое главное – изолировать ее от сообщника или сообщницы, кто бы он или она ни были. Надо воспользоваться их замешательством, помешать им обсуждать дальнейшие шаги. Сделайте так и попомните мои слова – вы обнаружите поразительные вещи!

– Но на каком основании?

– Да ни на каком.

– Но, Кейес, это невозможно. Допустим, мы так ничего и не узнаем. Будем на нее давить и все равно ничего не получим. Допустим, это все же несчастный случай. Тогда в какое положение мы попадем? Господи боже мой, да она возбудит против нас гражданское дело, и судья присудит ей все до последнего никеля. И я далеко не уверен, что дело кончится гражданским иском. Может потянуть и на уголовный. И что тогда? Наш среднегодовой бюджет составляет порядка ста тысяч долларов. Мы объявляем себя поборниками интересов вдов и сирот. Людьми, действующими с самыми добрыми намерениями. И что же? Получится, мы готовы обвинить невинную женщину в убийстве только ради того, чтобы не платить ей законно причитающихся денег?

– Это незаконные деньги.

– Законные, пока мы не докажем обратного.

– Хорошо. Ваши рассуждения, конечно, верны. Я же говорю, это против правил. Но позвольте мне также заметить, мистер Нортон, и заявить со всей ответственностью: тот, кто все придумал и провернул, – далеко не дурак. Он или она, а может, сразу двое или трое, не знаю, сколько их там, прекрасно понимали, что делают. И их не вывести на чистую воду, если сидеть вот так, сложа руки, и ждать подсказок. Они позаботились о том, чтобы подсказок не было. Их не будет. Единственный способ припереть их к стенке – самим сделать первый шаг. И пусть будет драчка, скандал, что угодно, но взять их врасплох – единственная возможность чего-то добиться. Не гарантирую, что сработает. Но может сработать, уверен.

– Но, Кейес, мы не можем себе этого позволить.

– Почему нет?

– Кейес, мы уже проходили этот урок миллион раз, каждая страховая компания проходила. У нас выработалась определенная практика. Против нее идти нельзя. Это дело полиции. Мы можем, конечно, пойти навстречу полиции, помочь ей, если найдем чем. Если вдруг нападем на какую-то интересную информацию, то передадим полиции. Если возникнут какие-то подозрения, можем поделиться с ней. Мы имеем право предпринять любой разрешенный законом шаг, все что угодно, но не это.

Он замолчал. Кейес подождал немного, но продолжения так и не дождался.

– А что здесь противозаконного, мистер Нортон?

– Ничего. Это вполне законно, но неправильно. Мы сразу попадем под обстрел. Мы останемся безоружными, беззащитными, если ошибемся. В жизни ничего подобного не слышал! Это тактически неверно, я имею в виду.

– Зато стратегически верно.

– У нас своя стратегия. Стратегия древняя, выработанная десятилетиями, и против нее не попрешь. А если действительно самоубийство? Тогда в удобный для нас момент мы получаем подтверждение нашим подозрениям и таким образом себя обезопасим. И дело миссис Недлингер доказывать, что это не так. Вот что я хочу подчеркнуть. И поверьте мне, сидя на бочке с динамитом, я вовсе не хочу попадать в положение, когда нам придется взять всю тяжесть доказательств на себя.

– Так, значит, вы не собираетесь предпринимать против нее никаких действий?

– Пока нет, Кейес, пока нет. Может, чуть позже. Не знаю. Но пока есть возможность придерживаться нашей обычной политики, я не собираюсь вести себя иначе.

– Но ваш отец…

– Он поступил бы точно так же. Я как раз о нем подумал.

– Нет, он поступил бы иначе. Старина Нортон использовал бы этот шанс.

– Но, в конце концов, я же – не он.

– Дело ваше.

На слушание в суд я не пошел. Нортон и Кейес не пошли тоже. Ни одна страховая компания не захочет дать знать суду, что покойный был застрахован. Но мы послали туда двух следователей, вернее, соглядатаев, которые внешне ничем не отличались от остальной публики и сидели вместе с газетчиками. От них мы и узнали, что произошло. Свидетели, все до единого, выступили со своими показаниями и идентифицировали тело: Филлис, оба кондуктора, носильщик, проводник, два пассажира, полиция и этот тип по фамилии Джексон, который все твердил, что я пытался избавиться от него. Суд вынес следующее заключение: «вышеупомянутый Герберт С. Недлингер погиб в результате перелома шейных позвонков вследствие падения с поезда около десяти часов вечера третьего июня, причем падение произошло при неизвестных суду обстоятельствах». Нортона это удивило. Он ожидал, что вердиктом будет самоубийство. Меня же – нисколько. Самый главный свидетель не проронил на суде ни слова: я еще задолго до всей этой истории крепко-накрепко вбил в голову Филлис, что он должен там присутствовать, поскольку ожидал, что всплывет вопрос о самоубийстве. Этим главным свидетелем был священник, которого она попросила сопровождать ее, чтобы заодно обсудить все детали по организации похорон. А когда суд видит, что на повестке дня похороны в освященной могиле, то вне зависимости от того, глотнул ли покойник яду, перерезал себе глотку или сиганул с пирса, наверняка будет вынесено заключение: «при неизвестных суду обстоятельствах».

* * *

Выслушав соглядатаев, Нортон, Кейес и я снова удалились на совещание, на этот раз – в кабинет Нортона. Было около шести. Кейес пребывал в самом кислом расположении духа. Нортон же, разумеется, был огорчен, однако пытался сделать вид, что поступил он тем не менее правильно.

– Ну, Кейес, хуже не бывает?

– И быть не может.

– Что теперь?

– Теперь? Идем проторенной дорожкой – устроим ей засаду. Я откажу ей в выплате по иску на том основании, что несчастный случай не доказан, и заставлю ее подать на нас в суд. А там посмотрим.

– Ничего у вас не выйдет. Дело швах.

– Знаю, что швах. Но поступлю именно так.

– А почему именно теперь?

– Я еще раз переговорил с полицией. Сказал, что мы подозреваем убийство. Они тоже сначала подозревали, но затем передумали. Обмозговали все хорошенько и решили, что нет. У них, Кейес, тоже есть справочники и таблицы. Они знают, как совершаются убийства. Какими способами. И сроду не слыхали, чтобы кто-то убил или пытался убить человека, выбросив его из хвостового вагона медленно идущего поезда. Словом, точь-в-точь повторили ваши слова. Как может убийца быть уверен, что сброшенный человек погибнет? А вдруг не погибнет, а только ушибется, что тогда? Нет, они твердо уверены в несчастном случае. Странный, дурацкий, но все же случай, и не более того.

– А они допросили всех, кто был в поезде? Не нашелся ли там хоть один человек, знакомый с женой Недлингера? Господи, мистер Нортон, только не говорите мне, что они не проверили и этот вариант. В поезде должен был быть кто-то. Это я вам точно говорю.

– Они пошли еще дальше. Они допросили проводника открытой платформы. Его место на узкой скамейке в тамбуре, прямо у двери. И он абсолютно уверен – никого, кроме Недлингера, там не было. Потому что, если бы кто-то проходил, ему бы пришлось посторониться. Он помнит, как вышел Джексон минут через десять после того, как тронулся поезд. Он помнит, как мимо него проходил инвалид на костылях. Он помнит, как Джексон вернулся с портфелем и как он вернулся второй раз. Джексон не сразу сообщил об исчезновении пассажира. Он решил, что Недлингер пошел в туалет или куда-нибудь еще, и только около полуночи, уже собираясь лечь спать, он сказал об этом проводнику, так как у него остался портфель, в котором, как он думал, находится билет Недлингера. Минут через пять в Санта-Барбаре проводник получил телеграмму от начальника парковых путей в Лос-Анджелесе и уже только тогда конфисковал багаж Недлингера и начал записывать имена свидетелей. Там никого не было. Бедолага свалился с платформы, вот и все. Мы проиграли. Это несчастный случай.

– Если несчастный случай, почему тогда вы отказываетесь ей платить?

– Погодите минутку. Я рассказал, что думаю. И что думает полиция. Но есть целый ряд деталей, говорящих в пользу самоубийства.

– Ни одной.

– Достаточно, Кейес. Достаточно для того, чтобы направить дело в суд, и пусть решают. Возможно, я ошибаюсь. Полиция тоже может ошибаться. И до начала слушания дела нам надо собрать как можно больше фактов. Вот такой у меня план. Пусть суд решает, и если решит, я уплачу ей с радостью. Но так просто дарить эти денежки я не собираюсь.

– Все, конечно, правильно, если подозревать самоубийство.

– Там видно будет. Посмотрим.

– Что ж, посмотрим.

* * *

Я последовал за Кейесом в его кабинет. Он включил свет.

– Он посмотрит! Я вел слишком много дел, Хафф. И вот когда провернешь их миллион, то чувствуешь, сам не можешь объяснить почему, но чувствуешь. Это убийство. Ну допросили они проводника, ладно. Никто из вагона не выходил. А может, кто-то заскочил туда снаружи, как знать? Откуда они могут знать?

Он замолк, взглянул на меня и начал рычать и чертыхаться, как полоумный.

– Я же говорил вам! Я же говорил, надо было сразу припереть ее к стенке! Арестовать, не дожидаясь этого идиотского слушания! Я же говорил!

– У тебя есть версия? – Сердце мое бешено билось.

– Не было его в поезде! Сроду не было! – Он орал и бил кулаком по столу. – Он не садился в этот треклятый поезд! Кто-то взял его костыли и сел вместо него. И конечно, этому выродку надо было избавиться от Джексона! Ведь его не должны были видеть живым, после того как проехали место, где подложили тело. А теперь против нас эти идиотские опознания, данные под присягой.

– Эти что? – Я понимал, что он имеет в виду. Я рассчитывал на опознание с самого начала и именно поэтому принял все меры, чтобы никто из присутствующих в поезде не мог меня как следует разглядеть. Я все рассчитал – костыли, повязка на ноге, очки, сигара плюс немного воображения.

– Да все эти свидетели на слушании дела. Скажи, ну разве могли они разглядеть толком того человека? Сколько они его видели? Всего несколько секунд, в темноте, три-четыре дня назад. И вот инспектор поднимает над покойным простыню, вдова говорит: «Да, это он». И конечно же, все они твердят вслед за ней, как попугаи: «Он, он!» А мы-то идиоты! Если бы Нортон как следует поприжал ее, опознание и все прочее можно было опротестовать! Полиция не дремала бы, и мы могли найти выход. Но теперь! И он еще собирается направить дело в суд и оспорить иск! Попробуй теперь оспорить опознание. Это невозможно. Да любой законник распнет свидетелей на кресте, если они вдруг изменят свои показания. Вот к чему приводят консерватизм и косность, все это осторожничание! А еще ссылается на своего папашу. Помяни мое слово, Хафф, да старина Нортон уже давно бы выбил из этой бабы признание. Он отдал бы ее под суд, и этой стерве уже светило бы пожизненное в Фолсоме. А мы? В каком положении оказались мы? Дело решенное, мы его проиграли. Мы его проиграли. И вот что еще я тебе скажу, Хафф. Тип, провернувший такое дельце, на этом не остановится. Он разорит нашу компанию, помяни мое слово. Следующего удара мы просто не переживем. Господи ты боже мой! Потерять пятьдесят кусков, и все из-за тупости, полного и абсолютного идиотизма!

В глазах у меня зарябило. Он завел свою шарманку снова, высказав на этот раз предположение, как и каким именно образом убрали Недлингера. Он сказал, что убийцу, кем бы он там ни был, наверняка ждала машина в Бербанке и что он соскочил с поезда именно там. Что она уже ждала его, и они отправились в двух разных машинах, в одной из которых находился труп, к определенному месту, где уложили труп на рельсы. По его расчетам, ей вполне хватало времени добраться до Бербанка, а затем вернуться домой и даже еще успеть купить по дороге мороженое. В аптеке она появилась в десять двадцать. Он даже это проверил. Он ошибался только в одном – в способе, но вообще настолько был близок к истине в своих рассуждениях, что губы у меня онемели, и я долго не мог выговорить ни слова. Так крепко я сжимал их, чтоб не вскрикнуть.

– Ясно, Кейес. Ну и что же вы собираетесь предпринять?

– Так. Нортон собирается выманить ее из норки, дать ей возможность предъявить иск. Это меня устраивает. Он хочет покопаться в прошлом покойного, узнать, что привело его к самоубийству. Это меня тоже устраивает. Я же собираюсь вплотную заняться вдовой. Следить за каждым ее шагом, каждым движением. Я хочу знать про нее как можно больше. Рано или поздно, Хафф, этот парень объявится. Они должны встретиться. И как только я узнаю, кто он, держись! А она пусть себе подает в суд. И как только предстанет перед ним в качестве свидетеля, будь уверен, Хафф, я заставлю Нортона скушать все это до крошки. И он ответит за каждое свое слово, и полиция тоже. О нет, я так просто не сдамся!

* * *

Он держал меня на крючке, я понимал это. Стоит Филлис сорваться во время свидетельских показаний, потерять голову, и все может окончиться бог знает чем. А если она не подаст в суд, выйдет еще хуже. Ее отказ от денег будет выглядеть сверхподозрительно. Даже полиция насторожится. Я боялся звонить ей, ведь ее телефон наверняка прослушивается. В ту ночь я занимался тем же, что и предшествующие две, – пытался напиться. Я осушил целую кварту коньяка, но без должного эффекта. Ноги стали ватными, в ушах звенело, а глаза по-прежнему сверлили тьму, и мысль работала непрестанно в поисках выхода. Что делать? Я не знал. Я не мог спать, не мог есть. Я даже не мог напиться.

Филлис позвонила на следующий день. Вечером, вскоре после обеда, как только ушел филиппинец. Какую-то долю секунды я даже не решался снять трубку, хотя понимал, что надо.

– Уолтер?

– Да. Ты где? Дома?

– В аптеке.

– Ага, уже лучше. Какие новости?

– Лола ведет себя так странно, я даже не хочу звонить из дому. Приехала сюда, на бульвар.

– А что с Лолой?

– Истерика, наверное. Нервный срыв. Смерть отца сильно на нее подействовала.

– Может, дело не только в этом?

– Да нет, не думаю.

– Ладно. Давай выкладывай все, и побыстрей. Что происходит?

– Много чего. Я боялась звонить. Не могла выбраться из дому до похорон и…

– Похороны были сегодня?

– Да. После слушания дела.

– Что еще?

– Завтра должны вскрывать сейф мужа. В присутствии адвоката. Говорят, так положено. На случай, если возникнут споры о наследстве.

– Все правильно. Полис там?

– Да. Положила неделю назад.

– Что ж, пока все идет по плану. Где это будет, в конторе твоего адвоката?

– Да.

– Тогда отправляйся туда. Там будет еще налоговый инспектор. Ему положено присутствовать. Они найдут полис, и ты передашь его адвокату. Попроси предъявить от твоего имени иск. Это самое главное, остальное потом.

– Предъявить иск?

– Да. Погоди минутку, Филлис. Тут есть одна деталь, но только не говори адвокату, во всяком случае пока. Они не собираются платить.

– Что?!

– Не собираются платить.

– Но ведь они должны!

– Они считают, совершено самоубийство. Ждут, что ты подашь в суд. И пока суд не вынесет решение, не заплатят. Только ты сейчас ничего не говори адвокату, он сам потом узнает. Пусть подает в суд, а ты ему не перечь. Придется немного ему заплатить, зато это наш единственный шанс. И еще одно, Филлис.

– Да?

– Мы не можем больше встречаться.

– Но я хочу тебя видеть!

– Мы не должны встречаться. Они считают, что это самоубийство, но все равно будут настороже. И если засекут, что мы встречаемся, докопаются до истины. Так быстро, и опомниться не успеешь! Станут ходить за тобой по пятам, следить и вынюхивать, поэтому не только видеться, но и звонить мне не надо, только в самом пожарном случае. Да и то не из дому, а из аптеки. Причем не из одной и той же все время. Поняла?

– Господи! Да ты, похоже, напуган до смерти!

– Напуган. И даже очень. Им известно больше, чем ты думаешь.

– Значит, мы действительно в опасном положении?

– Надеюсь, что нет. Но надо соблюдать крайнюю осторожность.

– Тогда, может, мне не подавать в суд?

– Наоборот, ты должна подать. Иначе нам крышка.

– О-о. Да. Хорошо. Понимаю.

– Подавай. Но смотри, будешь говорить с адвокатом, взвешивай каждое слово. Не ляпни лишнего.

– Хорошо. Ты меня не разлюбил?

– Конечно, нет. Ты же знаешь.

– Ты обо мне думаешь? Все время?

– Все время.

– Ну а еще какие новости?

– Вроде бы никаких. У тебя все?

– Да, думаю, да.

– Тогда давай прощаться. А то вдруг еще кто-нибудь ко мне зайдет.

– Ты так говоришь, словно хочешь от меня отделаться.

– Нет, просто здравый смысл.

– Ну ладно. Сколько это еще продлится?

– Не знаю. Возможно, долго.

– Умираю, до чего хочу видеть тебя!

– Я тоже. Но мы должны быть осторожны.

– Что ж, тогда пока?

– Пока.

Я повесил трубку. Люблю я ее, как же, как кролик любит змею. Этой ночью я сделал то, чего еще никогда в жизни не делал. Я молился.

Глава 9

Примерно через неделю после этого Нетти влетела ко мне в кабинет и быстро захлопнула за собой дверь.

– Там опять мисс Недлингер. Хочет вас видеть, мистер Хафф.

– Задержи ее на минутку. Мне надо сделать звонок.

Она вышла. Я позвонил. По какому-то совершенно необязательному делу. Просто нужно было время, чтобы взять себя в руки. Я позвонил домой и спросил филиппинца, не звонил ли мне кто. Он сказал, что нет. Тогда я попросил Нетти впустить Лолу.

Да, она сильно изменилась с того последнего раза, что я ее видел. Тогда она была ребенком. Сейчас передо мной стояла женщина. Возможно, так казалось из-за черного платья, но и по лицу было видно, что пережила она немало. Я чувствовал себя последним подлецом, но тем не менее пожал ей руку, усадил, спросил, как поживает миссис Недлингер. Она сказала, что хорошо, невзирая на все печальные обстоятельства. А я сказал, что это просто ужасно и что я был просто потрясен, узнав обо всем.

– А как мистер Сачетти?

– Давайте не будем говорить о мистере Сачетти.

– Мне казалось, вы друзья.

– Я не хочу говорить о нем.

– Простите.

Она встала, подошла к окну, снова села.

– Мистер Хафф, вы когда-то оказали мне одну услугу. И мне показалось, вы хорошо ко мне относитесь.

– Так оно и есть.

– И с тех пор я считаю вас своим другом. Поэтому и пришла. Я хочу поговорить с вами как с другом.

– Конечно, конечно. Я рад.

– Но только как с другом, мистер Хафф. А не с агентом, занятым страховым бизнесом. И разговор должен быть строго конфиденциальным. Только между нами, мистер Хафф. Договорились?

– Конечно.

– Ох, совсем забыла, я же могу называть вас Уолтер.

– А я вас – Лола.

– Странно, но мне почему-то так легко с вами.

– Валяйте выкладывайте, что случилось.

– Это об отце.

– Слушаю.

– Вернее, о его смерти. Я чувствую – здесь что-то не так. Что-то за этим кроется.

– Не вполне понимаю вас, Лола. Что кроется?

– Я и сама не понимаю что. Просто чувствую.

– Вы были в суде?

– Да.

– Там один или два человека, а потом еще несколько говорили с нами и высказали предположение, что ваш отец, возможно, покончил с собой. Вы это имеете в виду?

– Нет, Уолтер, не это.

– Тогда что же?

– Не знаю. Не могу заставить себя сказать. Слишком страшно. Но эти мысли, они приходят мне в голову не в первый раз. Я измучилась от подозрений, от того, что мне кажется, за этим стоит нечто большее, чем думают все.

– Я вас не понимаю.

– Моя мать. Когда она умерла… С ней было то же самое.

Я ждал. Она судорожно сглотнула, помолчала. Мне показалось, она вообще раздумала говорить, но потом вдруг решилась и продолжила:

– Уолтер, у моей мамы были больные легкие. Специально для нее купили маленький коттедж в Лейк-Арроухеде. И вот однажды в середине зимы мама поехала туда со своей близкой подругой на уик-энд. Как раз в разгар спортивного зимнего сезона, когда там полно людей, и вдруг она прислала отцу телеграмму, что хочет задержаться на всю неделю вместе с той женщиной. Ну, он ничего такого не подумал, послал ей телеграфом немного денег и написал – пусть живет там сколько хочет, если это полезно для здоровья. В среду на той же неделе мама заболела воспалением легких. В пятницу ей стало совсем плохо. Ее подруга пешком прошла по заваленному снегом лесу двенадцать миль, чтобы вызвать врача, – наш домик находился далеко от гостиниц и мотелей, на другой стороне озера, его надо обходить. Она пришла в гостиницу в таком состоянии, что ее пришлось положить в больницу. Врач тут же отправился к маме, но когда пришел, увидел, что она умирает. Она прожила каких-то полчаса.

– Так.

– И знаете, кто была ее лучшая подруга?

Я знал. Я сразу это понял, и по спине у меня побежали мурашки.

– Нет.

– Филлис.

– Ну и?..

– Скажите, что могли делать две женщины в заброшенном домике в такой холод, в самый разгар зимы? Почему они не остановились в гостинице, как остальные приезжие? Почему моя мама не позвонила, а прислала телеграмму?

– Вы хотите сказать, не она ее посылала?

– Не знаю, я ничего не знаю. Только уж очень странно все выглядит. Зачем понадобилось Филлис проделывать такой длинный путь? Неужели она не могла зайти куда-нибудь и позвонить? Почему она не взяла лыжи и не попробовала пересечь озеро напрямик, ведь это заняло бы полчаса? Она прекрасно бегает на лыжах. Зачем понадобилось идти три часа пешком? Почему она не торопилась привести врача?

– Погодите минутку, Лола. Что ваша мать сказала врачу, когда он…

– Ничего. Она была в горячке, без сознания. И потом, через пять минут врач начал давать ей кислород и…

– Так, погодите, Лола. Как бы там ни было, врач есть врач, и если у нее действительно было воспаление легких…

– Да, конечно, врач есть врач, но вы не знаете Филлис. А я вам могу кое-что рассказать. Во-первых, она медсестра. Считалась одной из лучших медсестер Лос-Анджелеса. Именно так она познакомилась с мамой, когда маме стало совсем плохо и ее поместили в больницу. Она медсестра и специализировалась как раз на легочных заболеваниях. Ей не хуже, чем любому врачу, известно, когда наступает кризис, все по минутам. И еще она знала, как вызвать воспаление легких.

– Что вы хотите сказать?

– Думаете, Филлис не могла выставить мою мать на всю ночь на холод и продержать там, пока она не замерзнет до смерти? Вы думаете, Филлис на это не способна? Вы думаете, она и вправду такая вот милая, нежная, добрая овечка, какой кажется? Отец тоже так думал. Он считал, как это мужественно и благородно с ее стороны – проделать весь долгий путь, чтобы спасти жизнь подруги. Года не прошло, и он на ней женился. Но я думаю иначе. Потому что знаю ее. Я начала подозревать ее сразу же, как только услыхала о смерти мамы. И теперь тоже.

– Ну и что, вы считаете, я должен делать?

– Пока ничего. Просто выслушать меня.

– Но все, что вы говорите… Эти обвинения, причем нешуточные. Вы намекаете на возможность… Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать?

– Да, именно это я и хочу сказать. Именно это.

– Но, насколько мне известно, ее не было с вашим отцом, когда случилось несчастье.

– Ее и с мамой не было тогда. И все равно – ее рук дело.

– Мне надо хорошенько подумать. Дайте мне время.

– Конечно.

– Вы сегодня немного взволнованны.

– Я еще не все вам сказала.

– Что же еще?

– Не могу. Не в силах говорить об этом. Не хочется верить, что такое возможно. Ладно. Не обращайте внимания. Простите меня, Уолтер, что ворвалась к вам со своими разговорами. Но я так несчастна.

– Кому-нибудь, кроме меня, вы говорили?

– Нет, никому.

– Не сейчас, а тогда о вашей матери?

– Нет, никому. Ни слова.

– Я бы на вашем месте тоже не сказал. Особенно мачехе.

– Я даже дома теперь не живу.

– Вот как?

– Сняла маленькую квартирку. В Голливуде. У меня есть деньги. Небольшая, правда, сумма. Наследство от мамы. Не могу больше жить с Филлис. Не в силах.

– О-о.

– Можно, я еще как-нибудь зайду?

– Да, да, конечно. Я дам вам знать, когда удобней прийти. Оставьте телефон.

Наверное, полдня я размышлял, стоит ли говорить об этом Кейесу. Я понимал, что должен сказать, что это в моих же интересах и позволит хоть как-то себя обезопасить. В суде такие показания не стоят ни гроша. Они и слушать ее не станут, потому что одновременно человека можно судить только за одно преступление, а не за то, что он совершил, вернее, мог совершить чуть ли не три года назад. Однако, если Кейес вдруг обнаружит, что я узнал о прошлом от Лолы и молчал, это чревато серьезными неприятностями. Но я не мог заставить себя сказать ему. И не мог придумать никакого существенного оправдания, кроме разве того, что дал девушке слово молчать.

Около четырех Кейес зашел ко мне и притворил за собой дверь.

– Знаешь, Хафф, а он объявился!

– Кто?

– Убийца Недлингера.

– Что?!

– Он ей постоянно звонит. По пять раз на неделе.

– Кто он?

– Не важно. Но это тот, кого мы ищем. Теперь увидишь, как я возьму его в оборот.

* * *

Вечером я вернулся в контору под предлогом сверхурочной работы. Дождавшись восьми, когда Джой Пит завершает обход нашего этажа, я вошел в комнату Кейеса. Попробовал выдвинуть ящик письменного стола. Он был заперт. Попробовал шкаф с выдвижными металлическими ящиками, где хранилась его картотека, – тоже заперто. Попробовал подобрать ключи из тех, что были в моем распоряжении. Они не подошли. Я уже готов был сдаться, как вдруг заметил диктофон. Я знал, он иногда пользовался этой штуковиной. Снял чехол. Диск был на месте. Записан примерно на три четверти. Спустился, проверил – Джой Пит торчал внизу. Снова поднялся к Кейесу, надел наушники и включил диктофон. Сперва шла разная чепуха – письма клиентам, инструкции следователя по делу о поджоге, предупреждение клерку об увольнении. А потом вдруг это:

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

мистеру Нортону

по делу агента Уолтера Хаффа.

Секретно – досье Недлингера.

По поводу вашего предложения взять агента Хаффа под наблюдение в связи с делом Недлингера могу заявить, что категорически с вами не согласен. Естественно, в данном случае, равно как во всех других подобных случаях, агент автоматически попадает под подозрение. Я не пренебрег возможностью принять определенные меры по проверке Хаффа. Все его утверждения полностью совпадают с фактами, а также с документами, имеющимися у нас, и с документами, найденными у покойного. Я даже проверил, не поставив его в известность, где находился он в ночь, когда было совершено преступление. Выяснилось, что весь вечер и всю ночь он был дома. Я расцениваю это как алиби. Человека с его опытом наверняка может насторожить и оскорбить слежка, и в таком случае мы можем потерять весьма полезного в расследовании столь сложного дела сотрудника. Кроме того, позволю себе заметить, что послужной список этого агента абсолютно безупречен и не позволяет заподозрить его в каком-либо мошенничестве. Со всей настойчивостью рекомендую отказаться от этой затеи.

С уважением…

Я выключил диктофон, затем включил снова. Настроение резко изменилось. У меня не только отлегло от сердца, но почему-то стало даже весело.

Снова пошла какая-то ерунда, а потом вдруг:

СЕКРЕТНО – ДОСЬЕ НЕДЛИНГЕРА.

Резюме – устные доклады наблюдателей на конец недели. От 17 июня сего года.

Лола Недлингер ушла из дому 8 июня, поселилась в двухкомнатной квартире в Лайс-Армс, Юкка-стрит. Считаю, наблюдение можно прекратить.

Вдова не выходила из дому до 8 июня, затем выехала на автомобиле, останавливалась у аптеки, откуда сделала телефонный звонок; в течение последних двух дней выезжала, останавливалась и заходила в супермаркеты и магазины готового платья.

Вечером 11 июня некий неизвестный мужчина заходил в дом. Пробыл с восьми тридцати пяти до одиннадцати сорока восьми. Описание: высокий, темноволосый, возраст 26–27. Визиты повторялись: 12, 13, 14 и 16 июня. В первый же вечер за ним установлена слежка.

Личность установлена – Бенджамино Сачетти, Лилак-Корт, авеню Норт Ла Бри.

Я не хотел, чтобы Лола приходила ко мне в контору. Но, узнав, что она вычеркнута из списка подозреваемых и что между нею и Сачетти не выявлено никакой связи, решил пригласить ее куда-нибудь. Позвонил и спросил, не хочет ли она со мной пообедать. Она восторженно ответила, что это предел ее мечтаний. Я отвез ее в Санта-Монику, в ресторан «Мирамар», объяснив, что всегда приятно есть и смотреть на океан. Но истинной причиной было совсем другое – я не хотел, чтобы нас видели вместе в городе, где на каждом шагу можно наткнуться на знакомого.

Во время обеда мы болтали. Я выслушал целую повесть: сперва – как она ходила в школу, потом – почему не поступила в колледж и далее в том же духе. В целом разговор был сумбурный и несколько взвинченный, да это и понятно – оба мы находились под определенным стрессом, что, впрочем, не мешало нам отлично понимать друг друга. Верно она тогда сказала – нам было легко вдвоем. Я ни разу не упомянул о нашем последнем разговоре, и только когда мы сели в машину, чтобы прокатиться по набережной вдоль океана, сказал:

– Я долго думал над тем, о чем вы тогда рассказали.

– Можно, я еще скажу?

– Валяйте.

– Так вот, я тоже думала. Обдумала все хорошенько и решила, что была не права. Знаете, всегда так бывает, когда очень любишь человека, а потом вдруг теряешь его. Так и тянет обвинить кого-нибудь третьего. Особенно того, кто вам неприятен. Я не люблю Филлис. Наверное, это отчасти ревность. Я очень любила маму. Папу тоже, разве что самую капельку меньше. А потом вдруг он женился на Филлис. Не знаю, мне показалось, что это противоестественно, что этого не должно быть. И потом… потом все эти мысли, все мои подозрения, когда мама умерла. Они превратились в уверенность, когда он женился на Филлис. Я еще подумала – вот ради чего она убила маму. А когда погиб отец, уверилась вдвойне. Но какие у меня факты? Никаких. С этим нелегко смириться, но приходится. И я отказалась от этих мыслей и сейчас хочу, чтобы и вы тоже забыли все, что я вам тогда наговорила.

– Что ж, я по-своему рад.

– Вы, наверное, очень низкого теперь обо мне мнения.

– Вовсе нет. Я все обдумал. Очень тщательно. Тщательно еще и потому, что для нашей компании это тоже важно. Но здесь нет ни одной зацепки. Только подозрения. И конечно, вы должны были хоть с кем-то ими поделиться.

– Я рассказала вам все как есть. Теперь мне кажется, я ошибалась.

– Наверное. Однако помните, Лола, то, что вы скажете полиции, если вам вообще придется с ней говорить, будет носить уже не частный характер. Смерть вашей матери, смерть отца – вам нечего добавить к тому, что они уже знают. Так есть ли смысл вообще с ними говорить?

– Да, я понимаю.

– На вашем месте я не стал бы делать никаких заявлений.

– Вы думаете, мне нечего им сказать?

– Уверен.

И мы поставили на этом точку. Но надо было выяснить еще насчет Сачетти, да так, чтобы она не догадалась, зачем и почему мне это надо.

– Скажите-ка мне лучше, что произошло между вами и Сачетти?

– Я же сказала: не хочу о нем говорить!

– Как вы с ним познакомились?

– Через Филлис.

– Филлис?

– Да, его отец врач. Я уже, кажется, говорила, она работала медсестрой. Ну вот, он и заходил к ней по просьбе отца, хотел уговорить вступить в какую-то ассоциацию, но потом, потом он обратил внимание на меня и перестал приходить к нам. А потом, когда Филлис узнала, что я с ним встречаюсь, она начала говорить моему отцу разные гадости о нем. И мне запретили с ним встречаться. Но я не послушалась. И все равно встречалась. Я понимала, за этим что-то кроется. Но так и не знала что, пока не…

– Ну а дальше? Пока – что?

– Не стоит больше говорить об этом. Не хочу. Я же признала, что была не права и…

– Пока – что?

– Пока не погиб отец. И тогда вдруг почему-то он потерял ко мне всякий интерес. Он…

– Ну?

– Он встречается с Филлис.

– И?

– Разве трудно догадаться, о чем я подумала? Неужели обязательно заставлять меня говорить? Я подумала, может, они сделали это вместе. Я подумала, его встречи со мной были так, для отвода глаз. Ну не знаю, для чего еще, так мне, во всяком случае, показалось. Может, для того, чтобы иметь возможность видеться с ней и никто не заподозрил.

– Я думал, он был с тобой в ту ночь.

– Должен был. В университете были танцы, и я пошла. Мы договорились встретиться там. Но он вдруг заболел. Прислал записку, что не сможет прийти. Тогда я села в автобус и поехала в кино. И никому ничего не сказала.

– Как это понимать – заболел?

– Он действительно простудился, я знаю. Сильно простудился. Но, пожалуйста, давайте не будем больше. Я хочу все забыть. Я не хочу, не желаю больше вспоминать! Пусть даже это правда. Хочет встречаться с Филлис – его дело. Мне все равно. И вам бы я не сказала, если бы мне не было все равно. Это его дело. И нет причины подозревать его в чем-то только потому, что он с ней. Это непорядочно.

– Не стоит больше об этом.

В ту ночь я снова долго лежал без сна и пялился во тьму. Итак, я убил человека ради денег и женщины. Деньги мне не достались, женщина тоже.

Женщина оказалась убийцей. Не только законченной убийцей. Она подло обманула меня. Использовала меня как орудие, чтобы заполучить другого мужчину, и имеет против меня достаточно улик, чтобы вздернуть на первом попавшемся суку так высоко, где и птицы не летают. И если он посвящен во все, они вздернут меня вдвоем.

Я даже рассмеялся в темноте хриплым, истерическим смешком. А затем подумал о Лоле, о том, какая она милая и нежная и как ужасно я с ней поступил. Начал подсчитывать разницу в возрасте. Ей девятнадцать, мне тридцать четыре. Разница в пятнадцать лет. Потом подумал: если ей уже около двадцати, то разница всего четырнадцать лет. Внезапно я сел и включил свет. Я понял, что все это означает.

Я в нее влюбился.

Глава 10

В довершение ко всему Филлис предъявила иск компании. Кейес отверг его на том основании, что несчастный случай не доказан. Тогда она подала в суд через адвоката, который вел обычно дела мужа.

Она звонила мне раз пять, всегда из аптеки, и я давал ей советы. Меня начинало мутить уже при звуке ее голоса, но рисковать было нельзя. Я посоветовал ей приготовиться к тому, что они попытаются доказать не только самоубийство.

Я не стал особенно распространяться на эту тему, пересказывать ей, что они там думают и делают, но вскользь дал понять: вопрос об убийстве наверняка будет затронут, и ей надо быть готовой к нему, когда она предстанет перед судом.

Я специально не хотел слишком взвинчивать ее. А она словно забыла, чьих это рук дело, и искренне возмущалась тем, что компания затеяла какую-то грязную игру и не желает выплачивать причитающиеся ей по праву деньги сейчас же, немедленно.

Это меня как нельзя более устраивало. Правда, такое поведение весьма своеобразно характеризует природу человека, в особенности женщины, но мне нужно было, чтобы она предстала перед судом именно в таком состоянии – искренне убежденная в своей правоте. И если она не сорвется и будет твердо стоять на своем, что бы там ни раскопал Кейес, она выиграет. Не может не выиграть, в этом я не сомневался.

* * *

Прошло около месяца, слушание дела было назначено на начало сентября. Все это время, раза по три-четыре на неделе, я встречался с Лолой. Я звонил ей домой, и мы ехали обедать, а потом просто катались. У нее была своя маленькая машина, но мы обычно ехали в моей. Я совершенно потерял голову. Возможно, свою роль сыграло и то, что я все время думал, как чудовищно поступил с ней и как ужасно будет, если она узнает. Но, наверное, дело не только в этом. Ее обаяние и прелесть, то, что нам было так легко и хорошо вместе, тоже сыграли свою роль. Я чувствовал, что счастлив с ней. И она тоже. Уверен. Я в таких вещах понимаю. И вот случилось это.

Мы сидели в машине на набережной, милях в трех от Санта-Моники, и смотрели, как восходит луна над океаном. Правда, глупо и романтично сидеть и смотреть, как восходит луна над Тихим океаном. Но тем не менее именно этим мы и занимались. Набережная в том месте проходит точно с востока на запад, и когда с левой стороны поднимается луна, это, доложу вам, зрелище. И вот, как только она поднялась из-за горизонта, Лола вложила свою руку в мою. Я легонько сжал ее пальцы, но она тут же выдернула руку:

– Я не должна так поступать.

– Почему?

– По многим причинам. Прежде всего это нечестно по отношению к тебе.

– Лично я не против.

– Я тебе нравлюсь, правда?

– Не то слово. Я от тебя без ума.

– Я тоже, Уолтер. Не знаю, что я без тебя делала бы, особенно последние недели. Только…

– Только что?

– Ты уверен, что хочешь знать? Не обидишься?

– Лучше уж знать, чем теряться в догадках.

– Все из-за Нино.

– Так.

– Мне кажется, он до сих пор очень много для меня значит и…

– Ты его видела?

– Нет.

– Тогда это пройдет. Давай я буду твоим врачом. Буду лечить тебя. И болезнь пройдет, гарантирую. Ты только дай мне немного времени, и я обещаю – все будет в порядке.

– Ты очень славный доктор. Только…

– Опять «только»?

– Я видела его. Нет, не думай, сейчас я говорю правду. Я с ним даже не говорила. Он не знает, что я его видела. Только…

– Ты прямо зациклилась на этих «только»!

– Уолтер.

Она волновалась все больше и очень старалась, чтоб я этого не заметил.

– Он этого не делал!

– Нет?

– Знаю, ты сейчас ужасно расстроишься, Уолтер. Но ничего не поделаешь. Ты имеешь право знать правду. Прошлой ночью я за ним следила. О, я и раньше следила за ним, много раз. Видно, совсем сошла с ума. Но только прошлой ночью мне впервые удалось подслушать, о чем они говорят. Они поехали в Лукаут, припарковались, и я тоже припарковалась неподалеку и шла за ними по пятам. О, как все ужасно! Он сказал, что влюбился в нее с первого взгляда, но понимал, что безнадежно, пока все не произошло. Но и это еще не конец. Они говорили о деньгах. Он потратил все, что ты ему дал, но так и не получил диплома. Только заплатил за диссертацию, а все остальное потратил на нее. И вот они обсуждали, где раздобыть еще денег. Ты слушаешь, Уолтер?

– Да.

– Если б они совершили это вместе, она должна была бы дать ему денег, ведь так?

– Да, наверное.

– Но они ни слова об этом не сказали. О том, что она собирается с ним поделиться. Сердце у меня так и застучало, когда я сообразила, что все это значит. А они все говорили и говорили. Наверное, целый час. О массе разных вещей. Но из того, что было сказано, я поняла – он здесь ни при чем, он вообще ничего не знает. Клянусь! Уолтер, ты понимаешь? Он здесь ни при чем!

Она так разволновалась, что пальцы ее впились в мою руку, как стальные. Я уже не слушал ее. Я понимал – за этим стоит что-то другое, другое, гораздо более важное, чем невиновность Нино.

– Я все же не понимаю, Лола. Я уже решил, ты отказалась от той идеи, ну что вообще кто-то был в чем-то виноват.

– Нет, не отказалась. Никогда не отказывалась. Да, одно время я старалась отбросить эту мысль. Но только потому, что думала: здесь замешан он. А это было бы слишком страшно. В глубине души я не могла поверить, что он мог. Но я должна была убедиться, должна была точно знать! А теперь, о нет, Уолтер, я вовсе не отказываюсь от этой мысли. Она убила отца, не знаю как. Но это точно. Я чувствую. И теперь я накажу ее. Да, накажу, чего бы мне это ни стоило!

– Как?

– Она ведь подала на вашу компанию в суд, так? У нее хватило наглости пойти на такое. Прекрасно! Скажи там, в вашей компании, пусть не беспокоятся. Я приду и буду на суде рядом с тобой, Уолтер. Я подскажу, о чем надо ее спрашивать. Я расскажу им.

– Погоди, Лола, погоди минутку.

– Я расскажу все, что им надо знать. А я знаю больше, куда больше, чем я тебе говорила, Уолтер. Пусть спросят ее об одном случае, когда я зашла к ней в спальню и вдруг увидела ее в какой-то идиотской красной накидке из шелка, похожей на саван. Лицо у нее было сплошь залеплено белой пудрой и раскрашено красной помадой, а в руках она держала кинжал, и кроила перед зеркалом страшные рожи, и… О да, я подскажу, пусть спросят ее об этом! И пусть еще спросят, почему за неделю до смерти папы она ездила на бульвар в магазин и приценивалась к черному платью. Она не подозревает, что я знаю. А я зашла в магазин ровно через пять минут после ее ухода. И продавщица как раз убирала платья. И еще сказала – вещи, конечно, замечательные, но только она не понимает, зачем сугубо траурные туалеты понадобились миссис Недлингер. Кстати, именно тогда я захотела, чтобы папа поехал в Пало-Альто. Хотела выяснить, что она затеяла, пока его не будет дома. Я им скажу.

– Обожди минутку, Лола. Ты не можешь этого сделать. Они никогда не станут задавать ей такие вопросы и…

– Они не станут, так я задам! Встану перед судом и выскажу ей все прямо в лицо. И меня услышат. Ни судья, ни полицейские, никто меня не остановит! Я выбью из нее признание, пойду туда и выколочу! Я заставлю ее говорить. И никто меня не остановит!

Глава 11

Не знаю, когда впервые мне пришло в голову убить Филлис. Может, уже в ту страшную ночь где-то в глубине подсознания я понимал, что должен убить ее, потому что мир слишком тесен для двух людей, раз им известно друг про друга такое. Но я точно помню, когда, где и как я решил убить ее. Сразу после той ночи, когда мы вместе с Лолой любовались восходом луны над океаном. Уж слишком страшила меня мысль о том, что Лола может выступить в суде и тогда Филлис расколется и скажет всю правду. Наверное, я так и не смог толком объяснить, какие чувства испытывал к Лоле. Ясно только, что совсем не такие, как к Филлис. Стоило мне увидеть Филлис, и меня всякий раз охватывало какое-то странное, нездоровое возбуждение. Совсем не то, что теперь. Когда я был с Лолой, в мою душу вселялись мир и покой, мы могли проехать целый час, не обмолвившись ни словом, а потом она бросала на меня взгляд, и по-прежнему в словах не было нужды. Я ненавидел себя за то, что натворил. Часто возникала мысль: если б я был твердо уверен, что она так и останется в неведении, тогда… тогда, может быть, я бы женился на ней, и позабыл обо всем этом кошмаре, и был бы счастлив до конца своих дней. А уверен я мог быть только в одном случае – только когда избавлюсь от того, кто знает. Судя по рассказу Лолы о Сачетти, знает обо мне только один человек – Филлис. А все остальное, что Лола говорила о своих намерениях, подсказывало действовать быстро, не дожидаясь, пока начнется суд.

Но и Сачетти я не собирался предоставить такую возможность – отнять у меня Лолу. Надо устроить так, чтобы он остался под подозрением. Полицию провести трудно. Лола же так никогда до конца и не будет уверена в его невиновности.

* * *

На следующий день, провернув кучу всяких текущих дел в конторе, я отослал помощника по какому-то поручению и взял папку Сачетти. Положил на стол. В папке хранился ключ от его машины. У нас было такое правило – каждого должника заставляли сдавать ключ от машины, он хранился вместе с распиской и прочими документами. Разумеется, Сачетти исключением не был. Ссуду он получил еще зимой. Я вынул ключ из конверта, во время ленча сходил в мастерскую и сделал копию. Вернувшись, я отослал клерка с новым поручением, положил оригинал в конверт, а папку убрал в шкаф. Итак, теперь у меня был ключ от его машины, и никто никогда не узнает, что я снимал с полки эту папку.

* * *

Теперь надо разыскать Филлис, но я боялся сам звонить. Я должен был дождаться ее звонка. Проторчал дома три вечера подряд, и наконец на четвертый день зазвонил телефон.

– Филлис, нам надо встретиться.

– Давно пора.

– Ты же знаешь, почему мы не могли. Теперь мы должны встретиться и обсудить кое-что связанное с судом. После него, думаю, бояться будет нечего.

– А разве нам можно встречаться? Ты же вроде говорил…

– Да, да, все так. Они за тобой следят. Но сегодня выяснилась одна вещь. Очень важная. Они сняли всех сыщиков, кроме одного, а он уходит с поста в одиннадцать.

– Ну и что?

– Но их же было трое, дежурили по очереди. А теперь, поскольку ничего подозрительного не замечено, полиция решила сократить расходы, оставили одного сыщика. Приходит днем, уходит в одиннадцать, если, конечно, ничего особенного не заметит. Как только уйдет, можно встретиться.

– Хорошо. Тогда подъезжай к дому.

– Нет, это рискованно. Но встретиться надо обязательно. Знаешь, давай так: завтра ночью около двенадцати постарайся незаметно выбраться из дома. Садись в машину. Если кто-то вдруг зайдет, постарайся спровадить гостя до одиннадцати. Потом везде выключи свет – пусть думают, что ты легла спать. И тогда топтун отвалит. И никаких подозрений у него не возникнет.

Говорил я все это на случай, если вдруг Сачетти заявится к ней завтра. Я хотел, чтобы он убрался восвояси и лег спать задолго до того, как я отправлюсь на встречу с Филлис. Все остальное было сплошное вранье. Я имею в виду сыщика.

Надо было выманить ее на встречу, да так, чтобы она не нервничала и ничего не заподозрила. А сколько там хвостов за ней ходит – один, два, три или шесть – я не знал, да и знать не хотел. Даже к лучшему, если кто и ходит. Пусть попробуют угнаться за мной, когда обнаружат, что ее убрали. Придется тогда мистеру Сачетти объяснять и это.

– Выключишь свет в одиннадцать.

– Выключить свет, выгнать кошку на улицу и запереть дом.

– Да, именно. Так где тебя ждать?

– В Гриффит-парке. Это в двухстах ярдах от Лос-Фелиз, по Ривер-сайд. Буду ждать тебя в машине. Поездим и поговорим. Только не ставь машину на улице. Лучше под деревьями, там у моста есть маленькая полянка. Поставишь машину так, чтобы я могла ее увидеть, и выходи.

– Это между двумя улицами?

– Да. Давай ровно в двенадцать тридцать. Я постараюсь выехать минуты на две раньше, так что сиди в машине и жди. Долго ждать не придется.

– Значит, двенадцать тридцать, в двухстах ярдах вверх по Ривер-сайд? Да, и смотри не забудь запереть гараж, а то какой-нибудь прохожий заметит, что машины нет на месте.

– Я там буду, Уолтер.

– Да, и вот еще: мы с тобой так долго не виделись, я за это время купил новую машину. – Я назвал ей марку. – Маленький такой темно-синий пикап. Увидишь – не ошибешься.

– Синий пикап?

– Да.

– Смешно.

Я знал, почему ей смешно. Ведь в течение последнего месяца она раскатывала именно в синем пикапе, причем в том же самом, только об этой детали она не догадывалась.

– Да, я понимаю, смешно ездить в консервной банке, но, знаешь, большая машина требует слишком больших расходов. А тут подвернулась на выгодных условиях, я и купил.

– Самая смешная вещь, которую я слышала в своей жизни!

– А что тут такого?

– Да ладно. Ничего. Значит, завтра в двенадцать тридцать?

– В двенадцать тридцать.

– Знаешь, я вообще-то тоже хотела тебе кое-что сказать, но… Подождем до завтра.

– Пока.

– Пока.

* * *

Повесив трубку, я взял газеты и принялся изучать развлекательную программу. В центре города был театр, где шло ночное шоу. Одно и то же представление всю неделю. То, что надо. Я поехал туда. Пришел я в одиннадцать тридцать и занял место на балконе, оттуда меня не было видно снизу. Я очень внимательно следил за всем, что происходит на сцене, особое внимание обращал на шутки, поскольку завтра это должно было составить часть моего алиби.

В одном из последних номеров увидел знакомого актера. Он играл роль официанта. Когда-то я застраховал его жизнь на семь тысяч долларов, продав полис на смешанную страховку. Звали его Джек Кристолф. Что ж, тоже как нельзя более кстати. Я дождался конца представления и взглянул на часы – двенадцать сорок восемь.

* * *

На следующий день я позвонил Джеку Кристолфу. Мне сказали, что он на студии, и я перезвонил туда.

– Слыхал, ты сногсшибательно играешь в новой картине, как ее… «На языке револьверов»?

– Да, говорят, недурно. Ты видел?

– Нет, но мечтаю посмотреть. Где идет?

Он назвал пять кинотеатров. Все помнил наизусть.

– Обязательно пойду при первой же возможности. Слушай, старик, скажи, а как насчет небольшой страховочки? Надо же немножко позаботиться и о бабках, которые ты теперь заколачиваешь. Об их сохранности.

– Не знаю, право, не знаю. Хотя вообще-то мысль интересная. Да, ты знаешь, пожалуй.

– Тогда увидимся?

– Так. Всю эту неделю я занят. Здесь выступаю до пятницы, а потом думаю махнуть куда-нибудь на уик-энд. Устроить маленькую передышку. Но на следующей неделе – в любое время.

– А что у тебя вечерами? Если попозже?

– Что ж, пожалуй, можно договориться.

– Как насчет завтра?

– Сейчас еще не знаю. Слушай, позвони мне завтра, где-то в обед, ну, около семи. Тогда я точно буду знать. Если получится, буду страшно рад тебя видеть.

Вот почему сегодня вечером я собрался в кино смотреть эту картину, ведь завтра я должен был встретиться с актером.

Нужно же будет сказать ему хоть пару приятных слов о его игре.

* * *

Часа в четыре я поехал в Гриффит-парк посмотреть и рассчитать все. Я выбрал место для моей машины и место для машины Сачетти. Совсем рядом, только площадка для моей машины располагалась ближе к тропе, по которой днем катаются на лошадях. Там, выше, она вьется по холмам, а здесь выходит прямо на автомобильную трассу. Парк, они называют это парками, на деле представлял собой смотровую площадку для обозрения Голливуда. Она располагалась высоко над ним и долиной Сан-Фернандо, и люди, проезжающие на автомобилях и катающиеся на лошадях, обозревают сверху окрестности. Пешеходы заглядывают сюда редко. Я собирался рассчитаться с ней именно здесь, а потом поехать вверх, по холмам. Доеду до одной из площадок, где останавливаются машины и люди любуются долиной, вольюсь в толпу, скажу что-нибудь насчет стоянки, в общем, завяжу разговор. Но долго стоять я там не собираюсь. Машина затем должна слететь с откоса, а я из нее выпрыгну. Выпрыгну и пойду по узкой тропинке к своей машине, потом поеду домой. Отсюда до того места, где я собираюсь столкнуть машину Сачетти вниз, мили две по шоссе, а по тропинке всего сто ярдов, потому что она проходит почти напрямую, а шоссе вьется по холмам. Через минуту после так называемой аварии я уже смоюсь, даже толпа не успеет собраться.

Я поехал вверх по холму и стал выбирать подходящее место. Совсем крошечная площадка, машин для двух, не больше, и то если они маленькие. На более просторных площадках каменные парапеты. А здесь нет. Я подошел к краю и глянул вниз. Да, футов двести по прямой и еще сто, если машина начнет кувыркаться. Я даже потренировался. Подъехал к краю, выключил скорость и распахнул дверцу. Отметил про себя, что дверцу, когда она сядет в машину, следует притворить неплотно, иначе не успею ее распахнуть. Конечно, есть шанс, что Филлис сумеет сориентироваться, выскочит из падающей машины и останется в живых, а потом донесет на меня. Есть шанс, что и я прыгну неудачно и полечу в пропасть вместе с ней. Что ж, прекрасно. В таких ситуациях риск неизбежен.

Я пообедал в одиночестве в рыбном ресторане в центре города. Официант меня знал. Я обменялся с ним какими-то дурацкими шутками. Но так, чтобы в голове у него отложилось – сегодня пятница. После обеда вернулся в контору и сказал Джою Питу, что должен еще поработать. Пробыл до десяти. Когда я выходил, он сидел внизу за своим столиком и читал детективный журнал.

– Что-то вы сегодня припозднились, мистер Хафф.

– Да. И все равно еще не закончил.

– Берете работу домой?

– Нет. Иду в кино. Есть такой актеришка – Джек Кристолф, я с ним завтра встречаюсь, и надо пойти посмотреть фильм, где он играет. А то еще обидится. Завтра времени на это нет. Вот и иду сегодня.

– Да, уж больно они себя любят, эти актеры!

Подъехав к кинотеатру, я вышел из машины, побродил по улицам до одиннадцати и зашел. На этот раз я купил билет в партер. Купил программку, сунул ее в карман, предварительно убедившись, что на ней проставлена дата. Надо было еще обменяться парой слов с контролершей, но так, чтобы она запомнила сегодняшний вечер и меня тоже. Я выбрал одну, стоявшую у дверей, не из тех, что ходят по проходам и рассаживают публику. Нужен свет, чтобы она меня как следует разглядела.

– Сеанс уже начался?

– Нет, только что закончился, сэр. Следующий в одиннадцать тридцать.

Я это знал. И потому специально явился раньше, в одиннадцать.

– Господи, как долго ждать. А что, Кристолф играет главную роль?

– Нет, он появляется только в конце, сэр.

– Выходит, ждать чуть ли не до часу, чтобы увидеть его физиономию?

– Завтра тоже идет, сэр, если вам не хочется ждать допоздна сегодня. А деньги вам вернут в кассе.

– Завтра? Так, завтра. Завтра у нас суббота, верно?

– Да, сэр.

– Нет, завтра никак не смогу. Придется смотреть сегодня.

Я выжал из ситуации максимум возможного. Теперь надо только заставить ее запомнить меня. Ночь была душная, и верхняя пуговка на ее форменном платье была расстегнута. Я протянул руку и застегнул ее. Так быстро, контролерша и опомниться не успела.

– Надо быть аккуратнее.

– Слушайте, вы что, так и прикажете стоять здесь и обливаться потом ради вашего удовольствия?!

И она снова расстегнула пуговку. Теперь меня наверняка запомнит. И я вошел в зал.

Девушка провела меня по проходу и усадила. Я тут же перешел в другую половину зала, посидел там с минуту, а затем выскользнул через боковой выход. Потом я, конечно, скажу, что оставался до конца фильма. А поздний свой визит в кинотеатр объясню разговором с Кристолфом. У меня был еще Джой Пит, этот чурбан тоже скажет свое слово. У меня была девушка-контролер. Конечно, я не смогу доказать, что оставался в зале до конца картины, но ведь абсолютных алиби не существует. Такое примет любой суд, оно куда убедительнее большинства прочих. По моему поведению в этот вечер вряд ли можно сделать вывод, что я шел на убийство.

Я сел в машину и отправился прямо в Гриффит-парк. В такое позднее время можно позволить себе и немного превысить скорость. Добравшись до места, взглянул на часы – одиннадцать двадцать четыре. Припарковался, выключил мотор, взял ключ. Потом пошел по Лос-Фелиз и оттуда – вниз, к Голливуд-бульвару. Расстояние примерно в полмили. Я отшагал его быстро и был на бульваре уже в одиннадцать тридцать пять. Там сел в трамвай и уже без пяти двенадцать вышел на Ла Бри. Пока расчет времени подтверждался идеально.

Я дошел до Лилак-Корт, где жил Сачетти. Это был квартал, застроенный маленькими однокомнатными домиками в два ряда, расходящимися от центральной площади. Максимальная квартирная плата – три доллара в неделю. Я зашел с улицы. Не хотел идти через парк, так как меня могли принять за какого-нибудь праздношатающегося бродягу. Зашел с улицы и прошел мимо бунгало Сачетти. Номер я знал. Одиннадцатый. Внутри горел свет. Значит, с этим о’кей. Пока все идет по плану.

Я прошел через всю улицу до автостоянки, находившейся немного на отшибе. Люди, живущие здесь, держали там свои машины. Если они у них имелись, конечно. Настоящая выставка подержанных, старых и просто разбитых колымаг, ну и, разумеется, в самом центре этой свалки находился его пикап. Я влез, вставил ключ в зажигание и тронулся с места. Откуда ни возьмись на площадку вдруг вынырнула машина. Я быстро отвернулся, чтобы водитель не успел разглядеть в свете фар моего лица, и выехал со стоянки. Доехал до Голливуд-бульвара. Было ровно двенадцать. Проверил бензобак. Почти полный.

Я не слишком торопился, но все равно приехал в Гриффит-парк в двенадцать восемнадцать. Немного проехал по Глендейл, потому что не хотел приезжать раньше чем на две-три минуты. Подумал о Сачетти и о том, как он собирается доказывать свое алиби. Которого у него, можно считать, нет. Худшее на свете алиби – это спать дома в своей постели, если только никто в это время не позвонит или не зайдет. Как он оправдается? Да никак. У него даже телефона нет.

Я пересек железнодорожное полотно, развернулся, проехал немного назад и вверх по Ривер-сайд, еще раз развернулся в сторону Лос-Фелиз и припарковался. Выключил мотор и фары. Было ровно двенадцать двадцать семь. Я обернулся и посмотрел сквозь заднее стекло. Моя машина стояла на месте, примерно в ста ярдах. Оглядел поляну. Ее машины видно не было. Еще не приехала.

Я снял часы. Минутная стрелка подползла к двенадцати тридцати. Значит, она не приехала, я сунул часы в карман. Вдруг хрустнула ветка – где-то там, в темноте, в кустах. Я прямо подскочил. Опустил правое стекло и стал смотреть, что там такое. Пялился, наверное, не меньше минуты. Еще раз хрустнула ветка, уже ближе. Затем вдруг сверкнула вспышка, и что-то с силой ударило меня в грудь. Выстрел! Я знал, что произошло. Не один я думал, что мир слишком тесен для двоих, если они знают друг о друге такое. Я приехал убить ее, но она меня опередила.

Я сидел, откинувшись на сиденье, и слышал в кустах удаляющиеся шаги. Сидел с пулей в груди, в краденой машине. Украденной у человека, которого Кейес выслеживает вот уже полтора месяца. Я выпрямился и положил руки на баранку. Уже потянулся к ключу зажигания, но тут вспомнил, что машина должна оставаться здесь. Открыл дверцу. На лбу сразу выступил пот – от усилий, которые пришлось затратить, чтобы повернуть ручку. Кое-как выбрался. И поплелся по дороге к своей машине. Идти прямо не удавалось. Все время хотелось присесть, снять эту ужасную тяжесть с груди, но я понимал: если сделаю это, мне никогда до машины не добраться. Вспомнил, надо приготовить ключ – и вытащил его из кармана. Наконец дошел и влез в машину. Вставил ключ в зажигание и надавил на акселератор[13]. Это последнее, что я помнил.

Глава 12

Не знаю, были ли вы когда-нибудь под наркозом. Время от времени выныриваешь из ямы, потом снова погружаешься во тьму. Сперва где-то в глубине сознания начинает мерцать слабый серый свет, такой мутный серый свет. Потом он становится ярче. И все это время, пока он становится ярче, пытаешься вытолкнуть ужасную душную пробку из легких. И стонешь, так страшно стонешь, словно тебе больно, но это не боль. Просто ты пытаешься вытолкнуть пробку из легких и поэтому специально издаешь эти звуки. Но в самом дальнем уголке сознания продолжает работать мысль. И ты понимаешь, что с тобой произошло. И даже если сквозь этот серый свет и пробиваются какие-то посторонние, совершенно идиотские мысли, главная твоя часть – все равно там, и соображать ты можешь, хотя и не слишком хорошо, но все-таки.

Мне кажется, соображать я начал еще до того, как пришел в себя. Я знал, что рядом со мной кто-то находится, но не знал кто. Я слышал, как они разговаривали, только не понимал о чем. Потом вдруг разобрал. Это была женщина, она просила меня открыть рот. Мне дали лед. Наверное, медсестра. Но кто там был еще, я так и не понял. Я долго-долго думал, потом догадался – надо чуть-чуть приоткрыть глаза и тут же закрыть их, быстро, тогда я увижу, кто там. И я проделал эту операцию. Сперва ничего не удавалось различить. Потом я увидел больничную палату, столик возле постели, а на нем масса разных предметов. Светло – наверное, день. Одеяло на груди было приподнято – видно, из-за толстой повязки. Я приоткрыл глаза шире. У столика сидела медсестра и смотрела на меня. Но там, у нее за спиной, был еще кто-то. Надо дождаться, пока она отодвинется, чтобы увидеть. Но я и так знал, кто там.

Там был Кейес.

Прошло уже, наверное, не менее часа, а я все лежал с закрытыми глазами. Но думал. Вернее, пытался. Всякий раз, вдыхая поглубже, чтобы вытолкнуть из легких эфир, я чувствовал острую, режущую боль в груди. Это от пули. Мне надоело возиться с этим застрявшим в легких комом. И тут со мной заговорила медсестра. Она поняла, что я пришел в себя, и я должен был отвечать. Подошел Кейес.

– А знаете, эта программка вас спасла.

– Какая?

– Ну кинопрограмма. Она была сложена вдвое. Не слишком толстый листок, но этого оказалось достаточно. И рана недолго кровоточила. Пуля попала в легкое, счастье, что не в сердце. Чуть в сторону, на какую-то восьмую дюйма, и все было бы кончено.

– Пулю достали?

– Да.

– А женщину?

– Да.

Я не произнес больше ни слова. Я думал – все, мне конец.

И просто тихо лежал в постели.

– Они ее взяли, и мне многое надо рассказать тебе, дружище. Да, славная вышла история, ничего не скажешь. Я сейчас уйду на полчаса. Пойду хоть позавтракаю. Может, к тому времени тебе станет лучше.

Он вышел. Он вел себя так, словно ничего страшного я не натворил, говорил со мной доброжелательно. Я ничего не понимал. Через пару минут в палате появился санитар.

– У вас тут есть газеты?

– Да, сэр, попробую достать.

Он вернулся с газетой и сам нашел то, что меня интересовало. Он понял, что я хотел там прочитать. Это было не на первой странице. Маленькая заметка на второй полосе, где обычно печатают местные новости. Значит, они не придали этому случаю большого значения. Заметка гласила:

«ПОД ПОКРОВОМ ТАЙНЫ

Стрельба в Гриффит-парке

Двое были задержаны после того, как Уолтера Хаффа, страхового агента, обнаружили раненым за рулем автомобиля на Ривер-сайд вскоре после полуночи.

Полиция расследует обстоятельства, связанные со стрельбой, во время которой пострадал Уолтер Хафф, страховой агент, проживающий в Лос-Фелиз-Хиллз. Вчера вскоре после полуночи его обнаружили без сознания за рулем собственного автомобиля в Гриффит-парке. Пуля попала ему в грудь. По подозрению в покушении на жизнь Хаффа задержаны двое:

Лола Недлингер, 19 лет.

Бенджамино Сачетти, 26 лет.

Мисс Недлингер проживает по адресу: Лайси-Армс-Апартмент, Юкка-стрит. Адрес Сачетти: Лилак-Корт-Апартмент, авеню Ла Бри.

В Хаффа, очевидно, выстрелили, когда он ехал по Риверсайд-драйв в направлении от Бербанка. Полиция, быстро прибывшая на место происшествия, обнаружила мисс Недлингер и Сачетти, они пытались вытащить раненого из машины. Невдалеке был найден револьвер с одним израсходованным патроном. Оба задержанных отрицают, что покушались на жизнь Хаффа, но отказались дать какие-либо объяснения по поводу происшедшего».

Мне принесли апельсиновый сок, а я лежал и пытался сообразить, что все это означает. Вы думаете, я купился на весь этот бред? Ну, что Лола в меня стреляла или Сачетти из ревности? Ничего подобного. Я знал, кто стрелял в меня. Та, с кем я договорился встретиться. Она знала, что я там буду, и хотела избавиться от меня. Никто меня не переубедит.

Но что там делали эти двое? Я все думал и думал и никак не мог сообразить. Разве только одно – Лола в ту ночь опять следила за Сачетти. Это объясняло ее присутствие в парке. Но его-то как и зачем туда занесло? Полная бессмыслица. И пока я бился над загадкой, сознание неотступно сверлила мысль – я пропал, пропал, и не потому, что совершил преступление и теперь все всплывет, а потому, что Лола узнает. Это самое страшное.

* * *

Кейес вернулся только днем. Увидев газету, придвинул стул к моей постели.

– Пришлось заскочить в контору.

– Да?

– Какой-то совершенно безумный день. Безумный день после безумной ночи.

– А что происходит?

– Сейчас расскажу тебе кое-что. Этот Сачетти, ну что подстрелил тебя в парке, и есть тот самый тип, которого мы выслеживали все время. По делу Недлингера.

– Быть не может.

– Очень даже может. Я собирался тебе сказать еще тогда, помнишь, но Нортон считает, что агентов не следует посвящать в такие подробности, ну я и не сказал. Вот. Тот самый человек, Хафф. Что я тебе говорил? Что я говорил Нортону? Разве не говорил, что в этом деле есть нечто странное?

– Что еще?

– Звонили из твоей конторы.

– И?

– И добавили кое-какие факты, о которых нам следовало знать с самого начала. Мне и Нортону, если б мы полностью доверились тебе и посвятили во все. Если б ты знал о Сачетти, давно бы уже рассказал нам о том, что стало известно только сегодня. А это ключ ко всему делу.

– Он брал ссуду.

– Да, правильно! Он взял ссуду. Но дело не в ней. Это неважно. Важно другое – он был в твоей конторе в тот день, когда ты продал полис Недлингеру.

– Не помню, не уверен.

– Точно. Мы все проверили. Допросили Нетти, просмотрели все бумаги, сравнили их с материалами, имеющимися у полиции. Он был там, и девушка тоже. Это все объясняет и придает делу совершенно иной оборот. Ведь раньше мы не догадывались.

Что значит – иной оборот?

– Мы же знали, что Недлингер держал все от семьи в тайне. И у секретарши проверили. Он никому ничего не сказал. А потом вдруг семья откуда-то узнает о полисе, вот в чем фокус.

– Ну не знаю.

– Да, узнает. Ты что думаешь, они укокошили его за просто так? Они знали, а теперь и мы знаем, что они знали. Все сходится.

– Ну и что? Да любой суд примет такое допущение и не найдет здесь криминала.

– Я не суд. Я говорю только ради собственного удовлетворения, чтоб доказать еще раз свою правоту. Видишь ли, Хафф, ведь я мог, мог, черт побери, потребовать расследования на основе своих подозрений! Но я не пошел в суд. Я с ума сходил, потому что не знал этого и подозрения мои ни на что не опирались. Зато теперь знаю. И мало того, получается, что тут замешана еще девчонка.

– Кто?

– Ну эта девушка. Дочь. Она тоже там была. Я имею в виду, в твоей конторе. О да, конечно, подумаешь ты, как это возможно, чтобы дочь осмелилась поднять руку на своего отца! Но такое случается. И довольно часто. И из-за пятидесяти кусков случится еще не раз.

– Я… я не верю.

– Сейчас поверишь. Теперь вот что, Хафф. Мне не хватает только одного. Одного маленького звена. Они решили тебя убрать за что-то, с чем ты мог выступить в суде. Это я понимаю. Но за что?

– Что значит «за что»?

– Ну что-то ты про них знаешь такое, из-за чего они хотели с тобой разделаться? Ну были в твоей конторе, ладно. Но этого мало. Должно быть что-то еще. Что?

– Я не знаю. Не приходит в голову.

– Должно прийти. Может, о чем ты сейчас не помнишь, что показалось тебе неважным, но важно для них. Что?

– Да ничего. И быть не может.

– Должно быть. Должно.

Он встал и начал расхаживать по палате. Кровать содрогалась под тяжестью его шагов.

– Заруби себе на носу, Хафф. У нас осталось еще несколько дней. Постарайся вспомнить. – Он закурил сигарету и продолжал долбить свое: – Да, вся прелесть в том, что у нас еще несколько дней. Ты сможешь появиться в суде только через неделю, самое раннее. Это нам на руку. Немного поможет полиция, постращают их там, поработают резиновым шлангом или чем-нибудь в этом роде, и рано или поздно парочка расколется. И в первую очередь девчонка. Это уж как пить дать. И поверь мне, это все, что нам надо. Тебе, конечно, пришлось худо. Зато теперь, когда они в наших руках, мы их прижмем к стенке. Это выход. А пока уточним кое-какие подробности. С божьей помощью до вечера управимся.

Я закрыл глаза. Передо мной неотступно стояла Лола, вокруг – фараоны, которые, может быть, даже избивают ее, чтобы заставить расколоться, признаться в том, чего она не знает, о чем имеет понятия не больше, чем какой-нибудь лунный житель. Лицо ее прыгало перед моими глазами, и вдруг что-то ударило ее по лицу, и изо рта полилась кровь.

– Кейес.

– Да?

– Действительно было. Ты можешь этим воспользоваться.

– Слушаю, мой мальчик, слушаю тебя внимательно.

– Я убил Недлингера.

Глава 13

Он сидел, тупо уставившись на меня. Я рассказал ему все, абсолютно все, даже про Лолу. Странно, но это заняло лишь минут десять. Потом он поднялся. Я ухватил его за рукав.

– Кейес.

– Мне надо идти, Хафф.

– Ты только проследи, чтобы они ее не били.

– Мне надо идти. Зайду потом, попозже.

– Кейес, если ты позволишь им бить ее, я убью тебя. Теперь ты все знаешь. Я рассказал тебе, рассказал только по одной причине. Только по одной. Чтобы они ее не били. Ты должен мне обещать. Ты мой должник, Кейес.

Он стряхнул мою руку и вышел.

Выкладывая ему все, я надеялся, в душе моей наступит наконец мир и покой. Очень у меня накипело. Я ложился с этим спать, видел это во сне, дышал этим.

Я не находил себе покоя. Единственное, о чем я в состоянии был думать, – это о Лоле, вернее, о том, что она теперь все узнает и поймет, кто я такой.

* * *

Около трех пришел санитар и принес дневной выпуск газеты. О моем признании Кейесу не было ни строчки. Однако они успели покопаться в своих досье и писали о смерти первой миссис Недлингер, о смерти самого Недлингера и о том, что меня ранили. Какая-то женщина, не то писательница, не то журналистка, умудрилась проникнуть к Филлис в дом и переговорить с ней. Это она назвала его «Домом смерти» и написала о кроваво-красных шторах. Увидев весь этот бред на газетных страницах, я понял, что птичке петь недолго. Раз уж даже тупая журналистка заметила все эти странности.

* * *

Кейес появился только в половине девятого. Войдя в палату, он первым делом спровадил медсестру, затем и сам вышел на минутку. Вернулся он уже с Нортоном, с человеком по фамилии Кесвик, адвокатом корпорации, которого вызывали у нас по самым серьезным делам, и Шапиро, постоянным председателем законодательного департамента. Все они столпились у моей кровати, и Нортон начал:

– Хафф.

– Да, сэр.

– Вы об этом кому-нибудь рассказывали?

– Никому, кроме Кейеса.

– И больше никому?

– Ни единой душе. Господи, нет конечно.

– Из полиции здесь никого не было?

– Были. Я видел их там, в холле. О чем-то перешептывались, думаю, обо мне. Но сестра их не пустила.

Они переглянулись.

– Тогда, думаю, начнем. Кейес, пожалуй, будет лучше, если вы ему объясните.

Кейес уже открыл рот, но тут Кесвик остановил его и отозвал Нортона в сторону. Потом они подозвали Кейеса. Потом – Шапиро. Время от времени до меня долетали отдельные слова. Я понял: они собираются сделать мне какое-то предложение, но проблема состояла в том, могут ли они все выступать свидетелями. Кесвик был за предложение, но не хотел, чтобы потом его имя связывали с этим делом. Наконец они решили, что Кейес возьмет все под свою личную ответственность, а их на суде не будет. Затем все на цыпочках вышли. Даже не попрощавшись. Странно. Они вели себя так, словно не я вовлек их компанию в грязную историю. Они вели себя так, словно я – некое мерзкое животное с ужасающей язвой на морде и на меня неприятно смотреть, вот и все.

Затем Кейес вернулся и сел у постели.

– Хафф, ты совершил ужасную вещь.

– Знаю.

– Думаю, не стоит больше заострять внимание на этом.

– Нет, не стоит.

– Мне очень жаль. Я… ты мне в каком-то смысле даже нравился, Хафф.

– Я знаю. Взаимно.

– Мне вообще редко кто нравится. Не очень-то можешь позволить себе такую роскошь, занимаясь нашими делами. Когда вся людская порода, каждый кажется жуликом.

– Знаю. Ты доверял мне, а я тебя подвел.

– Гм. Ну не будем об этом.

– Да, уж что теперь. Ты ее видел?

– Да. Всех видел. Ее, его и жену.

– Что она сказала?

– Ничего. Видишь ли, я и сам ничего не сказал ей. Она сказала… Она считает, в тебя стрелял Сачетти.

– За что?

– Из ревности.

– О-о.

– Она очень переживала из-за тебя. Но когда узнала, что рана не опасна, она… В общем, она…

– Обрадовалась?

– В общем, да. Хотя и старалась не показывать. Она считает это доказательством, что Сачетти ее любит. Что тут поделаешь.

– Понимаю.

– Но о тебе она тоже очень-очень беспокоилась. Сразу видно, она к тебе неравнодушна.

– Да. Я знаю. Она ко мне неравнодушна.

– Она за тобой следила. Спутала с ним. Вот как оно получилось.

– Я догадывался.

– Я говорил с ним.

– О да, ты мне уже сказал. А он что там делал?

Он снова принялся бродить вокруг постели. Единственным источником света была лампочка в изголовье. И я плохо его видел, только чувствовал, как кровать содрогается от тяжелых шагов.

– Тут целая история, Хафф.

– Вот как? Что за история?

– Ты умудрился связаться с настоящей коброй, вот что. Эта женщина, у меня прямо кровь стынет в жилах, только подумаю о ней. Это патология. Хуже не бывает.

– Не понял?

– Ну, в общем, этому есть специальное название. Какой-то термин. Надо иногда заглядывать в книжки по современной психологии. И я это делаю. Только Нортону не говорю. А то подумает, что я слишком много о себе возомнил или еще что. А в книгах попадаются прелюбопытные вещи. И к нашей работе они имеют самое непосредственное отношение. Короче – там объясняются причины, почему люди иногда совершают такие поступки. Читать довольно противно, зато многое проясняется.

– И все же я не понимаю.

– Сейчас поймешь. Сачетти вовсе не был влюблен в Филлис Недлингер.

– Нет?!

– Он был с ней знаком. Лет пять или шесть. Его отец врач. У него был санаторий в горах, в Вердуго-Хиллз, примерно в четверти мили от госпиталя, где она работала старшей медсестрой.

– О, да-да, припоминаю.

– Ну вот. Там с ней Сачетти и познакомился. А потом вдруг у его старика начались неприятности. В санатории умерли сразу трое детей.

По спине у меня пробежали мурашки. А он продолжал:

– Все они умерли от…

– Воспаления легких.

– Так ты об этом слышал?

– Нет. Продолжай.

– Ах да, ты слышал об этом эрроухедском деле.

– Да.

– Так вот. У него умерли трое детей. И старик хлебнул. Начались неприятности, не с полицией, нет, они не обнаружили ничего подозрительного, ничего по своей части. С департаментом здравоохранения и с клиентурой. И карьере его пришел конец. Вынужден был продать санаторий. И вскоре умер.

– От пневмонии?

– Нет. Просто от горя и старости. Но Сачетти казалось, во всей этой истории есть что-то подозрительное. Эта женщина все не выходила у него из головы. Очень уж часто она там бывала и слишком интересовалась детьми. Но ничего против нее у него не было, никаких доказательств. Только предчувствие. Ты меня слушаешь?

– Продолжай.

– И он ничего не предпринимал. Вплоть до того момента, пока не умерла первая жена Недлингера. Оказалось, что один ребенок из погибших состоял в родстве со второй миссис Недлингер и после его смерти ей причиталось какое-то весьма солидное наследство. Вернее, эти деньги должен был унаследовать ребенок, а потом они уже перешли к миссис Недлингер. Короче говоря, после всех юридических церемоний миссис Недлингер унаследовала его долю. Запомни это, Хафф. Самое ужасное в этой истории, что один из умерших должен был унаследовать деньги.

– А другие двое?

– Ничего. Двое других погибли для того, чтобы убийца замела следы. Только представь себе, Хафф! Эта женщина пошла на убийство еще двоих детей просто потому, что хотела избавиться от одного и потом так все запутать, чтоб это выглядело каким-то недосмотром со стороны медперсонала, как это случается иногда в клиниках. Я же говорю, патологическая личность.

– Дальше!

– Когда умерла первая миссис Недлингер, Сачетти решил организовать в своем лице нечто вроде частного сыскного бюро. С одной стороны, он хотел, пусть посмертно, оправдать отца, а во-вторых, эта женщина стала для него прямо-таки навязчивой идеей. Он не влюбился, нет. Он хотел узнать правду.

– Да, понимаю.

– Он учился в университете, готовил диплом. Воспользовавшись каким-то предлогом, решил побывать у нее дома и поговорить. Ведь они были уже знакомы, и повод нашелся – он пришел предложить ей вступить в какую-то там ассоциацию терапевтов и медсестер, думая, что она ничего не заподозрит. Но тут он увидел Лолу. Это была любовь с первого взгляда. И весь его замечательный план докопаться до истины полетел к чертям. Он не хотел делать Лолу несчастной, к тому же зацепиться было не за что. Вот он и оставил эту идею. В дом ему заходить было неловко, если учесть, в чем он подозревал мачеху, вот они и стали встречаться на стороне. И только одна маленькая деталь подсказывала ему, что, возможно, он все-таки был прав: мачеха, пронюхав, что происходит, начала говорить Лоле о нем всякие гадости, а потом и вовсе запретила с ним видеться. Причина, очевидно, крылась в одном – некто по имени Сачетти не должен был приближаться к ее дому на расстояние меньше чем на милю. Ты следишь за ходом моих мыслей?

– Да.

– И вот настал черед Недлингера. И внезапно Сачетти осознал: эта смерть – не случайность и женщиной следует заняться всерьез. Он перестал встречаться с Лолой. Он даже не объяснил ей почему. Он пошел к этой женщине и завел с ней роман, он шел на все, занимался с ней любовью. Потому что понимал, если приходить к ней за этим, она не станет противиться и двери ее дома будут всегда для него открыты. Дело в том, что она была опекуншей Лолы. Но как только Лола выйдет замуж, ее опекуном становится муж. Видишь ли…

– На очереди была Лола.

– Да, совершенно верно. Сперва она хотела устранить тебя, человека, который так много про нее знает, потом заняться Лолой. Конечно, тогда Сачетти еще ничего про тебя не знал. Но насчет Лолы догадывался наверняка.

– Дальше.

– Вернемся к событиям прошлой ночи. Лола за ним следила. Вернее, за его машиной, в которой находился ты. Это она въезжала тогда на стоянку.

– Да, я видел машину.

– Сачетти вернулся домой не поздно. Вдова его выпроводила. Он уже собирался лечь спать, но его терзало предчувствие, что этой ночью что-то должно произойти. Во-первых, ему показалось, она выпроваживала его чересчур резко и настойчиво. Во-вторых, днем она расспрашивала его о Гриффит-парке, когда ночью туда закрывают проезд и какие именно дороги. Все это могло означать только одно: она затевает поздней ночью в этом парке нечто, правда, в какой день, он не знал. И вот, вместо того чтобы лечь спать, он решил поехать к ее дому и проследить. На стоянке обнаружил, что машина исчезла. Увидев это, он едва не потерял сознание от страха, потому что у Лолы был ключ. Не забывай, он знал, что на очереди Лола.

– Продолжай.

– Он поймал такси и поехал в Гриффит-парк. Он метался по нему вслепую, не зная, что там готовится и где надо искать. И начал, естественно, не с того места – с дальнего конца поляны. И тут вдруг услышал выстрел. Бросился туда. И он, и Лола подбежали к тебе одновременно. Он подумал, что стреляли в Лолу. Она – что в него. Но когда Лола увидела тебя в машине, она подумала, что стрелял Сачетти, и разыграла перед полицией целую сцену.

– Теперь понимаю.

– Эта женщина, вдова, она настоящий маньяк. Она очень опасна. Сачетти рассказал мне, что раскопал еще пять случаев, когда у нее умирали пациенты, причем в двух из них она умудрилась получить какие-то деньги. Это было до того, как умерли трое детей.

– И все от воспаления легких?

– Нет, только трое. Те, что постарше, умерли во время операции.

– А как она это делала?

– Этого Сачетти так и не узнал. Но считает, что она смешивала сыворотку с каким-то лекарством. Хочет вытрясти из нее этот секрет. Считает, это важно.

– Ну и?

– Плохи твои дела, Хафф.

– Знаю.

– Сегодня днем мы все обсудили. Там, в конторе. Право решать было за мной. Есть только один выход. Я догадался обо всем давным-давно, еще когда Нортон твердил о самоубийстве.

– Да, ты оказался прав.

– Мне удалось убедить их, что дело не должно дойти до суда.

– Но ведь и замять его нельзя.

– Да, нельзя, мы понимаем. Но одно дело, когда выясняется, что агент компании совершил убийство, и совсем другое – когда в течение двух недель все газеты страны трубят о судебном процессе.

– Понимаю.

– Поэтому ты должен написать заявление, где ты подробно опишешь все. Официальное признание на мое имя, которое будет заверено нотариусом. Ты отправишь мне его по почте заказным в четверг, на следующей неделе, чтобы я получил его в пятницу.

– В следующий четверг.

– Да. Тем временем мы постараемся приостановить расследование этого случая со стрельбой. Скажем, что ты еще слишком слаб и не можешь давать показания. А теперь вот что. Для тебя под вымышленным именем будет зарезервирована каюта на пароходе. Он отправляется вечером из Сан-Педро в Бильбао и дальше на юг. Ты сядешь на этот пароход. В пятницу я получу признание и тут же передам его полиции. Я узнаю обо всем первым. Вот почему Нортон и его приятели только что ушли. Нам не надо свидетелей. Это сделка, частная договоренность между мной и тобой, и если когда-либо ты посмеешь утверждать, что таковая существовала, я буду все отрицать и ты ничего не докажешь. Я все предусмотрел.

– Я не стану этого делать.

– Сообщив в полицию, мы тут же назначим вознаграждение за твою поимку. И вот что, Хафф. Если тебя поймают, мы выплатим эту сумму не моргнув глазом, ты предстанешь перед судом, и уж тут мы приложим все усилия, чтобы тебя вздернули. Мы не хотим, чтобы дело дошло до суда, но если дойдет, уж мы расстараемся на полную катушку. Ясно тебе?

– Да, ясно.

– Перед тем как сесть на пароход, передашь мне квитанцию об отправке признания. Я должен быть уверен, что получу его.

– А как с ней?

– С кем?

– С Филлис.

– Я о ней позабочусь.

– И еще одно, Кейес.

– Да?

– Я все думаю, что будет с Лолой. Ты говорил, что контролируешь ситуацию. Я так понял, ты будешь держать ее и Сачетти под стражей вплоть до начала суда. Суда, который не состоится. Так вот, запомни одно – я хочу быть уверен, что она ни в коем случае не пострадает. Я хочу, чтобы ты дал честное слово, торжественно поклялся мне в этом, Кейес. Иначе не видать тебе никакого признания и дело пойдет в суд со всеми вытекающими отсюда последствиями. И я взорву к чертовой матери весь этот корабль! Ты понял, Кейес? Что с ней?

– Мы задержали пока только Сачетти. Он не возражает.

– Ты меня слышал? Что с ней?

– Она на свободе.

– Она что?

– Мы выпустили ее под залог. В таких случаях это возможно. Так что…

– Она про меня знает?

– Нет. Я же обещал ничего не говорить.

Он встал, взглянул на часы и вышел на цыпочках в коридор. Я закрыл глаза. Потом вдруг почувствовал – рядом кто-то стоит. Открыл глаза.

Лола.

– Уолтер.

– Здравствуй, Лола.

– Мне ужасно жаль.

– Со мной все в порядке.

– Я не знала, что Нино о нас знает. Наверное, догадался. Он не злой. Но он очень вспыльчивый.

– Ты его любишь?

– Да.

– Я просто хотел точно знать.

– Как это ужасно, все, что случилось с тобой.

– Ничего страшного. Полный порядок.

– Я хотела тебя просить об одной вещи. Но не знаю, имею ли право.

– О чем?

– Ну чтобы ты не возбуждал против него дела. Не подавал в суд. Зачем тебе это?

– Не буду.

– Иногда я почти любила тебя, Уолтер.

Она сидела и смотрела на меня, а потом вдруг наклонилась, совсем близко.

Я быстро отвернул голову. Лицо ее приняло обиженное выражение. Она сидела еще долго. Я не смотрел на нее. В душе моей наконец воцарились мир и покой. Я знал – она никогда не будет моей. И быть не может. Я никогда не посмел бы поцеловать девушку, отца которой убил.

Она уже стояла у двери, и тут я попрощался и пожелал ей счастья. Она вышла, и сразу вернулся Кейес.

– Я согласен, Кейес. Насчет признания.

– Что ж, разумное решение.

– Согласен на все. И спасибо.

– Не надо. Не стоит меня благодарить.

– Но я действительно благодарен тебе.

– Нет причин. – Глаза его приняли странное выражение. – Не думаю, что тебя схватят, Хафф. Но знаешь, может, в конечном счете я предоставлю тебе наилучший выход. Может, так для тебя будет лучше.

Глава 14

Итак, все, что вы только что прочитали, и есть мое признание. Я писал его целых пять дней и наконец в четверг днем закончил. То есть вчера. Я послал его по почте заказным, а около пяти явился Кейес и забрал у меня квитанцию. Я рассчитался с ним сполна, даже больше, чем сполна, и в глубине души радовался этому. Я надеялся, что когда-нибудь она прочтет все и не будет думать обо мне слишком дурно, когда узнает, как и почему так получилось. Около семи я оделся. Я был еще довольно слаб, но ходить мог. Перекусив, послал за такси и отправился в порт. Войдя в каюту, тут же лег на койку и провалялся почти до середины следующего дня.

Когда стало совсем невмоготу торчать в каюте в одиночестве, вышел на палубу. Нашел свободный шезлонг и долго сидел в нем, разглядывая проплывающие мимо берега Мексики. Но все время меня преследовало странное ощущение, что я на самом деле никуда не плыву. Я вспомнил Кейеса и выражение его глаз в тот день, странные его слова и гадал, что же он имел в виду. И вдруг я понял. Я услышал рядом сдавленный удивленный возглас. И еще не обернувшись, уже догадался, кто это. Потом посмотрел. В соседнем шезлонге сидела Филлис.

– Ты?

– Привет, Уолтер.

– Этот Кейес. Он настоящий сводник.

– О да. Он романтик.

Я присмотрелся. Лицо у нее было изможденное и постаревшее по сравнению с тем, когда я видел ее в последний раз, вокруг глаз тоненькие морщинки. Она протянула мне какой-то листок:

– Видел?

– Что это?

– Пароходная газета.

– Нет, не видел. Меня это мало интересует.

– Там напечатано объявление.

– Какое?

– О свадьбе. Лолы и Нино. Пришло по радио, сразу после полудня.

– О, так они женятся?

– Да. Все это так романтично! Знаешь, Кейес их отпустил. И они отправились в Сан-Франциско провести медовый месяц. Твоя компания выплатила Нино какую-то компенсацию.

– Вот оно что. Выходит, теперь все известно. Я имею в виду нас.

– Да. Все известно. Хорошо, что мы здесь под чужими именами. Я видела, как пассажиры читали газету за ленчем. Это сенсация!

– Тебя она, кажется, не слишком волнует?

– Я думаю о другом.

Тут она улыбнулась – какой-то необычайно нежной и грустной улыбкой. Я подумал о пяти пациентах, трех маленьких ребятишках, миссис Недлингер, Недлингере и о себе. Не верилось, что женщина, столь милая и мягкая, когда она того хотела, была способна на такое.

– О чем ты думаешь?

– Мы тоже могли бы пожениться, Уолтер.

– Могли бы. А что дальше?

Не знаю, сколько мы просидели вот так, молча глядя на море. Потом она снова заговорила:

– Нас уже ничего не ждет, Уолтер.

– Нет. Ничего.

– Я даже не знаю, куда мы едем. А ты?

– Нет.

– Уолтер, время пришло.

– О чем ты, Филлис?

– Настало и для меня время соединиться со своим женихом. Тем единственным, которого я по-настоящему любила. В одну прекрасную ночь я брошусь с палубы корабля. И вот постепенно ледяные пальцы начнут все глубже и глубже впиваться в мое сердце.

– Что ж, я отпускаю тебя.

– Что?

– Я хотел сказать, я иду с тобой.

– Нам остается только это, верно?

Кейес оказался прав. Мне не за что было его благодарить. Он просто избавил государство от расходов на возню со мной.

* * *

Мы прошлись по палубе. Матрос драил шваброй желоб у перил. Он явно нервничал и, перехватив мой взгляд, заметил:

– Там акула. Так и плывет за кораблем.

Я не хотел смотреть, но не удержался. Внизу, в темно-зеленой воде, мелькнул проблеск грязно-белого цвета. Мелькнул и исчез. Мы вернулись к шезлонгам.

– Придется немного подождать, Уолтер. Пока не взойдет луна.

– Да, при луне, я думаю, лучше.

– Я хочу видеть плавник. Этот черный плавник, режущий воду в лунном свете.

Капитан понял, кто мы. Я догадался об этом по его лицу, когда он выходил из радиорубки. Значит, сегодня. Иначе он наверняка приставит к нам стражу, прежде чем сдать властям в первом же порту.

Снова началось кровотечение. Внутреннее. Из легкого, задетого пулей. Не сильное, но я все время сплевываю, и в слюне – кровь. И еще я все время думаю об акуле. Она не выходит у меня из головы.

* * *

Я пишу все это в каюте. Уже почти половина десятого. Она в своей каюте, готовится. Пудрит лицо, делает его мертвенно-белым, рисует под глазами черные круги, а губы и щеки красит кроваво-красным. И надевает эту кроваво-красную штуку, которая выглядит ужасно, чудовищно. Это огромный квадрат красного шелка, она заворачивается в него, рукавов нет, и руки, когда она ими двигает, похожи на какие-то обрубки.

* * *

Я не слышал, как отворилась дверь в каюту, но сейчас, когда я пишу, она рядом со мной. Я это чувствую.

* * *

Луна.

Сноски

1

Энчиладос – традиционное блюдо мексиканской кухни, которое представляет собой тонкую лепешку из кукурузной муки, в которую завернута начинка (мясо или овощи).

2

Рессора (фр. ressort – пружина) – упругий элемент подвески транспортного средства, который служит для смягчения ударов и колебаний кузова в процессе движения, обеспечивая комфортную езду.

3

Фие́ста – традиционный народный праздник, проводимый в странах Латинской Америки и Испании.

4

Ник и Фрэнк поют популярную песню времен I Мировой войны. – Примеч. пер.

5

Ко́ронер – в Великобритании и США специальный судья, который расследует смерти, произошедшие при необычных или подозрительных обстоятельствах.

6

Большое жюри – в США коллегия присяжных заседателей, которая определяет обоснованность и целесообразность предъявления кому-либо официальных обвинений.

7

Инкоммуникадо (исп. incommunicado – изолированный) – человек, лишенный связи с внешним миром.

8

Джек Демпси (1895–1983) – американский профессиональный боксер, чемпион мира в супертяжелом весе. Речь идет о знаменитом бое 14 сентября 1923 года в Нью-Йорке, когда Демпси защитил чемпионский титул, выиграв у аргентинца Луиса Анхеля Фирпо.

9

Гюнтер Гебель-Уильямс (1934–2001) – немецкий дрессировщик, выступал в «Цирке братьев Ринглинг, Барнум и Бейли».

10

Чоу-мейн – китайская жареная лапша с овощами и мясом.

11

Эдди Нельсон (1901–1967) – американский актер и певец, известен своими ролями в голливудских фильмах конца 30-х – начала 40-х годов.

12

Уильям Кларк Гейбл (1901–1960) – один из величайших актеров и звезд кино, носивший прозвище «Король Голливуда». Одна из его наиболее ярких ролей – Ретт Батлер в оскароносном фильме «Унесенные ветром» (1939).

13

Акселера́тор (от лат. accelero «ускоряю») – регулятор количества горючей смеси, поступающей в цилиндры двигателя внутреннего сгорания у автомобиля или мотоцикла, «газ».

Content

Джеймс Кейн
Почтальон всегда звонит дважды (сборник)

Почтальон всегда звонит дважды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Двойная страховка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Сноски