Энни Пру

Корабельные новости

Джону, Джиллис и Моргану

В узле среднего размера с восемью перехлестами сверху и снизу образуется 256 всевозможных сплетений… Стоит сделать всего одну ошибку в последовательности накидываемых сверху и снизу петель – и вы либо получите совершенно другой узел, либо не получите вообще никакого узла.

Книга узлов Эшли[1]

Серия «XX век / XXI век – The Best»

Annie Proulx THE SHIPPING NEWS

Перевод с английского И. Дорониной

Печатается с разрешения литературных агентств Darhansoff&Verill и Andrew Nurnberg.

© Annie Proulx, 1993

© Перевод. И. Доронина, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Выражение признательности

В работе над «Корабельными новостями» помощь приходила ко мне с самых разных сторон. Я благодарна Национальному благотворительному фонду искусств за финансовую поддержку и Юкросскому фонду в Вайоминге за то, что имела уединенное место для работы. На Ньюфаундленде советы, объяснения и информация, которые я получала от многих людей, помогли мне понять, как жили люди на Скале в старину и какие изменения произошли там в настоящее время. Свойственные ньюфаундлендцам остроумие и вкус к беседе превращали случайные встречи в истинное удовольствие. Особенно благодарна я за доброту и приятную компанию Белле Ходж из бухты Охотника и Гусиного залива, которая из-за меня пострадала от укуса собаки и познакомила меня с деликатесами ньюфаундлендской домашней кухни. Кэролин Лейверс открыла мне глаза на сложности и тяготы жизни ньюфаундлендских женщин, как это сделал и Билл Гоф в своем романе 1984 года «Дом Мод». Служащие Канадской береговой охраны и поисково-спасательной службы, коллеги из газеты «Норзерн пен» в Сент-Энтони, рыбаки и лесорубы, сотрудники местной Метеорологической службы Министерства окружающей среды Канады объясняли мне, как все работает. Точно настроенная антенна Джона Глузмана улавливала названия произведений ньюфаундлендской литературы, которые я иначе могла бы пропустить. Уолтер Панч из библиотеки Массачусетского садоводческого общества прояснил некоторые непонятные факты, касающиеся местной флоры. Спасибо также моим спутникам в путешествии по Атлантической Канаде: Тому Уоткину, который сражался с ветрами, медведями и москитами, и моему сыну Моргану Лангу, с которым мы вместе пережили апрельский шторм, встречи с айсбергами и оленями карибу. Я благодарна за советы и дружбу Аби Томас. Барбара Гроссман, редактор, о каком можно только мечтать, – чистое синее небо посреди густейшего тумана. И, наконец, без вдохновения, вселенного в меня замечательной «Книгой узлов Эшли» (1944) Клиффорда У. Эшли, которую мне посчастливилось найти на дворовой распродаже за четвертак, моя книга осталась бы лишь нитью замысла.

1. Куойл

Куойл: бухта каната.

Фламандская бухта – это однослойная плоская спираль. Выкладывается на палубе, чтобы в случае необходимости на нее можно было наступать.

Книга узлов Эшли

Вот описание нескольких лет из жизни Куойла, родившегося в Бруклине и выросшего среди мешанины унылых городишек в северной части штата.

Детство его прошло в тесноте, напоминающей тесноту пчелиного улья, и в вечных страданиях из-за бурления газов и спазмов в животе; учась в государственном университете, он маскировал свои терзания молчаливыми улыбками, прикрывая подбородок ладонью. Кое-как перевалив со второго на третий десяток, научился скрывать истинные чувства и ни на что не рассчитывать. Ел он жадно, любил свиные ножки и картошку с маслом.

Чем занимался? Был агентом по продаже автоматов, торгующих конфетами, кладовщиком в круглосуточном магазине, третьеразрядным журналистом. В тридцатишестилетнем возрасте, ничего не достигший, исполненный горечи, отвергнутый в любви, Куойл решил уехать на Ньюфаундленд, скалистый остров, породивший его предков, – место, где он никогда не бывал и не собирался побывать.

Там кругом вода. А Куойл воды боялся и не умел плавать. Сколько раз отец отдирал его от себя и бросал в пруды, ручьи, озера, в набегающие волны прибоя! Куойл отлично знал вкус морской соли и водорослей.

Начиная с краха этой ранней попытки сына научиться плавать хотя бы по-собачьи, отец наблюдал множество его других неудач, которые размножались со скоростью болезнетворных бактерий, – словом, сплошные провалы: неспособность научиться сидеть прямо, неумение быстро вставать по утрам, отсутствие внятной жизненной позиции, честолюбия и вообще каких бы то ни было способностей – в сущности, одни неудачи. Самого́ этого сына отец считал собственной неудачей.

На голову выше всех своих сверстников, Куойл двигался неуклюже, был слабохарактерным и знал это.

– Ну, ты и увалень здоровенный, – говорил отец. Сам он, надо сказать, тоже не был пигмеем. А брат Куойла Дик, любимец отца, когда Куойл входил в комнату, притворялся, будто его сейчас вывернет наизнанку, шипел: «Жиртрест! Сопляк! Уродец! Кабан! Тупица! Вонючка! Пердун! Засранец!», и начинал колотить и пинать его, пока Куойл не сворачивался клубком на покрытом линолеумом полу, защищая голову руками и хныча. А виной всему был главный недостаток Куойла – его ненормальная внешность.

Тело – огромная рыхлая глыба. В шесть лет он весил шестьдесят фунтов, а в шестнадцать костяк его был погребен под горой плоти. Голова вытянутая, как дыня креншо, полное отсутствие шеи, рыжеватые волосы торчали дыбом, отклоняясь назад, как иголки у дикобраза. Черты лица стянуты в пучок наподобие пальцев, сложенных для воздушного поцелуя. Глаза – как бесцветная пластмасса. И чудовищный подбородок, напоминающий причудливый утес, выдающийся вперед.

Не иначе этим гигантским подбородком наградил его какой-то аномальный ген, встрепенувшийся в момент его зачатия, как вспыхивает порой одинокая искра на угасшем уже пепелище. Еще в детстве он придумал несколько приемов для отвлечения внимания посторонних: смущенная улыбка, потупленный взор, правая ладонь, взлетающая к лицу, чтобы прикрыть подбородок.

Его самое раннее осознание себя – ощущение отчужденности: там, на переднем плане, была его семья; здесь, на границе видимости, он сам. До четырнадцати лет он лелеял мысль, что попал в чужую семью, что где-то живут его настоящие родственники, везущие на своем горбу подкидыша и мечтающие когда-нибудь найти его, Куойла. Но как-то раз, роясь в коробке с памятными вещицами, он обнаружил фотографию своего отца, вместе с братьями и сестрами стоявшего у корабельного леера. А немного поодаль – девушка, устремившая прищуренный взгляд на море, словно старалась разглядеть там порт назначения, находившийся в тысяче миль к югу. И Куойл узнал себя в их рыжих волосах, форме ног и рук. Вон тот хитроватый на вид человек-гора в севшем свитере, сложивший руки на причинном месте, – его отец. На оборотной стороне снимка было написано синим карандашом: «Отплываем домой, 1946».

В университете он записался на предметы, коих понять был не в состоянии, ходил ссутулившись, ни с кем не разговаривал, а на выходные ездил домой, чтобы получить там очередной разнос. В конце концов он завязал с учебой и стал искать работу – все так же прикрывая подбородок ладонью.

Все было неопределенно в жизни одинокого Куойла. Мысли бурлили у него в голове, как аморфная масса, которую в древности моряки, плававшие в арктических сумерках, называли «легкими моря»: вспучивающаяся в тумане ледяная шуга, в которой жидкое становилось твердым, а твердое – жидким, небо над которой казалось замерзшим, воздух растворялся в воде, а свет и тьма перемешивались.

Заняться журналистикой он решил, когда как-то раз лениво жевал saucisson[2] с хлебом. Хлеб был отменный: замешенный без дрожжей, пышно взошедший на собственной закваске и выпеченный в печи Партриджа на открытом воздухе. Во дворе Партриджа пахло жженой кукурузной мукой, свежескошенной травой и только что выпеченным хлебом.

Saucisson, хлеб, вино, разговоры с Партриджем. Ради всего этого он упускал шанс получить работу, которая позволила бы ему припасть к изобильной груди бюрократии. Его отец, исключительно собственными стараниями поднявшийся до высшей точки своей карьеры – должности менеджера по продажам в сети супермаркетов, – вечно читал ему нотации, ставя в пример себя: «Когда я приехал сюда, мне пришлось таскать тяжеленные тачки с песком для каменщика». И так далее. Отец восхищался тайнами бизнеса: мужчинами, подписывающими бумаги, прикрывая их левой рукой, совещаниями за дверьми с матовыми стеклами, запертыми на замочки кейсами.

Но Партридж, у которого с подбородка капало масло, сказал:

– Да пошло оно все к такой-то матери! – Нарезал дольками багровый помидор и, сменив тему, перешел к описанию мест, где ему довелось побывать: Страбан, Южный Эмбой, Кларк Форк. В Кларк Форке играл в пул с мужчиной, у которого была искривлена носовая перегородка. Он носил перчатки из кожи кенгуру. Куойл, сидя в деревянном садовом кресле, слушал, прикрывая подбородок рукой. Его выходной костюм, надетый для собеседования, был испачкан маслом, к галстуку с ромбовидным узором прилипло помидорное семечко.

Куойл и Партридж познакомились в прачечной самообслуживания в Мокинбурге, Нью-Йорк. Ссутулившись над газетой, Куойл обводил карандашом объявления о вакансиях, пока его великанские рубашки вращались в барабане. Партридж заметил, что рынок труда нынче скуден. Да, согласился Куойл, скуден. Партридж высказался насчет засухи, Куойл кивнул. Партридж направил разговор в сторону закрытия предприятия по производству квашеной капусты. Куойл потянул рубашки из сушилки, они выпали на пол в сопровождении дождя горячих монет и шариковых ручек. На рубашках остались длинные чернильные разводы.

– Теперь придется выбросить, – сказал Куойл.

– Ничего подобного, – возразил Партридж. – Натри чернильные пятна горячей солью и тальком. А потом выстирай их еще раз, добавив колпачок отбеливателя.

Куойл сказал, что попробует. Голос у него дрожал. Партридж удивился, увидев, как бесцветные глаза здоровенного мужика увеличились, наполнившись слезами. Потому что Куойл никак не мог справиться с чувством одиночества, а мечтал стать компанейским человеком, уверенным, что его общество доставляет удовольствие другим.

Сушилки взревели.

– Эй, приятель, заходи как-нибудь вечерком, – сказал Партридж, наискосок царапая свой адрес и номер телефона на обороте измятого кассового чека. У него тоже было не так уж много друзей.

На следующий вечер Куойл явился к нему, сжимая в руках бумажные пакеты. Фасад дома Партриджа и безлюдная улица были залиты янтарным светом. Золотой час. В пакетах были пачка импортных шведских крекеров, бутылки с красным, розовым и белым вином, завернутые в фольгу треугольнички иностранных сыров. Куойла взволновала зажигательная легкая музыка, доносившаяся из дома Партриджа.

Некоторое время они дружили: Куойл, Партридж и Меркалия. Различия между ними таковы: Партридж черный, маленький, неугомонный путешественник по жизненным косогорам, любитель разговоров на всю ночь; Меркалия, вторая жена Партриджа, с кожей цвета коричневого птичьего пера на темной воде, отличалась умом и темпераментом; Куойл, крупный, белый, тащился по дороге жизни, не ведая куда.

Партридж обладал способностью заглядывать за пределы настоящего, делать моментальные снимки грядущих событий – как будто в голове у него мгновенно замыкались какие-то провода. Он родился в рубашке; в трехлетнем возрасте видел, как шаровая молния скатилась по пожарной лестнице; ночью накануне того дня, когда его свояка покусали шершни, ему приснились огурцы. Он был уверен в своей счастливой судьбе и умел выпускать изо рта идеальные колечки дыма. Свиристели во время своих сезонных перелетов всегда останавливались у него во дворе.

Сейчас, сидя у себя на заднем дворе и глядя на Куойла, похожего на собаку, наряженную в мужской костюм для комичной фотографии, Партридж о чем-то размышлял.

– Эд Панч, ответственный редактор газеты, где я работаю, ищет недорогого репортера. Лето закончилось, и его студентики-практиканты разбежались по своим норкам. Газетенка – отстой, но она даст тебе несколько месяцев передышки, чтобы осмотреться и поискать что-то получше. Черт возьми, а может, тебе понравится быть репортером.

Куойл кивнул, прикрывая подбородок. Если бы Партридж предложил ему прыгнуть с моста, он как минимум перегнулся бы через перила. Совет друга.

– Меркалия! Я оставил тебе горбушку, моя девочка. Это самое вкусное. Иди сюда.

Меркалия надела колпачок на ручку. Устала писать о вундеркиндах, которые грызут ногти, бродят вокруг стульев в гостиной, складывая в уме невероятные суммы, и, топая, выколачивают пыль из восточных ковров у себя под ногами.

У Эда Панча слова вылетали из середины сложенных губ. Разговаривая, он изучал Куойла: отметил дешевый твидовый пиджак размером с лошадиную попону, ногти, имевшие такой вид, будто их регулярно обтачивали на шлифовальном кругу, учуял покорность Куойла, догадался, что тот сделан из мягкого масла, которое легко намазывается на хлеб.

Сам же Куойл, блуждая взглядом по стенам, остановился на гравюре, покрытой пятнами плесени от сырости. Шероховатое лицо, глаза – как стеклянные шарики, бахрома волос, выбивающихся из-под воротника и каскадом ниспадающих на его жестко накрахмаленный сгиб. Интересно, кто это в треснутой рамке? Дедушка Панча? Он стал думать о предках.

– У нас семейная газета. Мы специализируемся на оптимистических сюжетах с общественно значимым уклоном.

«Мокинбургские вести» печатали льстивые истории из жизни местных бизнесменов, короткие биографии народных любимцев. Тонкие страницы газеты были набиты головоломками и конкурсами, сводными колонками, сенсациями и комиксами. В каждом номере печаталась шутливая анкета: «Являетесь ли вы потенциальным алкоголиком?»

Панч вздохнул, делая вид, будто принимает важное решение.

– Поставлю тебя на обзор городских новостей – в помощь Элу Каталогу. Он введет тебя в курс дела. Задания будешь получать от него.

Зарплата предполагалась жалкая, однако Куойл этого не знал.

Эл Каталог, человек с лицом, похожим на заячью морду, обросшую щетиной, и лоснящимися губами, ногтем поставил галку в списке заданий. Его взгляд со скоростью пневматического молота метнулся к подбородку Куойла и обратно.

– Ну что ж, собрание педсовета по планированию – то, что нужно для начала. В младшей школе. Не хочешь сгонять туда сегодня вечером? Посидишь на детских стульчиках. Опишешь все, что там будет, и напечатаешь отчет на машинке. Максимум пятьсот слов. Если хочешь, прихвати диктофон. Принесешь мне свою заметку до полудня. Я сам посмотрю ее, прежде чем передавать тому черному сукину сыну в редакторской.

«Черным сукиным сыном в редакторской» был Партридж.

Сидя на собрании в заднем ряду, Куойл делал записи в блокноте. Придя домой, всю ночь за кухонным столом печатал и перепечатывал снова и снова. Утром, с темными кругами под глазами, взвинченный от кофе, вошел в отдел новостей и стал дожидаться Эла Каталога.

Эд Панч, всегда являвшийся первым, прошмыгнул в свой кабинет, как угорь под камень. Начался утренний парад: сотрудник отдела городских сенсаций, размахивающий пакетом с кокосовыми пончиками; высокая китаянка с налакированной прической; пожилой начальник отдела распространения с руками, будто свитыми из стального троса; две макетчицы; фоторедактор во вчерашней рубашке с пятнами от пота под мышками. Куойл, сидя за столом, пощипывал подбородок, опустив голову и притворяясь, будто правит собственную статью. В статье было одиннадцать страниц.

В десять часов явился Партридж. Красные подтяжки и льняная рубашка. Кивнул, прошагал через весь отдел, сунул голову в нору Панча, подмигнул Куойлу и устроился за дальним столом в редакторском отсеке.

Партридж знал массу всего: что мокрая веревка выдерживает больший груз, чем сухая, что вареное яйцо крутится лучше, чем сырое. Прикрыв глаза и слегка откинув голову назад, в легком трансе, он мог на память воспроизводить всю бейсбольную статистику, как древние – «Илиаду». Он перекраивал банальную прозу, очищая ее от всего лишнего, выводя подражателей на шаблоны Джимми Бреслина[3].

– Куда подевались те, прежние репортеры? – бормотал он. – Готовые вмиг сорваться с места, язвительные, эти вечно пьяные сукины дети, ночные ястребы, которые на самом деле умели писать.

Куойл подошел и протянул ему свою статью.

– Эла еще нет, – сказал он, подравнивая стопку листков, – поэтому я подумал, что лучше сначала показать это тебе.

Его друг не улыбнулся. Он был на службе. Несколько секунд он читал, потом поднял голову, и на его лицо упал свет от флуоресцентной лампы.

– Если бы Эдна была на месте, она бы порвала это на мелкие кусочки. А если бы это увидел Эл, он бы выгнал тебя взашей. Ты должен все переписать. Садись-ка. Я покажу, в чем твои ошибки. Говорят, что репортера можно слепить из чего угодно. Вот на тебе и проверим.

Именно этого Куойл и ожидал.

– Итак, твое введение. Господи Иисусе! – воскликнул Партридж и стал читать вслух высоким голосом нараспев: «Вчера вечером Комиссия по планированию района Пайн-Ай большинством голосов приняла решение о пересмотре более ранних рекомендаций по поправкам к муниципальному кодексу застройки, которые должны были увеличить минимальный размер участков для жилых объектов во всех районах, кроме центра города, до семи акров». Это прочесть – все равно что кусок цемента прожевать. Слишком длинно. Ай-ай-ай, как длинно. Путано. Никакой человеческой заинтересованности. Ни одного живого слова. Тоска. – Его карандаш порхал по фразам Куойла, что-то переставляя и вымарывая. – Слова должны быть короткими. Предложения тоже. Разбей их на части. Посмотри сюда и сюда. Вот суть твоего взгляда. Вот собственно новость. Вынеси ее в начало.

Он ловко перемещал слова. Куойл в испуге и волнении склонился над ним, но ничего не понимал.

– Ладно, идем дальше, – сказал Партридж. – «Член Комиссии по планированию района Пайн-Ай Дженис Фоксли подала в отставку после бурного совещания, состоявшегося поздним вечером во вторник. “Я не собираюсь сидеть здесь и наблюдать, как предают и продают бедное население этого района”, – сказала она. За несколько минут до этого ее заявления комиссия девятью голосами против одного утвердила новый кодекс застройки. Отныне законный минимальный размер участков для жилых объектов равняется семи акрам». Не хватает живости, никакого стиля, и по-прежнему слишком длинно, – сокрушался Партридж, – но движение уже в нужном направлении. Улавливаешь идею? Понимаешь, в чем суть новости? Что ты хочешь донести в первую очередь? Здесь вот что можно сделать, посмотри. Нужно дать собственную интерпретацию.

Энергичные усилия Партриджа, однако, ни к чему не привели. Спустя полгода интенсивного обучения Куойл так и не усвоил, что такое новость, и не приобрел способности подмечать детали. Кроме двенадцати-пятнадцати привычных глаголов, остальных он боялся. И сохранял пагубную склонность к неправильному употреблению деепричастных оборотов. «Перебравшись в город, условия их жизни сильно ухудшились». Увидев это, литобработчица Эдна, женщина резкая, вскочив из-за стола, заорала на него:

– Вот тупой придурок! Как, черт бы тебя подрал, условия жизни могут перебраться в город?!

Куойл являл собой очередной образчик полуграмотного журналиста, коих в наши дни развелось немало. Поставить бы их всех к стенке!

Во время летучек Куойл сидел и что-то записывал в блокноте. Казалось, будто он участвует в происходящем. Ни рык Эдны, ни колкости Партриджа его не обижали. Он с детства привык к грубому обращению брата и жестокой критике со стороны отца. Собственное имя, отдельной строкой написанное под текстом статьи, приводило его в восторг. Ненормированный рабочий день внушал ему ощущение, будто он сам хозяин своего времени. За полночь возвращаясь домой после обсуждения третьестепенного муниципального подзаконного акта об утилизации бутылочной тары, он чувствовал себя винтиком в механизме власти. На обычные явления повседневной жизни смотрел с точки зрения газетных заголовков: «Человек не спеша пересекает парковку», «Женщины рассуждают о дожде», «Телефонный звонок в пустой комнате».

Партридж трудолюбиво старался натаскать его.

– Отсутствие события – это тоже новость, Куойл.

– Понимаю, – засунув руки в карманы, кивал тот, притворяясь, будто действительно понимает.

– Это заметка о собрании окружного товарищества транспортников? Месяц тому назад они были готовы запустить программу пассажирских перевозок мини-фургонами в четырех городах при условии, что к ним присоединится Багл Холлоу. Ты пишешь, что они встречались вчера вечером и только где-то ближе к концу, вскользь, как о незначительной детали, упоминаешь, что Багл Холлоу отказался от сотрудничества с ними. Ты знаешь, сколько стариков, не имеющих своих машин, людей, которые не могут позволить себе приобрести даже подержанный автомобиль, при этом живущих в пригороде и каждый день ездящих на работу в город, ждали пуска этих проклятых микроавтобусных маршрутов? А теперь никаких микроавтобусов не будет. Новость, Куойл, новость! Пошевели извилинами.

Минуту спустя он добавил уже совсем другим тоном, что в пятницу вечером будет готовить маринованную рыбу по-гречески с красными перцами на вертеле, и не хочет ли, мол, Куойл зайти?

Куойл хотел, только он так и не понял, о каких таких «извилинах» толковал Партридж.

В конце весны Эд Панч вызвал Куойла к себе в кабинет и сообщил ему, что он уволен. Его сокрушенный взгляд был устремлен куда-то за ухо Куойла.

– Это, скорее, временное увольнение, ввиду отсутствия работы. Если позднее дела наладятся…

Куойл устроился таксистом на полставки.

Партридж знал, почему это случилось. Уговорив Куойла надеть необъятный фартук, вручив ему ложку и банку горчицы, он сказал:

– Его дети закончили колледж и вернулись. Им и досталась твоя работа. Да ты не печалься, оно того не стоит. Все правильно. Намажь мясо горчицей и дай ему пропитаться.

В августе, посыпая укропом жаркое по-русски с пикулями, Партридж сообщил:

– Панч хочет, чтобы ты вернулся. Сказал, чтобы ты приходил в понедельник утром, если тебе это интересно.

Панч изобразил, будто делает это нехотя. Всячески давал понять, что оказывает Куойлу особую любезность. Что это временно.

На самом деле Панч давно заметил, что Куойл, сам человек неразговорчивый, располагает к разговорам собеседников. Его единственный талант в жизненной игре. Внимательный вид, льстивые кивки вызывали у людей бурное желание высказывать свои мнения, делиться воспоминаниями, раздумьями, теоретизировать, предлагать свои догадки, толкования, делать выводы и разворачивать пояснения, он умел выжать из незнакомца историю его жизни.

Так и повелось. Увольнение, работа на автомойке, возвращение.

Увольнение, работа в такси, возвращение.

Он кочевал по всему округу, выслушивая бурные дебаты в управлениях канализационных хозяйств и дорожных комиссиях, клепая статьи о бюджетах на ремонт мостов. Ничтожные решения местных администраций представлялись ему жизненно важными. В профессии, которая требовала вгрызаться в человеческую натуру, чтобы открывать миру глаза на коррозию цивилизации, Куойл конструировал персональную иллюзию неотвратимой поступи прогресса. В атмосфере разлада и дымящегося соперничества он воображал себе разумный компромисс.

Куойл и Партридж ели отварную форель и креветки в чесночном соусе. Меркалии дома не было. Куойл отодвинул тарелку с салатом из фенхеля и потянулся за креветкой, когда Партридж постучал ножом по бутылке.

– Объявление. Про Меркалию и меня.

Куойл ухмыльнулся. Думал услышать, что они ждут ребенка. И уже примерял на себя роль крестного отца.

– Мы переезжаем в Калифорнию. Отбываем в пятницу вечером.

– Что? – переспросил Куойл.

– За чем мы едем? За свежими продуктами. Вино, спелые помидоры, авокадо. – Он разлил по стаканам фюме-блан и добавил уже серьезно, что на самом деле он едет не за плодами природы, а за любовью. – Единственное, что имеет значение в жизни, – это любовь, Куойл. Она двигатель жизни.

Меркалия бросила свою диссертацию, сообщил он, и пошла в «синие воротнички». Путешествия, ковбойские сапоги, деньги, шипение воздушных тормозов, четыре динамика в кабине, и изо всех – «Аптаун стринг куортет»[4]. Записалась в школу водителей-дальнобойщиков. Окончила с отличием. Саусалитское[5] отделение «Оверленд экспресс» приняло ее на работу.

– Она первая чернокожая женщина-дальнобойщица в Америке, – сказал Партридж, сморгнув слезу. – Мы уже сняли квартиру. Остановились на третьей из тех, что она посмотрела.

Он сообщил, что в квартире есть кухня с французскими дверями и что бамбуковый навес осеняет благословенной тенью внутренний дворик. Еще есть лужайка размером с молельный коврик, на которой он будет преклонять колена.

– Ей достался новоорлеанский маршрут. Туда я и собираюсь. Буду делать сэндвичи с копченой уткой и холодными цыплячьими грудками с эстрагоном ей в дорогу, чтобы она не ходила по закусочным. Не хочу, чтобы Меркалия посещала забегаловки для дальнобойщиков. Буду выращивать эстрагон. Возможно, найду работу. Литературные редакторы всегда требуются. Работу можно найти везде.

Куойл попытался подыскать слова для поздравления, но кончилось тем, что он просто тряс и тряс руку Партриджа, не отпуская ее.

– Слушай, приезжай к нам в гости, – сказал Партридж. – Не пропадай.

И они, сначала широко разведя, с такой силой соединили ладони для рукопожатия, будто зачерпывали воду из колодца.

Куойл застрял в заштатном Мокинбурге, умиравшем уже в третий раз. За двести лет своей истории он проковылял от диких лесов и лесных племен до крестьянских ферм и рабочего города станков и фабрик по производству автопокрышек. В долгие годы экономического спада центр города опустел, почили все торговые центры. Фабрики были выставлены на продажу. Остались улицы трущоб, молодежь с пистолетами в карманах, унылая политическая трескотня, злые языки и неосуществленные идеи. Кто знает, куда подевались люди? Может, уехали в Калифорнию?

Куойл покупал продукты в гастрономе «Эй энд Би»; заправлял машину на круглосуточной стоянке «Ди энд Джи»; чинил ее в гараже «Ар энд Ар», если требовалось заменить ремни или еще что-нибудь. Он писал свои статьи, жил в трейлере, взятом напрокат, смотрел телевизор. Иногда мечтал о любви. А что? Это свободная страна. Когда Эд Панч увольнял его, устраивал пир с вишневым мороженым и консервированными равиоли.

Он абстрагировался от времени. Считал себя газетным репортером, но не читал ни одной газеты, кроме «Мокингбургских вестей», поэтому умудрился пройти мимо таких явлений, как терроризм, глобальное изменение климата, падение правительств, химические выбросы в атмосферу, эпидемии, экономический спад, банкротство банков, плавающий в океане космический мусор, разрушение озонового слоя. Извержение вулканов, землетрясения и ураганы, религиозные махинации, бракованные автомобили и шарлатаны от науки, массовые убийства и серийные убийцы, мощный, наподобие океанского прилива, рост онкологических заболеваний и СПИДа, истребление лесов и взрывающиеся в воздухе самолеты – все это было так же далеко от него, как плетение косичек, воланы и вышитые розочками подвязки. Научные журналы выплескивали потоки статей о вирусах-мутантах, о медицинских аппаратах, способных вдохнуть жизнь в полумертвых людей, об открытии, свидетельствующем, что галактики фатально стремятся к невидимому Великому Аттрактору[6], как мухи к соплу работающего пылесоса… Все это относилось к жизням других людей. А он ждал, что его собственная только еще вот-вот начнется.

У него вошло в привычку, бродя вокруг трейлера, вслух вопрошать: «Кто знает?» Он произносил «кто знает?», хотя знал, что не знает никто. Просто этим он хотел сказать, что случиться может всякое.

Закрученная монетка все еще вращалась на своем ободке и могла упасть на любую сторону.

2. Любовный узел

В былые времена влюбленный моряк мог послать объекту своей привязанности кусочек рыболовной лески, свободно сплетенной в двойной узел восьмеркой – символ любви и преданности.

Если узел отсылали ему обратно в том же виде, в каком он был получен, это означало, что отношения застыли в неопределенности. Если узел возвращался туго затянутым, значит, страсть была взаимной. Но если узел оказывался «опрокинутым», это следовало понимать как совет «отчаливать».

И вот как-то на собрании появилась Петал Бэа[7]. Стройная, с влажной кожей, горячая. Подмигнула ему. Куойлу, как и большинству крупных мужчин, нравились миниатюрные женщины. У стола с закусками они оказались рядом. Серые, близко посаженные глаза, вьющиеся волосы цвета дубовой коры. В свете флуоресцентных ламп ее кожа казалась бледной, как свечной воск. На веках тускло поблескивали тени. Розовый свитер с люрексом. Все это легкое мерцание будто окутывало ее ореолом света. Она улыбалась губами, накрашенными перламутровой помадой и смоченными сидром. Его рука метнулась к подбородку. Она выбрала печенье с глазками из цукатов и миндальным орешком вместо рта. Глядя на Куойла, откусила, печенье приобрело форму молодого месяца. Невидимая рука сплела кишки Куойла в петли и перехлесты. Из груди под рубашкой вырвался хрип.

– О чем вы думаете? – спросила она – речь у нее была стремительной – и добавила то, что добавляла всегда: – Хотите на мне жениться, правда? – Подождала остроумного ответа. Начав говорить, она изменилась, сделалась дерзкой, соблазнительной; эротическая аура окутала ее, как блестящая водяная пленка еще миг облегает тело только что вынырнувшего пловца.

– Да, – ответил он вполне серьезно.

Ей это показалось остроумным. Она рассмеялась и вложила свои пальцы с острыми ноготками в его ладонь. Пристально посмотрела ему в глаза – словно окулист, ищущий дефект. Какая-то женщина, глядя на них, скорчила гримасу.

– Идем отсюда, – шепнула девушка, – выпьем где-нибудь. Сейчас двадцать пять минут восьмого. Думаю, к десяти я тебя уже трахну, что ты об этом думаешь?

Позднее она призналась:

– Бог ты мой, такого большого я еще не видела.

Как горячий рот согревает холодную ложку, так Петал разогрела Куойла. Он шагнул из своего арендованного трейлера с кучей грязного белья и банок из-под консервированных равиоли прямо в эту мучительную любовь, сердце его осталось навек израненным иголками, вытатуировавшими на нем имя Петал Бэа.

Последовал месяц бурного счастья. А за ним – шесть изломанных лет страданий.

Петал Бэа была словно бы вся заштрихована страстными желаниями, но после замужества они не имели к Куойлу никакого отношения. Желание обернулось неприязнью, как резиновая перчатка, вывернутая наизнанку. Будь она другого пола и живи в другое время, она была бы Чингисханом. Ей бы пристали сожженные города, бредущие толпы ропщущих пленников, лошади, загнанные при объезде границ ее постоянно расширяющихся владений, но приходилось довольствоваться очень скромными триумфами, одержанными в сексуальных схватках. Вот так оно и бывает, говорила она себе. В твоем лице.

Днем она продавала охранные системы сигнализации «Нортен секьюрити», а по ночам превращалась в женщину, которую нельзя было вытащить из гостиничных номеров незнакомцев и которая была готова совокупляться даже в вонючих туалетах и кладовках со швабрами. Она шла куда угодно с кем угодно. Летала в ночные клубы за тридевять земель. Снималась в порнографических видео, надев на лицо маску, вырезанную из пакета от картофельных чипсов. Затачивала карандаш для подведения глаз кухонным ножом, после чего Куойл удивлялся: откуда на его бутерброде с сыром зеленые полосы?

Ей был ненавистен вовсе не уродливый подбородок Куойла, а его холопская робость: он словно ждал ее гнева, ждал, что она заставит его страдать. Она терпеть не могла его горячую спину, его тушу рядом в кровати. Увы, все, что было в Куойле восхитительного, оказалось неотделимым от всего остального. И это тяжелое, как у моржа, дыхание на соседней подушке. Между тем Петал оставалась любопытным уравнением, которое привлекало множество математиков.

– Прости, – пробормотал он, скользнув волосатой ногой по ее бедру. Его пальцы с робкой мольбой поползли по ее плечу. Она содрогнулась и стряхнула его руку.

– Не надо!

Она не добавила: «Жирная свинья», но он это услышал. Не было такого, чего бы ее в нем не раздражало. Она хотела, чтобы он провалился сквозь землю. И ничего не могла с этим поделать, так же как он ничего не мог поделать со своей безрассудной любовью.

У Куойла одеревенели губы, он чувствовал, будто на него туго, как на барабан лебедки, накручивается канат. Чего он ждал, решив жениться? Не такой уцененной жизни, как у его родителей, а чего-то вроде того, что происходило на заднем дворе у Партриджа: друзья, дымок над грилем, привязанность, не нуждающаяся в словах. Но этого не случилось. А случилось то, что он чувствовал себя деревом, а ее – колючей веткой, привитой к его стволу, которая гнулась при малейшем дуновении ветра и хлестала по нему, раздирая шипами израненную кору.

Все, что у него было, – это то, что он себе воображал.

Спустя четыре дня после рождения Банни в доме появилась нянька, которая тут же развалилась в кресле перед телевизором, – у миссис Мусап были такие толстые руки, что на них не налезали никакие рукава, – а Петал, напялив платье, на котором не так видны были пятна на отвисшем животе и мокнущей груди, отправилась на охоту, заложив основы определенной модели поведения. На следующий год, будучи беременной Саншайн, она кипела от злости все время, пока чуждое существо не вышло из нее.

Суета всколыхнула унылый штиль жизни Куойла. Потому что именно он нянчился с детьми, иногда ему приходилось даже брать их с собой на работу: Саншайн висела в рюкзачке у него за спиной, Банни цеплялась за его штанину, не вынимая пальца изо рта. Машина была завалена газетами, крошечными рукавичками, разорванными конвертами, детскими зубными кольцами. На заднем сиденье образовалась корка засохшей зубной пасты из раздавленного тюбика. Пустые банки из-под газировки катались по всему салону.

Куойл возвращался в свой съемный дом вечером. Изредка там оказывалась Петал; чаще всего – миссис Мусап, коротавшая сверхурочное время перед телеэкраном, загипнотизированная его электронным свечением и симуляцией жизни, курившая сигареты и на все плюющая. На полу вокруг ее ног валялись облысевшие куклы. Стопки грязной посуды кренились набок в раковине, потому что миссис Мусап заявила, что она не домработница и быть ею не собирается.

Сквозь клубки полотенец и электрических проводов – в ванную, потом – в детскую, там он опускал жалюзи, чтобы уличный свет не бил малышкам в глаза, потеплее укрывал их одеяльцами на ночь. Две колыбельки стояли впритык друг к другу, как птичьи клетки. Зевая, Куойл перемывал немного тарелок, после чего падал на застиранные серые простыни и проваливался в сон. Домашнюю работу он делал тайком, потому что, если Петал заставала его моющим пол или стирающим, она приходила в ярость: ей казалось, что он делает это нарочно, чтобы укорить ее в чем-то. Не в том, так в другом.

Однажды она позвонила Куойлу из Монтгомери, штат Алабама.

– Я сейчас в Алабаме, и никто, включая бармена, не знает, как приготовить «Алабамскую тюрьму». – Куойл слышал смех и гул разговоров, типичные для бара. – Послушай, сходи на кухню, там на крыше холодильника лежит мой «Мистер Бостон»[8], а то у них тут есть только старое издание. Посмотри, пожалуйста, рецепт «Алабамской тюрьмы». Я подожду.

– Почему бы тебе не вернуться домой? – жалким голосом проблеял он. – Я тебе сам приготовлю.

Она не удостоила его ответом. Молчание длилось до тех пор, пока он не взял книгу и не прочел ей рецепт; воспоминание о стремительно пролетевшем месяце любви, о ее льнувшем к нему теле, о горячем шелке комбинации под его пальцами промелькнуло в его памяти, словно поспешающая за стаей птичка.

– Спасибо, – сказала она и повесила трубку.

Случались безобразные эпизоды. Иногда она притворялась, будто не узнает собственных детей.

– Что делает этот ребенок в нашей ванной? Я пошла принять душ, а там какая-то малявка сидит на горшке! Кто это, черт побери?

Телевизор весьма кстати взорвался смехом.

– Это Банни, – отвечал Куойл. – Наша дочка Банни. – Он вымучил из себя улыбку, чтобы показать: он понимает, что это шутка. Улыбнуться шутке он мог. Еще мог.

– Господи, я ее не узнала. – Она крикнула в сторону ванной: – Банни, это действительно ты?

– Да, – ответил воинственный голосок.

– Есть ведь еще одна, кажется? Ладно, я ухожу. Не ищите меня до понедельника. Как минимум.

Ей было жаль, что он так отчаянно любит ее, но что поделаешь?

– Слушай, это неправильно, – говорила она ему. – Найди себе подружку – вокруг полно женщин.

– Мне нужна только ты, – отвечал Куойл. Жалобно, умоляюще. Облизывая манжету рукава.

– Единственное, что здесь поможет, – развод, – сказала Петал. Он затаскивал ее в гнездо. Она выталкивала его наружу.

– Нет, – стонал Куойл. – Никакого развода.

– Тогда твои похороны, – сказала Петал. В воскресном макияже радужные оболочки ее глаз серебрились. Зеленая ткань пальто напоминала плющ.

Однажды вечером, лежа в постели и разгадывая кроссворд, он услышал, как в дом вошла Петал, до него донеслись голоса. Открылась и закрылась дверца холодильника, звякнула водочная бутылка, заработал телевизор, а вскоре раздался скрип-скрип-скрип раскладного дивана в гостиной и вскрик незнакомого мужчины. Броня хладнокровия, которой он защищал свой брак, была хрупкой. Даже услышав, как за мужчиной закрылась дверь и как машина отъехала от дома, он не встал – продолжал лежать на спине, и газета шелестела у него на груди при каждом вдохе, а слезы лились из глаз прямо в уши. Как может нечто, случившееся в соседней комнате, с другими людьми, причинить такую жестокую боль?

«Мужчина умирает от разбитого сердца».

Его рука нащупала банку с арахисом на полу возле кровати.

Утром она посмотрела на него, но он ничего не сказал – только топтался по кухне с кувшином сока. Потом сел за стол, чашка дрожала у него в руке. В уголках губ белела соль от арахиса. Ее стул скрипнул. Он ощутил запах ее влажных волос, и к глазам снова подступили слезы. «Купается в своем несчастье, – подумала она. – Только посмотрите на эти глаза».

– Ради бога, стань ты наконец взрослым мужчиной, – сказала Петал, поставила свой кофе на стол и хлопнула дверью.

Куойл считал, что страдать надо молча, и не понимал, что это ее только еще больше бесит. Он изо всех сил старался задушить собственные чувства, вести себя кротко. Испытание любви. Чем сильнее боль, тем надежней доказательство. Если он сможет выдержать это сейчас – если только сможет, – в конце концов все будет хорошо. Конечно же, все будет хорошо.

Но обстоятельства сомкнулись вокруг него, как шесть граней металлического куба.

3. Висельный узел

Висельный узел крепко держит витки… Сначала его вяжут свободно, потом затягивают плотно.

Книга узлов Эшли

Настал год, когда эта жизнь наконец оборвалась. Голоса в телефонной трубке, лязг сминающегося металла, пламя.

Началось с его родителей. Сначала отцу поставили диагноз – рак печени, в которой начался неостановимый рост смертоносных клеток. Спустя месяц в голове матери, словно репей, застряла опухоль, от которой мысли ее съехали набекрень. Отец винил электростанцию. В двухстах ярдах от их дома, отходя от северных вышек, гудели провода, толстые, словно угри.

Родители выпрашивали у подмигивавших врачей рецепты на барбитураты и запасались ими. Когда они накопили достаточное количество препаратов, мать под диктовку отца напечатала предсмертное письмо, в котором они заявляли, что это их личный свободный выбор – уйти из жизни. Формулировки были позаимствованы из информационного бюллетеня Общества достойного ухода. В качестве способа погребения они назвали кремацию с развеянием праха.

Была весна. Пропитанная влагой почва, запах земли. Ветер хлестал по ветвям, высекая из них аромат готовой народиться зелени, словно кремень – искру из огнива. Вдоль канав – мать-и-мачеха, отважные клювики тюльпанов, пробивающиеся в саду. Косой дождь. Стрелки часов, поспешающие к прозрачным вечерам. Рябь, пробегающая по небу, как карты в тасующей их белой, словно мел, руке.

Отец выключил бойлер. Мама полила цветы в горшках. Они проглотили накопленные капсулы, запив травяным чаем «Спокойная ночь».

Последним вялым усилием отец позвонил в газету и оставил на автоответчике сообщение для Куойла: «Это твой отец. Звоню тебе, у Дики там, где он сейчас, нет телефона. Что ж, пора нам с твоей матерью на покой. Мы решили уйти. Наше заявление, распоряжения хозяину похоронного бюро насчет кремации и всего остального – на обеденном столе. Придется тебе самому устраивать свою жизнь, как мне пришлось устраивать свою в этом суровом мире с тех самых пор, как мы приехали в эту страну. Мне никогда никто ничего не давал. Другие на моем месте сдались бы и превратились в бродяг. Но я не таков. Я работал до седьмого пота, был подмастерьем у каменщика, таскал тележки с песком, отказывал себе во всем, чтобы дать вам с братом шанс в этой жизни, хотя не больно-то вы им воспользовались. Жизнь у меня была не сахар. Свяжись с Дики и моей сестрой Агнис Хэмм, передай им все это. Адрес Агнис – в столовой на столе. Где остальные родственники, я не знаю. Они не были…» Раздался сигнал. Время, отведенное для сообщения, вышло.

На самом деле у брата, духовного служителя Церкви личного магнетизма, телефон был, и Куойл знал номер. Он почувствовал, как его внутренности свились в клубок, когда услышал в трубке ненавистный голос. Гнусавые носовые звуки, аденоидные хрипы. Брат заявил, что не ходит на панихиды по аутсайдерам.

– Я не верю в эти дурацкие предрассудки, – сказал он. – Всякие там похороны. Мы у себя в ЦЛМ устраиваем в этих случаях вечеринки с коктейлями. А кроме того, где ты собираешься найти священника, который согласится отпевать самоубийц?

– Преподобный Стейн является, как и они, членом Общества достойного ухода. Ты должен прийти. По крайней мере помоги мне расчистить подвал. Там после отца осталось тонны четыре старых журналов. Послушай, сын должен присутствовать при том, как его родителей выносят из дома. – Куойл почти всхлипывал.

– Эй, жиртрест, они нам что-нибудь оставили?

Куойл понимал, что он имеет в виду.

– Нет. Ипотечный кредит сожрал все сбережения. Думаю, в этом главная причина того, что они сделали. То есть я понимаю: они верили в достойную смерть и все такое, но ведь они истратили все, что было. Сеть гастрономов обанкротилась, и пенсию отцу платить перестали. Если бы они остались жить, им бы пришлось искать работу – продавцами в «Севен-Илевен» или еще где-нибудь. Я думал, что мать тоже получала пенсию, но оказалось, что это не так.

– Ты шутишь? Должно быть, ты тупее, чем я думал. Слушай, говнюк, если там что-то будет, пришли мне мою долю. Адрес ты знаешь. – И повесил трубку.

Куойл прикрыл подбородок рукой.

Агнис Хэмм, сестра отца, тоже не приехала на прощальную церемонию. Прислала Куойлу записку на голубой бумаге, с именем и адресом, тисненными специальным почтовым штемпелем.

«Не смогу приехать на службу. Но приеду в следующем месяце, числа двенадцатого. Заберу прах твоего отца, сделаю, как он завещал, познакомлюсь с тобой и твоей семьей. Тогда и поговорим.

Твоя любящая тетя,

Агнис Хэмм».

Но к тетушкиному приезду у осиротевшего Куойла снова сменился семейный статус, на этот раз он из рогоносца превратился в брошенного мужа, а потом во вдовца.

– Пет, мне нужно с тобой поговорить, – взмолился он слезливым голосом.

Он знал о ее последнем ухажере – безработном агенте по продаже недвижимости, который наклеивал на бампер своей машины мистические символы и верил в газетные гороскопы. Она жила с ним, а домой являлась взять кое-что из одежды лишь изредка, а то и реже. Куойл мямлил какие-то открыточные сентиментальности. Она отворачивалась от него, глядя на собственное отражение в спальном зеркале.

– Не называй меня Пет[9]. Петал[10] – и без того достаточно дурацкое имя. Меня следовало назвать Айрон[11] или Спайк[12].

– Железная Медведица? – Он обнажил зубы в улыбке. Точнее, в оскале.

– Не сюсюкай, Куойл. Не делай вид, что все прекрасно и забавно. Просто оставь меня в покое. – Отвернулась от него, через руку переброшены какие-то платья, обнажившиеся вешалки стали похожи на высохшие гусиные головы на длинных шеях. – Послушай, это была шутка. Я ни за кого не хотела выходить замуж. И матерью я ни для кого становиться не хотела. Все это было ошибкой, я серьезно.

Однажды она исчезла. На работе в «Нортен секьюрити» тоже не объявлялась. Куойлу позвонил управляющий – Рики как-там-его.

– Видите ли, я весьма озабочен. Петал бы не «исчезла», как вы выражаетесь, ничего мне не сказав.

По его тону Куойл догадался, что Петал с ним спала. И посеяла в нем глупые надежды.

Через несколько дней после этого разговора Эд Панч, проходя мимо Куойла, кивнул ему в сторону своего кабинета. Именно так это всегда и бывало.

– Вынужден отпустить тебя, – сказал он, излучая глазами желтый свет и облизывая губы.

Взгляд Куойла привычно переполз на гравюру. Теперь он смог разобрать подпись под волосатой шеей: Хорас Грили.

– Опять спад. Не знаю, сколько еще сможет продержаться газета. Нужно сокращаться. Боюсь, на этот раз шанс взять тебя обратно невелик.

В половине седьмого он открыл дверь своей кухни. Миссис Мусап сидела за столом и что-то писала на обороте конверта. Испещренные пигментными пятнами руки были толщиной с бедро.

– А, вот и вы! – воскликнула она. – Я надеялась, что вы придете и мне не нужно будет все это писать. Рука уже устала. У меня сегодня сеанс в клинике иглоукалывания. Действительно помогает. Так, первое: миз Бэа сказала, что вы заплатите мне мою зарплату. Она задолжала мне за семь недель, это выходит три тысячи восемьдесят долларов. Буду благодарна, если вы дадите мне чек прямо сейчас. Я же, как и все, должна оплачивать счета.

– Она звонила? – спросил Куойл. – Сказала, когда вернется? Ее начальник интересуется.

Из соседней комнаты доносился звук работающего телевизора: нарастающий шорох маракас, «хихиканье» бонго[13].

– Не звонила. Примчалась сюда часа два тому назад, упаковала всю свою одежду, велела мне кучу всего вам передать, забрала детей и отчалила с этим типом в его красном «Гео». Ну, вы знаете, кого я имею в виду. Тот самый. Сказала, что переезжает с ним во Флориду и что пришлет вам по почте какие-то бумаги. Что увольняется с работы. И была такова. Позвонила своему начальнику и сказала: «Рики, я увольняюсь». Я стояла на этом самом месте, когда она это сказала. А мне пообещала, что вы выпишете чек сразу же.

– Ничего не понимаю, – ответил Куойл. Рот у него был набит холодным хот-догом. – Она забрала детей? Она бы никогда не взяла их с собой.

«Сбежавшая мать похитила детей», – мелькнуло у него в голове.

– Хотите верьте, хотите нет, мистер Куойл, но она их забрала. Может, я ошибаюсь, но вроде бы последнее, что она сказала, это что они собираются оставить девочек у кого-то в Коннектикуте. Дети очень обрадовались, что поедут в этой маленькой машинке. Вы же знаете, их так редко куда-нибудь возят. А им до смерти хочется поразвлечься. Но что она сказала совершенно точно, так это насчет чека. Моего чека.

Мощные руки скрылись в рукавах просторного кроя «летучая мышь» ее твидового пальто с красной и золотой искрой.

– Миссис Мусап, на моем текущем счету – двенадцать долларов. Час тому назад меня уволили. Предполагалось, что жалованье вам будет платить Петал. Если вы серьезно насчет трех тысяч восьмидесяти долларов, мне придется продать наши компакт-диски. Я могу сделать это только завтра. Но вы не волнуйтесь, свои деньги вы получите. – Все это время он продолжал жевать засохшие хот-доги. Ну, и что дальше?

– Вот-вот, она все время говорила то же самое, – сказала миссис Мусап с горечью. – Поэтому-то я так и волнуюсь. Какая радость работать без денег?

Куойл кивнул. Позднее, когда она ушла, он позвонил в полицию.

– Это моя жена. Я хочу вернуть своих детей, – сказал он механическому голосу. – Своих дочерей, Банни и Саншайн Куойл. Банни шесть лет, Саншайн – четыре с половиной.

Да, они были его девочками: рыжие волосы, веснушки – как мелкая солома на мокрой собачьей шерсти. Младенческая красота Саншайн – в ее спутанных оранжевых кудряшках. Банни невзрачная. Но очень умненькая. Такие же, как у Куойла, бесцветные глаза под рыжими бровями, левая искривлена и перечеркнута шрамом, оставшимся от падения с магазинной тележки. Вьющиеся волосы коротко острижены. Обе девочки широкие в кости.

– Они похожи на предметы мебели, сколоченные из упаковочной тары, – острила Петал.

Директриса детского сада сочла их не поддающимися воспитанию нарушительницами порядка и исключила сначала Банни, потом Саншайн. За то, что они щипались, толкались, вопили и все время чего-то требовали. Миссис Мусап считала их негодницами, которые вечно ныли, что хотят есть, и не давали ей смотреть любимые телепередачи.

Но с того первого мига, когда Петал объявила, что беременна, швырнула на пол сумочку – словно кинжал всадила, – запустила в Куойла туфлями и сказала, что сделает аборт, Куойл любил – сначала Банни, потом Саншайн, любил со страхом, что, появившись на свет, они проведут с ним лишь время, словно бы данное взаймы, и однажды случится нечто ужасное, что разлучит их с ним. Но ему и в голову не приходило, что это будет Петал. Он думал, что хуже того, что она уже сделала ему, быть не может.

Тетушка в черно-белом клетчатом брючном костюме сидела на диване, слушая задыхающиеся всхлипы Куойла. Она заварила чай в чайнике, которым никто никогда не пользовался. Женщина с прямой, негнущейся спиной и огненными волосами, заштрихованными сединой. Ее профиль напоминал мишень в тире. Крупная родинка цвета буйволиной кожи на шее. Взболтав чай в чайнике, она разлила его по чашкам, тонкой струйкой добавила молоко. Ее пальто, перекинутое через подлокотник дивана, напоминало сомелье, в наклоне демонстрирующего посетителю этикетку на бутылке.

– Выпей. Чай очень полезен, он бодрит. Это правда. – У нее был мелодичный голос с приятным легким присвистом – словно звук, влетающий в приоткрытое окно автомобиля на полном ходу. А тело словно бы состояло из фрагментов, как манекен для одежды.

– На самом деле я толком так о ней ничего и не узнал, – говорил Куойл, – кроме того, что ею двигали какие-то страшные силы. Ей необходимо было жить своей жизнью, по-своему. Она говорила мне это миллион раз.

В неопрятной комнате было полно отражающих поверхностей, обличавших его: чайник, фотографии, его обручальное кольцо, журнальные обложки, ложка, экран телевизора.

– Выпей чаю.

– Кое-кому, вероятно, казалось, что она испорченная, но я считаю, что у нее была неуемная жажда любви. Я думаю, она просто никак не могла насытиться. Вот почему она вела себя так, как вела. В глубине души она и сама не была о себе хорошего мнения. Просто то, что она делала, на какое-то время утоляло ее страсть. Меня ей было недостаточно.

«Интересно, сам-то он верит в эту чушь?» – думала тетушка. Она догадывалась, что эта жаждущая любви Петал была выдумкой Куойла. Ей достаточно было одного взгляда в эти ледяные глаза, вызывающе соблазнительную позу, в которой Петал была запечатлена на фотографии, на сентиментально-глупую розу в вазочке с водой, которую Куойл поставил рядом, чтобы понять, что эта женщина была сукой, на которой пробы негде ставить.

Куойл задохнулся, прижав трубку к уху, чувство утраты хлынуло в него, как морская вода в пробоину корабля. Ему сообщили, что «Гео» сорвался с дороги на вираже, скатился по насыпи, усеянной местными дикими цветами, и загорелся. Дым валил из груди торговца недвижимостью, у Петал сгорели все волосы и была сломана шея.

Из машины вылетели и рассеялись вдоль шоссе газетные вырезки с сообщениями о яйце-мутанте в Техасе, о грибах, похожих на Яшу Хейфеца, о репе, огромной, как тыква, и репе, мелкой, как редиска.

Разбирая обгоревшие астрологические журналы и предметы одежды, полиция обнаружила сумочку Петал с более чем девятью тысячами долларов наличными и ее органайзер с записью о встрече с неким Брюсом Каддом утром накануне аварии. В Бэкон-Фоллс, штат Коннектикут. Там же нашлась расписка на семь тысяч долларов «за личные услуги». В полиции сказали: похоже, она продала детей этому Брюсу Кадду.

Сидя у себя в гостиной, рыдая, Куойл сквозь красные пальцы причитал, что все простит Петал, если дети окажутся живыми и невредимыми.

«Интересно, почему мы плачем, когда горюем? – думала тетушка. – Собаки, олени, птицы страдают молча и с сухими глазами. Немые страдания животных. Вероятно, такова их техника выживания».

– У тебя доброе сердце, – сказала она. – Другой на твоем месте проклял бы ее искалеченное тело за то, что она продала детей.

Молоко вот-вот скиснет. В сахарнице – десять комков от мокрых кофейных ложек.

– Никогда не поверю, что… что она их продала. Никогда, – рыдал Куойл. Он бедром толкнул стол. Диван заскрипел.

– Может, и не продала. Кто знает? – примирительно сказала тетушка. – Да, у тебя доброе сердце. Оно тебе досталось от Сайана Куойла. Твоего несчастного деда. Я его не знала. Он умер до моего рождения. Но я видела много его фотографий. Он носил на шее зуб мертвеца. Чтобы отпугивать зубную боль. Тогда в это верили. Так вот, говорят, что он был очень добросердечным. Смеялся и пел. И каждый мог в шутку обвести его вокруг пальца.

– Похоже, он был простаком, – всхлипнул Куойл, уткнувшись в чашку с чаем.

– Если так, то я впервые об этом слышу. Говорят, уходя под лед, он крикнул: «Увидимся на небесах!»

– Я слышал эту историю, – сказал Куойл; слюна у него во рту была соленой, нос распух. – Он был тогда совсем еще мальчишкой.

– Двенадцать лет. На тюленей охотился. Он добывал бельков не меньше, чем любой тамошний охотник, пока у него не случился очередной припадок и он не упал под лед. Это было в тысяча девятьсот двадцать седьмом.

– Папа иногда нам о нем рассказывал. Но ему не могло быть двенадцать. Никогда не слышал, что ему было всего двенадцать. Если он утонул в двенадцать лет, он не мог стать моим дедушкой.

– О, ты не знаешь ньюфаундлендцев! Хоть ему и было двенадцать, он успел стать отцом твоего отца. Но не моего. Моя мать Эдди – твоя бабушка – была сестрой Сайана, а после того как юный Сайан утонул, она вышла за другого брата, Турви. А потом, когда и тот утонул, – за Коки Хэмма, вот он-то и стал моим отцом. Там, на мысе Куойлов, она прожила много лет, там и я родилась, а потом мы переехали в Кошачью лапу. Когда мы туда перебрались в тысяча девятьсот сорок шестом году, после того как мой отец погиб…

– Утонул, – подсказал Куойл. Он невольно прислушивался к ее рассказу, сморкаясь в бумажные салфетки. Потом складывал их и пристраивал на край блюдца.

– Нет. Его убили. Тогда-то мы и переехали в эту вонючую бухту Кошачья лапа, где местные обращались с нами, как с грязью. Там была жуткая девчонка, с лиловой паршой на лбу. Она бросалась камнями. А потом мы уехали в Штаты. – Она пропела: «Горюет Новая земля по душам, бросившим ее». – Вот и все, что я помню из этой песенки.

Куойлу была ненавистна мысль, что его дедушкой был кровосмеситель, припадочный ребенок – убийца тюленей, но у него не было выбора. Тайны неведомой ему семьи.

Когда ворвалась полиция, фотограф в перепачканных плотно облегающих трусах гавкал что-то в телефон. Голые дочери Куойла, разбрызгав по кухонному полу моющее средство для посуды, катались на нем.

– Скорее всего, они не подвергались сексуальному насилию, мистер Куойл, – сказал голос в телефоне. Куойл не мог определить, был это женский или мужской голос. – Видеокамера там имелась. И по всему дому валялись пустые видеокассеты, но то ли камеру заклинило, то ли что-то еще. Когда вошла полиция, он звонил в магазин, где купил ее, и орал на служащего. Детей осмотрел педиатр – специалист по детям, подвергшимся насилию. Она говорит, что признаков физического воздействия на них нет, если не считать того, что их раздели и обстригли ногти на руках и ногах. Но у этого типа явно что-то было на уме.

Куойл не мог произнести ни слова.

– Дети находятся под присмотром миссис Бейли в офисе социальной службы, – продолжал бесполый голос. – Вы знаете, где это?

Саншайн, вся перемазанная шоколадом, крутила ручку, приводившую в действие систему пластмассовых сцеплений. Банни спала в кресле с закатившимися под лиловые веки глазами. Он перенес их в машину, прижимая к себе горячими руками и бормоча, что любит их.

– Девочки похожи на Фини и Фанни в детстве, на моих младших сестер, – сказала тетушка, утвердительно кивая. – Выглядят точно как они. Фини теперь живет в Новой Зеландии, она морской биолог, знает все об акулах. Этой весной сломала бедро. Фанни – в Саудовской Аравии. Замужем за сокольничим. Вынуждена закрывать лицо черной тряпкой. Идите сюда, девочки, обнимите покрепче свою тетю.

Но дети кинулись к Куойлу, вцепились в него, как выпавший из окна цепляется за карниз, как поток электрических частиц замыкает разрыв в цепи. От них пахло моющим средством «Сьерра фри» с ароматом календулы и мяты. Тетушка наблюдала за ними с необъяснимым видом. Возможно, он означал мечтательность.

Куойл, пребывая в тисках тревоги, видел сейчас перед собой стойкую пожилую женщину. Свою единственную родственницу женского пола.

– Останься с нами, – сказал он. – Я не знаю, что делать.

Он ожидал, что тетушка отрицательно покачает головой и скажет – нет, ей нужно возвращаться, она может задержаться не дольше чем на минуту.

Но она кивнула.

– На несколько дней. Чтобы наладить ваш быт, – сказала она и потерла руки, словно официант только что поставил перед ней тарелку с деликатесом. – На все это можно посмотреть и с другой стороны, – добавила она. – У тебя появился шанс начать все сначала. На новом месте, среди новых людей, с новыми перспективами. С чистого листа. Понимаешь, ты можешь стать кем захочешь, если начнешь жизнь сначала. В некотором роде именно это делаю сейчас и я.

Она о чем-то задумалась, потом спросила:

– Хочешь познакомиться кое с кем? Уоррен сидит там, в машине, и грезит о былых подвигах.

Куойл представил себе дряхлого мужа тетушки, но Уоррен оказалась собакой с черными веками и обвисшей мордой. Когда тетушка открыла заднюю дверцу, та зарычала.

– Не бойся, – успокоила его тетушка. – Уоррен больше никогда никого не покусает. Два года назад ей вырвали все зубы.

4. Потерпевший кораблекрушение

Потерпевший кораблекрушение – вынужденный покинуть корабль ввиду какого-то бедствия.

Матросский словарь

Лицо у Куойла – цвета потускневшей жемчужины. Он вжимается в сиденье на пароме, направляющемся на Ньюфаундленд; под щекой у него сложенная ветровка с мокрым рукавом, который он искусал.

Запах морской влаги, краски и свежесваренного кофе. Никуда не деться от треска атмосферных помех в динамиках громкоговорителя и звуков стрельбы, доносящихся из киносалона. Пассажиры распевают: «Еще один доллар – и я вернусь домой», раскачиваясь из стороны в сторону с поднятыми бокалами виски.

Банни и Саншайн стоят на сиденьях напротив Куойла и через стеклянные двери глазеют на комнату игр. Малиновые майларовые[14] стены, потолок, в котором отражаются головы и плечи – словно разлетевшиеся амуры со старинных валентинок. Детям хочется туда, где играет музыка, похожая на бурление воды.

Рядом с Куойлом – комок тетушкиного вязанья, из которого торчат спицы, они впиваются ему в бедро, но он не обращает на это внимания. Думает только о том, чтобы не вырвало. Хотя паром направляется на Ньюфаундленд, сулящий ему шанс начать новую жизнь.

Тетушка привела убедительные доводы. Что мог дать ему Мокинбург? Безработный, жена погибла, родители умерли. А тут кстати появились деньги – страховка Петал на случай внезапной смерти или увечья от несчастного случая. Тридцать тысяч супругу и по десять – каждому из законных детей. Сам он и не вспомнил о страховке, но тетушке это сразу пришло в голову. Дети спали, Куойл с тетушкой сидели в кухне за столом. Тетушка – в просторном лиловом платье, с каплей виски, добавленного в чай. Куойл – с чашкой «Овалтина»[15].

– А это чтобы лучше спать, – сказала тетушка и протянула ему голубые снотворные таблетки. Он пришел в замешательство, но проглотил их. Ногти у него были обкусаны до самого мяса.

– Разумно было бы тебе начать новую жизнь в новом месте, – сказала тетушка. – Не только ради себя самого, но и ради детей. Это поможет тебе справиться с тем, что случилось. Знаешь, говорят, чтобы пережить утрату, требуется не меньше года, полный календарный цикл. И это правда. И пережить утрату легче, сменив место жительства. А какое место может быть более естественным, чем то, откуда ведут свой род твои предки? Порасспрашивай знакомых, коллег по газете, послушай сарафанное радио. Может, найдешь там себе работу. А для девочек путешествие станет приключением. Возможностью увидеть другую часть света. И еще, честно признаться, – она похлопала его по руке своей старческой, покрытой пигментными пятнами ладонью, – и мне будет подспорьем иметь тебя рядом. Уверена, из нас получится неплохая команда.

Тетушка подперла рукой подбородок.

– С годами ты поймешь, что место, где ты начинал свою жизнь, притягивает все больше и больше. Когда я была молодой, меня вовсе не тянуло снова увидеть Ньюфаундленд, но в последние годы это стало чем-то вроде постоянной боли: мечта вернуться туда. Так что, можно сказать, я тоже начинаю все сначала. Переведу туда свой маленький бизнес. И тебе не повредит поискать работу.

Он подумал: не позвонить ли Партриджу, не рассказать ли ему обо всем? Но горе сделало его инертным. Он не находил в себе сил. Как-нибудь потом.

Он проснулся посреди ночи, словно вынырнул из какого-то лилового кошмара: Петал садится в хлебный фургон; водитель – толстый лысый мужчина, под носом – слюни, руки покрыты каким-то отвратительным веществом. Во сне Куойл видит одновременно оба борта машины. Видит руки, лезущие под юбку Петал, лицо, нависающее над ее волосами цвета дубовой коры, тем временем грузовик, кренясь и раскачиваясь из стороны в сторону, мчится по шоссе, перемахивает через мосты без перил. Куойл как бы летит рядом, влекомый тревогой. Свет встречных фар приближается. Он старается дотянуться до руки Петал, выдернуть ее из хлебного фургона, понимая, что́ сейчас случится (и желая этого водителю, который вдруг превращается в его отца), но не может, несмотря на все усилия: его сковал какой-то болезненный паралич. А фары все ближе. Он кричит, хочет предупредить ее о неминуемой смерти, но у него нет голоса. И тут он просыпается, вцепившись в простыню.

Остаток ночи он проводит в гостиной с книгой на коленях. Его глаза бегают по строчкам, он читает, но ничего не понимает. Тетушка права. Бежать отсюда.

Чтобы найти телефон Партриджа, понадобилось полчаса.

– Будь я проклят! Я как раз тут на днях о тебе вспоминал. – Голос Партриджа в телефонном динамике звучал бодро. – Думал: что, черт возьми, случилось со стариной Куойлом? Когда же ты наконец приедешь в гости? Ты ведь знаешь, что я покончил с журналистикой? Да, покончил.

Мысль о том, сказал он, что Меркалия где-то там, на дороге, одна, заставила и его пойти в школу дальнобойщиков.

– Теперь мы с ней напарники. Два года назад купили дом. Планируем вскоре приобрести собственную «упряжку», будем сами заключать контракты. Эти фургоны – прелесть: двухъярусная койка, крохотная кухонька. Кондиционер. Мы сидим, возвышаясь над потоком машин, и смотрим на них сверху вниз. А денег зарабатываем в три раза больше, чем я зарабатывал раньше. Я совсем не скучаю по газете. Ну а что нового у тебя? Все еще работаешь на Панча?

Всего десять-одиннадцать минут понадобилось Куойлу, чтобы рассказать Партриджу обо всем: от неразделенной любви до мучительных ночных кошмаров и изучения вместе с тетушкой разложенных на кухонном столе географических карт.

– Ну, Куойл, сукин ты сын, ну и потрепало же тебя. Хлебнул ты полной мерой. Ну, во всяком случае, дети у тебя остались. Вот что я тебе скажу: с журналистикой-то я покончил, но кое-какие связи у меня еще сохранились. Посмотрим, что я смогу сделать. Скажи-ка еще раз, как называются ближайшие к тому месту городки?

Городок был всего один, и назывался он очень забавно: Якорный коготь.

Партридж позвонил через два дня. Ему нравилось снова устраивать жизнь Куойла. Тот напоминал ему гигантский рулон газетной бумаги, доставленной с целлюлозного завода: чистой, но испещренной дефектами. Однако за этой расплывчатостью он различал проблеск чего-то, похожего на отражение света от колесного колпака едущей вдали машины, – мерцание, свидетельствующее о том, что в жизни Куойла есть шанс на какой-то просвет. Счастья? Удачи? Славы и богатства? Кто знает, думал Партридж. Ему так нравился богатый вкус собственной жизни, что он желал и другу испытать его разок-другой.

– Удивительно, как старые связи все еще работают. Да, там есть газета. Еженедельник. И им нужен сотрудник. Если тебе это интересно, запиши имя. Они ищут кого-нибудь, кто мог бы освещать корабельные новости. Насколько я понимаю, город расположен прямо на побережье. По возможности они хотят найти человека, знакомого с морскими делами. Куойл, ты знаком с морскими делами?

– Мой дед был охотником на тюленей.

– Господи Иисусе. Ты всегда открываешься мне с неожиданной стороны. Так или иначе, думаю, что-то из этого выйдет. Тебе нужно будет получить разрешение на работу, иммиграционные документы и все такое прочее. Держись этих ребят, они помогут. Ответственного секретаря зовут Тертиус Кард. Есть карандаш? Я продиктую тебе номер его телефона.

Куойл записал.

– Ну, удачи. Дай знать, как все пройдет. И помни: когда бы ты ни захотел приехать сюда, ты можешь жить у нас с Меркалией, только приезжай. Это действительно хорошее место для того, чтобы заработать.

Но Куойла уже захватила мечта о севере. Ему нужно было лишь что-то, на что можно опереться.

Месяц спустя они отправлялись в путь на его универсале. Он бросил последний взгляд в зеркало заднего вида на свой бывший дом, на опустевшее крыльцо, на куст форзиции[16], на волнистую линию его телесного цвета отростков в соседском саду.

Так они и ехали: Куойл и тетушка на передних сиденьях, дети – на задних, старушка Уоррен то с чемоданами в кузове, то неловко перелезая к Банни и Саншайн и втискиваясь между ними. Они делали ей бумажные шапочки из салфеток, повязывали тетушкиным шарфом ее мохнатую шею и, когда не видела тетушка, кормили чипсами.

Полторы тысячи миль, через Нью-Йорк, Вермонт, наискосок через искалеченные леса Мэна. Через Нью-Брансуик и Новую Шотландию по трехполосным шоссе. Инцидент на средней полосе, заставивший тетушку сжать кулаки от страха. Жирная рыба на ужин в Норт-Сиднее, которая никому не понравилась, и ранним утром – паром до Порт-о-Баск. Наконец-то.

Куойл страдал в своем кресле, тетушка расхаживала по палубе, время от времени останавливалась и, перегнувшись через перила, склонялась над бурлящей за бортом водой. Или стояла, широко расставив ноги, заложив руки за спину и подставив лицо ветру. Волосы убраны под платок, каменное лицо и маленькие умные глаза.

Она разговорилась о погоде с мужчиной в вязаной шапочке. Кто-то, покачиваясь, прошел мимо, заметив: «Свежо сегодня, да?» Она беспокоилась за Уоррен, запертую в универсале, который сильно качало. Собака не понимала, что происходит. Она никогда не плавала по морю. Наверное, думала, что настает конец света, а она одна, в чужой машине. Человек в вязаной шапочке сказал:

– Не волнуйтесь, собака проспит всю дорогу. Они всегда так делают.

Посмотрев вперед, тетушка увидела голубую землю – остров предстал перед ней впервые за последние пятьдесят лет. Она не могла сдержать слез.

– Возвращаетесь домой? – спросил человек в вязаной шапочке. – Да, это всегда трогает.

Вот он, подумала она, остров-скала, шесть тысяч миль побережья, окутанные непроглядным туманом. Утопленники под сморщенной поверхностью воды, корабли, прокладывающие путь между утесами в ледяных ножнах. Тундра и пустоши, земля низкорослых елей, которые мужчины срубают и уволакивают.

Сколько народу приплывало сюда вот так же, как она сейчас, облокотившись о перила, вглядываясь в эту Скалу посреди моря. Викинги, баски, французы, англичане, испанцы, португальцы. Привлеченные треской с тех самых пор, когда рыбья масса, мигрируя к Молуккским островам, тормозила ход кораблей. Ожидавшие найти здесь золотые горы. Впередсмотрящие мечтали о жареной гагарке и плетеных корзинах сладких ягод, но видели лишь рябь волн и огни, мерцающие вдоль корабельных лееров. Немногочисленные города, закованные в лед, айсберги с берилловой сердцевиной – голубые самоцветы внутри белых, – которые, по некоторым свидетельствам, источали запах миндаля. В детстве она ощущала этот горьковатый аромат.

Сходившие на берег отряды возвращались на корабль, покрытые кровавой коркой от укусов насекомых. Внутри острова одна сырость, докладывали они, болота, трясины, реки и цепочки озер, населенных птицами с железными глотками. Корабли, обдирая борта, огибали мысы и плыли дальше. Дозорные видели очертания канадских оленей, окутанных туманом.

Позднее остров обрел дурную славу места, где обитают злые духи. От весеннего голода головы у людей делались костистыми, а под чахлой плотью выступали узловатые суставы. Каких отчаянных усилий стоило выжить в трудные времена, цепляясь за жизнь зубами и когтями. Алхимия моря превращала рыбаков в мокрые кости, опустевшие суда оставались дрейфовать с косяками трески, и прибой выбрасывал их на берег. Она помнила рассказы старожилов: об отце, застрелившем старших детей и себя, чтобы остальным членам семьи хватило остатков муки; об охотниках на тюленей, сбившихся на плавучей льдине, которая под их тяжестью все глубже погружалась в воду, пока кто-нибудь один не спрыгивал с нее; о людях, отважно пускавшихся в плавание во время шторма, чтобы привезти лекарства – что всегда было напрасным риском: лекарство оказывалось не тем, да и привозили его слишком поздно для спасения бьющегося в конвульсиях бедолаги.

Она не бывала в этих краях с детства, но все это снова навалилось на нее: гипнотическое кипение моря, запах крови, ненастья и соли, рыбьих голов, елового дыма и воняющих подмышек, рокот перекатываемой шипящими волнами гальки, пресный вкус сухариков, размоченных в бульоне, спальня под навесом.

Но говорят, что теперь с той трудной жизнью покончено. Злые силы судьбы отступили перед страхованием от безработицы и ярко горящей надеждой на деньги от морских месторождений нефти. Теперь повсюду прогресс и собственность, все друг друга отпихивают и отталкивают. Так говорят.

Ей было пятнадцать, когда они уехали с мыса Куойлов, семнадцать – когда семья перебралась в Штаты, став еще одной каплей в мощной приливной волне ньюфаундлендцев, бежавших из рыболовецких поселков, с островов, из потайных бухт, спасаясь от изоляции, неграмотности, штанов, сшитых из обивочной ткани, от выпадения зубов, от искореженных мыслей и грубых рук, от отчаяния.

А ее отец Харольд Хэмм умер за месяц до их отъезда: узел на стропе, державшей контейнер с несколькими баррелями гвоздей, развязался, и контейнер рухнул. Окантованное железом ребро пришлось ему по затылку, сместив позвонки и разорвав спинной мозг. Он обмяк и как подкошенный свалился на причал, лишившись чувств; кто знает, какие мысли бились в его отказавших мозгах, когда жена и дети склонились над ним, умоляя отозваться: «Папа, папа». Никто не звал его по имени – только папой, словно отцовство было приводным ремнем его жизни. Все плакали. Даже Гай, который никого, кроме себя, не любил.

Как странно, думала она, вернуться сюда с потерявшим близких племянником и прахом Гая. Она забрала урну у всхлипывавшего Куойла и отнесла ее в гостевую комнату. Лежа ночью без сна, думала: может, пересыпать прах в магазинный пластиковый пакет, завязать ручки и выбросить в мусорный контейнер?

Но это была лишь досужая мысль.

Интересно, размышляла она, что изменилось больше: место или она сама? Это место было наделено незаурядной силой. Она поежилась. Но теперь все будет лучше. Облокотившись на перила, она глядела в темные воды Атлантики, шумно вздыхавшие о прошлом.

5. Стопорный узел

Стопорный узел достаточно прочен, чтобы удержать швабру, не имеющую паза на ручке, при условии, что поверхность ручки не слишком скользкая.

Книга узлов Эшли

На полу за сиденьем стонала Уоррен. Куойл рулил вдоль западного берега пролива, омывающего Великий северный полуостров, по шоссе, изборожденному колеями от колес тяжелых грузовиков. Дорога бежала между заворачивающимися петлями волн пролива Белл-Айл и горами, похожими на голубые дыни. На другом берегу пролива виднелся угрюмый полуостров Лабрадор. Грузовики с запотевшими от тумана кабинами из нержавеющей стали караванами ползли на восток. Куойлу казалось, что он узнает это хмурое небо. Словно когда-то видел это место во сне, а потом забыл.

Машина катилась по растрескавшейся земле. Тукаморы[17]. Надтреснутые утесы в вулканической глазури. На уступе над морем кайра отложила свое единственное яйцо. Бухты все еще скованы льдом. Дома – словно из неотесанных гранитных надгробий, берег черный, мерцающий, как глыбы серебряной руды.

Их дом, сказала тетушка, скрестив пальцы, расположен на мысе Куойлов. Сам мыс по крайней мере все еще значится на карте. Дом пустовал сорок четыре года. Она шутила, говорила, что, может, его уже и нет, но в глубине души верила: что-то все-таки осталось, время не обманет ее надежд на возвращение. Она тараторила без умолку. Куойл, слушая ее, ехал с открытым ртом, как будто хотел распробовать вкус субарктического воздуха.

На горизонте – айсберги, словно белые тюрьмы. Необъятное полотно моря, смятое и морщинистое.

– Смотри, – воскликнула тетушка, – рыбацкие ялики!

Издали те казались крохотными. Волны разбивались о мыс. Вода взрывалась.

– Помню, один парень жил в потерпевшем крушение ялике, – сказала тетушка. – Старина Дэнни как-там-его. Ялик выбросило на берег достаточно далеко, чтобы шторм ему был не страшен, Дэнни починил его. Пристроил вверху дымоход, протоптал дорожку и обложил ее камнями. Он прожил так много лет, пока однажды, когда он сидел перед своим «домом» и чинил сеть, чертова скорлупа не рухнула и не прибила его.

Дальше на восток шоссе сузилось до двух полос и пошло нырять под утесами, мимо хвойного леса, где вдоль дороги стояли предупреждающие щиты: «Вырубка запрещена!» Куойл краем глаза посматривал на редкие мотели, мимо которых они проезжали, предполагая, что ночевать им придется в одном из них.

Тетушка обвела кружком на карте мыс Куойлов. Он наподобие оттопыренного большого пальца выдавался в океан на западной стороне бухты Омалор[18] – бухты Чокнутых. Дом – теперь, вероятно, рухнувший, разгромленный, сожженный, разобранный и унесенный по кусочкам, – когда-то стоял именно там. Когда-то.

Бухта на карте напоминала очертаниями бледно-голубую химическую колбу, в которую вливался океан. Корабли входили в нее через горловину «колбы». На ее восточном побережье, в трех милях за городком Якорный коготь, в маленькой бухточке, находилось поселение Мучной мешок, а вдоль основания были разбросаны маленькие пещеры. Тетушка пошарила в своей черной, плоской, как блин, сумке, вынула из нее брошюру и стала вслух читать о прелестях Якорного когтя: о статистике его государственной верфи, о рыбозаводе, грузовом терминале, ресторанах. Население – две тысячи. Потенциал безграничен.

– Твоя новая работа находится в Мучном мешке, так ведь? Это прямо напротив мыса Куойлов. По воде – мили две. По дороге – далеко. Раньше каждое утро и каждый вечер из Опрокинутой бухты в Якорный коготь ходил паром. Но, думаю, теперь его отменили. Вот если бы у тебя была лодка с мотором, ты бы мог переправляться сам.

– Как нам добраться до мыса Куойлов? – спросил он.

Тетушка ответила, что существует дорога, отходящая от главного шоссе, на карте она была обозначена пунктиром. Куойлу не нравились дороги, обозначенные на карте пунктиром, которые он видел по пути. Присыпанные гравием грунтовки, напоминавшие стиральную доску, ведущие в никуда.

Они пропустили нужный съезд и проехали вперед, пока не показались топливные насосы. Дорожный знак: «Магазин Ай-Джи-Эс». Магазин располагался в небольшом доме. Темный зал. Позади прилавка виднелась кухня, на плите, плюясь паром, кипел чайник. Банни услышала смех, доносившийся из телевизора.

Ожидая, когда кто-нибудь выйдет к ним, Куойл осмотрел снегоступы, напоминавшие медвежьи лапы. Обошел торговый зал, разглядывая самодельные полки, открытые ящики с ножами для свежевания, иглами для починки сетей, мотками лески, резиновыми перчатками, банками с тушенкой, стопку кассет с приключенческими видеофильмами. Банни посматривала через дверцу морозильника на трубочки мороженого, покрытые бородавками инея.

Жуя какой-то хрящик, из кухни вышел мужчина с колючими, как осока, волосами, торчавшими из-под шапочки, на которой было вышито название французской фирмы – производителя велосипедов. В бесцветных брюках из неизвестно чьей шерсти. Разговаривала с ним тетушка. Куойл, чтобы позабавить детей, примерил шапку из тюленьей кожи, помог им выбирать сделанных из прищепок кукол с размалеванными улыбающимися лицами.

– Не подскажете дорогу к Опрокинутой бухте? – спросила тетушка.

Ни тени улыбки. Проглотил, ответил:

– Уже проехали. Отходит от главной дороги. Поедете обратно – будет справа. Сейчас там мало чего есть.

Он отвернулся. Его адамово яблоко на волосатой шее производило впечатление некоего странного полового органа.

Куойл, стоя у полки с комиксами, разглядывал гангстера, стреляющего из лазерной пушки в связанную женщину. Гангстеры всегда изображаются в зеленых костюмах. Он расплатился за кукол. Из пальцев мужчины выскользнули холодные монетки – сдача.

Трижды пришлось проехать туда-сюда по шоссе, прежде чем они заметили неровную дорожку, отходящую от главной дороги и взбегающую прямо в небо.

– Тетушка, боюсь, я по ней не проеду. И похоже, что она никуда не ведет.

– На ней есть колея, – ответила она, указывая на след от шин с глубоким рельефом протекторов.

Куойл свернул на сомнительную дорожку. Месиво грязи. След от колес исчез. Должно быть, машина повернула обратно, подумал Куойл, которому хотелось сделать то же самое и отложить попытку на завтра. Или она провалилась в какую-то бездонную яму.

– А когда мы уже приедем? – спросила Банни, толкнув ногой спинку переднего сиденья. – Я устала ехать куда-то. Я хочу уже быть там. Я хочу надеть купальник и поиграть на пляже.

– Я тоже, – подхватила Саншайн, и обе принялись размеренно биться спинами о спинки своих сидений.

– Для этого сейчас слишком холодно. В такую погоду плавают только белые медведи. Но вы сможете бросать камни в воду. Тетушка, взгляни на карту, далеко еще? – От многодневного сидения за рулем у него болели руки.

Она немного попыхтела над картой.

– От съезда с главной дороги до Опрокинутой бухты семнадцать миль.

– Семнадцать миль по такой дороге?!

– А потом, – продолжила тетушка, словно не расслышав его возгласа, – еще одиннадцать до мыса Куойлов. До дома или того, что от него осталось. Сейчас эта дорога хоть обозначена на карте, в старые времена ее там не было. В такие места добирались на лодках. Ни у кого не было никаких машин. То асфальтированное шоссе, по которому мы ехали, – тоже новое, от начала до конца.

Однако подпись, отпечатавшаяся на горизонте суровым контуром скалистых вершин, свидетельствовала о том, что все здесь неизменно и нерушимо.

– Надеюсь, добравшись до Опрокинутой бухты, мы не обнаружим, что остальные одиннадцать миль надо преодолевать пешком. – Шуршание нейлонового рукава о руль.

– Не исключено. Тогда мы вернемся обратно. – Выражение лица у нее было отрешенное. Залив, казалось, рождался у нее в голове голубой галлюцинацией и потом материализовался.

Куойл сражался с дорогой.

«Машина развалилась на части на глухой овечьей тропе».

Спускались сумерки, машина еле поднялась еще на один градус. Они пробирались краями утесов. Внизу виднелась Опрокинутая бухта с брошенными покосившимися домами на берегу. Меркнущий свет. Впереди дорогу поглощала даль.

Куойл съехал на обочину и подумал: интересно, срывался ли кто-нибудь с этого обрыва, скрежеща металлом о скалу? Боковое ответвление дороги вело вниз по разрушенному крутому берегу бухты, усеянному галькой. Скорее ров, чем дорога.

– Думаю, сегодня нам до мыса не добраться, – сказал он. – Не стоит ехать дальше, пока мы не осмотрим дорогу при дневном свете.

– Надеюсь, ты не хочешь вернуться на основное шоссе? – беспокойно воскликнула тетушка. Они ведь были так близко к цели.

– А почему? – встряла Банни. – Я вот хочу в мотель, где есть телевизор и гамбургеры, и чипсы, которые можно есть в постели. И со светом, который выключается не сразу, а понемногу, пока крутишь рычажок. И телевизор можно включать и выключать специальной штуковиной, не вылезая из кровати.

– А я хочу жареного цыпленка прямо в кровать, – подхватила Саншайн.

– Нет, – сказал Куойл. – Мы останемся здесь. У нас в багажнике есть палатка, я поставлю ее рядом с машиной и буду спать в ней. Вот такой план. – Он посмотрел на тетушку, ведь это была ее идея. Но та склонилась над своей сумкой и искала в ней что-то свое. Ее старческие волосы примялись и растрепались. – У нас есть надувные матрасы и спальные мешки. Надуем матрасы, разложим заднее сиденье, постелим на него спальные мешки – получится две удобные кровати. В одной будет спать тетушка, в другой – вы, девочки, вдвоем. А мне матрас не нужен, я положу свой спальный мешок прямо на пол палатки. – Он говорил с полувопросительной интонацией.

– Но я умираю от голода, – заныла Банни. – Ненавижу тебя, папа! Ты дурак! – Она наклонилась вперед и ударила Куойла по затылку.

– А ну, молчать! – рявкнула на Банни тетушка. – Сядь-ка на место, мисс, и чтобы я никогда больше не слышала, что ты разговариваешь с отцом в таком тоне, а то схлопочешь ремня. – Тетушка дала волю гневу.

На лице Банни появилась трагическая маска.

– Петал говорила, что папа дурак. – Сейчас она ненавидела их всех.

– В некоторых вопросах мы все дураки, – примирительно сказал Куойл. Он протянул назад между сиденьями свою красную руку. Рука предназначалась Банни, он хотел утешить девочку, на которую накричала тетушка. Собака лизнула ему пальцы. У него появилось привычное ощущение, что все идет не так.

– Заявляю: больше я этого никогда делать не буду, – сказала тетушка, вертя головой по кругу и запрокидывая ее назад. – Ночевать в машине, – уточнила она. – У меня такое ощущение, будто к моей шее приварили голову. А Банни крутится во сне, как вертолетный винт.

Они молча побродили вокруг в сыром тумане. Машина покрылась налетом соли. Куойл, сощурившись, разглядывал дорогу. Петлями и зигзагами она уходила от берега, теряясь в тумане. Та часть, которая была ему видна, выглядела неплохо. Лучше, чем вчера.

Тетушка прихлопнула очередного комара и завязала платок под подбородком. Куойл мечтал о чашке крепкого кофе или хорошей видимости. Но о чем бы он ни мечтал, это никогда не сбывалось. Он свернул отсыревшую палатку.

Когда он забрасывал ее в машину вместе со спальным мешком, Банни открыла глаза, однако стоило машине тронуться, как она снова провалилась в сон. Ей снилось, что голубые бусинки одна за другой срывались с нитки, хотя она крепко держала оба конца.

В салоне универсала пахло человеческими волосами. На фоне тумана повисла радуга, за ней – другая, обе – с полным хроматическим набором цветов.

– Туманная радуга, – сказала тетушка. Как же громко тарахтел мотор универсала.

Внезапно они выехали на хорошую гравийную дорогу.

– Ты посмотри, – сказал Куойл. – Как здорово.

Дорога уходила в сторону. Они переехали бетонный мост, переброшенный над речушкой цвета темного пива.

– А толку? – сказала тетушка. – Дорога прекрасная, но к чему она здесь?

– Не знаю, – ответил Куойл, переключая скорость.

– Для чего-то же она существует. Может, люди переправляются из Якорного когтя в Опрокинутую бухту на пароме, а потом едут по ней на мыс Куойлов? Бог его знает. А может, тут есть местный заповедник или большой отель, – размышляла тетушка. – Вот только как они добираются из Опрокинутой бухты? Дорога-то вся размыта. Да и Опрокинутая бухта заброшена.

Они заметили травяную поросль, напоминающую осоку, посередине дороги, мокрую канаву на том месте, где, судя по всему, была дренажная труба, а по заилившимся обочинам – следы копыт величиной с кастрюлю.

– По этой чудесной дороге давно никто не ездил на машине.

Куойл резко затормозил. Уоррен, которую отбросило на спинку сиденья, взвизгнула. У борта машины, нависая над ней, стоял лось, недовольный тем, что приходится отступать.

Вскоре после восьми они сделали последний поворот. Дорога заканчивалась асфальтированной автомобильной стоянкой перед бетонным зданием. Вокруг расстилались пустоши.

Куойл с тетушкой вышли из машины. Стояла полная тишина, если не считать ветра, шуршавшего об угол здания, и моря, грызшего берег. Тетушка показала на трещины в стенах и несколько окон высоко под карнизом. Они подергали металлическую дверь. Она оказалась запертой.

– Есть какие-нибудь догадки – что это такое? – спросила тетушка. – Или что это было?

– Ума не приложу, – ответил Куойл. – Но здесь все кончается. И снова поднимается ветер.

– Во всяком случае, совершенно ясно, что дорога строилась для этого здания. А знаешь, – добавила тетушка, – если нам удастся разыскать что-нибудь, в чем можно вскипятить воду, у меня в сумке есть несколько чайных пакетиков. Давай устроим привал и все обдумаем. Вместо чашек можно использовать банки из-под газировки. Как же я могла забыть кофе!

– У меня есть походная сковородка, – сказал Куойл. – Ни разу ею не пользовался. Она лежит в моем спальном мешке. Я всю ночь на ней проспал.

– Давай попробуем, – сказала тетушка и принялась собирать сухие еловые ветки, облепленные пятнами мха, – ветки она называла сухоломом, а мох – стариковскими усами. Она вспоминала какие-то местные названия. Сучья и ветки сложили под домом, чтобы защитить костер от ветра.

Куойл достал из багажника канистру с водой. Через пятнадцать минут они пили из алюминиевых банок обжигающий чай с привкусом дыма и лимонада. Тетушка натянула рукава свитера до самых кончиков пальцев, чтобы не обжечь руки о горячий металл. Дрожащий туман обволакивал их лица. Манжеты тетушкиных брюк трепетали на ветру. Охряное сияние разорвало туман на клочья и открыло взору бухту, залившуюся глазурью.

– Ой! – закричала тетушка, указывая куда-то в клубящийся туман. – Я вижу дом! Вон старые окна. Двойные дымоходные трубы. Все как было. Вон там! Говорю тебе: я его вижу!

Куойл уставился туда, куда она показывала. И увидел лишь клубящийся туман.

– Да вон же, прямо там. Пещера, а рядом дом.

Тетушка зашагала прочь.

Банни выбралась из машины прямо в спальном мешке и зашаркала по асфальту.

– Так это он и есть? – спросила она, уставившись на бетонную стену. – Какой ужас. В нем же нет окон. А где будет моя комната? Можно мне тоже содовой? Пап, из банки дым идет, и у тебя изо рта тоже. Как ты это делаешь, папочка?

Полчаса спустя они с трудом пробирались к дому: Саншайн сидела на плечах у тетушки, Банни – у Куойла, собака хромала следом. Ветер стелился по земле и выталкивал туман кверху. Блики на покрытой рябью поверхности бухты. Тетушка, указывавшая пальцем то туда, то сюда, напоминала фигурку из тира с зажатой в металлической руке сигарой. В бухте они увидели траулер для ловли морских гребешков, на полпути к горловине, за ним тянулся кильватерный след, повторяющий контур дальней береговой линии.

Банни сидела на плечах у шагавшего между тукаморов Куойла, сцепив руки у него под подбородком. Дом, который, казалось, покачивался в туманном мареве, зарос травой и напоминал гигантский куст. Она безропотно выносила отцовские руки на своих коленях, привычный запах его волос, его ворчание по поводу того, что она весит целую тонну и вот-вот его задушит. Они приближались к дому через волнующийся океан карликовых берез, и дом раскачивался в такт отцовским шагам. Ее уже тошнило от зелени.

– Будь хорошей девочкой, потерпи, – сказал он, разжимая ее пальцы.

Шесть лет отделяли ее от него, и каждый новый день расширял водораздел между ее уходящей в плавание лодкой и берегом, которым был ее отец.

– Почти уже пришли, почти уже пришли, – задыхаясь, приговаривал Куойл, понимая теперь, как тяжело достается лошадям.

Он поставил ее на землю. Банни и Саншайн стали бегать вокруг изгиба скалы. Дом отражал их голоса, делая их гулкими и неузнаваемыми.

Мрачный дом стоял на этой скале. Особенностью его было окно с двумя маленькими окошками по обе стороны – словно взрослый, заботливо обхвативший за плечи двоих детишек. Над входной дверью – веерная фрамуга. Куойл отметил, что половина стекол выбита. Краска на дереве облупилась. Крыша продырявилась. А на берег все накатывала и накатывала волна за волной.

– Это чудо, что он все еще стоит. И линия крыши ровная, как по линейке, – сказала тетушка. Она дрожала.

– Давайте посмотрим, что там внутри, – предложил Куойл. – Может, пол уже провалился в подвал?

Тетушка рассмеялась.

– Маловероятно! – весело вскричала она. – Там нет подвала.

Дом был тросами прикреплен к железным скобам, вбитым в скалу. Ржавые потеки, выбоины в камне – вроде ступенек, расщелины – достаточно глубокие, чтобы в них мог спрятаться ребенок. Тросы, ощетинившиеся протертыми жилами.

– Поверхность скалы не совсем ровная, – сказала тетушка; фразы вылетали у нее изо рта плавно, словно привязанная к древку лента, полощущаяся на ветру. Я-то этого не помню, но говорили, что во время штормов дом раскачивался, как гигантское кресло-качалка. Женщины боялись, их тошнило, поэтому дом и закрепили, теперь он ни на дюйм не отклоняется от горизонтального положения, но рев, который производит ветер, играя в этих тросах, раз услышав, никогда не забыть. Ох, как хорошо я помню его во время зимних вьюг. Словно непрерывный стон. – Ветер опоясывал дом незримой гирляндой. – Это одна из причин, почему я радовалась, когда мы переехали в Опрокинутую бухту. Еще там имелся магазин, и это было потрясающе. Но потом мы опять переехали, дальше по берегу, в Кошачью лапу, а еще год спустя – перебрались в Штаты. – Она мысленно велела себе успокоиться.

Доски на окнах нижнего этажа; проржавевшие двадцатипенсовые гвозди. Куойл просунул пальцы под доски и потянул на себя. Все равно что за край мира.

– В машине есть молоток, – сказал он. – Под сиденьем. Может, и монтировка. Пойду принесу. И еду. Устроим завтрак-пикник.

Тетушке вспоминались сотни разных вещей.

– Я здесь родилась, – сказала она. – В этом доме.

Случались здесь и другие сакральные события.

– Я тоже, – сказала Саншайн, сдувая комара с руки. Банни прихлопнула его. Сильнее, чем требовалось.

– Нет. Ты родилась в Мокинбурге, Нью-Йорк. Там – сплошной дым, – сказала она, глядя на другой берег бухты. – Что-то горит.

– Это дым идет из труб в домах Якорного когтя. Там готовят завтрак. Кашу и оладьи. Видишь рыбацкую лодку посередине бухты? Видишь, как она плывет?

– Я хочу ее увидеть, – сказала Саншайн. – Но не вижу. Я ее не вижу.

– Перестань ныть, или я тебя отшлепаю, – сказала тетушка. От ветра лицо у нее раскраснелось.

Куойл вспомнил, как сам канючил: «Я ничего не вижу», обращаясь к учителю математики, который стоял к классу спиной и не отвечал. После того как ветер развеял туман, море насытилось синим неоновым свечением.

Время и суровый климат сделали дерево твердым, оно крепко держало гвозди. Они выходили из него со скрежетом. Куойл сорвал щеколду, но не мог открыть дверь, пока не забил в щель монтировку и не использовал ее как рычаг.

Внутри было темно, если не считать слепящего прямоугольника света, влившегося через открытую дверь. Эхо падения досок, бьющихся о скалу. Свет пробивался сквозь стекло пластами, ложившимися на пыльный пол, словно длинные узкие полотнища желтого холста. Дети вбегали в дверь и сразу же выбегали обратно, боясь без взрослых углубляться в мрак дома и визжа, когда Куойл, срывая доски с окон, издавал жуткие возгласы: «У-у-у-х!» – и разражался смехом.

Потом, уже в доме, тетушка взбиралась по загибающейся лестнице, а Куйол пружинил поочередно на досках пола, проверяя их крепость и предупреждая: «Осторожно, осторожно!» Воздух был насыщен пылью, и все чихали. Холод, плесень; перекошенные двери на разболтавшихся петлях. Лестничные ступени, прогнувшиеся под тысячами шаркающих подъемов и спусков. Обои, отклеившиеся и свисающие со стен. На чердаке – перина, приютившая птиц, чехол весь в пятнах. Дети метались из комнаты в комнату. Даже в лучшие свои времена эти комнаты, должно быть, выглядели убого и безнадежно.

– «Еще один доллар – и я вернусь домой»[19], – тоненько пропела Банни, кружась на пыльном полу. За окнами простиралась холодная гладь моря.

Куойл снова вышел из дома. Воздух, который он втягивал носом, был так же свеж, как вешняя вода для пересохшего рта. Тетушка в недрах дома кашляла и едва ли не плакала.

– Стол! Благословенный стол, старые стулья, и печка на месте, о боже, даже метла висит на стене, где всегда висела! – Она ухватилась за деревянную ручку метлы. Истлевший узел лопнул, прутья рассыпались по полу, тетушка осталась с голой палкой в руке. Она видела, что дымоход проржавел, ножки у стола подкосились, стулья стали непригодны для сидения.

– Тут придется руки помозолить, как мама всегда говорила.

Теперь она бродила по комнатам, поправляла фотографии на стенах, из покосившихся рамок сыпались осколки разбитого стекла. Сняла памятную фотографию усопшей женщины: глаза чуть приоткрыты, руки перевязаны в запястьях белой ленточкой. Покинутое душой тело лежало на кухонном столе, гроб прислонен к стене.

– Тетя Элти. Она умерла от чахотки.

Теперь она разглядывала фотографию тучной женщины, прижимавшей к себе курицу.

– Тетушка Пинки. Она была такой грузной, что не могла присесть на горшок, ей приходилось ставить его на кровать, чтобы пописать.

Квадратные комнаты, высокие потолки. Свет сочился через сотни дырочек в крыше – словно пенящиеся в газировке пузырьки, которые лопались при соприкосновении со стеклянными осколками. Вот спальня, узор трещин на ее потолке она помнила лучше, чем любой другой факт своей жизни. У нее не хватало духу поднять голову и посмотреть. Снова спустившись на нижний этаж, она потрогала кресло в потеках краски, увидела, что подставки для ног на передних ножках стерлись до тонких пластиночек. Доски пола прогибались у нее под ногами, дерево было голым, как кожа. Отшлифованный морем камень – ограничитель для двери. И три «счастливых» камешка, нанизанные на шнурок, – домашний оберег.

Часом позже Куойл развел костер возле дома, тетушка доставала еду из продуктовой коробки – яйца, смятый мешок с хлебом, масло, джем. Саншайн нависала над тетушкой, выхватывая у нее из рук пакеты. Она развернула масло, тетушка деревянной щепкой вместо ножа намазала его на хлеб, помешала воду в кастрюле, где варились яйца. Хлебная горбушка – старушке-собаке. Банни, у самой кромки волн, бросала камешки в воду. Как только очередной камешек ударялся о поверхность, его поглощали пенные губы.

Они сидели у огня. Легкая струйка дыма поднималась над ним, как жертвоприношение над каменным алтарем, тетушка задумчиво смотрела, как дымок таял в небе. Банни и Саншайн прижались к Куойлу. Банни ела намазанный джемом ломтик хлеба, свернутый трубочкой, – джем выглядывал из отверстия трубочки, как глазок тостера, – и наблюдала за тем, как вьется дым.

– Папа, а почему дым закручивается?

Куойл отломил кружочек хлеба, положил на него кусочек яйца и сказал:

– Вот маленький желтый цыпленок летит прямо в берлогу великана-людоеда. – Изобразив, будто маленький бутербродик, летит по воздуху, он сунул его в рот Саншайн.

Дети снова принялись бегать вокруг дома, перепрыгивая через ржавые тросы, крепившие его к скале.

– Папа, – запыхавшись, спросила Банни, стуча друг о друга камешками, которые держала в руках, – а Петал больше с нами жить не будет?

Куойл опешил. Он уже объяснял девочкам, что Петал ушла, что она заснула и никогда не проснется. Скрывая собственное горе, он вслух читал девочкам из книги, которую дал хозяин похоронного бюро, – «Как объяснить ребенку уход любимого человека».

– Нет, Банни. Она заснула. Теперь она на небесах. Помнишь, я вам говорил?

Оберегая детей, он не взял их на похороны и никогда не произносил при них слово «умерла».

– И она никогда не сможет проснуться?

– Она уснула навсегда и никогда не сможет проснуться.

– Ты плакал, папа. Прислонился головой к холодильнику и плакал.

– Да, – ответил Куойл.

– А я не плакала. Я думала, она вернется. И разрешит мне поносить свои голубые бусы.

– Нет. Она не может вернуться.

Куойл отдал в «Гудвил»[20] не только голубые бусы, но и кучу цепочек и ожерелий, охапки одежды, ярко-пестрой, как горсть самоцветов, дурацкую вельветовую кепочку, расшитую стразами, желтые лосины, шубу из искусственной рыжей лисы и даже полупустые флаконы «Трезора»[21].

– Если бы я заснула, я бы проснулась, – сказала Банни, встала и удалилась за дом.

Там она стояла одна; чахлые деревца жались к подножию скалы. Запах смолы и соли. За домом – уступ. Из расщелины бежал к морю пресный ручеек. Эта, несолнечная, сторона дома была все того же противного зеленого цвета. Девочка посмотрела вверх, ей показалось, что стены разбухли, накренились и вот-вот упадут. Она отвернулась, тукаморы шевелились, словно чьи-то ноги под одеялом. Перед ней стояла странная собака, белая, какая-то уродливая, со спутанной шерстью. Глаза поблескивали, как влажные ягоды. Собака уставилась на девочку. Черная пасть разинута, между зубами, казалось, торчали клочья жесткой щетины. А потом она исчезла, словно рассеявшийся дым.

Девочка взвизгнула, задрожала, и когда Куойл подбежал к ней, вскарабкалась на него с воплем: «Спаси меня!» Потом, вооружившись палкой, Куойл полчаса прочесывал ближайшие тукаморовые заросли, но не обнаружил ни собаки, ни следов ее присутствия. Тетушка сказала, что в старые времена, когда почтальоны ездили на собачьих упряжках или мужчины возили на таких упряжках дрова, их всегда сопровождали сторожевые псы. Быть может, с сомнением сказала она, это собака из какой-нибудь одичавшей стаи. Уоррен довольно равнодушно обнюхала все вокруг, но взять след отказалась.

– Не отходите далеко одни. Держитесь возле нас. – Тетушка посмотрела на Куойла с выражением, говорившим: ерунда, просто ребенок разнервничался.

Она обвела взглядом бухту, береговую линию, фьорды, тысячефутовые утесы, нависавшие над вязкой водой. Те же птицы по-прежнему взлетали с них, словно сигнальные ракеты, вспарывая воздух своими пронзительными криками. Горизонт начинал темнеть.

Старое семейное гнездо Куойлов, полуразрушенное, уединенное, со стенами и дверьми, словно пемзой, отшлифованными безжалостно суровой жизнью ушедших поколений. Тетушка почувствовала горячий укол в сердце. Ничто не заставит ее уехать отсюда во второй раз.

6. Среди кораблей

Кранцы готовь, сверни такелаж,

Джонни, на берег готовься.

Вот он, цветущий берег наш,

Ждет он и манит матроса.

Старая матросская песенка

Костер догорал. Угли, похожие на кости домино, отдавали свой последний жар. Банни лежала, прижавшись к Куойлу, укрытая полой его куртки. Саншайн, присев на корточки с другой стороны костра, складывала камешки один на другой. Куойл слышал, как она бормотала им: «Иди сюда, мой сладкий, хочешь оладушков?» Больше четырех камушков сложить ей не удавалось, пирамидка рушилась.

Тетушка что-то считала, разгибая пальцы, и обугленным прутиком ставила черточки на скале. Они не смогут жить в доме, сказал Куойл, может быть, еще долго. Они смогут жить в нем, возразила тетушка, делая выпад словом «смогут», словно рапирой, хотя это будет нелегко. Даже если бы дом был как новенький, сказал Куойл, он не сможет каждый день ездить на работу и обратно по этой дороге. Первая ее часть чудовищна.

– Купи лодку, – мечтательно сказала тетушка, будто речь шла о торговой шхуне. – С лодкой дорога тебе будет не нужна.

– А в шторм? А зимой? – Куойл сам слышал, как по-идиотски звучит его голос. Он не хотел никакой лодки, его пугала мысль о воде. Было стыдно, что он не умел плавать, что так и не смог научиться.

– На Ньюфаундленде такие штормы, чтобы нельзя было переплыть бухту, редки, – сказала тетушка. – А для зимы есть снегоход. – Она продолжала чертить прутиком на скале.

– И все же дорога могла бы быть и получше, – сказал Куойл, представляя себе, как бурлящий кофе льется из носика кофеварки в чашку.

– Ну, учитывая, что некоторое время – может, месяца два-три – в доме мы жить действительно не сможем, – сказала тетушка, – нужно найти съемное жилье в Якорном когте, недалеко от твоей работы. Пока не починим дом. Давай съездим туда сегодня днем, снимем два номера в мотеле и поищем подходящее пристанище. А заодно наймем плотников, чтобы начать здесь ремонт. Нам понадобится няня или детский сад для девочек. У меня, как ты знаешь, – своя работа. Нужно найти рабочее помещение и приступать к делу. Ветер усиливается.

Из тлеющих углей фонтаном взметнулись искры.

– А что у тебя за работа, тетушка? Мне очень неловко, но я так и не знаю. То есть я даже не удосужился поинтересоваться.

Надышавшись горем, как сернистым газом, он совершил промах, когда пустился в невероятное путешествие, не ведая, что их ждет впереди. Надеялся, что скоро начнет поступать кислород.

– Это вполне понятно в сложившихся обстоятельствах, – ответила тетушка. – Обивка мебели. – Она показала свои пожелтевшие мозолистые пальцы. – Инструменты и ткани уже упакованы и отправлены сюда на пароходе. Прибудут на следующей неделе. Знаешь, пока мы здесь, нужно составить список работ, которые необходимо произвести. Потребуется новая крыша, надо починить дымоходы. У тебя есть бумага? – Она знала, что у него ее целый ящик.

– В багажнике машины. Схожу принесу блокнот. Нет, Банни, оставайся здесь. Грей мое место.

– Поищи там крекеры на переднем сиденье. Думаю, Банни взбодрится, если съест крекер.

Девочка нахмурилась. Какая забавная мордашка, подумала тетушка. Ветер, дувший с моря, заметно крепчал. На горизонте скопились тучи, черно-белые волны напоминали унылые рулоны грубошерстного сукна.

– Итак, посмотрим, – сказала тетушка. Она подбросила в костер несколько поленьев, и языки пламени взметнулись вверх от порыва ветра. – Оконное стекло, теплоизоляция, внутренние стены придется ломать, поэтому нужны новые древесные плиты, новые двери, в том числе двойная входная, починка дымоходов и печной трубы, защита от весенних наводнений. Эти дети умеют пользоваться удобствами во дворе?

Куойлу была ненавистна мысль, что маленькие попки его дочерей будут прижиматься к стульчаку с двумя очками, а снизу будет задувать штормовой ветер. Да и своему волосатому заду он такого не желал.

– Полы на верхнем этаже придется заменить, кухонный пол кажется вполне крепким.

В конце концов Куойл заметил, что было бы дешевле построить новый дом в каком-нибудь другом месте, хоть на Ривьере. Даже с учетом страховки и того, что было у тетушки, средств им явно не хватит.

– А я думаю, уложимся. Но ты прав: вероятно, нам следует расчистить дорогу от загадочной парковки к дому. Возможно, власти провинции как-то помогут. Но может статься, что платить придется самим. Это наверняка дорого. Намного дороже, чем лодка. – Она встала, запахнула свое черное пальто и застегнула его до подбородка. – Становится и впрямь холодно, – сказала тетушка. – Гляди! – Она указала рукой: на поверхность шерстяной ткани оседали снежинки. – Пора уносить ноги. Здесь не самое лучшее место для пребывания во время метели. Уж мне ли не знать!

– В мае?! – удивился Куойл. – Тетушка, дай передохнуть.

– В любое время года, мой мальчик. Здешняя погода общим законам природы не подчиняется.

Куойл осмотрелся. Бухта померкла, словно он смотрел на нее теперь сквозь марлю. Острые снежинки кололи лицо.

– Не могу поверить, – сказал он. Но это было именно то, что ему требовалось. Буря, ураган, опасность. Трудные задачи. Изнеможение.

На обратном пути ветер едва не сбивал машину. Тьма стремительно надвигалась по мере того, как сплошные тучи заволакивали небо, крупчатый снег молотил в ветровое стекло. Шоссе уже замело. Куойл опять свернул к магазину «Ай-Джи».

– Пойду возьму кофе, – сказал он тетушке. – Тебе принести?

– Там большой дом, и перед ним – парковка.

– А, ну да. Перчаточная фабрика была. Давно закрылась.

Мужчина пододвинул ему два картонных стаканчика с отгибающимися ручками по бокам.

От резкого порыва ветра горький кофе в них задрожал.

– Погода, – сказал мужчина вслед Куойлу, уже стоявшему в дверях с мокрыми стаканчиками и старавшемуся сохранить равновесие.

Он согнулся против ветра. Небо раскололось, безумная вспышка. Вывеску над бензоколонкой – от руки разрисованный круг листового железа – сорвало, и она круглым лезвием пронеслась над магазином. Мужчина вышел на улицу, дверь вырвалась у него из рук и повисла на одной петле. Ветер швырнул Куойла на бензоколонку. В окне машины маячило испуганное лицо тетушки. Потом, изменив направление, ветер погнал на них с востока снежный буран.

Куойл с трудом открыл дверцу. Кофе он выронил по дороге.

– Ты только посмотри на это! Только посмотри! – крикнул он. – Мы не сможем проехать двадцать миль до Якорного когтя сквозь такую пургу.

– Кажется, когда ехали сюда, мы видели неподалеку мотель?

– Да, видели. Но он уже остался позади, в Проклятых берегах. – Он поводил ногтем по карте, на его руке поблескивал тающий снег. – Вот, видишь? До него обратного ходу тридцать шесть миль.

Машина сотрясалась от ветра.

– Давай поможем этому парню с дверью, – предложила тетушка. – И спросим у него. Он наверняка знает, где можно приютиться.

Куойл достал из-под сиденья молоток, и они, согнувшись, направились к магазину. Они держали дверь, пока мужчина забивал гвозди.

Он почти не смотрел на них. Размышляет о чем-то, решил Куойл, например о том, не сорвет ли крышу. Но на вопросы отвечал, перекрикивая ветер: мотель «Удовольствие». Шесть миль к востоку. Третий раз за год дверь срывает. Вывеску – впервые. Все утро чувствовал, что будет снег, крикнул он им вслед, когда они уже выезжали на шоссе, и помахал рукой сквозь косо метущую пургу.

Дорога была скользкой, видимость нулевая, дальше фигурки на носу капота ничего видно не было. Все растворялось в снежных вихрях. Стрелка спидометра показывала всего пятнадцать миль, но их все равно заносило и кидало из стороны в сторону. Тетушка переносила свой центр тяжести то к одному, то к другому борту, хваталась рукой за приборную доску, широко растопырив пальцы, – словно это могло помочь держать машину в равновесии.

– Папа, нам бояться? – спросила Саншайн.

– Нет, солнышко. Это – приключение. – Он не хотел, чтобы они выросли робкими. Тетушка прыснула. Куойл посмотрел в зеркало заднего вида, встретился со взглядом желтых глаз Уоррен и подмигнул. Чтобы подбодрить и ее.

Неоновая вывеска «Мотель “Удовольствие”. Бар и ресторан» мигала, когда он заруливал на автомобильную стоянку, маневрируя между грузовиками и легковушками, дальнобойными фурами, лесовозами со сломанными рессорами, полноприводными пикапами, снегоуборочными машинами и мотосанями. Мотель был явно забит до отказа.

– Единственное, что осталось, это номер люкс и апартаменты для новобрачных, – сказал регистратор, протирая воспаленные глаза. – Пурга загнала сюда народ, к тому же сегодня очередные соревнования на вылет по метанию дротиков. Брайан Малруни, премьер-министр, ночевал у нас в прошлом году в этом люксе, когда проезжал через наши края. Номер большой: две кровати и две кушетки, на них спали его телохранители. Сто десять долларов в сутки.

Выхода у них не оставалось. Регистратор вручил Куойлу ключ с цифрой 999 в замысловатой виньетке. Рядом со стойкой регистратора стояла корзина, полная заводных пингвинов, Куойл купил девочкам по одному. Не успели они выйти из вестибюля, как Банни уже отломала у своего крылья. По ковру тянулась мокрая дорожка следов.

Зеркальное окно номера 999 было обращено на шоссе и находилось в десяти футах от него. Пятна света от фар въезжавших на парковку автомобилей плавали по стенам комнаты, как сырые яйца в масле.

Шарообразная ручка на внутренней поверхности двери осталась в руке Куойла, и он тщательно приладил ее обратно. Надо будет взять отвертку у регистратора и закрепить ручку как следует, подумал он. Они осмотрели комнату. Одна из кроватей оказалась круглой тахтой. На ковре виднелись грязные следы от обуви.

– Тут нет платяного шкафа, – заметила тетушка. – Видимо, мистер Малруни спал в костюме.

Душ и туалет теснились в крохотной кабинке. Над умывальником, расположенным рядом с телевизором, имелся только один кран.

На месте другого зияла дыра. Провода от телевизора валялись на полу. Крышка агрегата была расплавлена, как будто на ней жгли костер.

– Ничего страшного, – зевая, сказала тетушка, – это лучше, чем спать в машине. – Она поискала выключатель и повернула его – загорелся слабенький свет, как от тлеющих углей.

Куойл первым пошел мыться. Какая-то линялая вода ударила вбок из треснувшей лейки душа, потекла под дверь и начала впитываться в ковер. Пока холодный кран был открыт, из противопожарного разбрызгивателя капала вода. Все крючки оказались сорванными, поэтому одежду пришлось положить на крышку унитаза, откуда она соскользнула, упала на мокрый пол и осталась лежать в луже. Возле унитаза на цепочке висела Библия с рассыпающимися страницами. Только к вечеру следующего дня Куойл обнаружил, что ходит с прилепленным к спине листком из Книги Левита.

В комнате было жарко.

– Ничего удивительного, – сказала тетушка. – Взгляни на термостат.

Тот был вдавлен одной стороной в стену, словно по нему ударили бейсбольной битой.

Куойл снял телефонную трубку, в ней была мертвая тишина.

– По крайней мере, мы сможем поужинать, – сказала тетушка. – Здесь есть столовая. Скромный ужин, здоровый ночной сон – и мы будем готовы ко всему.

Столовая, набитая людьми, освещалась светом красных ламп, придававшим посетителям такой вид, будто их заживо жарили сидящими на стульях. Кофе показался Куойлу отвратительным, но за соседними столами его пили с улыбками. После часа ожидания еды в компании своих капризных детей и зевающей престарелой тетушки, с коленями, измазанными соусом тартар, Куойлу было не до улыбок. Петал бы уже перевернула стол и ушла. Петал. Она все еще была с ним, как навязчивая песенная фраза, как несколько упрямых стихотворных строчек, затверженных в детстве. Заноза все еще торчала в сердце.

– Спасибо, – пробормотал Куойл официантке, собирая булочкой соус с тарелки. Под блюдцем он оставил двухдолларовую бумажку.

Из-за дверей комнат по обе стороны от них раздавались грохот чего-то падающего и детский плач. От рева снегоуборочных машин сотрясались изображения Иисуса над кроватями. Ветер завывал в плохо подогнанных оконных рамах. Когда Куойл попытался плотно закрыть дверь изнутри, ручка снова осталась у него в ладони, и он услышал звук удара по другую сторону – это вывалилась вторая половина ручки.

– О господи, тут как на войне, – сказала Банни, глядя, как трясется внутренняя стена. Тетушка предположила, что кто-то колотит в нее обеими ногами. Отвернув покрывала, они увидели простыни, видимо, сшитые из обрывков других, разорванных. Уоррен лакала воду из унитаза.

– И все же это чуть лучше, чем спать в машине, – повторила тетушка. – И уж точно гораздо теплей.

– Папа, расскажи нам какую-нибудь историю, – попросила Банни. – Ты уже сто лет не рассказывал нам никаких историй.

Саншайн вскочила на Куойла, схватив его за рубашку, угнездилась у него на коленях и сунула палец в рот, не успев еще прижаться к его груди, чтобы услышать, как обычно, шорох его дыхания, биение сердца и урчание в животе.

– Подождите, подождите, – сказал Куойл. – Сначала – чистить зубы и умываться.

– И прочесть молитву, – добавила тетушка.

– Я не знаю никакой молитвы, – пролепетала Саншайн.

– Ну вот, теперь все в порядке, – сказал Куойл, спустя некоторое время усаживаясь на стул возле кровати. – Дайте подумать. У меня есть история про молотки и дерево.

– Нет, папа! Не надо про молотки и дерево! Расскажи добрую историю.

– О чем? – обреченно спросил Куойл, словно родник его фантазии иссяк.

– Про лося, – сказала Банни. – Про лося и дороги. Длинные дороги.

– И про собаку. Такую, как Уоррен.

– Про добрую собаку, папа. Про серую.

И Куойл начал:

– Жил-был лось, очень бедный, тощий, одинокий лось. Он жил на высоком скалистом холме, где росли только горькие листья и кусты с колючими ветками. В один прекрасный день мимо него проехала красная машина. На заднем сиденье сидела серая цыганская собака с золотой сережкой в ухе.

Ночью Банни проснулась от привидевшегося ей кошмара, она рыдала, а Куойл качал ее на руках, приговаривая: «Это просто дурной сон, детка, просто дурной сон, ничего такого на самом деле нет».

– Это все козни Старой ведьмы, – пробормотала тетушка.

Куойл продолжал качать дочку, потому что Старая ведьма знала, как добраться и до него. Каждый ночной час был, так или иначе, отмечен присутствием Петал.

Из-под кровати, где спала Уоррен, доносились какие-то злобные звуки и пакостный запах.

«Собака травит кишечными газами семью из четырех человек».

Утром – воющая пурга. Чудовищный храп из-за стены. Куойл оделся и подошел к двери. Выпавшей ручки не было. Он облазил все вокруг, заглянул под кровать, в ванную, переворошил весь багаж и набитые Библиями ящики. Должно быть, одна из девочек забрала ее с собой в постель, подумал он, но, когда дети встали, ручки в их постелях не обнаружил. Он постучал в дверь, чтобы привлечь чье-нибудь внимание, но в ответ получил лишь крик из-за стены, общей с соседним номером: «А ну, затихните там, а то щас врежу!» Тетушка потрясла трубку в надежде оживить телефон. Тот был мертв. Телефонный справочник оказался 1972 года выпуска и относился к провинции Онтарио. Множество страниц из него было вырвано.

– У меня глаза болят, – сказала Банни.

У обеих девочек глаза покраснели и гноились.

Целый час, пребывая в заточении, они наблюдали за тем, как мела вьюга и работали снегоуборщики, стучали в дверь и кричали, стараясь привлечь к себе внимание. Оба пластмассовых пингвина были сломаны. Куойл уже подумывал выломать дверь. Тетушка написала на наволочке: «Помогите. Мы заперты в номере 999. Телефон не работает», и вывесила наволочку в окне.

В конце концов дежурный регистратор отпер дверь. Посмотрел на них глазами, похожими на автомобильные фары, и сказал:

– Вам нужно было всего лишь нажать на тревожную кнопку. Кто-нибудь тут же к вам пришел бы. – Он указал на тумблер, расположенный под самым потолком. Протянул руку и щелкнул им. Резкий металлический лязг заполонил весь мотель, стены задрожали от ударов раздраженных постояльцев, и, казалось, весь мотель начал вибрировать. Регистратор протер глаза, словно актер на телеэкране, увидевший чудо.

Буран продолжался и следующий день, завывал ветер, снег заносил шоссе.

– Я люблю метель, но это уж слишком, – сказала тетушка. Волосы у нее растрепались от столкновения с люстрой и закрывали одно ухо. – Если когда-нибудь выберусь из этого мотеля, буду вести примерный образ жизни, регулярно ходить в церковь, печь хлеб два раза в неделю и никогда не стану оставлять грязную посуду. И никогда не выйду из дому с голыми ногами. Только бы Господь помог мне выбраться отсюда. Я уж и забыла, как это бывает, но теперь вспомнила.

Ночью снег перешел в дождь, ветер переменил направление на южное, стал теплым и принес запах парного молока.

7. Балаболка

Обыкновенную гагу на Ньюфаундленде называют балаболкой за обычай собираться в стаи, чтобы «покрякать по-компанейски». Название восходит к временам парусного судоходства, когда два корабля, встречаясь в море, закрепляли свои реи и команды обменивались новостями, перекрикиваясь с борта на борт. Для близкого маневрирования судно, шедшее против ветра, крепило свой грот-рей, а судно, шедшее с подветренной стороны, – свои фока-реи. На морском жаргоне это называлось «побалаболить».

Женщина в непромокаемом плаще, держа за руку ребенка, шла по обочине дороги. Когда универсал Куойла поравнялся с ней, она уставилась на мокрую машину: незнакомец. Он чуть приподнял руку в приветствии, но она уже опустила взгляд. Плоское лицо ребенка, красные сапожки – и вот он уже проехал мимо.

Дорога, ведущая к Мучному мешку, от Якорного когтя стремительно уходила вверх, а потом, по ту сторону водораздела, ныряла вниз, к домам и немногим вытащенным на берег лодкам. Рыбья чешуя, высокие подмостки из отесанной хвойной древесины, оставшиеся от былых времен, когда здесь солили треску. Куойл проехал мимо дома, выкрашенного белой и красной красками. Сплошь заколоченные двери. Беспорядочно разбросанные сарайчики для хранения рыбы, причалы. Горбатые валуны, затянутые сетями.

Поиски редакции не составляли труда. Над входом была прибита вылинявшая от непогоды вывеска из тикового дерева. Над изображением крякающей гаги значилось: «Балаболка». Перед домом стояло два пикапа: проржавевший «Додж» новейшей модели и более старая, но сверкающая «Тойота».

Изнутри доносились крики. Кто-то рванул дверь. Мимо промчался мужчина и запрыгнул в «Тойоту». Выхлопная труба машины задрожала. Двигатель слегка поперхнулся и замолк, словно в смущении. Мужчина посмотрел на Куойла. Вышел из пикапа, подошел и протянул руку для рукопожатия. Его щеки были испещрены шрамами от угрей.

– Как видите, – сказал он, – иногда сбежать не удается. Я Терт Кард, так называемый ответственный секретарь, редактор, литобработчик, механик, отдел рекламы, писем, заведующий распространением и уборщик снега, черт меня побери. А вы либо крупный рекламодатель, приехавший купить четыре газетных полосы для восхваления неуклюжих японских ботинок, которыми забит ваш склад, либо тот самый мистер Куойл, которого мы ждем, затаив дыхание. Так который из них? – Он говорил ворчливо, словно жаловался. Как будто дьявол когда-то давно проникся симпатией к Терту Карду и наполнил его, как вафельный рожок мороженым, нетерпеливостью и раздражительностью. Его средним инициалом была буква «З». А лицо напоминало творог, раздавленный вилкой.

– Куойл.

– Тогда пойдем, Куойл, познакомлю тебя с бандой разбойников, из которых самый ужасный – проклятый душитель Натбим. Сам мистер Джек Баггит валяется дома, и над его тощей грудью читают заклинания, чтобы выгнать из нее скопление мокроты, которой он харкает уже неделю.

Он как будто декламировал со сцены.

– Это так называемая комната новостей, – с презрительной усмешкой сообщил Кард. – А вон то – Билли Притти. – Жест, как бы указывающий на местную достопримечательность. – Наша старая акула.

Билли Притти – маленький человек, лет под восемьдесят – сидел за столом, стена у него за спиной была затянута клеенкой цвета крылышек насекомых. Лицо – словно грубо вытесано из дерева и покрыто глубокой резьбой. Голубые глаза в раскосых глазницах, тяжелые веки. Подушки щек подпирались едва заметной косой улыбкой. Похожее на шрам углубление тянулось от носа к верхней губе. Кустистые брови, ежик волос цвета старинных часов, покрытых патиной.

Стол, который качался, когда он склонялся над ним, был завален, как прилавок на церковном базаре. Куойл увидел корзинки, деревянных бабочек, нейлоновые пинетки из лавки дешевых товаров.

– Билли Притти делает полосу местных новостей. У него сотни корреспондентов. Ему присылают по почте сокровища, как ты видишь. Люди ходят за ним толпами и заваливают разными вещами.

– Ага, – сказал Билли Притти. – Помнишь того омалора, который принес мне яйца горлицы, расписанные красивыми пейзажами? Они треснули ночью и растеклись по всему столу. Вонь здесь стояла целый год.

Он вытер пальцы о свой клетчатый свитер с заплатками на локтях, заляпанный белыми пупырышками клея и усеянный прилипшими бумажными обрезками.

– Омалор? Как залив Омалор?

– Ну да. Омалор по-нашему – здоровенный, придурковатый, неуклюжий, безмозглый, чокнутый, простак. В старые времена на той стороне залива таких было полно. – Он сделал указующий жест рукой в сторону мыса Куойлов. – Ну, вот его так и назвали. – Он подмигнул Куойлу. Тот подумал: сможет ли он улыбнуться на это? Смог.

Человек возле окна слушал радио. Жирные волосы заправлены за уши. Глаза посажены близко к носу. Усы. На столе – пакет импортных фиников. Мужчина встал, чтобы пожать руку Куойлу. Угловатый. Клетчатый галстук-бабочка, крысиного цвета пуловер. Британский акцент, цедит слова сквозь расплющенный нос.

– Натбим, – сказал он. – Натбим Арктический. – Он отсалютовал Куойлу жестом, имитировавшим приветствие персонажа какого-нибудь пожелтевшего от времени военного фильма.

– Это Би Бьюфилд Натбим, – отрекомендовал Терт Кард, – жалкий уродливый брит, выброшенный на негостеприимный берег Ньюфаундленда год тому назад и застрявший здесь. Помимо всего прочего воображает, будто он заведует отделом международных новостей. Ворует из радиоэфира что ни попадя и переписывает в своем аффектированном стиле.

– А чертов ублюдок Кард потом позволяет себе перелагать это на свой собственный безумный язык.

Натбим выуживал новости из коротковолнового приемника, который зудел, как будто страдал мигренью. Когда эфир был чист, он вещал тенором, когда при Северном сиянии появлялись электростатические помехи, рычал. Натбим, едва не лежа на столе и прижимаясь ухом к динамику, ловил подвывающие иностранные голоса и переиначивал рассказанное ими в соответствии со своим сегодняшним настроением. Ручка, регулирующая громкость звука, сломалась, и он поворачивал ее вставленным в гнездо кончиком столового ножа. В его уголке даже пахло, как в радиомастерской – пылью, разогретым металлом, деревом, электричеством, временем.

– Только затем, чтобы оградить тебя от обвинений в плагиате, старичок.

Натбим горько рассмеялся.

– Вижу, ты опять взял себя в руки, ньюфский навозный жук. – Он наклонился к Куойлу. – Да. Очень хитроумная защита от обвинений в плагиате. Каждая фраза так изобилует типографскими ошибками, что и авторы оригиналов никогда бы не узнали свои собственные тексты. Позволь мне привести несколько примеров. – Он покопался в папках и выудил потрепанный листок. – Я прочту тебе один из его бредовых перлов, просто чтобы стало ясно. Первый вариант – то, что написал я, второй – то, что появилось в газете. «Бирманские владельцы лесопилки и представители Рангунской строительной корпорации встретились во вторник в Токио, чтобы обсудить согласованный подход к развитию рынка тропической твердой древесины, как внутреннего, так и внешнего». А вот что сделал из этого Кард: «Бурнусские лесорубы-хозяева в среду возле Токио связались с Организацией конкурентов-рейнджеров, чтобы установить наценки на трофическую древесину внутри и снаружи».

Он откинулся на спинку своего скрипучего стула и швырнул листок в корзину для бумаг.

Терт Кард почесал голову и стал изучать свои ногти.

– В конце концов, это всего лишь украденная тобой выдумка, – сказал он.

– Сейчас, Куойл, тебе это кажется забавным, ты улыбаешься, – сказал Натбим, – хотя и пытаешься спрятать улыбку, прикрыв рот ладонью, но подожди, пока он так же испоганит твой текст. Я прочел это для примера, чтобы ты знал, что тебя ждет впереди. «Фанера» превратится в «конуру», «рыбак» – в «судака», а «Ирландия» – в «Исландию». И такому человеку Джек Баггит доверил содержание нашей газеты. Ты, разумеется, спросишь – почему, как спрашивал себя и я долгими бессонными ночами. Джек считает, что опечатки Карда придают газете юмористический шарм. Он говорит, они – лучше, чем всякие там кроссворды-ребусы.

Дальний угол комнаты был огорожен барьером из древесно-стружечной плиты.

– Это кабинет Джека, – пояснил Кард. – А это – твой уголок, Куойл. – Кард сделал величественный жест. Стол, половина картотечного шкафа – его спиленную верхушку прикрывал фанерный лист, – телефонный справочник Онтарио 1983 года, вертящееся кресло с одним подлокотником. Возле стола – лампа из тех, какие можно было увидеть в гостиничных вестибюлях тридцатых годов, толстый красный провод, похожий на крысиный хвост, вилка величиной с бейсбольный мяч.

– Чем я буду заниматься? – спросил Куойл. – Что мистер Баггит намерен мне поручить?

– Ну, этого никто, кроме него самого, не знает. Он хочет, чтобы ты сидел смирно и ждал его возвращения. Сам и скажет тебе, чего он от тебя хочет. Просто приходи сюда каждое утро, в один прекрасный день он объявится и все разъяснит. Просмотри пока старые выпуски. Познакомься с «Балаболкой». Поезди вокруг, освой все четыре наши дороги. – Кард отвернулся и трудолюбиво склонился над компьютером.

– Ну, мне пора на выход, – сказал Билли Притти. – У меня интервью с парнем, который плетет браслеты-амулеты из усов лобстера на экспорт в Гаити. Я позаимствую твой пикап, Кард? У моего выпускной клапан барахлит. Жду, когда пришлют новый.

– Вечно ты ждешь запасных частей для своего драндулета. В любом случае мой сегодня плохо заводится. И заглохнуть может в любой момент.

Билли повернулся к Натбиму.

– Я сегодня на мотоцикле. Хочешь – бери, – предложил тот.

– Лучше уж я пешочком, чем ломать ноги на этой рухляди. – Билли Притти откашлялся и посмотрел на Куойла. Но тот уставился в окно. Он был здесь слишком новым человеком, чтобы участвовать в подобных перепалках.

– Ну, ладно. Я потопал. Тут всего-то каких-нибудь восемнадцать миль в один конец.

Минуту спустя они услышали, как он, изрыгая проклятия, громоздился на дребезжащий мотоцикл.

А еще полчаса спустя отбыл и Терт Кард: завел свой пикап и плавно отъехал.

– Пьянствовать поехал, – весело сообщил Натбим. – Сейчас купит очередной лотерейный билет, а потом хорошенько наберется. Заметь, что пикап у него заводится только по его команде.

Куойл улыбнулся, рука взметнулась к подбородку.

Остаток дня и остаток недели Куойл провел, листая старый телефонный справочник и читая подшивку выпусков «Балаболки».

Газета представляла собой сорокачерырехстраничный таблоид, напечатанный на тонкой бумаге. Шесть колонок, скромные заголовки, тридцать шестой кегль – для сенсаций, а обычно – какой-то добротный, но незнакомый шрифт из категории «sans serif». Новостей очень мало, и устрашающее количество рекламы.

Такого количества рекламы он никогда в жизни не видел. Объявления лесенкой спускались вдоль обеих боковых сторон каждой полосы, а новости были зажаты на оставшейся между ними площади, имевшей форму вазы. Несколько топорных, в две-три строки, объявлений заполняли пустоту в середине. «Никаких платежей до января!», «Никаких предварительных оплат!», «Никаких процентов!». Видимо, эти призывы касались всего, что рекламировалось: винилового сайдинга, резиновых штемпелей, страхования жизни, фестивалей фольклорной музыки, банковского обслуживания, веревочных лестниц, сетей для подъема грузов, корабельной оснастки, прачечных услуг для судов, шлюпбалок, выступлений рок-ансамблей в Сноуболл-холле, настенных часов, дров, услуг по возврату налогов, покупки домкратов, срезанных цветов, глушителей для грузовиков, надгробных плит, бойлеров, сапожных гвоздей, щипцов для завивки волос, спортивных штанов для пробежек, снегоступов, танцев в «Моржовом плавнике» под аккомпанемент аккордеонного виртуоза Артура, подержанных снегоходов, жареных цыплят, футболок, обслуживания нефтяных вышек, газовых грилей для барбекю, венских сосисок, полетов в Гусиную бухту, специальных блюд в китайских ресторанах, перевозки сухих грузов, спецблюда ресторана «Норвежский закат» – бокала вина со свиной отбивной, – программы переподготовки для рыбаков, ремонта видеомагнитофонов, обучения операторов тяжелого оборудования, автопокрышек, ружей, канапе, замороженной кукурузы, желатина, танцев в баре «Дядюшка Демми», керосиновых ламп, починки лодочных корпусов и крышек люков, чая в пакетиках, пива, распилки древесины, механических метел, слуховых аппаратов.

Куойл прикинул, какая часть площади отдавалась рекламе. «Балаболка» наверняка делала неплохие деньги. И кто-то в ней должен был быть большим мастером по этой части.

Он спросил у Натбима:

– Рекламой занимается мистер Баггит?

– Нет. Терт Кард. Это входит в его обязанности ответственного секретаря. Хочешь верь – хочешь нет. – Усмешка сквозь усы. – И все тут не так хорошо, как кажется.

Куойл снова принялся листать газету. Поморщился, глядя на снимки разбитого автомобиля на первой полосе. Истории об изнасилованиях – три или четыре в каждом выпуске. Белые медведи на плавающих льдинах. Корабельные новости выглядели незамысловато – просто список судов, прибывших в порт. Или отплывающих.

«Голодные мужчины» – ресторанный обзор Бенни Фаджа и Адониса Колларда под двумя смазанными снимками. Лицо Фаджа казалось сделанным из грубо слепленных мясных обрезков. У Колларда кепка была низко надвинута на глаза. Куойл читал, поеживаясь.

Решаете, где бы перехватить по-быстрому? Не самое плохое место – «Треска во хмелю» Граджа. Интерьер представляет собой кабинки вдоль большого общего окна. Можно наблюдать за грузовиками, идущими по шоссе! Что мы и делали. Заказали мы «корзинку рыбных палочек», в которой было три жареные рыбные палочки, салат из сырой капусты и чипсы – все за $ 5.70. Напитки – отдельно. Предполагалось, что в «корзинку» входит булочка, но вместо нее нам подали ломтик хлеба. Рыбные палочки были хрустящими и вкусными. К ним можно было взять пакетик лимонного сока или соус тартар – на выбор. Мы оба выбрали соус. В заведении обслуживают также за барной стойкой.

Раздел Билли Притти «Домашняя страница» представлял собой нагромождение стихов, фотографий младенцев, описаний узоров вязанных крючком ковриков. Всегда имелась новость, выделенная рамкой: как сделать птичий домик из оловянной банки, ножны для топора из картона, приспособление для переворачивания бекона на сковороде – из кухонных вилок. Рецепты «чертиков из пресной лепешки», «жареных буревестников», кизилового вина и бобов в патоке.

Но что, должно быть, читают прежде всего, подумал Куойл, так это раздел «Шкварки» – залпы почти клеветнических сплетен. Ее автор плел свою паутину из полицейских судебных отчетов, цитат, надерганных из писем не местных родственников, грубых намеков насчет парней, возможно, собирающихся устроить «ирландские каникулы». По сравнению со «Шкварками» меркли все колонки сплетен, какие Куойлу когда-либо доводилось читать. Под колонкой стояла подпись: Сагг-младший.

Итак, мы видим, что почтальон попал в тюрьму на 45 дней за то, что выбрасывал корреспонденцию в бухту Якорного когтя. Он сказал, что корреспонденции было слишком много и что, если люди хотели ее получать, то могли бы забирать ее сами. Очевидно, что это действительно могли бы делать только те, кто умел плавать.

В прошлый вторник бедная миссис Тадж была сбита туристом, ехавшим на шикарном седане. Она в больнице, и состояние ее не слишком хорошее. Как, по слухам, и состояние машины туриста.

Канадская королевская полиция расследует дело о случившемся ранним утром пожаре, уничтожившем завод по переработке рыбы и морепродуктов в Пинхоуле, на острове Прито́н; им следовало бы спросить у некоего парня, живущего в некоей бухте острова, что он думает по этому поводу.

Несчастный случай со снегоходом унес жизнь 78-летнего Рика Паффа. Мистер Пафф возвращался домой с мероприятия, которое миссис Пафф называла «попойкой до поросячьего визга», когда его снегоход провалился под лед. Мистер Пафф был известным аккордеонистом, его даже приезжала снимать университетская киногруппа. В 1970-е он отсидел четыре года за сексуальные домогательства по отношению к собственным дочерям. Бьюсь об заклад, что они тоже не слишком горюют.

Хорошая новость! По слухам, пес Кевина Мерси по кличке Свирепый пропал на прошлой неделе во время схода лавины на Китайском холме.

Заокеанские газеты сообщают, что семья похищенного сицилийского бизнесмена получила по почте его отрезанное левое ухо. Приходится лишь изумляться тому, как живут эти иностранцы.

В редакционной статье, словно пена из брандспойта, изливались потоки обличений в связи с местной политической жизнью. Разглагольствования, щедро расцвеченные эпитетами. В выражениях «Балаболка» не стеснялась. Она смотрела жизни прямо в ее бегающие налитые кровью глаза. Отважная маленькая газета. У Куойла появилось тревожное чувство – как у человека, стоящего на игровой площадке и наблюдающего за игрой, правила которой ему неведомы. Ничего похожего на «Мокинбургские вести». Такое он писать не умел.

На второй понедельник утром дверь в кабинет Джека Баггита оказалась распахнутой. Внутри сидел сам Баггит с сигаретой за ухом; откинувшись на спинку деревянного стула, он время от времени произносил в телефонную трубку: «Гм-гм». Дважды махнув правой рукой, он пригласил Куойла войти.

Куйол сел на стул с расколотым спереди сиденьем, расщелина врезалась ему в бедро. Рука – мгновенно к подбородку. Из-за перегородки он слышал бормотание радиоприемника Натбима, дробь компьютерных клавиш, скрип пера Билли Притти, строчившего очередную заметку и время от времени макавшего перо в чернильницу.

Джек Баггит имел внешность, необычную для главного редактора газеты. Маленький человечек с красным лбом, ему, по разумению Куойла, могло быть от сорока пяти до девяноста пяти лет. Короткая щетина на подбородке, дряблая шея. Неровно остриженные обвисшие волосы. Пальцы охряные от беспрерывного курения. На нем был комбинезон, густо покрытый рыбьей чешуей, на ногах, водруженных на стол, – резиновые сапоги с красными подошвами.

– О да! – воскликнул он пугающе громко. – О да! – и, положив трубку, зажег сигарету.

– Куойл? – Рука выстрелила вперед, Куойл пожал ее. Ощущение было такое, будто он сжал кухонную варежку-прихватку.

– Плотный туман и морось. Ну, Куойл, вот ты и в штабе «Балаболки». Теперь ты работаешь в этой газете, которая вполне процветает, и я расскажу тебе, как случилось, что я ее создал. Приступлю сразу к делу. Потому что, видишь ли, факультетов журналистики я не кончал.

Он выдул две струи дыма из уголков рта и посмотрел на потолок, как моряк смотрит на звезды.

– Чтобы выжить, моему прапрадеду пришлось дойти до каннибализма. Мы были из тех, кто основал этот самый Мучной мешок, теперь от нас осталось всего несколько семей. Баггиты рыбачили в этих водах, охотились на тюленей, занимались мореплаванием – словом, делали все, чтобы как-то поддерживать жизнь. В то время рыболовство позволяло жить неплохо. Когда я был молодым, рыбачили только во внутренних водах. У всех были свои ялики, свои сети. Чтобы найти рыбий косяк, надо было знать кое-какие хитрости. Не зря говорят: у рыбы колокольчиков на шее нет. Билли Притти был одним из тех, кто лучше всех умел находить рыбу. Знал здешние воды, как дыры на собственном матрасе. Мог перечислить все донные впадины вдоль побережья, богом клянусь.

Работать начинали с первыми петухами, из кожи вон лезли, держались на ногах сколько могли, спали урывками, работали по ночам при свете факелов, кисти рук и запястья от соли покрывались волдырями, но работа не прекращалась. Знаешь, с тех пор как я узнал способ лечения, у меня никогда больше не было волдырей. Сострижешь ногти в понедельник – и никаких волдырей. Теперь это всем известно! Знаешь, с какой скоростью ловкие руки разделывают рыбу? Нет, вижу, не знаешь. Тридцать рыбин в минуту! Тебе это, конечно, ничего не говорит. Но ты подумай. Почистить тридцать рыбин за одну минуту! Моя сестра могла это делать даже во сне.

Он помолчал, отдышался, зажег еще одну сигарету, выпустил дым.

Куойл представил себя погребенным под скользкой приливной волной тусклых тушек, пытающимся не отстать от чемпионов по чистке рыбы. Петал плыла на гребне волны в длинном платье из платиновых чешуек, с обнаженными серебрящимися руками и белым ртом.

– Это была тяжелая жизнь, но она приносила удовлетворение. Хотя, повторяю, была тяжелой. Чудовищно тяжелой в те времена. Ты еще услышишь истории, от которых поседеешь за одну ночь. Я сам могу тебе их немало рассказать. Были тут дикие, беззаконные места, где люди творили что хотели. Думаю, ты-то должен это знать, при твоей профессии. Но времена изменились. Это проклятое место перед лицом невыносимой жизни сдалось и обменяло ее на конфедерацию с Канадой, и что мы получили? Медленно, но верно мы получили правительство. О да, Джоуи Смоллвуд сказал: «Парни, вытаскивайте на берег свои лодки, жгите свои сушилки для рыбы, забудьте о рыболовстве; на Ньюфаундленде на каждого мужчину будет по две работы».

Он безрадостно рассмеялся, показав Куойлу четыре зуба, и зажег очередную сигарету.

– Я был сосунком, поверил ему. Первые лет десять со всем соглашался. Конечно, мне тоже всего этого хотелось – электричества, дорог, телефона, радио. Разумеется, я хотел медицинского обслуживания, почтовой службы, хорошего образования для детей. Кое-что из обещанного осуществилось. Но только не то, что касалось работы.

А рыболовство уже стало чахнуть, чахнуть, чахнуть и за сорок лет полностью сошло на нет; окаянное канадское правительство предоставляло права на ловлю всем странам, какие только есть на Земле, но нас из бизнеса исключило. Чертовы иностранные траулеры. Вот куда ушла вся рыба. Потом треклятый «Гринпис» стал бороться против охоты на тюленей. Ну, ладно, решил я, поняв, что рыболовством я больше зарабатывать не смогу, ладно, буду умнее, справлюсь, встроюсь в правительственный план. Поехал я в отделение Канадского управления по трудовым ресурсам в Якорном когте и сказал: «Ну, вот он я. Мне нужна работа. Что у вас есть для меня?»

А они: «А что вы умеете делать?» Я им: «Я умею рыбу ловить. Зимой работал на лесоповале». Они: «Нет-нет-нет! Рыбаки нам не нужны. Мы обучим вас какой-нибудь профессии, востребованной на рынке рабочей силы». Они, видите ли, развивали промышленность. И якобы там работа была для всех. Сначала направили меня на кожевенный завод в Тихоходной бухте. Там работало всего десять или пятнадцать человек, потому что производство еще не было запущено в полную силу. «Профессия», которой они меня обучили, состояла в том, чтобы забрасывать вонючие шкуры, привезенные из Аргентины или бог знает откуда еще, в чаны. Четыре дня я с утра до вечера этим занимался, а потом у них кончились шкуры, и новых не предвиделось, так что мы просто бездельничали или мели полы. А спустя пару месяцев их сыромятня и вовсе всплыла брюхом кверху. Так что я вернулся домой, порыбачил сколько мог, а потом снова поехал в Управление по трудовым ресурсам и сказал: «Устройте меня куда-нибудь. Мне опять работа нужна». И снова: «А что вы умеете делать?» – «Рыбу ловить, лес валить, целыми днями зашвыривать в чан шкуры, полы мести». – «Нет-нет-нет. Мы вас обучим. Индустриализация Ньюфаундленда». И послали меня в Сент-Джонс, где был большой новый завод, предназначавшийся для производства промышленного оборудования для горных работ, переработки арахиса, станков алмазного бурения и шлифовальных станков. Адское место. Огромное. Никогда ничего подобного не видел. Завод на пять миллионов долларов. Но там не было людей. Ну, приехал я туда, получил комнату на пару с каким-то чокнутым, от которого воняло, стал ждать. Я почти умирал с голоду, питался на четвертак в день, если удавалось на это что-нибудь купить, и все ждал, когда же откроется этот проклятый завод. Но он, сукин сын, так и не открылся. И не произвел ни единого станка. Таким образом, я снова вернулся домой и прорыбачил еще один сезон.

Осенью опять являюсь в управление и говорю: «Слушайте, это уже не смешно. Мне нужна работа». В то время я еще верил, что они со своей индустриализацией мне все-таки что-нибудь подыщут. «Ну, понимаете, Джек, срывы бывают в любом деле. Но мы ищем для вас работу. Собираемся направить вас в Хайфенвилль на Третий бумажный комбинат, будете делать картонную тару». В этом сумасшедшем доме я протрубил три месяца. Потом и он закрылся. После этого мне сказали, что я, с моим опытом, могу получить хорошую работу либо на нефтеперерабатывающем заводе в Птичьем крыле, либо на электростанции в Райском водопаде. Нефтезавод еще не запущен, сказали они, поэтому помогли мне заполнить заявление длиной в две мили о приеме на электростанцию и велели возвращаться домой и ждать письма из Райского водопада. Жду до сих пор. Да, они затеяли хорошее дело, согласен, но рабочих мест слишком мало. Итак, я снова остался дома и, как мог, рыбачил. Трудное было время. Моя жена заболела, мы едва сводили концы с концами. Самое плохое время. Мы потеряли старшего сына. Словом, поехал я снова.

«Послушайте, ребята, – сказал я, – жить не на что. Мне нужна работа». Они ответили, что у них для меня есть идеальное предложение. Оно ждало, мол, меня все эти трудные годы. И находится оно прямо напротив бухты Чокнутых. Перчаточная фабрика! Вот здесь, рядом, прямо возле твоего дома на мысу, Куойл. Там собирались шить кожаные перчатки. Их послушать, так правительство построило это заведение специально для меня. Сказали, что я как никто подхожу для него, поскольку имею опыт работы на кожевенном предприятии. Я же практически специалист кожевенного дела! Вероятно, я даже получу должность мастера! Ну, мог ли я не обрадоваться? Запустили паро́м. В первый же день на нем собралась огромная толпа людей, ехавших на работу. И ты поверишь – приехали мы, вошли внутрь, а там симпатичный кафетерий, огромные чаны из нержавейки, швейные машинки, раскройные столы и теперь куча народу, готового приступить к работе. Не было там только двух вещей: кожи и кого-нибудь, кто знал, как шить перчатки. Забавно, но кожа для перчаток должна была поступать с того самого кожевенного завода, где я работал несколькими годами раньше. А он ведь закрылся, но никто не сообщил об этом ни тем, кто строил перчаточную фабрику, ни Канадскому управлению по трудовым ресурсам. Так-то.

И вот возвращаюсь я домой на пароме, который совершает свой второй, и последний рейс, и думаю, думаю… Знай я, что на этой фабрике нет кожи, я бы не потратил зря время на поездку. А как люди узнаю́т то, что им нужно? Читают в газетах! Здесь местной газеты не было. Привозили из Сент-Джонса только правительственный рупор «Морской лев». Я ничего не знал про газетное дело, едва мог толком составить складную фразу – в школе дошел только до «Тома и его собаки», – но подумал: если они могли запустить перчаточную фабрику без кожи и без людей, знающих, как шить перчатки, я тоже смогу запустить газету.

Итак, я отправился в Управление по трудовым ресурсам и заявил: «Хочу основать газету. Вы, ребята, можете мне помочь?»

«Сколько сотрудников вы собираетесь нанять?» – спросили они. И я, недолго думая, ответил: «Пятьдесят. Когда дело пойдет. Конечно, нужно еще подучиться. Приобрести навыки». Они клюнули. Мне выдали целый ящик каких-то бланков, которые я должен был заполнить. Вот тут-то и начались мои трудности. Тогда я уговорил Билли Притти бросить рыбалку и пойти ко мне на службу. У него красивый почерк, а читает он – как правительственный чиновник. И у нас получилось.

Меня послали в Торонто поучиться газетному делу. Дали денег. Черт, пооколачивался я в Торонто четыре или пять недель, послушал их бред про редакционную политику, про честность, про новый журнализм, репортерскую этику, служение обществу. У меня от всего этого голова шла кругом. Я не понимал половины того, что они говорили. Всему, что действительно нужно, я научился в конце концов здесь, в своей лавке. Я руковожу «Балаболкой» уже семь лет, довел тираж до тринадцати тысяч, и каждый год он увеличивается. Подписка идет по всему побережью. Потому что я знаю, что́ люди хотят видеть в газете. И это не обсуждается!

Первым я нанял Билли Притти, потом Терта Карда. Хорошие парни. Там, в Торонто, половину штата составляли женщины, болтавшие без умолку, хохотавшие и заглядывавшиеся на мужчин. А те, в свою очередь, заглядывались на них. О работе и речи не было. Билли знает все, что требуется знать, чтобы писать для женщин. Он старый холостяк и чертовски хорошо готовит. Моя жена, миссис Баггит, всегда просматривает его рецепты, на всякий случай. Я знаю, чего хотят и чего ждут мои читатели, и даю им это. И тут все делается так, как я скажу. Не будешь морочить мне голову какими-то там принципами журналистики – поладим.

Он замолчал, чтобы прикурить очередную сигарету, и посмотрел на Куойла. У того занемели ноги, он медленно кивал, прикрывая подбородок ладонью.

– Хорошо, мистер Баггит. Я буду стараться.

– Называй меня Джеком. Закон в этой газете такой: правлю балом здесь я. Я капитан на этом корабле. Билли Притти ведет «Домашнюю страницу», пишет «Шкварки» – только никому не говори, что Сагг-младший – это он, – занимается местными новостями, органами управления и образованием. В Канаде органов управления больше, чем в любой другой стране мира. Почти половина населения работает на правительственные учреждения, которые руководят второй половиной. А у нас тут, на местном уровне, по всему побережью чуть ли не каждую минуту проходят какие-нибудь собрания. Билли освещает также и кое-что из криминальной хроники. Ее стало больше, чем было. Видишь ли, то, что раньше называли забавами и весельем, теперь считается вандализмом и разбоем. Билли Притти здесь с самого основания «Балаболки».

– В «Мокингбургских вестях» я освещал муниципальные новости, – проквакал Куойл – у него перехватило горло.

– Я тебе только что сказал, что этим занимается Билли Притти. Теперь Натбим. Этот ведает зарубежными, региональными и общенациональными новостями, которые выуживает из радиоприемника и переделывает. В его ведении также преступления на сексуальной почве. Он едва справляется. У нас каждую неделю по две-три таких новости, одна крупная, на первой полосе, остальные внутри. Еще он освещает спортивную жизнь, делает подверстки и ведает сенсациями, правда, сенсаций у нас бывает не так уж много. Он работает в газете месяцев семь или восемь. И не могу сказать, что он идеальный сотрудник. В любом случае он временный. Ты это слышишь, Натбим?

– А то, – из-за перегородки.

– Терт Кард замещает меня, когда я отсутствую, он ответственный секретарь и много еще кто. Раздает задания, верстает, выклеивает, отвозит макет в типографию в бухту Миски, делает стилистическую правку, занимается почтой, распространением, если остается время, пишет на местные темы. Работает здесь года два. Я слышу кучу жалоб на его опечатки, но забавные опечатки – особинка «Балаболки». Он также заведует рекламой. Обо всем, что касается рыболовства, я хочу узнавать первым. Это дело я знаю досконально, поскольку до сих пор им занимаюсь.

А теперь – что я хочу от тебя. Я хочу, чтобы ты освещал местные автоаварии: писал о них и делал снимки. Мы каждую неделю помещаем на первой полосе крупную фотографию с места аварии, независимо от того, была она или нет. Это наше золотое правило. Никаких исключений. У Терта есть огромная папка с такими фотографиями. Если новая авария не случается, мы залезаем в эту папку. Но обычно парочка свежих снимков имеется. Участники «чемпионатов по бражничеству» нам их обеспечивают. Терт покажет тебе, где лежит камера. Ты будешь сдавать ему пленку. Он ее дома будет проявлять.

Ну, и корабельные истории. Возьми список у начальника порта: какие корабли прибывают в Якорный коготь, какие отплывают. Их с каждым годом все больше. У меня есть соображения на этот счет. Но это мы обсудим по ходу дела. Подумай, что ты можешь предложить в этом смысле.

– Как я уже говорил по телефону, – напомнил Куойл, – у меня нет опыта по корабельной части.

Автокатастрофы! Он был ошеломлен перспективой иметь дело с кровью и умирающими людьми.

– Ну, ты можешь либо поставить об этом в известность своих читателей, либо работать как вол, чтобы чему-то научиться. У тебя-то корабли должны быть в крови. Поработай над этим. И делай то, что скажет Терт Кард.

Куойл принужденно улыбнулся и встал. Он уже взялся за ручку двери, когда Джек Баггит снова заговорил:

– Еще одно. Я не потерплю никаких шуток насчет Ньюфаундленда и ньюфаундлендцев – и это не шутка, Куойл. Запомни это. Я ненавижу, когда насмехаются над ньюфами.

Куойл вышел из кабинета. Автокатастрофы. Он уставился на потрепанные телефонные справочники.

– Куойл, – шепотом произнес Натбим. – Эй, Куойл, ты же не раскиснешь и не сбежишь в Штаты, правда? Мы на тебя рассчитываем, Куойл. Мы окружим тебя культом карго[22].

Джек Баггит высунул голову из-за своей стеклянной двери.

– Билли! У Элвис щенки еще не родились?

– Да, родились, на прошлой неделе. Три штуки. Все черные с белыми носочками на лапах.

– Я хочу взять одного.

Дверь снова захлопнулась.

8. Затяжной узел

На больших судах этот узел применяется редко, но на маленьких лодках, особенно открытых, которые легко переворачиваются, часто возникает необходимость быстро отдать швартовы, и тогда затяжной узел незаменим.

Книга узлов Эшли

– Не думаю, что справлюсь с этой работой, – сказал Куойл, который заглотил две кружки пива и пакет залежалого попкорна в гостинице «Морской якорь» в Якорном когте, размышляя, не совершил ли он ту же ошибку, что пассажир, севший не на свой самолет, который, не успев взлететь, рухнул на взлетную полосу.

Тетушка подняла голову. Она сидела на круглой тахте и со скоростью вязальной машины орудовала спицами в облаке ангоры; Уоррен тихо пристроилась у ее ног, у нее двигались только глаза в покрасневших веках. Банни со следами слез на щеках – в кресле с распотрошенной подушкой. Кресло было обращено в угол комнаты. Саншайн подбежала к Куойлу, вопя:

– Папа, она меня укусила! Банни укусила меня в ногу. – Она продемонстрировала Куойлу след от двух полукружий зубов на бедре.

– Она первая начала! – закричала Банни, глядя угрюмо, как Бетховен на портрете.

– Ты вонючая кусачая дрянь! – истошно завопила Саншайн.

– Ради бога, замолчите обе, – сказала тетушка. – Племянник, нам нужно что-то делать. Этим детям нужно куда-то ходить. Там, дома, будь у нас знакомый укротитель львов, мы могли бы заставить их полоть картошку и мести полы, мыть посуду и окна, вместо того чтобы царапать и кусать друг друга. А здесь они сидят взаперти. И Уоррен полужива оттого, что не двигается.

– А знаешь что, папа? – сказала Саншайн. – Уоррен вырвало у тебя под кроватью.

– Ей не по себе, это определенно, – пробормотала тетушка. – Так что ты сказал насчет своей работы? – раздраженно спросила она.

– Я сказал, что, скорее всего, не справлюсь с ней. В этой газете все не так, как я привык. Главный редактор не совсем нормальный. Джек Баггит. Я еще не знаю ни этой местности, ни людей, а он хочет, чтобы я освещал автокатастрофы. Я не могу освещать автокатастрофы. Ты знаешь почему. Мне они будут напоминать о случившемся. Автомобильные аварии. Корабли. И я сомневаюсь, что нам удастся переехать в свой дом. Мой универсал на здешних дорогах и недели не протянет. На чем я буду ездить на работу и обратно? Полагаю, мы могли бы купить полноприводный пикап с мощными амортизаторами, но все равно на дорогу будут уходить многие часы. Как насчет того, чтобы снять какое-нибудь жилье здесь, в Якорном когте?

Тетушка свирепо зашевелила спицами. Шерстяная нить задергалась у нее между пальцами.

– Разумеется, ты справишься с работой. А если свои ужасные воспоминания нельзя обойти или забыть, надо повернуться к ним лицом. Чем быстрее ты их преодолеешь, тем скорее скажешь себе: «Да, это случилось, и я ничего не могу изменить», и тем скорее наладишь свою жизнь. Тебе ведь детей растить. Так что ты обязан справиться. Когда понимаешь, что другого выбора нет, как-то справляешься со всем. Даже с самым плохим.

«Ну конечно, все преодолимо», – думал Куойл. Грошовая философия. Тетушка ведь не знает, через что ему пришлось пройти. И все еще приходится.

– Послушай, я целую неделю таскалась сама и таскала за собой детей по всему Якорному когтю в такси Тома Рока, искала хоть что-нибудь – дом, квартиру, пусть даже пару комнат. Мне ведь надо начинать работать. Я говорю об этом каждый вечер. Но твои мысли витают где-то в другом месте. – «Интересно, сколько можно убиваться по мертвой женщине?» – подумала она. – Мы все должны собраться с духом и пустить здесь корни.

– Ты права, тетушка. Мне очень жаль, что тебе одной приходится заниматься поисками.

Он понимал, что теперь он здесь и возвращаться ему не к чему.

– Только вот не больно-то я в них преуспела. У старушки миссис Спек есть маленькая темная комната. Местные власти велели ей постелить чистое белье и прибить вывеску «Бед-энд-брекфаст»[23]. Там еще хуже, чем в этой конуре, хотя дешевле. Но эта комната только для одного человека. Похоже, в Якорном когте с жильем туговато. Наблюдается бум. – Ее речь все убыстрялась, словно она торопилась поспевать за своими спицами. – Я уже говорила: нам нужна лодка. Бухту можно переплыть за полчаса. Глупо выбрасывать деньги на ветер, снимая жилье, когда у нас совсем рядом есть старый родовой дом, который надо лишь отремонтировать. Я сегодня разговаривала с плотником. Дэннис Баггит, живет в Якорном когте. Работы у него немного. Говорит, что может приступить сразу же. Его жена согласилась завтра присмотреть за девочками, а я съезжу с Дэннисом в дом. Мы прикинем, что сколько будет стоить и что понадобится. Жену зовут Бити. Она подумывает о том, чтобы открыть дневной домашний детский сад. Это лучшая новость с тех пор, как мы сюда приехали. Эти двое – кивок в сторону детей, – могли бы стать первыми и самыми лучшими ее клиентками.

Банни пнула ногой стену и захныкала.

Единственным словом из тетушкиной речи, которое дошло до Куойла, было слово «лодка».

– Тетушка, я никогда не имел дела с лодками. Они дороги. Неудобны. Опасны. Для них нужен сарай или еще что-то. Я не хочу лодку.

– Честнее было бы сказать: боюсь. Ну что ж, если ты хочешь оставаться здесь за сто с лишним долларов в день… Это, кстати, двухдневный заработок плотника. – Пролаяла. Глаза горят.

Куойл стал нажимать на кнопки телевизора, забыв, что тот не подает признаков жизни.

– Он не работает, папа, – всхлипнула Саншайн.

– Ненавижу это место! – Банни колотила в стенку своими ободранными туфлями. – Хочу плавать на лодке. Хочу починить зеленый дом, в котором родилась тетушка, и чтобы у меня была своя комната. Папа, я буду подметать в ней пол, если мы переедем. Все буду делать.

– Давайте пойдем поужинаем, – пробормотал Куойл. – Я не могу решить этот вопрос вот так с ходу.

– Столовая сегодня закрыта. Там отмечают окончание чемпионата по кёрлингу. Нам оставили уху, но за ней надо идти самим и есть ее у себя в комнате.

– Я мяса хочу, – сказала Банни. – Хочу мясную уху.

– Очень жаль, – свирепо сказала тетушка, – но такого блюда в меню нет.

А про себя добавила: «Ешь рыбу или умри».

Терт Кард в красной рубашке с белым галстуком висел на телефоне, Билли Притти говорил по другой линии; давясь смехом, он с трудом выговаривал фразы, которых Куойл не понимал, это был почти иностранный язык. Снаружи барабанил дождь, поверхность воды в бухте пузырилась. В углу ревел газовый обогреватель.

Куойл посмотрел на Натбима.

– Человек по имени Дэннис Баггит имеет отношение к Джеку? Плотник. Тетушка говорила с ним насчет ремонта нашего старого дома. Нам нужно что-то делать. Мы больше не можем оставаться в проклятом мотеле. Дорога до мыса жуткая, а в Якорном когте невозможно снять жилье. Ума не приложу, что нам делать. А что касается лодки, то я скорее вернусь в Штаты, чем куплю ее.

Натбим сделал вид, что у него отвалилась челюсть, и, подняв руки в притворном ужасе, произнес:

– Ты не любишь лодки? А знаешь, иногда они доставляют удовольствие. И бывают очень полезны в месте, состоящем сплошь из береговой линии и пещер и почти не имеющем дорог. Именно так я здесь и оказался – из-за моей лодки. «Бармаглот». Я ее так назвал, потому что она была чуточку… неповоротлива. – Скачущая Натбимова речь. Театральная, как у уличного оратора-демагога, вроде бы актуальная в момент произнесения, но полностью вылетающая из головы на следующее утро, когда оратор уже на пути в свой следующий пункт.

Блокнот Куойла стоял прислоненным к чайной чашке, в механическую пишущую машинку был заправлен лист с незаконченным абзацем текста о дорожном происшествии с грузовиком. Все остальные в редакции имели компьютеры.

– У тебя компьютер будет, когда я тебе его дам, – сказал Джек Баггит. Впрочем, беззлобно.

– Дэннис – младший сын Джека, – обернувшись к ним, сказал Терт Кард, который все слышал; через комнату до них донеслось его несвежее дыхание. – Он не ладит со стариком. Когда-то был для него светом в окошке, особенно после того, как они потеряли беднягу Джессона, но теперь не так. Кто знает, может, Джеку и не понравится, что Дэннис будет на тебя работать. А может, и ничего.

Телефон заверещал, как игрушечный свисток.

– А вот и он, – сказал Кард, который всегда знал, кто звонит, и поднял трубку.

– «Балаболка». Угу, да. Понял вас, капитан. – Повесив трубку, он резко отодвинул стул и посмотрел в окно на покрытое рябью море. Засмеялся. – Билли! Догадайся, в чем дело. Он сидит дома, у него уши болят. Сказал: «Вы не увидите меня до завтра или послезавтра».

– А я думал, на сей раз будет перелом ребра, – сказал Натбим. – Больные уши – это что-то новое. Этого еще не было.

Телефон зазвонил снова.

– «Балаболка». Ага, да-да. Какой номер дома? Не кладите трубку. Натбим, станция Маркуса Ирвинга в бухте Четырех Рук горит. Возьмешься?

– А почему бы тебе не купить лодку, Куойл? – крикнул из своего угла Билли Притти. У него на столе стояли две корзинки для грязного белья: одна из прессованной пластмассы, другая – лыковая, ручного плетения.

Куойл притворился, что не услышал. Но проигнорировать Натбима, сидевшего за соседним столом, он не мог, а тот, отодвинув свой радиоприемник, взволнованно посмотрел на Куойла. Его лицо сморщилось, пальцы барабанили по столу, выбивая ритм, напоминавший ему о пребывании в Баие[24], где он был очарован афоше[25] и блоко афрос[26] – музыкой барабанов и металлических воронок, украшенных блестками тарелок, заикающихся тамбуринов с колокольчиками. Натбим был подвержен влиянию лунных циклов. Было в нем что-то от оборотня. В полнолуние он испытывал невероятный подъем, болтал без умолку, пока не пересыхало во рту, освобождался от избытка энергии танцами и драками в «Звездном свете», после чего медленно впадал в созерцательное состояние.

До Баии, рассказывал Натбим, он обретался в окрестностях Ресифи[27], работал на занимавшегося контрабандой рома бывшего сотрудника лондонской «Таймс», который издавал четырехстраничную газетенку на мешанине языков.

– Вот там-то мне впервые и пришла идея купить лодку, – продолжал Натбим, выбирая финик из пакета у себя на столе. – Думаю, дело в том, что я жил на побережье, каждый день смотрел на воду, на лодки и на жангады – это такие удивительно маленькие рыбацкие «плавсредства»: просто плотик из полудюжины хилых бревен – скорее всего бальсы[28], – скрепленных деревянными шпонами и связанных лыком. Их гонит ветер, а управляются они одним веслом. Когда-то все в мире строилось с помощью веревок и узлов, гибких, податливых, пока в него не вторглась грубая сила гвоздей и шурупов. Знаешь, издали кажется, что рыбаки стоят прямо на воде. В сущности, так оно и есть. Вода накатывает на плотик и омывает им ноги. – Он встал и, задрав голову, принялся мерить шагами комнату.

– Вот именно так были сделаны и коматики, эскимосские нарты, – вклинился Билли. – В них не было ни единого гвоздя. Все связано сухожилиями и ремнями из сыромятной кожи.

Натбим проигнорировал вторжение.

– Мне нравилось, как выглядят лодки, но я ничего не предпринимал. После разрыва с этим мутным типом, пьяницей из «Таймс», который только и делал, что валялся на своем водяном матрасе, играл на расческе и пил черный ром, я полетел в Хьюстон, Техас. Почему – не спрашивай, и купил туристический велосипед. Не мопед, а велосипед. Пришлось крутить педали до самого Лос-Анджелеса. Вот уж действительно «самое ужасное путешествие», какое только можно вообразить. Эпсли Черри-Гаррарду вместе со Скоттом на их Южном полюсе такое и не снилось[29]. Мне пришлось претерпеть песчаные бури, жуткую, смертельную жару, жажду, леденящие ветры, грузовики, которые пытались меня сбить, механические поломки, холодные штормовые ветра с ледяными дождями, ливни с наводнениями, волков, шутников – владельцев ранчо в их одномоторных аэропланах, которые норовили сбросить на меня мучные бомбы. И знаешь, Куойл, единственное, что заставило меня через все это пройти, была мысль о маленькой лодке – мирном славном паруснике, скользящем по прохладной холодной воде. Она вызревала во мне с каждым днем. Я поклялся: если когда-нибудь мне суждено слезть с этого чертова велосипедного седла, которое к тому времени приварилось к моей растрескавшейся заднице, если когда-нибудь я отделаюсь от этого проклятого драндулета, я поеду к морю и останусь там навсегда.

Снова зазвонил телефон.

– «Балаболка». Ага. Да, Джек, он тут. Нет, Натбим только что уехал на пожар. Станция Маркуса Ирвинга. Бухта Четырех Рук. Не знаю, мне просто дали номер дома. Угу. О’кей. Как только вернется. Куойл, это снова Джек. Тебя.

– Что ты написал за эту неделю? – Слова, словно пули, выстреливали из трубки прямо в ухо.

– Э-э. Про аварию с грузовиком. Только что закончил.

– И что была за авария?

– Полуприцеп потерял управление на повороте, скатился в бухту Отчаяния и перевернулся. Был загружен автосанями. Половина их свалилась в воду, и все лодки, какие имелись в бухте, принялись вытаскивать их баграми. Водитель успел выскочить. Никто не пострадал.

– Не забывай про корабельные новости. – В трубке воцарилась мертвая тишина.

– Натбим! Тебе лучше поспешить на этот пожар, пока он не погас, а то не сможешь сделать ни одного эффектного снимка пляшущих языков пламени. И камеру не забудь. Она может понадобиться, если захочешь что-нибудь сфотографировать. – Не слишком тонкий сарказм.

– Почему бы тебе не купить симпатичную маленькую родни?[30] – сказал Билли Притти. – Сейчас как раз можно присмотреть то, что надо. Сможешь по выходным ловить бычков на блесну, а туристы будут тебя фотографировать. Ты будешь отлично смотреться в лодке.

Но Натбим еще не был готов уйти.

– Так вот, Куойл, вернулся я обратно в Лондон, снова жил впроголодь. Хорошо хоть, моя коллекция магнитофонных записей сохранилась в целости. Но я знал, что должен купить лодку. Я был в отчаянии. Ты можешь подумать, что «лодка» и «вода» две части одного уравнения. Ничего подобного. Уравнение состоит из «денег» и «лодки». Вода, в сущности, не обязательна. Вот почему можно увидеть столько лодок на задних дворах домов. Не имея денег, я, повторяю, был в отчаянии. Целый год я читал книги о лодках и морях. Начал ошиваться вокруг лодочных мастерских. В одной из них двое молодых парней строили гребную лодку. Похоже, они уделяли большое внимание проектированию. Мне всегда нравилось проектировать, и тут меня осенило. В один миг. Я сам построю лодку. И переплыву на ней через Атлантику.

– Натбим! – взревел Кард.

– А ты лучше поучись писать слово «птеродактиль», – огрызнулся Натбим, схватил куртку, шотландский берет и громко хлопнул дверью.

– Господи, он же забыл камеру. Куойл, Джек велел мне напомнить тебе о корабельных новостях. Езжай-ка ты в контору начальника порта и сделай список судов. В нем должны быть названия, дата прибытия или убытия и порт приписки. По телефону тебе никто его диктовать не будет. Придется скатать за ним самому.

– Я как раз собирался туда сегодня, – сказал Куойл. – Но могу сделать это прямо сейчас. Где находится контора начальника порта?

– Рядом с береговой базой снабжения, у общественной пристани. На верхнем этаже.

Куойл встал, надел куртку. По крайней мере, это не авария с битым стеклом, капающими жидкостями и ребятами из «Скорой помощи», пытающимися вдохнуть жизнь в искореженные рты.

9. Причальный узел

Достоинство этого узла состоит в том, что, плотно завязанный, он не соскальзывает вниз. Любой, кому доводилось оказаться в верхней точке прилива после тяжелого дня рыбной ловли, с носовым фалинем, привязанным к швартовому палу на четыре-пять футов ниже отметки высокой воды, должен овладеть навыком вязки этого узла.

Книга узлов Эшли

Он пробивался между грохочущими автопогрузчиками и лебедками по Причальной дороге. Лодки под дождем были словно покрыты лаком. Далеко впереди он видел черный прибрежный паром с красными поручнями, принимавший на борт автомобили, и плавучий госпиталь «Лабрадор». У правительственной пристани – оранжевый борт поисково-спасательного катера. Траулер, входящий в док рыбоперерабатывающего завода.

Причальная дорога была вымощена изрядно стершимся голубоватым камнем, привезенным из каких-то дальних краев в качестве балласта. Над мариной стоял запах нефти, рыбы и грязной воды. За притонами и барами – несколько продуктовых складов. В одном из окон Куойл заметил гигантскую пирамиду упаковок с финиками – такими же, как те, что любил Натбим: на этикетке с красными верблюдами и падающими звездами значилось – «Китайские финики ююба».

Контора начальника порта находилась на самом верху скрипевшей песком деревянной лестницы. Дидди Шовел, начальник порта, наблюдал в окно, как желтый дождевик Куойла возникает из универсала, как Куойл роняет свой блокнот на мокрые булыжники. «Большой, но неуклюжий», – мысленно припечатал он. Шовел когда-то славился недюжинной физической силой. В двадцатилетнем возрасте он создал забавное братство под названием «Клуб пальца». Семью его членами были мужчины, способные повиснуть на балке в погребке Эдди Бланта на одном мизинце. Мужчины в те времена были сильными. По мере того как становился старше, он дополнял, а потом и заменил физическую силу зычным голосом. Теперь Шовел был единственным оставшимся в живых членом «Клуба пальца». Он часто возвращался мыслями к тем временам.

Минуту спустя Куойл открыл дверь и через окно в двенадцать футов высотой – настоящую стеклянную стену – сквозь пелену косо моросящего дождя увидел на ближнем плане гавань, общественные причалы и доки, а за ними – мрачную бухту, почти стертую ластиком тумана.

Скрип. Деревянное вертящееся кресло крутанулось, и страшноватое лицо начальника порта уставилось на Куойла.

– Видел бы ты это во время шторма, когда огромные тучи скатываются со склонов гор. Или во время заката, похожего на пылающую стаю птиц. Это самый потрясающий вид из окна на всем Ньюфаундленде. – Голос был гулкий, как крик в пещере.

– Могу себе представить, – сказал Куйол. С его плаща капало на пол. Он нашел крючок для одежды в углу.

Кожа у Дидди Шовела была растрескавшаяся и морщинистая, как асфальт, загрубевшая от вечной непогоды, жизнь оставила на ней свои следы. Сквозь кракелюры ее поверхности пробивалась щетина. Веки нависали защитными складками во внешних уголках глаз. Колючие брови. Расширенные поры придавали носу такой вид, словно он был обсыпан песком. Куртка на плечах едва не трещала по швам.

– Я Куойл. Новый сотрудник «Балаболки». Пришел за корабельными новостями. Или любыми другими.

Начальник порта прочистил горло – «Человек подражает аллигатору», – мелькнуло в голове у Куойла, – встал и, прихрамывая, подошел к столу. Холодный высокий свет из окон падал на картину размером с простыню. Корабль низвергался с гребня огромной волны, а внутри ее виднелось судно поменьше, уже тонущее. По палубам бегают люди с открытыми в крике ужаса ртами.

Начальник порта вытащил распадающуюся на листки тетрадь, быстро пролистал страницы большим пальцем и передал Куойлу. На обложке написано: «Прибытия»; от бумаги веяло духом больших заработков и потерь, грузов, преодоленных расстояний и ароматами тропиков.

Он проследил за взглядом Куойла.

– Отличная картина! «Куин Мэри» врезается в свой эскорт, крейсер «Кюрасао». Тысяча девятьсот сорок второй год. «Куин», водоизмещение восемьдесят одна тысяча тонн, переделана из пассажирского лайнера в транспорт для перевозки войск, а крейсер – всего четыре тысячи пятьсот тонн. Транспорт разре́зал его пополам, как вареную морковку.

Куойл строчил не переставая, пока у него не стало сводить судорогой руку, и только тогда заметил, что переписывает названия судов, заходивших в порт несколько недель назад.

– Как мне узнать, здесь ли еще корабль?

Начальник порта вытащил другую тетрадь. В фанерной обложке, на которой волнистыми буквами было выжжено: «Отплытие».

– Ха-ха, – сказал Куойл. – Вам следовало бы обзавестись компьютером. Эти «вахтенные журналы», должно быть, отнимают уйму времени.

Начальник порта указал на нишу позади стола. Экран напоминал поверхность кипящего молока. Шовел потыкал клавиши, и на мониторе ярко-синими буквами выскочили названия кораблей, их водоизмещение, имена владельцев, порты приписки, грузы, даты прибытия и отплытия, предыдущий порт захода, следующий порт захода, время после выхода из порта приписки, численность команды, фамилия капитана, дата его рождения и номер социального страхования. Он ударил еще по нескольким клавишам – загудел принтер, и в пластиковое корытце поползла бумажная лента. Начальник порта оторвал напечатанные страницы и передал их Куойлу. Корабельные новости.

В бодрой улыбке обнажились до корней сплошь вставные зубы.

– Запомни, – сказал он, – мы делаем это двумя способами, чтобы, когда из-за шторма вырубится электричество, можно было заглянуть в старые добрые книги и все там найти. Хочешь чашку чаю? Нет ничего лучше в мокрую погоду.

– Хочу, – сказал Куойл, сидевший на краешке стула. Дождевые ручейки стекали по оконному стеклу.

– Устраивайся, – сказал начальник порта, сгоняя со стула кошку. – Теперь к нам заходит много разных судов. В бухте Чокнутых высокая вода – почти до самой береговой линии. Правительство вложило семнадцать миллионов долларов в модернизацию этой бухты два года тому назад. Реконструирована пристань, построен новый контейнерный терминал. Шестнадцать круизных лайнеров сделали заявки на заход в наш порт в этом году. Они стоя́т здесь всего один, от силы два дня, но, боже мой, стоит им ступить на пристань, как они начинают разбрасывать деньги направо и налево.

– Как давно вы этим занимаетесь?

– Зависит от того, что ты имеешь в виду под «этим». Я вышел в море, когда мне было тринадцать, – палубным матросом на шестидесятитонной парусной шхуне моего дяди Доннала, которая ходила вдоль побережья. Вот там-то я и накачал силенку. О, он кормил меня по-королевски. Но и работать заставлял, как ломовую лошадь. Потом я немного порыбачил на плавбазе, оснащенной плоскодонками-дори, у берегов Белл-Айл. Работал на прибрежном пароме. Служил в торговом флоте. Во время Второй мировой был лейтенантом Канадских военно-морских сил. После войны поступил в береговую охрану. А в тысяча девятьсот шестьдесят третьем въехал в этот кабинет в качестве начальника порта Якорный коготь. Уже тридцать лет. В будущем году выхожу на пенсию. Мне всего семьдесят, а они меня выпихивают. Собираюсь научиться играть на банджо[31]. Если, конечно, сумею не рвать струны. Я иногда не могу рассчитать собственную силу. Ну а ты?

Он принялся разминать пальцы – при этом их суставы трещали, как сучки́ в костре, – отставив мизинец, похожий на корешок пастернака.

– Я? Я работаю в газете.

– Ты похож на местного, но разговариваешь не по-нашему.

– Мои предки жили на мысе Куойлов, но я вырос в Штатах. Так что я чужак. В какой-то степени. – Рука метнулась к подбородку.

Начальник порта посмотрел на него прищурившись и сказал:

– Да, похоже, мой мальчик, с этим связана целая история. Как случилось, что ты вырос так далеко от дома? Что вернулся обратно?

Дидди Шовел все еще умел завладеть вниманием.

У Куойла чашка заплясала на блюдце.

– Я был… Это трудно объяснить. – Голос его упал почти до шепота. Он ткнул ручкой в свой блокнот и сменил тему.

– Вон тот корабль… – Он указал в окно. – Это что за судно?

Начальник порта нашарил бинокль под стулом и посмотрел на бухту.

– А, «Полярный клык»? Ну да. Это заслуженный ветеран. Постоянно заходит сюда, чтобы взять на борт груз рыбы и икры морского ежа для японских гурманов. Рефрижераторное судно, построено в Копенгагене году в тысяча девятьсот семидесятом – семьдесят первом для транспортировки северных деликатесов. Ты когда-нибудь видел, как на рыбозаводе расфасовывают икру морского ежа?

– Нет, – ответил Куойл, представляя себе эти зеленые «игольницы» в водоемах, оставляемых приливом.

– Красота! Красота. Фантастические деревянные лотки. Японцы считают это деликатесом для самых утонченных гурманов и платят по сотне долларов за штуку. Они выкладывают эту икру самыми замысловатыми узорами, как лоскутное одеяло. Юми. Они называют ее «юми». И едят сырой. В Монреале ее подают в суши-барах. Я пробовал. Чего я только не пробовал. Буйволиное мясо. Муравьев в шоколаде. И сырую икру морских ежей. У меня луженый желудок.

Куойл пил чай, испытывая небольшую тошноту.

– На, возьми бинокль, посмотри. У него нижняя часть форштевня[32] похожа на луковицу. Так тогда строили. Есть еще его двойник, «Арктический резец». Тоже рефрижератор, четыре шлюза, изолированные отсеки. Посередине – рулевая рубка с морской картой, все снабжено новейшими электронными навигационными устройствами, все автоматизировано. После того как «Полярный клык» потрепало во время шторма, он был переоснащен – новое навигационное оборудование, новая электронная система поддержки температурного режима, все показания выводятся на мостик и все такое прочее.

Когда его строили, была, знаешь ли, в моде скандинавская мебель – вот куда ушло все тиковое дерево. Помнишь песенку «Норвежское дерево»? – Он пропел несколько строчек ревущим басом. – Так вот, «Полярный клык» обставлен мебелью из промасленного тика. Вместо бассейна там сауна. Согласись – это куда полезней в здешних водах. На стенах изображения лыжных гонок, северных оленей, Северного сияния и тому подобное. Наверное, ты слышал о нем?

– Нет. Он чем-то знаменит?

– Это корабль, который вбил клин между отцом и сыном, между Джеком и его младшим сыном Дэннисом.

– Дэннис? – сказал Куойл. – Он ремонтирует наш старый дом. На мысе Куойлов.

– Наверное, я бывал в этом доме, – равнодушно сказал Дидди Шовел, – еще мальчиком. Много, много, много лет назад. Дэннис теперь первоклассный плотник. Плотник из него получился лучше, чем рыбак. И для Джека это было большим облегчением – после всего того, что случалось с Баггитами в море, у Джека остался смертельный страх, хоть он и проводит на воде столько времени, сколько может. Он не хотел, чтобы его мальчики стали рыбаками. Именно поэтому, разумеется, оба до смерти хотели именно этого. Джек говорил им, что это тяжелая, очень тяжелая жизнь, в конце которой нечем похвастать, кроме загубленного здоровья и бедности. И очень велик шанс утонуть в одиночестве в ледяной пучине. Что и случилось с его старшим сыном Джессоном. Погода внезапно ухудшилась, лодка, до отказа набитая рыбой, обледенела и перевернулась на Мешковатой отмели. Прогнозировали умеренное волнение, но внезапно налетел шторм. Тут, на берегу, все стало серебряным – обросло жутким инеем: он ведь чем красивей, тем опасней. Еще чайку?

Он подлил крепкого черного чая Куойлу, у которого язык и так уже был шершавым, как у кошки.

– Ну так вот. Дэнни едет в Сент-Джонс, устраивается в подмастерья к известному тамошнему плотнику – если не ошибаюсь, Брайану Коркери, – изучает ремесло досконально, от сколачивания каркаса до полировки. И что он делает потом? Заметь, это была его первая работа. Он нанимается корабельным плотником на «Полярный клык»! Тот ходил тогда из приморских провинций Канады в Европу, дважды – в Японию, вдоль побережья в Нью-Йорк. Дэннис обожал море и корабли так же, как Джек и Джессон. Будь его воля, он бы всему другому предпочел рыбную ловлю. Но Джек об этом и слышать не хотел.

Как же он бесился! Уму непостижимо. Он ведь думал, что, став плотником, Дэннис будет в безопасности, на берегу. Понимаешь, он боялся, боялся за него. А мы часто ополчаемся против того, чего боимся. И Джек оказался прав. Он знал, что море на всех Баггитах поставило свою метку.

Как-то случился у нас очередной зимний шторм. «Полярному клыку» не повезло, он оказался в этот момент в открытом море. Милях в двухстах к юго-востоку от Сент-Джонса. Февральские штормы очень свирепы. Холод, сорок футов под килем, ураганный ветер дует со скоростью пятьдесят узлов. Тебе, мистер Куойл, когда-нибудь доводилось оказаться в море во время шторма?

– Нет, – ответил Куойл. – И желания не испытываю.

– Такого не забудешь никогда. После этого каждый раз, стоит только услышать шум ветра, ты будешь вспоминать эти леденящие душу стоны, водяные горы, гребни волн, рвущиеся в пенные клочья, и скрежет корабля. Это всегда страшно, но в тот раз была самая середина зимы, холод стоял ужасный, поручни и весь такелаж покрылись коркой льда, и на судно легли тысячи фунтов дополнительной тяжести. Снег валил так густо, что за этими окнами был лишь слышен белый рев. Я не видел улицы внизу. Обращенные на северо-запад стены домов снег облепил слоем в фут толщиной, твердым, как сталь.

Чай совсем остыл в чашке Куойла. Он весь обратился в слух. Старик ссутулился, слова с шипением протискивались сквозь его стиснутые зубы. Страшные воспоминания с клекотом вырывались изо рта вместе с черным дымом.

– Корабли пытались укрыться в безопасных гаванях, сигналы бедствия неслись вдоль всего северного побережья Атлантики – от прибрежных вод Канады до Европы. На танкере-химовозе снесло мостик вместе с капитаном. Сухогруз, перевозивший железную руду, пошел ко дну вместе со всей командой. Болгарский рыболовный траулер переломило пополам, все матросы погибли. Корабли, стоявшие в гавани, срывало с якорей, и они вреза́лись друг в друга. Страшный шторм. Спасения не было нигде. И «Полярному клыку» досталось. Море не место для прогулок. Капитан держал скорость, достаточную лишь для того, чтобы поддерживать рулевое управление, и шел попутным ветром, надеясь выдержать шторм. Надо тебе когда-нибудь расспросить об этом Дэнниса. Кровь в жилах стынет, как подумаешь, какую кару принял тогда на себя корабль. Все окна в рубке выбило. И кругом – ничего, кроме моря. Всю ночь люди думали лишь об одном – дотянет ли судно до утра. Ту кошмарную ночь они пережили. Но единственная перемена, которую принес дневной свет, состояла в том, что теперь они могли видеть чудовищные валы, обрушивавшиеся на них, всю ярость взбесившегося моря.

А вскоре после рассвета перед ними поднялась стена воды, которая, казалось, вобрала в себя пол-Атлантики, и следом – адский взрыв. Дэннис рассказывал: он подумал, что судно врезалось в айсберг или что-то взорвалось на борту. Он после этого на какое-то время оглох. Но это было море, которое корабль принял на себя. Стальной корпус «Полярного клыка» под тяжестью этой волны дал трещину посередине почти в дюйм шириной, протянувшуюся от правого борта до левого.

И вот они, носясь взад-вперед, стали замешивать цемент, пытаясь залепить им трещину, сдирать деревянную обшивку – делать все, чтобы остановить воду, вливавшуюся внутрь и заполнявшую трюм. Скоро они уже бегали по пояс в воде.

Он промочил горло большим глотком чая.

– Тонны воды, врывавшейся внутрь, тянули корабль ко дну. Казалось, он вот-вот затонет, и капитан отдал приказ покинуть судно. Ты можешь себе представить эти маленькие спасательные шлюпки в таком бушующем море? Они потеряли двадцать семь человек. Но в конце концов случились две странности. Первая: «Полярный клык», как видишь, не затонул. Завалился на борт, но остался на поверхности. Увидев, что судно на плаву, капитан с остатками команды вернулся на него, и на следующий день к ним пришло спасение в виде буксира, который подцепил судно тросом и притащил в бухту.

– А Дэннис?

Но тут зазвонил телефон, и старик поволокся в свою «штурманскую рубку», откуда донесся его зычный голос. Потом он снова появился на пороге.

– Ну, я должен закругляться: в двухсотмильной зоне поймали русский бортовой траулер, который промышлял без лицензии, да еще и сетью с мелкой ячеей. Второй раз ловим один и тот же корабль с одним и тем же капитаном. Мне надо будет заполнить кое-какие бумаги. Приходи на следующей неделе, выпьем чайку.

Куойл шел вдоль пирса, вытягивая шею, чтобы по-новому взглянуть на «Полярный клык», но тот скрывался за пеленой дождя. Человек в куртке горохового цвета и пластмассовых сандалиях пялился на резиновые сапоги в витрине магазина морских товаров Кадди. Мокрые красные пальцы. Что-то сказал, когда Куойл проходил мимо. Винный магазин, магазин морского снаряжения. Судно для ярусного лова, дрейфующее к рыбоперерабатывающему заводу, фигура в непромокаемом костюме, опершаяся на поручни и уставившаяся в покрытую рябью воду цвета машинного масла.

В конце пристани – штабеля упаковочных ящиков, мусорная вонь. Небольшая лодка, вытащенная из воды и закрепленная на стойках вверх дном, – возле ящиков, на табличке, карандашом: «Продается». Куойл засмотрелся на лодку. Дождь заливал перевернутое днище, колотил по булыжникам.

– Можете купить ее за сотню. – Человек стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, руки глубоко в карманах. – Мой сын построил ее и уехал. Выиграл пятьсот долларов в лотерею и отправился на материк. Где люди живут среди змей. – Он ухмыльнулся. – Поехал ловить чертову удачу, будь она проклята.

– Нет, я просто смотрел. – Но сотня за лодку – это совсем немного. Лодка выглядела исправной. Достаточно крепкой. Была выкрашена белой и серой красками. Практически новая. Должно быть, что-то с ней все же не в порядке. Куойл постучал по корпусу костяшками пальцев.

– Я вам вот что скажу: давайте пятьдесят – и она ваша.

– Она что, протекает? – спросил Куойл.

– Не-е! Не протекает. Крепкая, как нарвал. Просто построил ее мой мальчик, а теперь он уехал. Ну и скатертью дорога. Не желаю ее больше видеть. Я хотел было ее сжечь, – сердито сказал он, меряя Куойла взглядом, – чтобы не расстраиваться, глядя на нее. Чтобы не напоминала о моем мальчике.

– Нет-нет, зачем же жечь? – сказал Куойл. – Пятьдесят долларов меня не разорят, правда? – Он нашарил в кармане полусотенную бумажку и получил взамен расписку, накорябанную на обратной стороне какого-то конверта. Куртка на мужчине, как он успел заметить, была сшита из грубой буклированной ткани, порвана и испачкана на боку.

– У вас прицеп есть? – спросил мужчина, указывая на лодку вращательным жестом.

– Нет. А как мне ее без него увезти?

– Можете взять напрокат у Кадди, если не испугаетесь его бешеных цен. Или мы закинем ее в кузов вашего грузовичка и привяжем.

– У меня нет грузовичка, – сказал Куойл. – У меня универсал.

Вечно у него не оказывалось того, что нужно.

– Да это почти одно и то же, если не слишком быстро ехать. Она просто будет немного нависать спереди и сзади.

– А как называется такая лодка?

– Да просто моторная лодка. Поставьте на нее мотор – и рассекайте себе на забаву вдоль берега. – Речь мужчины сделалась оживленной и восторженной. – А эта поганая погода скоро закончится.

В конце концов Куойл нанял прицеп, и они вместе с продавцом лодки и еще полудюжиной мужчин, которые, смеясь, всплескивали руками и хлопали бывшего хозяина по плечу так, что Куойл предпочел этого не замечать, погрузили в него лодку. Он двинулся обратно в «Балаболку». Черт, пятьдесят долларов – этого и на ужин для четверых едва ли хватило бы. Дождь накидывал на лобовое стекло волнистые простыни воды. Лодка болталась в прицепе.

Он уже видел ее. Высокая женщина в зеленом плаще шла вдоль обочины, как обычно, с откинутым капюшоном. Спокойное, почти красивое лицо, рыжие волосы, заплетенные в косы, старомодно уложены вокруг головы венчиком. Мокрые. Она шла одна. Посмотрела прямо на него. Они одновременно помахали друг другу, и Куойл подумал, что ноги у нее должны быть как у марафонца.

Медленной походкой он вошел в отсек новостей и сел за стол. На месте были только Натбим и Терт Кард; Натбим, как всегда при низком атмосферном давлении, полудремал, прислонив ухо к радиоприемнику, Кард говорил по телефону, одновременно терзая клавиатуру компьютера. Куойл хотел было что-то сказать Натбиму, но передумал. Вместо этого он стал отрабатывать корабельные новости. «Довольно скучно», – подумал он.

Суда, прибывшие на этой неделе:

«Белла» (Канада) – из рыбопромыслового района,

«Прощальный» (Канада) – из Монреаля,

«Светящийся» (Канада) – из бухты Печали,

«Минату Мару 54» (Япония) – из рыбопромыслового района,

«Пескамеска» (Португалия) – из рыбопромыслового района,

«Порто Санто» (Панама) – из открытого моря,

«Шок» (Россия) – из рыбопромыслового района,

«Зиккурат Зап» (США) – из открытого моря.

И так далее.

В четыре часа Куойл сдал корабельные новости Терту Карду, чье вспотевшее ухо было по-прежнему прижато к телефонной трубке, подпираемой плечом, а пальцы все так же бегали по клавишам. Снова будет болеть шея.

Снаружи хлопнула дверца машины, послышался то поднимающийся, то падающий голос Билли Притти.

Натбим тревожно вскинулся.

– Мистер Джек Баггит и Билли Притти вернулись с места аварии. Пока тебя не было, Куойл, американский лось врезался в машину. Два трупа. Плюс лось.

Снова пронесло, подумал Куойл.

– Надеюсь, они все сняли со всех ракурсов, чтобы было чем прикрывать слабые места на будущее, – сказал Терт Кард, перепечатывая корабельные новости Куойла.

Прошло несколько минут, но дверь оставалась закрытой. Голоса Билли больше слышно не было. Куойл понял, что они разглядывают его лодку. Что ж, сделан решительный шаг. Улыбаясь, он мысленно репетировал рассказ о том, как под влиянием момента решил купить лодку и покончить с этим, о том, что чувствует себя почти преобразившимся, готовым выйти в море, вспомнив о своей наследственной профессии.

Дверь открылась. Билли Притти вошел торопливой походкой и направился прямо к своему столу, не глядя на Куойла. Джек Баггит – волосы усеяны дождевыми каплями – прошел на середину комнаты, остановился перед столом Куойла и прошипел, выпуская дым изо рта:

– На кой черт ты купил эту штуку?

– А что, меня все уговаривали купить лодку! Эта выглядела не хуже других. И стоила недорого. Теперь я смогу гораздо быстрей добираться до работы и обратно. Это моторная лодка.

– Это дерьмовая лодка! – возразил Джек Баггит. – Лучшее, что ты можешь сделать, это избавиться от нее как-нибудь темной ночью. – Хлопнув дверью, он удалился в свой стеклянный кабинет, и все услышали, как он там что-то бормочет, чиркает спичками, выдвигает и задвигает ящики стола. Натбим и Терт Кард подошли к двери и выглянули наружу, чтобы увидеть лодку Куойла.

– А что с ней не так? – спросил Куойл, разводя руками. – Что не так? Все твердят: «Купи лодку», а когда я ее покупаю, говорят, что я сделал это напрасно.

– Я тебе советовал, – сказал Билли Притти, – купить славную маленькую родни, славную маленькую шестнадцатифутовую родни с мотором в семь лошадиных сил, с прочным корпусом, который не пропускает воду, с хорошим развалом бортов, не слишком глубокую, маленькую лодку, которая не будет зарываться носом в воду. А ты купил калечную кособокую уродину, ни на что не годную, кроме как болтаться в десяти футах от берега, и то в полный штиль. Корпус бугристый, как рябь на воде, гнезда для мотора нет, форма неправильная, ее будет качать и швырять на воде, нос будет задираться, а потом зачерпывать воду, и в конце концов она встанет на дыбы и затонет.

Натбим ничего не говорил, но смотрел на Куойла, как человек, который, развернув праздничную упаковку, обвязанную яркой ленточкой, нашел внутри нейлоновые носки. Билли Притти опять принялся за свое:

– Эту лодку построил сын Ридера Гауча, безмозглый мальчишка-идиот, который сбежал через месяц после того, как соорудил ее. Совершенно безрукий. Мало того, что она ни на что не годна, так на нее нельзя смотреть без слез. Как можно делать лодку с кривым форштевнем? В жизни не видел такого форштевня. Здесь такие не делают. Ридер говорил, что хочет ее сжечь. Жаль, что не сжег. Я же тебе толковал: купи славную маленькую родни, это именно то, что тебе нужно. Или моторную дори[33]. Или хороший быстроходный катер. А эту фигню набей камнями и утопи. Съезди в бухту Монашкиной сумы и поговори с тамошними ребятами, с дядей Шэгом Дисмалом и Элвином Йарком. Закажи одному из них славное маленькое суденышко. Они тебе построят то, что может плавать и в чем есть хоть какой-то лад между носом и кормой.

Барабанная дробь дождя.

«Глупец совершает очередную ошибку».

10. Путешествие Натбима

Путешествие – перемещение из родных мест и обратно; хотя перемещение из одного порта в другой в страховых полисах часто тоже называют путешествием.

Морской словарь

Куойл возвращается в их комнату в мотеле, тетушка – в своем шерстяном пальто. Медальный профиль, стеклянный взгляд. Под окном на полу – сверток. Обернутый в простыню, перевязанный веревкой от рыболовной сети.

– Где дети? – спросил Куойл. – А это что?

– Они у Дэнниса с Бити. Я подумала: лучше, чтобы их сейчас здесь не было, учитывая обстоятельства. После того, что случилось утром. Уоррен. – Она указала на сверток. – Она умерла под кроватью, торчали только лапы. Совершенно одна. Я пришла и нашла ее.

Она не плакала, и голос у нее не дрожал. Куойл погладил черное шерстяное плечо, ощутив пальцами жесткость подплечника. На рукаве – собачья шерсть. Сама тетушка пряталась где-то в глубине своего пальто.

– Девочкам нравится у Бити. Играют там в шлепки́ и в цвета́ с ее детьми. У Баггитов дети того же возраста. Они умоляли, чтобы я оставила у них Саншайн и Банни ночевать. Надеюсь, ты не против? Учитывая обстоятельства. Я сказала им, что Уоррен пришлось увезти. Не думаю, чтобы они поняли, что я имела в виду. Саншайн слишком мала, а вот Банни хотела точно знать, когда Уоррен вернется. Надеюсь, ты сможешь лучше ей это объяснить. – Голос ровный, словно она читала алфавит, что-то среднее между стоном и молчанием.

– Бедная старушка Уоррен. Мне очень жаль, тетушка.

Ему действительно было жаль. Ссутулившись на стуле, отщелкнул крышку с бутылки пива. Вспомнил о ночных кошмарах Банни, когда она своими криками будила весь дом, вся в поту, зрачки – как непроглядное отверстие в чернильнице Билли. Понадеялся, что нынешней ночью она не разбудит Дэнниса и Бити.

– Что сказал Дэннис насчет ремонта дома? – Безразлично.

– Он считает, – сказала тетушка, вешая пальто на крючок и стаскивая ботинки, – что, если у него будет помощник, то он приведет дом в состояние, когда мы сможем в него въехать – ну, чтоб была крыша над головой, – через две недели. Хочешь верь, хочешь нет. Имея это в виду, я взяла в оборот здешнего администратора и вытрясла из него знаменитый холостяцкий апартамент, смежный с нашим номером, – она указала на дверь в боковой стене, – на все оставшееся время нашего здесь пребывания. Плюс эта комната – и все за ту же цену, какую мы платили до сих пор. Вот смотри. – Она открыла дверь и показала ему одноместную комнату с крохотной кухонькой. Ты можешь спать здесь. А я останусь с девочками в прежней. По крайней мере у нас будет чуточку больше пространства и возможности уединиться. Мы хоть сможем утром сварить себе кофе и приготовить что-нибудь поесть, не подвергая испытанию местной едой свои организмы. Я завтра куплю продукты.

Достала свою бутылку виски, налила себе немного.

– Теперь о том, какие работы Дэннис намерен произвести в доме. Он говорит, если ты будешь помогать ему по выходным, дело пойдет. Будет трудно, но мы справимся. Хуже, чем здесь, во всяком случае, не будет. Чтобы отремонтировать остальное, времени потребуется до осени. Он считает, что нам нужно подумать о генераторе, купить газовую плиту и пару баллонов пропана. У него есть знакомый с бульдозером, он может договориться, чтобы тот расчистил дорогу от перчаточной фабрики до нашего дома. Говорит, что он может сделать это уже завтра, если нам это по карману. Я сказала, что деньги мы найдем, потому что без этого не обойтись. Но первое, что необходимо, – это забить сваи и соорудить что-то вроде причала, чтобы Дэннис мог привозить на лодке стройматериалы. Есть здесь один парень – забыла его имя, – который когда-то строил причалы по всему побережью. Теперь он отошел от дел, но такой небольшой заказ взять может и сделает все за несколько дней, если у него будет подмога для тяжелых работ. Тогда дело пойдет гораздо быстрее, чем если доставлять все в объезд, по дороге.

Куойл кивал, но лицо у него было унылым. Тетушка вздохнула и подумала: если бы она могла соскрести свою старую плоть до костей и нарастить молодую, она бы все сделала сама. Она-то смогла бы освоить новый вид деятельности, научиться править лодкой, перестроить дом и превозмочь горечь потери неверного супруга. Она разложила на столе целую кипу эскизов, списков, расчетов с длинными колонками цифр. Короткие крепкие пальцы, ровно обрезанные ногти.

– Если бы я могла найти свой калькулятор, – сказала она. – Дэннис все пересчитывает по три раза, часто сбивается. А я, похоже, вообще уже считать разучилась. Говорят, если по десять раз в день заниматься сложением, слабоумие тебе не грозит. Но в таком случае все банкиры должны были бы быть гениями, а это не так. Именно у них самые бесполезные мозги в мире.

Куойл развернул свой стул и изобразил интерес.

«Мужчина равнодушен к унаследованному от предков дому на мысе».

– Самая большая проблема – утеплитель. Если мы будем жить в доме, удалить старую штукатурку и дранку полностью не получится. Это займет слишком много времени, и мы задохнемся от пыли. Так что у него есть другая идея. Он предлагает во всех комнатах накладывать новую обрешетку прямо поверх старой, затем заполнять ее утеплителем и закрывать древесной плитой. Будут как бы двойные стены. Тем более что я не хочу никакой виниловой облицовки снаружи. Он говорит: да что вы, этот виниловый сайдинг удерживает тепло внутри дома, его не надо красить и всегда можно вовремя подкупить. А я ответила, что не желаю превращать дом в гроб.

Она двумя глотками опорожнила стакан, на дне остался лишь кубик льда. Куойл с удивлением отметил, что она наливает себе снова. Видимо, поминает свою старую собаку.

– Что ты собираешься делать с Уоррен?

– Бессмысленно пытаться похоронить ее, – ответила она. – Земля твердая, как камень. Я бы устроила ей морское погребение. С короткой службой, буквально несколько слов. Думаю, нужно поехать на побережье, найти подходящее место и предать ее волнам. Бедная Уоррен. Не довелось ей пожить здесь счастливо. Насладиться настоящей свободой, прогулками вдоль берега. Собаки это любят.

– Я сегодня лодку купил, тетушка. Жаль, что у меня нет мотора. Мы могли бы отвезти Уоррен подальше в море. Если бы я еще умел управлять этой лодкой.

– Ты купил лодку?!

– Купил. Правда, Джек Баггит говорит, что она ни на что не годна. Даже притом, что почти ничего не стоит. Этот парень мне ее практически подарил. За пятьдесят долларов. Я хочу сказать, тетушка: даже если она не так хороша, она мне досталась задешево. Я нанял прицеп. Теперь нужно найти мотор. С этой лодкой я могу, по крайней мере, научиться плавать.

Тетушка посмотрела в окно на парковку.

– Не вижу отсюда, – сказала она. – Но ты все сделал правильно. Может, поплаваешь с Дэннисом разок-другой, посмотришь, как он управляется с лодкой.

– Я сегодня слышал историю про Дэнниса. Во всяком случае, часть истории.

Раздался стук в дверь – в особом ритме. И снова: дробь, напоминающая звук туго натянутого барабана. Где он это слышал раньше? Натбим.

– Привет, привет! – сказал Натбим, переступая своими длинными ногами, словно стрижа ножницами; пожал руку тетушке, вручил ей бутылку коричневатого вина – Vin du France Rе́serve de Terre Neuve. Поздоровался за руку с Куойлом, оглядел комнату с улыбкой, словно бы восхищаясь оригинальностью обстановки. Сел на стул, ближайший к Уоррен, согнутые колени доходили ему чуть ли не до плеч. Мельком взглянул на саван.

– Я тут проходил мимо, – сказал он, – и подумал: не зайти ли мне, чтобы продолжить рассказ о своей лодке. В редакции совершенно невозможно разговаривать. Я мог бы тебе кое-что подсказать насчет лодки, которую ты купил. Старик Баггит отозвался о ней слишком резко, но из нее можно извлечь кое-какую пользу. Только будь осторожен. Мне тут больше не с кем поговорить. Я ни с кем и не разговаривал с тех пор, как приехал сюда. Уже восемь месяцев как я не обменялся ни с кем ни единым словом цивилизованной речи. Вот я и сказал себе: зайду-ка после ужина, познакомлюсь с мисс… миссис…

– Хэмм, – сказала тетушка. – Миз Агнис Хэмм.

– Счастлив познакомиться, миз Хэмм. Знаете, одно из трагических явлений бытия состоит в том, что реальная жизнь проходит без музыкального фона. Я принес кое-что из своих записей. Йеменские жестяные бубны, немного алжирской музыки в стиле раи[34], даб-поэзия[35]. Все в таком роде. Если у вас есть магнитофон… Нет? Ну да, тут та еще дыра. Тогда вы должны прийти ко мне и послушать. Хотя у меня совсем крохотное жилье. Я живу в трейлере. Сами увидите. Вы должны прийти попробовать мой карри. Знаете, у меня есть даже несколько местных записей. Например, я записал одного чудно́го юнца в Ночном гуляке, там, где я потерпел крушение, он – мастер в том, что там называют «чесанием языком». Никаких инструментов, он просто выбирает определенный музыкальный строй и выплескивает невероятно гнусавый поток никак между собой не связанных слогов: «Уэнги-уддл-уддл-уддл-уэнгли-дуддл-ах!»

Тетушка встала.

– Джентльмены, у меня был долгий трудный день, и я умираю с голоду. Как вы насчет того, чтобы спуститься в единственную столовую мотеля «Удовольствие» и съесть по тарелке тресковых щечек? Мистер Натбим? – Интересно, этот его расплющенный нос – оригинальное произведение природы или его расплющили впоследствии?

– О, я уже поужинал. Карри, как вы догадываетесь. Но я спущусь с вами. Вы будете есть, а я говорить. Ну, может, выпью пива.

Куойл заказал «болонский ужин». Это было единственное яство в здешнем меню, которого он еще не отведал, но вечер за вечером наблюдал, как поглощают его за соседними столиками, и догадался, что это местное коронное блюдо. Ему принесли тарелку с горой нарезанной толстыми кольцами болонской колбасы в мясной подливке, жареной картошкой, консервированной репой и комком консервированной стручковой фасоли – все разогретое в микроволновке. Самыми сильными вкусовыми ощущениями были обжигающий жар и избыточное количество соли. Тетушка, опершись подбородком на руку, казалось, слушала Натбима.

– И вот я принялся околачиваться вокруг лодочных мастерских, просиживал часами в пабах, которые посещали мастера-лодочники, растягивая свою пинту горького, прислушиваясь, иногда задавая вопросы. Заметьте, я ничего не знал о лодках, никогда не соорудил ничего, кроме полки для дядиного тостера, никогда не ходил под парусом и даже никогда никуда не ездил. Я всегда путешествовал на самолетах. Но я слушал очень внимательно и решил попробовать. Идея безраздельно мною завладела.

В конце концов я придумал нечто, что мне было под силу построить и что могло бы плавать. Модифицированная китайская джонка из клееной фанеры с полной парусной оснасткой. Вы знаете, китайцы забыли о парусном мореплавании больше, чем все остальные народы в мире когда-либо знали. Они изобрели компас, придумали водонепроницаемые перегородки, кормовой руль и самый эффективный в мире парус. Джонки – древние лодки, им более пяти тысяч лет, и они обладают незаурядными мореходными качествами, очень подходят для долгих путешествий. А я всегда был без ума от китайской поэзии.

– Это слишком солоно, – виноватым тоном сказал Куойл официантке. – Лучше принесите мне пинту пива. Когда освободитесь.

Раскрасневшееся тетушкино лицо склонилось над столом, скобки, образованные улыбающимся ртом, напоминали клещи. Было невозможно сказать, слушает ли она Натбима или пари́т над Гималаями.

Натбим допил свой лагер и сделал знак, чтобы ему принесли еще. Раз уж официантка оказалась рядом.

– Все это время я занимался тем, что писал книжные обзоры для высоколобых критических журналов, содержание которых не понятно никому, кроме посвященных. Дурацкие язвительные статьи. И, доя́ потихоньку своего дядю, а также питаясь только бульоном из бычьих жил, сумел накопить достаточно денег, чтобы заказать чертежи джонки профессиональному инженеру-кораблестроителю. Что-то достаточно простое, чтобы я смог соорудить это сам, в домашних условиях, из полудюймовой клееной фанеры, предназначенной для морских нужд.

О, миз Хэмм, видели бы вы, что у меня получилось! Уродство. Топорное безобразное сооружение длиной в двадцать восемь футов, с пятифутовой осадкой и единственным парусом, который, правда, был приличного размера – триста пятьдесят квадратных футов. Транцевая плита руля свисала с кормы. Лодка оказалась тяжелой и тихоходной. И уж очень уродливой. А я еще усугубил ее уродство, выкрасив в крысино-коричневый цвет. Постелью мне служили кусок поролона и спальный мешок. Стулом и столом – деревянные ящики. Вот и все. Поначалу я только курсировал возле берега. И с удивлением увидел, какая она удобная, моя лодка, и как легко управляема. А парус был просто чудом. Занятно, как он мне достался.

Тетушка допила чай, взболтала чайник и налила себе еще полчашки. Остановить Натбима было невозможно. Он несся вперед без оглядки, оседлав любимого конька.

– Видите ли, у меня был друг, который работал в «Сотбис», и однажды он обмолвился, что они собираются выставить на торги множество морских и навигационных антикварных вещей. Я пошел – из праздного любопытства. Это оказалось именно то, чего можно было ожидать: резные моржовые клыки, табличка с названием одной из спасательных шлюпок «Титаника», полинезийские «морские макеты» из пальмовых листьев[36], античные карты. В каталоге значился только один лот, который меня заинтересовал, и это был парус на бамбуковых рейках для джонки, с полуострова Макао, в хорошем состоянии. Я купил его дешевле, чем стоит новый. Маленькое чудо.

Потом я узнал, какие аэродинамические чудеса умеет творить мой реечный парус – он может делать что-то вроде плоского разворота. Просто нужно закрепить тростниковое или тканевое полотно горизонтально, параллельно рейкам – в своем роде принцип складного веера. Вы складываете полотно, а потом открываете, как веер, только не скрепленный в основании. Благодаря этим бамбуковым рейкам парусом очень легко управлять – брать риф или гасить парус в считаные секунды. Никаких поворотов оверштаг и спутавшихся вантов. Маленькие секции позволяют легко добиваться нужного крена. Говорят, что, даже если полотно такого паруса наполовину пробито дырками, он держит тягу. Китайцы называют его «Ухом, слышащим ветер». В старину моряки, плававшие на джонках, при кораблекрушениях скатывали такой парус в рулон и использовали в качестве спасательного плота. А мой аукционный парус был по-настоящему хорош.

И вот тем же летом я отправился в путь. Через Атлантику. Знаете, наступает момент, когда чувствуешь, что пора двигаться вперед. Питался я восточной лапшой быстрого приготовления в пакетиках, сушеными грибами и креветками. У меня была крошечная плитка, величиной с чайную чашку. Вы наверняка видели такие. Путь до Ночного гуляки занял шестьдесят семь дней. А вообще в моих планах было кругосветное путешествие.

– Однако вы все еще здесь. Копите деньги для следующего этапа? – поинтересовалась тетушка.

– Ну да, и еще заканчиваю кое-какие ремонтные работы. Я собирался подняться по реке Святого Лаврентия до Монреаля, но случился шторм, и я сбился с курса. Я никогда не имел намерения заходить на Ньюфаундленд. Если бы мне удалось этого избежать! Не повезло: я очутился в наихудшей части побережья. Опасные скалы. Бедный «Бармаглот»! Проделать такой путь – и пропороть днище в Ночном гуляке, очень странном месте. Это там я услышал парня, «чесавшего языком».

– Я могу пойти позаботиться об Уоррен, – тихо сказал тетушке Куойл, увидев, что она свернула свою салфетку в плотный жгут.

– Нет-нет. Оставайся с мистером Натбимом. Я все сделаю сама. Мне лучше одной. – Она встала и вышла.

– У нее собака умерла, – объяснил Куойл.

Натбим сделал знак, чтобы принесли еще лагера.

– Я угощаю, – сказал он, глубоко вздохнув. Но прежде чем он успел вернуться к повествованию о Ночном гуляке, Куойл перебил его:

– Я сегодня слышал историю о приключениях Дэнниса Баггита на «Полярном клыке» от мистера Шовела, начальника порта. Он отличный рассказчик.

– О да! Это было нечто. Прямо мурашки по телу бегают при воспоминании. Когда Джек входит, у меня сердце начинает колотиться. Загадочный тип. Он может читать чужие мысли.

– Джек? Мистер Шовел ничего не говорил про Джека, только то, что он был вне себя, когда Дэннис нанялся на корабль. Зато как он рассказывал про шторм, про команду покинуть судно – настоящий морской рассказ. Но он его не закончил – дела помешали.

– Боже мой, да Джек – лучшая часть этой истории. – Итак, – Натбим откинулся на спинку стула, поискал глазами официантку с лагером, потом заметил, что кружка уже стоит перед ним. – Как мне рассказывали, спасательные службы в конце концов сочли, что Дэннис и несколько других членов команды погибли. Они подобрали выживших с двух плотов и всех спасательных шлюпок, кроме одной. Шесть человек, связанных друг с другом синтетической веревкой. Четыре человека пропали, в том числе Дэннис. Вертолет, береговая охрана, рыболовные суда – все искали целую неделю, но в конце концов сдались. Все это время Джек почти не спал и не покидал причала береговой охраны, только ходил по нему взад-вперед, курил и ждал известий. Миссис Баггит оставалась дома. Имей в виду, что меня тут тогда не было. Я все это слышал от Билли и Терта Карда, ну и от самого Дэнниса, конечно. Словом, пришли к нему в конце концов и сказали, что вынуждены прекратить поиски. А он их словно и не слышал. Говорят, он стоял не шелохнувшись, как будто окаменел. Потом развернулся – ты знаешь этот его резкий разворот – и твердо заявил: «Он жив».

Поехал к своему брату Уильяму в бухту Миски и говорит: «Он жив, и я знаю, где он. Хочу за ним поехать». У Уильяма был новый ярусник, очень плавучий. Но он боялся отходить на нем далеко от берега. Море продолжало бушевать, хотя после шторма прошла уже неделя. Заметь, он не сказал, что не пойдет, только немного замешкался с ответом, но Джеку этого оказалось достаточно. Он развернулся на каблуках и рванул в Мучной мешок. Собрал людей, чтобы помогли ему вытащить на берег его ялик, погрузил его в прицеп и помчался вдоль побережья на юг. Он ехал всю ночь и добрался до Совиной впадины, спустил лодку на воду, набив ее канистрами с горючим, и вышел в море, один, искать Дэнниса.

И нашел его! Как он узнал, куда плыть, уму непостижимо. Там были Дэннис и еще один парень. У Дэнниса были сломаны обе руки, а другой парень был без сознания. Как он затащил их обоих в ялик? Джек не проронил ни слова, как рассказывали, пока они не добрались обратно до Совиной впадины. А там он сказал: «Если еще хоть раз твоя нога ступит в лодку, я сам тебя утоплю». Разумеется, как только Дэннису сняли гипс, он тут же отправился с женой ловить кальмаров. Джек только погрозил ему кулаком, и с тех пор они не разговаривают.

– Как давно это было? – спросил Куойл, гоняя по кругу пену в своей кружке, пока в ней не получился маленький водоворот.

– О, тыщу лет тому назад. Очень давно. До того, как я сюда прибыл.

Отъехав на несколько миль вдоль моря, тетушка посмотрела на терзаемый ветром берег. Место ничем не хуже других. Она оставила машину на гребне прибрежной дюны и подошла к воде. Начинался прилив. Солнце висело над горизонтом, уже касаясь его. Закатные лучи золотили мокрые камни. Мощные волны бурлили под кукурузно-желтым небом. Их гребни были исчерчены оранжевыми прожилками. Они набегали одна за другой, ударяли в берег и отступали назад под рокот перекатывающейся гальки.

Она открыла багажник универсала Куойла, достала мертвую собаку. Прошла вдоль прибрежных водорослей до твердого песка. Оказавшаяся после отлива на мели бахрома ламинарий и бурых водорослей струилась вслед за неспокойной водой. Тетушка положила Уоррен на камни. Накатившая волна намочила простыню.

– Ты была хорошей девочкой, Уоррен, – сказала тетушка. – Сообразительной. Никогда не доставляла никаких хлопот. Мне было жаль, когда пришлось вырвать тебе зубы, но выбор был невелик: либо так – либо сама знаешь как. Ха-ха. Ты успела сделать несколько знатных укусов, разве нет? Ты прожила много хороших лет, хотя и была лишена радости погрызть косточку. Прости, я не могу тебя похоронить, такая уж тут земля. Жаль, что ты не дождалась, пока мы переедем в наш дом. И очень жаль, что Айрин тебя не узнала. Не сомневаюсь, ты бы ей понравилась. – Она вспомнила Айрин Уоррен. «Как же я по тебе скучаю. И всегда буду скучать».

Тетушка высморкалась в платочек и стала ждать в сгущающихся сумерках, пятясь шаг за шагом по мере того, как прилив подступал ближе, пока он не подхватил Уоррен и она не поплыла свободно на запад вдоль берега, удаляясь от него все дальше, дальше, гонимая невидимой приливной волной. Море выглядело так, что казалось: ударь по поверхности – и оно зазвенит. Уоррен уплывала прочь, скрываясь из виду, ее словно принимало в себя заходящее солнце.

Как в старых вестернах.

А где-то там, на берегу бухты, Куойл слушал нескончаемую историю Натбима, а сумерки Терта Карда сгущались в его стакане рома «Демерара».

11. Брошь из человеческих волос

В девятнадцатом веке ювелиры изготавливали сувенирные украшения из волос умерших, сплетая длинные волоски в причудливые розы, монограммы, поющих птиц, бабочек.

В пятницу утром тетушка отправилась в дом. Она сидела за рулем нового грузовичка – пикапа цвета морской волны, с серебристой крышей, с дополнительным пассажирским местом в кабине, с Cи-Ди-плейером и хромированными подножками.

– Он нам нужен. Здесь без грузовика не обойтись. Мне потребуется все время мотаться в мою мастерскую и обратно. Ты купил лодку, я куплю грузовик. Дорога уже расчищена, и причал построили. Верхние комнаты отремонтированы. Есть уборная. Пока во дворе. К кухне подведена вода – такая черная пластмассовая труба. Позднее мы сможем построить ванную и туалет внутри дома. На этой неделе Дэннис займется крышей. Если погода не подведет. Но уже и сейчас все достаточно хорошо. Мы можем переезжать. Прочь из этого ужасного мотеля. Я по дороге куплю продукты и керосиновые лампы. А ты приезжай завтра утром – с девочками и со своей лодкой.

Жесты ее стремительны, выражение лица решительное, руки сжаты – словно она держит в них поводья норовистой лошади. Ей не терпится оказаться на месте.

Тетушка была в доме одна. Шаги ее гулким эхом раздавались в комнатах, на столе – тарелка и ложка. Отныне это ее дом. В чайнике уютно кипела вода. Теперь наверх. Подняться по лестнице, войти в ту самую комнату было еще сродни рискованному путешествию в дикое место, изобилующее провалами, карстовыми пещерами, пропастями, которые были невидимы, пока она не сунулась туда очертя голову.

Урна с прахом брата стояла на полу в уголке.

– Ладно, – сказала она и схватила ее. Снесла вниз и вынесла из дома. Ясный день. Море сверкало, обрамленное чайками. Собственная тень струилась от нее. Она вошла в новенькую уборную и высыпала прах в очко. Подхватила юбки и села. Зажурчала моча. Мысль о том, что она, его сын и внучки будут каждый день испражнять свои физиологические отходы на его останки, останется секретом, ве́домым только ей одной.

В субботу утром приехал Куойл с дочерьми; чемоданы громоздились на заднем сиденье, лодка болталась во взятом напрокат прицепе. Ехали по уже гладкой дороге. Начиная с того места, где хорошая дорога кончалась, упершись в парковку перчаточной фабрики, бульдозер проложил ровную аллею через тукаморовую рощу до самого дома. Под колесами хрустел гравий. Облака – рваные, лохматые, и океан цвета виски. Солнце посверкивало сквозь облака, как форель на удочке.

– Лестничный дом, – сказала Саншайн, глядя на строительные леса.

– Папа, я думала, это будет новый дом, – сказала Банни. – Что Дэннис сделает его новым. А он тот же самый. Уродливый. Папа, я ненавижу зеленые дома. – Она сердито посмотрела на отца: издевается он, что ли?

– Дэннис все отремонтировал внутри. Потом мы сможем покрасить дом в другой цвет. Но сначала надо заделать все дыры и заменить прогнившие доски.

– В красный, папа. Давай выкрасим его в красный цвет.

– Ну, это должна решить тетушка. Это главным образом ее дом, понимаешь? Может, она будет не в восторге от красного.

– Давай и ее выкрасим в красный, – сказала Банни. И захохотала, как гиена.

Куойл припарковался рядом с тетушкиным пикапом. С прицепом и лодкой он будет разбираться в воскресенье. Дэннис Баггит на крыше срывал и сбрасывал вниз старую черепицу. Тетушка открыла дверь и пропела: «Та-та-ра-там!»

Гладкие стены и потолки, на штукатурке еще видны следы шпателя, свежеоструганные подоконники, ценники на пока мутных оконных стеклах. Запах дерева. Матрасы, прислоненные к стене. Комната девочек. Банни посыпала себе голову стружками.

– Эй, папа, посмотри, какие у меня кудряшки, папочка, ну посмотри, какие у меня кудряшки!

Пронзительный крик, почти рев. Куойл отодрал кляксу расплавленного сыра с ее кофточки.

Демонстрируя кухню, тетушка открывала водопроводный кран, зажигала газовую плиту.

– Я приготовила тушеную треску, – сказала она. – Дэннис принес каравай домашнего хлеба, который испекла Бити. Я по дороге сюда купила тарелки, ложки, масло и кое-какие продукты первой необходимости. Скоропортящиеся – в этом леднике. Тебе нужно будет привозить лед. Не знаю, когда мы сможем поставить здесь газовый холодильник. Племянник, тебе придется какое-то время обходиться надувным матрасом и спальным мешком у себя в комнате. Но у девочек уже стоят кровати с пружинными матрасами.

Куойл и Банни собрали стол из досок, положив их на ко́злы.

– Какая тяжелая, – кряхтела Банни, оседлав конец доски и притворно отдуваясь.

– Да, – сказал Куойл, – но ведь ты очень сильная.

Его крепенькая невзрачная дочка обладала беспокойным характером, но была отличной помощницей во всем, что касалось досок, камней и ящиков. К кухонным делам она не проявляла никакого интереса, если речь не шла о еде.

Дэннис спустился с крыши, улыбнулся Куойлу. В нем не было ничего от Джека Баггита, кроме взгляда, который он время от времени метал к горизонту, словно измеряя ширину неба.

– Чудесный хлеб, – сказал Куойл, кладя в рот кусочек.

– Да, Бити печет его каждый день, кроме воскресенья. Вот.

– И рыба хорошая, – сказала тетушка. – Не хватает только стручковой фасоли и салата.

– А вы это… – сказал Дэннис, – скоро мойва пойдет. Так вы натаскайте ее и разбейте огород, мойва – хорошее удобрение.

Днем Куойл с Банни затерли бугристые швы на штукатурке влажными губками так, что они стали не видны. Старательная, услужливая помощница. Но любопытная – залезает во все углы. На крыше Дэннис стучал молотком. Тетушка шкурила и грунтовала подоконники.

Перед наступлением сумерек Куойл спустился с Дэннисом к новому причалу. По дороге они прошли мимо тетушкиного «сада», устроенного ради забавы: валун с комичным «париком» из мха; разбросанные среди дерна камень с «бычьим глазом» посередине, ракушка, веточки кораллов, белый камень, очертаниями напоминающий звериную голову.

Дерево, из которого был сделан новый причал, было смолистым и пахучим. Внизу плескалась вода. На поверхности – пена, как створоженное молоко.

– Ты бы спустил лодку на воду и привязал, сумеешь? – сказал Дэннис. – Приладь к стойкам пару старых покрышек – чтобы она не билась бортом.

Он спрыгнул в свою лодку, отдал швартовы, мотор затарахтел, и за кормой потянулся клубящийся кильватерный след. Замигали маяки на мысах. Куойл поднялся обратно к дому, окна которого уже были залиты оранжевым светом керосиновых ламп. Обернулся, еще раз посмотрел на бухту, кильватерный след лодки Дэнниса напоминал седые волосы, струящиеся по воде.

На кухне тетушка тасовала и раздавала карты.

– Когда я была девочкой, мы каждый вечер играли в карты, – сказала она. – В старые игры. Их теперь уже никто не знает. Французский бостон, юкер, жамбон, скат, четверки. Я все их помню.

Карты по столу шлеп, шлеп.

– Мы будем играть в четверки. Каждый валет, который открывает сдающий, приносит ему очко. Так. Козыри – трефы.

Но дети не могли ничего понять и бросили свои карты. Куойл хотел почитать книгу. Тетушка возмутилась:

– Вечное ваше нытье!

А чего она ждала? Воссоздания того милого ее сердцу вечера из незапамятных времен? Она мысленно посмеялась над собой.

Куойл в тускло освещенной спальне девочек рассказывал им истории о котах-первопроходцах, исследующих неведомые земли, о птицах, игравших в карты, которые у них вырывал и уносил ветер, о девочках-пиратках и закопанных в землю сокровищах.

Снова спустившись вниз, он увидел тетушку, все так же сидевшую за столом. Наконец дома. Стоявший перед ней стакан из-под виски был пуст.

– Тихо, – сказал Куойл, прислушиваясь.

– Только море всегда здесь.

Словно где-то монотонно открывалась и закрывалась дверь. И едва слышно пели тросы.

Куойл проснулся в пустой комнате. Серый свет. Какой-то стук. Биение собственного сердца? Он лежал в спальном мешке на полу. Рядом – свеча. Чувствовался запах воска, запах страниц открытой книги, лежавшей рядом с ним, пыли из расщелин в полу. Сероватый свет освещал окна. Снова стук – и бьющаяся тень в верхней части стекла. Птица.

Он встал и подошел к окну. Надо отогнать, пока она не разбудила тетушку и девочек. Казалось, птица пыталась прорваться из закрытого пространства моря, камня и неба в пустоту его комнаты. Шорох ног по полу. Море за окном лежало бледное, как молоко, бледным было и небо, исписанное и испещренное рубцами облаков. Пустая бухта, дальний берег под белым соусом тумана. Куойл натянул одежду и спустился вниз по лестнице.

На крыльце лежали три пучка спутанной травы. Какое-то изделие Саншайн. Он обогнул утес, к которому дом был прикреплен тросами, и углубился в кусты. Струи пара изо рта.

Чуть видная тропинка заворачивала под углом к морю, он подумал, что, наверное, она выходит на берег севернее их нового причала. Начал спускаться. Футов через сто тропинка сделалась крутой и мокрой, он поскользнулся и проехался по стеблям дягиля, сквозь заросли дикого кизила, не заметив узлов, завязанных на верхних ветках ольхи.

Вошел в хвойную рощицу, ветви обросли мхом, в них копошатся канадские кукши. Тропинка превратилась в русло, заполненное мокрыми камнями. Водопад, у подножия которого расстилается океан. Споткнувшись, он ухватился за смирнию, на руках остался запах ее листьев.

Вокруг – тучи мошкары и комаров. Куойл заметил синее пластмассовое кольцо. Поднял его. Несколькими футами дальше валялся использованный памперс. На плоском столбике было помечено: «Попсикал Пит, 5 очков». Наткнувшись на рваный пластиковый пакет, он стал собирать в него мусор. Жестяные банки, баночки из-под детского питания, подложка от мяса из супермаркета, обрывок газеты с обращением к безработному читателю:

…возможно, вы не совсем уверены, что сумеете успешно пройти всю программу мерчендайзинга модной одежды. Что ж, могу сделать вам особое предложение, которое облегчит для вас задачу. Почему бы не начать с первого раздела программы. Это не потребует от вас долгосрочных обязательств и предоставит возможность…

Синтетическая веревка, развернутая картонная катушка от рулона туалетной бумаги, розовая капсула от тампона.

Вдруг у него за спиной – глубокий вздох, вздох отчаяния и усталости. Куойл обернулся. В сотне футах от него – плавник, черный, блестящий. Это всплыл, а потом заскользил под молочной поверхностью воды минке[37]. Куойл уставился на воду. Вот он снова вынырнул, вздохнул и скользнул под воду. Крылья клубящегося тумана при его погружении разлетались футов на пятьдесят.

Что-то, состоящее из узлов и завитушек, привлекло его внимание. Предмет был заткнут в расщелину камня. Куойл попробовал вытащить его, раскачивая, потом дернул. Предмет оказался у него на ладони. Замысловатые узлы, петли и спирали из лески. В том месте, где предмет оторвался от камня, леска лопнула. Он перевернул свою находку и увидел заржавевшую булавку. Повертев так и эдак, стал различать в плетении узор: причудливое насекомое с двойными крылышками и гофрированным тельцем. Леска оказалась не леской, а человеческим волосом – иссохшим, желтовато-серым, с прожилками. Что-то из зеленого дома, оставшееся от покойных Куойлов. Он с отвращением швырнул брошь в пульсирующее море.

Поднимаясь обратно к дому и добравшись до хвойной рощицы, он услышал громкое тарахтение мотора. Лодка дори направлялась к берегу, и он подумал было, что это Дэннис, но разглядел истертую, облупленную краску, въевшуюся в дерево сажу. Лодка замолкла. Мужчина на корме заглушил мотор, поднял винт из воды. Лодка тихо качалась в тумане. Голова мужчины была опущена, седые коротко остриженные волосы, запавший рот. Куртка грубо оторочена разлохматившейся бахромой. Старый, но сильный. Рванул шнур стартера. Ничего. Опустил винт, снова и снова рванул промасленный шнур. Мотор неровно затарахтел. Через минуту человека и лодку поглотил туман. Рокот мотора затихал, удаляясь в южном направлении, к перчаточной фабрике, к руинам Опрокинутой бухты.

Куойл карабкался вверх, цепляясь за камни и ветки. Подумал: если прийти сюда с топором и пилой, соорудить по несколько ступенек из прочного, обработанного дерева на самых крутых участках, перекинуть мостик через залитые водой мхи и гравий, получится прекрасная дорожка для прогулок к морю. Отчасти он уже ощущал это место своим.

– А мы уж подумали, что тебя чайки унесли.

Запах кофе, ребячий гам, тетушка в отглаженных синих джинсах, с волосами, убранными под шарф, намазывает маслом тост для Саншайн.

– Приезжал Дэннис на грузовике. Им с тестем нужно нарубить дров. Он сказал, что погода портится, поэтому тебе стоит закончить крыть крышу. По его словам, на это уйдет день-полтора. Он оставил тебе свой плотницкий фартук с инструментами. Не знал, есть ли у тебя свои. Сказал, что под вон тем пластиком лежит еще пять или шесть листов кровли. Он не знает точно, когда сможет вернуться. Может быть, в среду. Смотри, что он принес девочкам.

На столе лежали два маленьких молоточка с обструганными ножом рукоятками. Горлышки рукояток были покрашены, одна – красной полоской, другая – синей.

Куойл почувствовал себя так, будто сидит в вонючей яме, которую накрыло черное крыло. Он никогда не лазал на крышу, никогда не настилал кровлю. Он налил себе чашку кофе, расплескал его на блюдце, отказался от тоста, сделанного из хлеба, испеченного Дэннисовой женой.

Подойдя к основанию лестницы, он посмотрел наверх. Высокий дом. Какова точно его высота, он не знал. Крутой скат крыши. На Ньюфаундленде крыши были в основном плоскими, но Куойлам, видимо, пришлось сделать крутой уклон.

Он набрал воздуха в легкие и начал подниматься.

Алюминиевая лестница пружинила и пела под ним. Он лез по ней медленно, крепко хватаясь за перекладины. У края крыши посмотрел вниз – высоко ли будет падать. Скала бездушно сверкала слюдой. Он перевел взгляд на крышу. Рубероид был уже настелен. Кровля – только наполовину. Наверху прибита деревянная перекладина. Сесть на корточки на этой перекладине и прибить остальные кровельные панели? Самое трудное – добраться до нее. Он медленно спустился обратно на землю. Саншайн смеялась на кухне, постукивал маленький молоточек. Благословенная земля под ногами!

Однако, надев плотницкий фартук Дэнниса, с тяжелой сумкой, набитой кровельными гвоздями, и молотком, бьющим по ноге, он все же полез наверх. На полпути вспомнил о кровельных листах, опять спустился и взял три из них.

Теперь он мог держаться только одной рукой, в другой были битумные листы. На вершине лестницы настал трудный момент. Лестница поднималась на несколько перекладин выше крыши, и нужно было сойти с нее вбок, переступив на край крыши, а дальше ползти по ней вверх, ощущая пустоту под собой.

Он неловко скорчился на перекладине и увидел, что Дэннис прибивает кровельные листы ярусами. До рейки следующего яруса он мог легко дотянуться, а потом нужно будет переместить перекладину в следующую позицию. Верхушки елей внизу пробивались сквозь туман грязными пятнами. Он слышал медленное дыхание прибоя. Несколько минут ничего не делал. Все оказалось не так плохо.

Куойл положил три принесенных им кровельных листа позади себя на скат крыши. Взял один, медленно состыковал его с последним, уложенным Дэннисом, стараясь точно соблюдать пятидюймовый перехлест. Достал из фартука несколько гвоздей, осторожно вытащил из-под себя молоток, вынул его из кожаной петли. Прибил лист. Когда он приколачивал третий гвоздь, из-за его спины послышался громкий шорох, это два оставшихся листа съезжали вниз по скату крыши. Он придержал их молотком. Приладил второй лист. Прибил его. Потом третий. Это оказалось нетрудно, только неудобно и страшновато.

На сей раз Куойл положил кровельные листы на плечо и снова полез наверх. Так было удобней, и ему не пришлось ползти, чтобы взобраться на крышу. Он положил листы на коньковый брус и снова принялся за работу. Раз или два посмотрел на море, увидел очертания танкера на горизонте, походившие на водяную змею, скользящую по поверхности воды.

Теперь он укладывал последний ряд, и это было легче, поскольку он мог сидеть верхом на гребне крыши. Гвозди легко входили в дерево.

– Привет, папочка.

Услышав голос Банни, он собрался было опустить взгляд на землю, но взгляд остановился раньше. Девочка стояла на лестничной перекладине, возвышавшейся над крышей, и старалась перенести ногу на крышу. В руке у нее был молоточек с красной полоской. Словно в свете моментальной вспышки, Куойл мысленно увидел, как Банни ставит ногу на крутую крышу, делает шаг по ее краю и падает, переворачиваясь в воздухе, с пронзительным криком, прямо на скалу.

– Я буду тебе помогать. – Ее ножка уже касалась крыши.

– Ох, девочка моя, – выдохнул Куойл. – Стой на месте. – Он говорил спокойно, но очень настойчиво. – Не двигайся. Стой и жди меня. Я иду к тебе. Держись крепко. Не ступай на крышу. Дай мне добраться до тебя. – Отец гипнотизировал свое дитя голосом, приковывал к месту взглядом, мелкими шажками спускаясь по опасному скату крыши, не глядя себе под ноги, и наконец схватил Банни за руку. Молоточек выпал из ее ладошки. – Не двигайся, не двигайся, не двигайся, – повторял он. Внизу о скалу ударился раскрашенный молоточек. Куойл грудью прижал Банни к лестнице.

– Ты меня раздавишь!

На дрожащих ногах Куойл начал спускаться, одной рукой хватаясь за перекладины, другой крепко обхватив девочку за талию. Лестница дрожала в унисон с ним. Он поверить не мог, что она не сорвалась вниз, потому что в течение каких-то трех ужасных секунд словно бы пережил наяву ее смерть, услышал ее пронзительный крик и ощутил, как хватает руками пустоту.

12. Кормовая волна

Чтобы предотвратить соскальзывание узла, необходим момент трения, а для трения необходим тот или иной способ давления. Это давление и место внутри узла, где оно возникает, называется «захват». Надежность узла целиком зависит от его захвата.

Книга узлов Эшли

Это было похоже на зеркальное письмо. Малейший поворот руля при задней передаче бросал прицеп в противоположную сторону, поэтому Куойл все время косился в боковое зеркало. Прицеп без конца рыскал и льнул к кабине, словно складной нож к рукоятке, дважды он ударился о новый причал. Куойл чуть было не решил бросить это занятие, когда эта штуковина встала наконец ровно и въехала в воду. Видимо, в этом и состояла хитрость.

Куойл выбрался из кабины и осмотрел прицеп. Колеса были в воде, лодка готова к спуску. Его рука уже легла на ручку управления наклоном кузова, когда он вспомнил о швартовой веревке. Вот была бы потеха: спустить лодку на воду и смотреть, как она уплывает прочь.

Он привязал носовой и кормовой тросы, после чего дернул ручку наклона кузова. Лодка соскользнула в воду. Он ослабил трос лебедки, выкарабкался на причал и привязал лодку. Конечно, это операция для двоих мужчин. Потом он вернулся к прицепу, поставил кузов в горизонтальное положение, смотал трос. Пятидесятидолларовая лодка была спущена на воду.

Он забрался в нее, вспомнил про чертов мотор, который все еще лежал в его универсале. Принес его на причал, поставил ногу на борт, свалился в лодку и ругнулся в адрес всего, что плавает по воде: от дрейфующего бревна до супертанкера.

Куойл не заметил, что поставил мотор в положение, при котором нос лодки задрался кверху, как нос охотничьей собаки, учуявшей птицу. Налил в него бензина из красной канистры.

Мотор завелся с полоборота. Куойл сидел на корме. На корме своей лодки. Мотор работал, рука Куойла лежала на румпеле, на пальце поблескивало обручальное кольцо. Он перевел рычаг переключения передач на задний ход, как – он видел – делал Дэннис, и неуверенно чуть-чуть прибавил газу. Лодка крутанулась кормой к причалу. Он маневрировал до тех пор, пока лодка не оказалась за пределами причала, и дал передний ход. Мотор гулко зарычал, и лодка пошла – слишком быстро – вдоль берега. Он ослабил дроссель, лодка закачалась на волнах. Теперь снова вперед – и вдруг прямо перед ним выросли скалы. Он непроизвольно толкнул румпель в сторону берега, лодка вывернулась и пошла по направлению к бухте Чокнутых. Вода за кормой вспенилась. Путешествие на стеклянной стреле.

Он управлял румпелем, делал повороты. А теперь прибавить скорости. Куойл радовался, как собака в открытом кузове пикапа. И почему он раньше боялся лодок?

С берега подул ветер, волны, по которым мчалась лодка, зашлепали по дну. Резкий поворот – и лодку занесло. Он рванул румпель назад. За кормой взревела волна, перекатила через транец[38], завихрилась вокруг лодыжек Куойла и разлилась по дну лодки. Он еще потянул румпель на себя, лодка прыгнула вперед, но лениво, вода, стоявшая на дне, перекатилась к корме, прибавив свой вес к весу Куойла. Он поискал глазами что-нибудь, чем можно было бы вычерпать воду, но ничего не нашел. Очень осторожно он повернул лодку назад, к причалу. Она слушалась неохотно, потому что вода плескалась и меняла крен. Тем не менее он двигался вперед, не боясь затонуть в двухстах футах от причала.

Подплыв к нему, он потянул румпель назад, и кормовая волна снова перелилась через транец. Но лодка была уже достаточно близко, чтобы можно было заглушить мотор и позволить ей притереться бортом к причалу. Куойл набросил чал на кнехты, закрепил и отправился в дом за банкой из-под кофе, чтобы вычерпать воду.

Снова отойдя от причала, он уже очень осторожно осваивал управление дросселем, опасаясь кормовой волны. Он должен был научиться сбавлять ход, не набирая воды в лодку.

– Конечно, это можно, – сказал Натбим. – У тебя транец слишком низко стоит. Что тебе нужно, так это гнездо для мотора, переборка должна находиться на уровне бортов лодки впереди мотора, с дренажами в каждом углу. Ее можно соорудить за час. Поражаюсь, что лодку зарегистрировали в таком виде.

– Она не зарегистрирована, – сказал Куойл.

– Тогда тебе лучше бы поскорей сгонять в береговую охрану и сделать это, – сказал Натбим. – Если тебя застукают без регистрации, без гнезда для мотора, без положенных фонарей и спасательных средств, с тебя шкуру спустят. Якорь-то, надеюсь, у тебя есть?

– Нет, – признался Куойл.

– Весла? Что-нибудь для вычерпывания воды? Сигнальные ракеты? Запасная цепь для мотора?

– Нет, нет и нет, – сказал Куойл. – Я просто попробовал поплавать на ней возле берега.

В субботу Куойл с Дэннисом вытащили лодку на сушу. Банни, стоя на причале, бросала камешки в воду.

– Не лодка, а черт-те что, – сказал Дэннис. – По-хорошему, тебе бы ее сжечь и завести новую.

– Этого я не могу себе позволить. А нельзя сделать в ней гнездо для мотора? Когда на прошлой неделе я попробовал на ней поплавать, она шла вполне прилично. Все было прекрасно, пока вода в нее не залилась. Мне ведь только и нужно, что переплывать на ней бухту туда и обратно.

– Я поставлю тебе правильный транец, но мой тебе совет: плавать в ней можно только в тихую погоду. Если море неспокойное, лучше езди со своей тетушкой или на универсале. Эта лодка ненадежная, попадешь в переплет.

Куойл уставился на лодку.

– Ты посмотри на нее, – продолжал Дэннис. – Это же всего несколько дощечек, сколоченных вместе. Парню, который ее сляпал, дать бы хорошую затрещину.

Рука Куойла метнулась к подбородку.

– Папа, – сказала Банни, сидевшая на корточках в прибрежной гальке и забивавшая палочку в песок. – Я хочу покататься на лодке.

Дэннис цокнул языком, словно девочка сказала что-то непотребное.

– Поговори с Элвином Йарком. Может, он тебе что-нибудь смастерит. Он делает хорошие лодки. Я бы и сам сделал, но у него получится быстрей и обойдется тебе дешевле. Я поставлю транец при условии, если никто не узнает, что я к этой штуковине прикасался, но лучше тебе поговорить с Элвином. Так или иначе, лодка тебе нужна. Это точно.

Банни побежала к дому, зажав что-то между большим и указательным пальцем.

– Тетушка, небо – самая большая вещь в мире. А знаешь, какая самая маленькая?

– Не знаю, милая. Какая?

– Вот эта. – И она протянула ладошку, чтобы показать крохотную песчинку.

– Я хочу посмотреть! – потребовала Саншайн, и песчинку сдуло с ладошки Банни ее дыханием.

– Нет-нет-нет, – сказала тетушка, перехватывая занесенный кулак Банни. – Их тут немерено. Всем хватит.

13. Голландский крендель

Крендель в экстренном случае может послужить отличной ручкой для чемодана.

Книга узлов Эшли

– Слушай, парень, ну и диковина стоит тут у пристани. В этих водах такого еще не видали. – Зычный голос грохотал из телефонной трубки прямо в ухо Куойлу. – Это попахивает бедой. Я бы на такой не вышел в море за всю треску в мире. Тебе надо на это посмотреть, парень. Такого ты больше никогда не увидишь.

– Что там, мистер Шовел? Флагман Испанской армады?

– Нет, парень. Но ты возьми с собой карандаш и фотоаппарат. Думаю, в этот раз сможешь написать больше, чем просто даты прибытия и отплытия.

Он повесил трубку.

Куойл не обрадовался. На улице сильный ветер гнал дождевые струи под острым углом, они молотили по оконным стеклам, барабанили по крыше. Ветер сбивал с ног. Так уютно было сидеть, опершись на стол, и переписывать историю об аварии в Лос-Анджелесе, которую Натбим выудил из радиоэфира. Хулиганы в баре раздели догола пожилого мужчину, завязали ему глаза и вытолкнули на проезжую часть. Мужчина только что вышел из больницы, где навещал родственника, и зашел в ближайший бар выпить кружку пива, когда пять молодчиков с выкрашенными синей краской волосами напали на него. Терт Кард сказал, что это прекрасно иллюстрирует безумный образ жизни в США. Читатели «Балаболки» обожали подобные истории – о сумасшедших иностранцах. Куойл перезвонил Шовелу:

– Мистер Шовел, мне не очень удобно бросать сейчас то, чем я занят.

– Говорю тебе – приезжай. Здесь корабль Гитлера. Прогулочный корабль, построенный для Гитлера. А теперь голландская прогулочная яхта. Ты такого больше никогда не увидишь. На судне – сам владелец. Говорит, что журналисты могут подняться на борт посмотреть.

– Вот это да! Через полчаса буду.

Билли Притти уставился на Куойла.

– Что там у него? – шепотом спросил он.

– Голландское судно, принадлежавшее Гитлеру, стоит у общественной пристани.

– Да ну! – сказал Билли. – Я бы тоже хотел посмотреть. Во время войны немцы рыскали туда-сюда вдоль наших берегов, торпедировали корабли прямо здесь, в проливе. Союзники захватили немецкую подводную лодку. Отвели ее в Сент-Джонс.

Шпионы тут были. Некоторые из них очень ловкие! Например, одна женщина, как сейчас вижу ее, в старом грязно-коричневом пальто, на своем скрипучем допотопном велосипеде. Раз в неделю она ездила из Съестной гавани в Якорный коготь, потом обратно к переправе. Не помню уж, как она объясняла необходимость своих поездок, но выяснилось, что она была немецкой шпионкой, считала корабли, засекала их месторасположение и по рации передавала информацию на немецкие подлодки, сновавшие вдоль берега.

– Тогда надевай плащ, и поехали.

– Считалось, что ее застрелили. Просто однажды она не появилась в урочный день. Говорили, что ее поймали в Съестной гавани и расстреляли. Рассказывали, что она гнала по тропинкам на своем велосипеде, визжа, как безумная, а мужики – за ней со скоростью автомобиля, пока не догнали.

Куойл цыкнул уголком губ. Он не поверил ни одному слову.

В полу универсала была дыра, и через нее иногда внутрь врывались маленькие гейзеры грязной дождевой воды. Куойл с завистью подумал о тетушкином пикапе. Он не мог позволить себе новую машину. Страховые деньги утекали с устрашающей скоростью. Он не знал, откуда берет деньги тетушка. Она оплатила все ремонтные работы в доме, вносила свою долю на питание. Он заплатил за дорогу и новый причал, за кровати для девочек, одежду, проживание в мотеле, покупал бензин для универсала. Еще пришлось поменять коробку передач.

– Знай я, что у тебя полдна в машине нет, надел бы свои логаны[39]! – воскликнул Билли Притти.

Куойл снизил скорость, чтобы не обрызгать изящную, с прямой осанкой женщину в зеленом плаще. Господи, неужели тут каждый день идут дожди? С женщиной был ребенок. Она посмотрела на Куойла. Он – на нее.

– Кто это? Когда бы я ни ехал, встречаю ее.

– Это Уэйви. Уэйви Проуз. Она забирает своего сына из школы, он там учится в специальном классе. Там таких, как он, несколько человек. Она-то и организовала этот специальный класс. Мальчик у нее не в себе. Он таким родился из-за случившегося несчастья. Она как раз носила его, когда вышка «Гектор семи морей» перевернулась. На ней погиб ее муж. Может, подвезем ее?

– Но она идет в противоположную сторону.

– Да это и минуты не займет, развернемся. Дождь-то льет как из ведра.

Куойл дал задний ход, въехав в ворота кладбища, развернулся и поехал обратно. Когда женщина с ребенком уже сидели в машине, Билли представил ее и Куойла друг другу: «Уэйви Проуз. Херри». Женщина извинилась за то, что они такие мокрые, и молча просидела весь остаток пути до маленького домика в полумиле за редакцией «Балаболки». На Куойла она не смотрела. Дворик за домом был забит фантасмагорическими раскрашенными деревянными фигурками – галопирующими лошадьми, собаками, балансирующими на обручах, – и хромированными колпаками машинных колес на столбцах. Зверинец воображения.

– Вот это двор, – сказал Куойл.

– Папины поделки, – объяснила Уэйви Проуз и захлопнула дверь.

И снова по дороге, превратившейся в реку, – к Якорному когтю.

– Видел бы ты стул, который он сделал из лосиных рогов, – сказал Билли. – Садишься в него – очень удобно, но со стороны кажется, что у тебя выросли золотые крылья.

– У нее очень хорошая осанка, – сказал Куойл, и ему тут же захотелось удалить эту глупую ремарку. – Я имею в виду, что у нее красивая походка. То есть она высокая. Кажется высокой.

«Мужчина говорит, как безмозглый дурак».

Он сам не понимал чем, но она захватила его внимание; казалось, что она проросла из этих мокрых камней, от нее пахло рыбой и морским приливом.

– Может, она и есть та высокая, спокойная женщина, сынок.

– И что это значит?

– Так говорил мой старик-отец.

– Вон она.

Они смотрели сквозь лобовое стекло, которое заливал дождь. Круизная яхта, совершенно непохожая на все остальные суда, стояла у пристани между парусной яхтой, чьи австралийские хозяева гостили тут уже две недели, и учебным кораблем морских курсантов. Сверху она выглядела как длинная ванна со странными гигантскими крыльями по бокам, напоминающими рожки́ для обуви. Какой-то матрос в непромокаемом черном плаще склонился над чем-то возле двери каюты, потом быстро прошел на корму и исчез.

– Что это у нее за штуковины по бокам? Похоже на большого жука с недоразвитыми крыльями.

– Шверты[40]. Работают так же, как выдвижной киль. Ну, ты знаешь. На парусных судах киль можно поднимать и опускать, то есть делать его больше или меньше. Иногда его называют опускным килем. Если у тебя мелкосидящая лодка, мой мальчик, и ты идешь против ветра, будешь благодарить бога за свой выдвижной киль. А что касается боковых швертов, то, видишь ли, с ними ты не теряешь грузовое пространство. Эти штуковины располагаются снаружи вдоль бортов, вместо того чтобы занимать место в трюме. Швертовые колодцы занимают много места.

Рядом с высохшей едва ли не до костей фигурой Билли Куойл казался какой-то оплывшей массой.

В каюте горел свет. Даже сквозь сплошную пелену дождя было видно, что это судно – сокровище.

– Корпус, думаю, дубовый, – сказал Билли Притти. – Ты только посмотри на нее. Посмотри на мачту! На каюту. Тиковые палубы. Ровные, низкие, широкие. За всю свою жизнь не видел судна такой формы – посмотри на его носовые обводы. Форштевень острый, как эскимосский нож. А резьбу видишь?

Название яхты было написано на изящной резной позолоченной пластине красного дерева: «Крутая малышка», порт приписки – Пуэрта Малакка. Были слышны приглушенные голоса.

– Не знаю, как можно так называть судно, – пробормотал Билли Притти, поднимаясь по трапу и спрыгивая на блестящую палубу.

– Эй, на корабле! К вам гости! Можно на борт?

Румяный человек с белыми волосами показался из арочной двойной двери. На нем были хлопчатобумажные брюки в полоску с белым лакированным кожаным ремнем и такие же белые туфли. Куойл огляделся. Все вокруг казалось текучим. Мокрые бухты тросов, вентилятор, с которого капала вода, плоские потоки, бегущие по палубе. Возле двери в каюту стоял мокрый чемодан из свиной кожи с истертой веревочной ручкой.

– Мы знакомы? – Глаза у мужчины были налиты кровью.

– Мы из местной газеты «Балаболка», сэр. Наших читателей наверняка заинтересует ваше судно, мы хотим написать небольшую статью про самое необычное судно, какое когда-либо заходило в Якорный коготь. Здесь никогда такого не видывали, – произнес Куойл заранее заготовленную речь. Палуба под его ногами была незыблема, как суша. Он заискивающе улыбнулся, но «Крутая малышка», очевидно, не являла собой образец гостеприимства.

– А, да. Этот ваш невозможный начальник порта, как там его, Дудлс, что ли, что-то бормотал насчет визита la presse locale[41]. — Мужчина тяжело вздохнул и сделал жест, будто отбрасывал фруктовые шкурки. – Правда, мы с моей дорогой женой в разгаре жаркого спора, но, полагаю, сможем исполнить свой цирковой номер. Лекции об этом судне я кому только не читал: от Уэнди Уорхолла за две недели перед его фатальной операцией до Скотленд-Ярда. Куда бы мы ни заходили, будь то Антибы или Бока Ратон, оно везде привлекает невероятное внимание. Яхта абсолютно уникальна.

Он вышел под дождь.

– Это традиционное судно типа «скиф», но выполненное с исключительной роскошью и уникальными деталями. Лично я думаю, что это самая шикарная боттеряхта, когда-либо построенная. Когда мы впервые увидели ее, она находилась в плачевном состоянии, была пришвартована в одном ужасном итальянском порту и принадлежала принцессе Л’Аранчиате; мы сняли на лето виллу в Анседонии, рядом с ее виллой, и как-то раз она упомянула, что владеет развалюхой, которая раньше принадлежала Гитлеру, но та только наводит на нее тоску. Итак! Мы отправились посмотреть на «развалюху», и я сразу же понял, какие тут открываются возможности. Было совершенно, совершенно очевидно, что это вещь исключительная, неповторимая.

Капли дождя стекали с кончиков его мокрых волос, намокшая рубашка стала прозрачной.

– Благодаря своему плоскому дну эта яхта может плавать где угодно безо всякого ущерба для себя, а в штормовую погоду или для ремонта ее можно вывести прямо на берег. Она невероятно тяжелая. Почти сорок тонн дубового дерева. Конечно же, она была построена для курсирования в Северном море. Полный носовой обвод. Исключительная плавучесть. Знаете, моя жена ненавидит эту яхту. А я ее обожаю.

Взгляд Билли Притти упал на квадрат искусственной травы, который он поначалу принял за коврик для вытирания ног, но потом заметил на нем маленькие сигарки собачьих экскрементов и уставился на них.

– Это для маленького спаниеля моей жены. Немецкое изобретение. Собачка делает свои делишки на искусственную траву, вы выбрасываете все за борт – видите петельку на уголочке? Это для веревки. Цепляете и буксируете ее по воде, пока она снова не становится идеально чистой. Замечательно придумано. Дизайн восходит к пятнадцатому веку. Яхты, разумеется, а не коврика. Такие корабли можно увидеть на восхитительных полотнах Рембрандта. Там изображены королевские барки. У Генриха Восьмого была такая, у Елизаветы Первой. Когда мы ее увидели, она называлась «Das Knie», что означает «Колено», и мне пришлось встать на одно колено, чтобы уговорить мою дорогую, дорогую жену позволить мне ее купить. – Он сделал паузу, потому что Куойл засмеялся. – Когда ее покупала принцесса, она носила то же название, что и тогда, когда после войны досталась этому мерзкому немецкому промышленнику. Моя обожаемая жена думала, что я назову яхту ее именем, но, увидев истинный характер судна, я назвал его «Крутой малышкой». Это судно еще сто лет будет как новое. Построено в Харлеме[42]. Строительство заняло девять лет. Разрушить его совершенно, совершенно невозможно. Оно неправдоподобно массивное. Толщина каркаса семь и одна восьмая дюйма на шесть, а в центральной части – одиннадцать.

Билли Притти присвистнул и поднял бровь. Волосы мужчины облепили его желтый скальп. Со шляп Куойла и Билли, словно лунные камешки, срывались капли дождя. Куойл строчил в блокноте, склонившись над ним, чтобы защитить от влаги. Впрочем, безуспешно.

Обшивка – в это трудно поверить – из отборного элитного дуба, толщиной два и три шестнадцатых дюйма с двойным слоем понизу. Зачем? А затем, что на ее родине вода мелкая, полно наносных песчаных мелей, намывных кос, перемещающихся русел. Невероятно. Зюйдерзее. Коварные, очень ненадежные воды. Все время приходится маневрировать. Палуба здесь тоже не хилая. Хотите верьте, хотите нет, но вы стоите на тиковых досках толщиной в дюйм и три четверти, до войны привезенных из Бирмы. Сегодня такого дерева, из какого сделан этот корабль, вы не купите нигде ни за какие деньги. Его полностью извели.

Он говорил и говорил своим высоким голосом. Куойл заметил, что Билли засунул руки глубоко в карманы.

– Эй ты, урод несчастный, с кем это ты там разговариваешь? – донесся из каюты резкий высокий голос. Насквозь промокший мужчина продолжал говорить так, словно ничего не слышал.

– Команда состоит из четырех человек. Судно оснащено по типу тендера[43], две тысячи квадратных футов рабочей поверхности паруса, чтобы управиться с ним, нужны трое невероятно сильных мужчин, да и они постоянно зарабатывают себе то грыжи, то переломы и сбегают с корабля. Он весит тысячу фунтов. Парус, я имею в виду. Яхта тихоходная. Тихоходная, потому что тяжелая. – Безо всякой паузы он вдруг крикнул: – Я рассказываю местной прессе о яхте! – Нос у него сморщился, как у злобной собаки.

– Расскажи им, что случилось во время урагана Боб!

Слова снова полились вместе с дождем. Куойл убрал свой намокший блокнот и стоял, прикрывая мокрой ладонью мокрый подбородок. Сквозь промокший шелк рубашки стала видна седая волосатая грудь мужчины. Казалось, он совсем не замечал дождя. Куойл видел фиолетовые шрамы у него на руках, на безымянном пальце – рубин величиной с помидор черри. Чуял запах алкоголя.

– Тут абсолютно восхитительная резьба. Она повсюду. Тамошние удивительные мастера-резчики работали над ней девять лет. Все известные науке животные. Зебры, американские лоси, динозавры, туры, морские игуаны, росомахи… Мы приглашали сюда всемирно известных биологов – специалистов по дикой фауне, чтобы они опознали все эти невероятные виды животных. И птиц. Чрезвычайно, чрезвычайно странно. Яхта была построена для Гитлера, как, полагаю, вам известно, но его нога никогда на нее не ступала. Называлась тысяча причин, чтобы отложить посещение. Намеренно придуманных причин. А на самом деле, возможно, дело было в неприязни к голландцам из-за их Сопротивления.

Слова разлетались брызгами и отскакивали от палубы.

– Расскажи им, что случилось во время урагана Боб.

– Я думаю, моя дорогая жена пытается привлечь наше внимание, – сказал промокший мужчина. – Давайте войдем в каюту и осмотрим интерьер. Вы будете в восторге. Если уж снаружи столько резьбы, то внутри мастера разгулялись на всю катушку.

Он открыл дверь и втянул живот, чтобы дать им пройти. Куойл споткнулся на толстом ворсистом ковре. В камине, выложенном кирпичами, горел огонь, каминная полка из атласного дерева была инкрустирована орхидеями из перламутра, опалов и яшмы. Куойл не мог насмотреться, отметил патину на бронзовой лампе. Все выглядело старинным и штучным. Но было что-то отталкивающее в красоте этой комнаты, хотя он не мог сказать, что именно. Чувствовалось, как тебя обволакивают морская сырость и разъедающие пары соли. Женщина в банном халате, испачканном пятнами от еды, с волосами цвета пены в сточной канаве, сидела на диване. Множество браслетов и колец на ее руках бряцали друг о друга. Ноги вытянуты, грубые посиневшие щиколотки. В руке бокал с вырезанным инициалом «М». Всхлипывали виолончели, придавая драматизма обстановке. Куойл разглядел футляр от аудиодиска на кофейном столике – «Завтрак на атласных простынях»[44]. Женщина поставила бокал. Мокрые желтые губы.

– Байонет, расскажи им, что случилось во время урагана Боб, – приказала она мужчине, не глядя на Куойла и Билли Притти.

– Ее бимс[45] шестнадцать футов одиннадцать дюймов, – сказал седовласый мужчина, беря с каминной полки бокал с инициалом «Дж». Кубики льда в нем почти растаяли, но он все равно выпил. – Существуют хугаряхты и буеряхты…

– А также хокияхты, шнокияхты и брехняяхты, – перебила его женщина. – А еще существуют всякий вздор и выдающиеся болваны. Если ты не расскажешь им, что случилось во время урагана Боб, я сама расскажу.

Мужчина допил свой бокал. С отворотов его брюк капала вода.

Билли Притти решил отвлечь женщину, чтобы избежать кровопролития.

– Да-да, дорогая, расскажите нам, что случилось во время урагана Боб. Нам очень интересно послушать.

Рот у женщины открылся, но ни звука не слетело с языка. Она пригвоздила мужчину взглядом, он вздохнул и заговорил устало, нараспев:

– Хо-ро-шо. Будем поддерживать видимость счастья в нашей долбаной семейке. Мы были пришвартованы в бухте Белой вороны, северней бухты Бар. Это в Мэне, как вы знаете, в Соединенных Штатах. Чуть дальше Портленда по побережью. Вообще-то есть два Портленда, но другой находится на Западном побережье. В Орегоне. Под Британской Колумбией. Так вот, у «Крутой малышки» в разгар того невиданного урагана отвязались швартовы. Море совершенно взбесилось. Вы видели, как построена «Крутая малышка». Она исключительно массивна. Чрезвычайно тяжела. Просто наказание какое-то. Так вот, она изрубила семнадцать судов в спички. Семнадцать!

Женщина откинула голову назад и каркнула.

– Но на этом она не остановилась. Вы уже знаете, что дно у нее плоское. Она может ходить над мелями. После того как она расправилась в Белой вороне с кораблями, стоявшими на плаву, волны погнали ее на берег. Как какой-то гигантский таран. Она ворвалась на сушу и – бабах!

– Бабах! – повторила женщина. Халат у нее распахнулся. Куойл увидел синяки на бедрах над коленями.

– Так вот, ворвалась она на берег и пошла крушить дома. И это были не ваши прибрежные дома, дома мясников и пекарей, нет, это были красивейшие дома, спроектированные всемирно известными архитекторами.

– Правильно! Правильно! – женщина понукала его, как понукают цирковую собаку прыгнуть через горящий обруч.

– Разнесла двенадцать домов, причалы и эллинги. В щепки, в мелкие щепки. Вот так: бабах!

– Бабах!

– А потом пошла обратно и растерла все в пыль. Сровняла с землей. Уилки Фитц-Чейндж как раз пытался уснуть в гостевой комнате одного из этих домов – он был послом в какой-то маленькой восточноевропейской горячей точке и теперь, в пляжном домике у Джека и Дафны Джершомов, приходил в себя после нервного срыва – так он едва спасся. Потом рассказывал: ему показалось, что по нему стреляют из пушек. Но самое невероятное то, что единственным повреждением, которое она сама получила в этом совершенно безумном неуправляемом бесчинстве, была трещина в шверте. Ни вмятины, ни царапины.

Женщина с полным ртом закрыла глаза и кивнула. Но теперь весь ее вид говорил о том, что ей все это надоело, что она устала от всех этих людей.

Куойл представил себе тяжеленное судно, врезающееся в соседние суда, сносящее дома и доки. Он откашлялся.

– Что привело вас в Якорный коготь? Просто проводите отпуск?

Седовласый мужчина с энтузиазмом продолжил свою речь:

– Отпуск? Здесь? На самом заброшенном и жалком побережье в мире? Да меня бы сюда и калачом не заманили. Я бы скорее согласился пойти в бурные воды сорока тысяч островов Огненной Земли на мусорной шаланде. Нет, мы, видите ли, меняем обивку. – Его голос саркастически зазвенел. – Сильвер, моя дражайшая женушка, желает воспользоваться услугами особого специалиста по обивке яхт. Единственного среди тысяч. Он раньше жил на Лонг-Айленде, в каких-то семи милях от нашей летней резиденции. А теперь мы вынуждены тащиться к нему на этот забытый богом каменный берег. От самых Багамских островов – и только затем, чтобы поменять обивку в обеденном салоне. Как тут вообще можно жить? Господи, нам даже кожу пришлось везти с собой.

По тому, с каким нажимом он произнес «металлическое» имя своей жены, Куойл догадался, что на самом деле ту звали каким-нибудь заурядным именем вроде Эллис или Бернис.

– Мастер – обивщик яхт? Я даже не знал, что такие существуют.

– Еще как существуют. Вы только подумайте: на яхтах полно невероятных, странно несимметричных поверхностей – совершенно нелепых скамеек, каких-то треугольных столов. На то, чтобы сделать обивку только в столовой такой уникальной яхты, как эта, нужны тысячи и тысячи долларов. Выполняются все прихоти клиента. И, разумеется, все яхты разные. На некоторых особенно роскошных стены и потолки обтянуты кожей. Я видел даже кожаные полы – помнишь, Сильвер? Кажется, это была яхта Бискита Парагона? Пол из квадратов кордовской кожи. Конечно, на ней и упасть не страшно.

– Как его фамилия? – спросил Куойл. – Местного обивщика яхтенных интерьеров. Читателям это будет интересно.

– О, это не он, – сказала женщина. – Это она – Агнис Хэмм. «Яхтенные интерьеры и перетяжка мебели Хэмм». Нудная дама, но с мебельной иглой в руке – богиня! – Она рассмеялась.

Билли Притти засобирался.

– Ну, большое вам спасибо, друзья… Байонет и Сильвер…

– Мелвилл. Как Герман Мелвилл. – Мужчина наполнил свой бокал, рука у него дрожала – быть может, потому, что он промок до нитки. Они обменялись с ним рукопожатием, Билли Притти коснулся холодных пальцев женщины. Вон из этой душной каюты, под освежающий дождь. Мокрый чемодан, вероятно, был загублен безвозвратно.

Голоса в каюте становились все громче. «Ну, давай, – кричала женщина, – уходи отсюда, убирайся, посмотрим, как далеко ты уйдешь, мерзкий ублюдок! Снова станешь гидом. Давай, вали отсюда. Вали!»

14. Уэйви

В Вайоминге девочек называют Скайи[46]. На Ньюфаундленде – Уэйви[47].

Суббота. День. Куойл весь забрызган бирюзовой краской, которой он красил детскую комнату. Садится за стол, перед ним чашка чая на блюдце и тарелка пончиков с джемом.

– Значит, тетушка, – сказал он, – твой бизнес – обивка яхтенных интерьеров. – Отпил чаю. – А я думал, что ты перетягиваешь диваны.

– Ты видел мою вывеску? – Тетушка шкурила комод, терла дерево шуршащим наждаком, обвисшая кожа на руке колыхалась в такт движениям.

Банни и Саншайн – под столом, с машинками и картонным полотном дороги, извилистым, как на автодроме. Банни поставила на дороге заграждение – деревянный брусок.

– Это лось, – сказала она. – А это едет папа. Др-р-р. Би-бип. Лось не обращает внимания.

Она сокрушает машинкой деревянный брусок.

– Я тоже хочу! – Саншайн потянулась к бруску и машинке.

– Возьми свои. Это – мои.

Возня под столом, удар головой о ножку и вой Саншайн.

– Плакса! – Банни выкарабкалась из-под стола и швырнула брусок и машинку в Саншайн.

– Тише вы! – сказала тетушка.

– Успокойся, Банни.

Куойл посадил Саншайн на колени, осмотрел красное пятно у нее на лбу, поцеловал его, стал качать девочку. Банни из дальнего угла сверлила всех троих ненавидящим взглядом. Куойл улыбкой дал понять, что ее взгляд его не трогает. Но его тревожило то, что дети вечно визжали и царапались. Когда же они станут добрее друг к другу?

– В мастерской еще все вверх дном, но по крайней мере швейные машинки уже установлены. Большая проблема – найти квалифицированных помощников, но я уже обучаю двух женщин – миссис Мейвис Бэнгз и Дон Баджел. Мейвис – старшая из них, вдова, а Дон еще только двадцать шесть. Училась в университете, стипендия и все такое. Но по ее профессии совершенно нет работы. Когда на рыбном заводе требовались рабочие руки, она чистила пинагоров[48], а в промежутках перебивалась на пособие по безработице. Икра пинагора ценится. – Сама она ее не любила.

– Нет, я не видел мастерской. Я брал интервью у твоих заказчиков, мне надо написать об их яхте. Мелвиллы. Это был для меня сюрприз. Я понятия не имел, что ты занимаешься обивкой яхтенных интерьеров.

– Да, занимаюсь. Я ждала, когда прибудет мое оборудование. Открыла мастерскую дней десять тому назад. Я начала заниматься яхтами после смерти моего друга. В тысяча девятьсот семьдесят девятом году. В те времена это называли «другой половиной». Уоррен. Так я потом назвала собаку. Из почтовой службы. Уоррен, конечно, а не собака. – Она рассмеялась. Выражение ее лица неуловимо менялось. Она не стала говорить Куойлу, что Уоррен на самом деле звали Айрин Уоррен. Самое дорогое для нее существо в мире. Смог ли бы он это понять? Нет, не смог бы.

– До сегодняшнего дня я вообще не знал, что такая профессия существует, и меньше удивился бы, если бы ты оказалась физиком-ядерщиком. – Ему пришло в голову, что он почти ничего не знал о жизни тетушки. И не испытывал желания узнать.

– Ну, для газетчика тебя слишком легко удивить. Все просто и логично. Я выросла у моря, кораблей видела гораздо больше, чем машин, хотя, разумеется, это были отнюдь не яхты. Первой моей работой в Штатах была работа на швейной фабрике, мы шили пальто. Все те годы, что мы с моим другом провели вместе, мы жили в плавучем доме, швартовались в разных маринах вдоль побережья Лонг-Айленда.

Больше всего нам нравилось в Лоунлибруке, в тамошней марине мы простояли дольше всего. А когда нам надоедало глядеть на одни и те же корабли, мы по воскресеньям плыли в какую-нибудь другую бухту, посмотреть на тамошние суда, пообедать. Это было своего рода хобби, что-то вроде бердвотчинга[49]. «Как ты насчет того, чтобы совершить небольшое путешествие, посмотреть на другие корабли?» – предлагал один из нас. Мы мечтали когда-нибудь заиметь симпатичный маленький кеч[50] и совершать на нем круизы, но мечта не сбылась. Я всегда воображала, как мы вдвоем вернемся сюда, в мой старый дом, но возвращение все откладывалось и откладывалось. Так что для меня вернуться сюда отчасти было и данью памяти друга.

На самом деле это значило для нее гораздо больше.

– Как-то я перетянула старое кресло, которое стояло в нашем плавучем доме. У него были хорошие формы, но цвет обивки напоминал горчицу, а обивочный шнур весь растрепался. Я купила хорошую обивочную ткань, темно-синюю с красным рисунком, сняла старую обивку и использовала ее в качестве выкройки. Не пожалела времени – строчила, прилаживала, гладила. Получилось идеально. И мне очень понравилось этим заниматься. Я всегда любила шить, работать руками. И другу понравилось. Тогда я попробовала работать с кожей. Это было нечто – работать с кожей. Она была темно-красной, наверное, именно этот цвет называют бургунди. Единственное, что мне не удавалось, это как следует приладить кайму. Обивка съеживалась то там, то здесь. И еще было очень трудно простегивать. Я приходила в отчаяние, глядя, как порчу эту прекрасную кожу. Потому что, с моей точки зрения, она была испорчена. Помог совет друга: «Почему бы тебе не поучиться работать с кожей? Не пройти специальный курс?»

Мы нашли объявление в «Обозрении драпировщика» – подписка мне была подарена на Рождество, опять же другом. Вот уж кто был читателем – читалось все, что попадало в дом: надписи на упаковках зубной пасты, винные этикетки – мы, бывало, покупали бутылку вина для пятничного ужина, – ну и, конечно, книги! Ими был набит весь наш плавучий дом. Так вот, в объявлении говорилось, что в некоем училище в Северной Каролине набирают летний курс по «современным технологиям драпировки». Мы выписали их буклет. Я пришла в ужас, увидев, сколько стоит обучение, к тому же мне не хотелось уезжать одной на все лето – курс был рассчитан на восемь недель. «Кто знает, Агнис, может быть, такой шанс тебе больше никогда не представится». Этот аргумент друга меня убедил. Я решилась.

Саншайн вывернулась из рук Куойла и завладела брусками. Один из них поставила на картонную дорогу и победно посмотрела на Банни. Та сидела, болтая ногами, и поочередно закрывала то правый, то левый глаз, заставляя Саншайн, Куойла и тетушку прыгать туда-сюда, пока краем глаза не заметила что-то снаружи, среди тукаморов, какую-то тень. Что-то белое! Потом оно исчезло.

Тетушка продолжала разворачивать Свою Историю. Ее романтическую версию.

– Курсы помещались в здании колледжа в маленьком городке на берегу залива Памлико-Саунд. Там собралось с полсотни человек отовсюду. Женщина из Айова-Сити, которая хотела специализироваться в музейной реставрации с использованием старинной парчи и редких тканей. Мужчина, занимавшийся изготовлением игрушечной мебели. Мебельный дизайнер, который твердил, что ему нужна практика. Я написала домой, что очень довольна. На курсах призналась, что у меня нет никакой специализации, просто мне нравится работать с кожей и я хотела бы приобрести нужные умения.

Она отложила наждачную шкурку, стерла пыль и стала длинными движениями натирать поверхность комода навощенной тряпочкой. Банни проскользнула вдоль стены, подошла к Куойлу и обеими ладонями сжала его руку: ей хотелось ощутить его близость.

– Где-то в середине курса, – продолжала тетушка, – мой наставник – он работает сейчас с итальянскими мебельными дизайнерами – сказал: «Агнис, у меня для вас – трудное задание». Это было маленькое, двадцатифутовое суденышко из стеклопластика, принадлежавшее дворнику училища. Он купил его подержанным. Моя задача состояла в том, чтобы починить и заново обтянуть старомодные диванчики, на которых днем сидели, а ночью спали. Еще там была треугольная стойка, которую он хотел обить мягкой черной кожей и вытиснить на ней название судна – если я правильно помню, «Торквемада». Я убедила его, что это будет выглядеть хуже, чем классический ромбовидный выпуклый узор с аккуратным набивным валиком по верхнему краю. А название судна, сказала я, можно выгравировать на медной дощечке и повесить за стойкой или сделать симпатичную деревянную выжженную табличку. Он дал добро. И получилось.

Я добавила кое-какие округлости, обрамила края валиками, что-то присборила, где-то заложила складки, и получилось роскошно и стильно – как раз то, о чем мечтал этот парень. На самом деле это настоящее искусство, и я в нем преуспела. Чистое везение.

Она вскрыла жестяную банку. Желтый воск. Запах уборки и производства.

– Наставник сказал, что у меня способности к работе с корабельными интерьерами и что обивка яхт хорошо оплачивается. Еще сказал, что я увижу великолепные суда и познакомлюсь со множеством интересных людей.

Таким образом похвала незнакомого человека изменила тетушкину жизнь.

Куойл сидел на полу с дочерьми, строил с ними путепровод, город, наводненный машинами из деревянных брусков с ревущими в воображении моторами. Терпеливо восстанавливал путепроводы, снесенные проезжавшими под ними грузовиками.

– Папа, сделай за́мок. Построй за́мок на дороге.

Он был готов делать все, о чем они его просили.

– Возвращаясь домой на Лонг-Айленд в автобусе, я все прокрутила в голове: как мне начать свой маленький бизнес. Даже представила себе вывеску: «Яхтенные интерьеры Хэмм», а под надписью – парусник с полным оснащением. Я решила арендовать выходящее на улицу помещение на первом этаже дома на пристани Моллюсковой бухты. Составила список необходимого оборудования: производственные швейные машины, пуговичный пресс, пара обитых подмостей, инструменты для сдирания старой обивки – гвоздодер для мебельных гвоздей, щипцы; ремонтные инструменты – стяжки для кожи, натяжные рамы. Я решила начинать с малого, закупать кожу только под определенный заказ, чтобы не вкладывать слишком много денег в материалы.

За́мок рос на глазах, возводились башни, арки, одна из тетушкиных заколок для волос с кусочком пряжи превратилась в вымпел. Воображаемые машины – в галопирующих коней с разрушительными наклонностями. Банни и Саншайн цокали языками, изображая топот копыт.

– Итак, вернувшись домой, я тут же, захлебываясь, излила на друга свой восторг, не обратив внимания на вялую реакцию. И только потом заметила серый цвет лица, какой бывает при сильной головной боли или тяжелом недуге, и большую потерю веса. «Ты плохо себя чувствуешь?» – спросила я. Уоррен, бедная душа, комок нервов – а потом взрыв: «Рак изъел весь организм. Сроку осталось от четырех до шести месяцев. Зачем было беспокоить тебя во время учебы?»

Тетушка встала, со скрипом отодвинула стул, подошла к двери – глотнуть свежего воздуха, передохнуть от едкого запаха воска и сердечного удушья.

– Все закончилось через три месяца. Первое, что я сделала, когда немного пришла в себя, – взяла собачку и назвала ее Уоррен. – Она не стала объяснять, что хотела, произнося часть имени Айрин Уоррен по пятьдесят раз на дню, вызывать воспоминания о былом счастье. – Пока не выросла, нрав у нее был вполне мирный. А потом она стала кидаться, правда, только на незнакомцев. Спустя некоторое время я арендовала то самое помещение и занялась обивкой яхтенных интерьеров. А другу, моему дорогому другу, так и не довелось увидеть мою мастерскую.

Куойл лежал на спине на полу, на его груди громоздились деревянные брусочки, которые падали, когда он делал вдох.

– Это лодки, – сказала Саншайн. – А папа – вода, а это мои паромы. Папа, ты – вода.

– Примерно так я себя и чувствую, – сказал Куойл.

Банни подошла к окну, поставила два бруска на подоконник. Вгляделась в заросли тукаморов.

– Вот так и занимаюсь я этим последние тринадцать лет. А когда твои отец и мать умерли, хотя с твоей матерью мы и знакомы-то не были, я подумала: самое время вернуться на старое место. Иначе я рискую вообще никогда его больше не увидеть. Ведь я старею. Хотя и не ощущаю этого. Знаешь, не надо тебе опускаться до их уровня. – Имелось в виду лежать на полу заваленным брусками. – Они не будут тебя уважать.

– Тетушка, – сказал Куойл, витая мыслями где-то между «кораблями» у себя под подбородком и обивочным бизнесом. – А эта женщина, твоя помощница в мастерской… Что, ты говоришь, она изучала в университете? – Ему всегда нравилось играть со своими детьми. Он ощущал неловкость оттого, что испытывал удовольствие, складывая кубики вместе с Банни. И ему было интересно даже делать пирожки из песка.

– Ты имеешь в виду Дон? Ну да, миссис Бэнгз ведь никогда и в школу-то не ходила, не то что в университет. Фарологию, науку о маяках и сигнальных огнях, она изучала. Дон знает все о высоте установки маяков, о силе света, о частоте мигания и буях. На эту тему она может любого заговорить до полусмерти. И знаешь, она целый день об этом и толкует, чтобы не вылетело из головы. Как говорится, пользуйся, а то потеряешь. Она и боится потерять. Поэтому говорит сама с собой. А работу найти не может, хотя судоходство сейчас такое интенсивное, что можно всю ночь не спать, прислушиваясь, как перекликаются корабли. А что, эта Дон тебя интересует? – Тетушка потерла пальцы друг о друга, ощущая налет воска.

– Да нет, – ответил Куойл. – Я ее даже не знаю. Просто интересно стало.

Муха проползла по столу, остановилась, потерла носик передними лапками, потом поползла дальше, прихрамывая, ее задние лапки больше напоминали подпорки, чем гнущиеся конечности. Тетушка прихлопнула ее тряпкой.

– Может, зайдешь в мастерскую на следующей неделе? Познакомишься с Дон и Мейвис. Мы можем вместе перекусить в «Шкипере Уилле».

– Хорошая мысль, – сказал Куойл, бросив взгляд на Банни, уставившуюся в тукаморы за окном.

– На что ты там смотришь, Банни?

Хмурый взгляд в ответ.

– Когда вырасту, – сказала девочка, – я буду жить в красном бревенчатом домике и заведу несколько свиней. И никогда не буду убивать их ради бекона. Потому что бекон делают из свиней, папа. Нам Бити рассказывала. А Дэннис убил свинью, чтобы сделать бекон.

– Не может быть! – воскликнул Куойл, изобразив крайнее изумление.

Вторник, а Куойл никак не мог начать писать статью. Он засунул свой попорченный дождем блокнот с записями, сделанными на боттеряхте, под стопку газет. Куойл привык писать о резолюциях, голосованиях, подзаконных актах, повестках дня, заявлениях, расцвеченных политическими орнаментами. Но он не знал, как описать лакированное дерево «Крутой малышки». Как перенести на бумагу дикость Мелвиллов? Его мысли в основном занимала Банни. История с поцарапанной кухонной дверью. Он перебирал бумаги и без конца смотрел на часы. Может, пойти к тетушке в мастерскую? Спросить ее про Банни. Есть тут проблема или нет? В любом случае ненасытный Куойл умирал с голоду.

Не успел он завести свой универсал, как на память пришла та высокая женщина, Уэйви. Он посмотрел на дорогу в обе стороны, не идет ли она. Иногда она ходила в школу к полудню. «Вероятно, для того чтобы помогать там с ланчем», – подумал он. Ее не было. Но когда он перевалил через холм и стал виден дом Джека, она показалась – шагала по дороге, размахивая холщовой сумкой. Он подъехал, радуясь тому, что и она одна, и он один.

В сумке были книги, она сказала, что работает в школьной библиотеке два раза в неделю. Голос у нее был с хрипотцой. Сидела прямо, тесно сдвинув колени. Оба посмотрели на безымянные пальцы друг друга – есть ли обручальное кольцо – и оба увидели золотые ободки. Теперь по крайней мере одну вещь друг о друге они знали. Молчание. Море открывалось взору постепенно. Скиф и качающаяся на волнах дори, мужчины, свесившиеся с борта, чтобы переустановить ловушку для трески. Куойл бросил взгляд на пассажирку: глаза цвета, среднего между зеленым стеклом и землей. Огрубевшие руки. Не так молода, где-то под сорок. Но есть ощущение гармонии – с чем? Со временем или с местом? Он не знал, просто чувствовал это. Она повернула голову, поймала его взгляд. Быстро снова отвела его. Но обоим стало приятно.

– У меня есть дочка, которая этой осенью пойдет в первый класс. Крольчонок[51]. Так ее зовут – Банни. А младшую зовут Саншайн[52], она остается дома у Бити Баггит, пока я на работе. – Он считал, что должен что-то говорить. Откашлялся.

– Я слышала. – Какой у нее тихий голос. Как будто она разговаривала сама с собой.

На дорожке, ведущей к школе, она, наполовину выбравшись из машины, что-то пробормотала, Куойл не разобрал, и зашагала прочь. Вероятно, это было «спасибо». А может, «заезжайте как-нибудь, выпьем чаю». Она шла, размахивая руками. Потом остановилась на миг, достала из кармана белый мятый платок и высморкалась. Куойл не уезжал. Наблюдал, как она взбежала по ступенькам школьного крыльца и вошла в дверь. Что с ним не так?

Просто посмотреть, как она идет, высокая женщина, которая пешком преодолевает мили. А Петал никогда не ходила пешком, если можно было ехать на машине. Или лежать.

15. Обивочная мастерская

Узлы обойщика: полуштык, скользящий узел, двойной полуштык и пучковый узел.

Тетушкина мастерская находилась в переулке за Причальной дорогой. Каркасный дом цвета охры с резными деревянными завитушками и черными ставнями. Куойлу понравился торговый ряд, укрытый от ветра и в то же время располагающийся почти на пристани. Окна со старинными волнистыми стеклами. Когда он открыл дверь, звякнул колокольчик. Тетушка, обшивавшая валиком набивную подушку, подняла голову. Загнутая игла застыла воткнутой в муслин.

– А, это ты, – сказала она. Обвела взглядом свою мастерскую так, словно сама видела ее впервые.

Женщина с волосами, зачесанными на уши, как у Эмили Дикинсон на портретах, и симметрично разделенными широким пробором, сидела за швейной машинкой. Стрекот иглы замедлился, муслиновый лоскут соскользнул со стола. Женщина улыбнулась Куойлу, обнажив идеальные зубы между фиалковыми губами, потом улыбка померкла, печаль разлилась по лицу ото лба до губ. На груди у нее пенилось жабо.

– Миссис Мейвис Бэнгз, – представила ее тетушка тоном церемониймейстера.

За другим столом девушка со шлемом тугих коричневых кудряшек кроила дорогую кожу.

– И Дон Баджел, – сказала тетушка. Девушка, напряженно сосредоточенная, не подняла головы и не перестала орудовать ножницами. Стоял запах кожи, красителя, шлихты и духов. Духами веяло от миссис Бэнгз, которая сидела теперь, сложив руки на груди и уставившись на Куойла. Его ладонь метнулась к подбородку.

– Это пока все, – сказала тетушка. – На сегодня оборудовано только два швейных места и установлен один раскройный стол, но потом, когда поставлю дело на ноги, я надеюсь иметь здесь шесть швейных и два раскройных места. Так было у меня на Лонг-Айленде. На следующей неделе прибудет парусное рыболовецкое судно, что-то вроде яхты, с каютой под палубой, – оно было построено в Штатах, на Западном побережье, как кеч для ловли лосося на блесну, но теперь принадлежит одному человеку из Сент-Джонса. За последние год-два я видела несколько коммерческих рыболовных парусников. Говорят, они дешевы в эксплуатации. Похоже, парусные корабли возвращаются в рыболовство. Было бы неплохо.

Дон кроит спинки стульев для обеденного салона яхты Мелвиллов. Этот синий цвет подобран к глазам миссис Мелвилл. Кожу красили в Нью-Йорке по ее индивидуальному заказу. А Мейвис шьет чехлы для поролоновых прокладок на сиденья. Дон, это мой племянник, о котором я тебе рассказывала. Работает в газете. Мы с ним пойдем в «Шкипера Уилла», тут, напротив, пообедать. Когда закончишь кроить, заправь, пожалуйста, в другую швейную машинку вон те синие нитки. Она даже нитки отдала покрасить в тон коже.

Цокая каблуками своих черных туфель, тетушка вышла за дверь, а Куойл, замешкавшийся, чтобы закрыть за собой дверь, услышал, как миссис Бэнгз говорила Дон: «Он – не то, чего ты ожидала, да?»

Горячий воздух, пропахший пережаренным маслом и окалиной, вырывался из вытяжной трубы «Шкипера Уилла». Спертый воздух внутри был еще хуже; рыбаки, все еще в своих непромокаемых комбинезонах, забрызганных рыбьей кровью, и резиновых сапогах, горбились над тарелками трески с жареной картошкой, запивая ее чаем из чашек со свисающими ниточками от пакетиков. Сигаретный дым растворялся в облаке, поднимавшемся от жаровни. Официантка без конца выкрикивала заказы на кухню. Куойл видел грязный фартук шкипера Уилла, вздымавшийся и опадавший, как лед в полосе прибоя.

– Ну, Агнис, детка, что будешь есть сегодня? – Официантка лучезарно улыбнулась тетушке.

– Тушеную треску, Перл. Ну, и чашку чая, конечно. А это мой племянник, работает в газете.

– Ага, я видала его уже. Был тут как-то с Билли. Ел бургер с кальмаром.

– Именно, – отозвался Куойл. – Очень вкусно.

– Это шкипер Уилл придумал бургеры с кальмаром. Сегодня тоже их возьмешь, дорогой?

– Да, – ответил Куойл. – Почему бы нет? И чай. Со сливками. – Что такое шкиперский кофе, он уже знал: слабенькое, но едкое варево с привкусом трески.

Куойл сложил салфетку веером, потом снова развернул и стал сгибать ее в треугольники все меньшего и меньшего размера. Потом взглянул на тетушку.

– Хочу тебя кое о чем спросить, тетушка. Это касается Банни. – Он долго собирался с духом, чтобы побеседовать с ней об этом. Петал сто раз говорила, что Банни – «ребенок со странностями». Он отрицал это. Но девочка и впрямь отличалась от других детей. Что-то в ней было «неисправно». Она напоминала чайник, то закипающий, закипающий, шумно бурлящий, выкипающий досуха и растрескивающийся, то холодный, с «цветками» накипи на дне и стенках.

– Тетушка, как ты думаешь, она нормальная?

Тетушка подула на чай, посмотрела на Куойла. Выражение лица осторожное. Она вглядывалась в Куойла так, словно он был новым сортом кожи, который она собиралась купить.

– Эти дурные сны. И ее взрывной характер. И… – Он запнулся. Ему было трудно говорить.

– А ты только подумай, – сказала тетушка, – что ей пришлось пережить. Она потеряла близких. Оказалась в чужом, странном месте. В старом доме. Среди незнакомых людей. Ее дедушка с бабушкой, мать… Я не уверена, понимает ли она, что с ними случилось. Иногда она говорит, что они все еще в Нью-Йорке. Для нее все перевернулось вверх дном. Как и для всех нас, впрочем.

– Это все так, – сказал Куойл, жадно глотая чай, – но есть что-то… – все внутри у него грохотало, как проезжающий поезд, – …что-то еще. Не знаю, как это назвать, но говорю именно об этом. – Слова «расстройство личности», сказанные как-то воспитательницей мокингбургского детского сада о Банни, которая толкала других детей и ела мелки́, стояли у него в ушах.

– Приведи пример – что ты имеешь в виду.

Зловещее облако опустилось на Куойла.

– Ну, например, Банни не нравится этот темно-зеленый цвет дома.

Прозвучало по-идиотски. На самом деле его напугало то, что случилось на кухне. Остальное он был готов не принимать во внимание. Принесли тушеную треску и бургер с кальмаром. Куойл вцепился в него зубами, как будто это была веревка, связывавшая ему руки, которую нужно перегрызть.

– Потом эти ее ночные кошмары. То, что она плачет и кричит без повода. В шесть – шесть с половиной лет ребенок не должен так себя вести. Помнишь, как ей привиделась собака в первый день нашего приезда? Как она оцепенела от страха при виде якобы лохматой белой собаки с красными глазами? И как мы искали везде где можно, но не нашли никаких следов этой собаки? – Голос Куойла стал хриплым. Чего бы он не дал, чтобы не находиться здесь сейчас. Тем не менее он решил выяснить все до конца.

– Да, конечно, помню. – Поскрипывание вилки по тетушкиной тарелке, кухонный жар, звон ножей, вспухающие и лопающиеся пузыри смеха. – Несколько недель назад был еще один случай с белой собакой. Знаешь, тот маленький белый камень, который лежит у меня в садике на валуне? Если смотреть сбоку, он похож на собачью голову. Банни прибежала и стала колотить в дверь, крича, что голову оторвали. Я подумала: случилось что-то ужасное. Никак не могла уговорить ее перестать кричать и рассказать мне, в чем дело. Наконец она протянула руку. На пальце у нее был маленький порез, совсем крохотный, в четверть дюйма. И капелька крови. Я наложила повязку, и она успокоилась. Но так и не сказала, откуда он взялся. А несколько дней спустя призналась, что выбросила «камень с собачьей мордой», и он ее укусил. Вот на пальце и осталась ранка.

Тетушка рассмеялась, чтобы показать, что тут нет ничего такого, отчего следует паниковать.

– Как раз это я и имею в виду. Она выдумывает подобные вещи. – Куойл проглотил последний кусок кальмара. Он был подавлен. Тетушка игнорировала его тревогу, уклонялась от важного разговора. Люди, сидевшие у него за спиной, начали прислушиваться, он чувствовал это и понизил голос до шепота: – Послушай, меня это тревожит. По-настоящему тревожит. Я бы даже сказал, пугает. В субботу утром, когда ты уехала за своей посылкой, мы пошли на кухню приготовить ланч. Я хотел разогреть суп. Саншайн пыхтела над своими ботинками – ты знаешь, она всегда желает снять их сама. Банни достала из шкафа коробку крекеров к супу, я слышал, как она открывала ее, шурша вощеной бумагой, но вдруг остановилась и уставилась на дверь. Потом начала плакать. Тетушка, поверь мне, она была до смерти напугана и кричала: «Папа, собака царапается в дверь. Запри ее!» Потом пронзительно завизжала. Саншайн так и замерла на месте с одним ботинком в руке. Мне надо было бы открыть дверь и показать, что за ней никого нет, а я вместо этого запер ее. Знаешь почему? Потому что сам испугался, что за ней мог кто-то быть. Такой была сила ее страха.

Тетушка прицокнула языком.

– Да, – сказал Куойл. – И в тот момент, когда я ее запер, Банни перестала кричать, взяла коробку и достала из нее два крекера. Совершенно невозмутимо. Скажи, разве это нормально? Я подумываю о том, чтобы показать ее детскому психологу. Или еще кому-то в этом роде.

– Знаешь, племянник, я бы не стала с этим торопиться. Я бы подождала и понаблюдала. Могут ведь быть и другие объяснения. Вероятно, она восприимчива к чему-то, чего все мы, остальные, не воспринимаем. Настроена на какую-то волну, нам недоступную. Есть такие люди. – Она искоса посмотрела на Куойла, чтобы понять, как он отнесся к ее словам о том, что его дочь обладает способностью видеть что-то за пределами обычной реальности.

Но Куойл не верил в сверхъестественные способности. Он боялся, что ранние утраты, исковерканное детство, его собственное неумение дать ей достаточно любви нанесли ущерб психике Банни.

– Почему бы тебе просто не подождать, племянник? Не посмотреть, как будут развиваться события? В сентябре она пойдет в школу. Три месяца для ребенка немалый срок. Я согласна, что она не такая, как другие дети, иногда ее можно назвать немного странной, но знаешь, мы все особенные, хотя можем притворяться, что это не так. Мы все странные. Просто с возрастом мы учимся маскировать свою особость. А Банни пока этого делать не умеет.

Куойл вздохнул с облегчением и медленно провел ладонью по подбородку. У него возникло ощущение, будто они говорили совсем не о Банни. А о ком же тогда? Разговор улетучился, словно туман при свете солнца.

Тетушка снова принялась за рыбу, на краю тарелки лежала треугольная кучка костей, которые официантка называла состриженными когтями дьявола.

Они отправились обратно в мастерскую. Когда шли по переулку, в окно Куойл увидел черные волосы миссис Бэнгз, склонившейся над сиденьем стула и вытаскивавшей из него мебельные гвоздики маленьким гвоздодером.

– Ну, что ж, – сказала тетушка. – Хорошо, что мы об этом поговорили. Очень жаль, но сегодня мне придется задержаться допоздна. Нужно ободрать банкетки. Мы должны закончить их к следующему вторнику: снять старую и поставить новую обивку. Сможешь забрать девочек? И не тревожься о Банни. Она еще всего лишь маленькая девочка.

Однако когда-то это не остановило Гая. Когда это случилось впервые, ей было столько же, сколько Банни сейчас.

– Конечно, – сказал Куойл, испытавший облегчение и чувство освобождения – несколько секунд счастья. Да, он подождет и посмотрит. Всякое может случиться. – Ты поужинаешь в городе или нам тебе что-нибудь приготовить?

– Я тут перекушу. А ты иди. Тебе надо купить молока и льда для холодильника. И не волнуйся попусту.

– Не буду, – сказал Куойл, целуя тетушку в щеку, едва уловимо пахнувшую мылом с авокадовым маслом. Она желала им добра, но ничего не знала о детях и об их горестях.

16. Кухня Бити

Потребности домохозяйки весьма разнообразны, но в основном обычны, и большую часть того, что ей требуется, можно найти в общем разделе.

Книга узлов Эшли

Лучшая часть дня наступала для Куойла, когда он забирал дочерей из дома Дэнниса и Бити. Его участие в жизни становилось более значительным, он по-настоящему ощущал себя отцом, в то же время получая возможность не скрывать своих истинных чувств, о чем в другое время мог только мечтать.

Склон холма, обращенный к воде, кривой частокол забора – и вот уже аквамариновый дом Дэнниса с трехстворчатым окном, выходящим на улицу. Прежде чем выбраться из машины, Куойл вынул из кармана рубашки ручки и положил их на приборную доску. Ручки ему мешали. Дверь открывалась на кухню. Он вошел внутрь, обходя детей и переступая через них. В гостиной, под раскрашенной фотографией двух полных женщин, в расслабленных позах отдыхающих среди папоротников, Дэннис смотрел новости рыболовства, ссутулившись на диване с подушками леопардовой расцветки. По обе стороны от него лежали подушки, вязанные крючком, одна – узором «радуга», другая – квадратиками.

«Плотник в домашней обстановке».

В доме было жарко, пахло свежеиспеченным хлебом. Но Куойлу нравились этот удушающий, пахнущий дрожжами жар, ребячьи болтовня и визг, перекрывающие назойливый бубнеж телевизора. Иногда его глаза заволакивались слезами, ему казалось, что Дэннис и Бити – его родители, хотя Дэннис был его ровесником, а Бити моложе его.

Почти не отрывая взгляда от телевизора, Дэннис крикнул на кухню:

– Мать, сооруди-ка нам чаю.

Звук водяной струи, льющейся в чайник. Маленький заварной чайник уже пыхтел па́ром на белой плите. Ребром ладони Бити смахнула со стола крошки, положила на него каравай хлеба. Уинни, старшая дочка Баггитов, поставила стопку тарелок. Как только Куойл сел, Банни бросилась к нему, словно он только что вернулся из долгого опасного путешествия, обняла, положила голову ему на грудь. Ерунда, ничего ненормального в ней нет. Ничего. Саншайн играла в паучка с Мерчи Баггитом, ее пальчики карабкались по его руке, а она приговаривала: «Защекочу, защекочу».

Сидя за кухонным столом с детьми на коленях, угощаясь хлебом с желтым джемом из морошки, Куойл слушал и кивал. Дэннис обсуждал дневные новости, Бити рассказывала безумные истории, которые перетекали одна в другую, даже не закончившись.

Рисунок на скатерти был составлен из медных труб и мыльных пузырей. Дэннис говорил, что ужасно расстроен: его приятель Карл въехал в траншею, которую строители прокопали прямо поперек дороги на Костяном холме. Теперь лежит в больнице со сломанной шеей. Бити поставила перед детьми блюдца с консервированными абрикосами. Банни взяла ложку, но положила обратно.

– Он прямо как будто проклят. Восемь или девять лет назад он испугался так, что поседел за один месяц. Дело было так: он рыбачил со своим братом возле Колдрона и увидел в воде что-то мягкое. Он подумал, что это оторвавшаяся сеть, всплывшая на поверхность. Ну, они подплыли, он ткнул в нее багром – и, господи спаси и помилуй, из воды выныривает гигантское щупальце… – Дэннис поднял руку над головой, угрожающе загнув ладонь, – …и хватает его. Обвивает его руку и сжимает. Он говорит, что такой силищи свет не видывал. Ну, ему повезло, что он был не один. Его брат выхватил нож для разделки трески и начал перерезать это щупальце. А оно – сплошные мышцы и присоски, они так стиснули руку, что на ней по сей день жуткие отметины видны. Но он все же перерезал его и врубил мотор; у него сердце только что из горла не выскакивало, он так и ждал, что сейчас остальные щупальца накроют его. Но все-таки они вырвались. Университет даже заплатил им за отрезанный кусок щупальца. И вот теперь он ломает себе шею в дорожной канаве. Да что же это такое!

Спустившись с отцовских колен, Банни шепотом попросила Бити достать из холодильника бекон и показать Куойлу. Знаменитый бекон из свиньи, которую убил Дэннис. Куойл нарочито вытаращил глаза и поднял брови, чтобы показать Банни, как он изумлен. Но продолжал при этом слушать Дэнниса.

– От отца я никогда ничего не слышал про рыбалку. Сам он ее обожает, но только для себя. Меня он пытался уберечь от этого занятия, он вообще хотел держать нас всех подальше от воды. И из-за этого получилось так, что Джессон примкнул к дяде Гордону и его команде, а меня просто всегда тянуло на воду. Ну да, я хотел стать плотником, это правда, но и рыбачить я тоже хотел. – Тон его голоса стал мечтательным. – Отличное занятие. Есть в нем что-то такое, чего не опишешь, каждый раз, когда выбираешь сеть, чувствуешь себя так, как будто разворачиваешь подарок. Никогда не знаешь, что окажется внутри, – богачом станешь или нищим, бычка вытянешь или акулу. Вот я и хотел рыбачить. Потому что все Баггиты, знаешь ли, «водяные люди». Все как один. Даже девчонки. Мардж стала инструктором по парусному спорту на Онтарио. Ева – заведует культурно-развлекательными программами на круизном лайнере. Нас от кораблей за уши не оттянешь. А папа старался изо всех сил, из кожи вон лез.

– Он боялся за вас.

– Ну, да, конечно. Как будто он что-то знал, что-то про Баггитов и море. Есть у отца этот дар. Он почувствовал, когда лодка Джессона затонула, так же как знал, где искать меня, когда «Полярный клык» потерпел крушение. Никогда не забуду тот день, когда это случилось с беднягой Джессоном. Знаешь, Джессон был маминым любимцем. Всегда, с самого рождения.

Куойл прекрасно знал, как это бывает.

– Тогда отец вдруг, совершенно неожиданно, встал из-за стола – он сидел там возле коротковолнового приемника – и сказал: «Джессона больше нет». Перешел через дорогу, в свою мастерскую – это там, где теперь редакция «Балаболки», – и просидел там один всю ночь. В ту ночь было Северное сияние, красиво – ты себе представить не можешь: разноцветные сполохи разливались по всему небу, заволакивая его пестрой паутиной. А утром появилось это – как будто все было увито серебряными нитями: корабельная оснастка, дома, телефонные провода… Наверное, это от Северного сияния. И мама сказала: это привет от Джессона, он послал его, расставаясь со своей земной оболочкой.

– И после смерти Джессона он стал делать газету, так?

– Почти так. Понимаешь, в сущности ее делает не папа, а Терт Кард. Конечно, он ее основал, и он более-менее решает, что в ней пойдет, но он постоянно звонит туда, придумывает себе какую-нибудь болезнь, а сам едет на рыбалку. И все это знают.

– Нет, это он там заправляет, – возразил Куойл. – Терт Кард, думаю, только пляшет под его дудку.

– Ешь свои абрикосы, Банни, – сказала Бити, собирая пустые блюдца.

Но Банни прошептала Куойлу на ухо:

– Абрикосы похожи на крохотные попы, папа. Попы маленьких фей. Я не хочу их есть. – И всхлипнула.

Пока Дэннис рассказывал, в дверях появился низенький морщинистый человек и встал, прислонившись к косяку. Он был бы похож на кусок древесного плавника, если бы не розовато-лиловое лицо. На нем была рубашка с рисунком из цветков гибискуса размером с оладью. Бити налила ему чашку чаю, намазала джемом краюху хлеба, которую мужчина заглотил одним махом.

– Альфред! – сказал Дэннис. – Шкипер Альфред, заходи, садись. Это Куойл, он работает в газете. Вернулся вместе с Агнис Хэмм в их старый дом на мысе Куойлов.

– Да, – сказал старик. – Я помню Куойлов и скандал вокруг них. Жестокая была семейка. Говорят, что в давние времена Куойлы прибили человека гвоздями к дереву за уши и отрезали ему нос, чтобы запах крови привлек клещей и мух, те и сожрали его заживо. Теперь никого из них здесь уже не осталось, кроме этого чудно́го Нолана, который живет в Опрокинутой бухте. Никогда не думал, что кто-нибудь из них вернется, а тут – вот, сразу четыре, хотя одна из них – Хэмм, а трое других никогда и ногой на Ньюфаундленд не ступали. Но я-то пришел повидаться с помощницей плотника.

Дэннис указал на Банни:

– Значит, это ты та самая помощница, которая собиралась чинить крышу своим маленьким молоточком?

– Я хотела помочь папе, – прошептала Банни.

– Вот это правильно. Теперь мало кто помогает своим отцам, будь то парень или девушка. Поэтому я принес тебе небольшое вознаграждение. – Он протянул Банни маленькую медную пластинку, клеймо на ней прилично стерлось, но все еще было видно.

– Ты, наверное, думаешь: что это такое? Это очень простая вещь. Поможет тебе делать прямые линии и ровные срезы. При помощи нее, пилы, молотка, нескольких гвоздей и куска дерева можно сделать сто всяких вещиц. Мне ее подарили, когда я был в твоем возрасте, и первым, что я сделал, был ящик с крышкой: шесть дощечек и два кусочка кожи для петелек. Знаешь, как я гордился?

– Что надо сказать, Банни? – прошипел Куойл.

– Я тоже хочу сделать ящик с крышкой и двумя петельками.

Все рассмеялись, кроме Куойла, который заметил, как Банни покраснела от стыда.

– Тогда, – сказал Куойл, – скажем шкиперу Альфреду спасибо за этот чудесный квадрат и поедем домой, чтобы у тебя осталось время поплотничать после ужина.

Слышала ли она то, что шкипер сказал о человеке, прибитом к дереву?

В машине он заставил Банни положить свой квадратик на пол – на случай, если на дороге попадется опасная канава.

17. Корабельные новости

Крестная корабля – привилегированная личность на судне…

Морской словарь

На столе у него разложены фотографии, сделанные на боттеряхте. Темновато, но печатать можно, снимки дают достаточное представление о зловещей мощи судна. Куойл поставил одну из фотографий перед собой и заправил чистый лист в машинку. Теперь он знал, что писать.

Яхта-убийца в Якорном когте

На этой неделе в бухту Якорного когтя прибыло мощное судно, построенное пятьдесят лет назад для Гитлера. Нога Гитлера никогда не ступала на эту роскошную боттеряхту, которая называется «Крутая малышка», но что-то от его зловещей силы, похоже, все же таится в этом судне. Нынешние владельцы, Сильвер и Байонет Мелвилл с Лонг-Айленда, описали недавнее бесчинство, устроенное им среди прогулочных яхт и прибрежных элитных коттеджей бухты Белой вороны, штат Мэн, во время урагана Боб. «Она разнесла семнадцать судов в щепки и смяла двенадцать пляжных домов и доков, превратив их в груды кирпича», – сказал Мелвилл.

Слова лились из него так стремительно, что он едва успевал их печатать. У него было ощущение, что пишет он хорошо. Его заметка словно бы излучала гордость Мелвиллов разрушительной мощью своей яхты. Законченный текст он положил на стол Терту Карду в одиннадцать часов. Кард подсчитывал знаки, перебирал поздравительные объявления.

– Это должно пойти в корабельные новости. Очерк о судне, стоящем в порту.

– Джек ничего не говорил мне об очерке. Это он велел тебе его написать? – Обтягивающие полиэстеровые брюки выдавали контуры интимных частей его тела.

– Это вдобавок к списку. Чрезвычайно интересное судно.

– Напечатай это, Терт! – крикнул Билли Притти из своего угла, где он работал над своей колонкой сплетен.

– А как насчет заметки об аварии внедорожника? Где она?

– Ее я не написал, – ответил Куойл. – Там и аварии-то, собственно, никакой не было. У миссис Диддолоут растяжение связок запястья. Вот и все.

Терт Кард уставился на него.

– Так ты не сделал того, что поручил тебе Джек, и сделал то, о чем он знать не знает? Черт, конечно же, мы это напечатаем. То, что надо. Давненько я не видел Джека в припадке ярости. С тех самых пор как его резиновый сапог свалился на электрообогреватель и поджарился. Ты вот что: завтра утром, когда приедешь на работу, не глуши мотор.

«Что я наделал!» – мелькнуло в голове у Куойла.

– А насчет Эдит Диддолоут не волнуйся. Она со своими натянутыми связками и пламенными высказываниями будет в «Шкварках».

Манжеты у Билли на рукавах пуловера с ромбовидным рисунком разлезлись, из них торчали распустившиеся нитки. Голубые глаза смотрели испуганно.

– Черт побери, ты как раз вовремя. Билли – в клинике, проверяет свою простату, а Джек едет сюда. Хочет тебя видеть.

Терт Кард рывком развернул свежий выпуск «Балаболки», искоса бросая злые взгляды на Куойла. Натбим за своим столом раскурил трубку. К потолку поплыли белые клубы дыма. Туман и резкий ветер за окном не могли их развеять.

– Зачем? – трусливо спросил Куойл. – Из-за моей заметки?

– Ага. Из-за этой заметки о гитлеровской яхте он, похоже, готов выпустить тебе кишки, – сказал Терт Кард. – Он не любит сюрпризов. Лучше бы ты делал то, что он тебе велит.

Рев мотора, хлопнула дверца грузовика; Куойл напрягся, покрылся испариной. Потом подумал: это ведь всего лишь Джек Баггит. Всего лишь ужасный Джек Баггит со своим чертовым кнутом и раскаленными железными прутами.

«Репортера избили дубинкой».

Он зацепил рукавом лоток для бумаг, бумаги разлетелись по его столу. Трубка у Натбима в зубах крутанулась на мундштуке, и тлеющий комок недокуренного табака вывалился из чаши, сам Натбим тем временем пытался распутать телефонный провод, подвесив на нем вращающуюся трубку и глядя в сторону.

Решительным шагом вошел Джек Баггит, окинул комнату возбужденным взглядом, остановил его на Куойле, резко взмахнул рукой над головой, словно ловил муху, и исчез за стеклянной перегородкой. Куойл последовал за ним.

– Итак, – сказал Баггит. – Вот что я тебе скажу. Эта заметка, которую ты написал и присобачил в конце корабельных новостей…

– Я думал, что это немного оживит корабельные новости, мистер Баггит, – вставил Куойл. – Необычное судно в нашей гавани и…

– Просто Джек, – перебил его Баггит.

– В другой раз я не буду так делать. Просто мне показалось…

«Репортер Лижет Сапог Издателю».

– Ну, что ты мямлишь, запинаешься, бормочешь – как будто ловишь рыбу дырявой сетью.

Он метнул взгляд в Куойла, который сгорбился и прикрыл рукой подбородок.

– Мне вчера четыре человека позвонили по поводу этой гитлеровской яхты. Людям понравилось. И миссис Баггит понравилось. Я сам поехал посмотреть на нее. Конечно, ты ничего не смыслишь в кораблях, но это даже забавно. Так что продолжай в том же духе. Именно этого я от тебя и хочу. С сегодняшнего дня ты будешь вести колонку, понял? «Корабельные новости». Будешь описывать какое-нибудь одно судно, стоящее в порту. Усек? По истории о каком-нибудь судне каждую неделю. Причем не только в Якорном когте, а по всему побережью. Читателям понравится. Колонка. Ищи суда и рассказывай о них – неважно, что это будет: рыболовный ярусник или круизный лайнер. Ну, все. Мы закажем тебе компьютер. Скажи Терту Карду, чтобы зашел.

Но говорить что бы то ни было Терту Карду не было нужды, он все слышал сам поверх перегородки. Куойл вернулся к своему столу. Он ощущал легкость и жар одновременно. Натбим, соединив руки над головой, приветственно потряс ими. Трубка снова крутанулась. Куойл заправил бумагу в машинку, но не стал ничего печатать. Ему тридцать шесть лет, и это был первый раз, когда его похвалили.

Молочный туман в окне.

18. Пирог с лобстером

Узел-буй «Лобстер»… особенно подходит для затягивания на деревянных перекладинах.

Книга узлов Эшли

Мальчик на заднем сиденье говорил без умолку, растягивая колеблющиеся гласные, и только его мать понимала, что он хочет сказать. Впрочем, общий смысл Куойл улавливал; Херри возбужденно рассказывал о каких-то своих приключениях, о синей нитке на манжете своего свитера, о барабанной дроби дождя в коричневато-желтых лужицах, о печенье, завернутом в бумажную салфетку. Обо всем ярком – у него было острое восприятие красок. Об оранжевых рыбацких перчатках:

– Пе-е-ча-а-ка! Пе-е-ча-а-ка!

О синих ирисах в саду миссис Баггит:

– И-ис!

– Со зрением у него все в порядке, – сказал Куойл.

Уэйви не ожидала такого поворота в разговоре. Синдром Дауна, сказала она, но ей хотелось, чтобы мальчик жил достойной жизнью – это же не его вина. Чтобы его не запихивали в какую-нибудь дальнюю комнату, чтобы на улице над ним не потешались, как в старые времена. Что-то нужно было делать.

На побережье были и другие такие дети. Она расспросила о них, нашла, съездила к их родителям – ее брат Кен возил ее на своем пикапе. Объяснила им, что можно сделать. «Такие дети могут учиться, они вполне обучаемы», – убеждала она их.

Говорит пылко. Голос звенит. Вот, значит, какая она, Уэйви, охваченная сильным чувством.

Она выписала нужные книги через региональную библиотеку. Организовала родительскую группу. Пригласила специалистов из Сент-Джонса рассказать о том, что можно сделать. Расшевелила самих детей. Составляла петиции, созывала собрания, писала от имени родителей коллективные письма с просьбой создать специальный школьный класс. И добилась своего. Трехлетняя девочка из Безымянной бухты не может ходить. Но может учиться, и училась теперь. Спасая, казалось бы, потерянных детей, она показывала им, как удержаться в жизни. Она сцепила ладони, демонстрируя этим, что никакое живое существо не должно упустить свои возможности.

«Интересно, что еще способно так воспламенить ее?» – подумал Куойл.

Она попросила Куойла свозить ее в библиотеку. Та работала только по вторникам и пятницам во второй половине дня.

– Обычно Кен возит меня туда, когда может, но сейчас он рыбачит. А я не могу без книг. Я заядлая читательница. И Херри я много читаю, все время читаю, читаю… А еще беру книги для папы. То, что он любит. Про горные восхождения, про экстремальные путешествия, про освоение Лабрадора.

В пятницу утром Куойл приготовился, надел хорошую рубашку. Начистил туфли. Он не хотел признаться себе, что волнуется. Подумаешь – подвезти кого-то в библиотеку. Но он волновался.

Библиотека представляла собой перестроенный старый дом. Квадратные комнаты, обои темно-фисташкового цвета и цвета спелой дыни. Самодельные полки вдоль стен, крашеные столы.

– Здесь есть детский зал, – сказала Уэйви. – Может, ваши девочки захотят брать книги. Саншайн и Банни? – она произнесла их имена полувопросительно. Волосы у нее были расчесаны и заплетены в косы; серое платье с кружевным воротником. Херри уже бродил вдоль полок, вытаскивал то одну, то другую книгу, подцепляя за корешок, открывал обложки, погружаясь в летучий мир фантазии.

Куойл чувствовал себя неуклюжим боровом четырнадцати футов шириной, и каждый раз, когда он поворачивался, его свитер цеплялся за какую-нибудь выступавшую из ряда книгу. Он ронял эссеистов-юмористов, детективщиков, всадников багряной полыни[53], теологов-моралистов, иногда подхватывал их на лету, иногда не успевал. Глупый Куойл краснел в маленькой библиотеке на северном побережье. Но, наткнувшись на секцию путешествий, нашел там Эрика Ньюби[54] и Хансена[55], Редмонда О’Хэнлона[56] и Уилфрида Тесайджера[57]. Набрал целую кучу книг.

На обратном пути они проехали мимо дома Бити, чтобы забрать девочек, которые не были знакомы с Уэйви.

Последовала церемония представления:

– Это Херри Проуз. А это – Уэйви, мама Херри.

Уэйви повернулась назад и пожала девочкам руки. Херри тоже пожал руки всем – Куойлу, своей маме, девочкам он протянул обе руки одновременно. Пальцы и ладони у него были горячими, как собачьи лапки.

– Здравствуйте, мои дорогие, – сказала Уэйви.

Остановились у дома Уэйви, где им был обещан чай с пирожками. Саншайн и Банни еще в универсале затеяли борьбу за то, кто первый увидит дворовый зверинец с раскрашенными собаками и бойцовыми петухами, серебряными гусями и пятнистыми кошками, а также деревянного человечка в клетчатых брюках, держащего за руку деревянную фигурку женщины. И еще флюгер в форме желтой лодочки дори.

Потом Банни углядела фанерную собаку с ошейником из бутылочных крышечек. Пасть у собаки была разинута, и виднелись клыки, нос словно бы принюхивался.

– Папа! – Банни вцепилась в манжету куртки Куойла. – Белая собака. – Она заплакала, судорожно втягивая воздух и без конца повторяя тоненьким голоском страшные слова: – Белая собака, белая собака.

Куойл догадался: Банни взвинчивала себя, усугубляя собственный страх.

«Девочка боится белой собаки, ее родные крайне расстроены».

– Банни, это всего лишь деревянная собачка. Это дерево и краска, она не настоящая.

Но Банни не унималась, стучала зубами и выла.

– Наверное, нам лучше зайти к вам на чай в другой раз, – сказал Куойл и, повернувшись к Банни, посмотрел на нее строго. Почти сердито.

– Папа, – спросила Саншайн, – а где их папа? Ну, папа Херри и Уэйви?

В выходные Куойл с тетушкой латали и красили. Дэннис начал оббивать кухню. На всем лежала древесная пыль, на полу штабелями были сложены доски размером два на четыре дюйма. Тетушка отскребала очередной шкаф до белой древесины.

Куойл строгал доски для своей тайной дорожки к морю. Читал взятые в библиотеке книги. Играл с дочерьми. Однажды, мимолетно взглянув на Саншайн, увидел лицо Петал. Боль, которая уже, казалось, притупилась, обдала горячей волной. Словно сама женщина внезапно появилась и тут же исчезла. Впрочем, на каком-то генетическом уровне так оно и было. Он подозвал Саншайн, хотел взять ее на руки, прижаться лицом к ее шейке, чтобы продлить мимолетную иллюзию, но передумал. Вместо этого, вспомнив Уэйви, высокую женщину, пожал девочке руку и сказал: «Здравствуйте, здравствуйте, мои дорогие». И сам рассмеялся вместе с дочкой.

Однажды субботним утром Куойл в своей лодке отправился в Безымянную бухту за лобстерами, оставив Банни злиться на причале.

– Я хочу с тобой!

– Я покатаю тебя, когда вернусь.

Насмешки жителей Безымянной бухты над его лодкой снес спокойно. Позорное суденышко знали повсюду и везде говорили, что однажды оно его потопит. На обратном пути он обогнул небольшой айсберг, дрейфовавший по бухте. Айсберги не переставали вызывать его изумление: аккуратные глыбы льда, изрезанные арками и полостями. Но огромные, как зал для игры в бинго.

– В этом году к берегу прибило уже более четырехсот айсбергов, – сказал он тетушке. Они не давали ему покоя. Он никогда даже не помышлял, что они войдут в его жизнь. – Не знаю, где именно их вынесло на берег, но так говорят. Вчера это было в сводках.

– Лобстеров наловил?

– Лад Янг дал их мне. Он все совал и совал мне их в корзину, как будто они были спасательным средством. Я хотел заплатить, но он не взял денег.

– Сезон скоро закончится, так что надо есть их, пока не поздно. А если он захотел подарить тебе этих лобстеров, так надо брать. Я помню Янгов по прежним временам. Вечно у них волосы на глаза свисали. Знаешь, лучшее, что здесь есть, – добавила тетушка, – это морская живность. Подожди, вот скоро снежный краб пойдет. У него самое сладкое мясо в мире. Ну, как будем готовить этих лобстеров?

– Сварим.

– Да, хорошо. Мы давно не ели похлебку из лобстеров. К тому же есть еще одно преимущество, – она посмотрела в сторону комнаты, где стучала молоточком Банни: – Не придется слушать визги по поводу «красных пауков» и давать ей миску хлопьев взамен. Я могу сварить, вынуть мясо и сделать рулетики из лобстера. А как насчет блинчиков с начинкой из мяса лобстера в сметанном соусе?

У Куойла рот наполнился слюной. Это был тетушкин любимый трюк: развернуть целый список названий самых изысканных блюд, а потом приготовить что-нибудь совсем простое. Отнюдь не в стиле Партриджа.

– Салат с лобстером – тоже очень вкусно, только для ужина легковато. Знаешь, Уоррен и я любили еще одно блюдо из лобстера, его подавали в ресторане гостиницы «Ясная погода» на Лонг-Айленде. Шейки, вымоченные в саке, приготовленные с побегами бамбука и водяными каштанами и запеченные в ракушках. Еще все это поливали горячим соусом, вкусности неземной. Здесь я ничего, что нужно для приготовления такого блюда, не достану. Конечно, если бы у нас были креветки, крабовое мясо и морские гребешки, я могла бы приготовить фаршированные шейки лобстера – идея та же, но готовится с белым вином и сыром пармезан. Правда, вино и пармезан тоже надо еще найти.

– Я купил сыр. Не пармезан, конечно. Просто сыр. Чеддер.

– Ну, тогда – пирог с лобстером. Сметаны у нас нет, но я заменю ее молоком. Банни будет его есть без капризов, и мы отдохнем от вареного лобстера. Я хочу приготовить что-нибудь не совсем обычное, потому что пригласила на ужин Дон. Она придет в шесть, так что у нас еще полно времени.

– Кого?

– Ты слышал. Я пригласила к нам Дон. Дон Баджел. Она хорошая девушка. И тебе на пользу пойдет поговорить с ней.

Потому что ее племянник только и делал, что работал и страдал по утраченной любви.

Из гостиной донесся оглушительный стук.

– Банни, – крикнул Куойл, – что ты там мастеришь? Еще одну коробку?

– Я делаю палатку. – С яростью.

– Деревянную палатку?

– Да! Но дверь получилась кривая. – Треск.

– Ты что-то уронила?

– Дверь кривая! И ты обещал покатать меня на лодке. И не покатал!

Куойл встал.

– Я забыл. Ладно, обе надевайте куртки, и пошли.

Но Куойлу пришлось подождать: не успев выйти за дверь, Банни придумала другую игру.

– Ложись на спину, вот так.

Саншайн плюхнулась на спину, вытянув ноги и руки.

– А теперь смотри вверх, на верхушку дома. Смотри не отрываясь. Страшно? Как будто этот страшный дом падает.

Их взгляды, проскользив по обшивке стен, покоробившейся от непогоды, дошли до черного свеса крыши. Над ее гребнем по тусклому небу по диагонали неслись облака. Возникала иллюзия: облака стоят на месте, а дом неумолимо клонится вперед. Стена дома как будто нависла над Саншайн, и та, встав на ноги, побежала, испытывая восхитительный страх. Банни продержалась дольше, но в конце концов и она вскочила и отбежала на безопасное расстояние.

В лодке Куойл велел им сесть рядом, они крепко ухватились за планшир. Лодка, тарахтя, помчалась по воде.

– Быстрее, папа! – кричала Саншайн.

Но Банни, не отрываясь, смотрела на бурлящую носовую волну. Там, в шипящей пене, вырисовывалась белая собачья морда с блестящими глазами и булькающей пастью. Волна поднялась, и собака вместе с нею. Банни ухватилась за скамейку и завыла. Куойл переключил двигатель на нейтральную скорость.

Лодка закачалась на месте, слышался лишь плеск волн о борта.

– Я видела собаку в воде, – стонала Банни.

– В воде нет никакой собаки, – сказал Куойл. – Это просто пузырьки воздуха, пена и фантазии маленькой девочки. Ты знаешь, Банни, что собаки в воде не живут.

– Дэннис говорит, что существуют водяные собаки.

– Он имел в виду других собак. Настоящих живых собак, как Уоррен… – нет, Уоррен умерла, – …живых собак, которые умеют плавать и приносят охотникам убитых птиц. – Господи, неужели нельзя обойтись без мертвых?

– Но оно выглядело как собака. Белая собака, папа. Она злится на меня. Она хочет меня укусить. Чтобы из меня вытекла вся кровь. – Теперь из глаз девочки полились слезы.

– Это не настоящая собака, Банни. Это воображаемая собака, и даже если она похожа на настоящую, вреда тебе она причинить не может. Если увидишь ее опять, ты должна спросить себя: «Это настоящая собака или воображаемая?» И тогда ты поймешь, что она не настоящая, и посмеешься над своей фантазией.

– Но, папа, а если она настоящая?!

– В воде? В камне? В куске дерева? Хватит, Банни.

Так Куойл попытался одолеть белую собаку с помощью логики. Но лодку назад, к причалу, он повел очень медленно, чтобы не поднимать носовую волну. Эта белая собака начинала ему надоедать.

После полудня Куойл накрывал на стол, пока тетушка месила тесто и раскатывала коржи для пирога.

– Положи красную скатерть, племянник. Она – в буфете под лестницей. Наверное, тебе стоит надеть свежую рубашку. – Тетушка воткнула две белых свечи в стеклянные подсвечники, хотя на улице было еще совсем светло. Солнце не зайдет до девяти. Банни и Саншайн были наряжены в белые колготки и предназначенные для Дня благодарения бархатные платьица с кружевными воротниками. Саншайн надела кожаные туфли Банни фирмы «Мэри Джейн», но сама Банни пребывала в дурном настроении, и на ногах у нее были замызганные кроссовки. И платье ей было коротко и тесно, тянуло под мышками. К тому же в нем было жарко.

– А вот и она, – сказала тетушка, заслышав шум японской машины Дон, сворачивавшей к дому. – Девочки, ведите себя прилично.

Дон поднялась по ступенькам, балансируя на шпильках своих белых туфель вполне мужского размера и улыбаясь коричневыми губами. Ее нейлоновая блузка блестела; подол юбки низко свисал сзади. Она несла бутылку. Куойл подумал, что это вино, но оказалось – белый виноградный сок. Он увидел ценник магазина «Соби». Носки туфель сильно загибались вверх.

Он вспомнил Петал в платье с бахромой, длинные ноги, ныряющие в шлепанцы, расшитые серебряным стеклярусом, Петал, стремительно передвигающуюся по дому в облаке «Трезора», ловящую свое отражение в зеркале, в блестящей поверхности тостера, в окне, щелкающую пальцами по открытому рту Куойла, вызывающую у него желание. Он почувствовал укол жалости к этой бледной моли.

Разговор тянулся вяло, глядя на голые полы и грубые оконные рамы, Дон говорила, что это «потрясающе». Саншайн навалила себе на колени кучу чумазых мишек и металлических машинок. «Это медведь, а это машинка», – показывала она, словно гостья прибыла из страны, где игрушек не существует.

Наконец тетушка водрузила перед Куойлом ароматный пирог.

– Ну, племянник, разрезай и раскладывай по тарелкам.

Она зажгла свечи – язычки пламени были невидимы в конусе солнечного света, падавшем на стол, но запах воска чувствовался, – принесла глубокое блюдо с салатом из горошка и лука-порея.

– Позвольте, я вам помогу, – предложила Дон, привстав, – подол ее юбки придавливала ножка стула. Но помощь не требовалась. Ее голос отозвался гулким эхом в пустой комнате.

Куойл проткнул корочку на пироге специальным алюминиевым ножом. Банни сунула вилку в пламя свечи.

– Не делай так, – сказала тетушка угрожающе. Отрезанный кусок пирога перекочевал с дымящегося блюда на тарелку Дон.

– О, лобстер? – воскликнула она.

– Да, он самый, – тетушка. – Пирог с лобстером, сладкий, как пончик.

Дон, постаравшись сделать голос как можно более теплым и проникновенным, обратилась к ней:

– Агнис, я ограничусь салатом. Не люблю лобстеров. Еще с детства. Нам давали с собой в школу сэндвичи с лобстером. А мы выбрасывали их в канаву. И крабов не люблю. Они похожи на больших пауков. – Она попыталась изобразить смех.

Банни смотрела на поджаристую корочку и оранжевое мясо под ней на своей тарелке. Куойл сжался, приготовившись к крику, но никакого крика не последовало. Банни нарочито медленно прожевала кусок пирога и сказала:

– Обожаю мясо красных пауков.

Дон – Куойлу. Конфиденциально. Все, что говорила, она говорила возбужденно. Делая вид, что очень заинтересована:

– Совершенно ужасно, как эти люди поступили с Агнис. – На самом деле ей было совершенно все равно.

– Какие люди? – переспросил Куойл. Рука – на подбородке.

– Те, с гитлеровской яхты. Они ведь просто сбежали.

– Как это? – Куойл обернулся к тетушке.

– Да, похоже, меня надули, – ответила она, пламя гнева полыхнуло в ее лице. – Мы повезли на яхту готовые банкетки и все стулья, кроме двух, все как положено. А они смылись. Яхта ушла. Отчалила под покровом темноты.

– А ты не можешь выследить их по регистрационным записям движения судов? Яхта ведь уникальна в своем роде.

– Хочу немного подождать, – ответила тетушка. – Подождать и послушать. Вероятно, была какая-то причина, по которой они вынуждены были срочно сняться с якоря. Болезнь. Или бизнес. Они связаны с нефтяным бизнесом. Вернее, она. Деньгами владеет она. Или она вдруг вспомнила, что записана к парикмахеру в Нью-Йорке. Это ведь такие люди. Поэтому-то я тебе пока ничего и не сказала.

– А ты выполняла для них заказы раньше, в Штатах? Тогда у тебя должен быть их адрес.

– Да, несколько лет назад я обивала для них диваны. Но все бумаги находятся там, на Лонг-Айленде. В хранилище.

– Я думал, ты все отправила сюда, – сказал Куойл, отмечая про себя пустоту комнат, недостаток мебели, которая, по ее словам, уже идет сюда морем. А ведь прошло уже два месяца.

Дон заметила, что губы у него масляные от пирога с лобстером.

– Всему нужно время, – сказала тетушка. – Рим не сразу строился.

Снаружи поднялся ветер, гудевший в тросах. Банни – у окна.

– Кто хочет поиграть в карты? – спросила тетушка, потирая руки и щурясь, как театральный злодей, карточный шулер.

– А вы умеете играть в «четверки»? – спросила Дон.

– Девочка, – восхитилась тетушка, – так ты знаешь эту игру! – Она мимоходом взглянула на шкафчик, в котором держала бутылку виски. Сейчас она готова была зубами откусить ее горлышко.

19. Прощай, «Приятель»

Русский узел «Побег». Узник… привязан к своему охраннику… Пытаясь совершить побег, он трет одну руку о другую, пока веревка не оказывается между основаниями его ладоней. Теперь ничего не стоит просунуть петлю вниз, до основания пальцев, где ее уже можно ухватить кончиками пальцев одной руки и плавно пропустить через заднюю поверхность пальцев другой. Потом узник делает рывок – и веревка через тыльную сторону ладони выскальзывает из-под петли, завязанной на запястье.

Книга узлов Эшли

Иногда Терт Кард доводил всех так, что лучше было убраться подальше. Стоял жаркий безветренный день – короткий промежуток затишья между двумя воюющими погодными фронтами. Все втиснулись в пикап Билли и отправились в «Удачу рыбака», в Якорном когте, поесть рыбы с жареной картошкой – подальше от Терта Карда, который без конца чесался обеими руками. У него был зуд под мышками.

Одурев от жары, они сидели на общественной пристани и ели из пенопластовых лоточков. Куойл дышал ртом, щурясь от солнца. Правда, Билли Притти уже указывал на сизые облака, тянувшиеся из одной северо-восточной точки горизонта, как шелковый шарф через обручальное кольцо. На юго-западе тем временем скапливалась соперничающая лавина облаков, соединяющихся в такие причудливые узоры, словно какой-то художник, делая мраморную бумагу, получал на ее поверхности французские локоны, каскады и бесподобные разлетающиеся фонтаны.

– На этой неделе я накопал такие жесткие случаи сексуальных преступлений, каких у нас в газете еще не было, – сказал Натбим. – Джек должен быть счастлив. Целых семь. Обычные истории о мерзавцах-отцах, развращающих собственных детей, о священнике, щупавшем мальчиков из церковного хора, о симпатичном дядюшке-соседе из бухты Стриббинз, который подвозил девочек в воскресную школу и угощал конфетами тех, кто снимал перед ним трусики. А вот один случай – не совсем обычный, позволяет заглянуть в самые темные уголки ньюфаундлендского характера. Вышибала в одном из баров бухты Миски вышвырнул из заведения какого-то пьяного. Но этот пьяница пошел к своему пикапу, достал из сумки-холодильника, стоявшей в багажнике, замороженного томкода, вернулся в бар, повалил вышибалу, содрал брюки с его задницы и совершил сексуальное надругательство над ним посредством этого самого томкода.

Он не смеялся.

– Что такое томкод? – спросил Куойл.

Билли откинулся на сваю, зевнул и ответил:

– Это маленькая треска, парень. Если у тебя есть томкод, можешь его солить, можешь засовывать в… Как ни назови ее, это рыба.

Они уставились на приближающиеся облака. Белые завитки змейками выползали на простор синевы.

– Странное настало время, странная погода. Помните, в понедельник выдался желтый день – небо было мерзкого желтого цвета, как застоявшаяся моча в горшке. Потом вчера – синяя мгла и удушливый густой туман. И в довершение всего младший сын моей сестры позвонил из Сент-Джонса и сказал, что у них на Уотер-стрит упало восемь или десять замерзших уток, оперение на месте, глаза закрыты, как будто они спят, а сами твердые, как ледниковые купола в Арктике. Когда такое происходит, берегитесь, ребята. Это вроде той истории, которую мне вчера рассказали по телефону. Случилась она там же, где история с натбимовским томкодом, в бухте Миски. Похоже, эта бухта проходит сейчас через полосу каких-то астральных воздействий. Я бы не удивился, услышав, что там тоже замерзшие утки падают с неба.

– Так ты историю расскажи, – попросил Натбим, закашлявшись с трубкой в зубах.

– Да особой истории-то и нет, просто это еще одно свидетельство того, что с бухтой Миски что-то происходит. Я бы лично туда сейчас не совался. Мне рассказал приятель из конной полиции. Мать троих детей пошла к своей бабке с металлической вешалкой для полотенец, избила ее до полусмерти, а потом подожгла дом. Из дома-то их успели вытащить, но бедная старушка была вся в крови, как тюлень с содранной кожей, и обгорела с головы до ног. А в кухне пожарные-добровольцы нашли настоящий клад. В ведре под мойкой лежали драгоценные церковные украшения, украденные за последний год из Вулворта. Обе валят вину друг на друга.

– А у меня на этой неделе – ни одной дорожной аварии, – сказал Куойл, по привычке мысленно возвращаясь к той, единственной. Ветерок прогнал рябь по поверхности бухты и замер.

– Ну конечно, – сказал Натбим, – где густо, где пусто. На меня вот вывалились эти чудовищные истории про сексуальные посягательства, зато в зарубежных новостях я услышал замечательное известие об окончании суда над вампиршей-лесбиянкой. Сегодня утром поймал на коротких волнах.

– Это хорошо, – сказал Куойл. – Может, ради него Джек откажется от автокатастроф на этой неделе. А фотографии есть?

– Их довольно трудно получить через старый радиоприемник, – съязвил Натбим. – И я не думаю, что Джек предпочтет какую-то австралийскую новость хорошей местной автомобильной аварии. Таков уж заведенный порядок: автокатастрофа с фотографией на первой полосе. Придется тебе воспользоваться какой-нибудь старой, из Тертовой папки, если никто не грохнется между настоящим временем и пятью часами. В любом случае тебе еще надо сделать «Корабельные новости» и колонку про судно. Так ведь? – как бы невзначай заметил Натбим.

– Так. – Куойл слизнул кетчуп с крышки лотка и скомкал салфетку. – Корабль, взорвавшийся в Гиблой бухте во вторник утром.

Билли потянулся и зевнул, его сморщенная шея ненадолго разгладилась.

– Я всегда заранее чувствую смену времени года, – сказал он. – Втягиваюсь постепенно. Нынешняя смена погоды означает конец жары. Пора мне отправиться на остров Зоркий и прибрать на могиле моего старика-отца. Я и так пропустил и предыдущий, и предпредыдущий год. – В его голосе слышалась какая-то печаль. Билли казался запрятанным в конверт, иногда клапан конверта приподнимался, и его расплющенное «я» выскальзывало на стол.

– Какой жары? – сказал Куойл. – Сегодня первый день, когда температура выше сорока градусов[58] по Фаренгейту. Дождь в любой момент может перейти в снег. А где находится остров Зоркий?

– Ты не знаешь, где находится остров Зоркий? – усмехнулся Билли. Этот пронзительный острый взгляд его голубых глаз. – В пятнадцати милях к северо-востоку от узкой части пролива. Когда-то на него выбросилось стадо китов, поэтому некоторые называют его Китовым, но для меня он – Зоркий. Хотя поначалу у него были и другие названия. Красивое место. Представляет особый интерес для местных, Куойл. – Поддразнивая.

– Я хотел бы на него посмотреть, – сказал Куойл, принимаясь за лоток с капустным салатом. – Я никогда не был ни на одном острове.

– Не глупи, парень. Ты и сейчас на острове, посмотри на карту. Можешь поехать со мной. Тебе следует знать об острове Зорком, определенно следует. Это ты правильно решил. В субботу утром. Если погода будет приличной, я поеду туда в субботу.

– Надеюсь, что смогу, – ответил Куойл. – Если тетушка не запланировала для меня что-то более важное. – Он говорил, глядя на бухту. Словно ждал появления какого-то корабля. – Вчера должны были прибуксировать судно-почтальон. Я собирался написать о нем.

По мере набегания облаков солнце тускнело.

– Я видел его в бухте. Слышал, что там случилась какая-то неприятность.

– Пожар в машинном отделении. Причина не установлена. Дидди Шовел говорит, что еще лет пять тому назад оно сюда не заходило из-за волнений и голода. Но теперь здесь есть ремонтный док, сервисное обслуживание, разгрузочно-сортировочный терминал. Так что они стали заходить. Планируется расширение судоремонтного завода. По его словам, поговаривают даже о судостроительной верфи.

– Тут не всегда было так, как сейчас, – сказал Билли Притти. – Когда-то Якорный коготь представлял собой пару шатких настилов для разделки рыбы да два десятка домишек. Самой большой гаванью до окончания Второй мировой войны была та самая проклятая бухта, о которой мы говорили, – бухта Миски. О, это было горячее местечко, туда заходили военные корабли, танкеры, грузовые суда, транспортно-десантные – всякие. А после войны она осталась растерзанной и заброшенной. А тут еще поднялся Якорный коготь и вообще сбросил ее со счетов. Ну-ка спроси меня, что же случилось.

– Что случилось?

– Оружие и боеприпасы. Во время войны в порту Миски перегружали вооружения. При этом они столько тонн этих чертовых боеприпасов уронили за борт, что и по сей день никто не рискует бросить якорь в тамошней бухте. Там на дне такая паутина телефонных и телеграфных проводов, словно целая армия кошек шастала по нему с тысячей клубков шерсти, распуская нитки и запутывая их. Наверное, когда бедная бухта Миски покатилась под гору, на нее и пало проклятье. Кстати, хороший заголовок для моей истории с полотенцедержателем: «Проклятье бухты Миски все еще калечит жизни».

Солнце словно ластиком стерло с неба, поверхность воды как будто нашинковали ножом, подул сильный ветер.

– Нет, вы гляньте! – Билли указал на буксир, тащивший обгоревший корабельный корпус. – Интересно, что они собираются с ним делать? Должно быть, это то судно из Гиблой бухты, о котором ты собирался писать колонку.

До них донесся запах гари.

– Она у меня с собой. – Куойл шарил в карманах. – Конечно, еще сырая. – На самом деле он два дня расспрашивал родственников, очевидцев, служащих береговой охраны, электриков и поставщиков пропана в бухте Миски. Теперь он прочел вслух.

ПРОЩАЙ, «ПРИЯТЕЛЬ»

Никто из жителей Гиблой бухты не забудет утро минувшего вторника. Многие еще спали, когда первые лучи восходящего солнца окрасили корму ярусника «Приятель».

Его владелец Сэм Нолли вышел на палубу с новой лампой в руке – он собирался заменить перегоревшую. Прежде чем солнце добралось до машинного отделения, Сэм Нолли был мертв, а «Приятель» превратился в плот с горящими обломками, дрейфующий к берегу.

Мощным взрывом разнесло почти все окна в Гиблой бухте, а звук его был слышен даже в бухте Миски. Команда рыболовецкого судна, находившегося вдали от порта, сообщила, что видит огненный шар над водой, за которым тянется плотное черное облако.

Следователи считают причиной взрыва утечку пропана, который за ночь скопился в большом количестве и взорвался в момент, когда Сэм Нолли вкручивал новую лампочку.

Ярусник был спущен на воду менее двух недель назад, в день бракосочетания Сэма и Хелен (Боддер) Нолли.

– Какая жалость, – сказал Билли.

– Неплохо, – отозвался Натбим. – Джеку понравится. Кровь, корабли, взрывы… – Он посмотрел на часы. Все встали. Какая-то бумажка, гонимая ветром, пролетела вдоль пристани и легла на воду.

Билли прищурился.

– Значит, в субботу утром, – сказал он Куойлу. Глаза – как осколки голубого неба.

Обратно, к Терту Карду, в тесный офис. Над их головами скопления облаков смешались, приобретя рисунок мелкозернистых свитков, оставляемых на песке приливом.

Билли и Натбим двинулись к машине, а Куойл с минуту задержался на растрескавшейся дороге. Длинная линия горизонта, комковатое море, бьющееся о берег со звуком вращающейся двери, которая открывается – закрывается, открывается – закрывается…

20. Остров Зоркий

Пират и «Веселый корабль»

Один пират, у которого оказалось больше пленников, чем мог вместить его корабль, нагрузил ими полную шлюпку и, привязав ее к корме, спустил на воду.

Все ножи были у пленников отобраны, а лодка привязана к корме двойной петлей. Сцепное кольцо заднего конца троса было прикреплено к кормовому рым-болту. Выбленочные узлы завязаны вокруг каждой банки на шлюпке, и трос, пропущенный через блок, шел сквозь дугу рым-болта дальше – к палубе. Пленникам сказали, что они могут бежать, если сумеют.

Но как тут суметь?

Книга узлов Эшли

Куойл – в скифе Билли Притти. Старик проворно соскочил в лодку, сунул пластиковую сумку под сиденье и дернул веревку. Мотор завелся и – у-у-у-у! – взревел, как труба. Позади лодки с шипением вспенился кильватерный след. Билли нырнул в фанерный ящик, выкопал из него какую-то хитроумную пластмассовую штуковину коричневого цвета, пристроил ее в уголке и сел, опершись на нее спиной.

– Уф, это лучший друг моей поясницы – поддерживает позвоночник и создает удобство.

Говорить было не о чем. Горизонт – в мглистой пелене. Небо – пластина перламутра, и сквозь нее просачивается разреженная желтизна. Ветер задувал Куойлу в рот, трепал и рвал ему волосы.

– Это Баран и Ягненок, – сказал Билли, указывая на две скалы у другого берега пролива. Вода перекатывалась через них.

– Мне нравится, что у скал есть имена, – сказал Куойл. – Возле мыса Куойлов тоже есть одна…

– А-а, это Гребешок.

– Точно, ее рваный гребень похож на зубцы расчески.

– На той скале двенадцать зубцов. По крайней мере, раньше было. Ее назвали так же, как когда-то выпускавшиеся серные спички. Их было по двенадцать на одной общей планке – как на гребешке. Когда было нужно, одну отламывали. Они жутко воняли серой. Их еще называли вонючками – гребешок вонючек. У мыса Куойлов есть несколько знаменитых рифов и скал. Например, Плюшки – как будто на дне стоит блюдо, а на нем, как плюшки, разложены небольшие острые камни, чуть прикрытые водой. Это к северу от Гребешка. Прямо напротив мыса есть Лайка. Если посмотреть с нужной точки, скала точь-в-точь напоминает большую эскимосскую ездовую собаку, сидящую на воде, голова поднята, как будто пес осматривается. Когда-то считалось, что он ждет кораблекрушения, а тогда оживает, плывет к кораблю и пожирает несчастных тонущих людей.

«Банни, – подумал Куойл, – никогда не надо показывать эту скалу».

Билли надвинул кепку на лоб, чтобы защитить глаза от солнца.

– Ты еще не познакомился со стариком Ноланом?

– Нет. Кажется, я его однажды утром лишь видел издали, в старой моторной дори.

– Да, это он. Странный тип. Все делает по старинке. Не берет пособия по безработице. Хороший рыбак, но живет очень бедно. Держится особняком. Сомневаюсь, что он умеет читать и писать. Он один из вас, представитель какой-то старинной ветви рода. Тебе надо бы съездить в его хибарку, познакомиться.

– А я и не знал, что у нас есть родственники, которые продолжают здесь жить. Тетушка говорила, что все разъехались или поумирали.

– Тут она ошибается. Нолан жив-живехонек и, как я слышал, вбил себе в голову, что дом принадлежит ему.

– Какой дом? Наш? Тетушкин дом на мысу?

– Вот именно.

– Вот уж самое время узнать об этом, – пробормотал Куойл. – Нам никто и слова не сказал. Он, знаешь ли, мог бы и сам зайти.

– Нет, это не в его характере. Ты с ним держи ухо востро. Он из тех, старых Куойлов, которые любили действовать под покровом ночи. Говорят, что от него исходит дух мертвечины: якобы он спал со своей уже мертвой женой, и запах скверны прилип к нему навсегда. Ни одна женщина никогда больше не захотела лечь с ним. Ни одна.

– Господи Иисусе! – Куойла передернуло. – А что ты имеешь в виду под «теми, старыми Куойлами»? Я о них ничего не знаю.

– Лучше тебе и дальше не знать. Бухту Чокнутых так назвали именно из-за них. Они и были чокнутыми – дикими, полоумными, кровосмешение и убийства у них считались нормой. Половина из них рождались умственно отсталыми. Слышал бы ты, что говорил Джек по телефону, когда получил от тебя письмо с просьбой взять тебя на работу в «Балаболку». Он позвонил твоему поручителю – какому-то человеку с птичьей фамилией[59]. А тот сказал Джеку, что ты не человек – золото, вовсе никакой не буян и не убийца.

– Партридж, – напомнил «птичью» фамилию Куойл.

– Мы были как на иголках, пока ждали, кто же появится у нас в дверях. Думали, какой-нибудь здоровенный нелюдимый дикарь. Ну, что ты здоровенный, – это подтвердилось. Знаешь, Куойлы прожили на мысу лет сто или около того. Пришли туда в тысяча восемьсот восьмидесятых или девяностых, волоча за собой тот самый зеленый дом. Поставили его на огромные полозья из еловых стволов, как на большие сани, и бог знает сколько миль тащили его на веревках по льду, пятьдесят мужчин: сами Куойлы и их гребаная родня.

Они выплыли из узкой части пролива, и Билли взял курс в открытое море. Куойл, как всегда, забыл кепку, и его волосы безбожно трепал ветер. Скиф вреза́лся носом в волны. Куойл ощущал то неизъяснимое удовольствие, которое испытываешь только на воде в хорошую погоду.

– Так вот, о скалах, имеющих имена, – сказал Билли, перекрикивая рокот мотора и плеск воды о корпус лодки. – Тут их полно. На тысячи и тысячи миль вокруг, на каждом шагу – именные валуны, рифы и скалы. Сам Ньюфаундленд – это гигантская скала посреди моря, и острова, разбросанные вокруг него, – тоже скалы. Знаменитые скалы, такие как Цепная и Блин в Сент-Джонсе, отвесно поднимаются из воды, и издавна существует страшное поверье, будто они должны взорваться – как Мерлин и Красная скала, которые когда-то стояли в сент-джонских проливах. Больше ста лет назад их взорвали. У северного побережья стоят Длинный Харри и Бешеные скалы со стелющимися блуждающими водорослями вокруг.

А у мыса Бонависта есть скала Старый Харри, она лежит под водой на глубине двух морских саженей и простирается на три мили в море, а на ее дальнем конце – небольшое, но опасное возвышение, которое называется Молодой Харри. В Широкой Северной бухте есть скала Корморан и Адская скала. Корморан – это, знаешь, такая птица, похожая на черного гуся, очень вонючая, старики, бывало, говорили, что она строит себе гнездо из дохлой рыбы. Тех, кто родом с Большой Ньюфаундлендской банки, тоже так называют. Если ты родом из Форчуна, с полуострова Берин, тогда ты пугало, или чучело.

Билли Притти запрокинул голову и пропел скрипучим, но живым тенорком:

Пугало из Форчуна, С банки Большой Корморан.

Запихнули обоих в глубокий карман.

А когда карман прорвался,

Корморан, как сапожник, ругался.

– Слыхал такую песенку? Но вернемся к скалам. В бухте Спасения есть большая широкая скала, которую называют Каравай, а чуть подальше – Кухонная скала. Зловонные острова – это замусоренная плавником вода, мели и рифы – Клеопатра и Ловец. Острова Фого очень опасны из-за скал, о которые разбилось немало кораблей. Чтобы пройти между тех скал, нужно там родиться и вырасти. Из воды точат только Бес Джиги, Щербатый старик, Ирландская скала, Шалаш и Инспектор, который только и ждет, чтобы «проинспектировать» твое днище.

А вон – гляди, уже видно – остров Зоркий. Я уже три года на нем не был. А ведь я там родился, вырос и жил, когда бывал на суше, до сорока лет. В молодости я несколько лет плавал на грузовых судах, ходил в дальние рейсы. Потом дважды попал в кораблекрушения и подумал: если мне суждено пережить третье, то я хочу, чтобы это случилось в родных водах. Под ними лежит много моей родни, так что там, на дне, в некотором роде – и мой дом. Я вернулся и стал рыбачить в прибрежных водах. Мы с Джеком Баггитом входили в одну артель, хотя он родом из Мучного мешка. Наши матери были двоюродными сестрами. Глядя на нас, этого не скажешь, но мы ровесники. Нам обоим по семьдесят три. Только Джек с годами как будто закалился, а я – скукожился. Правительство переселило нас с Зоркого в шестидесятых. Но ты увидишь, что и после тридцати с лишним лет пустования тамошние дома такие же крепкие и прямые, как прежде. Да, выглядят они такими же прочными.

– Как и наш дом на мысу, – сказал Куойл. – Он остался в хорошей форме после сорока безлюдных лет.

– Он пережил не только годы пустоты, – сказал Билли.

Остров Зоркий вздымался из воды, как отвесный утес. В полумиле от грозного острова поверхность моря взрезали скалы, окруженные пенными волнами.

– Вот он, Дом-Скала. Мы родом отсюда. – Он сменил курс, направив лодку к южной оконечности острова.

Билли вел ее через невидимый лабиринт мелей и рифов. Лодка направлялась к красной каменной стене, о подножие которой разбивались волны. У Куойла пересохло во рту. Они почти вошли в прибрежную пенную полосу, но, даже находясь в двадцати футах от крутой скалы, Куойл все еще не видел никакой бухты. Билли направил лодку к какой-то тени. Рев мотора умножился эхом, отражавшимся от скалистой стены, выраставшей из воды цвета оникса.

Они вошли в узкую расщелину. Протянув руку, можно было почти коснуться скалы. Расщелина постепенно расширялась, сворачивала влево и выводила в бухту-петлю, почти со всех сторон окруженную сушей. Пять или шесть строений, белый дом в отдалении, церковь с покосившимся шпилем, обшитыми вагонкой стенами и старыми ступеньками, выложенными плиткой. Куойл даже представить себе не мог бы такого потаенного и разоренного уголка. От его пустынности и хитроумности доступа к нему возникало ощущение, что находишься в могиле.

– Странное место, – сказал Куойл.

– Остров Зоркий. В Якорном когте раньше говорили, что жителей этого острова отличают две вещи: во‑первых, все они, как рыбы-собаки[60], имеют особый нюх на рыбу и, во‑вторых, – знают о вулканах больше, чем кто бы то ни было на Ньюфаундленде.

Билли подвел лодку к берегу, выключил мотор и поднял его из воды. Наступила тишина, нарушавшаяся только капающей с лопастей пропеллера водой да пронзительными криками чаек. Билли откашлялся, сплюнул и указал на изгиб суши, ведущий к дому, отстоящему далеко от берега.

– Вот наш старый дом.

Когда-то выкрашенный красной краской, теперь, под воздействием соли, дом приобрел унылый грязно-розовый цвет. Прихватив сумку, Билли выпрыгнул из лодки – каблуки его сапог оставили на песке полукруглые следы – и привязал лодку к трубе, вбитой в скалу. Куойл выкарабкался следом за ним. Тишина. Только скрип их шагов по гальке и тихий ропот моря.

– Когда мой отец был мальчиком, здесь жило пять семей – Притти, Пулы, Сопы, Пили и Каслеты. Все семьи переженились друг с другом. Это были добрые, хорошие люди, таких сейчас уж нет. Теперь каждый за себя. Даже женщины.

Он попробовал поднять обвалившийся и заросший травой кусок забора, но тот сломался у него в руках, ему удалось лишь отодрать сорняки от оставшейся стоять секции, и он подпер ее камнями.

Они поднялись на вершину скалы, где на краю обрыва было что-то вроде смотровой площадки, от которой и пошло название острова, в одном углу ее росло несколько разбросанных низкорослых елей, вся площадка была окружена невысокой каменной кладкой. Медленно поворачиваясь, Куойл видел внизу чашу бухты, наполненную жидкой бирюзой, открытое море с кораблями вдали, направляющимися в Европу и Монреаль, на севере – два сверкающих, как целлюлоза, плоских айсберга, за ними – дымное марево над Якорным когтем, далеко на востоке – едва различимую темную полосу, как рулон кисеи.

– Отсюда можно было очень издалека заметить корабль, приближающийся с любой стороны. Летом сюда гоняли коров. На всем Ньюфаундленде ни у одной коровы не было возможности любоваться таким прекрасным видом.

Ступая по мху и вереску, они дошли до кладбища. Изгородь из грубо отесанного штакетника окружала кресты и деревянные памятные доски, многие из них повалились на землю, буквы поблекли в холодном свете. Билли опустился на колени в углу у одной из деревянных табличек, стал выдергивать сорняки. Верхний край таблички был вырезан тремя дугами и напоминал камень, надпись еще читалась:

У. Притти

род. 1897 – умер 1934

Он честно прошел через все жизненные бури.

Вечный покой даруй ему, Господи.

– Это мой бедный отец, – сказал Билли Притти. – Мне было пятнадцать, когда он умер. – Он постепенно отползал назад, очищая от сорняков повторяющий форму гроба цветник на могиле. Бордюр был выкрашен черно-белыми ромбами, все еще довольно четкими.

– Это я покрасил, когда последний раз здесь был, – сказал Билли Притти, доставая из сумки баночки с краской и две кисти. – Сейчас покрашу снова.

Куойл подумал о собственном отце: интересно, его прах все еще у тетушки? Никакой церемонии развеяния праха не было. Должны ли и они установить табличку? Он почувствовал легкую грусть.

И внезапно отчетливо представил себе отца, увидел дорожку жеваной вишневой кожицы, ведущую из сада по краю лужайки, там, где отец ходил, поедая вишни. Он был помешан на фруктах. Куойлу припомнились розовато-коричневые груши особого сорта, размером и формой напоминавшие финики, отец выгрызал – как будто выклевывал – из них мякоть. Запах фруктов постоянно витал в доме, огрызки и шкурки переполняли пепельницы, голые веточки от винограда, персиковые косточки, словно куриные мозги, валялись на подоконниках, банановая кожура – как перчатка, в машине на приборном щитке. В подвале, на верстаке, среди опилок, скапливались мириады семечек и ореховых скорлупок, вишневых косточек и косточек от фиников, напоминавших межпланетные корабли. Холодильник, забитый клубникой… А в июне отец припарковывал машину на обочине проселочной дороги и, ползая на коленях, выбирал из травы ягоды земляники. Пустые черепные своды грейпфрутовой кожуры, треснутые глобусы мандариновых шкурок…

Другие отцы брали сыновей на рыбалку и в походы, а Куойла с братом водили в экспедиции за черникой. Они плакали и злились, когда отец исчезал в кустах, оставляя их на палящем солнце с пластмассовыми ведерками в руках. Однажды его брат, у которого лицо распухло от слез и комариных укусов, набрал только полтора-два десятка ягод. Когда отец, сгибаясь под тяжестью двух наполненных до краев ведер, подошел к нему, он зарыдал и, тыча пальцем в Куойла, сказал, будто тот отнял у него все ягоды. Лжец. Куойл набрал тогда полкварты, и дна в его ведре видно не было. Но отец отломил ветку от ближайшего куста и отхлестал его ею, как кнутом; при первом же ударе ягоды дождем посыпались у Куойла из ведра. По дороге домой он разглядывал в ведрах черники зеленых червячков, вонючих лесных клопов, муравьев, тлю, хромоногих паучков, карабкающихся по черенку к ягоде, и изумлялся. Задняя поверхность бедер у него горела огнем.

Отец проводил в саду многие часы. Сколько же раз, думал Куойл, он, опираясь на тяпку и глядя на грядки стручковой фасоли, говорил: «Какая же у нас тут жирная земля, парень». Тогда Куойл считал это иммигрантской патриотической сентиментальностью, но сейчас, сравнивая землю, на которой прошло его детство, с этими голыми, выбеленными солью камнями, усомнился в своей тогдашней правоте. Его отец был в восторге от мягкой земли. Ему бы стать фермером. Запоздалая догадка.

Билли Притти словно подслушал его мысли.

– По правде говоря, – сказал он, – мой отец должен был стать фермером. Он же был мальчиком из Дома и уже направлялся в Онтарио, чтобы наняться на ферму.

– Из Дома? – Для Куойла это выражение ничего не значило.

– Ну, из детского дома. Часть детей там сироты, часть – из семей, которые не могут их содержать, ну, или такие, которые живут на улице. Из Англии и Шотландии их тысячами отправляли на кораблях в Канаду. Мой отец был сыном печатника из Лондона, но у них была огромная семья, и их отец умер, когда моему будущему отцу было только одиннадцать лет. Поскольку был сыном печатника, он очень хорошо умел читать и писать. Тогда его фамилия была не Притти. Он урожденный Уильям Энкл. У его матери на шее сидели мал-мала меньше, поэтому его она отдала в Дом. Тогда такие дома существовали по всему королевству. Может, и сейчас существуют. Дом Барнардо, Дом Сирса, Национальные детские дома, Дом Фегана, детская служба англиканской церкви, детские дома при каменоломнях. Мой отец жил в Доме Сирса. Ему показали фотографию, на которой мальчики собирали большие красные яблоки в солнечном саду, сказали, что это – Канада, и спросили, хочет ли он туда поехать. Он рассказывал нам, какими сочными выглядели те яблоки на фотографии. И он сказал – да.

А спустя несколько дней он уже плыл на корабле «Арамания» в Канаду. Это был тысяча девятьсот девятый год. Ему дали небольшой жестяной баульчик с кое-какой одеждой, Библией, зубной щеткой, расческой и фотографией преподобного Сирса с автографом. Он часто рассказывал нам о том путешествии. На борту было триста четырнадцать мальчиков и девочек, все они пожелали помогать фермерам. Он говорил, что многим из них было всего по три-четыре года. Они понятия не имели, что им предстоит, куда их везут, и были просто маленькими беспризорниками, посланными за границу и обреченными на жизнь сельских рабов. Мой отец долго поддерживал связь с теми, с кем подружился на корабле и кому посчастливилось выжить.

– Выжить в чем?

– В кораблекрушении, мой мальчик, из-за которого он здесь и очутился. По дороге сюда мы с тобой говорили об именах, которые дают скалам, но в море есть смертельные опасности, которые имен не имеют, потому что они постоянно кочуют, внезапно подкрадываются и бесследно исчезают. – Он указал на айсберги, видневшиеся на горизонте. – В девятьсот девятом году еще не было ледовых патрулей, радаров и системы погодного оповещения. Приходилось на свой страх и риск прокладывать курс среди айсбергов. И корабль, на котором плыл мой отец, так же, как «Титаник» три года спустя, столкнулся с айсбергом в коварных июньских сумерках. Как раз здесь, прямо напротив острова Зоркий. Для айсбергов карт не существует. Из тех трехсот четырнадцати детей спаслись только двадцать четыре. В официальных бумагах значилось двадцать три. И спаслись они благодаря юному Джо Сопу – тому самому, который потом стал известен как шкипер Джо, один из последних асов вождения рыболовецких шхун на банке. Он тогда как раз поднялся на смотровую площадку за своей коровой, увидел огни, услышал крики детей, падавших в ледяную воду.

Он помчался к домам, громко вопя, что произошло кораблекрушение. Все до единой здешние лодки были тут же спущены на воду. Даже две вдовы сели на весла и спасли троих ребятишек, все сделали всё, что могли. Но для большинства пассажиров было уже поздно. В такой воде долго не протянешь. Кровь леденеет в жилах, теряется чувствительность, и человек умирает быстрее, чем мы дойдем отсюда до дома.

Несколько недель спустя другой корабль, набитый детьми из детских домов, на пути в Канаду бросил якорь у наших берегов и прислал шлюпки за выжившими, чтобы доставить их по изначальному назначению. Но мой отец не захотел уезжать. Он нашел свой дом здесь, в семействе Притти, и они его спрятали, сказали властям, что произошла ошибка, на самом деле спасенных было только двадцать три. Бедняга Уильям Энкл пропал. Так мой отец сменил фамилию на Притти, вырос здесь и зажил своей отдельной жизнью. И если жизнь эта не была счастливой, то он этого так и не узнал.

Отправься он вместе с остальными, жизнь его, наверное, сложилась бы прискорбно. Канада строилась на рабском труде этих несчастных детей из домов призрения, которых заставляли работать до изнеможения, с которыми обращались как с грязью, едва не морили голодом, и которые сходили с ума от одиночества. Мой отец переписывался с тремя из них. У меня до сих пор сохранилось несколько писем. Бедные дети, отринутые своими семьями, пережившие кораблекрушение и чуть не утонувшие в ледяном море, окончили свою тяжкую жизнь во враждебном окружении и одиночестве.

Глаза Куойла увлажнились, он представил своих маленьких дочек сиротами, направляющимися через холодный континент в услужение к какому-нибудь бессердечному фермеру.

– При этом заметь, Притти тоже жили нелегко, жизнь на острове Зорком – не сахар, но все же у них были коровы и кое-какое сено, ягоды, рыба и картофельные огородики, осенью они запасались мукой и беконом у торговцев в Якорном когте, а когда наступали тяжелые времена, соседи всем делились и помогали друг другу. Да, денег у них не было, и море таило много опасностей, мужчины погибали, но все же та жизнь приносила удовлетворение – нынешним людям ее не понять. То была общинная жизнь, все работали вместе, иногда все шло гладко, иногда шероховато, но все были вместе. Жизнь и работа, которую они делали, не были отделены одно от другого, как сейчас.

Отец получал эти душераздирающие письма иногда через полгода после того, как они были отправлены, и когда он читал их вслух, люди не могли сдержать слез. Ох, как им хотелось добраться до этих жестоких фермеров из Онтарио! На острове ни один человек ни разу не проголосовал за конфедерацию с Канадой! Мой отец наверняка был бы с теми, кто в День присоединения Ньюфаундленда к Канаде надел на рукав черную повязку. Если бы он дожил до этого дня.

Один из тех мальчиков, Льюис Торн, никогда не имел собственной постели, вынужден был спать на заплесневелой соломе, у него вообще не было обуви, он ходил, обернув ноги тряпками. Кормили его картофельными очистками да сухарями – тем, что давали свиньям. Били каждый день, пока его тело не покрылось синяками всех цветов темной радуги: желтыми, красными, зелеными, синими и черными. Работал он от темна до темна, в то время как фермерские отпрыски ходили в школу и развлекались. Волосы у него отросли ниже плеч, свалялись в колтуны и завшивели. Он пытался подреза́ть их серпом. Можешь себе представить, как это выглядело. Он был грязным и запаршивевшим. Но хуже всего было то, как они над ним насмехались, как презирали его за то только, что он был «мальчиком из Дома», как глумились, в какой ад превращали его жизнь. В конце концов его обманули, не заплатив даже тех ничтожных денег, какие обещали, и выгнали из дома посреди суровой онтарийской зимы. А ему было всего тринадцать. Он перешел к другому фермеру, который оказался еще хуже, если это вообще возможно. Ни разу за все те годы, что он корячился на фермах – а он, поскольку не умел ничего другого, рабствовал на них, пока не погиб из-за несчастного случая, когда ему едва исполнилось двадцать, – никто не сказал ему ни одного доброго слова с того самого момента, как он сошел на берег в Монреале. Он писал моему отцу, что только его письма удерживают его от самоубийства. Чтобы вести переписку, ему приходилось красть бумагу. Он собирался перебраться на Ньюфаундленд, но погиб прежде, чем успел это сделать.

Двое других оказались не менее несчастны. Помню, как отец, прикорнув днем на кушетке и вытянув усталые ноги, рассказывал нам о тех бедных одиноких мальчиках, страдавших в рабстве у жестоких канадских фермеров, и приговаривал: «Благодарите Бога, что живете в этой тихой гавани».

Всех своих детей отец научил читать и писать. Зимой, когда заканчивался сезон рыбной ловли и метели окутывали остров, отец устраивал школу в кухне нашего старого дома. Да, всех детей острова он обучил бегло читать и хорошо писать. А если у него заводились какие-то деньги, он выписывал для нас книги. Никогда не забуду: это было незадолго до его смерти от туберкулеза – стоял ноябрь тридцать третьего года, мне было тринадцать. Трудное, очень трудное время. Ты даже представить себе не можешь. Так вот, осенним рейсом почтовое судно доставило отцу большой деревянный ящик. Заколоченный гвоздями. Чудовищно тяжелый. Он не стал его открывать, берег для Рождества. Мы по ночам не спали, все думали: что же там может быть, в этом ящике? Воображали себе все, что только можно, за исключением того, что в нем оказалось. В день Рождества ящик оттащили в церковь, и все, стоя вокруг, вытягивали шеи, чтобы увидеть, что внутри. Папа со скрежетом вытащил гвозди и – вот оно: ящик был набит книгами. Должно быть, их было штук сто, в том числе детские книжки с картинками и огромная, в красном переплете, книга о вулканах, которая на всю зиму приковала наше внимание. Это был труд по геологии, и в нем – куча информации. В последней главе рассказывалось об истории вулканической деятельности на Ньюфаундленде с древних времен. Тогда все мы впервые увидели слово «Ньюфаундленд» напечатанным в книге. Мы прямо загорелись – для нас это была интеллектуальная революция! О наших родных местах рассказывается в книге! Понимаешь, мы-то думали, что мы одни во всем мире. Единственным разочарованием оказалась кулинарная книга. В ней не было рецепта ни одного блюда, которое можно было бы приготовить из того, что имелось в наших «закромах».

Не знаю, как отец заплатил за все эти книги, а может, их ему подарили или еще что. Один из тех трех мальчиков, с которыми он переписывался, уже будучи взрослым, переехал в Торонто и стал лифтером. Это он выбрал книги и послал их. Может, он и заплатил за них сам. Я этого так и не узнал.

Деревянная табличка блестела свежей краской – буквы стали четкими, черными.

– Уж не знаю, попаду я сюда в следующий раз на своих ногах или лежа. Хорошо бы, чтобы на моем надгробии надпись вырезали поглубже, потому что подкрашивать ее каждые несколько лет будет некому, кроме нескольких племянников и племянниц, но они живут в Сент-Джонсе.

Куойла заинтересовал Уильям Энкл.

– А что означает то, что говорил твой отец о высокой спокойной женщине? Ты сказал это об Уэйви Проуз. Повторил то, что говорил твой отец. Это из стихотворения или из пословицы?

– Ах, это! Понимаешь, отец говорил, что в сердце каждого мужчины живут четыре женщины. Дева в лугах, Дьявольская любовница, Стойкая женщина и Высокая спокойная женщина. Так он говорил. А что это значит, я не знаю. И не знаю, откуда он это взял.

– Ты не был женат, Билли?

– Между нами говоря, была у меня зазноба, но я не хотел, чтобы кто-нибудь об этом знал.

Рука Куойла метнулась к подбородку.

– Половины из того, что несут о сексе Натбим и Терт Кард, я даже не понимаю. Не знаю, что они имеют в виду, – признался Билли.

Что он знал, так это то, что формой напоминают листья – женщины, а падают – мужчины.

Он указал на склон, удаленный от моря.

– Там есть еще одно кладбище. Старое.

Участок земли, низко расположенный, был обнесен морскими валунами. Они направились к нему. Беспорядочно разбросанные на пустыре могилы. Несколько из них были отмечены заросшими лишайником пирамидками, сложенными из камней, остальные терялись в непроницаемой путанице сорняков. Билли смотрел на Куойла испытующим взглядом, словно чего-то ждал.

– Никогда бы не подумал, что это кладбище. Похоже, оно очень уж старое.

– О да. И впрямь очень старое. Это кладбище Куойлов.

Он насладился произведенным эффектом: у Куойла отвисла челюсть и голова дернулась назад, как у змеи, увидевшей себя в зеркало.

– Говорят, они были мародерами, поселились на Зорком несколько веков назад и превратили его в свое злодейское логово. Грабили мужчин и женщин, заманивая корабли на эти скалы. Когда я был ребенком, мы тут все перерыли, перевернули все камни в поисках таинственного сокровища.

– Здесь?! – У Куойла волосы встали дыбом. Извилистая расщелина, укромная бухта.

– Вон туда взгляни. Видишь площадку, выложенную плоскими камнями? Именно там стоял ваш дом до того, как его по льду перетащили на мыс Куойлов в сопровождении всей их скандальной семейки. Со временем сюда приехали другие люди, поселились здесь и окончательно вытеснили Куойлов. Хотя последней каплей, переполнившей чашу терпения местных жителей, был отказ Куойлов присутствовать на службе в церкви на Троицу. В те времена религия на острове была в большом почете, но только не у Куойлов. Вот они и ушли, забрали дом и ушли, горланя свои воинственные песни.

– Господь милостивый! – воскликнул Куойл. – А тетушка все это знает?

– Должна знать. Она тебе никогда не рассказывала?

– Она вообще молчит о прошлом, – сказал Куойл, покачав головой и мысленно добавив: «Что не удивительно».

– По правде говоря, – сказал Билли, – здесь было много людей, наживавшихся за счет кораблекрушений. Спасали, кого могли, а потом обдирали корабль до нитки. Захватывали предметы роскоши, масло, сыр, фарфоровые тарелки, серебряные кофейники и хорошую мебель. Во многих домах тут и по сей день есть вещи, взятые с потерпевших крушение кораблей. А пираты из карибских вод приплывали на Ньюфаундленд, чтобы набирать себе команды. Это было место врожденных пиратов и мародеров.

Они вернулись на смотровую площадку, чтобы еще раз бросить взгляд на море, и Куойл попытался представить себя нечестивым пиратом, высматривающим добычу или врага.

Увидев, что туманный горизонт на расстоянии меньше мили вздыбился огромной стеной тумана, катящейся по темно-бурой воде, Билли закричал:

– Надо убираться отсюда поскорей, парень! – Оступаясь и скользя, он пустился вниз, к берегу, громыхая банками из-под краски. Куойл поспешно затопал следом.

Зарокотал мотор, и уже через несколько минут они были внутри расщелины.

21. Поэтическая навигация

Туман… Теплые воды Гольфстрима, достигая высоких широт, порождают туманы, особенно в окрестностях Большой Ньюфаундлендской банки, где они сталкиваются с холодным Лабрадорским течением, создавая очень резкий контраст температур окружающих вод.

Морской словарь

Когда они снова выплыли в лабиринт скал, туманный вал был в двух тысячах ярдах от них.

– Нам нужно десять минут, чтобы выбраться из скал и течений, а потом возьмем курс на Якорный коготь и будем в безопасности, – сказал Билли, направляя лодку каким-то замысловатым зигзагообразным курсом, о котором Куойл не имел ни малейшего представления.

– Вот на эти скалы Куойлы и заманивали корабли! – прокричал Билли.

Куойлу казалось, что он чувствует мощную тягу течения, стремительно огибающего скалы, он глядел в глубину, словно ожидал увидеть там затопленные черепа. Они обошли расщепленную скалу, которую Билли назвал Ловцом.

– Потому что, когда что-то теряется – буй, или плетеная ловушка для крабов, или добрый кусок троса, – все это бог знает как оказывается запутавшимся в Ловце. Какое-то завихряющееся течение, наверное, гонит к нему все потерянное, и оно застревает в его расщелинах.

– Там и сейчас что-то есть, – сказал Куойл. – Что-то вроде коробки. Слушай, Билли, это чемодан.

Билли сделал круг в обход журчащей и булькающей скалы и вручил Куойлу багор.

– Только нужно это сделать быстро, – сказал он.

Чемодан стоял высоко на скале, видимо, туда его поднял отступивший теперь прилив. Он покоился на приступочке, как будто кто-то его туда специально поставил. Куойл подцепил крюком веревочную ручку и дернул. Под тяжестью содержимого чемодан рухнул в воду. Когда он вынырнул и закачался на волнах, Куойл снова подцепил его крюком и подтянул поближе. Наконец чемодан оказался на расстоянии вытянутой руки, и он схватился за ручку. Чемодан был тяжелым, но он втащил его на борт. Билли молчал, он полностью сосредоточился на том, чтобы провести лодку через рифы.

Намокший чемодан выглядел черным. На вид вещь дорогая, но с веревочной ручкой. Что-то в этом было знакомое. Куойл попробовал открыть замок, но тот был заперт. И тут их накрыл туман, густой, поглощающий все вокруг. Даже фигура Билли, сидевшего на корме, смазалась и казалась чем-то бесплотным. Пространство исчезло – ни горизонта, ни неба.

– Ну, теперь ты мародер! С этим багром в руке – ты настоящий Куойл, – ухмыльнулся Билли.

– Он заперт. Придется подождать, пока не вернемся.

– Это может занять какое-то время, – сказал Билли. – Ориентироваться будем по запахам. Мы еще не выплыли из скал. Придется тыкаться туда-сюда, пока не выберемся.

Куойл напрягал глаза изо всех сил, пока не почувствовал резь, но ничего не увидел. Ему стало не по себе, крадучись, постепенно, его охватывал страх перед чем-то невидимым. Призрачным Нечто, окрашенным мыслями о пиратском прошлом Куойлов – предков, чья порченая кровь текла и в его жилах, предков, которые убивали попавших в кораблекрушение, топили свое нежеланное отродье, дрались и истошно вопили. Бороды клиньями, горящие свечи, закрепленные в волосах, острые пруты, закаленные в огне…

По правому борту проступила скала – высокая башня в вихрящемся тумане.

– А, все правильно. Это скала Дом. Теперь мы должны держать прямо. Скоро почувствуем запах дыма от Якорного когтя, по этому запаху и сориентируемся.

– Билли, мы же видели эту скалу по дороге на остров. Она высовывалась из воды не больше чем на фут. А эта громадная. Это не может быть одна и та же скала.

– Тем не менее это она. А из воды она сейчас торчит выше потому, что идет отлив, и она окутана туманом. Туманный мираж делает ее крупнее. Оптическая иллюзия, из-за нее и маленькая дори может показаться огромным танкером.

Лодка, глухо тарахтя мотором, пробиралась сквозь слепую белизну. Куойл в отчаянии ухватился за борта. Билли сказал, что чует дым Якорного когтя милях в пятнадцати впереди, и что-то еще, что-то гнилое и мерзкое.

– Не нравится мне эта вонь. Как будто кита выбросило на берег и он пролежал три недели на жаре. Кажется, запах усиливается. Может, дохлый кит качается на воде впереди? Ты прислушивайся: тут, возле Барана с Ягненком, должен быть бакен с колоколом. А то мы в этом тумане запросто можем пропустить вход в бухту.

Почти час спустя Билли сказал, что слышит шум берега, плеск волн о камни, а вслед за этим из туманного марева и сгущающихся сумерек возникли две иглообразные скалы.

– Ой-ой, – сказал Билли Притти. – Это Вязальные спицы. Мы немного сбились к востоку от Якорного когтя. Сейчас мы где-то неподалеку от бухты Отчаяния. Как думаешь, зайдем в нее и переждем, пока туман не поднимется выше? Кстати, когда-то в бухте Отчаяния был ресторанчик. Так, посмотрим, не забыл ли я, как в нее войти. Я с самого детства не заходил сюда по воде.

– Билли, ради бога! В этих водах полно скал!

Новый черный массив, окруженный пенной массой, вздыбился из воды. Но Билли помнил курс из старинного стишка, которым руководствовались бедные рыбаки, плававшие по памяти, без карт, компасов и световой сигнализации:

Встали Спицы впереди – К бухте

Отчаяния на запад греби.

А как Спицы обогнешь,

Старика Башмак засечешь.

В бухту вход – за Башмаком.

Начеку будь: узок он.

Старик аккуратно обошел Вязальные спицы и медленно вел лодку вдоль неприливного течения, сторонясь всасывающей приливной тяги.

– Существуют десятки приемов найти верный курс – слушать шум прибоя, крикнуть и понять, откуда доносится эхо, отражающееся от утесов, определить направление течения под днищем или принюхиваться к запахам бухт. Мой отец по запаху различал местоположение всех, даже самых маленьких бухточек на протяжении ста миль побережья.

Снова массив скалы, звук лижущей его воды, потом медленный проход вдоль взрезающего воду рифа. Куойл изумился, услышав, как хлопнула дверца автомобиля, как заработал мотор и машина отъехала. Он ничего не видел. Но минуту спустя впереди возникло какое-то свечение, и Билли, подведя лодку к пристани, выбрался из нее и накинул причальный конец на швартовую тумбу.

– Эта вонь, – сказал он, – идет от чемодана.

– Наверное, от намокшей кожи, – предположил Куойл. – Может, она гнить начала? Далеко тут ресторан? Я не хочу оставлять чемодан здесь.

– Был когда-то прямо через дорогу. Летом туристы приплывают с фотоаппаратами и сидят тут, ты не поверишь, целыми днями, наблюдая за водой, как будто она какое-то неведомое животное, они глаз оторвать не могут.

– Ты бы их понял, если бы приехал из Садбери или Нью-Джерси, – сказал Куойл.

– Это тут. Пришли. Чувствую запах кулинарного масла, который перебивает даже вонь из этого чемодана. Оставь его снаружи.

В зале посетителей не было, официантка с поварихой по-приятельски сидели за одним из столиков и на па́ру вязали кружевные салфетки. Стоял аромат хлеба – выпечка на завтра.

– Девочки, мы умираем с голоду, – сказал Билли.

– Шкипер Билли! Ты меня напугал, появившись прямо из тумана.

Повариха отложила свое вязанье и подошла к доске, исписанной мелом.

– Вот все, что осталось, – сказала она, стирая «Тресковые щечки» и «Ужин из креветок». – Жареный кальмар и тефтели. Знаешь, шкипер Билли, какого лося подстрелил Рейли? Чего я только не наготовила из него, в том числе гамбургеры, мы накрутили много фарша, и я ждала, когда освободится холодильник, чтобы наделать тефтелей в подливке. Получилось неплохо. С картофельным пюре? – Она вся словно бы состояла из вертикальных линий: продольные морщины на лице, складки на темной юбке.

Прислонившись спиной к стене и держа во рту зубочистку, Билли позвонил Терту Карду.

– Мы с Куойлом в бухте Отчаяния, туман загнал. Я бы оставил лодку здесь, если бы ты довез нас отсюда до Якорного когтя на машине. Машина Куойла там, а я свой пикап оставил на пристани… Да. Заберу завтра. Мародер Куойл подобрал на Ловце чемодан… Мы не знаем. Он заперт. Туман очень густой, так что езжай осторожней. Не гони. Мы тут пока ужинаем. Угу. Нет, она сделала из Рейлева лося тефтели. Ага, ладно, скажу ей.

Куойл заказал кальмара с рубленым луком. Кальмар был фарширован мелкими креветками и уложен на листья любистока. Билли трудился над тарелкой тефтелей. Официантка принесла им горячие булочки с маслом и брусничный джем.

Повариха выставила из кухни свое длинное лицо.

– Шкипер Билли, я приготовила для Рейли финиковые клецки по старинному рецепту. У меня их полно. Может, хочешь полакомиться?

– Не откажусь. И Терт Кард сейчас за нами приедет. Он бы тоже взял с собой тефтелей, если у тебя хватит и на него.

Принесли блюдо клецек с каплей рома в соусе и кофе.

– Я хочу открыть чемодан, – сказал Куойл.

– Мародер ты, Куойл, только и думаешь об этом чертовом чемодане. Ладно, давай, открывай. Ковырни замок зубцом вилки или сбей камнем. Надеюсь, он набит трофеями из сокровищ острова Зоркий.

Билли поднял палец, сигнализируя, чтобы ему принесли еще чаю.

Куойл оттащил чемодан к единственному на пристани фонарю, нашел обломок трубы и шарахнул по замку. Труба клацнула о медь, но замок остался на месте. Куойл огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в качестве рычага, – отвертки или зубила, но кругом ничего не было, кроме камней и стекол. От отчаяния он занес трубу над плечом и жахнул по замку сбоку изо всех сил. Металлический лязг – и крышка чемодана откинулась, выпустив наружу жуткий смрад.

В свете фонаря он увидел на подстилке из водорослей подбитый глаз, расплющенное лицо и усы с запекшейся на них кровью Байонета Мелвилла. Студенистый страх стал расползаться по пристани.

22. Кошки с собаками

Шкотовый узел – обычный способ вязать сеть с помощью сетевязального челнока.

Книга узлов Эшли

– У Агнис мужское сердце, да, – сказала Мейвис Бэнгз, когда тетушка, с рулеткой и блокнотом, вышла за дверь. – И вид у нее уверенный, и хватка мужская. Это потому, что она жила в Штатах. Там все женщины уверенные в себе. Ты видела, с каким спокойствием она отреагировала, при том что ее племянник раскис, как квашня? Ну, когда голову нашел. Она говорит, что он два дня машину вести не мог, такой это был для него удар. Да меня саму как по голове шарахнуло. И еще эти конные полицейские, все приезжают и расспрашивают. Вопросы, вопросы. Бедная Агнис.

Тут еще и другое. Она – Хэмм, но она же и Куойл. Чего только о них не рассказывают. Омонд – это мой бедный покойный муж – знал их. Он ведь родом из Безымянной бухты, той, что за Опрокинутой, а она находится всего через одну от мыса Куойлов. И эта их маленькая девочка – настоящая Куойл, держится, как поплавок в бушующем море.

Дон ее почти не слышала. Каждый раз, когда пикап Агнис Хэмм отъезжал от мастерской, Дон тут же садилась за электрическую машинку. Иногда даже задерживалась по вечерам, чтобы печатать. Буква за буквой.

Уважаемые господа,

нет ли в вашей фирме вакансии продавца автосалона? Хотя мой опыт в основном в области судоходства…

Уважаемые господа,

как следует из рекламы, вам требуется испаноговорящий сотрудник. Хотя я не владею испанским, но являюсь бакалавром технических наук в области логистики морских перевозок и готова сменить место жительства. Прилагаю…

Мейвис Бэнгз не умолкала:

– Была женщина, которая рыбачила наравне с мужем, это миссис Баггит. Оставляла детей с сестрой и выходила в море с мужем. Говорят, силой она не уступала мужчинам. Теперь миссис Баггит дальше бельевой веревки из дому не выходит. Она страдает недержанием при напряжении, так это называется. Когда встает, кашляет или смеется, у нее происходит непроизвольное мочеиспускание. Это проблема. Ее пытались лечить упражнениями, ну, знаешь – пустить струю, прекратить, пустить – прекратить, но она говорила, что это ничуть не помогало, только домашние заметили, что, когда она делала эти упражнения, их собака подбегала к двери туалета и вела себя очень беспокойно. Миссис Баггит очень тяжело перенесла гибель старшего сына, Джессона. Он был таким же, как Джек. Упрямцем. Ему слова поперек нельзя было сказать. Как ты думаешь, Дон, это сделала миссис Мелвилл? Для которой мы строчили ту шикарную синюю кожу? Отрезала ему голову? Племянник Агнис говорит, что они были как кошка с собакой. Ссорились. И пили. Пьющая женщина – фу! А как они сбежали ночью, не заплатив Агнис за работу! Конечно, теперь понятно, что это она сбежала в ночи, не расплатившись. Но отрезать мужчине голову и запихнуть ее в чемодан!.. Говорят, у нее должен был быть помощник, ведь она старая и слабая.

– Не знаю, – ответила Дон.

Она закладывала в машинку шаблон письма, все, что оставалось сделать, это вписать имя адресата, название должности – и письмо было готово.

Уважаемые господа,

я только что увидела в «Глоуб-энд-Мейл» объявление о том, что вы ищете сотрудника. Хоть я и не владею японским, я охотно изучу его…

Уважаемые господа,

я только что увидела в «Глоуб-энд-Мейл» ваше объявление о том, что вам требуется флорист. Хоть я не имею опыта составления букетов, я охотно научусь…

Уважаемые господа,

я только что увидела в «Глоуб-энд-Мейл» ваше объявление о том, что вам требуется сотрудник по брокерским операциям. Хоть по образованию я специалист в области морских грузоперевозок, я охотно научусь…

– А все эти дурные люди, которые сюда понаехали. С ними все переменилось. Раньше ничего такого чудовищного случиться не могло. В старину мы жили добропорядочно. Теперь многие смеются над нашими обычаями, но чаще всего они оказывались правильными. Никогда не забуду один из них – теперь уж ни одна девушка его наверняка не знает, потому что девушки больше не ткут коврики, а тогда девушка, соткавшая новый коврик, звала подружек, они приносили кота, сажали его на этот коврик, заворачивали края и держали кота внутри. Найти кота было нетрудно. Ньюфаундлендцы кошек любили. Потом девушки отворачивали края коврика, и к кому кот подходил, та, значит, должна была следующей выйти замуж. И это действительно происходило, непреложно, как утренний восход.

Дон поставила перед собой задачу: двадцать пять писем каждую неделю. На такое количество хоть один ответ должен был прийти.

Уважаемые господа,

я только что прочла объявление о том, что вам требуются грумер для собак. Хотя по образованию я специалист в области морских грузоперевозок, я охотно перееду…

– Моя сестра трудилась над ковриком всю зиму. Розочки и рыбки на синем фоне. Очаровательно. Мне было четырнадцать. Когда работа была закончена, собрались пять девушек: моя сестра Лиз, Кейт, Джен и две Мэри. Они завернули кота в коврик, а когда развернули, кот направился прямиком ко мне и прыгнул на колени. И как это ни странно, именно я следующей вышла замуж. А Лиз не дожила и до лета – умерла от туберкулеза. Кейт вообще осталась старой девой. Мэри Джендж уехала с семьей в Бостон, про другую Мэри я ничего не знаю. А вот я вышла замуж за Томаса Манна. В день своего пятнадцатилетия. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году он сгинул в море. А какой был красавец! Черные волосы. Когда он входил в комнату, всех словно жаром обдавало. Я чуть совсем не зачахла от горя. Отощала до восьмидесяти семи фунтов. Никто не думал, что я выживу. Но я как-то выжила. И вышла замуж за Десмонда Бэнгза. Мы жили с ним, пока он не погиб в авиакатастрофе. Над Лабрадором. Тогда я сказала себе, что больше никогда не выйду замуж, потому что еще одно такое горе я не переживу. Не то что некоторые, те, что отрезают головы своим мужьям и запихивают их в рюкзаки.

Еще пять писем – и на эту неделю достаточно. Она примет первое же поступившее предложение – только бы убраться отсюда. Не слышать болтовню Мейвис Бэнгз. Увидеть что-то, кроме рыбацких судов, скал и воды!

Обращаюсь к вам по поводу вакансии оператора визуального отображения информации. Хотя по образованию я специалист в области морских грузоперевозок и обивки мебели, я охотно научусь…

– Знаешь, все мы, девочки, были большими рукодельницами. Лиз делала коврики, была известной мастерицей. Наша мама держала овец – ради шерсти. Так и вижу, как она после ужина усаживается со своей прялкой или спицами и прядет шерсть или вяжет. Именно после ужина. Она говорила, что вечером легче работать с шерстью, та становится более податливой, потому что овцы ложатся спать. Ее старая прялка перешла ко мне. Она теперь сто́ит целое состояние. Я, бывало, выносила ее на лужайку. Дес разрисовал ее изящным красно-желтым орнаментом. Но на ночь ее приходилось вносить в дом – мы боялись, как бы туристы ее не украли. Они этим грешили, знаешь ли. Могли уволочь прялку прямо со двора. Я знаю женщину, с которой так и случилось. Миссис Тревор Хиггенд, мы с ней ходим в одну церковь. А что ты думаешь насчет племянника, Дон? Ты же ужинала у них дома. Это ж он нашел то самое… С мужчиной, который находит такие вещи, не очень хочется иметь дело, правда? И вообще ни с кем из Куойлов никогда ничего хорошего не случалось.

– Никогда.

Последний залп по клавишам. На эту неделю хватит. Может быть, у нее в почтовом ящике уже лежат ответные письма.

Меня заинтересовала вакансия чертежницы в вашем архитектурном бюро. Хотя по образованию я специалист в области морских грузоперевозок, я охотно поменяю место жительства и переучусь на чертежницу…

Куойл и Уэйви сидят рядом, они испытывают симпатию друг к другу. Херри дышит им в шеи. Машина со стоном ползет вверх по холму сквозь дождь, они удаляются от школы. Вот они поднялись на вершину. Со стороны Куойла – океан, в неверном мокром свете он похож расцветкой на застарелый синяк.

Теперь вниз – сквозь желтый дождь. Шеренга почтовых ящиков, среди них есть вычурные, словно дома́ с разрисованными окнами. По раскисшей грязной колее следуют четыре утки. Куойл сбрасывает скорость и ползет за ними, пока они не ныряют в канаву. Мимо редакции «Балаболки», мимо дома Баггитов и дальше. Квадратные дома, необычно расписанные полосами, храбрящиеся под защитой утеса.

Маленький дом Уэйви был мятно-зеленым на уровне цокольного этажа, а выше – словно опоясан красным кушаком. На бельевой веревке – алая мальчиковая пижамка, яркая, как перец чили. Штабель заостренных бревен, ко́злы для пилки дров, засыпанные опилками и обрывками бересты, наколотые дрова, готовые к укладке в поленницу…

У края дороги – двое рыбаков, крепкие и тощие, как ружейные стволы, под дождем чинят сеть, их свитера расшиты дождевыми бусинами. Острые ирландские носы, длинные шеи и вьющиеся волосы под кепками с козырьками. Один поднял голову, взглядом перескочил с Уэйви на Куойла, узнал их. В руке – челнок.

– Вон дядя Кенни, – сказала Уэйви мальчику низким отчетливым голосом.

– Бака! – воскликнул ребенок.

Во дворе Арчи Спаркса, среди деревянных лебедей, стояла новая собака – серебристый пудель.

– Бака, – повторил мальчик.

– Да, новая собака, – сказала Уэйви.

Деревянный пудель с веревочным хвостом и ошейником из колечек от жестяных банок. Собака стояла на кругляке. Глаза – как воронки.

В зеркало заднего вида Куойл заметил, что по дороге к ним идет брат Уэйви. Другой мужчина наблюдал издали, неподвижно держа в руках край сети.

Уэйви вынула Херри из машины. Он подставил лицо туману и закрыл глаза, чувствуя, как капельки влаги щекочут его, словно кончики холодных волос. Она потащила его к дому.

Куойл протянул руку по направлению к приближающемуся мужчине, как протягивают ее, чтобы погладить незнакомую собаку, бредущую вдоль дороги.

– Куойл, – представился он, имя прозвучало как-то смущенно. Рыбак отрывисто пожал ему руку.

Лицо такое же худое, как у Уэйви, но более грубое. От молодого человека пахло рыбой и дождем. Плотный мешок мускулов, рассчитанный на девяносто лет службы.

– Подвезли Уэйви до дома, да?

– Да. – Куойлу стало неловко за свою мягкую руку. В окне дома позади буйного зоопарка шевельнулась занавеска.

– Это папа подглядывает, – сказал Кен. – Заходите, выпейте чашку чаю.

– Нет-нет, – сказал Куойл. – Мне нужно вернуться на работу. Я просто подвез Уэйви.

– Ходьба полезна для фигуры. Это вы нашли чемодан с головой? Меня бы точно вывернуло. Ведь вы живете на мысу напротив? – Он подбородком указал направление. – В хорошую погоду папа видит ваш дом в бинокль. Новую крышу настелили на старый дом?

Куойл кивнул и сел обратно в машину. Но его бесцветные глаза смотрели дружелюбно.

– Возвращаетесь? Ну, тогда подкиньте меня до моей сети, – сказал Кен, широким шагом обходя машину спереди и плюхаясь на место, где только что сидела Уэйви.

Куойл сдал назад и развернулся. Уэйви больше не появилась, исчезла в недрах дома.

– Заезжайте в любое время, когда захотите повидаться с ней, – сказал Кен. – Мальчишку жалко, но он славный шельмец, бедный маленький лодырь.

Уважаемые господа, – писала Дон, – я бы хотела подать заявление на…

23. Maleficium[61]

Таинственная сила, которая, как считается, заложена в узлах… может быть как губительной, так и благотворной.

Кипу[62]и ведовские узлы

Куойл красил дом. Но что бы ни делали с этим домом, Куойл продолжал думать, что вид его остается мрачным и он производит впечатление, мало отличающееся от того, какое произвел, впервые проявившись перед ним сквозь пелену тумана. Интересно, как он выглядел еще новый, неотделанный, на острове Зорком? Или когда его волокли по трескавшемуся льду? В голове его засела мысль, что путешествие деформировало его истинную суть, придало его балкам какую-то исковерканную геометрию. Он все еще вздрагивал при воспоминании об остекленевшем глазе седовласого мужчины, уставившемся на него тускло мерцающим взглядом.

Увлечение тетушки благоустройством понемногу ослабевало, переключалось на что-то сугубо личное, касающееся ее собственной комнаты, где она могла целый час пролежать на постели, уставившись в потолок. А потом встать, зевнуть, коротко рассмеяться и, словно бы возвращаясь откуда-то, где она пребывала, сказать: «Ладно, мы еще посмотрим».

Выходные проходят так: тетушка либо сидит в своей комнате, либо с чем-то хлопочет в доме, либо отправляется на прогулку. Куойл обустраивает свою дорожку к морю. Дети, сидя на мху, наблюдают за насекомыми, трудолюбиво ползающими по стебелькам. Или он колет дрова в преддверии будущих холодов. Вспоминает Партриджа, загоревшегося идеей приготовить какое-то новое блюдо, и предоставляет детям возиться руками в жидкой грязи, а Банни иногда даже разрешает пользоваться ножом для чистки овощей. Под его надзором.

В конце августа на кухонной полке стояла миска с очищенным кальмаром. Куойл намеревался, закончив с покраской, приготовить его с макаронами. Ему еще надо было ответить Партриджу на письмо. Тетушка заявила, что будет делать салат, хотя листья латука уже подвяли, а тепличные помидоры были еще бледными.

– Можно разбить небольшой огород, – сказала она. – Выращивать на нем по крайней мере свой салат. То, что продают в магазине, несъедобно. Сельдерей коричневый, подгнивший, а латук выглядит так, будто его сварили.

– Уэйви… – сказал в ответ Куойл, – Уэйви говорит, что мацерон[63] лучше, чем шпинат. И здесь его можно собирать вдоль всего берега.

– Никогда не слышала о таком, – сказала тетушка. – Я не люблю диких растений.

– Он похож на любисток, – пояснил Куойл. – Я могу добавить его в соус для кальмара.

– Хорошо, – согласилась тетушка, – попробуй. Посмотрим, что это такое. – И отправилась искать среди скал клочок земли, подходящий для огорода. Посеять латук было еще не поздно. И не мешало бы построить стеклянный парничок.

День выдался теплым, ветерок веял над бухтой, гнал по воде легкую рябь. Тетушка вдыхала печальный запах вскопанной земли. Куойл нанюхался краски так, что у него разболелась голова.

– Кто-то идет, – сказала тетушка, опираясь на лопату. – Вон там, по дороге.

Куойл посмотрел, но никого не увидел.

– Где?

– Сразу за елкой со сломанной веткой. Сломанной, замечу, бульдозером.

Они вглядывались в дорогу, ведущую к перчаточной фабрике.

– Я точно кого-то видела, – сказала тетушка. – Кепка, плечи… Какой-то мужчина.

Куойл вернулся к своей банке с краской, но тетушка продолжала смотреть и в конце концов, воткнув лопату в землю, пошла к ели. Там никого не оказалось. Но она заметила следы рыбацких сапог, свернувшие с дороги на лосиную тропу, которая спускалась к дикой топи с водой чайного цвета и кустам с кожистыми листьями.

Задержав дыхание, она поискала собачьи следы на обочине. Но следы были неотчетливы.

– Это старик, – сказал Куойл. – Должно быть, он.

– Какой старик?

– Билли Притти говорит, что он потомок какой-то древней ветви Куойлов и что он – человек суровый. Не пожелал уехать из Опрокинутой бухты во время переселения. Остался там один. Билли считает, что он наверняка сердится из-за того, что мы живем в этом доме. Я же тебе рассказывал.

– Нет, племянник, не рассказывал. Черт возьми, кто это может быть?

– Но я же я помню, что рассказывал.

Тетушка осторожно поинтересовалась, как его зовут.

– Не знаю. Кто-то из старых Куойлов. Не помню имени. Какое-то ирландское.

– Не верю. Здесь никого из них не осталось. Ты же знаешь, у Куойлов была не слишком хорошая репутация, – отвернувшись, сказала тетушка.

– Да, я слышал, – ответил Куойл. – Вроде бухту Чокнутых так назвали из-за Куойлов – ну, как пруд Полоумных, или Шестипалая гавань, или речка Абрикосовое ухо, они ведь тоже названы по каким-то причинам. Билли рассказывал мне, как они переселились сюда с острова Зоркий. Он считает, что они приволокли дом оттуда по льду.

– Говорить можно что угодно. Половина этих историй – сплошные выдумки. Думаю, Куойлы были такими же добропорядочными людьми, как все остальные. И уверена, что не знаю, кто тот человек, о котором ты говоришь.

Куойл отер краску с рук и крикнул:

– Кто хочет прогуляться со мной на берег за мацероном?

Саншайн нашла две ягоды дикой земляники. Банни бросала камни в воду, выбирая все более и более крупные, они падали все ближе к берегу, пока наконец ее не обдало брызгами.

– Ну, все, все, возвращаемся домой. Банни нужно переодеться в сухие брюки, Саншайн помоет мацерон, а я потушу лук с чесноком.

Но когда соус был почти готов, оказалось, что у них нет макарон – только упаковка яичных рожков, которые взбухали под соусом, образуя мягкую скользкую горку, с которой колечки кальмара сползали на края тарелки.

– Все надо планировать заранее, племянник, – заметила тетушка.

А незадолго до рассвета – снова. Что-то его разбудило. Пустая комната вздымалась над ним, серая и холодная. Он прислушался: не Банни ли позвала его или заплакала, но кругом стояла тишина.

Какой-то круг метнулся по потолку, исчез. Луч фонаря.

Куойл встал, подошел к окну, выходящему на море, высохшие трупики мух хрустели под его босыми ногами. Он опустился на колено и стал вглядываться в темноту ночи. Довольно долго он ничего не мог рассмотреть. Потом зрачки у него расширились в темноте, и он увидел небо, уже омываемое на горизонте перламутровым блеском приближающегося рассвета. Море проявлялось, словно серебряный негатив. Далеко внизу, в спутанном густом кустарнике, он заметил стремительно метнувшуюся искру, но она почти сразу исчезла из виду.

– Мы должны туда съездить, – сказал Куойл, – познакомиться с этим стариком.

– Не имею ни малейшего желания соваться в логово какого-то старика, седьмой воды на киселе, который к тому же имеет ко мне претензии. До сих пор мы без этого прекрасно обходились, и лучше оставить всё как есть.

Но Куойл хотел поехать.

– Мы возьмем с собой девочек, они способны смягчить сердце даже старого людоеда.

«Или, скорее, ожесточить его», – подумала тетушка.

– Ну же, тетушка, поедем, – уговаривал Куойл.

Но она была неумолима.

– Я думала о том, кто бы это мог быть. В Опрокинутой бухте жила куча маминых кузенов, но все они были ее ровесниками, если не старше, и имели своих детей, даже внуков, когда я еще была подростком. Так что, если это один из них, ему должно быть под или за девяносто, может, он уже из ума выжил. А тот, кого я видела на дороге, наверняка был кем-то из городских, приехал на прогулку или на охоту и знать не знал, что мы теперь живем здесь.

Куойл не стал рассказывать ей о фонаре, но еще раз попробовал уговорить:

– Ну, соглашайся, мы доедем до того места, где дорога разветвляется, а потом пойдем пешком. Мне так хочется увидеть Опрокинутую бухту. Заброшенную деревню. Когда мы с Билли плавали на остров Зоркий, мне было грустно: пустые дома… и рассказ о старых Куойлах.

– Я никогда не была на Зорком и не могу сказать, что меня туда тянет. Все эти старые места так угнетают. Понять не могу, почему власти оставили стоять пустые дома? Их все надо было бы сжечь.

Куойл представил себе тысячу опустевших поселков в огне, ветер далеко разносит искры, те перелетают через скалы и с шипением гаснут в море.

В конце концов они решили не ездить.

24. Сбор ягод

Многие слабо себе представляют, в чем различие между выбленочным узлом и узлом «простой штык», потому что эти два узла на вид имеют одинаковую форму; но разница состоит в том, что первый завязывают вокруг какого-то предмета, а второй – вокруг собственной вертикальной основы.

Книга узлов Эшли

Сентябрь – месяц укорачивающихся дней и холодной воды. В первый учебный день Куойл отвез Банни в школу. Новые туфельки, юбка в клетку и белая блузка. Вспотевшие ладошки. Боится, но от про́водов отказывается и сама идет сквозь толпу шумных, толкающихся детей. Куойл издали видит, что она стоит одна и, почти не поворачивая головы, одними глазами ищет свою подругу Марти Баггит.

В три часа он уже ждал ее у школы.

– Как все прошло?

Он ожидал услышать о том, что сам испытал тридцать лет тому назад, – что она чувствовала себя одинокой и несчастной.

– Было весело, – сказала Банни вместо этого. – Вот смотри. – Она показала ему листок бумаги с большими нескладными буквами: БАНИ.

– Ты написала свое имя! – с облегчением воскликнул Куойл, озадаченный тем, насколько она отличалась от него самого.

– Да. – Как будто это само собой разумелось. – И учительница велела завтра каждому принести коробку бумажных салфеток, потому что у школы на них нет денег.

Смутные туманные радуги во время утренней прогулки по бухте. Порывы ветра, несущие разноцветные валы тумана, Билли Притти что-то болтает про лунные гало[64]. Ураганы налетали и уносились прочь. Неожиданный мокрый снег сменялся фиолетовыми столбами дождя. Потом – два-три дня жары, словно бы принесенной из какой-то пустыни.

Волокна света, извивающиеся на воде, словно светящиеся угри.

На мысах и в болотах зрели миллиарды ягод – дикая смородина, крыжовник, черника, клюква обыкновенная и болотная, брусника, калина, поздняя дикая земляника, медвежья ягода, морошка, горделиво возвышающаяся над бордовыми листьями.

– Давай в выходные сходим по ягоды, – сказала тетушка. – Когда я была девочкой, тут совсем рядом были известные на весь остров ягодники. А потом сварим повидло. Сбор ягод – занятие, приятное для всех. Может, позовешь с нами Уэйви Проуз?

– Хорошая идея, – обрадовался Куойл.

Уэйви сказала, что пойдет с удовольствием – словно он приглашал ее на вечеринку.

– Кен перевезет меня через бухту – хочет посмотреть вашу новую крышу.

Кен смотрел не столько на крышу, сколько на Куойла и его дочерей, шутил с тетушкой. Попрощался с Херри, похлопав его по плечу.

– Ну, я поехал. У меня дела в бухте Миски, придется плыть вокруг мыса. Заехать за тобой потом? – Его глаза, словно колючий кустарник, цепляли все вокруг, ничто не ускользало от них.

– Да, конечно, – ответила Уэйви. – Спасибо, малыш.

У ее ягодных ведерок были веревочные ручки, привязанные особыми узлами.

Гремя ведрами и бадейками, тетушка, девочки, Куойл, Уэйви и Херри направились к ягоднику, находившемуся за перчаточной фабрикой, под ногами хрустела галька. Саншайн все время просила, чтобы Куойл нес ее на плечах. Солнце накинуло на пустошь топазовую вуаль. Ультрамариновое небо. Бликующее море.

На Уэйви были чулки цвета поджаренного хлеба, юбка, кое-где зашитая по швам. На Куойле – клетчатая рубашка, немного тесная.

– Бывало, люди приходили сюда за много миль с ягодными коробами и ведрами, – сказала тетушка через плечо. – В те времена, знаете ли, ягодами торговали.

– И сейчас торгуют, – откликнулась Уэйви. – Минувшей осенью галлон морошки стоил девяносто долларов. Мой отец выручил тысячу в прошлом году. Городские охотно покупают ягоды. А кое-кто из местных по-прежнему делает эту ягодную бурду, если удается набрать брусники.

– Ягодная брага! Ужасная была гадость, – сказала тетушка. – Посмотрим, что нам удастся набрать. – Она искоса взглянула на Уэйви, отметив огрубевшие руки, потрескавшиеся туфли и лицо Херри, похожее на блюдце сливок. Можно сказать, славный мальчик, унаследовавший от отца красоту, только немного искаженную – как будто кто-то твердой рукой приплюснул податливые черты.

Море сияло и на свету было прозрачным. Уэйви и Куойл собирали ягоды неподалеку друг от друга. Ее твердые пальцы пробирались сквозь пучки листьев, большой и указательный захватывали два, три, а иногда до семи стебельков и скатывали ягоды в ковшик ладони, откуда она ссыпала их в ведро, те падали в него с легким шорохом. Передвигалась она на коленях. Горьковатый аромат раздавленных ягод. В ста футах от них Херри, Саншайн и Банни, как собачки, катались по мягкой земле. Тетушка ушла далеко вперед, ее белый платок превратился в маленькую точку. Разбредаясь, сборщики на короткое время исчезали из виду в овражках или за пригорками. Издали доносилось шипение моря.

Тетушка окликнула Куойла:

– Ау-у! Мы забыли корзину с едой. Сбегай за ней к фабрике. А я присмотрю за детьми.

– Пойдемте со мной, – предложил Уэйви Куойл. Встревожилась. Посмотрела на Херри.

– Они играют. Пойдемте. Вдоль берега, по камням, получится быстрей, чем через рощу. Мы обернемся за двадцать минут.

– Хорошо.

И она решительно зашагала на своих сильных ногах, Куойл, спотыкаясь, следовал за ней, иногда ему приходилось переходить на бег, чтобы догнать ее. Океан шевелился, как огромное покрывало, накинутое на клубок змей.

Размахивая корзиной, Куойл шел вдоль берега мимо выброшенных штормом рваных автомобильных покрышек, обрывков веревок, завязанных узлами, мшанок[65], ятрышника, кораллин[66], островков красных водорослей с тысячами запутавшихся в них обломков ракушек, мимо длинных коричневых плетей ламинарии – все это вынес на берег шторм на прошлой неделе, образовав вдоль кромки воды петляющий темный гребень.

Уэйви ловко забиралась на валуны и спрыгивала с них, отбрасывала ногой попадавшиеся на пути обломки. Куойл выбирал дорогу осторожней и шел медленней – в корзинке звякали пивные бутылки.

– Смотрите! – воскликнул он.

В устье бухты дрейфовал двуглавый айсберг.

– Накренился, – заметила Уэйви.

Стоя на скале, она свернула ладони трубочкой и поднесла к глазам, как бинокль. Ледяная глыба клонилась, словно желая рассмотреть в воде свое отражение, клонилась до тех пор, пока ее левая «башня» не оказалась под тем углом, под каким держат карандаш при письме, правая нависла над ней, как любовник в приливе нежности. Потом, беззвучно, обе утонули, выбросив кверху мощный фонтан воды.

Куойл – под скалой. Внезапно он сомкнул ладони на ее щиколотках. Ощутив их жар сквозь коричневые чулки, она замерла, глядя вниз. Пленница скалы. Лицо Куойла прижалось к ее ногам. Сквозь спутанные рыжие волосы она видела белую кожу его головы, ладони, обхватившие ее щиколотки и почти скрывшие под собой туфли – наружу торчали лишь острые мысы; причудливый рисунок, напоминающий викторианские усы, на его перчатках; мощные запястья, спускающиеся на них манжеты свитера с застрявшим в одном из них кусочком ракушки; волоски собачьей шерсти на рукавах. Она не двигалась. Было ощущение, что они стоят перед занавесом, а служитель уже держит руку наготове, чтобы открыть его. Куойл вдыхал запах хлопчатобумажных чулок, запах соли и водорослей, исходивший от женщины и растревоживший его. Пальцы его разжались, он отдернул руки. Она почувствовала их отсутствие. Куойл не сводил с нее глаз.

– Спускайтесь. Спускайтесь. – Он протянул к ней руки.

Ошибиться в его намерениях было невозможно. Обомлев, она едва дышала. Одно неуловимое движение – и он уже на ней, задирает одежду, стаскивает коричневые чулки, прижимает ее к камню, по оголившейся коже ползают мушки-береговушки; Куойл входит в нее, впечатав свой огромный подбородок ей в шею. После всего – безмолвный уговор, болезненное чувство соучастия и предательства. Она не выдерживает:

– Ты знаешь, как он умер? Мой муж. Херолд Проуз. Я тебе расскажу. Он – в море. Лежит на дне. Не было случая, чтобы я подошла к морю, не подумав: «Там Херолд». Старик Билли тебе ведь рассказывал, правда?

Она соскользнула с камня, теперь ничего не опасаясь, защищенная своим горем. Куойл стоял в стороне, безвольно опустив руки, глядя на нее. Слова вылетали из нее очередями.

– Херолд был разнорабочим на «Гекторе семи морей». Первая приличная работа за всю его жизнь – надежная и деньги хорошие. Все у нас складывалось прекрасно. Самая большая и безопасная нефтедобывающая установка в мире. Три недели вахта, три недели дома. Когда она перевернулась, была его смена. Телефонный звонок. Рано утром двадцать девятого января тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Я уже встала и оделась, но прилегла снова, потому что очень плохо себя чувствовала. Я носила Херри. Женский голос в трубке сказал: «О, миссис Проуз, мы должны сообщить вам, что, согласно сводкам, шторм опрокинул вышку “Гектора семи морей”, и все, кто был на ней, считаются пропавшими». Она сказала: шторм опрокинул. Да, поначалу они утверждали, что причиной бедствия стал очень сильный шторм.

Но всего в десятке миль от «Гектора» были другие буровые установки, и все они выстояли. «Аякс семи морей» и «Глубокая синяя двенадцать». С ними ничего не случилось. Такие штормы, как тот, случаются каждую зиму. Это не был шторм века, такой, что обрушивается раз в сто лет. Пропало девяносто семь человек, и ни одного тела так и не нашли. Одну тонувшую спасательную шлюпку с людьми видели, но ее прямо на глазах захлестнуло волной, и она ушла на дно.

Правда выходила наружу постепенно. Как кошмарный сон, который становится все страшнее, а вы не можете проснуться. Оказалось, что власти не предусмотрели никаких правил безопасности для этих вышек. Конструкция установки была ненадежна. Никто не понимал, кто командует на ней – буровой мастер или главный инженер. Большинство рабочих ничего не знало о море. Геологи, бетонщики, верхолазы, бурильщики, помощники бурильщиков, сварщики, слесари-монтажники – все они были озабочены только нефтью, никто не следил за морем и погодой. Никто даже не был способен разобраться в тех прогнозах, которые им присылали. Никто не знал, что надо задраивать иллюминаторы, когда поднимается шторм. Стекла бортовых иллюминаторов в отсеке управления балластом были недостаточно прочными. Пульт управления закорачивало, если в него попадала вода. Море выдавило иллюминаторы, хлынуло внутрь и залило пульт управления. Никто толком не был ничему обучен. Не было никаких инструкций. Поэтому, когда пульт управления вышел из строя и они попытались вручную выровнять балласт с помощью каких-то латунных штанг, все сделали не так, неправильно, и вышка накренилась. Точно как тот айсберг. А потом опрокинулась. И спасательные шлюпки оказались плохими, да большинство людей до них и не добрались, потому что вместе с пультом управления отключилась и система оповещения. Адвокат сказал, что ситуация развивалась по принципу падающих костяшек домино.

Так что ты уж не обижайся, но так оно есть: глядя на тот айсберг, я думала обо всем этом. И думаю всегда, когда оказываюсь у воды. Смотрю вдоль берега, одновременно боюсь и надеюсь увидеть запутавшееся в водорослях тело Херолда. Хотя прошло уже много лет.

Куойл слушал. Неужели придется увезти ее далеко от моря, в прерии? И что делать ему самому с сущностью Петал, бродившей у него под кожей, как впрыснутая вакцина против любовной чумы? Какой был смысл касаться сейчас сухой руки Уэйви? Они вышли на тропу, которая вела к пустошам, увидели вдали бледное пятнышко тетушкиного платка и детей, издали похожих на скачущих блошек.

Куойл шел позади. Не оглядываясь, Уэйви точно знала, где он.

Теплый воздух, глубокое небо, тишина, если не считать детских голосов вдали. И вдруг резко, как порой внезапно заканчивается головная боль, что-то отпустило ее, застарелая боль ослабела. Она обернулась. Куойл стоял так близко. Она начала было что-то говорить. Покрытая веснушками обветренная кожа вспыхнула румянцем. То ли она упала сама, то ли он увлек ее за собой. Они катались по толстому ковру ягодника, прижавшись друг к другу горячими руками и ногами, и все слилось воедино: они, ягоды и листья, губы и слезы и глупые слова.

Но когда море внизу вздулось приливом, она услышала его и вспомнила о костях красавца Херолда, запутавшихся в призрачных сетях. И оттолкнула Куойла. Вскочив, она помчалась к тетушке, девочкам и бедному Херри, не знавшему отца; корзинка для пикника била ее по ногам. Если Куойл хотел чего-то от нее добиться, он должен был бежать следом.

Уэйви бежала, чтобы оказаться подальше, потом – ради самого бега и наконец потому, что больше ничего сделать не могла. Сменить темп было бы проявлением нерешительности – как будто она сама не знает, чего хочет. У нее всегда было такое ощущение, что она вынуждена совершать бессмысленные действия.

Куойл прилег на вереск и смотрел ей вслед, по мере того как расстояние между ними увеличивалось, клетки на ее юбке словно стирались ластиком. Тетушка, дети, Уэйви. Он прижался пахом к земле, как будто в акте соития с нею. В возбуждении чувств все происходящее представлялось ему чрезвычайно важным. Маленькие фигурки на фоне огромной скалы, позади которой плещется море. Все сложные переплетения жизненных нитей распутались, и он увидел сущностный каркас бытия. Нет ничего, кроме скал и моря, и на короткий миг – крохотных фигурок людей и животных на переднем плане.

Каким-то вещим взглядом он прозрел прошлое. Увидел былые поколения в образе мигрирующих птиц, бухту, покрытую веснушками призрачных парусов, заброшенные поселения – снова наполненными жизнью и глубоко в морской пучине, сети, расшитые стеклярусом рыбьей чешуи. Увидел Куойлов, очищенных от греха временем. Представил себе тетушку умершей и похороненной, себя самого – стариком, Уэйви – согбенной годами, своих дочерей – живущими своими далекими неведомыми жизнями, Херри – по-прежнему радующимся деревянным собачкам и разноцветным ниточкам, седеющего Херри, спящего в северной комнате на верхнем этаже дома или в каморке под лестницей.

В нем заново ожило ощущение чистоты, осмысленности событий в хрупком равновесии жизненного потока.

Всё, всё вокруг показалось инкрустированным предзнаменованиями.

25. Нефть

Если чувствуете вибрацию, исходящую из земных недр, из-за которой перекашиваются картины у вас на стенах, протяните веревку через обе скобки на раме и привяжите концы веревки к крючкам, на которых она висит.

Книга узлов Эшли

Бухта покрылась барашками, как непромытая широкая рана – кишащими личинками. Бурливое утро. Куойл сбежал по ступенькам. Он решил ехать на машине. Но сначала спустился к причалу посмотреть на воду. Лодка билась о резиновые покрышки. Накатывавшие на берег волны были мощными и казались рассерженными. Он посмотрел на часы. Если поторопится, у него останется достаточно времени, чтобы выпить чашку чаю с тостами в «Гнезде буревестника», почистить статью о нефти, съездить в морской архив, находившийся в бухте Миски, и проверить список кораблей, стоящих в гавани. Вот-вот должна была прибыть шхуна с Западного побережья.

Сидя за стойкой, он макал в чашку тосты, сложенные вдвое, и заглатывал их целиком.

– Куойл! Куойл, иди сюда! – Билли Притти и Терт Кард сидели в кабинке в глубине зала за пластмассовым столиком, уставленным тарелками и чашками; блюдце Терта Карда было завалено окурками его сигарет. – Присоединяйся, – сказал Терт Кард, вместе с раздражением исторгая из себя неприятный запах, резкий, как запах лосьона после бритья. Он страдал от стоматита, хоть и носил специальный амулет из узелков против него. Но стоматит неизбежно настигал его каждую зиму. Язвы образовались, когда он случайно прикусил щеку изнутри, жуя кусок отварной свинины. Сегодня утром он оттянул губу и посмотрел в зеркало, вид трех язвочек, похожих на воспалившиеся укусы, обрамленные белыми ободками, вызвал у него отвращение. Он насыпал соды на кусочек марли и промокнул их. Теперь несколько дней – никаких солений, никакого кофе. Сейчас он пил чай с молоком.

Куойл заказал еще тостов, двойную порцию виноградного джема и подумывал, не заказать ли жареной картошки.

– Не хватает только Натбима – и можно вообще не ходить в редакцию, – сказал Билли, разминая яйцо в тарелке с мелко нарубленной рыбой.

– Как я уже говорил, все здешние надежды связаны с нефтью. – Терт Кард выковыривал серу из уха ногтем мизинца. – Когда в тысяча девятьсот восьмидесятом открыли месторождение Макгонигл, я купил акции, да, купил. В ожидании золотого дождя, который прольется на меня, как только оно заработает. Нефтедоллары! Боже мой, как только пойдет первый танкер, я слиняю во Флориду.

– Макгонигл? – переспросил Куойл.

– Не могу поверить, что ты настолько невежествен, чтобы не знать, что крупнейшее нефтяное месторождение в Канаде открыто у наших берегов, прямо под Большой банкой, миллиарды баррелей нефти. Нефтяное море Макгонигл. Мы все станем богачами! Сколько угодно рабочих мест, дивиденды – держателям акций, производство, хорошее жилье и снабжение. Самый крупный проект развития за сто лет. Впереди – золотые деньки.

В кабинке напротив тощий мужчина с усами, напоминающими штрихкод через плечо бросил на Карда взгляд. Куойл вспомнил, что тот, кажется, из руководства рыбоперерабатывающего завода. Он ел овсянку, рядом стояла тарелка с болонской колбасой.

Билли Притти фыркнул.

– Если кто и получит работу и экономическую прибыль, так это люди из Сент-Джонса, вот увидишь. К тому времени, когда здесь будут готовы качать нефть, уже освоят ядерный синтез и будут получать самое чистое электричество, о каком только можно мечтать, из простой воды. А Ньюфаундленд снова останется на бобах.

Куойл протянул Билли треугольный тост, обильно намазанный джемом. Каким же хрупким кажется старик, подумал он, рядом с коренастым Тертом Кардом.

– Нет, приятель, они никогда не заставят ядерную энергию работать на себя. Нефть – всему голова. Ньюфаундленд будет богатейшим местом в мире. Мы увидим, как наступит новая эра, и будем купаться в деньгах.

Билли Притти повернулся к Куойлу.

– Вот так выглядит нефтяная лихорадка, – сказал он и, снова обращаясь к Терту Карду, добавил: – Единственное, что ты увидишь, так это как международные нефтяные компании снимут все сливки с нашего месторождения. В здешние пределы просочится самая малость. Все золото получат другие. А вот наркотики, преступность, проституция уже сейчас чувствуют себя здесь вольготно, и это только начало. Вандализм, грабежи и погромы – впереди.

– Это правда, – вступил в беседу начальник с рыбозавода; он уже съел овсянку, проглотил болонскую колбасу, дымил первой сигаретой и был готов к общению. – Вспомните хотя бы, как сожгли старый маяк прямо здесь, в Якорном когте. Как разгромили Управление рыбным хозяйством.

– Прибавьте к этому алкоголизм и крайнюю моральную деградацию, – подхватил Билли, разворачиваясь так, чтобы включить в разговор своего союзника. – А разводы, семейное насилие, брошенные дети, слоняющиеся по улицам. А загрязнение окружающей среды! Морское дно усеяно спутанными проводами, цистернами, обломками металла, о которые рвутся все сети. А что впереди? Смертоносные разливы нефти уничтожат те жалкие остатки трески, которые еще здесь имеются, полностью убьют рыболовство, покроют берега черной вонючей слизью, угробят наши лодки и гавани. Все морские пути будут забиты танкерами и грузовыми судами. – Дрожащей рукой он налил себе еще чаю.

– Ну, сел на своего конька, – поддразнил его Терт Кард, разглядывая черный катышек серы на ногте.

Билли Притти бросил взгляд на Куойла, потом на человека с рыбозавода, открыл рот, чтобы высказаться. Терт Кард, сидевший рядом, откинулся на спинку стула и изобразил, будто пиликает на скрипке.

– Принесите мне жареной картошки с колбасой, – попросил официантку Куойл. Билли шумно втянул воздух.

– На моих глазах, – сказал он, – улов трески и мойвы упал с миллионов тонн до двух-трех ведер. На моих глазах рыболовство переродилось из сезонной добычи во внутренних водах, на маленьких судах – в промышленный круглогодичный лов в глубоких водах на кораблях-фабриках и траулерах. И теперь вся рыба ушла, и все леса вырублены. Все разрушено, все пошло ко дну! Не удивительно, что здесь встречаются привидения. Это мертвецы, выкопанные из могил бульдозерами.

Человек с рыбозавода тоже вставил слово:

– Раньше говорили: «Мужчина устроил свою жизнь, если у него есть свинья, ялик и клочок земли под картошку». А теперь что? Каждый сам за себя.

– Это точно, – подхватил Билли. – Теперь все гонятся за деньгами, покупают пластмассовые катера и снегоходы, а еще чудны́х материковых собак. Все шляются по барам, убивают, воруют. Раздеваются средь бела дня и притворяются сумасшедшими. Когда-то здесь была счастливая жизнь. Она была радостной. Ты, Терт Кард, со своим стремлением удрать в Калифорнию понятия не имеешь, о чем я говорю. Да что я тут без толку распинаюсь! – Он наклонил чайник над чашкой, но тот был пуст.

Терт Кард дождался возможности возразить и обратился ко всем, включая потную официантку и повариху, высунувшуюся из окошка для заказов.

– Если бы сейчас было как тогда, мистер Притти, ты был бы уже мертв. Забыл китайский грипп, который ты подхватил несколько лет назад зимой, когда тебе пришлось лежать в больнице? Я видел тебя тогда, ты валялся на койке, похожий на серую дохлую треску. Я еще подумал: ну все, каюк ему. Но тебе стали давать антибиотики, кислород и все такое, и ты остался жив, а теперь кусаешь руку, тебя спасшую. Никто, ни один человек, находящийся в здравом уме, не захотел бы вернуться в те тяжелые времена. Люди проявляли доброту только потому, что жизнь была настолько грязной, что они не могли позволить себе иметь врагов. Выбор был невелик: либо выжить всем вместе, либо всем вместе потонуть. Такая ситуация делает людей очень покладистыми. – Он втянул воздух сквозь зубы.

Повариха крикнула из кухни:

– А я думаю: черт с ней, с рыбной ловлей. Нужно дать волю нефтяникам. Хуже уже не будет, а вдруг станет лучше? – Она рассмеялась, чтобы показать, что это шутка. На тот случай, если кто не понял.

– Ты смотри, не выскажись подобным образом при некоторых своих посетителях, а то они из тебя мыло сварят. – Заводской начальник встал и пошел за зубочисткой.

– А я могу сказать это кому угодно, – гаркнул Терт Кард. – За нефтью – сила, за рыбой – слабость. Несопоставимые вещи. Нефть нужна всему миру. Нефть – это большие деньги. А в рыболовстве слишком много рыбаков и слишком мало рыбы. Вот к чему все сводится. А теперь пошли в редакцию и сляпаем эту чертову газету. Куойл, у тебя уже есть корабельная история? – Все это он проговорил так же громко, не успев выпустить пар.

– Давай-давай, – сказал Билли Притти, который уже читал статью, целую неделю слушал телефонные разговоры Куойла по поводу разлива нефти и видел, как тот возвращался с мыса Отчаяния, где оно случилось, весь перепачканный ею, с блокнотом, превратившимся в жирный ком, потому что он уронил его, работая рядом с теми, кто спасал морских птиц со склеившимися крыльями. – Отдай ему свою статью, и посмотрим, как иссякнет пароксизм восторга у нефтяного короля Терта Карда. Ты думаешь, у него нефтяных акций на миллион долларов? Ха! Все, чем он владеет, это две акции Мобила. Две! – Он по-змеиному дернул головой.

– Статья у меня на столе, – сказал Куойл.

– Ну, Билли Притти, этого я тебе не забуду, – сказал Кард. Красные пятна размером с подложку под бокал проступили на его щеках.

Короткий проезд до бухты Мучной мешок, стаканчики кофе навынос, скользящие по приборным доскам, крупинки сахара от пончиков на рулях. Десять минут спустя Куойл вручил Карду свою колонку и молча наблюдал, как его глаза бегают по строчкам.

«Сотрудники в ожидании пароксизма».

НИКТО НЕ ПОВЕСИТ У СЕБЯ НА СТЕНЕ ФОТОГРАФИЮ НЕФТЕНАЛИВНОГО ТАНКЕРА

На стенах публичной библиотеки Якорного когтя висит фотография, датируемая 1904 годом. На ней запечатлены восемь шхун, направляющиеся в рыбопромысловый район из бухты Чокнутых; их паруса расправлены, как белые птичьи крылья. Картина ни с чем не сравнимой красоты. Чтобы управлять этими шхунами, требовалось большое мастерство и знание моря.

Сегодня на горизонте марины чаще всего увидишь приземистые черные контуры нефтеналивных танкеров. Нефть, сырая и переработанная, теперь – вне всяких сомнений – является товаром номер один в международной торговле.

Еще одно зрелище, ставшее, увы, заурядным, – черная нефтяная пена, на многие мили протянувшаяся вдоль линии прибоя, как на этой неделе в бухте Отчаяния. В понедельник утром сотни людей наблюдали, как 14 000 метрических тонн сырой нефти хлынули на берег из пробоины в танкере «Золотой гусь». Тысячи морских птиц и рыб барахтались в вязкой нефти, рыбацкие лодки и сети оказались загублены. «Этой бухте конец, – сказал Джек Ай, восьмидесятисемилетний житель Малой бухты Отчаяния, который в молодости на собственной плоскодонке входил в состав флота рыболовецких шхун.

Весь мир помешался на нефти. Более 3000 танкеров бороздят Мировой океан. Среди них есть самые большие передвигающиеся объекты, когда-либо созданные человеком, крупнотоннажные танкеры для перевозки сырой нефти длиной до 400 метров и грузоподъемностью до 200 000 тонн. Многие из этих судов однокорпусные. Некоторые – старые и проржавевшие, устаревшей конструкции. Одно совершенно очевидно: разлития нефти будут происходить и впредь, и некоторые из них будут иметь чудовищные последствия.

Фотографию нефтеналивного танкера никто не повесит у себя на стене.

Терт Кард прочел статью, отложил ее на уголок стола и посмотрел на Куойла.

– И ты туда же, – сказал он. – И ты, черт бы тебя побрал!

Вечером, когда редакция опустела, он, стоя у окна, обратился к отсутствующему Куойлу:

– Держи при себе свой американский гринписовский либерализм. Кто ты такой, мать твою, чтобы говорить все это? Ну конечно – бесценная гребаная колонка мистера Куойла! А ничего, что она противоречит всеобщим усилиям по развитию региона и экономическому прогрессу?

И он, переписав статью, разрезав и переклеив ее недрогнувшей рукой, напился. Чтобы заглушить изводившую его боль от гангренозных язв. И никто бы не догадался, что он вливал в себя стакан за стаканом, чтобы утвердиться в своем суровом личном достоинстве.

Спустя день или два Терт Кард принес картинку в рамке, вырезанную из настенного календаря пароходной компании, и повесил ее на стену позади своего стола – гигантский «Мирный взгляд» на фоне заката солнца входил в залив Пласентиа, подпись гласила: «Самый большой нефтяной танкер в мире». При первом же сильном хлопке двери картинка покосилась.

Куойлу это казалось забавным до тех пор, пока после полудня Кард не вернулся из типографии со стопкой «Балаболки», еще пахнущей краской. Взяв экземпляр, Куойл развернул его, чтобы посмотреть свои «Корабельные новости». Его колонка была сокращена до небольшого комментария к картинке из календаря, висевшей теперь за спиной у Терта Карда:

ФОТОГРАФИЯ НЕФТЯНОГО ТАНКЕРА

Более 3000 танкеров гордо бороздят Мировой океан. Эти гигантские суда, в том числе самый большой из них, пользуются преимуществами ньюфаундлендских глубоководных портов и нефтеперерабатывающих заводов. Нефть и Ньюфаундленд неотделимы друг от друга, как бекон и яйца, и как бекон и яйца, они будут питать всех нас в предстоящие годы.

Пусть у каждого из нас на стене висит фотография нефтяного танкера.

Куойл почувствовал, как кровь отлила от его головы и все закружилось перед глазами.

– Что ты сделал?! – рявкнул он на Терта Карда – словно рубанул топором.

– Подредактировал немного – вот и все. Ни к чему нам это гринписовское дерьмо. – Терт Кард негромко заржал. Он был доволен собой. Его простецкое лицо прямо сияло.

– Ты вырезал из моей статьи самую суть! Превратил ее в дешевую гнилую пропаганду нефтяной промышленности. Сделал меня рупором ее интересов.

Он зажал Карда в угол.

– А я предупреждал тебя, – подал голос Натбим. – Я говорил тебе, Куойл, чтобы ты держал ухо востро, иначе он перекорежит всю твою работу.

Куойл был в бешенстве, ярость рвалась из него, словно нефть, уже вспучившая безобидный песчаный покров и готовая ударить фонтаном.

– Это моя колонка, – взревел он. – Ты не имеешь права ничего менять в чужой колонке только потому, что тебе она не нравится, разрази тебя гром! Джек попросил меня вести колонку о кораблях и судоходстве. Это означает, что в ней выражается мое мнение и мое понимание вещей. А это, – он потряс газетой перед носом Карда, – совершенно не то, что я написал, это не мое мнение, не то, что я хотел сказать.

– Пока я здесь ответственный секретарь, – ответил Терт Кард, трясясь, как камешки в пустой жестяной банке, – я имею право менять все, что считаю не соответствующим курсу «Балаболки». А если ты так не думаешь, советую тебе спросить у Джека Баггита.

Он нырнул под мышку Куойла и бросился к двери.

– Думаете, я не знаю, что вы все здесь против меня?

Гигантская свеча гнева, каковую являл собой в тот момент Терт Кард, исчезла за дверью, скрыв от присутствующих свои огненные всполохи.

– Ты меня удивил, Куойл, – сказал Билли Притти. – Я и не догадывался, что в твоем котле столько пару. Ты его разделал под орех.

– Теперь сам видишь, как это бывает, – сказал Натбим. – Я предупреждал тебя об этом в самый первый день.

– Тем не менее не расслабляйся. Завтра этот крепкий орешек вернется целым и невредимым. Он тип мстительный и никому ничего не спускает.

– Я и сам удивился, – сказал Куойл. – Позвоню Джеку и попытаюсь все выяснить начистоту. Либо я пишу свою колонку, либо не пишу никакой.

– Послушай моего совета, Куойл. Не звони Джеку. Он на рыбалке, как ты, полагаю, знаешь, и не любит, когда проблемы «Балаболки» вторгаются в его частную жизнь. Ничего не предпринимай и предоставь мне сегодня или завтра вечером исполнить свой выход. Когда имеешь дело с Джеком, лучше подбираться к нему по-крабьи, боком.

– «Балаболка». Терт Кард у телефона. А, Джек. Да, здесь. – Прижав трубку к обтянутой свитером груди, Терт Кард посмотрел на Куойла. Утренний свет показался тому недобрым. – Хочет поговорить с тобой, – сказал Кард. По его тону можно было предположить, что Джек пребывает в дурном настроении, чтобы не сказать в гневе.

– Алло. – Куойл приготовился к внушениям.

– Куойл? Это Джек Баггит. Пиши свою колонку. Если ты вляпаешься в какое-нибудь дерьмо, мы всегда сможем сказать: а все потому, что он вырос в Америке. Терт тебе мешать не будет. Передай ему трубку.

Куойл отнял трубку от уха и протянул ее Карду. Все услышали, как зарокотал в ней сердитый голос Джека. Терт Кард медленно повернулся спиной к комнате и уставился в окно. Минута шла за минутой, он переминался с ноги на ногу, потом присел на край стола, стал ковырять свободной рукой в ухе, в носу, раскачивался, перекладывал трубку из одной руки в другую. Наконец в трубке наступила тишина, и он положил ее на рычаг.

– Ладно, – сказал он равнодушно, хотя лицо у него пылало. – Джек хочет попробовать предоставить Куойлу возможность писать свою колонку так, как он хочет. Пока, во всяком случае. Что ж, пусть будет так. Пусть будет так. Но у него есть идея по поводу рубрики автокатастроф. Вы знаете, что у нас бывают недели, когда ни одной приличной аварии не случается и приходится обращаться к портфелю. Так вот? Джек хочет включить в эту рубрику и кораблекрушения. По его словам, на собрании рыбаков говорили, что в прошлом году произошло более трехсот опасных происшествий с лодками и пропаж судов. Куойл, он хочет, чтобы наряду с автомобильными авариями ты освещал и происшествия на воде, а также делал снимки. Таких происшествий бывает множество, так что у нас всегда будет свежее бедствие в номер.

– В этом можно не сомневаться, – сказал Куойл, глядя на Терта Карда.

26. Мертвец

Мертвец, или Ирландский вымпел – свободный конец веревки, свисающий с паруса или такелажа.

Морской словарь

Конец сентября, Луна – в последней четверти, приливы ослабели. В первый раз Куойл остался в зеленом доме один. Тетушка уехала на выходные в Сент-Джонс – купить пуговиц и муслина. Банни и Саншайн со слезами выпросили у Куойла оставить их ночевать у Денниса с Бити после дня рождения Марти.

– Папа, она моя лучшая подруга. Я бы хотела, чтобы она была моей сестрой, – горячо уговаривала Банни. – Ну пожалуйста, пожалуйста, позволь нам остаться.

В подарочном магазине «Летающий кальмар» она выбрала для Марти перламутровое колечко и нарядную оберточную бумагу в горошек для упаковки. В пятницу Куойл переплыл бухту в своей смехотворной лодке, загрузив в нее сумку с продуктами, две упаковки пива, все свои заметки и распечатки. А также связку книг по правилам судоходства девятнадцатого века. В кухне, нагнувшись, чтобы поставить пиво в ледник, вспомнил о том, что забыл вынуть из лодки лед: ледник был пуст. Неважно. Вечером он выпил неохлажденное пиво и сел писать при свете газовой лампы.

В субботу Куойл бродил по не обставленным еще до конца комнатам; пыльный воздух, казалось, морщился, когда он проходил сквозь него. До обеда колол дрова; на обед выпил пива и съел две банки сардин и банку лимской фасоли. Во второй половине дня работал за кухонным столом, начал писать статью о Сэмюэле Плимсолле и его линиях[67], колотя по клавишам и ругаясь, когда пальцы попадали между двумя соседними.

«Бога ради, помогите мне»

Все мы мы видели на кораблях «линии Плимсолла», или так называемые грузовые марки[68]. Они означают степень загрузки, при которой судно может плавать безопасно.

Эти линии появились благодаря одному неравнодушному человеку, Сэмюэлю Плимсоллу, избранному в 1868 году членом парламента от Дерби. Плимсолл боролся за безопасность мореходов в те времена, когда недобросовестные судовладельцы сознательно посылали в море старые корабли загруженными сверх меры. В маленькой книжке «Наши моряки» Плимсолл дает описание плохих судов, настолько перегруженных углем или железом, что их палубы оказывались едва ли не вровень с поверхностью воды. Хозяева знали, что эти корабли обречены. Знали, что команда потонет. Они делали это ради получения страховки.

Перегруженность каждый год становилась основной причиной тысяч кораблекрушений. Плимсолл умолял на всех судах рисовать линию максимальной загрузки, умолял безоговорочно запретить кораблям покидать порт, если эта линия отчетливо не видна над водой.

Он обращался напрямую к своим читателям: «Вы сомневаетесь в моих утверждениях? Тогда, ради бога, о, ради бога, помогите мне добиться создания Королевской комиссии[69], которая досконально расследовала бы их справедливость!» Радея о своих корыстных интересах, могущественные судовладельцы препятствовали ему на каждом шагу.

Когда он закончил работать, уже наступал вечер. Он приготовил себе два фунта креветок в оливковом масле с чесноком и съел их, высасывая мякоть из панцирей. Потом, прихватив последнюю банку пива, отправился в сумерках на причал; сражаясь с комарами, наблюдал, как зажигаются огни в Якорном когте, как мигают на мысах маяки.

Ночью снова явилась Старая ведьма, оседлала и взнуздала Куойла. Ему опять приснилось, что он там, на том кошмарном шоссе. Хрупкая фигурка под эстакадой с умоляюще протянутыми руками. Петал, истерзанная, вся в крови. С какой диковинной скоростью он переносился в прошлое. Он жал на тормоза, но они не работали. Он просыпался на несколько минут, нога его была напряжена, как будто вдавливала изо всех сил педаль тормоза, шея в холодном поту. Ветер стонал в тросах, прикреплявших дом к скале, этот звук навевал чувство безнадежной покинутости. Но он натянул спальный мешок на голову и заснул снова. Он уже привык к ночным кошмарам.

К воскресному полудню статья о Плимсолле была готова, и Куойл ощутил потребность прогуляться. Он еще никогда не был на оконечности мыса. Когда он закрывал за собой дверь, шнурок с завязанными на нем узелками оторвался от засова и упал на землю. Он поднял его, сунул в карман и направился вдоль берега к самой дальней точке суши.

Ему пришлось перелезать через валуны величиной с дом, между которыми образовывались замкнутые влажные пространства-«комнаты» с полами, устланными водорослями. В расщелинах валунов застряли потерянные кем-то сети, растрепавшиеся и перепутавшиеся с водорослями и ракушками от мидий. С оставленных приливом водоемов взлетали чайки. Весь берег был усеян пустыми крабовыми панцирями, еще влажными от остатков крабьей плоти цвета ржавчины. По мере приближения к обрыву прибрежная полоска земли сильно сузилась. Дальше по ней идти было невозможно.

Поэтому он немного вернулся и взобрался на скалу, увенчанную мхом, словно мятым париком. Скала была изрыта глубокими промоинами. Прошел оленьей тропой на острие гранитного утеса, обрывавшегося в море. Справа ему открылась синяя окружность бухты Чокнутых, слева – каменистый берег, тянувшийся на много миль, до бухты Миски. Прямо перед ним расстилалась Атлантика.

Его ботинки цокали по голому камню. Он споткнулся о корень можжевелового куста, вмурованный в расщелину, заметил кварцевую «вену» на граните, похожую на застывшую молнию. Утес был испещрен трещинами и гребнями, ступеньками и ровными площадками. Далеко впереди он увидел пирамиду из камней и задумался: кто мог ее сложить?

Ему понадобилось полчаса, чтобы добраться до этой башни. Он обошел ее вокруг. Высота в три человеческих роста, на камнях – вкрапления лишайника. Построена очень давно. Вероятно, древними беотуками[70], исчезнувшими с лица земли, истребленными скуки ради китобоями и ловцами трески. Возможно, эта башня служила ориентиром для баскских рыболовов или мародеров Куойлов, заманивавших корабли на эти скалы с помощью ложных огней. Глухое уханье моря привлекло его к самой кромке обрыва.

Вот он, край земли, дикое место, которое, казалось, балансировало над пропастью. Никакого свидетельства человеческого присутствия, ничего – ни корабля, ни самолета, ни животного, ни птицы, ни предупредительного знака, ни буйка. Словно он был единственным человеком на всей планете. Бескрайность неба ревела у него в ушах так, что он инстинктивно воздел руки, чтобы защититься от нее. Ослепительные тридцатифутовые гребни бутылочного цвета обрушивались на камни, посылая пышную пену в бурлящие молочные озерца, на поверхности переливающиеся сливками. Даже здесь, в сотнях футов над морем, соленая взвесь разъедала глаза, и крохотные бусинки влаги оседали на лицо и куртку. Волны ударялись в берег гулким басом, каким гудит огонь в жарко пылающей печи.

Куойл начал спускаться по склону. Влажному и скользкому. Он шел медленно, взволнованный неистовой силой природы, пытаясь представить себе, каково здесь бывает в штормовую погоду. В сложном чередовании наступления воды на сушу и отступления от нее – как будто гигантское сердце, находящееся в центре Земли, отбивает два удара в сутки – продолжалась стадия отлива.

«Эти воды, думал Куойл, населены исчезнувшими кораблями, рыбаками, исследователями, ушедшими в глубину донных впадин, черных, как собачья глотка. Они кричат там, в этом соленом вареве. Викинги, идущие навстречу ветрам сквозь туман, ориентируясь на поляризованный свет[71], преломленный в солнечном камне. Эскимосы в лодках из шкур животных, ритмично вдыхающие и выдыхающие ледяной воздух, погружающие в воду обледеневшие весла; брызги замерзают на лету, лоснящийся вал поднимается, обрушивается, лодка рвется и спиралью идет на дно. Тысячелетние плавучие горы, отколовшиеся от ледников, зловещие, безмолвные; волны ударяются о них с обманчивым звуком прибоя, но никакого берега рядом нет. Туманные горны, приглушенные звуки выстрелов на берегу. Льды, приваривающие сушу к морю. Морозный туман. Облака, испещренные бликами света, отражающегося от водяных лужиц на поверхности льда. Ледяное сияние, искажающее все представления о размерах и расстояниях, искушающее миражами и иллюзиями. Редкое место на Земле».

Куойл поскользнулся на водоросли, предательски прилипшей к скале. Добрался до выступа, откуда, наклонившись, можно было увидеть мерцание омута внизу. Дальше идти было некуда.

Его взору открылись три вещи: соты пещер вровень с поверхностью воды; скала, напоминающая очертаниями гигантскую собаку, и человеческое тело в желтом костюме: голова опущена в воду, как будто мужчина не в силах оторвать взгляд от замысловатых узоров морского дна. Руки и ноги раскинуты в стороны, абрис тела похож на морскую звезду; вода то выносила тело из пещеры, то наполовину втаскивала его обратно – игрушка на веревочке, за которую дергает море.

«Газетный репортер, похоже, притягивает мертвецов, как магнит».

Добраться до тела можно было только одним способом – прыгнув в пену прибоя. Но если принести веревку с крюком на конце… Куойл стал карабкаться обратно на утес. Ему вдруг пришло в голову, что мужчина в желтом мог упасть с того самого места, по которому он сейчас пробирается. Но вероятнее, что он выпал из лодки. Нужно кому-то сообщить.

Он взбежал обратно на мыс, чувствуя боль в боку. Сообщить кому-то о мертвеце. Когда он доберется до дома, понадобится еще час, чтобы вдоль берега бухты доехать до отделения береговой охраны. На лодке будет быстрее. Дувший в спину ветер поднимал волосы и застилал ими глаза. Поначалу Куойл ощущал холод, но, рысью преодолев скалу, разогрелся и даже расстегнул молнию на куртке. Как далеко еще до причала!

Взбудораженный стоявшей перед глазами картиной – труп в желтом костюме, заплывающий в пещеру и выплывающий из нее, – он поспешно отвязал лодку и стремительно направил ее через бухту к Якорному когтю. Как будто еще сохранялся шанс спасти человека. Спустя десять минут после того, как отплыл от подветренного берега и оказался на открытом месте, он понял, что совершил ошибку.

Куойл никогда еще не попадал на своей лодке в такую бурную воду. Волны, накатывавшие из устья бухты, били его в борт, их пенные гребни напоминали издевательские улыбки. Лодка раскачивалась, вставала дыбом, с тошнотворной скоростью обрушивалась вниз. Он инстинктивно сменил курс, чтобы волны били от носа по касательной. Но теперь он несся на северо-восток от Якорного когтя. В какой-то точке ему придется повернуть на восток-юго-восток, чтобы попасть в порт. Не имея ни малейшего опыта, Куойл не знал, как пересечь бухту зигзагами: длинный пробег носом к ветру и волне, потом короткий – на четверть румба. На полпути через бухту он сделал резкий поворот в сторону Якорного когтя, подставив волне низкую и широкую корму.

Лодка вздыбилась, и из-под сиденья выскользнул короткий конец веревки. На одном ее конце был завязан узел, на другом веревка свилась, скрутилась петлями, словно старые узлы на ней наконец распустились. Куойл впервые осознал: в узлах, завязанных на веревке, есть определенный смысл. Лодку кидало, она зарывалась носом в ревущую воду, винт вращался с бешеной скоростью. Куойл испугался. Каждый раз, когда руль вырывался у него из рук, лодка начинала рыскать и отклонялась от курса. Через несколько минут его путешествие закончилось. Нос опустился вниз, как топор, корма задралась кверху. Волна вмиг схватила лодку и бросила ее бортом навстречу наступающему морю. Лодка завертелась. Опрокинулась. Куойл оказался под водой.

За пятнадцать ужасающих секунд он научился плавать достаточно, чтобы добраться до перевернутой лодки и ухватиться за ось заглохшего мотора. Под тяжестью его тела корма накренилась набок, нос приподнялся – не сильно, но достаточно для того, чтобы поймать набегающую волну, которая, снова перевернув лодку, захлестнула ее, наполнив водой до краев. Опять барахтаясь в прозрачной воде, Куойл увидел бледный контур лодки под собой, в глубине, она медленно, спокойно опускалась на дно, по мере ее погружения знакомые детали конструкции и краски становились неразличимы.

Куойл вынырнул, судорожно хватая ртом воздух, почти ослепнув от чего-то горячего, попавшего в глаза, и увидел, что стекающая с его головы вода окрашена кровью.

«Идиот! – мелькнуло у него в голове. – Какая глупость – утонуть, имея двух совсем маленьких детей».

Ни спасательного жилета, ни плавающего на поверхности весла, и никакого понятия, что делать… Волна подняла его и закачала, как поплавок из телесного жира и полных воздуха легких. Так он болтался в холодной воде в полутора милях от обоих берегов. Обрывок шнурка с узелками плавал перед ним, а в стороне, футах в двадцати – красная коробка, пластмассовый контейнер для льда, который он забыл вчера в лодке. Он бросился к контейнеру сквозь флотилию деревянных спичек, видимо, выпавших из сумки с продуктами, – Куойл помнил, что покупал их. Подумал: когда-нибудь их вынесет на берег, крохотные палочки без головок – их смоет вода. Интересно, где в это время будет он сам?

Он ухватился за ручки контейнера и лег на него верхней частью груди. То ли со лба, то ли из-под волос у него капала кровь, но он не решался оторваться от контейнера, чтобы ощупать рану. Как ударился, он не помнил. Должно быть, лодка, переворачиваясь, задела.

Волны казались огромными, как горы, но он поднимался и опускался вместе с ними, словно щепка, стараясь беречься зеленых завихрений, закапывавших его под себя, и вскипавших коварных гребешков, заливавших нос соленой водой.

Отлив почти закончился, когда он обнаружил мертвеца. Наверное, это было часа два тому назад. Должно быть, теперь снова начинается прилив. Его часы пропали. Но между отливом и началом нового прилива, когда стоит низкая вода, проходит, кажется, около часа. О течениях в бухте он почти ничего не знал. То, что Луна находилась в последней четверти, означало, что прилив будет невысоким. Билли говорил, что вдоль западного берега фарватер очень сложный – мели, рифы, подводные скалы, расположенные близко к поверхности. Куойл боялся, что течение отнесет его на пять миль к узкой части пролива, а потом – в открытое море, и он отправится прямо в Ирландию на контейнере для льда. Если бы все это случилось ближе к западному, наветренному берегу, где вода не такая бурная, он смог бы, отталкиваясь ногами, доплыть до суши.

Прошло много времени, несколько часов, по его ощущениям. Он не чувствовал ног. Когда волна в очередной раз подняла его, он попытался оценить свое местоположение. Теперь западный берег казался ему ближе. Но, несмотря на ветер и наступающий прилив, он двигался к оконечности мыса.

Позже Куойл с удивлением увидел башню из камней, которую обходил сегодня утром. Должно быть, какое-то ответвление течения несло его вдоль берега к краю земли, к пещерам, к мертвецу. Вот будет потеха, если все кончится тем, что он составит компанию человеку в желтом и будет так же, как тот, заплывать и выплывать из затопленной водой пещеры.

– Нет! Во всяком случае, пока у меня есть этот горячий ящик, – произнес он вслух, потому что теперь ему казалось, что красный холодильник наполнен раскаленными углями. Он вывел это из того, что, когда он отрывал подбородок от крышки, челюсть его начинала непроизвольно клацать, а когда снова прижимал подбородок к ящику, клацанье прекращалось. Только восхитительное тепло могло оказать такой эффект.

С удивлением он обнаружил, что уже смеркается, и по-своему даже обрадовался: это означало, что скоро он сможет лечь в постель и немного поспать. Он ужасно устал. Будет чудесно погрузиться в эти мягкие вздымающиеся и опускающиеся валы. Именно так он решил. Непонятно, почему он не подумал об этом раньше, но желтый человек, конечно, не мертв. Он спит. Отдыхает. И минуту спустя Куойл решил, что тоже может перевернуться на спину и заснуть. Как только выключат свет. Но яркий свет бил прямо в его опухшие глаза, и Джек Баггит старался оторвать его от горячего ящика и положить на кучу холодной рыбы.

– Господи Иисусе петушиный бог! Я знал, что там кто-то есть. Чувствовал. – Он набросил на Куойла штормовку. – Говорил же тебе, что это чертово корыто тебя угробит. Сколько ты пробыл в воде? Похоже, парень, немало. А в такой воде долго и не протянешь.

Но Куойл не мог ничего ответить. Его колотила такая сильная дрожь, что пятки выбивали дробь по наваленной на дно рыбе. Он хотел сказать Джеку, чтобы тот дал ему горячий ящик – согреться, но челюсти у него не разжимались.

Джек наполовину внес – наполовину вволок его на идеальную кухню миссис Баггит.

– Это Куойл, которого я выудил из чертовой лужи, – сказал он.

– Знали бы вы, сколько народу Джек спас, – сказала его жена. – Не сосчитать.

Всех, кроме одного.

Она раздела Куойла, обложила его бедра бутылками с горячей водой и укутала одеялом. Потом налила в кружку дымящегося чая, со сноровкой, которая достигается опытом, разжала ему зубы ложкой и влила чай в рот. Джек пробурчал, что стаканчик рома был бы куда полезней.

Двадцать минут спустя челюсти Куойла расслабились, и в голове прояснилось настолько, что он сумел, запинаясь, рассказать о потонувшей лодке, об иллюзии горячего ящика и детально рассмотреть жилище Баггитов, а также самостоятельно выпить вторую кружку чая с большим количеством сахара и сгущенным молоком.

– Это хороший китайский чай, «Черный дракон», – сказала миссис Баггит. Никакой ром, по ее мнению, не мог сравниться с его целительным действием.

Все в доме было украшено плетеными кружевами и салфетками, связанными крючком с мастерством, характерным для этих мест; узорами для кружев служили волны и плавучие льдины, раковины моллюсков и водоросли, щупальца кальмаров, круглые узелки тресковых глаз, колючие запятые креветок и расщелины морских пещер, белые снега на черных горах, стремительно планирующие чайки и косые серебряные дожди. Замысловатые узлы были вырезаны на рамках, заключавших в себе фотографии предков и якорей, Библия была накрыта пенным кружевом, циферблат часов, словно невеста, выглядывал из-под веночка искусственных полевых цветов. Ручки кухонных шкафов щеголяли кисточками, как танцовщицы в публичном доме, ручка чайника была оплетена змеиными кольцами, легкие стулья утопали в горах нитяных и шнуровых чехольчиков, наброшенных на спинки и подлокотники. На полке лежал телефонный справочник Онтарио 1961 года.

Миссис Баггит, стоявшая у стены, выкрашенной в фисташковый цвет, подошла к плите, чтобы снова наполнить чайник; кисти ее рук были похожи на небольшие сварные ковшики: крупные узловатые суставы и покрытые шрамами пальцы. Кипящая вода с шипением хлынула в заварной чайник. На миссис Баггит было хлопчатобумажное платье с короткими рукавами. Дом дышал тропической жарой и летаргическим комфортом.

У нее был голос, закаленный привычкой перекрикивать ветер и делать резкие заявления. В этом доме Джек съежился до размеров куклы, а его жена казалась великаншей среди воскового мерцания света и цветочных каскадов. Она всматривалась в лицо Куойла, как будто знала его прежде и теперь старалась вспомнить. Его зубы уже меньше стучали о край чашки. Дрожь, сотрясавшая его с головы до пят, унялась.

– Вы согреетесь, – сказала она, хотя самой ей это было уже не дано, и подложила ему под ноги обернутый тряпицей горячий кирпич. Пятнистая собака-подросток зашевелилась на своем коврике и подняла уши.

Джек, как многие мужчины, которые занимаются тяжелым физическим трудом, расслаблялся, стоило ему только усесться в удобное кресло, раскидывался в нем, растекался, как будто роскошь праздности превращала его мышцы в желе.

– Благодари свое сложение и свой жир, это они защищали и грели тебя все эти часы, держали на плаву. Тощий давно бы концы отдал.

Потом Куойл вспомнил о желтом мужчине и снова рассказал свою историю, теперь начав с того, как отправился на мыс, и закончив светом, бившим в глаза.

– Это возле «духовок»? – Джек пошел к телефону, стоявшему в треугольном пространстве под лестницей, звонить в береговую охрану. У Куойла звенело в ушах. Миссис Баггит продолжала говорить:

– Люди, которые носят очки, не ладят с собаками. Собаке нужно видеть ваши глаза, чтобы понять, что у вас за душой. Собака будет ждать, когда вы улыбнетесь, если потребуется, целый месяц.

– Вы имеете в виду ньюфаундлендов? – спросил Куойл, все еще слабый от усталости после сражения с морем.

– Ньюфаундлендов! Да их тут и не водится. Эта собака не для здешних мест. Настоящая собака, лучшая из всех на свете, – это водяная собака. Вот этот, Бэтч, отчасти водяная собака, но он не чистокровный, таковые все вымерли. Их поубивали несколько поколений назад. Спросите Джека, он все вам про них расскажет. Хотя Джек – кошатник. Это я обожаю собак. Бэтч – от Элвис, собаки Билли Притти. А у Джека, знаете ли, кот, старичок Томми, он с ним в лодке на рыбалку ездит. Тоже отличный рыбак.

Когда Билли Притти и Терт Кард наконец сообщили, что береговую охрану поставили в известность о желтом человеке, кружка Куойла была уже пуста. Джек отправился во двор чистить и замораживать свой улов. Он свое дело сделал – спас, теперь пусть жена выхаживает.

Миссис Баггит отвела Куойла наверх, в гостевую комнату. Принесла снова наполненные горячей водой бутылки.

– А за новой лодкой отправляйтесь к Элвину Йарку, – сказала она.

Прежде чем уснуть, Куойл заметил возле двери забавный гофрированный цилиндр. И это было последнее, что он увидел.

Утром, зверски голодный, пребывающий в эйфории оттого, что жив, он разглядел: цилиндр был каталогом товаров по почте, превращенным в упор для двери, – тысяча сложенных и склеенных страниц – и представил себе, как зимними вечерами, день за днем, миссис Баггит работает над ним, между тем как ветер за окнами метет по карнизам, падает снег, стонет в бухте ледяной припай и далеко на севере вьются над крышами замерзшие дымки́. А она трудолюбиво сворачивает и клеит, сворачивает и клеит, чайник пыхтит на плите, затягивая окна паром. Что же касается Куойла, то самым красноречивым напоминанием о шестичасовом плавании стали для него ногти на ногах, от полинявших дешевых носков окрасившиеся в темно-синий цвет.

Когда дом ее снова опустел, Куойл ушел, чайник был ошпарен и возвращен на полку, пол вымыт, миссис Баггит вышла во двор повесить на просушку одеяло, в которое укутывала Куойла, и снять забытое вчера на веревке выстиранное белье. Хотя все еще стоял мягкий сентябрь, жестокий шторм, унесший Джессона, бушевал вокруг нее. Глаза моргали на ярком свету; негнущимися пальцами она за штанины стянула с веревки брюки Джека, смахнула иней с голубой блузки. Потом, в доме, принялась гладить и складывать, но в ушах ее неизменно стоял скрежет трущихся друг о друга льдин за мысом, треск опрокидывающихся и раскалывающихся айсбергов, грохот льдин, вздымающихся на сотни футов вверх, к белой Луне, и растрескивающихся, растрескивающихся на куски.

27. Отдел новостей

Камбузные новости – беспочвенные слухи о каком-нибудь корабле.

Морской словарь

Спустя два дня после «заплыва» Куойла, в полдень, Билли Притти, в шерстяной серо-черной клетчатой куртке, ухмыляясь, вошел в редакцию, на голове у него был старый летный шлем с расстегнутыми ремешками, лицо – мглистого цвета.

– Вытащили твоего утопленника, Куойл, поисковики-спасатели выудили его из пещеры. Правда, огорчил он их. – Достал из кармана листок бумаги, развернул. – Это материал для первой полосы, и я сочинил его по дороге сюда. Конечно, по справедливости это должна была бы быть твоя история, но я ее уже написал. То, в чем он плавал, было спасательным костюмом. Его отнесло к «духовкам» течением. Несколько лет назад туда уже прибивало одного парня, из Безымянной бухты.

– Огорчил? Что ты хочешь этим сказать?

– Не могли выяснить, кто он. Сначала. Сложно было.

– Кончай испытывать наше терпение, Билли Притти. Что там?

– Головы нет.

– Чемодан? – догадался Куойл. – Это его голова в чемодане? Мистер Мелвилл?

– Да, именно, мистер Мелвилл из чемодана. Они так думают. Как раз в этот момент полиция и береговая охрана из кожи вон лезут, обрывают телефоны, звонят в Штаты, в разные информационные бюллетени, бьют во все колокола. Но, вполне возможно, все будет безрезультатно. Говорят, судя по всему, тело засунули в спасательный костюм уже после того, как голова была отрезана.

– Почему они так решили? – сказал Терт Кард.

– Потому что тело расчленено на пять фрагментов – разрезано, как пирог.

Усевшись за компьютер, Билли Притти отстучал заголовок:

ОБНАРУЖЕНО ПРОПАВШЕЕ ТЕЛО.

ЧУДОВИЩНАЯ НАХОДКА В ПЕЩЕРАХ

– Ну почему мне никогда не достаются хорошие темы? – сказал Натбим. – Одни мерзости. Конечно, как что-нибудь отвратительное, гнусное, о чем и рассказать-то можно только иносказательно, подмигивая, намеками, так это Натбиму. Вот уж по чему я скучать не буду. Самое приличное, что попалось мне за все это время, – список обвинений, выдвинутых против мэра Галлиамбика. Две недели назад он выиграл в Атлантической лотерее сто тысяч и отпраздновал это событие, совратив за неделю четырнадцать подростков. Его обвинили в нападении, грубой непристойности и мужеложстве. Или вот еще: извращенец двадцати девяти лет от роду, ошивавшийся возле дома престарелых «Золотая долина», уговорил семидесятиоднолетнюю даму отправиться с ним в его пикапе в торговый центр бухты Миски. Вместо этого он завез ее в какие-то дебри и зверски изнасиловал, старушке даже пришлось делать операцию. Его арестовали, и все мы знаем, что он сделал в день, когда должен был предстать перед судом.

– Сорвал с себя всю одежду, – пробубнили хором Куойл, Билли Притти и Терт Кард.

– Или возьмем священников, связанных с детскими приютами. Уже девятнадцать из них ждут суда. А в клинике Безымянной бухты врача обвинили в сексуальных посягательствах на четырнадцатилетних пациенток – «провокационном ощупывании груди и гениталий», как было записано в протоколе. В понедельник регент хора из бухты Миски признался, что за последние двенадцать лет изнасиловал и растлил больше ста мальчиков из хора. Опять же в бухте Миски был арестован американский турист, который щупал мальчиков в городском бассейне. «Он все время трогал меня сзади и спереди», – пожаловался десятилетний ребенок. А тут, в Якорном когте, любящему отцу предъявили обвинение в сексуальных домогательствах к двум собственным сыновьям и дочери-подростку, имевших место бессчетное число раз с тысяча девятьсот шестьдесят второго года по настоящее время. Содомия, нападения, сексуальное насилие. Или еще пример отличного семьянина: тридцатипятилетний рыбак часами на берегу учил свою четырехлетнюю дочку оральному сексу и мастурбации.

– Господи боже мой! – воскликнул Куойл. – Не может быть, чтобы все это случилось на одной неделе.

– И это еще не все, – ответил Натбим. – Вот еще целая страница, пропади она пропадом.

– Ради этого газету и покупают, – заявил Терт Кард, – а не ради каких-то там колонок и советов по домоводству. Главное – натбимовские истории, по возможности с именами и датами. В том-то и заключалась гениальность Джека: он угадал, что́ нужно читателю. Теперь, конечно, любая ньюфовская газета их печатает, но «Балаболка» первой начала сообщать имена и жуткие подробности.

– Не удивительно, что все это вгоняет тебя в депрессию, Натбим. Что, здесь дело обстоит хуже, чем в других местах?

– Не знаю, хуже ли или просто тут более открыто об этом пишут. Дело священника кажется особенно отвратительным. Тут, в маленьких портах, полно негодяев-священников, которым наивные родители безоговорочно доверяют. Но мне доводилось слышать циничные высказывания насчет того, что сексуальное насилие над детьми – старая ньюфская традиция.

– Если уж на то пошло, то это скорее старая британская традиция. – Кард скреб ногтями голову, пока перхоть не засыпала всю клавиатуру.

– И что здесь делают с насильниками? Существует какая-нибудь программа реабилитации? Или их просто изолируют в тюрьме, чтобы угомонились?

– Не знаю, – ответил Натбим.

– Об этом можно было бы сделать интересный материал, – сказал Куойл.

– Да, – согласился Натбим уныло, словно пружина внутри него схлопнулась. – Можно было бы. Если бы у меня оставалось время до отъезда. Но у меня его нет. «Бармаглот» почти готов, и мне нужно успеть убраться отсюда, пока лед не встал. – Широкий смачный зевок. – В любом случае я уже перегорел.

– Ты бы поставил Джека в известность, – заволновался Терт Кард.

– Да он знает.

– Куойл, что у тебя сегодня: автоавария или кораблекрушение? Что-то обязательно нужно. Складывается впечатление, что каждый раз, когда случается авария, ты уезжаешь брать интервью для своих корабельных новостей. Или, может, катаешь миссис Проуз? Куойл, ты отсутствуешь в редакции больше, чем Джек.

– У меня сегодня Харолд Найтингейл, – ответил Куойл. – С фотографией Харолда на пустой палубе. Статья у тебя на компьютере.

ПОРА КОНЧАТЬ СО ВСЕМ ЭТИМ

Выдаются дни, когда и с постели вставать не стоит. Харолд Найтингейл из порта Мучений знает это как никто другой. Для рыбаков порта Мучений это был бедственный сезон. Харолд Найтингейл поймал ровно девять рыбин трески. «Два года назад, – говорит он, – мы добыли 170 000 фунтов трески в районе Большой балки. В этом году – меньше чем ничего. Я не знаю, что делать. Хоть прачечную открывай».

Чтобы поймать девять рыб, мистер Найтингейл потратил $ 423 на топливо, $ 2150 – на лицензию, $ 4670 – на ремонт и переоснащение катера, $ 1200 – на новые сети. Вдобавок ко всему его прихватил такой ревматизм суставов, какого не было ни разу за 31 год занятий рыболовством. «Руки распухли от запястий до плеч», – рассказывает он.

В прошлую пятницу Харолд Найтингейл решил, что с него довольно. Он сказал жене, что собирается в последний раз вытащить свои ловушки, написал объявление о продаже катера и попросил жену разместить его в «Балаболке».

Вместе со своей бригадой, состоявшей из четырех человек, он все утро вытаскивал ловушки (все они оказались пустыми) и уже возвращался домой, когда ветер неожиданно усилился. Возникло небольшое волнение на море, и несколько волн захлестнули кормовую часть палубы. Прямо у входа в порт Мучений катер накренился на правый борт и уже не смог выпрямиться. Шкипер Найтингейл и команда успели забраться в спасательные шлюпки, покинуть тонущее судно, которое тут же исчезло под водой, и направиться к берегу. Катер не был застрахован.

«Самое печальное в том, что он затонул под тяжестью пустых ловушек. Для меня хоть слабым утешением послужило бы, если бы он затонул под грузом рыбы».

По возвращении домой мистер Найтингейл отозвал из газеты свое объявление о продаже катера.

– Ха-ха, – рассмеялся Терт Кард. – Я помню, как он звонил насчет этого объявления.

Куойл тяжело опустился на стул, вспоминая стариков, которые, стоя под дождем, рассказывали ему, как это было, и Харолда Найтингейла, чей труд всей жизни закончился, как глупая шутка.

Он достал из кармана письмо Партриджа и перечитал его. Мотания взад-вперед по побережью, мебель для нового дома. Меркалия подарила ему на день рождения видеокамеру. Они соорудили бассейн и нечто, называющееся «Газовый гриль “Мечта повара”», – оно обошлось им в две тысячи. Он серьезно увлекся дегустацией, завел винный погреб. Познакомился на какой-то вечеринке со Спайком Ли[72]. Меркалия учится летать. Он купил ей кожаную летную куртку и белый шелковый шарф. Ради шутки. Нашел мастера, чтобы построить на заднем дворе еще одну глиняную печь. С коптильней для мяса и лосося из реки Колумбия. В кухне установили трехтемпературный водный бар. Завели встроенную цифровую аудио- и видеосистему, которая позволяет проигрывать лазерные аудио- и видеодиски одновременно в разных комнатах с разной громкостью. Когда же Куойл наконец прилетит к ним в гости? Приезжай в любое время. Когда тебе удобно.

Куойл снова сложил письмо и сунул в карман. Бухта напоминала алюминиевый поднос с бумажными корабликами. Какими короткими становятся дни. Он посмотрел на часы, изумляясь, как быстро выпало из хода времени несколько месяцев.

– Натбим, пойдем к «Шкиперу Уиллу», съедим по бургеру с кальмаром?

– С удовольствием. Дай только закончу абзац – и я с тобой.

– Принесите мне жареной рыбы с картошкой навынос, – попросил Терт Кард, доставая из кармана вискозных брюк смятые купюры.

А Билли открыл свой контейнер для обеда с котом Гарфилдом на крышке, посмотрел на тушеную треску и ломоть хлеба с маргарином и подумал, что лучше ему подкрепиться этим.

Куойл и Натбим склонились над столом в глубине зала. В ресторане сильно пахло пережаренным маслом и перестоявшим чаем. Натбим наклонил чайник, и в чашку полилась струя прекрасного китайского чая цвета тиковой древесины.

– Ты заметил сверхъестественное чутье, с которым Джек раздает задания? Он каждому поручает такие темы, которые лучше всего играют на его внутренних страхах. Ну, смотри: твоя жена погибла в автокатастрофе. И что Джек велит тебе освещать? Автокатастрофы. Он велит тебе делать снимки, пока горит обивка в машине и кровь еще не остыла. Билли, который по непонятным причинам никогда не был женат, он поручает домоводство, страничку для женщин о семье и домашнем очаге, а ведь это должно быть чрезвычайно болезненно для старика. Или я. Я вынужден освещать сексуальные извращения. И каждый новый материал вызывает во мне воспоминания о собственном детстве. Меня насиловали в школе три года: сначала жалкий учитель геометрии, потом старшие мальчишки, которые были его закадычными дружками. До сих пор я не могу заснуть, не завернувшись в пять-шесть одеял, как мумия. Интересно, понимает ли Джек, что делает? Может ли многократное противостояние знакомому злу облегчить и притупить боль или оно лишь поддерживает ее остроту? Я бы сказал, что поддерживает.

Куойл заказал еще рулетов и стал разминать чайный пакетик в блюдце. Наестся ли он рулетами?

– А с собой разве он не так же поступает? Выходит в море, отнявшее у него отца, деда, двух братьев, старшего сына и чуть было не забравшее младшего. Это заглушает – я имею в виду боль. Потому что ты видишь, что не одинок в своем горе, что другие люди страдают так же, как и ты. Наверное, есть доля истины в старой поговорке «два горя вместе – третье пополам». Умирать легче, когда вокруг умирают другие.

– Веселенькие у тебя мысли, Куойл. Выпей еще чаю и кончай терзать этот несчастный пакетик. Видел, что утром прицепилось к штанам Терта Карда?

Но мысли Куойла были заняты тем, съесть ему один кусок брусничного пирога с ванильным мороженым или два.

В четыре часа он поехал за Уэйви.

Холод надвигался с севера, дождь сменился ледяной крупой, ледяная крупа – снегом, туман превратился в облака острых, как иголки, кристаллов, но Куойл следовал выработанной рутине: утром завозил Саншайн к Бити, Банни – в школу, подвозил Уэйви. В четыре часа проделывал все в обратном порядке.

«Шофер – вторая профессия журналиста».

Если на этот день его работа была закончена, они пили чай в удивительной кухне Уэйви. Если у него еще оставались дела, они иногда ночевали у нее. Она стригла Куойла. Он субботним утром складывал ей дрова в поленницу. Время от времени они вместе обедали. Становились все ближе и ближе. Как две утки, поначалу плавающие у противоположных берегов пруда, а в конце концов встречающиеся посередине и плавающие уже вместе. На это уходит немало времени.

– Нет никакой необходимости, – шептала миссис Мейвис Бэнгз, обращаясь к Дон, – в том, чтобы шастать взад-вперед и всех развозить. Дети могли бы ездить на школьном автобусе. Он высаживал бы девочку возле редакции, и она могла бы делать уроки, пока племянник Агнис заканчивает свою работу – чем бы он там ни занимался. Что-то пишет вроде. Не слишком тяжелый труд для мужчины. А миссис Проуз и вовсе незачем таскаться в школу по такой погоде. Она все это придумала, чтобы подцепить его.

Правда, и у него есть повод: ему ведь очень нужен кто-нибудь, чтобы заботиться о его отпрысках и готовить еду. Ну и для всего остального, понимаешь, о чем я? Он же такой здоровяк, наверняка изголодался.

На кухне Уэйви у окна стоял рабочий стол, за которым она раскрашивала желтой краской миниатюрные лодочки, сделанные ее отцом. К каждой прикрепляли ярлычок: «Деревянные сувениры. Сделано в бухте Мучной мешок». Она шлифовала и раскрашивала подставки для салфеток в форме лабрадорского ретривера, деревянных бабочек, предназначенных для того, чтобы туристы дома прикрепляли их к внешним стенам, морских чаек, стоящих на одной ноге – шпонке. Кен развозил фигурки по магазинам подарков вдоль всего побережья и сдавал на условиях комиссионной продажи, но они довольно хорошо расходились.

– Я знаю, что это всего лишь поделки для туристов, – говорила Уэйви, – но они не так уж плохи. Приличная работа, которая приносит честный заработок.

Куойл проводил пальцами по тщательной резьбе и гладкой, как стекло, полировке и признавал, что все сделано прекрасно.

Маленький дом был полон ярких красок, будто под сухой кожей Уэйви клокотал бунтарский дух. Лиловые стулья, сине-алые плетеные коврики, картинки на стеклах кухонных шкафов и расписные дверные косяки. Стоя на фоне этого буйства красок, она напоминала женский контур, вытертый в нем ластиком.

Саншайн понравился шкаф со стеклянными дверцами, за которыми виднелись белая супница, выстроившиеся в ряд тарелки с плавающими рыбками по окружности обода и четыре зеленых бокала для вина. На нижних дверцах Уэйви нарисовала картинки: свой собственный дом с крашеным забором и отцовский дворик с деревянными фигурками. Саншайн открыла дверцу с двориком на картинке, та издала сиплый скрип. Девочка расхохоталась.

28. Цепной захват конькобежца

Чтобы спасти человека, провалившегося под лед, пальцы спасателя и пальцы жертвы сгибаются внутрь и сцепляются крючком.

Желательно, чтобы ногти были коротко острижены.

Книга узлов Эшли

Тетушка вышла пройтись. Ей нужно было подышать свежим воздухом, побыть вдали от Куойла и его детей. Отдохнуть от топота Саншайн и от ее прямолинейных вопросов. От подаренной Натбимом записи, которую Банни крутила без остановки, сажая батарейки в плеере. Последние дни октября. Вдоль всего побережья – треск ружейных выстрелов по стаям кайр, улетающих от наступающего льда. Косяки палтуса, дрейфующие от шельфа на восток. Истощенные лососи, лежащие на глубине затягивающихся льдом речных затонов или дрейфующие в море.

Она набрела на маленький прудик. Вспомнила его, этот водный овал, окруженный кустами черники и лавра: женщины и дети, двигающиеся через осеннюю пустошь, ягоды морошки, блестящие в закатных лучах, словно капли меда. Дырявые башмаки, птицы, вспархивающие из-под ног при приближении сборщиков ягод. Ее мать всегда любила болота, несмотря на клещей. Любила найти пригорок и немного поспать под плывущими облаками. Просыпаясь, говорила: «Ох, я бы проспала так всю оставшуюся жизнь». Сколько времени она проспала в неведении! И умерла от пневмонии на койке бруклинской больницы, веря, что лежит на заболоченной пустоши под северным солнцем.

Тетушка предалась воспоминаниям о том давнем октябре: замерзший пруд, лед бесцветный, как подошва тяжелого утюга, тонкие валики облаков – как серые карандаши в коробке. Медвежьи ягоды, вмерзшие в ледяную корку. Ветер стих. Глубокая тишина. Изо рта от дыхания вырываются белые облачка пара. Отдаленный шелест волн. Ни шевелящейся на ветру мертвой травинки, ни чайки, ни кайры в небе. Перламутрово-серый пейзаж. Ей было одиннадцать или двенадцать. Голубые вязаные чулки, платье, перешитое из маминого. Пальто из вареной шерсти, английское, немного тесное в подмышках, – из подержанных вещей, собранных пятидесятниками в качестве благотворительной помощи. У нее были огромные мужские хоккейные коньки, которые она крепко привязывала к башмакам. Веревка порвалась. Она сделала «бабий» узел, протянула металлический кончик шнурка через петельку и завязала бантиком.

Косые белые штрихи от первых робких скольжений, потом – завитки и петли, похожие на разматывающуюся нитку. В безветренных сумерках она рассекала стену холода. Звук дыхания, скрип коньков. Она была одна на идеально гладком льду, в красном свете заката, под облаками, похожими на ветви – на кипы колеблющихся окровавленных ветвей. Одна. В кармане пирожок со свининой. Она подняла голову и увидела его.

Он шел по льду, расстегивая брюки, неуклюже скользя на подошвах своих рыбацких сапог. И хотя бежать ей было некуда, кроме как по кругу, хотя она понимала, что он все равно настигнет ее, если не сейчас, то позже, она помчалась прочь, довольно долго ускользая от него. Наверное, минут десять. Это долго.

Сейчас она стояла и смотрела на пруд. Маленький, ничем не привлекательный. Незачем было к нему спускаться. Небо было не красным, а почти черным на юго-западе. Метели уже в пути. Уже довольно скоро оконные стекла покроются морозными узорами, снежные меха лягут на карнизы, кромки инея будут образовываться на одеялах в том месте, куда достигает дыхание, бревна, из которых сложен дом, арктическими ночами будут потрескивать и пощелкивать на морозе. Как было когда-то. А потом было шарканье шагов, горячее дыхание у нее на лице. Снаружи – хищный ветер, воющий в тросах, с силой посылающий внутрь через дымоходы кольца дыма, сажей оседающие на плите. Суровые напасти февраля. А также марта и апреля. Снег будет идти до конца мая.

Она вздрогнула.

Что ж, та жизнь закалила ее, она проложила свой собственный путь вдоль суровых берегов, залатала паруса, заменила изношенный механизм на новый, крепкий. Сумела обойти скалы и мели. Ей это удалось. И все еще удается.

Воздух звенел в ушах. Дальние льды сползали все ниже. Из ниоткуда появились снежинки – как мелкие обрезки чистой пластмассы, чудом образовавшиеся в безоблачном небе. Она устало потащилась обратно домой. Холод в ноздрях отдавал запахом гари. Надо послушать прогноз погоды. Впереди – долгая зима. Дальше откладывать нельзя.

Войдя в дом, она повесила пальто, перекинула шапку через плечо и, аккуратно сложив, засунула перчатки в правый карман – пальцами внутрь, манжетами наружу.

Племянник читал девочкам книжку. Можно начинать готовить ужин. Что-нибудь простое. Оладьи. Засыпая муку в миску, она думала о предстоящем снегопаде. Нужно об этом поговорить. Первая же метель могла перекрыть дорогу. Он еще этого не знает.

Ветер с пронзительным воем вырвался из тукаморовой рощи, завыл в тросах.

– Ужинать! – позвала тетушка.

Как громко прозвучал ее голос в полупустых комнатах.

– Чего бы я сейчас не отдала, – сказала она вдруг Куойлу, вилкой накладывая оладьи в его холодную тарелку, – за хороший ужин в хорошем ресторане и хороший фильм в кинотеатре. Чего бы я не отдала за то, чтобы завтра утром сесть в теплый автобус вместо того, чтобы ехать на пикапе вокруг всей бухты. Призна́юсь тебе честно, наступающая зима меня пугает.

Как будто только и ожидал этого объявления о приходе зимы, пошел снег, сверкая в окне снежинками.

– Вот видишь, – сказала тетушка, словно получив поддержку от союзника.

Куойл, у которого рот был набит оладьями, прожевал, запил чаем и задумался.

– Я говорил с бульдозеристом, другом Дэнниса. Он готов расчищать дорогу за деньги, если снежный покров будет превышать три дюйма. Если не будет, твой пикап пройдет.

– Расчищать двадцать восемь миль дороги?! И во что же это обойдется?

– В сотню за один раз. Это едва покроет стоимость горючего. Он считает, что, в зависимости от того, как часто будут мести метели, приезжать придется минимум дважды в неделю. За пять месяцев это сорок выездов, то есть четыре тысячи долларов. Другой вариант – Дэннис. Он говорит, что сможет переправлять нас туда и обратно на своей лодке, пока лед не встанет, если мы будем платить ему за топливо и потраченное время, скажем, десять долларов в час.

– Ну, это уже лучше, – сказала тетушка.

– Не думаю. Предположим, он будет тратить два часа в день – чтобы пересечь бухту по спокойной воде, уходит двадцать минут. А к январю бухта замерзнет. Я не хочу рисковать жизнью девочек, каждый день возя их туда-сюда на снегоходе. Дэннис говорит, что лед местами бывает тонким. Это опасно. Каждую зиму кто-нибудь проваливается под лед и тонет. Нужно точно знать дорогу. Не хочу я, и чтобы они каждый день совершали длинную поездку вдоль берега.

– Ты, похоже, все продумал, – сказала тетушка. Весьма сухо. Она привыкла продумывать все сама.

Он не стал говорить ей о том, что, пройдясь накануне своего «заплыва» по пустым комнатам дома, понял: ее мебель в этом году не доставят.

– Поэтому, – сказал он, вилкой разделяя оладьи Саншайн на кусочки, чтобы она прекратила наконец скрежетать ножом о тарелку, – лучше нам на зиму переселиться на ту сторону бухты. А этот дом будем считать своим летним лагерем. Через неделю-другую уезжает Натбим. Освобождается его трейлер. Там нет места для всех нас, но мы с девочками уместимся. Если бы ты смогла найти комнату… Или еще что-нибудь. Может, миссис Бэнгз поможет?

Тетушка была потрясена. Сначала прогулка к пруду, вызвавшая у нее горькие воспоминания, теперь – это. Ей казалось, что она стоит перед поездом, который надвигается на нее в темноте с погашенными огнями.

– Давай подумаем до завтра, – сказала она.

А назавтра – пятидюймовый слой снега, слепящий солнечный свет и теплый ветер. Все вокруг капало и текло. Белый покров на крыше пошел морщинами, растрескался, рваными глыбами, с шипением, сползал и обрушивался на землю. К полудню остались лишь островки мокрого снега на дороге да во впадинах на пустоши.

– Хорошо, – сказала тетушка. – Мне нужно еще немного подумать об этом.

Теперь, когда то́, чего она ждала, наступило, ей казалось, что наступило оно слишком быстро.

– Послушай, что с тобой случилось? – сказала Мейвис Бэнгз. В ромбовидном солнечном блике, падавшем ей на голову, ее черные волосы блестели, как моток медной проволоки. – Я уж думала, что ты заболела. Или машина сломалась. Дорогая, я так волновалась. Дон предположила, что это из-за снега, но он растаял так же быстро, как выпал. Так или иначе, в полдень я сходила на почту и забрала твою корреспонденцию. – Она взглядом указала на тетушкин стол. С многозначительным выражением. В последнее время у нее вошло в привычку оказывать Агнис Хэмм маленькие услуги: принести письма с почты или безо всякой просьбы с тетушкиной стороны налить ей чашку чаю – незначительные любезности, преподносившиеся в сопровождении невидимых фанфар.

– Да, из-за снега, – сказала тетушка. – Ты же знаешь, на грунтовой дороге снег тает медленно. – Она перебрала письма. – Дело в том, что мы решили подыскать себе на зиму жилье здесь, поблизости. А дом будет скорее нашим летним лагерем. Племянник не хочет таскать детей в такую даль каждый день. Вот так. – Она вздохнула.

Миссис Бэнгз вмиг приняла сигнал.

– Ты ищешь дом для всех вас? Я слышала, Берки говорили, что хотят продать свой дом и переехать во Флориду. Они ездили туда каждую зиму. Обзавелись друзьями. Купили коттедж с верандой. Там и живут зимой. Миссис Берк, Пэнси, говорит, что у них там перед домом – два апельсиновых дерева и пальма. Они едят апельсины прямо с деревьев. Можешь себе такое представить? Хотелось бы мне повидать это место, пока жива. Флориду.

– Я там бывала, – вклинилась Дон. – Можете забрать его себе. А мне дайте Монреаль. О-ла-ла! Магазины модной одежды. Все эти торговые центры… А еда! Вы в жизни такой не пробовали. Кинотеатры, бутики. А Майами оставьте себе. Это – для кучки богатых америкашек.

– Ну, и что за дом у Берков? – рассеянно спросила тетушка.

– Находится он на горе. У дороги, ведущей от Мучного мешка, но на ближнем ее конце. Если выйти отсюда, встать лицом к холму и начать на него взбираться – конечно, если бы можно было карабкаться прямо по крышам, – то прямо к нему и выйдешь. Серый с голубой отделкой. В очень хорошем состоянии. Миссис Берк – отличная хозяйка. Кухня на старинный манер, с кушеткой и прочим. Но все удобства имеются. Масляный обогрев. Посудомоечная машина. Стиральная с сушилкой в цокольном этаже. Цокольный этаж полностью отделан. Симпатичные новые обои во всех комнатах.

– Гм-м-м, как думаешь, они согласятся сдать? – спросила тетушка.

– Сомневаюсь. Они не собирались сдавать, кое-кто уже интересовался. Они хотят продать.

– Видишь ли, племянник собирается снять трейлер этого англичанина, который работает у них в газете. Мистера Натбима. Тот скоро уезжает.

– Значит, тебе нужно отдельное жилье?

– Н-ну да-а, – сказала тетушка.

– Дом Берков, конечно, великоват для одного человека, – призналась миссис Бэнгз. – Даже если бы ты была готова купить его. В нем девять комнат. Или десять.

– Я слишком много денег вложила в старый дом. Жалко использовать его только как летний лагерь. Но ездить оттуда сюда и обратно каждый день – проблема. Как говорится, чего нельзя вылечить, то нужно вытерпеть. До конца недели, пока мы что-нибудь не придумаем, я сняла номер в «Морской чайке». Племянник с девочками поживут у Дэнниса с Бити. Тесновато будет, но они как-нибудь справятся. Лучше, чем сидеть в заваленном снегом доме. Ладно, хватит об этом пока. Что у нас сегодня? Черные подушки для «Наконечника стрелы»?

– Мы с Дон закончили эти подушки в пятницу днем. Сегодня утром отправили заказчику.

Тетушка начала просматривать почту.

– Вижу, вы меня опережаете, – сказала она, переворачивая и читая открытку. – Очень мило. – В ее голосе прозвучал едкий сарказм. – Я ожидала встретиться на этой неделе с Пейками на их «Кипучей». Но вот открытка от них, в которой сообщается, что они не рискнут плыть сюда в это время года. Робкие мореплаватели. А что еще хуже, «Мастеряхт» – эти горе-мастера – уже сделал для них нашу работу!

Тетушка швырнула открытку на стол и взяла небольшой пакет.

– Макао? Интересно. Я вроде бы никого там не знаю.

Она разорвала обертку и удивленно воскликнула:

– Что это?

На стол упала пачка американских долларов, обвязанная бледно-синим шнурком. Больше в пакете ничего не было.

– Этот синий… – Мейвис Бэнгз не решалась высказать догадку.

Тетушка взглянула на шнурок, развязала его и передала миссис Бэнгз с многозначительным взглядом. Это был не шнурок, а тонкая полоска бледно-синей кожи.

29. Элвин Йарк

Шлаг веревки… имеет два значения в вязании узлов. Первое: центральный отрезок веревки, в отличие от ее концов и коренной части. Второе: оборот веревки не меньше полукруга. Это соответствует и топографическому значению слова: шлаг – извилина береговой линии, достаточно широкая, чтобы из нее можно было выйти под парусом при любом ветре одним галсом.

Книга узлов Эшли

Единственное преимущество зеленого дома обнаружилось очень скоро. Небритый, зевающий Куойл сидел в углу кухни Бити, расчесывая спутавшиеся волосы Саншайн; на столе громоздились тарелки с тостами, чашки с какао, кто-то искал вещи, не разложенные с вечера по местам, кто-то выполнял хозяйственные обязанности, когда вошел Терт Кард и без приглашения налил себе чашку кофе. Дэннис ушел около часа назад. Кард посмотрел на Бити, облизнулся так, чтобы она это увидела, и подмигнул ей красным, как у индюка, глазом.

Остановившись перед Саншайн и Куойлом, он зверски скреб пах, как будто его белье было опаляюще горячим.

– Куойл, я просто хотел сообщить, что тебе надо позвонить Дидди Шовелу. Какое-то там судно горит в порту. Ехал бы ты прямо туда. Я уже положил фотоаппарат тебе в машину. Может, удастся сделать несколько снимков? Должен признать, что Джек Баггит – голова. Ньюфаундлендцы охотнее будут читать про отрезанную голову, чем про любые автокатастрофы.

Он спокойно допил кофе, пощекотал Саншайн под подбородком и еще раз почесался, прежде чем неторопливо выйти из дома.

– Мне не понравился этот противный человек, – выпалила Саншайн и тут же, по тому, как усилился нажим на расческу, поняла, что Куойл недоволен.

– Самовлюбленный, – сказала Бити. – И всегда таким был. Он у себя вне конкуренции.

– Ага, – подхватил Мерчи Баггит и карикатурно изобразил, как Терт Кард чешет в паху.

– Прекрати, – сказала Бити. – Ты похож на блохастого пса.

– Так и он же на него похож.

Саншайн и Мерчи принялись хохотать, пока Мерчи не поперхнулся хлебными крошками и Куойлу не пришлось хлопать его по спине.

Не успел Куойл подойти к телефону, чтобы набрать номер начальника порта, как телефон зазвонил сам.

– Тебя, – сказала Бити, протягивая трубку.

– Алло? – Куойл ожидал услышать голос Дидди Шовела, но на связи оказался Билли Притти.

– Куойл, ты заезжал к Элвину Йарку поговорить о лодке?

– Нет, Билли. По правде говоря, я еще и не думал об этом. Последние недели был очень занят. И знаешь, после того, что случилось, у меня есть сомнения.

– Именно поэтому ты и должен поехать к нему. Ты теперь, можно сказать, принял крещение. Зима – наилучшее время для строительства лодки. Элвин сделает тебе конфетку, а я покажу всякие приемы – как обходить льды. Поскольку ты вырос вдали от лодок и представляешь опасность для самого себя.

Куойл понимал, что ему следует чувствовать себя благодарным. Но чувствовал он себя дураком.

– Это очень любезно с твоей стороны, Билли. Я знаю, что должен это сделать.

– Вот и отправляйся к Элвину. Ты знаешь, где находится его мастерская? Пусть Уэйви тебе покажет. Элвин – ее дядя. Старший брат ее бедной покойной матери.

– Элвин Йарк – дядя Уэйви? – Ему показалось, что он идет по спирали, витки которой все сужаются и сужаются.

– Ну да.

Не кладя трубки, Куойл набрал номер Дидди Шовела. Что там за пожар, есть ли о чем писать? Ссутулившись, в свитере, надетом задом наперед, в кухню вошла Банни. Куойл мимикой и жестами постарался показать ей, чтобы она переодела свитер, но получил в ответ лишь суровый «бетховенский» взгляд.

– Молодой человек, – гудел голос в трубке, – пока ты там копаешься, «Рим» горит. Грузовое судно «Рим». Шестисотфутовый корабль, зарегистрирован в Панаме, на борту груз цинка и графитового порошка, стоит – ну-ка посмотрим – в двадцати милях от берега и горит с тринадцати ноль-ноль. Две жертвы. Капитан и неопознанный. Остальную команду с борта снял вертолет. Двадцать один человек из Мьянмы. Ты знаешь, где находится Мьянма?

– Нет.

– Точно там же, где раньше была Бирма. Бо́льшую часть команды вертолет доставил в больницу бухты Миски. Судно ведут на буксире в Якорный коготь. Кроме этого, я больше ничего не знаю.

– Как мне к нему подобраться?

– А зачем? Подожди, пока его приведут сюда. Уже недолго осталось.

Однако в половине четвертого корабль все еще не вошел в узкую часть пролива. Куойл снова позвонил Дидди Шовелу.

– Должен быть здесь к пяти. Там, понимаешь, возникла проблема: трос оборвался, пришлось цеплять другой.

Уэйви спустилась с крыльца, засовывая руки в рукава самодельной куртки цвета снежной слякоти. Застегнулась, посмотрела на него, едва заметно улыбнулась, отвернулась.

Молчание было приятно обоим. Что-то происходило между ними. Но что? Не та любовь, которая мучает и ранит. Не та, что приходит только раз в жизни.

– Мне нужно в порт. Так что мы можем забрать детей, и я отвезу тебя и Херолда-младшего домой. Банни могу оставить у Бити на часок или взять с собой. Там тянут на буксире горящий корабль. Два человека погибли, включая капитана. Остальные – в больнице. Дидди Шовел рассказал.

– Меня от таких вестей в дрожь бросает. – Она действительно вздрогнула.

В поле зрения показалась школа. Банни стояла на нижней ступеньке крыльца с листом бумаги в руке. Куойл боялся вещей, которые она приносила из школы и показывала ему, выпятив губу: кусочки макарон, приклеенные к листу строительного картона в форме лица, цветы, скрученные из ежиков для прочистки труб, нарисованные цветными мелками дома с квадратными окнами, коричневые деревья с кронами, напоминающими головки брокколи, которой на Ньюфаундленде и не видели. Школьная традиция изображения предметов, думал Куойл.

– Так велит делать мисс Крэнди.

– Но, Банни, ты когда-нибудь видела коричневые деревья?

– Марти рисует деревья коричневыми. И я буду.

Куойл, обращаясь к Уэйви:

– Билли говорит, что я должен за зиму обзавестись лодкой. И что для этого мне нужно поехать к Элвину Йарку.

Кивок при имени дяди.

– Он хороший мастер-лодочник, – сказала она тихим голосом. – Он сделает тебе хорошую лодку.

– Я хочу съездить к нему в субботу, – сказал Куойл, – поговорить. Взять с собой девочек. Вы с Херри не хотите присоединиться? Суббота – подходящий день?

– Самый лучший, – ответила она. – И у меня есть кое-что, что я давно хотела отвезти тете Эвви. Поужинаем у них. Тетя Эвви – прекрасная кухарка.

Потом Куойл и Банни поехали в порт, но «Рим» по распоряжению компании-владельца повели в Сент-Джонс.

– Обычно мне сообщали, – сказал Дидди Шовел. – Несколько лет назад я бы им хвоста накрутил. А теперь чего уж?

В субботу туман, густой, как вата, принес холод, пробиравший до костей. Дети на заднем сиденье – словно птички на жердочке. Уэйви немного приоделась, на автомобильном коврике поблескивали ее черные туфли. Куойл так напрягал зрение, чтобы рассмотреть дорогу в тумане, что у него начало жечь глаза. Вельветовые штаны были болезненно тесны. В тысячный раз он дал себе клятву похудеть. Домов, стоявших у дороги, не было видно, моря – тоже. Час понадобился, чтобы проехать десять миль до поворота на бухту Монашкиной сумы. Машины, двигавшиеся навстречу, еле ползли, свет противотуманных фар едва пробивал мглу, а сами фары были похожи на грязные блюдца.

Поселок в бухте Монашкиной сумы ограничивала петля, которую здесь делала дорога, он состоял из построенных близко друг к другу новых домов в стиле ранчо[73]. Они с трудом различали их сквозь туман.

– Здесь лет шесть назад был большой пожар, – пояснила Уэйви. – Городок сгорел дотла. Все строили новые дома на деньги от страховки. У нескольких семей – у пяти или шести, кажется, – страховки не было, но остальные с ними поделились, так что теперь у всех – новые дома. Дяде Эллу с тетей Эвви не был нужен такой большой дом, как их старый, поэтому они построили дом поменьше.

– Постой, – перебил ее Куойл. – Они построили дом, который стоил дешевле, чем предусмотрено суммой страховки?

– У дяди была отдельная страховка на лодочную мастерскую. Он застраховал ее на сумму, которая покрывала само здание и новенький, только что законченный тунцелов, стоявший в нем.

– Очень предприимчиво, – сказал Куойл.

– Но ведь могло случиться так, что во время пожара судно стояло бы в мастерской! Лучше излишняя бдительность, чем излишняя беспечность. Сколько людей на этом накололось!

Миссис Йарк, женщина с тонкими, как железные прутья, руками и ногами, усадила всех за кухонный стол, налила детям чаю с молоком в маленькие, расписанные животными чашечки с золочеными ободками. На чашке Саншайн была нарисована старая глостерская пятнистая свинка, у Хэрри – серебряный петушок Рустер с курочкой, Банни достался дорсетский барашек с витыми рогами. Стол был еще влажным от недавнего мытья.

– Ку-ка-ку, – сказал Херри, тыча пальцем в петушка.

– Эти чашки были старыми уже тогда, когда я была еще девочкой, – сказала Уэйви.

– Ты удивишься, дорогая, когда узнаешь, насколько они старые. Они принадлежали еще моей бабушке. Давным-давно. Их привезли из Англии. Когда-то их была дюжина, но теперь осталось всего четыре. Лошадки и коровы разбились, хотя блюдец сохранилось много. Еще были маленькие стеклянные матовые тарелочки, но они тоже разбились.

Миссис Йарк напекла имбирного печенья в форме летящих голубей с глазками-изюминками.

Банни обнаружила в кухне массу интересных вещей: складную подставку для снимания сапог, оловянную формочку для желе в виде за́мка с остроконечными башенками, расписанную цветами чашку для усатого мужчины, с керамическим бортиком на ободе – чтобы не окунать их в жидкость.

– Вам повезло, что эти вещи сохранились при пожаре, – сказал Куойл, налегая на печенье.

– Ох, да, – вздохнула миссис Йарк, и Куойл понял, что допустил ошибку.

Покинув женскую территорию, Куойл последовал за Элвином Йарком в мастерскую. Йарк был маленьким мужчиной с лицом, словно сделанным из жатой бумаги, с ушами размером с полдоллара и глазами цвета ивовых листьев. Рот его представлял собой не более чем пустую щель между носом и подбородком.

– Значит, тебе нужна лодка. Моторная?

– Да, простая маленькая лодка. Чтобы плавать по бухте – не слишком большая. Что-то, чем я мог бы сам управлять. Я не мастер в этом деле.

Кепка съехала набекрень на шишковатой голове Йарка. На нем был комбинезон на длинной молнии с двумя бегунками, один болтался в районе паха, другой – на груди. Из-под комбинезона виднелась клетчатая рубашка, а поверх всего был надет кардиган, тоже со множеством молний.

– Думаю, тебе подойдет родни с подвесным мотором. Пятнадцать-шестнадцать футов. Поставишь на нее мотор в семь лошадиных сил. Что-нибудь вроде этой. – Он указал на крепкую лодку с хорошими пропорциями, стоявшую на козлах.

– Да, – согласился Куойл. Его опыта теперь хватало, чтобы понять, что перед ним нечто сто́ящее.

– Научишь своих мелких грести на ней, когда поокрепнут.

Они углубились в полумрак мастерской.

– Мне тут осталось докончить пару лодок, вишь, – сказал Йарк, – указывая на деревянные каркасы с наполовину обшитыми бортами. – Ишшо я обещался этой зимой подсобить Найджу Фирну с его ярусником. Но если выберусь в лес и найду там хорошее дерево, за мной дело не станет. Где-то к весне, к тому сроку, как лед тронется, сделаю. Тут главное – найти правильную древесину: ель, канадскую пихту… Понимаешь, для всего надобна своя: для ахтерштевеня, для кницы, для дейдвуда, для форпика, для форштевня нужен ствол с небольшой полостью внутри. И выбирать надобно уметь. Свое дерево, понимаешь? Тут есть умельцы, пропаривают древесину. Так я ни в жисть не сяду в такую лодку, из пропаренного дерева. Она слабая.

– Я думал, вы заранее заготавливаете материалы.

– Не, парень, я из сохлого дерева не строю. Если лодка сделана из сохлого дерева, она воду всасывает знаешь как и обратно уж не отдает. А если строить из живого дерева, вода в него никогда не всачивается. Не, я из сохлого дерева не строю.

30. Солнце в облаках

Куойл с дочерьми, взъерошенные, во влажной от тумана одежде, шли от дома Бити и Дэнниса в «Морскую чайку», где угнездилась тетушка. Саншайн, крепко державшаяся за руку Куойла, все время поскальзывалась, пока он не догадался, что это игра, и не велел ей прекратить.

Дорога блестела под луной как будто в свете мотоциклетной фары. Морозный декабрьский туман сковал мир черным льдом, все северное побережье выстыло суровым холодом. Ехать на машине было невозможно, хотя раньше он ездил до Малой бухты Отчаяния и обратно, отслеживая разлив нефти. Теперь тема отработана. Старый мистер Ай лежал в больнице с пневмонией. Поверхность бухты была покрыта нефтяной пленкой.

Они прошли через вестибюль, привычно пропахший химическим запахом искусственных цветочных лепестков, в столовую, где ждала тетушка. Миновали пустые столики. Банни вышагивала степенно, Саншайн бросилась к тетушке, споткнулась, рухнула и разревелась. Так что ужин начался со слез. От оконных стекол веяло холодом.

– Бедняжечка, – сказала тетушка, осматривая покрасневшие коленки Саншайн.

Официантка направилась к ним по вытертому ковру, одна ее туфля при каждом шаге издавала звук, подобный вздоху.

Куойл выпил банку томатного сока, отдававшего жестянкой. Тетушка опрокинула виски и несколько стаканов имбирного эля. Потом подоспел суп из индейки. В тарелке Куойла плавала шейная жила.

– Должна сказать, что после первого дня тишины и покоя я начала скучать по вам всем. Очень сильно скучать.

Лицо у тетушки было краснее обычного, в голубых глазах блестели слезы.

Куойл рассмеялся.

– И мы по тебе скучаем. – «Ночуя в подвале у Бити и Дэнниса», – мысленно добавил он. Ему и впрямь не хватало необременительной тетушкиной компании, ее привычки, не откладывая, решать проблемы.

– Папа, а помнишь маленькие красные чашки с картинками в доме Уэйвиной тети?

– Да, Банни, помню. Прелестные чашки.

– Я пишу письмо Санта-Клаусу и прошу его принести нам такие же. Мы в школе пишем письма Санта-Клаусу. Я даже нарисовала эти чашки, чтобы он не ошибся. И голубые бусы. И Марти написала то же самое. Пап, а знаешь, Марти пишет букву «с» наоборот.

– А я хочу лодку с палочкой и веревочкой, – сказала Саншайн. – Ее нужно поставить на воду, подтолкнуть палочкой, и она поплывет! А потом потянуть за веревочку – и она вернется! – Девочка безудержно захохотала.

– Именно такая лодка нужна и мне, – пошутил Куойл, жуя холодную булочку.

– И если мне подарят такие красные чашечки, тетушка, я угощу тебя чаем, – сказала Банни.

– А я выпью его с особым удовольствием, милая, – отозвалась тетушка.

– Кто заказывал морские гребешки? – спросила официантка, держа в руке белую тарелку с мертвенно-бледными комками, горкой риса и кусочком бесцветного хлеба.

– Это для меня, – сказала тетушка и, хмуро глядя на свою бледную еду, шепнула Куойлу: – Лучше бы пошли в «Шкипера Уилла» и поели бургеров с кальмаром.

– Когда мы бываем у Бити, она иногда готовит свиные щечки и ножки, – сказала Банни. – Я их обожаю.

– А я ненавижу, – подхватила Саншайн, с шумом всосав со дна стакана остатки сока.

– А вот и нет. Ты всегда съедаешь все до последнего кусочка.

Принесли тресковые щечки с картошкой.

– Гм, – сказала тетушка, – у нас получается что-то вроде «информационного ужина». У меня тоже есть сообщение. Хорошая новость и плохая новость. Хорошая состоит в том, что я получила крупный заказ, выполнение которого займет бо́льшую часть зимы. Плохая – в том, что работать придется в Сент-Джонсе. В свете последних событий я много думала о своем бизнесе. Давайте признаем: здесь владельцев яхт не так много, как на Лонг-Айленде. В списке портов для захода Ньюфаундленд стоит у яхтсменов отнюдь не на первом месте. Это меня беспокоило. Потому что за последние полтора месяца заказов было – кот наплакал. Если бы не загадочные деньги с Макао (впрочем, для меня не такие уж загадочные – подумать только, какая странная женщина: расчленяет собственного мужа и при этом возвращает долги!), я оказалась бы на мели. Вот я и стала шевелить мозгами. На Ньюфаундленде интенсивное коммерческое судоходство. Может, я подняла не тот флаг? Может быть. Я попробовала изменить название, на старое заказчики толпами не валили. Как вам, спросила я у миссис Мейвис Бэнгз, такое: «Драпировка судов от Хэмм»? То есть это могут быть яхты, могут быть танкеры – словом, все, что плавает. Ей понравилось. Тогда я обзвонила судоремонтные верфи в Сент-Джонсе, представилась хозяйкой фирмы «Драпировка судов от Хэмм», и оказалось, что в нас есть нужда. Приступаем с места в карьер: крупный заказ – грузовое судно «Рим», сильно пострадавшее от пожара. Полностью разрушен мостик, обивка в офицерской кают-компании, в комнате отдыха экипажа – все испорчено дымом и водой. Работы – на несколько месяцев. Так что я забираю с собой в Сент-Джонс Дон и миссис Мейвис Бэнгз, и мы будем работать там, пока не закончим. Владельцы выбрали ногехайд[74] цвета бургунди и темно-лазурный, очень умно. Натуральная кожа – не для всех. К тому же она плесневеет, как ты знаешь. Дон ждет не дождется переезда в Сент-Джонс. Банни, заправь салфетку за воротник, чтобы не измазать одежду кетчупом. Ты же такая неряха.

– Папа, – сказала Банни, – а я кое-что умею делать. Шкипер Алфред меня научил. Называется «Солнце в облаках».

– Да? – сказал Куойл, макая кусочек тресковой щечки в стальную пиалу с соусом тартар. – Но, тетушка, где ты там будешь жить? Номер в отеле на два месяца обойдется в целое состояние.

– Смотри! – сказала Банни, хитроумно наматывая на пальцы веревочную петлю.

– А это еще одна хорошая новость, – сказала тетушка, жуя морской гребешок. – «Атлантические ремонтники» держат две квартиры как раз на такой случай. Мистер Малт – это человек, с которым я имею дело в компании, – говорит, что им часто приходится приглашать экспертов в разных областях – по напряжениям и деформациям металла, по конструкциям винта, инспекторов и так далее. Вот и нам предоставляют одну из этих квартир бесплатно. В ней две спальни. Это часть сделки. Есть там и рабочее пространство. Мы установим свое оборудование. Брат Дон поможет нам погрузить все в кузов моего пикапа. Ногехайд уже откуда-то везут, из Нью-Джерси, кажется. Мы отбываем в конце следующей недели. А все благодаря изменению названия.

– Звучит весьма авантюрно, тетушка.

– Весной я вернусь, и мы сможем снова переехать в зеленый дом, как только откроется дорога. Это подсластит ожидание. Я имею в виду – если ты все еще намерен туда вернуться. А может, ты хочешь уехать обратно в Нью-Йорк?

– Я в Нью-Йорк не хочу, – заявила Банни. – Марти Баггит – моя подруга до конца жизни. Но когда вырасту, я туда съезжу.

Куойл тоже не собирался возвращаться в Нью-Йорк. Если жизнь – электрическая дуга между тьмой и тьмой, то первая часть его жизни прошла в ровном тусклом свечении. И вот он как будто нашел поляризующую линзу, которая углубляет и делает более контрастным все, на что смотришь через нее. Он вспоминал себя в Мокингбурге, нелепого, смиренно принимавшего все, что с ним происходило. Неудивительно, что любовная стрела пробила ему сердце и легкие, заставив истекать кровью.

– Папа, – чуть не плача, сказала Банни. – Я уже второй раз показываю, а ты не смотришь. И тетушка тоже.

– Я смотрю, – сказала Саншайн. – Но ничего не вижу.

– Может, тебе очки нужны? – спросила тетушка.

– Прости, Банни, детка. Покажи еще раз. Я весь внимание.

– И я тоже, – подхватила тетушка.

Девочка туго натянула веревочную петлю, несколько раз, нырнув средними пальцами, как челноками, под тот или иной край, намотала ее так, что большие и указательные оказались в четырех углах образовавшейся фигуры.

– А теперь смотри на солнце, – сказала она. – Солнце – это дырочка посередине, остальное – облака. Смотри, что сейчас будет. – Она стала медленно растягивать фигуру, дырочка в середине становилась все меньше, меньше и наконец исчезла.

– Эта игра называется «Кошкина люлька», – сообщила Банни. – Я умею еще и по-другому. Шкипер Алфред знает сотни таких игр.

– Просто невероятно, – восхитился Куойл. – Это шкипер Алфред дал тебе веревочку? – Он взял гладкий шнурок из рук девочки, насчитал на нем семь крошечных узелков, концы бечевки были связаны неуклюжим узлом, который называется «простой кноп»[75]. – Ты сама завязала эти узелки? – спросил он непринужденно.

– Я завязала вот этот. – «Простой кноп». – А веревочку нашла сегодня утром в машине, на спинке твоего сиденья, папа.

31. Бывает, иногда просто вырубаешься

У моряка в плавании очень мало возможностей заменить предмет, упавший за борт, поэтому вытяжные шнурки с узелками приделывают ко всем предметам, которые выносятся на палубу – к такелажным свайкам и шлагтовам[76], банкам с краской и помойным ведрам, карандашам, очкам, головным уборам, табакеркам, складным ножам, кисетам, кошелькам, амулетам, боцманским свисткам, часам, биноклям, трубкам и ключам – и вешают на шею, на плечо или прикрепляют к запястью, к петлице, к поясу или подтяжкам.

Книга узлов Эшли

«21 ноября “Галактический вихрь”, железнодорожный паром-ролкер[77], двухкилевой, с двумя воздушными винтами изменяемого шага, вышел из Сент-Джонса в Монреаль», – писал Куойл, еще не согревшийся после экскурсии на поврежденное судно, предпринятой на рассвете.

Хотя в прибрежных водах уже устанавливается ледяная кромка, день был прекрасным. Небо синее, море спокойное, видимость неограниченная. Через час после выхода из гавани Сент-Джонса корабль врезался носом в южный утес острова Стрейн-Бэг. От столкновения проснулся задремавший вахтенный офицер. «Бывает, иногда просто вырубаешься», – объяснил он следователям береговой охраны.

Громко хлопнув дверью, в комнату ввалился Терт Кард.

– Продрог до костей, – гаркнул он, дуя на обветренные руки и прислоняясь объемистым задом к газовому обогревателю. – Такой холод в самом начале зимы просто душу выматывает – что же дальше будет? Пытался сегодня утром проехать вдоль утесов – снег со льда сдувает, дворники к стеклу примерзают, машину заносит, а я думаю: «Еще ведь только ноябрь. Как же так?» Вспомнил статистику аварий. В прошлом январе на Ньюфаундленде аварии на дорогах исчислялись сотнями. Смерть, телесные повреждения, ущерб собственности. За один только месяц. Вот так едешь в холодный день вроде сегодняшнего вдоль утесов – и появляется желание свалить. Сначала возникает просто маленький вопрос, про себя. Потом начинаешь высказываться вслух. Потом – вырезать купоны в журналах путешествий, читать брошюры. Кладешь их на приборную доску, чтобы смотреть на пальмы, когда становится невмоготу. В феврале тебя поддерживает только вид билетов во Флориду, лежащих у тебя на комоде. Если поспеешь к марту, попадешь в рай. Садишься в самолет в бухте Миски. Ветер дует, как из преисподней, а на крыльях у самолета столько льда, что ты сомневаешься, сможет ли он взлететь, но он взлетает, а когда начинает снижаться и приземляется, когда открывают двери… господи, боже мой, от запахов жаркого лета, масла для загара и выхлопных газов хочется плакать слезами счастья. Апельсиновые деревья кругом, какое же у них там сладкое местечко!

Он втянул в себя воздух, выдохнул, выпустив струю соплей, и, мечтая о тягучей желтой воде, похожей на ликер, обратился к Куойлу:

– Ну, парень, есть у тебя автомобильная авария или кораблекрушение на эту неделю или нет?

– А я бы туда не поехал. Ногой бы не ступил на этот их самолет. – Билли Притти, строчивший свои заметки, поднял голову от захламленного стола – глаза в красных кругах, лицо – как тарелка вареных макарон. – Надеюсь, у тебя есть аварии на любой вкус, Куойл, потому что у меня не густо – парочка новых неопознанных тел и два придурка, обнажившиеся в зале суда. Еще вот парнишка, которого прихватили, когда он вытаскивал через окно швейную машинку, микроволновку, коротковолновый радиоприемник и цветной телевизор, пока шкипер со своей старушкой дрыхли у себя в спальне беспробудным сном и видели сладкие сны. Полицейский патруль заметил его зацепившимся за гвоздь в подоконнике. Отвезли в тюрьму Якорного когтя. Посреди ночи он принялся выть, орать и сорвал с себя всю одежду. Решили, что он душевнобольной. Отправили на обследование в Уотерфорд. Эта зараза так и расползается! Вот еще случай. Молодой парень. Отец – рыбак из Порт-о-Призёр, разбогател на креветках, купил сыну лошадь. Построил конюшню и купил. Парню, видите ли, очень хотелось иметь лошадь. Пусть, мол, у моих детей будет все, чего я никогда не имел, ля-ля-ля и так далее. О лошадях он ничегошеньки не знал. Просто поставил ее в конюшню. Приблизительно через неделю лошадь парню надоела, он о ней и думать забыл. И лошадь в конце концов сдохла от голода. Ну, парню устроили хорошую взбучку, а отца оштрафовали на тысячу долларов. Парень, конечно, это заслужил, но что, как вы думаете, он сделал? Представ перед судьей, сорвал с себя всю одежду. Тоже отправили в Уотерфорд.

Дальше. У нас есть два без вести пропавших и два неопознанных трупа, но одни с другими не совпадают. Мужчина из бухты Обжор отправился на охоту. От него нашли только перчатки. В Паддинктоне одна хозяйка обнаружила остывший труп, плававший под причалом. Совершенно незнакомый. К парню из бухты Обжор никакого отношения не имеет. При этом совершенно голый. Наводит на мысль: не побывал ли он недавно в суде? А хуже всего этот собачий случай. Еще один ловец креветок из Порт-о-Призёра. Этот приобрел каких-то диковинных материковых собак: пару питбулей, пару ротвейлеров и пару доберманов-пинчеров, держал их на большой псарне. И теперь парня нигде не могут найти. Пошел на эту самую псарню и не вернулся. Вся семья смотрела телевизор. Часа через два кто-то спохватился: «А где же старик?» Они зажгли фонарь на псарне, орали что есть мочи: «Ау-ау». На снегу повсюду была кровь и валялись какие-то ошметки одежды старика. Тем не менее он считается пропавшим без вести, хотя они догадываются, куда он мог пропасть на самом деле.

Терт Кард, у окна, глядя куда-то на юг, думал о чем-то своем.

– Им там, в Порт-о-Призёре, пора завязывать с животными. Нет у них, видать, к этому призвания. Их коньком всегда были машины и наркотики. Куойл, у тебя есть какая-нибудь авария, чтобы украсить первую полосу?

Натбим поднял голову и расцепил руки.

– Как подарок по случаю моей последней недели зарубежных новостей полно. Во-первых, канадский министр здравоохранения рвет и мечет по поводу депиляции.

– Знаешь, Натбим, кое-кто из нас не считает Канаду зарубежным государством, – сказал Кард.

– Не трогай его, – вставил Билли Притти. – Продолжай, приятель.

– Хорошо. Сотни врачей выступают за включение в план медицинского страхования женщин процедуры удаления волос с лица. Цитируется высказывание представителя министерства здравоохранения: «Это горячая тема». Вероятно, он имел в виду электроэпилятор. Миллионы и миллионы долларов тратятся на миллионы и миллионы сеансов элктроэпиляции.

Кард хихикнул. Вечно он был весь в каких-то жирных пятнах и всегда голодный. Ногти на руках напоминали совочки для сахара.

– Я так и думал, что ты найдешь это смешным, – сказал Натбим.

Куойл с удивлением услышал, как Билли Притти рявкнул:

– Можешь смеяться, Кард, но для женщины увидеть тень усов у себя под носом очень обидно и отвратительно. Наверняка ты бы сейчас проникся сочувствием, если бы речь шла о липосакции мужской груди. – Он уставился на отвисшие груди Карда. Несколько секунд в комнате царила тишина, потом Кард смачно расхохотался, а Билли хихикнул. Оказывается, это была просто шутка. Куойл так и не научился распознавать шутки.

– Ох, – сказал Кард, сморкаясь в бумажную салфетку, потом разворачивая ее и рассматривая на свету. – У моей сестры была такая проблема, только волосы у нее росли не на лице, а на руках. В старину у женщин имелись свои способы избавляться от волос. Был у нас шкипер Смол – известный заклинатель. Он писал что-то на бумажном листке, бросал листок в огонь, ждал, пока на углях оставалась тонкая пленка пепла, брал палку и ворошил этот пепел так, чтобы хлопья улетали в дымоход. А потом говорил: «Ну, вот и улетела твоя беда».

– И помогло это твоей сестре?

– Представь себе – да. Руки у нее стали гладкие, как шелк – да-да, одно удовольствие было, когда она тебя ими стискивала. Так говорили. Надеюсь, это не войдет в твои зарубежные новости, Натбим: онтарийский метод депиляции.

– Ну, есть еще эпидемия холеры в Перу. Аргентина и Парагвай отказываются играть там в футбол. За последние полтора месяца зарегистрировано четырнадцать тысяч случаев заболевания.

– Отлично. Мы поместим эту новость рядом с сообщением о неизвестном виде насекомых, которые искусали работников социальной службы в бухте Миски после недавнего наплыва перуанских иммигрантов. – Он посмотрел на Куойла. – Так есть у тебя авария, приятель?

– Ну-у, – невразумительно промычал Куойл.

– И что это за авария? Где статья? Ты фотографии сделал?

– Корабль, налетевший на скалу в Стрейн-Бэг. Еще я сделал пару снимков загоревшегося по неизвестной причине автомобиля. Пикап был припаркован перед похоронным бюро и, пока семья находилась в здании, вдруг воспламенился. Похоже было на сгоревшую на плите сковородку.

– Хорошая мысль, Куойл. Когда нам будет не хватать фотографий, мы можем снять горящую сковороду: нальем в нее масла и подожжем. Надо будет только, чтобы фотоаппарат немного покачнулся во время съемки.

– Случай в бухте Миски: судя по всему, какая-то ссора между братьями-близнецами Бойлом и Дойлом Кэтами.

– Знаю таких, – сказал Билли Притти. – Один из них таксист.

– Правильно. Бойл работает таксистом. Накануне вечером случилась какая-то неприятность. Что-то имеющее отношение к наркотикам, как считает полиция. В среду днем Бойл подобрал пассажира возле рыбозавода, сделал U-образный разворот, и тут на него налетел человек в маске на последней модели снегохода «Ямаха» синего цвета с надписью на кожухе двигателя: «Психопат». Якобы у его брата Дойла был такой же. Водитель снегохода открыл огонь из дробовика по такси и умчался, в машине разлетелось лобовое стекло, ее занесло, и в конце концов она оказалась на погрузочной платформе рыбозавода. Небольшие порезы и ушибы у водителя. Снегоход скрылся.

– Там есть снег?

– Нет.

– Мне это место памятно многими вещами, – сказал Натбим, – но больше всего изобретательными способами насилия и этими демонстративными раздеваниями в зале суда. Похоже, это сугубо ньюфаундлендская фишка. У меня еще есть незамысловатый поджог: некий парень поджег свою лодку – может, ты тоже об этом знаешь, Куойл, – вероятно, чтобы получить страховку. Он уже несколько дней сидит в тюряге. Сегодня утром его привезли в суд, и он по традиции…

– Сорвал с себя одежду, – хором пробубнили присутствующие.

– Я попробую что-нибудь из этого сделать, – сказал Билли, стуча по клавишам.

– Терт, – сказал Натбим, – а эта твоя сестра. Она та самая, про которую ты рассказывал, что она проглотила морского волка?

– Морского волка? Ну, ты даешь. Она проглотила водяного волка. «Морской волк» – это подводная лодка. Спустилась ночью воды выпить, зачерпнула и проглотила. Маленькая еще была. Сказала, что почувствовала, как что-то проскользнуло через горло внутрь. Вскоре после этого она начала жрать как лошадь. Ест и ест. Ну, бабушка все сразу и поняла. «Ты, – говорит, – проглотила водяного волка». Натбим, у меня на экране твоя подборка заметок о сексуальных преступлениях. Ты что, ярдами их меряешь? Семь, восемь, девять… тут одиннадцать историй. Если мы все их поместим, для других новостей места не останется.

– Ты бы видел мой блокнот. Это же просто как эпидемия. – Натбим повернулся к картотечному шкафу у себя за спиной, с металлическим лязгом выдвинул один ящик. – Вон сколько накопилось за время моего пребывания. Что вы будете с этим делать, когда я уеду?

– Это проблема Джека. В числе прочих. Кстати, – с нескрываемым удовлетворением спросил Терт Кард, – так ты уезжаешь во вторник?

– Да, подальше от этого секущего снега, к Карибам, в поисках приключений и любви на островах.

– Поздновато для отъезда. Лодка за одну ночь может вмерзнуть в лед. Кое-где лед уже образовался. Опасное время года для плавания под парусом. Можешь и не доплыть. И в следующий раз в «духовках» найдут уже твой труп. – Терт Кард ковырял в зубах уголком конверта. Бумага сминалась и рвалась, ошметки застревали между желтыми резцами.

– Тут ведь как устроено. К концу осени начинается массовый исход – все направляются на юг, – сказал Билли Притти. – Нас, тех, кто остается здесь круглый год, кто никогда не уезжал на зиму – ну, за исключением моряков, – очень мало. И единственным новичком, приехавшим, чтобы здесь поселиться, является Куойл. Интересно, сколько он продержится? Наверное, будет следующим после тебя.

– Я точно остаюсь, – сказал Куойл. – Элвин Йарк строит для меня лодку. Банни ходит в школу, у нее все в порядке. Саншайн очень нравится у Бити. Девочки обзавелись друзьями. Весной тетушка вернется из Сент-Джонса. Единственное, что нам нужно, – это жилье.

– Не могу представить тебя в трейлере Натбима. Ты его уже видел? – Терт Кард загадочно улыбнулся.

– Увидит в пятницу. Куойл поможет мне подготовиться к прощальной вечеринке. Мы собираемся накупить всяких напитков, какие только существуют: от самогона до имбирного пива и шампанского.

– Шампанского?! Вот что я обожаю! – воскликнул Терт Кард. – И чтоб в бокале плавал ломтик спелого персика.

– Ну-ну, это ты где-то вычитал. На Ньюфаундленде сроду не видели спелых персиков.

– Я пил такое, когда ездил во Флориду. А еще «Май-Тай», «Огни Ямайки», «Морской вал», банановый дайкири, пинаколаду – господи, сидишь у себя на балконе в плавках и пьешь все это! И жарко, как в печи.

– Сомневаюсь, что мужчина может вырастить двух девочек в одиночку, – сказал Билли Притти. – Не верю, что это может обойтись без ругани и нервных срывов.

Куойл сделал вид, что не расслышал.

32. Волосатый дьявол

Чтобы распутать клубок, ослабьте все затяжки и узлы и сделайте в переплетениях отверстие в том месте, где находится длинный конец веревки. Затем скручивайте этот конец как чулок, пропуская его через центральное отверстие и через открывшиеся просветы. Следите, чтобы клубок все время оставался рыхлым, и не тяните за конец веревки, позволяйте ей распускаться самостоятельно.

Книга узлов Эшли

За ночь поток теплого ласкового воздуха, пришедший с материка, ослабил и слизал ползучие ледяные кромки вдоль берега. Ноябрьский снег осел. В пятницу днем Терт Кард, ошалевший от ложной весны, валял дурака в редакции, устраивал розыгрыши, отвечал по телефону фальцетом и все время бегал в туалет. В его дыхании чувствовался запах рома. Возбуждение Натбима проявлялось проскакивавшими в голосе высокими нотками. Его отъезд совпал с прибывающей фазой Луны.

– Я съезжу за Банни, отвезу ее к Бити и вернусь, – сказал Куойл.

На кухне у Бити он быстро выпил чашку чаю.

– Бити, Натбим сегодня устраивает отвальную. Я уйду с работы пораньше, чтобы помочь ему все организовать, и заодно посмотрю трейлер. Боже мой, ты печешь лучший в мире хлеб. – Он заглатывал его огромными кусками.

– Только, вероятно, я не буду его больше печь, если Элли Марвел этой весной откроет свою пекарню. Хлеб привязывает к дому, а я хотела бы заняться и чем-нибудь еще. – И шепотом добавила: – Если Дэннис с этим смирится.

– Папа, – сказала Банни, – я тоже хочу пойти на вечеринку.

– Не на эту. Это будет мужская вечеринка. Тебе там будет неинтересно.

– Слушай, Куойл, – сказал Дэннис из гостиной, где сидел перед телевизором, – я так полагаю, что сюда ты сегодня уже не вернешься?

– Нет, вернусь, – ответил Куойл, все еще, пока не освободился трейлер Натбима, ночевавший здесь, в полуподвале. – Потому что завтра мне предстоит долгий день. С утра, раз уж дороги расчистились, нужно привезти кое-какие вещи из дома на мысу, а потом помочь Элвину с лодкой.

– Если у девочек там найдутся запасные рукавицы, привези, пожалуйста, – попросила Бити. – Саншайн, покажи папе, что случилось с твоими.

Девочка принесла нечто затвердевшее, обуглившееся.

– Она притащила несколько полешек, и ее старые рукавички зацепились за щепку. Она этого не заметила, а Дэннис бросил поленья в печь, тут-то мы и почувствовали запах. Ты же знаешь, как бьет в нос запах паленой шерсти. Мы их вытащили из огня, но они уже не поддаются починке. Я ей свяжу еще одни сегодня вечером, но рукавиц много не бывает.

Саншайн подбежала к Куойлу, прижалась губами к его уху и громко, щекотно зашептала:

– Папа, Бити показала мне, как вязать. Я вяжу тебе подарок на Рождество. Это очень трудно.

– Господи, – потрясенно воскликнул Куойл, – тебе же еще только четыре года.

– Папа, это вроде как фокус: из длинной-длинной толстой нитки получается шарф. Но я тебе не могу его показать.

– Ты что, выбалтываешь наш секрет? – спросила Бити.

– Да, – сияя, ответила Саншайн.

– Ну, пока, – сказал Куойл.

– Скоро увидимся! – в радостном предвкушении отозвался Дэннис.

Чтобы добраться до трейлера, Куойлу с Натбимом потребовалось полтора часа. Они делали долгие остановки: у винного магазина, где загрузили кузов универсала ящиками пива и рома так плотно, что зад машины просел под их тяжестью, у единственного в городе супермаркета, где завалили заднее сиденье упаковками с нарезками ветчины, индейки, мясного ассорти, банками «красноглазых», фаршированных красным перцем оливок, потом отправились на рыбозавод за бадьей льда, которую Натбим каким-то образом привязал на крыше. Стемнело рано. До зимнего солнцестояния оставалось еще несколько недель.

– Ты не погорячился? – сказал Куойл. – Очень уж много всего.

– Ты забыл спонсоров и рекламодателей, и двух проницательных ресторанных критиков – Бенни Фаджа и Адониса Колларда, которые ведут у нас гастрономическую колонку. Читал их последний шедевр? Что-то вроде: «Ньюфаундлендский путеводитель по жареной болонской колбасе». Потом твой приятель, старик из порта, и парнишка из суда, который поставляет мне новости от окружного прокурора. Какие-то случайные поздние гости наверняка будут приходить за полночь. Всяких бездельников наберется с полсотни. Вот увидишь. В Якорном когте любят вечеринки. Зря я, что ли, запас шесть галлонов самогона?

– Вообще-то жареная болонская колбаса действительно недурна, – сказал Куойл.

– Ну вот, ты уже и натурализовался.

Они направились на юг, через автодорожный мост с одной полосой движения – к трейлеру, приютившемуся за кучкой домов: вылинявший пастельно-розовый цвет с нанесенным по трафарету фризом, изображающим девушек с зонтиками, низкий заборчик из штакетника. К ступенькам прислонен облупленный мотоцикл Натбима.

– В настоящих домах живут Гудлэды, – сказал Натбим. – Рыбаки. Лэмби с Джоном и его матерью – в зеленом, двое младших сыновей в двух других: Рей – в бело-красном, Сэмми – в голубом. Самый старший сын – ихтиолог, живет в Сент-Джонсе. Это его трейлер. Прошлым летом он приезжал сюда один раз, но через два дня уехал. Сейчас направляется в Новую Зеландию, изучать какого-то экзотического краба Южного полушария.

Самого Натбима крабы интересовали только в кулинарном смысле, хотя при неумеренном употреблении вызывали у него крапивницу на предплечьях.

– Входи, – сказал он, открывая дверь.

Обычный трейлер, подумал Куойл, с синтетическим ковровым покрытием, спальнями-каморками, гостиной, словно сошедшей с фотографий шестидесятых годов, если не считать четырех гигантских коричневых динамиков, замерших по углам, как телохранители, кухонька размером со шкаф, – миниатюрный холодильник, плитка, раковина, в которую едва уместятся одновременно обе Куойловы ладони. В ванной он заметил нечто странное: скрученный кольцами на коврике желтый поливной шланг с торчавшим кверху наконечником напоминал охотничий рог, а в душевой кабинке – пластмассовый бочонок со срезанной верхней половиной.

– А это что? – спросил он у Натбима.

– Я всегда мечтал о ванне – и сейчас, знаешь, мечтаю. Это – компромисс. В таких бочках перевозят на кораблях черную патоку. Я перере́зал ее пополам пилой, как видишь, и встроил сюда. Скрючившись, я в ней помещаюсь. Это не слишком удобно, но лучше, чем холодная синтетическая занавеска, которая липнет к телу.

Когда они вернулись в гостиную, Натбим сказал:

– А теперь слушай! – и включил целую башню звуковоспроизводящей техники. И сразу ожили бегущие красные и зеленые огоньки, вспыхнули цифровые дисплеи, запульсировали ленточки индикаторов, засветились оранжевым светом окошки считывания данных. Из динамиков, словно из легких великана, грянул звук. Натбим вставил в дисковод серебристый диск, и трейлер завибрировал как от ударов грома. Музыка была такой оглушительной, что Куойл не мог различить звучания ни одного инструмента – ничего, кроме слившегося воедино пульсирующего рева, который, казалось, менял состав его атомов и грозил раздавить.

Куойл воткнул в бадью со льдом бутылки с пивом, помог Натбиму сдвинуть стол к стене. Было видно, как вибрирует упаковка на лотках с едой.

– Когда появятся первые гости, мы снимем пленку! – прокричал Натбим.

Они тщетно обыскали кухонный шкаф в поисках миски, достаточно большой, чтобы вместить тридцать пакетов картофельных чипсов.

– Как насчет твоей банной бочки? – проорал Куойл. – На один вечер. Она достаточно вместительная.

– Правильно! И давай выпьем пива. Прощальную вечеринку Натбима официально объявляю открытой!

И пока Куойл высыпал чипсы в бочонок со следами мыльной пены, Натбим, выйдя наружу, послал в ночь боевой клич.

Сквозь окошко из цветного стекла, обрамленное занавеской лососевого цвета, они увидели цепочку фар автомобилей, идущих по узкому мосту. Пивная бутылка в руке Куойла дрожала от оглушительной музыки. Натбим что-то говорил, но разобрать, что именно, было невозможно.

Первым в дверях появился Терт Кард. Споткнувшись при входе, он налетел на стол с угощением. В руке он сжимал бутылку рома, на голове у него была туристская шляпа, которая придавала его голове сходство с гигантским муравьем. Он прорвал упаковочную пленку, загреб целую пригоршню ветчины и запихал всю ее в рот. Трейлер наполнялся мужчинами, которые кричали, раскачивались и, словно участники соревнования по поеданию ветчины с сыром, хватали еду с тарелок. А чипсы они напихивали в себя так, будто фаршировали дичь для запекания.

Трейлер содрогался на своем шлакоблочном основании. Он вмиг оказался так плотно набит людьми, что бутылки приходилось передавать друг другу над головами.

Терт Кард оказался рядом.

– Я тебе кое-что хочу рассказать! – прокричал он, протягивая Куойлу невысокий бокал со сколотым краем. Но, не успев приступить к рассказу, исчез.

Куойл начинал наслаждаться буйным весельем, чувством свободы, узы отцовства на сегодняшний вечер были ослаблены, мысли о Петал и Уэйви отступили. Во взрослой жизни ему всего раза два или три довелось побывать на вечеринках, и ни разу – на мальчишнике. Обычные вечеринки представились ему теперь замаскированными играми, напоминающими своего рода бадминтон со светским и сексуальным уклоном. Эта была совершенно другой. «Здесь царило грубое возбуждение, больше походившее, – подумал он, – на потасовку возле портового бара, чем на веселое прощание с Натбимом». Зловоние от смешавшихся запахов табака, рома и грязных волос. Туристская шляпа Терта Карда, то выныривавшая, то снова уходившая в глубину, как будто он делал приседания, при этом постоянно вытирая предплечьем пот со лба.

– Вот меня все спрашивают про волосатого дьявола! – прокричал он. – Так я вам расскажу.

Из его бесконечного монолога до Куойла доносились лишь обрывки:

– Когда мой отец в молодости жил на Лабрадоре… его называли Неуклюжим Кардом, потому что он все делал левой рукой… Рассказывал, что у него было такое чувство, будто рядом, под снегом, дыра… Идти осторожно, иначе… призрак… провалишься и полетишь вниз по спирали… Один раз он взял с собой своего приятеля Альфонса. Они пришли в охотничий домик… Альфонс говорит: «Тут ничего хорошего, я возвращаюсь». Отец уломал его: подождем до рассвета… легли спать. А утром Альфонс исчез… Его следы… впереди, а потом – ничего… Никаких следов, снег вообще не примят.

Мужчина с мясистым лицом, размером и формой напоминавшим шестнадцатифунтовый окорок, притиснулся к Куойлу. Хотя он кричал, казалось, что голос доносится издалека.

– Привет, Куойл. Я – Адонис Коллард. Веду гастрономическую колонку. Хотел познакомиться. Я до Якорного когтя редко добираюсь. Все больше, знаешь, в бухте Миски шустрю. По ресторанам.

Толпа насела, и Куойла отнесло к бадье с пивными бутылками. Аудиосистема Натбима выплескивала устрашающе низкие звуки, похожие на храп и визг пилы одновременно. Потом снова возник Терт Кард, у которого изо рта торчал кусок ветчины.

– Отец взял шест. Прощупал им то место, где кончались следы. И вдруг – такой звук, как будто пробка из бутылки выстрелила… глубокий синий колодец, дна не видно… цилиндр из полированной стали. Он бросает в него палку… Свист, как от санного полоза.

Кто-то втиснулся между ними, и Куойл попытался пробраться к выходу, работая локтями, как веслами. Но Терт Кард снова предстал перед ним.

– И вдруг – что-то позади него. Волосатый дьявол прыгнул прямо в дыру – как хоккейная шайба… красные глаза. Говорит отцу… вернусь за тобой… вот только вымою свои кастрюли и сковородки. Отец… сорок миль бежал не останавливаясь.

– Моя жена, – пробасил Куойл, – умерла.

– Я знаю, – ответил Терт Кард. – Это не новость.

К десяти часам Куойл был пьян. Толпа стала такой плотной, что Натбим не смог пробиться к туалету или к выходу и помочился на оставшиеся в голубом бочонке чипсы, подав пример остальным. Оглушительная музыка провоцировала безумие. Во дворе завязались две драки, и Дидди Шовел, весь в крови, зашвырнул мотоцикл Натбима в бухту. Потом огляделся в поисках балки, на которой желал повисеть, зацепившись мизинцем. Появился Дэннис, почему-то опаленный и шатающийся, с бутылкой рома в руке. Человек, которого Куойл раньше никогда не видел, с мрачным лицом, спустив штаны, танцевал в грязи. Мощный рывок – и двадцать скандирующих мужчин подняли один конец трейлера и выбили из-под него шлакоблок. Какой-то Джек, обняв Дэнниса за плечи, пил с ним из одной бутылки. Какой-то грузовик беспорядочно врезался в другие машины, рассыпая по земле осколки стекла. Билли Притти лежал на ступеньках, беззвучно распевая песни и вынуждая всех переступать через него. Участников вечеринки охватило сметающее все на своем пути дикое безумие; общий крик, рев, ругань сливались с грохотом музыки, грубым храпом и шумным бешенством. Акцент проявлялся все заметней, пока не обернулся сугубо местным портовым говором. Куойл не мог разобрать ни слова.

Изможденный черноволосый человек, на фут выше остальных местных мужчин, которые отличались широкими скулами, отсутствием шеи, песочного цвета волосами и бочкообразной грудью, поднялся по ступенькам и гаркнул:

– Ага! Он х’чет нас брос’ть! А мы ‘го не ‘тпустим. За мной, парни, р’знесем его л’дку в щепки. Недди, где твоя бенз’пила?

– Не-е-ет! – завопил Натбим. – Не-е-е-т! Попробуйте только, мать вашу, тронуть ее! Отвалите от нее, чтоб вам пусто было!

С диким ревом с десяток мужчин рванули за черноволосым. Куойл не понимал, что происходит, только видел, что остался один. Веселье переместилось куда-то без него. Как обычно. Куойла забыли. Ничего, черт возьми, не изменилось. Разозлившись на то, что его отвергли, он, шатаясь, побрел по дороге… Куда? Куда-то.

– Куойл, сукин сын, а ну вернись, помоги мне спасти ее!

Но вопль Натбима утонул во всеобщей какофонии.

Толпа гуляк решительно направилась к причалу, где был пришвартован «Бармаглот». Несколько человек достали из багажников своих пикапов бензопи́лы, другие похватали палки и камни. Черноволосый предводительствовал, громогласно возглашая: «Мы люб’м наш’го з’сранца Натбима!»

Скромная маленькая лодка стояла у причала, отремонтированная и готовая к отплытию, загруженная провизией, с полными резервуарами питьевой воды, с новеньким линем и начищенными до блеска немногими декоративными деталями. Плача и смеясь, Натбим метался вдоль причала, между тем как обезумевшие мужчины хозяйничали в его лодке. Черноволосый занес топор и изо всей силы всадил его в палубу. Чья-то пила врезалась в мачту. Поднялся жуткий стук, треск и скрежет, послышались всплески – это обломки «Бармаглота» падали в воду. Черноволосый нырнул под палубу и за несколько минут изрубил днище.

– Каждый сам за себя! – крикнул он и выпрыгнул на причал. Через десять минут лодка Натбима скрылась под водой, над поверхностью виднелась только крыша каюты, как полузатопленный плот.

Куойл не помнил, как покинул буйный пир. Вот он еще там – а вот стоит на четвереньках в канаве у дальнего конца моста. Во рту горело, воздух казался тяжелым, как вода. А может, он и впрямь упал в воду и несется теперь в ночи без руля? Он встал, шатаясь, оглянулся на трейлер. Ряд светящихся окон составлял наклонную линию, делая трейлер похожим на тонущий пассажирский корабль. Натбимову музыку, должно быть, слышали даже на судах, находящихся в пяти милях от берега. Как и вой толпы.

Нетвердой походкой он двинулся по дороге, все больше удаляясь от шума. К черту Натбима. У него есть свои дела. Мимо домов, вверх по крутым улицам Якорного когтя. Мало-помалу в голове начало проясняться. Он не знал, где находится, но упорно шел вперед и вверх, к вершине холма, который, как он знал, возвышается над городом. Вот и дорога, по которой он каждый день ездит на работу. Сейчас он видел портовые огни внизу, большой корабль, медленно входящий в бухту. Маяк, стоящий на мысу, ощупывал лучом поверхность моря. Куойл двинулся дальше. Он чувствовал, что может дойти так хоть до Австралии. Теперь вниз по склону, мимо темных окон «Балаболки». Окно в доме Баггитов тускло светилось от работавшего в комнате телевизора; миссис Баггит, одна, среди сугробов кружевных салфеток. Он посмотрел через бухту, туда, где терялся в ночном тумане мыс Куойлов. В лунном свете четче проступили все земные очертания, мерцающая лунная дорожка лежала на воде.

Он стоял под окном ее кухни. Внутри приглушенно слышалась пронзительная музыка. Он опустился на колени. Яркий круг неонового света под потолком. Лязгающий звук. Он заглянул в окно: Уэйви сидела на кухонном стуле, широко расставив ноги, юбка служила гамаком для красного аккордеона у нее на коленях. Ее ступня поднималась и опускалась, отбивая ритм, судя по его размеренности, грустный. А напротив плиты, на покрытом линолеумом полу перед ней, как на сцене, танцевал Херри, вытопывая и выпрыгивая джигу; похожее на пирог лицо пересекала напряженно-сосредоточенная улыбка.

Куойл отполз обратно к дороге. Теперь отражение луны было похоже на высверленную в поверхности моря дыру или на ледяной колодец, на дне которого «волосатый дьявол» Тертова отца мыл свои кастрюли и сковородки. Раскрашенные деревянные собаки бдительно стерегли двор отца Уэйви, их ошейники из бутылочных крышечек ловили лунный свет и конвульсивно глотали его. Он направился обратно в Якорный коготь, в гостиницу, где собирался снять номер. Про дом Бити и Дэнниса и про свою койку в их подвале он забыл.

33. Кузен

Магические сети, ловушки и узлы всегда использовались – и в некоторых случаях используются по сей день – как смертельное оружие.

Кипы и колдовские узлы

В десять часов утра горничная постучала в дверь, потом просунула голову в щель и сказала: «Уборка номеров, дорогой!»

– Подождите полчаса, – отозвался Куойл усталым, безжизненным голосом.

– Наверняка вы были на вечеринке, где утопили лодку! Харриет говорит, что кухня хочет отменить завтраки, потому что они встанут только к обеду. Сказать, чтобы оставили вам яиц и чаю?

Но Куойл стоял на коленях перед унитазом, рыгая, тужась, страдая и ненавидя себя. Голос горничной доходил до него, словно жужжание осы в банке. Наконец он открыл кран в ду́ше, встал под горячие колющие струи, подставив голову прямо под лейку и чувствуя, как головная боль понемногу отступает. У него болели ноги.

После горячего душа воздух в комнате показался ледяным. Одежда громоздилась на полу, как куча искореженного металла. Он оделся. Когда наклонился, чтобы зашнуровать ботинки, головная боль вернулась, выдавливая глаза из орбит, а желудок болезненно сжался.

Небо за окном выглядело грязным, ветер нес по улицам песок. Мимо проехало несколько грузовиков, извергая спирали черного дыма из выхлопных труб. Холодно. Рукав его куртки был разорван от манжета до локтя.

Внизу Харриет, ухмыляясь, заметила:

– Я слышала, что вечеринка удалась.

Куойл кивнул.

– Вам нужно выпить чашку чаю. Горячего крепкого чаю.

– Дома попью, – ответил Куойл. – Мне сегодня утром нужно съездить туда, забрать кое-какие вещи.

Ботинки Саншайн, лишние рукавички для девочек, свои оставшиеся рубахи, библиотечную книгу, просроченную уже на несколько недель. Кое-какие инструменты. Предполагалось, что днем он заедет к Элвину Йарку. В голове смутно всплыло воспоминание о том, что трейлер Натбима разбит вдребезги. Значит, они не смогут в нем жить? С трудом попав монеткой в щель автомата, он позвонил Натбиму. Никто не ответил.

– Сегодня вечером обещают снег, – сказала Харриет, хрустнув газетой. – Что слышно от Агнис? Нравится ей в Сент-Джонсе? Я знаю, что Дон очень нравится. Она моя кузина, младшая дочь Арки. Похоже, она там наслаждается жизнью. Говорит, что никогда больше сюда не вернется.

– Наверное, ей там хорошо, – отозвался Куойл. Его трясло.

На улице он не смог найти свою машину. Заставил себя вернуться к Натбимовой вечеринке и вспомнил, как ночью шел пешком много миль до дома Уэйви. Как заглядывал в окно. Машина, наверное, осталась возле трейлера Натбима. Или он ее разбил, съехав с дороги? Или утопил в море? Куойл не знал, но дошел до стоянки «Портового такси» и поехал к трейлеру. Хотя видеть его он хотел сейчас меньше всего на свете.

– Так вот где было большое веселье! – сказал водитель. – А я и не знал. Видал я вечеринки, которые растягивались на три, а то и четыре дня. Теперь уж так не гуляют, сынок. Эх, прошли хорошие времена, – и уехал.

Его универсал стоял здесь, но с вмятиной на двери. Семь или восемь банок пива валялось на заднем сиденье. К крылу прилипли сморщенные кружочки ветчины. Трейлер перекосился, почти встав на дыбы. Двор блестел от осколков бутылочных стекол. Никаких признаков присутствия ни Натбима, ни его мотоцикла, ни лодки у причала. Неужели он уплыл ночью, пьяный, не попрощавшись? Болтается сейчас где-то в Атлантике с головой, сжатой тисками.

Куойл вспомнил про бочонок, полный мочи, про крохотные алюминиевые комнатки. Он не хотел жить в трейлере.

Бити встретила его чашкой чая и холодным взглядом.

– Я ночевал в гостинице, – сказал Куойл. – Ты, наверное, догадалась.

– А вид такой, будто ты ночевал в собачьей конуре. Вот уж от тебя я такого не ожидала, Куойл.

– Я и сам от себя такого не ожидал. – Чай, обжигающе горячий, с двумя кусками сахара и молоком действовал целительно. – Дэннис уже встал?

– Да. Вообще-то он и не ложился. Явился сюда с несчастным Натбимом уже засветло; они взяли какие-то инструменты и отправились будить остальных – всех, кто топил лодку. Бедный мистер Натбим.

– Лодку утопили? Я этого не видел. Я ушел раньше и ничего не видел. Сейчас там никого и ничего нет.

– Они поехали за подъемным краном. Дэннис сказал, что прошлой ночью на всех нашло какое-то безумие. Им показалось хорошей шуткой задержать здесь бедного Натбима, расколошматив его лодку. Так что теперь им же придется ее чинить.

– Господи Иисусе, – сказал Куойл. – А я думал, что Натбим уплыл ночью.

– Он был в таком состоянии, что и дорогу-то перейти не смог бы, не то что уплыть.

– Папа, знаешь, что случилось? Догадайся. Я заболела. И Банни тоже. И Марти.

Саншайн стояла в дверях, пижама висела на ней как на вешалке, из носа текло. В руках она сжимала лист бумаги.

– Бедная моя девочка, – сказал Куойл, сажая ее на колени и макая в чай кусочек тоста для нее.

– Они все простудились, – объяснила Бити.

– А я собирался поехать сегодня утром в дом и взять их с собой. Они уже неделю висят на твоей шее. Тебе нужно отдохнуть.

– Да они мне как свои, – ответила она. – Но, может, ты побудешь с ними немного завтра днем? Уинни тоже будет здесь, но мне, знаешь, хотелось бы, чтобы в доме был кто-то взрослый. Мы с Дэннисом собирались навестить его родителей. Они пригласили нас пойти вместе с ними на службу, а потом пообедать у них. Мы бы и детей с собой взяли, но они все чихают и кашляют.

– Я с удовольствием останусь с ними, Бити. Ты нам так помогаешь. Вчера вечером я видел Дэнниса и Джека вместе. Значит, отношения между ними налаживаются?

– Да все это в значительной мере сплетни. Отношения между ними никогда не были плохими. Побесились немного и скоро помирились. А сплетники сделали из мухи слона.

Куойл ощущал жар, исходивший от Саншайн. Он посмотрел ее рисунок. Вверху – фигура с ушами-кактусами и спиральным хвостом. Ноги тянулись до нижней кромки листа.

– Это обезьяна. Она вытянула ноги, – объяснила девочка. Куойл поцеловал ее в горячий висок, памятуя о той гнетущей силе, которая вынудит ее рисовать деревья-брокколи с коричневой корой.

– Трейлер Натбима выглядел сегодня плачевно. Вчера ночью из-под него вытащили одну опору. Думаю, лучше я буду жить с детьми в доме, чем в этом трейлере. Если смогу что-нибудь найти. Может, ты услышишь, что кто-нибудь сдает дом на время.

– Ты говорил с Берками? Они во Флориде. У них хороший дом. Они хотят его продать, но пока могут согласиться и сдать. Сначала не хотели, но покупателей с ходу не нашлось. Это на дороге в Мучной мешок. Ты проезжаешь мимо него два раза в день. Серый дом с табличкой «Продается» перед входом. Там, на углу.

– С черно-белым забором из штакетника?

– Да-да.

Он знал этот дом. Добротный, с голубыми наличниками, стоит высоко – как будто для того, чтобы жена моряка могла из окна видеть гавань, ожидая возвращения мужа из плавания.

– В понедельник постараюсь разузнать. Нам бы дом наверняка подошел, но купить его я не могу. Я вбухал кучу денег в тот, старый, на мысу. У меня мало что осталось. Деньги девочек я не трону, это для них. Ладно, план таков, – сказал он, обращаясь наполовину к Саншайн, наполовину к Бити: – Сейчас я поеду в зеленый дом, заберу оставшиеся вещи. Потом – к Элвину Йарку, помочь с лодкой. Потом загляну к Натбиму, посмотрю, что там с его лодкой. Вытащили ее или нет. Если Дэннис сможет освободиться, купим по дороге пиццу и возьмем какой-нибудь фильм напрокат. Как тебе такой план, Бити? «Нашествие похотливых тварей» – кажется, ты любишь такие фильмы, да?

– Нет! Не вздумай. Почему бы вам не взять какую-нибудь комедию? Та, австралийская, которую брали в прошлый раз, была вполне пристойной.

«Интересно, не сняли ли еще фильм и про австралийских лесбиянок-вампирш-убийц?» – подумал Куол.

Гравийная дорога, ведущая на мыс Куойлов, словно фестонами, «украшенная» заледеневшими рытвинами, никогда еще не казалась такой скверной. Ветер стих, и тяжелое небо нависало низко над морем. Штиль. Мертвый штиль. «Не стои́т», – как выразился бы Билли. Мотор работал неестественно громко. По полу катались пивные банки. Мимо поворота на Опрокинутую бухту с поднимающимся над ней дымком, мимо перчаточной фабрики – и вот он, мрачный дом, словно шапка на вершине скалы.

Тишина запустения. Застоявшийся дух. Как в тот первый раз. Как будто они никогда в нем и не жили. Ничто не напоминало о тетушкиной энергии, о том, что еще недавно здесь звучал ее голос.

Дом окружил его тяжестью воспоминаний о прошлом, наполнявших комнаты, как газ без запаха. Вдали дышало море. Для тетушки этот дом что-то значил. Но обязывает ли это к чему-то Куойла? Ему нравился берег вокруг дома, однако сам дом был каким-то неправильным. Всегда был неправильным, подумал он. Неимоверными человеческими усилиями, до предела натягивая веревки, его много миль тащили по льду изгои, проклинавшие богобоязненную толпу. Со стонами поднимали на скалу. Как связанного пленника, напрягающего все силы, чтобы освободиться. Гудение туго натянутых тросов, вибрация которых передавалась дому, делая его похожим на живое существо. Да, именно в этом доме Куойл ощущал себя словно внутри животного, сидящего на привязи, бессловесного, но чувствующего. В свою очередь проглоченного прошлым.

Вверх по лестнице. Кто-то разложил на порогах всех комнат шнурки с узелками. Грязь на пороге комнаты, где спали его дети! Куойл пришел в ярость, громко захлопнул дверь.

Он вспомнил дымок, вившийся над Опрокинутой бухтой, вспомнил о том, что говорил Билли про старого кузена, жившего где-то в бухте. Вот кто вязал эти чертовы узлы! Куойл сорвал свои рубашки с крючков на двери, нашел ботинки Саншайн. Никаких рукавиц видно не было. Шарахнув дверью, он выскочил из дома. В кармане у него лежали шнурки с узелками.

Он остановился на верхней точке дороги, ведущей в Опрокинутую бухту. Нужно положить этому конец! Дорога была разбита вдребезги. В замерзшей грязи виднелись собачьи следы. Он поднял палку, чтобы отбиваться в случае необходимости от рычащей твари. Или пригрозить любителю вязать узлы. В поле зрения появилась заброшенная деревня, дома, сбегая по крутому склону, террасами нависали друг над другом. Каркасы, обшивка и стены разрушились. Лишь кое-где сохранились то голубой фасад, то фрагмент балки или стойки. Столбы, ничего не поддерживавшие, прогнившие брусья, свалившиеся в море.

Дым поднимался над лачугой, стоявшей у самой кромки воды, скорее лодочным сараем, чем домом. Куойл огляделся вокруг, остерегаясь собаки, заметил скиф, вытащенный на берег и укрытый брезентом, придавленным камнями. Сети и буи. Ведро. Тропинку, протоптанную от лачуги к уборной, находившейся за ней. Раму для сушки трески, стойку для кальмаров. Три овцы на клочке травы размером с носовой платок, маленькую поленницу, красную звезду на полиэтиленовом пакете, прибитом волной.

Когда он приблизился, овцы побежали, звеня привязанными на шее колокольчиками. Никакой собаки. Он постучал. Тишина. Однако было очевидно, что старый кузен в доме.

Он позвал: «Мистер Куойл, мистер Куойл!» – Возникло странное ощущение, что он зовет самого себя. Никакого ответа.

Тогда он просунул в щель палочку, приподнял щеколду и вошел. Беспорядочно сваленные дрова, мусор, вонь. Зарычала собака. Он увидел ее в углу у печки – белая собака с тусклыми глазами. Наваленные в другом углу тряпки зашевелились, и из них показался старик.

Даже в тусклом свете, даже несмотря на дряхлость человека, чья жизнь приближалась к концу, Куойл увидел сходство. Тетушкины непослушные волосы, безгубый рот отца, фамильные глаза, глубоко посаженные под жесткими, как конский волос, бровями, осанка – как у брата Куойла. И такой же, как у самого Куойла, уродливый подбородок-утес, только чуть поменьше, покрытый белой щетиной.

В представшем перед ним человеке, в лачуге, где обитала нищета минувшего века, Куойл увидел, откуда он произошел. Старик был безумен, механизм его рассудка давным-давно разболтался, и шестеренки клацали друг о друга обломанными зубцами. Он обезумел от одиночества и отсутствия любви, или от какого-то наследственного химического сбоя в организме, или от ощущения, что его предали, которым страдают все отшельники. Вокруг валялись мотки лески, под ногами была затоптанная до твердости камня смесь древесной трухи, песка, морской тины, водорослей, клочьев овечьей шерсти, обглоданных бараньих ребер, хвои, рыбьей чешуи, костей и лопнувших плавательных пузырей, тюленьих потрохов, хрящей кальмаров, битого стекла, рваной одежды, собачьей шерсти, обрезков ногтей, древесной коры и запекшейся крови.

Куойл достал из кармана шнурки с завязанными на них узелками и швырнул их на пол. Старик метнулся вперед, тупыми грубыми пальцами схватил шнурки и бросил в печку.

– Теперь их никто не развяжет! Огонь сохранит их навечно!

Куойл не смог закричать на него, даже несмотря на колдовские узлы на пороге детской комнаты, даже несмотря на белую собаку, так напугавшую Банни. Только сказал:

– Не надо больше этого делать. – Что, разумеется, ничего не значило.

И вышел.

Поднимаясь обратно по разбитой дороге, он думал о старом Куойле, о его убогой магии животных внутренностей и узелков. Конечно же, старик жил, подчиняясь фазам Луны, магическим знакам на листьях деревьев, видел, как кровавые дожди и черные снега налетали с моря, верил, что гуси проводят зиму, вмерзая в болота Манитобы. И его последней жалкой защитой от воображаемых врагов были узелки, которые он завязывал на обрывках веревки.

Куойл заглянул в мастерскую. Элвин Йарк в полумраке скобелем обстругивал изогнутый кусок древесины.

– Вроде хороший форштевень получается, – прогудел Йарк. – Ходил тут в лесу, глядь – елка, я и говорю себе: вот хорошее дерево для лодки Куойла. Вишь, как оно расширяется книзу? Ладная будет лодка, узкая, но не чересчур. Лет десять назад я построил лодку для Ноа Дэя. Тот ствол тоже казался подходящим, но был слишком прямой, понимаешь, расширения нужного в нем не было. Вот нос и вышел задранный. Ноа мне говорит: «Была бы у меня другая лодка, я б эту продал».

Куойл кивал, прикрыв ладонью подбородок.

«Мужчина с похмелья слушает рассуждения мастера-лодочника о тонкостях кораблестроения».

– Вот почему лодки бывают разные. Каждое дерево растет немного по-своему, поэтому и каждая лодка – по форме носа, по форме кормы – тоже особенная. Ну, так же, как люди. Каждый человек особенный, кто-то хороший, кто-то нет. – Видимо, он услышал это в проповеди и взял на вооружение. – «Никуда не годится “Жареный гусь”», – вдруг пропел он хриплым низким голосом.

Куойл стоял среди загнутых ребрами деревянных брусов, по щиколотку в стружке. Мерз. На Элвине были рабочие рукавицы, бегунок на молнии бликовал, отражая свет.

Основные брусы стояли прислоненными к стенам.

– Эти я спилил неделю назад. Их сейчас обрабатывать незачем, – объяснял он Куойлу. – Я сначала делаю три главных: носовой брештук, мидель-шпангоут и транец. У меня, знаешь, свои лекала, от отца достались. Он все деревяшки ими мерил и по ним резал. Но теперь уже многие его метки стерлись, а на некоторых никогда и не было написано обозначение, так что я и не знал, чего они там значат. Так вот, я делаю сначала три основные части и свес кормы. Тогда уже мне ясно, как все делать дальше.

Задача Куойла состояла в том, чтобы поднимать, держать и подносить. Головная боль усилилась. Он как будто чувствовал даже ее форму и цвет – огромная буква «Y», вырастающая из затылка, пронизывающая весь череп и рогами разветвляющаяся к глазам, черно-красная, как кусок мяса, зажаренный на гриле.

Элвин Йарк выреза́л, строгал и шлифовал соединения вполунахлест, пока они не начинали прилегать друг к другу, как руки в крепком рукопожатии. Когда стыки были готовы, он соединил корму с килевой доской. Стоило Куойлу наклониться вперед, как головная боль пронзала глаза, грозя выдавить их.

– Теперь поднимай ахтерштевень.

Потом дейдвуд был закреплен во внутренних пазах стыков.

– А теперь будем собирать, – сказал Йарк, вставляя четырехдюймовые шурупы в гнезда и закрепляя болтами. При этом он все время напевал: «Никуда не годится жареный гусь». – Это хребет. Хребет твоей лодки. Дальше будем ее одевать. Но тот, кто разбирается в лодках, уже сейчас может представить себе, как она будет выглядеть. А вот как она поплывет, как будет вести себя на волне, на зыби, этого никто заранее сказать не может, пока не выйдет на ней в море. Кроме старика дядюшки Леса, Леса Баджела. Но он уже помер. Сейчас ему было бы лет сто тридцать. Он строил лодки по всему побережью еще до того, как я впервые увидел молоток и гвоздь. Какие скифы и дори он делал! Они резали воду, как горячий нож масло. Но самой лучшей была последняя. Правда, выпить любил дядюшка Лес, это да, самогон в глотку себе вливал квартами. До старости не дожил. Странно, что мы все доживаем.

При упоминании о спиртном в висках у Куойла бешено запульсировала кровь.

– Жена померла, дети уехали в Австралию. Только и было на уме, что похороны, гробы да жемчужные ворота[78]. Наконец решил он сам себе гроб построить. Налил полчайника самогона и пошел к себе в мастерскую, принялся там молотком стучать. Полночи пилил да заколачивал. Потом приполз домой и заснул прямо на полу в кухне. Мой старик-отец пошел к нему в мастерскую – очень уж ему хотелось на этот чудо-гроб посмотреть. И увидел: гроб с кормой и килем, красиво обшитый досками, с аккуратно просмоленными швами, шести футов в длину, покрашенный, складный. А самое лучшее в нем было – свес кормы, ладно пригнанный, низкий – хоть сейчас мотор ставь.

Куойл слабо засмеялся.

Йарк прикрепил болтами еловую доску, которую называл фартуком, к внутренней поверхности кормы.

– Корму укрепляет, – объяснил он, – и обшивку поддерживает. Если мы доберемся до обшивки. Если я до этого доживу. – Он согнулся в три погибели, что-то измерил, забил гвоздь в самый край киля, накинул на него петлю меленого голубого шнура, натянул его до противоположного края и резко дернул. Взметнулось легкое голубое облачко мела – и на дереве осталась ровная линия.

– А теперь и чаю попить не грех, – пробормотал Йарк, утер нос обратной стороной ладони, склонившись над кучей опилок, отсморкнул древесную пыль и слизь, после чего допел свою песенку.

Но Куойлу нужно было идти к трейлеру Натбима.

На ступеньках трейлера сидели Натбим, Дэннис, Билли Притти и черноволосый; несмотря на холод, они пили пиво. При одной мысли о том, чтобы тоже выпить, Куойла чуть не стошнило. Ни крана, ни лодки видно не было.

– Ну и видок у тебя, Куойл.

– И самочувствие такое же. Что с лодкой? – По крайней мере, трейлер снова стоял ровно на своих шлакоблоках. В кривую оконную раму было вставлено новое стекло.

– Пропала лодка, – ответил Дэннис. – Крана найти не удалось, и Карл пригнал свой бульдозер. Ну, и все пошло наперекосяк. Он сорвал кабину. Позвали водолаза из Безымянной, Орвара, он приехал, подвел под лодку трос. Мы потянули его под углом, а она и переломилась пополам. Прилив наступал очень быстро, и ее, похоже, унесло. Где-то дрейфуют две ее половинки, так что теперь она, ко всему, еще и представляет опасность для навигации.

– Гнусно как-то все получилось, – сказал Билли Притти. Колени у него были в грязи, половина лица в ссадинах и царапинах, эмалево-голубые глаза налиты кровью. Он пригубливал пиво, словно пил какой-то аперитив.

Натбим, наоборот, набрал полный рот, проглотил и посмотрел на бухту. Низкое небо тяжело нависало над водой. Хоть было еще только три часа дня, быстро темнело.

– Мне бы все равно не удалось уплыть, – сказал он. – Циклон надвигается. Штормовое предупреждение, дождь со снегом, сопровождаемые похолоданием, – словом, веревочка с полным набором узлов. Ко вторнику тут уже будет стоять крепкий лед. Я не смог бы уплыть.

– Уплыть, может, и не уплыл бы, – сказал Билли Притти, – но мог бы вытащить лодку на берег до следующей весны.

– Что теперь толку разбавлять пиво слезами? – сказал Натбим.

На колени Билли Притти опустилось несколько снежинок. Он подул на них, чтобы растопить. Но на их место легло много новых.

– Перья дьявола, – сказал он.

Как выяснилось, Натбим сдаваться не собирался.

– В свете последних событий я изменил свои планы.

– Решил задержаться? Оставайся на празднование Рождества, а там видно будет.

– Не думаю, что мне еще когда-нибудь в жизни захочется участвовать в каком бы то ни было праздновании, – ответил Натбим. – Это, знаешь, как с тем мальчишкой, который таскал сахар из сахарницы ложками, пока бабушка не усадила его перед тазом сахара, дала огромную ложку и не велела вставать, пока таз не опустеет. После этого парень сахар в рот не брал. – Он жалобно рассмеялся.

– Хорошо еще, что у тебя хватает духу смеяться над всем этим, – сказал Дэннис, тоже улыбнувшись.

– Если не смеяться, свихнуться недолго. Нет, я решил улыбаться, обо всем забыть и улететь в Бразилию. Там тепло. Никаких туманов. Вода чудесно-зеленая, как в бассейне – точно как на картинах Дэвида Хокни. Благоухающие бризы. Может, я еще успею пожить там несколько месяцев в свое удовольствие. А рыба! О господи! Стейки из желтохвоста. И есть у них такой особый соус – его кладут на рыбу и в салаты, очень простой: выжимаешь сок лайма, добавляешь добрую щепотку соли и даешь настояться в течение нескольких недель, потом процеживаешь, выливаешь в бутылку, закрываешь пробкой и, когда нужно, пользуешься. Правда, запах у него немного странный, зато вкус замечательный. Им хорошо сбрызнуть кусок рыбы, только что снятой с гриля. А еще кубинский зеленый соус – лайм, чеснок, водяной кресс, табаско, сметана и икра лобстера. А я еще готовлю карри – карри с моллюсками, сваренными в кокосовом молоке, и кусочками копченого парусника[79] – это, скажу я вам, рай на тарелке.

– Остановись уже, – сказал Куойл.

Снег припорошил им плечи и волосы, затуманил вид на бухту.

– Дорогой мой, я еще, черт возьми, даже до каменных крабов не добрался. Каменные крабы, прославленные желтые, алые и эбеновые имперские вершины крабового племени всех семи морей, эпикурейский час славы, момент истины на столе. Я люблю их с растопленным маслом, в которое добавляю толику кислого лаймового соуса и несколько капель ликера, настоянного на маринованных грецких орехах, ну и, может быть, еще крошечку чеснока.

– Ты, Натбим, поэт-гастроном, – сказал Билли Притти. – Твой карри с плавником тюленя я никогда не забуду. Это была поэма.

– Рискну предположить, Билли, что мы с тобой два единственных на земле человека, которые отведали это редкое блюдо. Ну и, конечно, креветки. По-бразильски. Берешь большую черную чугунную сковороду. Разогреваешь на ней оливковое масло, кидаешь несколько зубчиков чеснока, потом кладешь креветки, прямо из моря – конечно, сначала их надо немного подсушить. Когда они приобретают прелестный оранжево-красный цвет, складываешь их в мешочки из коричневой бумаги, добавляешь немного морской соли, пару смолотых зернышек зеленого перца – или вместо этого можно разок тряхнуть над ними бутылочку с табаско – и подаешь прямо в этих мешочках. Откусываешь голову, зубами выдавливаешь в рот мясо и выплевываешь хвост.

Вокруг них уже кружила метель. Стоило Натбиму обернуться лицом к ветру, как волосы и брови у него покрылись толстым слоем снега. Остальные поворачивались так, чтобы ветер дул в спину.

– Именно так готовил креветки мой старый друг Партридж, – сказал Куойл.

До того молчавший черноволосый нахмурился. На его плечах лежали пышные снежные эполеты.

– Не знаю, но у Нелл в Безымянной бухте их тоже неплохо готовят. Маленькие креветки, размером с ноготь. Она их чистит, окунает в масло и обваливает в растолченных крекерах из грубой муки, потом обжаривает и подает с соусом тартар. То, что надо! А еще их хорошо есть с мучным соусом и печеными бобами.

– Да, это самые сладкие креветки, какие я едал, – согласился Натбим. – Они очень вкусные, эти маленькие креветки. Так или иначе, позднее я, может быть, продрейфую вдоль берега, потом переберусь на тихоокеанское побережье Мексики, в какую-нибудь деревушку, где живут охотники на акул. Очень суровые места, и очень суровое занятие. Но конкретно я ничего не планирую. Сначала надо туда добраться.

– Эх, – сказал Билли, ребром ладони, как скребком, сгребая снег с затылка. – Стать бы мне снова молодым. Я бы поехал с тобой. Я плавал до Сан-Паулу и дальше вдоль побережья. Даже пробовал тот лаймовый соус, про который ты рассказывал. Это было еще в тридцатые годы. И каменных крабов. И на Кубе был, и в Китае. До войны. Мы, ньюфаундлендцы, великие путешественники. У меня тут племянник недавно заходил в порт на десантном транспорте морской пехоты, вез американцев на их «Войну в заливе». В какой бы уголок на земле ты ни заехал, везде нас найдешь. Но теперь я вышел из того возраста, когда все интересно. Мне уже один черт – что лайм, что картошка, что рыба, что мясо.

– Когда ты едешь, Натбим?

– Во вторник. Так что у меня есть еще последняя возможность состряпать парочку занятных историй для Джека с Тертом. «Престарелая вдова бежит с любовником-лобстером!», «Премьер-министр купается в импортном пиве», «Похотливый старый папаша насилует пони своих детей». Может, я еще буду скучать по «Балаболке». Да, Куойл, плохая новость для тебя. Гудледы сказали, что после вчерашнего никогда больше не сдадут свой трейлер никому из сотрудников газеты. Я их умолял, говорил, что у тебя две прелестные маленькие дочки, что ты очень скромный парень, примерный квартиросъемщик, никогда не устраиваешь вечеринок и прочая, прочая, но они ничего и слушать не желали. Прости, мне очень жаль.

– Найду что-нибудь другое, – сказал Куойл. С каждым вдохом снег все сильнее забивал ноздри. Головная боль перешла в тупую пульсацию где-то в глубине черепа.

– Это плохо, – сказал Билли Притти, посеребренный снегом, словно сменивший сезонную окраску. – Очень плохо.

Казалось, его фраза вобрала в себя оценку всего случившегося.

Куойл, сощурившись, посмотрел на небо, но увидел лишь мириады мечущихся снежинок, встряхиваемых безжалостным ветром.

– Дыхание мачехи, – сказал Билли.

34. Переодевание

В старину матросы заплетали волосы в косички двумя способами: либо свивали в крысиные хвостики – либо, разделив на четыре пряди, сплетали их, как плетут линь. Для последнего штриха требовалась шкура маринованного угря, вынутого из бочонка с рассолом. Матрос аккуратно снимал кожу, скатывая ее (как скатывают презерватив), пропускал через кольцо косичку и туго затягивал. Для торжественных случаев сооружение украшалось красной ленточкой, завязанной бантиком.

– Куойл, заканчивай, и я поведу тебя в «Штормовую погоду», тут, за углом, угощу горячим грогом.

Терт Кард, мрачный и бледный, с ненавистью смотрел на скованную льдом бухту. Она была неподвижна, и от нее веяло стужей. Большие «блины» подводного льда соединялись друг с другом, образуя целые поля, нетвердый зеленоватый лед уплотнялся, наступал на берег, припаивая море к земле. Жидкое становилось твердым, твердое обрастало кристаллами. Плоская равнина простиралась почти до устья бухты. Терт наблюдал, как ледокол прогрызает зазубренную дорожку черной воды.

– Ну, можно, – неохотно ответил Куойл. Ему не хотелось пить с Тертом Кардом один на один, но он понимал, что никто другой не согласится. Ладно уж, сходит он с ним ненадолго. – Только позвоню Бити, скажу, что чуточку задержусь.

На самом деле ему хотелось забрать дочек и вернуться с ними к себе, в дом Берков, потрескивающий на морозе уютный дом со множеством шкафов в самых неожиданных уголках. Самым странным предметом в доме был абажур, который, по мере того как нагревалась лампочка, начинал тихонько щелкать. В доме имелась ванная комната с красивой медной ванной ручной работы, достаточно широкой, чтобы в ней уместился Куойл. Первая в его жизни ванна, которая ему подходила. Были комнаты для гостей. Если бы они вдруг случились.

– Ну, тогда опрокинем стаканчик или два, или два, – ухмыльнулся Терт Кард. Звучание его голоса можно было бы образно определить как треньканье гитары, струны которой щиплет сам дьявол. – За мной! – скомандовал он. Холодный воздух огласился ревом моторов.

«Штормовая погода» представляла собой длинный зал с грязным линолеумным полом и запахом засорившегося туалета, блевотины, застоявшегося табачного дыма и спиртного. Именно здесь пил Терт Кард, отсюда он уползал, едва в состоянии подняться по ступенькам и войти в свой дом. Куойл думал, что он наверняка кричит на домашних. Или еще того хуже. Те несколько раз, что он видел его жену, она выглядела какой-то съежившейся, а дети вздрагивали, когда Куойл с ними здоровался. Куойл был всегда внимателен к маленьким детям.

Флуоресцентный свет. Ряд могучих спин за барной стойкой. Силуэты мужчин в шапках с теплыми наушниками, которые опускают по необходимости. Показывают друг другу фотографии лодок. Разговаривают о страховке, безработице, о том, куда ехать на заработки. Куойл и Терт Кард сели за боковой столик, заваленный смятыми салфетками. В пепельнице дымился окурок. За спиной у них сидели два старых стропальщика в комбинезонах и низко надвинутых донегольских[80] кепках, обмотанные теплыми шарфами. Они сидели рядком на длинной скамейке. У каждого в руке – стакан. «Должно быть, на той стороне бухты есть деревенский паб», – подумал Куойл.

– Ты что будешь? – Терт Кард наклонился над столом так, что тот качнулся. – Нет, не говори, не говори мне, что ты будешь, ты будешь самогон с пепси. – И он отправился за выпивкой, на ходу нащупывая деньги в кармане.

Вернулся. Они выпили в полумраке. Терт Кард сглотнул, как человек, испытывающий жажду, поднял обветренную руку, кивнул и выкинул вверх два пальца в победном жесте.

– Бывало и похуже. – Он имел в виду погоду. – Два года назад вдоль берега лежал такой толстый лед, что ледоколам приходилось работать круглые сутки. Штормы просто душу рвали. А еще несколько лет назад в первую неделю декабря задул такой пронзительный ветер, со свистом, что на море поднялись волны высотой в пятьдесят футов, было впечатление, что океанское дно вздумало подняться на поверхность. Видел бы ты, как Билли дрожал от холода в своем углу. А недели две спустя ливанул такой дождь, какого еще никто не видывал. Потоп, разрушения. Смыло плотину Пропавшего без вести. Даже не знаю, на сколько миллионов долларов ущерба нанес тот ливень. Декабрьские штормы – самые коварные и жестокие. За десять минут погода может измениться от теплого бриза до полярного бурана.

На рыбацком календаре, висевшем на стене, осталась последняя страница. Голые столы отражали свет. Терт Кард сердито зевнул. Снаружи было темно, стояли самые длинные ночи в году. Из радиоприемника за барной стойкой сипло доносился прогноз погоды. Тенденция к потеплению. Ожидается температура выше месячной нормы.

– Вот такая у нас в это время бывает погода. Шторм, потом холод, потом тепло. Как йо-йо[81]: вверх-вниз, вверх-вниз. Холодрыга – оттепель – сильнейший ветер – высоченный прилив. Как будто погодой распоряжается какая-то рекламная компания янки.

Старик лет восьмидесяти, по прикидке Куойла, но все еще работающий – почему бы и нет, – принес им напитки. Серебристые волосы острижены почти под корень, глаза, тоже подернутые серебристой пленкой, круглые, как иллюминаторы, под носом блестит серая капля. Усы – как еловая хвоя. Рот полуоткрыт – как вход внутрь черепа, видны белый язык и десны. Тупо глазеет на деньги, которые Терт Кард швырнул на стол.

– Кое-что тебе сообщу. Джек и Билли уже знают. Я уезжаю. Хватит с меня Якорного когтя. Уезжаю под Новый год. Меня зовут в Сент-Джонс – издавать информационный бюллетень для поставщиков буровых установок. Вчера звонили. Заявление я подал еще год назад. Стоял в листе ожидания. Они снимают только самые сливки. Можешь мне поверить, я рад уехать отсюда. Если сумею правильно разыграть свою карту, может, меня пошлют в Штаты, в Техас, в головной офис. Хотя я-то люблю Флориду. Буду вспоминать тебя, Куойл, думать, здесь ли ты еще. Послушай, я уезжаю на Новый год и уверен, что следующим будешь ты. Ты вернешься в Штаты. Джеку и Билли придется самим делать свою «Балаболку». Если, конечно, они в состоянии.

– А как твоя жена относится к переезду?

– Жена! Она со мной не поедет. Она останется здесь, дома. Ее дом здесь. Здесь вся ее семья. Она останется здесь. Женщина должна жить дома. Так что она останется.

Его возмущала сама идея, что может быть по-другому. Но когда он сделал знак, чтобы принесли еще выпивки, Куойл встал и сказал, что ему пора к детям.

Терт Кард пустил ему вслед парфянскую стрелу[82]:

– Ты знаешь, Джек собирается взять на мое место Билли. Вероятно, тебя, Куойл, они посадят на дамскую страничку, а на корабельные новости и катастрофы возьмут кого-нибудь другого. Уверен, твои дни сочтены.

Он сунул руку под рубашку и принялся чесаться.

Куйол был изумлен той лихорадкой, которая ворвалась в город вместе с декабрьскими штормами – как будто в людей по всему побережью вселилась демоническая энергия, принесенная ветром и волнами. Где бы он ни оказался, повсюду скрежетали пилы, цокали вязальные спицы, огромные круглые рождественские пудинги пропитывались бренди, выставлялись на продажу забавные куклы с разрисованными лицами, надетые на прищепки, мягкие котики, сделанные из старых чулок, набитых тряпками.

Банни только и говорила что о школьном празднике. Они с Марти что-то репетировали. Куойл приготовился к часовому прослушиванию святочных стихов. Он не любил Рождество. Оно напоминало ему о том, как брат срывал обертку с полного набора игрушечных машинок, крошечных искусно сделанных автомобильчиков, выкрашенных в чудесные цвета. Он тоже, наверное, получал какую-нибудь игрушку, но помнил лишь плоские мягкие пакеты с пижамами или сине-коричневыми вязаными рубашками, которые покупала мать. «Ты слишком быстро растешь», – упрекала она его, переводя взгляд на средних габаритов младшего сына, который в этот момент устраивал столкновение своей «Альфа-Ромео» с двухэтажным автобусом.

Он до сих пор не мог этого забыть, и ему были неприятны радиоголоса, панически отсчитывавшие дни, оставшиеся для того, чтобы успеть купить подарки, и убеждавшие слушателей брать кредиты и влезать в долги. Но ему нравился запах елок. А на школьный праздник пойти придется. Хотя для него это был вовсе не праздник.

Зал был переполнен. Все в парадных одеждах. Пожилые мужчины – в пропахших нафталином черных пиджаках, тесных в подмышках. Женщины – в платьях из шелка или тонкой шерсти, бежевых, цвета киновари, кайенского перца, бронзы, перванш, кроваво-красных «ацтекских». В импортных итальянских лодочках. Волосы, волнистые или завитые локонами, залакированы до состояния окоченевших облаков. Помада. Румяна. Мужчины чисто выбриты, в галстуках словно из оберточной бумаги, дети в сахарно-розовых и кремовых тонах. Аромат надушенных тел, жужжание голосов – словно жужжание пчел над цветочным лугом.

Куойл нес Саншайн на руках и поэтому не видел Уэйви. Они устроились рядом с Дэннисом, сидевшим в одиночестве в третьем ряду. «Бити, – подумал Куойл, – наверное, помогает на кухне». В мужчине, оказавшемся впереди него, он узнал бармена из «Штормовой погоды», рядом – пара стропальщиков с верфи, теперь волосы у них были вымыты и аккуратно причесаны, лица слегка припухли и раскраснелись от выпитого и от пребывания на публике. Отдельный ряд занимали неженатые рыбаки, надеявшиеся услышать что-нибудь о возможности выезда на заработки. Ненадежные ребята. Целые семейные кланы, включая отдаленных родственников, примостились на складных стульях. Саншайн, стоя на стуле, играла в свою игру: приветственно махала незнакомым людям. Куойл нигде не видел Уэйви и Херри. Запах женской пудры. Она сказала, что они будут здесь. Он продолжал высматривать их.

Директриса, в коричневом костюме, вышла на сцену. Луч софита скользнул по ее ногам, и запел хор младших школьников. Зал наполнился чистыми звонкими голосами.

Все было не так, как он ожидал. Да, дети лепетали юмористические или религиозные стихи, срывая громы аплодисментов. Но не только дети. Жители города и окрестных бухт тоже выходили на сцену. Бенни Фадж, черноволосый предводитель атаки на лодку несчастного Натбима – того теперь все называли «несчастным Натбимом», – сочным тенором спел «Ярко светит луна», закончив двумя каскадами притоптываний и щелканья пальцами.

– Когда я был мальчиком, они на Рождество ходили по дворам и пели, – шепотом сказал Дэннис. – Старик Спарки Фадж, дед Бенни, славился своим голосом. Он пропал в море, у Банки мумий.

Потом вышли и встали на краю сцены Банни и Марти.

– Привет, Банни! – заверещала Саншайн. – Привет, Марти!

Зал взорвался смехом.

– Тише, – шепнул дочери Куойл. Девочка затаилась, как сжатая пружина.

На Банни и Марти были одинаковые красные комбинезоны. Бити позволила им самим прострочить на машинке длинные продольные швы. Куойл видел, как дрожат коленки у Банни и как она стиснула ладошки в кулачки. Они запели нечто, что Куойл уже слышал дома у Дэнниса и Бити пробивающимся из-за двери. Какая-то простенькая песенка на иностранном, судя по всему, каком-то африканском языке. И как они ее запомнили? От умиления Куойл и Дэннис украдкой вытирали глаза.

– Очень мило! – квакнул Куойл.

– Ага, – подхватил Дэннис голосом предводителя разбойников.

Куойл вспомнил подаренную Натбимом запись. Неужели девочки запомнили какую-то языческую песенку со слуха, не понимая слов? Он надеялся на это.

Женщина лет семидесяти, с убранными в сетку блестящими волосами, напоминавшими серебряный валик надо лбом, улыбаясь, вышла на сцену. Приподнявшиеся в улыбке щеки напоминали два холма над долиной. Глаза плавали за линзами очков. Выбежал мальчик и положил футбольный мяч на пол за спиной женщины.

– А, это интересно, – сказал Дэннис, толкая Куойла в бок. – Номер тетушки Софаер под названием «Курица».

Несколько секунд она стояла неподвижно – старые длинные руки засунуты в карманы кофты из джерси, твидовая юбка до колен. Желтые чулки и красные сабо. Вдруг одна нога заскребла носком пол, руки превратились в крылья, и, закудахтав, заквохтав, тетушка Софаер обернулась точь-в-точь сварливой курицей, охраняющей яйцо.

Куойл хохотал так, что у него запершило в горле, хотя он никогда не считал кур забавными птицами.

Потом появились Уэйви и Херри. На мальчике был матросский костюмчик. В туфлях с металлическими набойками он процокал на середину сцены. Уэйви, в самодельном сером платье, с аккордеоном, словно решеткой радиатора на груди, села на стул. Несколько пробных нот. Потом Уэйви сказала что-то, что мог слышать только мальчик. Несколько секунд напряженной тишины, затем: «Раз-два-три» – и Уэйви заиграла. В зал хлынула мелодия хорнпайпа[83], и в тот же миг сотни каблуков стали отбивать ритм, между тем как мальчик, подпрыгивая, цокал набойками по доскам сцены. Куойл, как и все, хлопал и восторженно кричал, пока Херри, выбегая на авансцену, кланялся в пояс, как научила его мама, и улыбался, улыбался своим двигающимся, как на шарнирах, личиком.

Гвоздем программы была Бити.

Сначала из-за занавеса появилась черная трость, и зал взревел. Бити со щегольским изяществом вышла на сцену. Небрежно прошлась взад-вперед. На ней были балетное трико и туника с волнистым краем, украшенная блестками и стеклярусом, металлическими и стеклянными бусинками, бисером, хрустальной крошкой, осколками катафота, птичьими перышками, спутниками и жемчужинками, витыми шнурками и перламутровыми слезинками. Стоило ей вздохнуть, как дрожащие лучики летели в зал. Цилиндр на голове вбирал в себя свет и отражал его бумерангом. Бити оперлась на трость. Повертела цилиндр на пальце, подбросила его так, что он дважды перевернулся в воздухе, и поймала головой.

– Все мы знаем, каков наш Билли Притти, – сказала она веселым шаловливым голосом, какого Куойл никогда у нее не слышал. Он взглянул на Дэнниса, тот сидел, подавшись вперед, приоткрыв рот от удивления, и с нетерпением, как и все остальные, ждал, что она скажет дальше.

– Пенни доллар бережет, да, Билли?

Все со смехом обернулись и уставились на Билли, уныло сидевшего в заднем ряду. Трость описала круг в воздухе.

– Да, мы знаем, каков он. Но кто из вас знает, как прошлой зимой, в феврале, когда все было покрыто инеем, Билли решил отремонтировать напольные дедовские часы, стоявшие у него в кухне? Так я вам расскажу, мои дорогие. – Она стала чертить тростью круг по сцене. – Билли позвонил Линдеру Мешеру.

Зрители, скрипя стульями, повернулись в другую сторону и уставились на бакалейщика, чьим хобби было чинить старинные часы.

– Линдер известен тем, что починил немало часов у себя на кухонном столе. Старинных часов. Таких, каких большинство из вас никогда и не видели. Их надо заводить каждый день. Да, это правда. Каждый день. В те старые времена жизнь была страшно тяжелой. Итак. Звонит он Линдеру по телефону. Звонок местный, поэтому бесплатный.

Она вдруг превратилась в настоящего Билли Притти, ссутулившегося над телефоном.

– «Линдер, – говорит он, – сколько ты возьмешь за то, чтобы починить дедовские часы, которые стоят у меня в кухне уже сто лет? Я завожу их ключом. Они работают не от батареи». – «Ну, – отвечает Линдер, – это будет стоить долларов сто десять. Не считая доставки их сюда. Аренда машины и погрузка обойдутся по пятьдесят долларов в один конец. Придется нанять двух дюжих парней, оплатить бензин. Опять же страховка. Подкачка колес».

«Подкачка колес ничего не стоит», – возражает Билли.

«Билли, ты что, с Луны свалился? А инфляция?» – напоминает ему Линдер.

Задумался тут Билли, мои дорогие. Мы знаем, что живет он высоко на холме, а дом Линдера стоит у подножия, между ними не меньше десятка улиц. Билли принял все это во внимание и решил: он сам отнесет часы Линдеру. Сэкономит полсотни. А Линдер принесет их обратно, наверх. В конце концов не такие уж они и тяжелые – в футляре ведь много пустого места для маятника – просто неудобно нести. Очень неудобно.

Она показала размеры дедовских часов Билли, подняв трость на высоту всем известной голубки, венчавшей их, потом разведя руки в стороны на ширину футляра, и сделала вид, что смахивает пыль с богатой резьбы в виде фруктов в его основании. Куойл обернулся и увидел, что Билли хохочет от удовольствия при виде того, как она изображает его часы. Кто-то в зале принялся повторять: «Тик-так, тик-так».

– Берет он длинную веревку, тщательно обвязывает ею часы, делает петли для рук. Взваливает часы на спину, выходит из дома и направляется к Линдеру!

Теперь она, шатаясь, начинает изображать, как Билли идет вниз по скользкому склону.

– «Жутко скользко», – говорит Билли. И передвигается маленькими шажками. А внизу, ближе к подножью, живет тетушка Физзард, девяноста лет от роду, правда, дорогая?

Все вытягивают головы, чтобы увидеть старую даму, сидящую в переднем ряду, которая обеими своими толстыми палками, поднятыми вверх на дрожащих руках, приветствует присутствующих, принимая аплодисменты.

– Так вот, эта почтенная дама как раз вышла из дому, надев свои боты, отороченные сверху мехом, с шипами, вбитыми в каблуки, чтобы обувь не скользила, свое черное зимнее пальто и вязаную шерстяную шапку и в каждую руку взяв по трости с резиновыми набивками на концах. Теперь она не упадет, даже если кто-то ненароком толкнет ее. Так она думает.

Бити преображается в тетушку Физзард, семенит по сцене, бросая сердитые взгляды направо и налево: нет ли где того, кто может толкнуть девяностолетнюю старушку?

– А выше по склону…

Зал взревел.

– А выше по склону происходит маленькая неприятность. Нашего Билли качнуло, он сначала делает несколько шажков вправо, поскальзывается, забирает влево, снова скользит, летит вперед, падает, склон становится круче, лед блестит как вода, он скользит все быстрее, переворачивается, оказывается на часовом футляре и, ускоряясь, летит на нем, как на неуправляемых эскимосских нартах.

Бедная тетушка Физзард слышит свистящий звук, поднимает голову, но уже поздно: часы подсекают ее, накрывают и впечатывают в огромный сугроб. Наступает зловещая тишина. Потом Билли поднимается на ноги, начинает вытаскивать из снега свои драгоценные часы, снова взваливает их на спину – он же еще не дошел до дома Линдера, – но тут замечает боты тетушки Физзард, торчащие из снега. Видит, как они слегка пошевелились, а потом из снега показалась тетушка Физзард в съехавшей набок шапке; одна палка погребена под сугробом уже до весны, а черное пальто от налипшего снега кажется белым.

«Ах ты! Ах ты, Билли Притти! – Она ругает его на чем свет стоит, размахивая палкой, а потом говорит… – здесь наступает долгая пауза: – …говорит: «И почему ты, как все нормальные люди, не носишь часы на руке?»

Зал взорвался хохотом, молодежь начала подбрасывать свои часы в воздух.

– Ну, она дает, ну дает! – Дэннис стукнул Куойла по спине и, наклонившись вперед, тронул старую миссис Физзард за плечо.

– Ни слова правды! – прокричала та, побагровев от смеха. – Но как же правдоподобно она все изобразила! Ну и молодчина!

А спустя несколько дней Куойл подарил Уэйви чайник из прозрачного стекла и шелковый шарф с набивным узором из ягод черники. То и другое он заказал по почте из Штатов, из магазина при музее. Она подарила ему бордовый свитер, который сама вязала вечерами. Он оказался ему впору. Они сблизили лица так, что их дыхание смешалось. И все же Куойл вспомнил единственный подарок Петал. Он-то дарил ей десятки всяких подарков: бирюзовый браслет, аквариум с тропическими рыбками, куртку, на которой бисером был вышит портрет Элвиса Пресли – канареечные глаза, губы с блестками. Она развернула тогда его последний подарочный пакет и посмотрела на него: он сидел, опустив руки и наблюдая за ней.

– Подожди минутку! – сказала она и выбежала на кухню. Он услышал, как открывается холодильник. Она вернулась, держа руки за спиной.

– У меня не было возможности купить тебе что-нибудь, – сказала она и протянула ему руки, сжатые в кулаки. Потом разжала их: в обеих ладонях-ковшиках лежало по коричневому яйцу. Он взял их. Они были холодными. Ему это показалось проявлением нежности, чудесным поступком. Она подарила ему всего-навсего два яичка, символический подарок, но, принятые из ее рук, они представились ему бесценным даром. И совершенно неважно, что он сам купил их накануне в супермаркете. Он тешил себя мыслью, что она его понимает: для любимого человека важен жест протянутых навстречу рук, он уже сам по себе дар.

В день Рождества у него появилось какое-то тревожное предчувствие. Но из Сент-Джонса приехала тетушка, и они встречали Рождество вместе с Бити и Дэннисом на кухне миссис Баггит; гости приходили и уходили, жарко горел огонь, и нескончаемо звучали рассказы о старых временах, когда Рождество отмечали шестого января и по дворам ходили ряженые, пели песни и устраивали розыгрыши. Джек пробирался среди присутствующих, подливая всем ромового пунша. Время от времени вдали слышались спорадические выстрелы – в честь праздника.

Усы у Дэнниса побелели от инея. Наутро после Рождества они с Куойлом отправились в ельник на берегу бухты заготавливать дрова. У Куойла была бензопила, с которой он освоился и сроднился, Дэннис обрубал сучья топором. Синий шарф, связанный Саншайн, едва обхватывал шею Куойла. После полудня они развели костер и вскипятили чай.

– Бити сказала, чтобы мы навестили старика Нолана в Опрокинутой бухте. Учитывая, что мы будем не так далеко. Давай закончим чуть пораньше и заскочим. Отец или еще кто-нибудь обычно ездят к нему в начале зимы посмотреть, достаточно ли у него дров и еды. Но в этом году мы немного припозднились. Бити испекла ему пирог и хлеб. Дымок-то над бухтой я утром видел, но кто его знает.

– А я даже и не вспомнил о нем, – виновато сказал Куойл.

Они поехали вдоль бухты по большой дуге. Дэннис громко рассказывал истории про пьяных водителей снегоходов, которые навечно канули подо льдом, потому что не знали правильных маршрутов.

– Чертовски холодно! – крикнул он, искоса выискивая взглядом зазор в береговой линии.

Опустевшие дома Опрокинутой бухты появились в поле зрения, как угольный рисунок на грубой бумаге. Дэннис сделал плавный разворот с креном от берега.

Из железной трубы лачуги кузена шел дым. Воющий рокот снегохода сменился тихим урчанием на холостом ходу.

– Не выключай мотор, – сказал Дэннис.

Внутри было хуже, чем помнил Куойл. Вонь стояла такая, что от нее запросто могло стошнить. Старик то ли так ослаб, то ли был так одурманен алкоголем, что не выходил в уборную. Перед ними дрожал живой скелет. Собака лежала возле печки не двигаясь. Но была жива. Куойл не мог этого вынести. Он подавил рвотный позыв и заковылял к выходу. В обнесенном оградой загоне виднелись три снежных холмика. Замерзшие овцы.

– Дядя Нолан, – услышал он голос Дэнниса. – Это Дэннис Баггит, сын Джека Баггита, с той стороны бухты. Моя жена прислала вам домашнего хлеба. – Он достал хлеб из хозяйственной сумки. До Куойла донесся сладковатый, душистый аромат. Скелет набросился на него, запихнув в рот чуть ли не весь каравай. Сдавленный вой вырвался из-за подергивающейся корки, залепившей рот.

Дэннис вышел, сплюнул. Откашлялся, сплюнул снова.

– Какая жуткая вонь. Бедный старый засранец умирает с голоду. Господи Иисусе, какой бардак. Лучше бы его отправить в дом престарелых, правда? Он же совсем спятил. Видел оторванные доски? Он жжет свой дом. Он твой родственник, так что это твоя забота – что с ним делать. Когда его увезут, я приеду и утоплю его старого пса. Все равно он уже полумертвый.

– Я понятия не имею, что с ним делать.

– Бити знает, куда позвонить насчет него. Она же имеет дело с этим «Спасительным милосердием», которое помогает женщинам. И с «Матерями подростков». Она знает все эти организации. Она и Уэйви.

– Бити и Уэйви? – Лицо Куойла пылало от стыда. Это он должен был позаботиться о сумасшедшем кузене после того, как увидел его впервые. А ему это даже в голову не пришло.

– Да, это ведь Бити и Уэйви основали «Спасительное милосердие». Года два назад. Тут поблизости от нас жил один член городского совета, он бил жену и однажды зимой выгнал ее на снег в чем мать родила. Она пришла к Бити. Синяя от холода, почти оглохшая, из ушей кровь шла. На следующий день Бити позвонила Уэйви. Уэйви знала, как организовывать всякие группы, с чего начинать, – она ведь организовала тогда уже специальную школьную группу и умела привлечь внимание местных властей, заставить их обратить внимание на проблему.

– Бывают же такие женщины, – сказал Куойл. А про себя подумал: «Видел бы ты мою Петал, мою чудесную девочку». Нелепая мысль: Петал в Якорном когте. Даже не смешно. Она бы разоралась и запрыгнула в первый же самолет. Никогда, никогда больше он ее не увидит.

– Друг ты мой, – сказал Дэннис, – ты еще и половины всего не видел. – И, дав полный газ, погнал снегоход напрямик через продуваемую ветром бухту.

35. Ежедневная работа

Ежедневная работа состоит как минимум в счислении пути от полудня до полудня: утренние и дневные замеры – для определения долготы, меридиональная высота – для определения широты.

Морской словарь

– Хочу поговорить с тобой, Куойл! – кричал в трубку Джек. – Заеду за тобой завтра утром. Чтобы там, в бухте Миски, знали, кто ты. – Резкий кашель. Трубка повешена прежде, чем Куойл успел что-либо сказать. Если ему было что сказать.

К январю зима всегда устанавливалась прочно. Небо незаметно сливалось с серо-голубым льдом, покрывавшим прибрежный океан. У самого берега он был монолитным, а в пятидесяти милях от него водяные валы вздымали огромные ледяные поля с рваными краями. Снег шел каждый день, иногда медленно падал хлопьями, как будто отдыхая между метелями.

Снежный покров становился все выше и выше – пять, восемь, одиннадцать футов. Дороги превратились в тоннели между высоченными сугробами, заглушавшими все звуки. И каждые десять дней, по подсчетам Куойла, – снова буран.

Обогреватель в пикапе Джека работал на полную мощь, и все равно от их дыхания на боковых стеклах образовывались наледи. Куойл процарапывал в них ногтем окошки, чтобы увидеть гренландских тюленей, которые теперь точками и запятыми усеивали дальние льдины. Он слушал Джека вполуха, наблюдая за тюленями. У старшего брата Уэйви, Оскара, был прирученный тюлень. Любитель местных морских гребешков. Джек был полон идей и строчил как пулемет. Открылся новый сезон ловли донных рыб, а неразбериха с распределением квот создавала массу трудностей.

– Сам Эйнштейн тут не разобрался бы. Эти кретины из Оттавы, которые морского воробья от собственной задницы не отличат, устроили из этого чертов бардак. – Гнев Джека возрастал. – Вот так оно и бывает. – Он провел рукой по волосам так, что они встали дыбом. – Черт возьми! Только наладишь что-нибудь, доведешь до ума, как оно сорвется. Как будто все, что я делаю, держится на ниточке.

Куойл съежился в своем необъятном бордовом анораке. Вспомнил, как зовут тюленя Оскара – Пассел. Так тут называют местную разновидность морских гребешков.

– Ладно, Куойл, Билли хочет оставить себе домашнюю страницу, так что ответственным секретарем будешь ты. Будешь выполнять работу Терта Карда: собирать газету, вести телефонные переговоры, раздавать задания, ну, там счета, реклама, типография и все такое. За сукиными детьми в типографии надо приглядывать. Туда я тебя и везу. Если где-то можно сделать ошибку, они ее обязательно сделают. Ну, что еще? Я хочу, чтобы ты продолжал вести «Корабельные новости».

Куойл замер, не донеся ладонь до подбородка.

– Хочу попробовать Бенни Фаджа на судебные репортажи, автокатастрофы и преступления на сексуальной почве. Ресторанную колонку убираем, зарубежные новости тоже. Все и так знают, в каком ресторане как кормят, а до того, что происходит за границей, никому нет дела. Если что – по телевизору можно посмотреть.

Пикап вскарабкался по извилистой дороге, перевалил через утес, и они въехали в зону постоянного легкого снегопада.

– Как ты насчет того, чтобы как-то обновить «Домашнюю страницу»? Можно назвать ее «Стили жизни». Мы с Билли обсасываем эту идею уже года два. Сейчас тут существуют два образа жизни. Старый – это когда люди заботятся о своей семье, умирают там, где родились, ловят рыбу, рубят лес, ухаживают за огородом, обходятся тем, что имеют. А новый – это научиться ремеслу, найти работу, делать то, что тебе говорят, каждый день ездить на работу из пригорода, когда брат у тебя в Южной Африке, а мать – в Реджайне[84], когда покупаешь всякую японскую дрянь, какую можешь себе позволить. Бросаешь дом, уезжаешь на заработки, и иногда это бывает очень тяжелая жизнь. Куойл, всем известно, что «Балаболка» славится отличными чертежами скворечников и кулинарными рецептами, но этого недостаточно. Теперь приходится иметь дело с мультиварками и потребительскими рейтингами, асфальтовыми дорогами, лотереями, сетевыми заведениями фастфуда, мятным королевским кофе в магазинах для гурманов, ну и всем таким прочим. Нужны советы, как прижиться в дальних краях. Билли считает, что материалов «Домашней страницы» хватит на целый разворот. Он сам расскажет тебе, что придумал. И вы вместе примете решение.

– Можно договориться с кем-нибудь из уехавших, чтобы они писали время от времени колонку в форме писем о том, как там живут люди. Письма из Австралии, письма из Садбери[85]… – сказал Куойл.

– А что, я с интересом читал бы это, если бы мне был двадцать один год и я собирался бы уехать. Это будет совсем другая газета. Во многих отношениях.

– Натбим умел хорошо справляться со щекотливыми темами. Не знаю, получится ли у Бенни освещать преступления на сексуальной почве.

– Давай подождем и посмотрим, как у парня пойдут дела, прежде чем всаживать в него крючок. Ну как, Куойл, согласен?

Они влились в автомобильный поток бухты Миски, сделали круг по каким-то безымянным улицам и спустились по крутой улице с односторонним движением, которое осложнялось еще и горами снега на обочинах.

Куойл кивнул и мысленно поклялся святым Пасселом, что не пропустит ни одной опечатки.

– Приезжай сегодня вечером на пристань, и я расскажу тебе остальное. А теперь смотри: вот здесь будешь делать поворот, а потом езжай прямиком за пожарной станцией. Это самый короткий путь.

– Итак, – сказал Куойл, усаживаясь на место Терта Карда, предварительно очистив стол и разорвав картинку с нефтяным танкером, – что у нас есть для раздела новостей на этой неделе? Бенни, как у тебя дела с офисом окружного прокурора и полицейским судом? – Он старался говорить внушительным тоном.

Бенни Фадж сидел за пустым столом, примерно сложив руки, как на уроке арифметики. Его взбитая шевелюра вызвала у Куойла ассоциацию с «Головой-ластиком»[86].

– Вот что я тебе скажу. Я прочел около пятидесяти заметок Натбима, чтобы понять, как он их делал, но я не могу складывать их так, как он. Я старался, потому что считал, что обязан Натбиму. Из-за лодки. Но у меня ничего связного не получилось. Только вот это:

Обвинение в инцесте, выдвинутое против 67-летнего жителя бухты Миски, было снято во вторник, после того как его 14-летняя дочь отказалась давать показания.

Доктор Сингло Бути, 71 года, из Дальних Вод, был арестован и обвинен в 9 эпизодах сексуального домогательства, включая 7 эпизодов, касающихся его пациенток, с мая 1978-го по июль 1991 года. Он предстанет перед судом провинции 31 января.

В тревожном ожидании он грыз ноготь большого пальца.

Куойл посмотрел на Билли, который едва заметно повел бровями. Натбим выжал бы из этого две душераздирающие истории.

– Есть еще знаменательные сообщения. Из суда. Я получил очень интересные материалы.

– И что же это за интересные материалы? – спросил Куойл.

– Двум местным парням предъявлены все обвинения, какие только существуют. Драка с охотинспекторами. Ношение оружия вне охотничьего сезона; препятствование работе охотинспекторов при исполнении ими служебных обязанностей; нападение на охотинспекторов, нанесение им повреждений острыми ветками и вершами для лобстеров, поломка очков с линзами «Полароид», принадлежащих охотинспекторам. Оскорбление охотинспекторов при исполнении. Еще есть история про одного здешнего типа, которого обвиняют в краже медного провода на сумму около четырех тысяч долларов. Его же обвиняют в торговле гашишем. А еще к разгулу молодежной преступности: парень украл велосипед в бухте Потерянных надежд, проехал на нем одиннадцать миль до бухты Невезения, там украл мотоцикл и доехал до бухты Больше Никогда. Но мальчик был амбициозен. Он бросил мотоцикл и украл машину. Утопил ее в море и вплавь добрался до берега в бухте Утренней радости, вышел как раз в том месте, где патрульные припарковали свой автомобиль, чтобы поесть пончиков. А еще пять дел о махинациях со страховками по безработице. Двух капитанов траулеров оштрафовали на две тысячи каждого за лов красной нерки в запретных водах. Парня из Безымянной посадили на тридцать суток за ловлю рыбы на крючок во внутренних водоемах. Много разных автоаварий. И куча фотографий. Снимать я люблю. Так что могу, знаешь ли, сделать двойную карьеру. Репортера и фотографа.

– Напиши все это немного подробнее, с бо́льшим количеством деталей, чем в протоколах прокурорского офиса. – Куойл старался казаться жестким, даже грубоватым.

– Да про эту уголовщину я могу писать хоть целый день. Но не про секс. – Он поджал губы. – Своим главным шансом я считаю криминальные истории и фотографирование.

«Шансом на что?» – подумал Куойл. Хотя сидит же он сам теперь у окна вместо Терта Карда, с прижатой к уху телефонной трубкой, правя заметки на экране компьютера, листая страницы, отвозит оригинал-макет в бухту Миски, в типографию. Когда вышла первая газета, где в выходных данных было написано «Ответственный секретарь Р. Дж. Куойл», он оторвал эту страницу и послал ее Партриджу.

Так и покатилось: истории о грузовых судах, попавших в ледяной плен, о спасателях, с помощью пневматического оборудования вызволившим матроса, застрявшего в герметических дверях с механическим приводом, о кормовом траулере, после взрыва в машинном отделении пустившемся в дрейф, о промысловом производственном рефрижераторе, конфискованном банком за долги, о матросе, упавшем за борт с научно-исследовательского судна во время шторма, об авиакатастрофах и разливах нефти, китах, запутавшихся в сетях, нелегальном сбросе рыбных отходов в бухту, о почетных наградах отличившимся пожарным и королевам красоты, о жестоких мужьях, утонувших мальчишках, пропавших и нашедшихся путешественниках, кораблях, затонувших в разбушевавшемся море, рыбацкой лодке, столкнувшейся с ледоколом, о счастливчике, выигравшем в лотерею, об изъятии мяса нелегально убитого лося.

Копию полицейского информационного бюллетеня он послал тетушке. Миссис Мелвилл схватили на Гавайях вместе со стюардом «Крутой малышки» – красавцем на тридцать лет моложе ее, носившим одежду от Джорджио Армани и разъезжавшим на «Лексусе LS400» с сотовым телефоном. «Я сделала это из-за любви», – призналась она. Стюард не сказал ничего.

Все это стало ежедневной работой Куойла.

36. Смирительная рубашка

Смирительная рубашка: рубаха из плотной ткани, холстины, например, туго стягивающая тело, чтобы усмирить буйнопомешанного, находящегося в алкогольной горячке или опасного преступника. Некоторые смирительные рубашки плотно прижимают руки к телу, у других – длинные зашитые рукава, которые можно связывать вместе.

Север начал склоняться к солнцу. По мере того как прибавлялся свет, молочная патина фитопланктона расцветала над прибрежными банками вдоль линии слияния теплого соленого Гольфстрима с холодным Лабрадорским течением. Арктические и тропические воды перемешивались сложными слоями, волны пенились бактериями, ферментами, диатомеями, плесенью, водорослями, пузырьками и брызгами – всеми формами жизни, стремящимися к росту, изменению и размножению.

Пятница, полдень. Куойл дома, переодевается в старую одежду. В ожидании Джека на скифе смотрит в окно кухни. Вдали идет дождь, хотя здесь, где находится Куойл, не упало ни капли. Кормовой траулер отходит от причала рыбозавода, наверное, направляется к отмелям острова Фанк. Десять дней команда из четырнадцати человек будет тралить и медленно вытягивать трал на борт, испытывая короткие моменты восторга, когда из воды покажется нижняя часть сети и треска хлынет в трюм. Или сеть окажется почти пустой. И так до седьмого пота. Опять забрасывать трал, опять тянуть его наверх. Чинить сеть. И опять. И опять.

А вот и скиф Джека, направляющийся к Мучному мешку. Дождевая завеса переместилась к востоку, оставив после себя голубые разводы. Куойл снял трубку.

– Билли, привет. Я собираюсь к Джеку. Только что видел, как он вошел в бухту.

– Тебе сейчас звонили из Штатов. Я дал им твой телефон, так что подожди немного. До меня дошел слух, что «Морская песнь», возможно, закроет три рыбозавода в следующем месяце. Анонимный источник. Предположительно в списке будет и Безымянная бухта. Скажи Джеку. Если это правда, не знаю, на что люди будут там жить.

– Ты еще не говорил ни с кем из «Морской песни»?

– Ты же знаешь, управляющий состроит невинную рожу и без зазрения совести откровенно будет заговаривать мне зубы. Но я попытаюсь.

Куойл решил выждать пять минут, и когда телефон зазвонил, он уже взялся за дверную ручку. Через пять тысяч миль с отставанием донесся грустный голос Партриджа:

– Куойл? Куойл? Отвратительная связь. Слушай, ты следишь за волнениями?

– Отчасти, – сказал Куойл. – Тут им в новостях отводят от силы десять секунд. Судя по всему, дело плохо?

– Очень плохо. И не только в Лос-Анджелесе. Такое впечатление, что вся страна заразилась каким-то вирусом насилия, люди хватаются за оружие чаще, чем раньше смотрели на часы. Помнишь Эдну, литобработчицу из «Ведомостей»?

– Да. Она мне никогда не улыбалась. Ни разу.

– Улыбку Эдны надо заслужить. Слушай, она мне только что позвонила. У них в «Ведомостях» катастрофа, настоящая трагедия. Какой-то псих вчера днем ворвался в редакцию с автоматом и убил Панча, Элла Каталога и еще троих или четверых. И восьмерых ранил.

– Господи! За что?

– О, да тут целая драма, имеющая отношение к «Письмам редактору». Ты не поверишь. Этот парень послал анонимное письмо, в котором утверждалось, что эти бунты необходимы, чтобы очистить систему и перераспределить материальные блага, а они его не напечатали. Ну, вот он и явился с автоматом. Эдна говорит, что ее он не убил только потому, что перед тем как он ворвался и начал стрелять, она залезла под верстальный стол, чтобы подобрать скрепки. Помнишь, у нас всегда не хватало скрепок? Куойл, на прошлой неделе на скоростной автостраде стреляли в Меркалию. Я-то все ерничал по поводу калифорнийского стиля жизни, а у нее лобовое стекло в дырках от пуль. Всего несколько дюймов – и угодили бы в нее. Она была напугана до смерти, а я все шутил. Шибануло меня только тогда, когда позвонила Эдна: в каком же скверном, жутком месте мы живем. Никуда нельзя теперь пойти, не опасаясь, что тебя подстрелят или подожгут или изобьют. А я все смеялся.

И Куойлу показалось, что он слышит, как его друг плачет на другом конце континента. Или, может быть, снова смеется?

Какой-то невнятный запах стоял в воздухе, неуловимый привкус которого заставил Куойла сделать глубокий вдох. Небо имело цвет сукровицы, сочащейся из раны. Соцветия ржавчины на дверях универсала. Останься он там, в Нью-Йорке, в Мокингбурге, может, тоже был бы уже мертв.

Джек стоял в скифе, выбрасывая треску на причал. Куойл натянул непромокаемый плащ и перчатки, схватил нож и поднял рыбину. Место казалось ему странным для проведения редакционной встречи.

– Пока мы разговариваем, руки могут что-то делать, – объяснил Джек, вылезая из лодки. – Всегда терпеть не мог, как пять-шесть взрослых мужиков сидят вокруг стола и ничего не делают, только языками чешут, чертят какие-то закорючки, отрывают уголки от бумаги, покачивают ногой и играют со скрепками.

Упоминание о скрепках кольнуло Куойла. Он рассказал Джеку о человеке с автоматом, о беспорядочной стрельбе на шоссе, о волнениях.

– Да, известно, что в Штатах царит насилие. Худшее, что может случиться с тобой здесь, – это добрая потасовка или если кому-то придет в голову скинуть со скалы твою машину.

Некоторое время они работали молча.

Джек сказал, что треска идет мелкая, в среднем фунтов пять-шесть; в наши дни редко поймаешь рыбину на пятьдесят фунтов, хотя в прежние времена ловили треску и по двести фунтов весом. И даже больше. Двадцать лет безбожно отлавливали рыбу, пока ее поголовье почти не иссякло.

– Да что там «почти»! Иссякло, – добавил Джек, орудуя ножом. – Почему я в таком случае не бросаю рыбалку, даже если бы хотел, – продолжил он, ловко вспарывая рыбе живот, вынимая внутренности и при этом не выпуская сигарету из уголка губ, – так это потому, что мне больше никогда не получить новую лицензию на ловлю лобстеров и лосося. Не знаю почему, но больше всего я люблю ловить лобстеров. Просрочишь чертову лицензию всего на один сезон – и можешь распрощаться с ней навсегда.

– Билли велел тебе сказать: ходят слухи, будто «Морская песнь» в следующем месяце закрывает три рыбоперерабатывающих завода. Он говорит, что Безымянная может быть одним из них.

– Господи! Думаешь, что хуже уже быть не может, ан может! Еще этот бред насчет распределения квот вылова, как будто рыба – это картофельные грядки, которые можно вскопать. Если где-то рыбы нет, ее нельзя распределить и выловить, а не выловишь – не переработаешь, не доставишь, и всем будет не на что жить. Никто не понимает этих их дурацких правил. Вот все и топчутся на месте. Они говорят: «Слишком много местных рыбаков на недостаточное количество рыбы». А куда уходит рыба? К русским, к французам, к японцам, в Западную Германию, в Восточную Германию, в Польшу, Португалию, Великобританию, Испанию, Румынию, Болгарию – да в какие угодно страны.

И даже после того как наложили ограничения, с рыбой в прибрежных водах – беда. Как она может подойти к берегу, если траулеры и драгеры вычерпывают ее за пятьдесят-сто миль от берега? А ярусники подбирают ошметки за двадцать миль. И что остается тем, кто рыбачит в прибрежных водах? – Он сплюнул в море и, понаблюдав, как неуклюже орудует ножом Куойл, сказал: – Ну, идею ты уловил. Пока все. Давай работай.

– Джек, насчет объявлений. Я хочу избавиться от фиктивной рекламы. Нам нужно освободить место. На прошлой неделе мы напечатали репортаж о лесопилке, о новом Национальном историческом парке в бухте Миски, о демонстрациях против иностранного промысла возле скал Непорочной Девы, еще об одной демонстрации – против высоких тарифов на электричество, о забастовке обработчиков креветок – все это хорошие, добротные материалы о местной жизни, но мы вынуждены комкать и сокращать их по максимуму. Никаких фотографий. То есть будь эти рекламные объявления настоящими, другое дело…

– Да это была идея Терта Карда – давать фальшивые объявления для больших компаний, располагающихся в Сент-Джонсе. Создавать впечатление, будто мы тоже «большие». Прореживай местную рекламу, если понадобится место. Понимаешь, когда мы начинали, у нас не было столько новостей, и реклама казалась выходом.

Одна за другой очищенные рыбины перекочевали в серые пластиковые садки. Рыбьи потроха Джек вышвырнул в воду.

– Проблемы рыболовства – очень серьезные проблемы, черт побери. Прибрежных рыбаков превратили в мигрантов, в сезонных рабочих. Единственное, что нам осталось, – подбирать обжимки. Переходить с одной стерни на другую и подбирать то, что позволят. И удовлетворяться тем, что они нам платят. Мы утратили всякий контроль над рыболовством у себя дома. Мы не принимаем решений, просто делам то, что, когда и где нам говорят. Мы живем по правилам, придуманным где-то там сукиными детьми, которые ни черта́ не знают о наших краях.

Тяжелый выдох, скорее похожий на стон.

«Но, – подумал Куойл, – то же самое происходит везде. Джеку еще повезло, что его это коснулось только теперь».

В конце февраля Куойлу, как ближайшему родственнику, прислали на подпись документы, которые позволяли навсегда забрать его старого кузена в специализированное учреждение. Маниакальное состояние, старческая деменция, шизофреническое изменение личности – прогноз плохой. Он сидел и смотрел на место для подписи. Никак не мог распорядиться остатком жизни неизвестного человека, с которым обменялся всего одной фразой и который не сделал ему ничего плохого – всего лишь завязал узелки на шнурке. Он решил съездить в город и повидать старого родственника, прежде чем что-либо подписывать. Возможно, тот безумен, несет бессвязный бред и пускает слюни. Куойл был к этому готов. А может, он вполне вменяем и в чем-то винит его. К этому он тоже был готов.

В последний момент он попросил Уэйви поехать с ним. Сказал, что это будет сменой обстановки, что они смогут где-нибудь поужинать, сходить в кино, посмотреть даже два фильма. Но понимал при этом, что имеет в виду нечто другое.

– Развлечемся. – В его устах слово прозвучало глупо. Когда это он «развлекался»? И когда развлекалась Уэйви, чье обветренное лицо женщины средних лет уже покрылось морщинами, и тело начало усыхать от постоянного стояния у плиты и пребывания на ветру? Тогда зачем? Оба они принадлежали к тому типу людей, которые с вымученными улыбками наблюдают, как другие танцуют, сидят за барными стойками, бросают шары в боулинге. Развлекаются. Но кино Куойл любил: темный зал, очертания незнакомых затылков на фоне экрана, запахи арахиса и шампуня, хруст попкорна на зубах. Там он мог отрешиться от своего подбородка и гигантского тела и перенестись в экранный мир белых одежд и стройных фигур.

Уэйви согласилась. Херри можно оставить с ее отцом. Да, да, конечно.

Несколько рваных остатков раннеутренних облаков, формой и цветом напоминавших кусочки лососевого филе. Нежно-зеленое небо, тяжелевшее по мере того, как они ехали между высоченных сугробов. Восходящий ореол света, пронизывающего салон автомобиля. Желтые, с бронзовыми волосками, руки Куойла на руле, бордовый саржевый жакет Уэйви – как золототканый лоскут. А потом – обычный дневной свет и черно-белый пейзаж, состоящий изо льда, снега, скал и неба.

Все мысли Куойла о развлечениях испарились, у него не было нужных слов – ничего, чтобы проколоть тишину, набухавшую между ними. Он промямлил какой-то глупый вопрос насчет бесконечной песенки Элвина Йарка, хотя это было совершенно неважно, просто чтобы с чего-то начать.

– Он поет ее сколько я себя помню. «Жареный гусь» утонул в море, а «Брюс» – это корабль, на котором привезли сюда лосей. Из Нью-Брансуика. Не знаю, когда это было, где-то перед или после Первой мировой войны. На Ньюфаундленде лосей не водилось, пока их сюда не завезли. – Ей тоже это было совершенно не важно, но звучание голосов в грохочущей машине подбадривало. Она вспомнила, как еще в школе один мальчик плакал над своим обедом, состоявшим из заплесневелых крекеров, и она, отрезав половину от своего сэндвича с холодной лосятиной, дала ему.

– Теперь их здесь много, – смеясь, сказал Куойл, ему хотелось сжать ее обветренную руку. И когда из сугроба у дороги показался лось, они приняли это за знамение.

К полудню они уже добрались до открытых гаваней, и вид голубой воды вселил в них ощущение радости. Голубизна после долгих месяцев льда.

Уэйви в магазинах на Уотер-стрит, взволнованная, ошеломленная запахами новой кожи, парфюмерии, выхлопных газов. Она купила игрушечную коровку для Херри и пару теплых кальсон для отца. Набор поздравительных открыток на разные случаи – по распродаже. Нож для чистки овощей, с красной ручкой – взамен старого, истончившегося, лежавшего у нее в ящике кухонного стола. Бюстгальтер жемчужного цвета с цветочным рисунком. Ей понравилась шетландская шерсть, из которой получился бы красивый жаккардовый свитер, но шерсть была слишком дорогой. На одной витрине она заметила инсталляцию на ледяном основании – прелестная сценка, составленная из морских обитателей: ялик из кусочков камбалы, качающийся на волнах из креветок и иссиня-черных раковин мидий. Целый лосось изображал маяк, испускающий лучи, роль которых исполняли блестящие скумбрии. И все это в рамке из крабовых клешней. У нее был список одежды для Саншайн и Банни, составленный Куойлом, и конверт с деньгами, который он ей вручил. Колготки, вельветовые брючки, пуловер для Саншайн, носки и трусики. Покупка вещей для девочек доставила ей огромное удовольствие. Она добавила к списку заколки, носочки с кружевными оборками и два прелестных шерстяных берета – зеленовато-голубой и розовато-лиловый. Памятуя о том, что в городах полно карманников, она тщательно следила за вещами и деньгами. Съела сэндвич с ростбифом на обед и остаток дня просто слонялась по шикарным магазинам, разглядывая витрины и не истратив ни цента.

Куойл тоже ходил, озирая полки подарочного магазина при психиатрической больнице, он хотел что-нибудь принести старику. Кто знает, какие у того воспоминания? Кто знает, какой была его жизнь? Рыбачил. Добывал моллюсков. Вязал узелки. У него была собака.

Куойл рассматривал борцовские журналы, саше с машинной вышивкой, наткнулся на сентиментальную фотографию пуделя в штампованной металлической рамке. Это, наверное, подойдет. Упаковывать не нужно, сказал он кассирше, и засунул подарок в карман куртки.

Старик сидел на пластмассовом стуле с деревянными ручками. Один. У окна. Он был чисто вымыт и одет в белую ночную рубашку и белый халат. На ногах со вздувшимися венами – бумажные тапки. Он смотрел в телевизор, высоко подвешенный к стене на штативе; изображение расплывалось: на каждом лице – два рта, четыре глаза, двойной контур щек. Какой-то лысый мужчина разглагольствовал о диабете. В лекцию ворвалась синяя реклама антифриза с фрагментами хоккейного матча и летящими из-под коньков стружками льда.

Куойл встал на стул и убавил звук, повертев тумблеры. Сошел со стула, сел. Старик посмотрел на него.

– Ты тоже здесь?

– Да, я приехал вас повидать.

– Чертовски долгая дорога, да?

– Да, долгая. Но со мной за компанию приехала Уэйви Проуз. – Зачем он сообщил это старику?

– А, ну да. Та, у которой муж погиб.

– Она самая, – подтвердил Куойл.

Судя по всему, с головой у старика все в порядке. Куойл огляделся в поисках веревок с узелками, их не было.

– Ну, что вы думаете? – осторожно спросил он. Вопрос мог значить все, что угодно.

– О! Отлично! Отличная еда! У них тут дождевая ванна, прямо с потолка, сынок, как белый шелк, и мыло пенится прямо в руке. Чувствуешь себя как мальчишка в горячей воде. И каждый день дают чистую одежку. Белую, как только что выпавший снег. Телевизор. Карты, игры.

– Похоже, здесь совсем неплохо, – сказал Куойл и подумал, что нельзя отправлять старика обратно в вонючий свинарник.

– Нет-нет. Не все тут хорошо. В этом чертовом месте полно психов. Я знаю, где я. Но житейских удобств столько, что я им подыгрываю. Они спрашивают: «Кто вы?», а я им: «Джоуи Смоллвуд» или: «Самый большой краб в кастрюле». Они думают: «О да, он не в себе. Оставим его тут».

– Гм, – сказал Куойл. – В Якорном когте есть дом «Золотой век». Вероятно, будет возможность… – Хотя Куойл не был уверен, что старика туда примут. Он сунул руку в карман, достал фотографию пуделя и протянул старику.

– Это вам, подарок.

Старик взял рамку трясущимися скрюченными пальцами, посмотрел. Отвернулся к окну, в которое было видно море; поднял левую руку и прикрыл глаза ладонью.

– Я вязал узлы против тебя. Вызвал злые ветры. Овцы сдохли. Белолицый не может войти.

Смотреть на него было тяжело. Куойл пожалел, что не принес коробку шоколада. Но стойко продолжил:

– Кузен Нолан. – Слова прозвучали странно. Однако, произнеся их, Куойл неким образом связал себя с этой скукожившейся человеческой оболочкой. – Кузен Нолан, все позади. Не вините себя. Проде́ржитесь здесь, пока я разузнаю насчет «Золотого века»? Там есть несколько человек из Якорного когтя и Безымянной бухты. Вы же понимаете, что в Опрокинутую вам возвращаться нельзя.

– Никогда не хотел там жить! Хотел быть пилотом. Летать. Мне было двадцать семь, когда Линдберг перелетел Атлантику. Видел бы ты меня тогда! Какой я был сильный! Он был здесь, на Ньюфаундленде. Взлетал отсюда. Все они здесь побывали: Святой Брендан[87], Лейф Эрикссон[88], Джон Кабот[89], Маркони, Лаки Линди[90]. Тут свершились великие события. А я всегда знал. Знал, что родился для славных дел. Но с чего начать? Как вырваться отсюда и начать? Я стал рыбачить, но меня называли горе-рыбаком. Видишь ли, я был невезучим, притягивал несчастья. Не было мне удачи. Никому из Куойлов не было. Пришлось жить самому по себе. И в конце концов у меня не осталось никаких надежд.

Куойл пообещал разузнать все о «Золотом веке» в Якорном когте и решил пока ничего не подписывать.

Старик посмотрел мимо Куойла на дверь.

– А где Агнис? Она ни разу меня не навестила.

– Сказать по правде, я не знаю почему.

– А я знаю, почему она не хочет меня видеть. Ей стыдно! Стыдно, что я знаю. А когда была девочкой, любила у меня бывать. Как-то прибежала к моей старухе со своей бедой, умоляла помочь. Распустила сопли, рыдала. Грязные женские делишки! Я видел, как она выкапывала тот корень можжевельника, дьявольской ягоды, как у нас его называют: у него ягоды – как глаза дьявола, выглядывают из-за листьев. Старуха сварила из того корня черный дьявольский чай и поила ее им на кухне. Она там всю ночь провела, визжала и выла так, что я заснуть не мог. Утром я пришел на кухню, так она голову поднять боялась, отвернула к стене свое красивое лицо. А в тазу было что-то кровавое. «Ну что, – говорю, – все закончилось?» Старуха отвечает: «Закончилось». И я пошел к своей лодке. Это ее брат с ней сотворил, громила Гай Куойл. Он над ней снасильничал, когда она была еще совсем девчонкой.

Куойла перекосило, он почувствовал, как разошлась трещина на его обветренной нижней губе. Значит, у тетушки тоже был свой «остров ночных кошмаров». Его собственный отец! Боже милостивый.

– Я еще зайду утром, – пробормотал Куойл. – Если вам что-нибудь нужно…

Старик сидел, уставившись на фотографию пуделя. Но, отвернувшись от него, Куойл подумал, что теперь он действительно заметил искру безумия в его глазах, и вспомнил историю, которую рассказывал Билли про мертвую жену старика, ту самую старуху. Про осквернение трупа. Боже, что же за люди эти Куойлы?

В гостиничном ресторане Куойл заказал вина. Какого-то сомнительного бордо, кислого и отдававшего пробкой. Уэйви изящно подняла свой бокал. Но вино сразу же ударило им в голову, и оба принялись неудержимо болтать ни о чем. Он слышал ее низкий голос, даже когда она молчала. Куойл забыл о своем старом кузене и обо всем, что тот ему наговорил, он чувствовал себя прекрасно, просто прекрасно. Уэйви описывала то, что видела в магазинах, новый свитер Саншайн королевского голубого цвета, который так подойдет к ее огненным кудрям. Под платьем и комбинацией ощущала новый бюстгальтер. Каждый раз, когда она поднимала вилку, от ее запястий веяло изысканными духами с прилавка парфюмерного магазина, которые она тогда попробовала. Они смотрели друг на друга через стол. Сначала лишь мимолетно, потом взгляды становились все более долгими и пронзительными, предвестниками близости. Звенели бокалы. Масло таяло у них на ножах. Куойл уронил креветку, и Уэйви рассмеялась. А он сказал, что всегда роняет креветки. Оба заказали телячьи эскалопы. И еще бутылку вина.

Кино после такого ужина было явно лишним, но они пошли. Что-то о французе-затворнике, который, играя хлебным ножом, подглядывал за людьми сквозь подъемные жалюзи.

И наконец постель.

– А знаешь, – сказала Уэйви, ошеломленная и несколько помятая, лежа в огромных руках Куойла, – это тот самый отель, где мы с Херолдом останавливались в свой медовый месяц.

На следующее утро санитар сказал, что повидать старика нельзя. Он разбил стекло с фотографии пуделя и пытался всадить осколок каждому, кто проходил мимо. Пришлось дать ему успокоительное. Ни о каком его переводе в «Золотой век» не могло быть и речи.

37. Грузило

Узел «грузило»… используется для закрепления вершей для лобстеров. Его можно вязать либо шлагом, либо на конце. Протяните концы веревки через шлаг в коренной части веревки, туго затяните, и изгибы коренной части превратятся в петли.

Книга узлов Эшли

Несколько недель свирепого холода. Куойлу было тепло в свитере и анораке. Его старенький универсал плевался и стрелял, пока наконец не заглох окончательно неподалеку от редакции «Балаболки». Куойл вышел, уперся плечом в стойку передней двери и, поворачивая руль одной рукой, покатил машину, впрыгнул на ходу на водительское сиденье, повернул ключ зажигания, пытаясь завести мотор, переключил скорость. Мотор завелся на несколько секунд и снова умер. Машина медленно подкатилась к проржавевшему «Доджу» Билли и остановилась. «Наверное, бензопровод замерз, – подумал Куойл. – Может, у Билли найдется сжиженный газ?»

У Билли было две телефонограммы: два раза звонила директриса школы, где училась Банни, просила отзвонить ей немедленно. Он набрал номер, чувствуя, как сердце колотится в глотке. Только бы с Банни все было в порядке.

– Мистер Куойл, сегодня утром случилась неприятность с Банни. На перемене. Мне очень досадно это говорить, но она толкнула учительницу, миссис Ламбалл. Очень сильно толкнула. В сущности, сбила ее с ног. Она ведь крупная и сильная для своего возраста девочка. Нет, это не было случайностью. По всем свидетельствам, она сделала это намеренно. Нет нужды говорить вам, как расстроена миссис Ламбалл, она не может понять, почему ребенок ее толкнул. А Банни не говорит. Она сидит прямо напротив моего стола и отказывается разговаривать. Мистер Куойл, думаю, вам следует приехать и забрать ее. Миссис Ламбалл даже незнакома с Банни. Она не преподает в ее классе.

– Билли, я позаимствую твой пикап? У меня бензопровод замерз.

Банни перевели в другой кабинет, она сидела там в пальто и шапке, сложив руки, с пылающим, но решительным лицом.

На Куойла даже не посмотрела. Ни на что не реагировала.

У директрисы было лицо, покрытое легким пушком. Коричневый шерстяной костюм. Ногти – как сувенирные ложки. В руке карандаш, как будто она только что что-то писала. Голос властный, натренированный годами практики.

– В сложившихся обстоятельствах у меня нет иного выхода, кроме как отстранить Банни от занятий, пока она не объяснит свой поступок и не принесет извинений миссис Ламбалл. Ну, Банни, это твой последний шанс. Вот твой отец, и я хочу, чтобы ты в его присутствии честно во всем призналась. Скажи мне, почему ты толкнула бедную миссис Ламбалл?

Молчание. Куойл видел по лицу Банни: в ней клокотал такой гнев, что она не могла говорить.

– Пойдем в машину, я приехал на пикапе Билли, – сказал он мягко и кивнул директрисе, которая со стуком положила карандаш на стол.

В машине Банни разрыдалась.

– Ты толкнула учительницу?

– Да!

– Почему?

– Она очень плохая! – Больше Банни не сказала ничего, поэтому Куойл повез ее к Бити; в голове у него вертелось: ну вот, все начинается сначала.

– Миссис Ламбалл? – Бити вскинула брови. – Бьюсь об заклад на три булочки, что у тебя была причина.

– Была, – сказала Банни, едва сдерживая слезы.

Бити сделала Куойлу знак рукой и подтолкнула его к двери.

К полудню Куойл уже знал всю историю, рассказанную ему Бити со слов Марти.

– Миссис Ламбалл – запасная учительница, заменяет основных учителей, когда те болеют или уезжают на какую-нибудь конференцию. Сегодня она вела уроки в спецклассе, где учится Херри Проуз. На перемене она вывела всех на улицу. Бедный Херри, выйдя на холодный воздух, понимает, что ему нужно пописать. Он пытается объяснить это миссис Ламбалл. При этом все время подпрыгивает, ну, ты знаешь, как разговаривает Херри. А она не только не понимает его – а может, и понимает, – но еще и заставляет стоять смирно у стены, требует, чтобы он успокоился, и каждый раз, когда мальчик хочет объяснить ей, что ему нужно, издевается и толкает его обратно. Херри со слезами отходит назад, в конце концов не выдерживает, обмачивает штанишки и испытывает жуткое унижение. И тут является ангел мщения – мисс Банни Куойл, на полном ходу она таранит злую миссис Ламбалл прямо под коленки. Остальное известно. Если бы это была моя дочь, Куойл, я бы выдала ей медаль. Но в школе уладить дело будет трудно. Директриса и слышать не захочет о том, что виновата учительница. Учителей не хватает. Даже таких, как миссис Ламбалл. Так что директриса будет ее выгораживать.

Вечером Куойл позвонил тетушке, даже не предполагая, что она отреагирует так бурно. От возмущения тетушка верещала на другом конце провода, как морская чайка. На следующий же день она вылетела первым рейсом, ничто ее не могло остановить, и уже утром директриса наблюдала, как три поколения Куойлов решительно шагали ко входу в школу по замерзшей дорожке. Тетушка с новомодной прической, напоминающей шлем, Куойл, стиснув челюсти, и между ними Банни. Тетушка устроила страшный скандал, но Куойлу удалось сгладить ситуацию, он все разъяснил спокойным голосом, убедил директрису и Банни принести взаимные извинения и пообещать, что подобное не повторится. Директрисе это не составило особого труда, поскольку она знала, что миссис Ламбалл все равно в ближайшем будущем переезжает в Гранд-Фолс, где собирается открыть христианский книжный магазин. Банни же, которая все еще мерила события по детской шкале справедливости и несправедливости, извинения дались тяжело.

Повернулись какие-то колеса, сцепились какие-то зубцы. Как обычно, в субботу после обеда Куойл отправился к Элвину Йарку. Уэйви и дети – с ним. Уэйви оглянулась на заднее сиденье, посмотрела на Банни – не как взрослый смотрит на ребенка, проверяя, осознает ли тот свою вину, понял ли, что ему сказали, чистые ли у него ногти, застегнута ли куртка, надета ли шапка, – а как один взрослый человек смотрит на другого, взяла ее руку и крепко сжала.

– Здравствуйте, здравствуйте, – сказал Херри, всегда чутко чувствовавший настроение других.

По дороге в бухту Монашкиной сумы в машине установилось некое душевное равновесие, редкая гармония чувств, которая умиротворила всех пассажиров.

Уэйви с тетушкой Эвви дружно вязали крючками напольный коврик с узором из морских птиц, который скопировали из календаря. Уэйви достался буревестник. Банни с книжкой рассказов сидела в кресле-качалке у окна. Отсюда кот Йарка, если окно не было замерзшим, наблюдал за судами в бухте, словно те были водяными крысами. Саншайн и Херри вытряхивали игрушки из красного рюкзачка Херри. Хотя позднее Саншайн все же потянуло поближе к женщинам, ее привлекло мелькание блестящих крючков, подцеплявших шерстяные нитки и протягивавших их в петли, сплетавшиеся в кайр и блестящих мойв. Она чувствовала в носу щекочущий запах джутовой основы. Уэйви подмигнула ей. Саншайн придвинулась ближе, коснулась пальцем буревестника. Ей тоже ужасно хотелось попробовать.

– Вот так, – сказала Уэйви, накрывая своей ладонью ладошку Саншайн и захватывая крючком бледную шерстяную нитку.

Банни переворачивала страницы и гладила кота ногой, затянутой в чулок. Кот извергал потоки довольного урчания. Вдруг девочка подняла голову и сказала:

– Петал попала в автомобильную аварию в Нью-Йорке и не может сюда приехать. Потому что она больше никогда не проснется. Я могла бы ее разбудить, но это очень далеко. Поэтому, когда вырасту, я туда поеду.

«Интересно, что навеяло ей это воспоминание?» – подумала Уэйви.

В мастерской суетился Йарк. Снег был глубоким, по-прежнему бушевали штормы и бураны, но лед начал ломаться, тюлени заходили в заливы, треска и палтус метали икру, сельдь мигрировала. Он чувствовал перемену в природе, приток жизни и неизбывный с приближением весны зов природы. Добыть несколько тюленей. Или пострелять по айсбергам. Словом, позыв к движению. Но для этого глаза у него были слишком слабы, после снежной слепоты, которую он перенес двадцать лет назад, они слезились, и компрессы из чайной заварки, которые делала ему жена, не помогали. Именно поэтому он и вынужден был теперь работать в полутемном помещении.

За последние недели он, закрепив клиньями, встроил киль в донные блоки, отбалансировал и неподвижно закрепил остов лодки.

– Ну вот, теперь это уже на что-то похоже, – сказал он. – Сегодня мы разметим основные панели обшивки.

Своей потершейся и истрепанной рулеткой он стал измерять расстояние от верхней точки форштевня вдоль какой-то невидимой линии, продолжая что-то невнятно объяснять Куойлу. Подсчитал, где находится средняя точка длины корпуса, и заново пометил киль – на несколько дюймов ближе к этой средней точке. Потом измерил расстояние от старнпоста, чтобы вычислить положение гака. Куойл аккуратно сложил в ряд стамески и ножовки и посмотрел в запорошенное древесной пылью окно на покрытую льдом бухту. Йарк продолжал делать замеры, подсчитывая глубину свеса кормы от линии обшивки на основе правил и формул, которые держал в голове.

– Подай-ка мне вон ту пилу, сынок, – сказал старик.

Он говорил так, словно рот у него был набит снегом. Куойл подал пилу, потом отвертку, потом снова пилу, отвертку, пилу, при этом он учился, наблюдая, как Йарк прорезает пазы в деревянных панелях, чтобы потом соединить их попарно. Наконец, когда все было готово, он держал панели, соединенные друг с другом, пока старик прикреплял их к лодочному дну мощными скобами, которые он называл подставами.

– А теперь сделаем пазы в старнпосте, сынок.

Он привинтил болтами свес кормы, металл вгрызался в дерево намертво. Йарк уперся руками в бока, со стоном разогнулся и сказал:

– Ну, можно устроить перерыв, раз мы сделали больше, чем рассчитывали. Уэйви приехала?

– Да. И дети.

– Это хорошо, когда дети рядом. Они не дают стареть. – Он откашлялся и сплюнул в опилки. – Ну, и когда вы наконец решитесь?

Он выключил свет, обернулся в полумрак мастерской и посмотрел на Куойла. Куойл не совсем понял, что он имел в виду. Расщелина, которую представлял собой рот Йарка, растянулась. Не столько в улыбке, сколько в усилии разомкнуть планки, которые он соединил впритык; задавая свой прямой вопрос, он взглядом показал Куойлу сделать то же самое со своими створками – как деревянными, так и другими, подразумеваемыми.

Куойл тяжело вздохнул, словно после тяжелой работы, и ответил:

– Я не знаю.

– Это из-за мальчика?

Куойл покачал головой. Как же это объяснить? Как объяснить то, что он любил Петал, а не Уэйви, что вся отпущенная ему способность любить выгорела в тогдашний короткий промежуток его жизни. В какой-то момент искра может вспыхнуть снова, для кого-то она никогда и не гаснет. Для Куойла, например, который отождествлял любовь со страданием. С Уэйви же он чувствовал лишь покой и тихую радость. Но вслух он сказал:

– Из-за Херолда. Ее мужа. Она всегда о нем помнит и очень предана его памяти.

– Херолд Проуз?! – старик закрыл дверь. – Я тебе кое-что расскажу о Херолде Проузе. Когда он пропал, кое-кто вздохнул с облегчением. Ты про такой тип мужчин – бабник – слыхал? Так вот Херолд был именно таким. Он плодил ублюдков по всему побережью, от Сент-Джонса до Расхожей бухты. В бухте Миски даже шутку придумали – посмотреть на ребенка и сказать: «Похож на Херолда». Кстати, иногда это было правдой.

– Уэйви знала?

– Конечно, знала. Он ей всю жизнь испоганил. Сам посвящал ее в свои делишки. Пропадал на недели, даже на месяцы. Шлялся невесть где. Так что ты насчет Херолда не беспокойся, парень. Конечно, по тому, как она свято хранит память о нем, можно подумать, что он и впрямь трагическая фигура. А что ей еще остается делать? Есть же мальчик. Не скажешь же ему при таких обстоятельствах, что его отец был крысой. Я знаю, что она придумала красивую историю про Херолда. Но куда это ее приведет?

Он снова открыл дверь.

– Наверное, недалеко от Херолда, – сказал Куойл, отвечая на этот риторический вопрос.

– Ну, это еще как посмотреть. Эвви испекла хлеб с «морской корочкой». Можно перекусить и выпить по чашке чаю. – Он похлопал Куойла по руке.

Охота на тюленей началась в марте. Несколько иностранцев отправились на Фронт[91], кровавый Фронт у берегов Лабрадора, где гренландские тюлени производят на свет детенышей и линяют под укрытием торосистых льдов. Веками люди замерзали и тонули там, пока по телевизору, на символически багровом экране, не показали, как они забивают бельков дубинками.

Тысячи тюленей заходят в бухты, и возбужденные жители побережья выходят охотиться за ними на всем, что способно плавать среди льдин.

В четыре часа утра, в серых проблесках занимающегося рассвета, Джек Баггит выпил последнюю чашку чая, снял с крючка за плитой куртку с капюшоном, надел связанные женой теплые рукавицы, взял ружье и положил в карман коробку патронов. Погасив свет, он нащупал щеколду. Дверь тихо закрылась за ним.

Холодный воздух хлынул в горло, как ледяная вода. Небо напоминало сеть, в ячейках которой застряли сияющие звезды.

Выйдя на причал, он погрузил в свой заиндевелый скиф ружье, дубинку – хотел бы он иметь норвежский хакапик[92], удобное орудие, при необходимости помогает взбираться по льду на откос; рыбак не должен упускать ни один шанс, – нож для свежевания, жидкость от пожелтения, топор, битый лед, ведра, пластмассовую метелку, веревку, пластиковые мешки. Джек свежевал туши на льду. А это нужно делать либо правильно – либо не делать вообще.

Проверил топливо и двинулся в путь; раздвигавшиеся носом лодки льдины снова смыкались у него за кормой.

К тому времени, когда наступил рассвет, он уже подползал на животе между зазубренных торосов к льдине, где сбилась кучка тюленей.

Первого он подстрелил, когда не было еще восьми часов. Бросив быстрый взгляд на остекленевший глаз, потрогав его, он перевернул жирную тушу на спину и сделал прямой надрез посередине живота от пасти до хвоста. Шестьдесят с лишним лет охоты на тюленьих лежбищах. Бывало, он выходил на них с артелью, никаких таких глупостей вроде «одинокого рейнджера». Он вспомнил Хэрри Клюза, знаменитого кожедера, который мог освежевать самого крупного тюленя тремя движениями ножа. Мерзко у него пахло изо рта, с ним невозможно было находиться в одном помещении. Женщины зажимали носы пальцами. Можно сказать, он и жил у себя в лодке. У охотника на тюленей тяжкая жизнь. А в конце концов Хэрри Клюза, мастера в своем жестоком искусстве, сфотографировали за работой, поместили фотографию на обложке книги, и весь мир стал его проклинать.

Джек подвел нож под слои жира, перерезал плавниковые артерии, перевернул тюленя разрезанным животом на чистый наклонный участок льда и, закурив сигарету, наблюдал, как алая жидкость сочится в снег. Подумал: где убийство, там и кровь.

Потом, сняв рукавицы, срезал с туши шкуру, стараясь, чтобы слой жира был ровным, отделил плавники и отложил их в сторону. От них остались маленькие и идеально ровные отверстия. Прополоскал шкуру в море, потому что богатая железом кровь пачкает и лишает ее ценности, положил на снег мехом вниз – ни пореза, ни царапины – и перешел к туше.

Вытянул и отрезал дыхательное горло, вынул легкие, желудок, кишки, не нарушив слизистой оболочки, прорезал тазовую кость, очень аккуратно обвел острым ножом отверстие толстой кишки, не задев саму кишку, аккуратно вынул всю массу внутренностей в целости и сохранности, облил полую тушу из ведра морской водой, чтобы охладить и промыть мясо. Образовался бассейн с бортиками из тюленьей плоти.

Потом отнес шкуру футов на двадцать в сторону, на чистый участок льда, разложил мехом наружу, смел пластмассовой метелкой капли воды, обработал раствором от желтизны сам мех и края. Идеально. Бог послал самку, сказал он сам себе.

Однажды вечером Уэйви пришла в дом Берков перед ужином. В руке она несла корзинку, Херри вприпрыжку скакал за ней, процарапывая палкой борозду вдоль дорожки. Море под радужными облаками, формой напоминавшими цветную капусту, было еще светлым. Она открыла дверь на кухню и вошла. Куойл кипятил воду для спагетти. Разумеется, они пришли пешком, ответила она на его вопрос и открыла корзинку, в ней лежал пирог с тюленьими ластами.

– Ты говорил, что никогда еще этого не пробовал. Это вкусно. Из мяса вокруг плечевого сустава тюленя, которого добыл Кен. Он сказал, что это был его последний тюлень – скоро уезжает в Торонто.

Она не собиралась оставаться, поэтому Куойл наспех одел своих детей в куртки, оставил пирог на столе и повез ее с Херри домой. Машина подкатила к ограде из штакетника. Ее ладонь лежала на ручке корзины, его – на ее ладони. Тепло ее руки он чувствовал всю обратную дорогу до дома Берков.

Пирог был тяжелым от сытного темного мяса, сочного и душистого. Но Саншайн съела только корочку, ей не терпелось вернуться к своим карандашам. Крохотный крестик над волнистыми линиями.

– Это Банни летит над водой, – сказала она и расхохоталась, широко открыв рот и обнажив маленькие зубы.

Поздно вечером Куойл доел пирог и вылизал противень до полной чистоты. Он все еще стоял с противнем в руке, когда кухонная дверь открылась, и снова вошла Уэйви.

– Херри спит у папы, – сказала она, запыхавшись от бега. – А я буду спать здесь.

Поцелуи той ночью были воистину ньюфаундлендскими – они пахли пирогом с тюленьими плавниками.

И три, и четыре дня спустя он все еще вспоминал о пироге с тюленьими плавниками. Вспоминал и о подаренных ему Петал двух сырых яичках, в которые он вложил символический смысл.

– Петал, – сказал он Уэйви, – ненавидела готовить. И почти никогда не готовила.

В памяти воскресли времена, когда он готовил ей ужин, выставлял на стол глупые свечи, складывал салфетки, словно это было важно, ждал и в конце концов ел один, компанию ему составляло лишь радио. А позже он ужинал с детьми, ковыряя в тарелке консервированные спагетти и вытирая детское пюре с маленьких подбородочков.

– Однажды она подарила мне два яичка. Сырых яичка. – Он тогда сделал из них омлет и кормил ее с вилки, словно она была птичкой, сидевшей на яйцах. И хранил скорлупки от тех яичек в картонном стаканчике на кухонном шкафу. Возможно, они и сейчас еще там.

– Ну, уж тосты-то она вам время от времени, конечно, делала.

– Она редко бывала дома. Днем работала. А вечерами и по выходным ездила куда-нибудь с приятелями. Я знаю, что она проводила время с ними.

– С приятелями?

Что ж, он должен это произнести:

– Она развлекалась с мужчинами. Ей нравились другие мужчины, – сказал Куойл. – Немало. – Было неясно, что он имел в виду: то ли что мужчин было немало, то ли что они ей немало нравились. Но Уэйви поняла его и вздохнула сквозь зубы. Она догадывалась, что в прошлом все у него было не так идеально. По тому, как Куойл говорил о своей любви, но никогда – о ее предмете. Теперь и она могла приоткрыть завесу своих секретов.

– Знаешь, – сказала она, – Херолд…

Она вспомнила, как Херолд приплетался домой на рассвете, как от него пахло сигаретами, ромом и чужой плотью, как он заваливался голым на чистые простыни, с липкими и спутанными волосами на лобке после бурно проведенной ночи. «Это всего лишь сучий сок, женщина, – говорил он, – заткнись».

– Херолд, – повторила она, вздыхая, – был распутником. Мое тело он использовал как сточную канаву. Приходил от них и сливал в меня помои. Когда он кончал, у меня было такое ощущение, что его вырвало. Я никому, кроме тебя, этого не рассказывала.

Они долго молчали. Потом Куойл откашлялся. Хватит ли у него духу посмотреть на нее? Хватило.

– Я теперь понял кое-что, чего не понимал год назад, – сказал он. – Петал была дурной женщиной. И, может быть, поэтому я ее любил.

– Да, – подхватила Уэйви. – То же было и у меня с Херолдом. Тебе кажется, что это именно то, чего ты заслуживаешь. И чем хуже, тем больше ты в это веришь: ты, мол, получаешь по заслугам, иначе так не было бы. Понимаешь, что я хочу сказать?

Куойл кивнул и продолжал кивать, со свистом выталкивая воздух сквозь сжатые губы, словно что-то обдумывал. А тем временем красавец Херолд и восхитительная Петал, поспешно шныряя, удирали из памяти сквозь свои крысиные норы. Что-то вроде того.

Куойл не мог привыкнуть к виду Бенни Фаджа с вязальными спицами в руках. Заглотав свой сэндвич, он вытащил носок и с полчаса орудовал спицами не менее проворно, чем тетушка. Покончив с синей пряжей, тут же переключился на белую, начав вязать из нее нечто вроде кофты, – во всяком случае, так это выглядело.

Куойл пошутил:

– Если бы ты писал так же, как вяжешь.

Бенни поднял голову, взгляд у него был обиженный.

– Он мастер не только в вязании. Когда-то Бенни был чемпионом в починке сетей. Он знает сетевязальную иглу лучше, чем собственную жену, разве нет, Бенни? – Билли подмигнул Куойлу.

– Это разные вещи, – ответил Бенни. Черные волосы падали ему на лицо, склонившееся над рукоделием.

– Хотя пишет он тоже неплохо, – сказал Куойл, стараясь сгладить неловкость.

Билли кивнул, но не оставил тему вязания и умелых рук.

– Джек тоже до сих пор немного вяжет, хотя, конечно, не так ловко, как прежде. Он был отличным вязальщиком. Правда, такой хватки, как у Бенни, у него никогда не было. Бенни – как тот шофер, водивший контейнеровоз между Сент-Джонсом и Монреалем, помнишь?

Куойл подумал о Партридже. Нужно позвонить ему вечером, сказать… Что? Что он умеет чистить треску, ведя разговор о месте для рекламы и стоимости типографских услуг? Что он начинает понимать: любовь может иметь другую окраску, кроме основного черного цвета ее отсутствия и цвета красного каления, в который окрашена жажда обладания?

– Этот шофер, – продолжал тем временем Билли, – мчался, бывало, во весь опор через Новую Шотландию или Нью-Брансуик и, просунув руки через баранку, вязал как машина. К тому времени, когда он доезжал до Монреаля, у него был готов свитер, и он за хорошие деньги продавал его в качестве изделия народного творчества ньюфских рыбаков.

– Я бы тоже так мог, – сказал Бенни Фадж. – Не знаешь случайно, сколько он брал за штуку?

– Нет. Зато могу рассказать тебе, как однажды парень рассекал на полной скорости по шоссе Транс-Канада и с такой же скоростью вязал, когда его засек дорожный патруль. Пустился за ним в погоню, делая сто сорок километров в час. Наконец поравнялся с ним, сделал ему знак остановиться, но наш приятель был так погружен в вязание, что не заметил этого.

Очередная байка Билли. Куойл улыбнулся.

– Патрульный мигал-мигал фарами, в конце концов открыл окно и закричал: «К обочине! Подай вбок, вбок!» Тут великий дорожный вязальщик наконец услышал его, покачал головой и ответил: «Нет, сэр, бок я уже закончил, это – рукав».

Бенни Фадж даже не улыбнулся, зато Билли заскрежетал, как ржавый металл.

В конце сезона охоты на тюленей Джек переключился на сельдь. У него была сельдяная ловушка.

Вот это нравилось Куойлу больше всего – сидеть на каменистом берегу, спрятавшись от ветра за скалой, и жарить на решетке над углями серебристую селедку. Он обожал эти пикники на холоде у самой кромки моря. Из доски, выброшенной на берег, и нескольких камней Уэйви соорудила стол. Херри таскал эластичные, как резина, водоросли. Солнце согревало небольшие поросшие травой полянки на склоне, по которым носились Саншайн и Банни.

– Уэйви! – пронзительно крикнула Саншайн. – Уэйви, ты привезла маршмеллоу?

– Да, дева моя. Маленькие.

«Девы в лугах», – подумал Куойл, глядя на дочерей. И вдруг его осенило, он сопоставил то, что говорил отец Билли, со своей жизнью. «Дьявольская любовница». «Стойкая женщина». «Дева в лугах». «Высокая и спокойная женщина».

Подбежала Банни. Ее ладошки были сложены ковшиком. Она всегда летела к цели, как стрела. Неподвижная прекрасная птичка, как маленький камешек, лежала в детских ладошках, поджав ножки.

– Мертвая птица, – сказала Уэйви. – У бедняжки сломана шея. – Птичья головка безжизненно свешивалась вниз. Уэйви не сказала ни слова ни про сон, ни про небеса. Банни положила птичку на камень и раз двадцать возвращалась посмотреть на нее.

Сельдь жарилась, дети топтались вокруг решетки, без конца спрашивая: «Папа, папа, ну когда же уже будет готово?»

«Папа», – повторил Херри и поднял свое блиноподобное лицо, шумно радуясь собственной сообразительности.

– Разрази меня гром, да ты хуже чайки, – сказал Джек, наблюдая, как Куойл вываливает сельдей в ведро.

– Я бы мог съесть ее целую лодку.

– Если бы ты не умел делать газету, тебе надо было бы заняться рыбалкой. Тебе ведь это нравится. Я же вижу. А знаешь, что еще хорошо? Взять в лодку маленькую плитку, сковородку и кусок соленой свинины – и можно сделать лучшую еду, какую ты когда-нибудь пробовал. Почему никогда не увидишь, чтобы рыбак брал обед с собой? Даже если у него зверский аппетит. Ничто, приготовленное на берегу, не сравнится с тем, что ты вытаскиваешь из моря. Надо будет тебе как-нибудь выйти со мной на рыбалку.

Спустя две недели сельдь необъяснимым образом ушла, и «Балаболка» временно сжалась в объеме, пока Билли, Куойл и Дэннис помогали Джеку ремонтировать его ловушки для лобстеров и делать новые. А Бенни Фадж отправился в бухту Миски вырывать все зубы.

– Не знаю, смогу ли я наловить лобстеров только для себя или для всех.

– Я бы хотел пойти с тобой, – сказал Билли. – На лобстерах можно хорошо заработать. Но трудно получить лицензию. Единственный способ – это пристроиться к Дэннису.

– Я готов, – сказал Дэннис.

– Это не так скоро делается, – заметил Джек коротко и сурово. Он ревниво относился к рыболовецким правам Дэнниса. И все еще хотел удержать своего последнего сына на берегу.

– Выберем хороший денек и сварим большого лобстера, да? – сказал Билли. – Даже если нам придется его купить у кого-нибудь из Безымянной бухты. Жаль, что нет никакого праздничного повода.

– Есть, – возразил Куойл. – В эту субботу возвращается тетушка, и мы устраиваем у нас дома праздник в честь ее возвращения. Но вот насчет лобстера не обещаю.

В углу сарая Джека лежала горка камней. Якоря для вершей, сказал он. Грузила.

38. Мечта о гонках на собачьих упряжках

Привязь для большой собаки из ремня сыромятной кожи. Сузьте к концу и зачистите четыре ремешка, сделайте петлю на узком конце самого длинного из них и свяжите все ремешки вместе. Сплетите четырехжильный квадратный линь. Увенчайте его большим узлом-бутоном. Поверх стяжки завяжите кожаный шнурок узлом «турецкая чалма».

Книга узлов Эшли

Бегунок на молнии свитера звякнул, когда Элвин Йарк доставал свою потертую рулетку из кармана. Пора за работу. Накануне он очистил кишечник квартой настоя пихтовой хвои, снова «завел» его и теперь был готов землю перевернуть. Огрызком карандаша он отметил на киле место присоединения пары панелей, которая еще не была вырезана из гнутых заготовок. В окно была видна пустая дорога. Мурлыча песенку себе под нос, он повернулся к подвесной полке, тянувшейся вдоль всей мастерской, снял с нее гнутые деревянные рейки, пристроил их вдоль всей рамы – от форштевня до мидель-шпангоута и дальше до кормовых шпангоутов, – и лодка обрела форму.

«А Куойл пропустил самое интересное – не увидел, как из ничего получается лодка». Он снова взглянул в окно. Никого, только апрельские воды струятся среди снега, как вспыхивающие улыбки, как кружевная скатерть, которую медленно разворачивают на столе. Клочья пены облепляли надводные основания свай. За мысом осколки айсбергов, блинчатые льдины, плавучие ледяные поля и разрушающийся айсберг, напоминавший синий радиатор, качались на беспокойной воде.

Наконец в поле зрения Йарка, разбрасывая грязь из-под колес, въехал горбатый универсал Куойла. Куойл задержался в дверях, зацепившись своим бордовым свитером за гвоздь, суетливо потеребил шерстяную петлю – другой на его месте просто дернул бы плечом, – предупредил, что должен вернуться пораньше, чтобы успеть на праздничный ужин по случаю возвращения тетушки. Они с Уэйви, сказал он, потратили все утро на приготовление тушеной рыбы и наготовили ее столько, что хватило бы заполнить танкер, так что пусть Элвин и Эвви приходят и помогут ее съесть.

– Повеселиться я люблю, – сказал Йарк. – Агнис уже приехала или еще едет?

Куойл встретил тетушку в полдень в аэропорту у Оленьего озера. Она выглядела прекрасно. Была полна энергии и идей.

Сейчас Куойл витал мыслями где-то далеко, из-за чего порой подавал Йарку не те инструменты.

– Столько всего происходит, – бормотал он.

В голове у него была страничка «Стили жизни». Откликов на нее приходило немерено. Они больше не печатали чертежей скворечников, но и лекарства от тоски по дому пока не нашли. Все уехавшие страдали от разбитого сердца. «Когда-нибудь я вернусь», – писали они. Но никто не возвращался. Старая жизнь стала им тесна.

Йарк не столько напевал, сколько проговаривал речитативом свою нескончаемую песенку, перенося разметку на еще не отесанные доски: «Никуда не годится “Жареный гусь”, разболтан в нем весь такелаж. Того и гляди, как злосчастный “Брюс”, утянет на дно экипаж».

– Получишь свою лодку в следующее воскресенье. Будет готова.

«Слава богу», – подумал Куойл.

«Человек спасается от пытки бесконечной песней».

Бледно-коричневый паук шмыгнул по верхушке деревянной рейки.

– Непогода идет. Пауки весь день шастают, и в коленях у меня погремушки. Ну, давай резать доски. «Привез “Брюс” лося, хорошо тому в лесу зажилося».

Куойл окинул взглядом свою лодку. «Все дело в дереве, оно ее сделало настоящей», – подумал он, принимая факт за первоначало, ибо лодка уже несколько месяцев существовала в голове Йарка.

Йарк пилил и придавал доскам нужную форму, Куойл принимал и прислонял их к стене. Их плавные изгибы навели его на мысль об Уэйви, он представил себе ее фигуру, повторяющую контур лиры: круглые бедра, расширяющиеся от тонкой талии, ноги крепкие, как опоры классического китайского моста. Если они с Уэйви поженятся, будет ли Петал делить с ними постель? Или Херолд Проуз? Он представил себе совокупляющихся дьявольских любовников, кусающихся и рычащих, между тем как они с Уэйви, скорчившись в изножье кровати, изо всех сил зажмуривают глаза и затыкают уши пальцами.

Наступали сумерки. Устанавливая и закрепляя скобами панели обшивки, они тяжело пыхтели.

– «Раз проку нет от “Гуся”, лучше чаю пойду напьюся», – пропел Йарк, когда они вышли из полумрака мастерской в ранние сумерки, еще подернутые вечерней зарей. Маяк на мысу уже прочесывал своим лучом море до самого горизонта, окна в домах расцветали нежно-оранжевым светом.

– Слышишь? – вдруг сказал Йарк, резко останавливаясь на дорожке и предупреждающе вытягивая руку с растопыренными пальцами.

– Что? – Снизу доносились лишь всасывающие звуки прибоя. Куойлу не терпелось поскорей добраться домой.

– Море. Оно набухает. Я слышу большую волну.

Они стояли под янтарным небом, прислушиваясь. Тукамор со спутанной, всклокоченной кроной. Утес – как надгробная стела.

– Вон! Смотри! – Йарк схватил Куойла за запястье и потянул его руку вперед, указывая ею на северо-восток бухты. Там, на темнеющей воде, мерцал шар голубого огня. Луч маяка пересек бухту, не встретив ничего на своем пути, но в гробовой тьме, где-то вдали, катилось, катилось, катилось это странное свечение, потом угасло.

– Это предвестье шторма. Я видел его много раз. Непогода идет.

Хотя обманчивое небо было чистым.

Легковые машины и грузовики выстроились вдоль дороги перед домом Берков, в кухонное окно он увидел много людей. На пороге его встретила музыка. Уэйви играла на аккордеоне «Джо Ларда», Дэннис выстукивал ритм на корпусе гитары. Кто-то пел. Бити, доставая противни из духовки, прокричала что-то смешное. Взрыв хохота. Миссис Бэнгз рассказывала миссис Баггит о какой-то женщине там, в Сент-Джонсе, которая страдала застойным маститом. Кен с приятелем наблюдали за гостями, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Мыслями они уже были в Торонто, на изысканной вечеринке, а не на кухонном сборище в тапочках.

– Папа! – Банни протолкалась к Куойлу, не успевшему еще до конца снять куртку, и взволнованно зашептала: – Я так ждала, когда ты вернешься. Папа, ты должен пойти в мою комнату и посмотреть, что нам принесла Уэйви. Идем, папа. Ну, скорее. Пожалуйста.

Она сгорала от нетерпения. «Надеюсь, не очередные карандаши», – подумал Куойл. Его пугала перспектива увидеть новые деревья-брокколи. Ими уже был увешан весь холодильник.

Куойл позволил дочери протащить его через толпу присутствующих, на ходу встретившись взглядом с Уэйви, поймав ее улыбку, предназначенную только ему, и дальше вверх по лестнице, в детскую комнату. Здесь, на лестнице, ему в голову пришло сравнение: может быть, любовь – как передаваемый по кругу мешочек с конфетами, из которого каждый может вслепую выбрать себе конфетку несколько раз? От одной щиплет язык, другая пахнет ночными духами. В некоторых начинка горькая, как желчь, в некоторых мед, смешанный с ядом, а некоторые быстро проскакивают в горло – не успеешь почувствовать вкуса. Но среди обычных «бычьих глаз» и мятных карамелек попадается несколько очень редких: одна-две со смертельными для сердца иголками внутри, а одна – приносящая покой и тихую радость. Неужели его пальцы сомкнулись именно на такой?

Херри и Саншайн лежали на полу. Марти пододвигала мисочку с водой щенку хаски. Белая шерсть, хвостик колечком. Щенок бросился к Банни, схватил зубами шнурок на ее туфле и потащил на себя.

– Это белая собака. – Куойл осторожно произнес эти слова, краем глаза наблюдая за дочерью.

– Это ездовая собака, папа. Уэйви взяла ее для меня у своего брата, который разводит ездовых собак.

– У Кена? Кен разводит ездовых собак? – Он знал, что это был не Кен, но никак не мог понять, что происходит.

«Мужчина очень удивлен, увидев белую собаку в комнате дочери».

– Нет, это другой брат, Оскар. У которого ручной тюлень. Помнишь, мы видели ручного тюленя, папа? Кен нас туда возил. А Оскар научит меня ее дрессировать, когда она достаточно подрастет. И я собираюсь на ней ездить, папа. Если она захочет. Я попрошу шкипера Эла помочь мне сделать коматик. Это сани, папа. Мы видели такие у Оскара. Когда я вырасту, стану гонщицей на собачьих упряжках.

– И я тоже, – подхватила Саншайн.

– Никогда в жизни не слышал ничего чудесней. Мои доченьки – гонщицы на собачьих упряжках. Ты уже придумала ей имя?

– Уоррен, – ответила Банни. – Уоррен Вторая.

– Уоррен Вторая, – повторил Херри.

Куойл поймал себя на мысли, что его жизнь может пройти в окружении династии собак по имени Уоррен.

– Папа, – прошептала Банни, – у Херри тоже будет собака – братик Уоррен Второй. Завтра. Только не говори ему пока. Потому что это секрет.

Куойл спустился вниз, обнял тетушку, потом Уэйви. Ее близость возбудила его, и он поцеловал ее, нежно прижав к себе. Ее зубы оцарапали ему губу. Зажатый между ними аккордеон выдул сумасшедший аккорд. Такое прилюдное проявление чувств вызвало аплодисменты и рев приветственных возгласов. Это было почти равносильно объявлению о помолвке. Отец Уэйви сидел за столом, упершись одной рукой в бок, другой стряхивая пепел с сигареты в блюдце. Он улыбнулся Куойлу одним уголком рта и подмигнул – скорее в знак одобрения, чем сообщничества. Так вот у кого Уэйви научилась этим лукавым подмигиваниям. Только Джек стоял в буфетной, глядя через окно в темноту.

– Джек, – позвала его Бити, – что ты там разглядываешь?

Она поставила на стол высокий белый торт, обсыпанный розовой сахарной пудрой. Сверху кремом было написано: «Добро пожаловать домой, Агнис». Куойл съел два куска и нацелился было на третий, но тот достался Билли Притти, который пришел только сейчас, с волосами, припорошенными снегом, и встал у плиты. У него явно было что-то важное. Все мужчины в комнате смотрели на него, хотя он ничего еще не сказал.

– Морской прогноз невнятный, но я вам скажу: надвигается что-то серьезное. Уже идет сильный снег. Порывы ветра узлов тридцать, притом с левым вращением. Я бы сказал, будет неслабый шторм. Вы прислушайтесь.

Мехи аккордеона сдулись, и, когда звук затих, все услышали пронзительный вой ветра снаружи.

– Должно быть, это один из низких полярных ветров, его не увидишь, пока он не подойдет вплотную. Попрощаюсь-ка я лучше и поеду домой. Не нравится мне все это, – сказал Билли с набитым ртом.

Всем остальным это тоже не понравилось.

– Я буду сидеть дома, дружище! – крикнул Куойлу Джек. – Знаешь, я чувствовал его приближение. Лодку разобьет в щепки, если я не вытащу ее на берег. Мать поедет с Дэннисом. – Он указал на жену, потом на Дэнниса. Они все поняли.

К девяти часам обеспокоенные гости разъехались, все с тревогой думали о заносах на дорогах и поврежденных лодках.

– Похоже, это ты его привезла, тетушка. – Они все сидели в кухне, окруженные горами грязных тарелок, тетушка – с маленьким бокалом виски. В раковине громоздился металлический каркас из вилок.

– Никогда так не говори. Никогда никому не говори, что он принес с собой шторм. Это худшее, что можно сказать человеку.

Но на самом деле она казалась довольной.

Маятниковые часы, привезенные с экватора в северную страну, будут спешить. Арктические реки более глубоки у правого берега, охотники, заблудившиеся в северных лесах, подсознательно отклоняются вправо – в ту сторону, в какую вертится земля у них под ногами. И самые свирепые северные штормы, приходящие с запада, зачастую начинаются с восточного ветра. Все это происходит из-за эффекта Кориолиса[93] – гироскопического эффекта вращения Земли, которое порождает ветры и потоки воздушных масс, – противодействующие, обратные потоки и вихревые штормы.

– Правый ветер[94], штормовая погода, – сказал себе Билли Притти, юзом съезжая с холма. Теперь ветер смещался к северу.

Несколько дней назад он видел «гончих» этого ветра – светящиеся ромбы на грязно-сером небе. Внутренним взором он представил себе их направления в виде асимметричной розы ветров, чьи удлиненные лучи показывали преобладающие течения воздуха на старинных картах. Штормовые ветры на его побережье включали луч, перемещающийся с северо-востока на юго-запад.

К полуночи ветер дул строго с запада, и Билли слышал, как его стон переходил в рев, это был один из самых жутких шквалов местного каталога, родня «Суровому северянину», арктическому «Шквалу» и «Ландлашу»[95]; кузен «Бычьего глаза» – ураганного ветра, который начинался с маленького облачка, имеющего красное пятнышко в середине, отчим «Виндс-гнира» из норвежских саг, дующего три дня с северо-восточного побережья Новой Англии, дядюшка аляскинского «Уилливау» и дикого ирландского «Дойнионна», сводный брат «Кошавы», степного ветра, который заносит югославские долины русскими снегами, жестокого «Бурана», прилетающего из великих степей Центральной Азии, «Кривеца», арктических вьюг, сибирской пурги и несущейся с Русского Севера яростной метели. Единокровный брат степного «Близзарда» – канадского арктического урагана, известного просто как «Северный ветер», и «Питтарака», мчащегося с гренландских ледяных полей. Теперь Скалу, словно стальной киркой, обтесывал безымянный ветер.

Уткнувшись в подушку, Билли шепотом молился за несчастные души тех, кого непогода застала сегодня в море, тех, чьи суда бороздили сейчас воду, расчерченную пенными гребнями длиной в милю, – тех, кто встречал натиск стихии и на незыблемых танкерах, и на траулерах со старенькими корпусами, которые наверняка разнесет на куски.

Не сумев заснуть, он наконец встал. Электричества не было. Он пошарил в темноте, нащупал фонарь и посветил в окно. Уже в нескольких дюймах впереди ничего не было видно, кроме снега, несущегося с такой скоростью, что светился воздух.

Он осторожно приоткрыл дверь, она рванулась у него из рук, как только в нее ударил ветер, и он с огромным усилием закрыл ее снова. На кухонном полу остался веерообразный сугроб, от стоп Билли на нем отпечатались глубокие следы. Все окна в доме дребезжали, а снаружи доносилась какофония катящихся ведер и хлопающего брезента на фоне штормового рева. Провода, тянувшиеся от дома Билли к столбу линии электропередачи, взвывали таким диссонансом, что у него волосы на голове зашевелились. Стужа, летевшая прямо с ледников, катилась по, казалось, дымившемуся океану. Он подбросил дров на тлеющие угли, но дымоход едва тянул. «Горизонтальный ветер, – подумал он, – дует с такой силой, что печная труба накрыта им, как крышкой».

– В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выпустит, – сказал он.

Его собственная собака, Элвис, тревожно поводила ушами, шкура у нее на спине подрагивала.

В доме Берков тетушка, лежа в постели, не только слышала, но и ощущала биение моря, его устрашающие удары передавались через ножки кровати. Выше по дороге миссис Баггит в штормовом ветре слышала хриплые стоны задыхающегося, тонущего сына. Херри, спеленатый в одеялах, постигал необъятность мира, ощущая себя одиноким муравьем в огромном чертоге. А в Сент-Джонсе, лежа в своей белой постели, старый кузен дрожал от восторга: вот что сотворили его узелки!

А Банни, вылетев в дымоход, неслась против ветра над бухтой к скале, за которую держался привязанный тросами зеленый дом. Она опустилась, легла на камень и стала смотреть вверх. Крыша поднялась и оторвалась от дома. Словно карточный домик, разлетелась по кирпичикам печная труба. Каждый из туго натянутых тросов выл на своей ноте, устрашающий басовый хор вгрызался в скалу, балки и бревна вибрировали. Стены с треском зашатались, выстреливая гвоздями во вспучившийся пол. Дом стал крениться к морю.

Треск, свист – это лопнул трос. Взорвались оконные стекла. Дом заскользил по скрипучему селевому потоку. Пронзительно взвизгнули оставшиеся тросы.

Банни наблюдала за этим, лежа на спине и протянув руки вперед, словно прикованный к столбу узник, бессильный сдвинуться с места. Освободившийся угол дома приподнялся, снова опустился и опять приподнялся. Лопнуло еще одно стекло. Разорвался второй трос. Потом задняя часть дома привстала, передняя, наоборот, присела, как будто дом сделал книксен[96], и – рухнул. Треск ломающихся балок, скрежет раздавленного стекла, по полу внутри покатились кастрюли, сковородки, кровати, комоды, ложки и вилки посыпались из выдвинувшегося ящика кухонного стола, распрямилась загнутая лестница. Порыв ветра наклонил дом на восток. Лопнули последние тросы, и одним мощным рывком дом опрокинулся.

Она проснулась с истошным криком, бросилась на пол и поползла, чтобы спастись. От завывания ветра снаружи ей казалось, что кошмар продолжается. Куойл ворвался в комнату и схватил девочку на руки. Ему было страшно за дочь, а та сходила с ума от своего страха.

Однако через десять минут она успокоилась, выпила чашку теплого молока, выслушала разумные объяснения Куойла о том, что шум ветра породил ее страшный сон, сказала, что может снова идти спасть, если Уоррен Вторая ляжет с ней в постель. Когда Куойл осторожно спросил, что же ей приснилось, оказалось, что она ничего не помнит.

Куойл подготовил специальный выпуск «Балаболки» – «Наше разгромленное побережье». На фотографиях были запечатлены обломки лодок, валяющиеся на улицах, перевернутые снегоуборочные машины. «Сотни печальных историй», – усталым голосом сказал Билли. Пропавшие корабли, между Большой Ньюфаундлендской банкой и заливом Святого Лаврентия утонуло более сорока мужчин, три женщины и один ребенок, изуродованные суда и потерянные грузы. Бенни Фадж принес фотографии домовладельцев, выкапывавших свои погребенные пикапы.

Метеослужба предсказывала наступление теплого фронта.

И в понедельник он пришел, сверкающий теплый день, по земле заструились потоки талой воды, все снова заговорили о глобальном потеплении. Изъеденный проталинами айсберг, ободрав бок, проплыл мимо мыса. Куойл, в рубашке с короткими рукавами, вел машину, щурясь от солнца. Когда удавалось отодвинуть на периферию мысли о Банни, он испытывал приливы радости, причины которой он сам не мог объяснить ничем, кроме разве что удлинившегося дня, теплой погоды или того, что воздух был таким чистым и сладким, что ему казалось, будто он только учится дышать.

Поздним утром дверь редакции открылась. Это была Уэйви. Которая никогда прежде сюда не заходила. Она поманила к себе Куойла и зашептала ему на ухо. Он ощутил на щеке ее душистое дыхание, прикосновение ее золотисто-каштановой блестящей косы, которую ему уже доводилось расплетать. Желтая краска, въевшаяся в костяшки пальцев, едва заметный запах скипидара.

– Папа говорит, что ты должен заехать к нам сегодня днем. Он хочет тебе кое-что показать. – Что – она, по ее словам, не знала. Какие-то мужские дела. Арчи строго придерживался мнения, что дела бывают мужские и женские. Пустой буфет и полная тарелка были мужским делом, полный буфет и пустая тарелка – женским.

Когда Куойл подъехал к дому, Арчи стоял, прислонившись к забору. Должно быть, он за полмили услышал приближение универсала Куойла, потому что у машины оторвался глушитель. Куойл понимал, что следовало бы пройтись пешком, чтобы дать себе физическую нагрузку, но на машине было быстрее. Он начнет ходить завтра, если погода будет хорошей.

В зубах Арчи держал сигарету, в руке – старомодный бинокль, за спиной виднелся его деревянный зоопарк. Много лет назад первым, что он увидел в этот бинокль, были мальчишки Баггита, прыгавшие с одной ноздреватой льдины на другую. Он мог видеть даже сопли у них под носами. Целый час они занимались этим, и ни один из них не оступился. А потом Джессон не допрыгнул и упал в воду, ухватившись за край льдины, брат изо всех сил старался вытащить его. Уже через несколько минут Арчи примчался к ним на своей лодке и спас мальчика, вытащил из ледяной шуги. Он тогда еще подумал: хорошо, что у меня есть бинокль. Но задним числом он стал воспринимать тот случай как дурное предзнаменование. Никому не дано остановить руку судьбы. Должно быть, Джессону на роду было написано утонуть.

Когда Куойл подошел к нему, он поднял бинокль к глазам, оглядел дальний берег, направил окуляры на мыс Куойлов как на иллюстрацию к тому, что собирался сказать.

– Знаешь, я думаю, что вашего дома больше нет. Взгляни. – Он протянул бинокль Куойлу.

Куойл поводил им из стороны в сторону, потом еще.

От Арчи несло сигаретным дымом. Его лицо было изборождено тысячами маленьких морщин, из носа и ушей росли черные вьющиеся волосы. Оранжевые пальцы. Он не мог слова сказать, не закашлявшись.

– Да нет, не найдешь ты его, потому что его нет. Я сегодня утром искал-искал и не нашел, потому что он исчез. Хотя ты можешь съездить туда и посмотреть, может, он просто опрокинулся или его отнесло в сторону. Ветер-то был не приведи господь. Сколько лет этот дом держался на тросах?

Куойл не знал. Дом стоял там еще до рождения тетушки, то есть точно больше шестидесяти четырех лет, вероятно, намного больше. С тех пор как те, старые Куойлы притащили его сюда по льду.

– Ей будет тяжело его потерять, – сказал он. – После всего того, что вложено в ремонт.

И хотя он знал, что его потайная тропа по-прежнему на месте, у него возникло такое ощущение, будто он потерял место, где канадские кукши порхали в ветвях елей и где он спрыгивал прямо на пляж. Как будто он потерял тишину. Теперь оставался только город. Куойлов снова ждали перемены.

Он поблагодарил Арчи, пожал ему руку.

– Хорошо, что у меня есть бинокль. – Арчи затянулся сигаретой и подумал: а какой скрытый смысл может таиться в этом событии?

Бити сказала – да, Дэннис рубит лес для своего друга Карла, который все еще не может поднять ничего тяжелее вилки и носит на шее ортопедический воротник. Да, он поехал на снегоходе. Хотя снег уже рыхлый. Проехав по шоссе до синего указателя, Куойл увидел припаркованный у обочины грузовик. Неподалеку от того места, где они рубили лес после Рождества. Внутрь вела протоптанная лесная тропинка. Он сможет его найти. Конечно, сможет.

Дэннис работал посреди свежих пеньков, расходившихся веером, и Куойлу пришлось перекрикивать тарахтевшую на холостом ходу бензопилу. Он сообщил Дэннису, что его дом исчез, и они поехали по заваленной сугробами дороге мимо поворота на Опрокинутую бухту, мимо перчаточной фабрики. В любом случае канадские кукши по-прежнему там, на месте. Запах смолы и выхлопных газов. Журчание талой воды.

Великая скала оголилась. Только костыли, намертво вбитые в камень, и кусок троса, намотавшийся на один из них. Больше ничего. Дом Куойлов исчез, унесен ветром, сброшен с горы прямо в море, сопровожден в последний путь вихрем снега и битого стекла.

– Столько труда, денег – и он исчез вот так, вмиг? Сорок лет простоял пустым и пропал в мгновение ока! Как раз тогда, когда мы привели его в порядок! – сокрушалась тетушка, стоя посреди своей мастерской и вытирая глаза платочком. – А уборная? – спросила она после паузы.

Куойл не поверил своим ушам: дом пропал, а она спрашивает про сортир.

– Я не заметил, тетушка. Правда, не сказать, чтобы я специально искал его. Причал на месте. Мы можем построить там небольшой летний домик и в хорошую погоду ездить туда на выходные. Я подумываю о том, чтобы купить дом Берков. Это хороший дом, и нам подходит: он достаточно большой, девять комнат.

– Ничего, я и это переживу, – сказала тетушка. – Это всегда было моей сильной стороной – превозмогать беды.

– Я знаю, – сказал он. – Кое о чем из того, через что тебе пришлось пройти, я знаю.

– Эх, мальчик мой, ты этого даже представить себе не можешь.

Она покачала головой, вымученная улыбка застыла на ее лице. Эта улыбка иногда раздражала Куойла, вот и сейчас он не сдержался:

– Я знаю, что сотворил мой отец. С тобой. Когда вы еще были детьми. Старый кузен рассказал мне, Нолан Куойл.

Так он знает! У тетушки перехватило дыхание. Тайна всей ее жизни!

Не найдя, что сказать, она рассмеялась. Точнее, изобразила что-то вроде смеха. Потом, закрыв лицо руками, стала всхлипывать.

– Ну-ну, – приговаривал племянник, похлопывая ее по плечу, словно утешал Банни или Саншайн. И на этот раз он предложил ей выпить чашку чая. Ну почему он не придержал язык?

Распрямившись, она принялась за работу, делая вид, что ничего не произошло. И вот уже она снова сыпала идеями со скоростью, с какой Джек вспарывал рыбу.

– Мы построим новый дом – летний, как ты и сказал. Остальную часть года я буду жить в городе. Признаться, я давно об этом подумывала.

– Ну, сначала, прежде чем строить что-нибудь на мысу, нам нужно заработать денег. И я не знаю, сколько я смогу вложить в строительство. Я ведь хочу купить дом Берков.

– Деньги для стройки на мысу не проблема, – ответила тетушка. – Есть же страховка.

– Зеленый дом был застрахован? – Куойл не мог поверить. Он был не из тех, кто заботится о страховке.

– Разумеется. Я застраховала его первым делом, как только мы въехали в него в прошлом году. От пожара, наводнения, обледенения, от любой божьей кары. А это была именно божья кара, какой свет не видывал. На твоем месте я бы поинтересовалась у Берков насчет дома. Это будет хороший, просторный дом, как раз для вас с детьми. Ведь вы с Уэйви, как я понимаю, пришли к согласию? Хотя еще и не объявили об этом.

Куойл опустил подбородок, что можно было принять за кивок, и задумался, пока тетушка продолжала говорить:

– А у меня другие планы.

Она строила их на ходу, в процессе разговора. Теперь она не могла жить с племянником, которому известно то, что ему известно.

– Я подумываю о доме, в котором располагается эта мастерская. Хочу купить его. Он продается почти даром. Мне нужно расширить рабочее пространство. А на верхнем этаже очень удобное помещение и прекрасный вид на гавань. Там можно устроить чудесную квартирку. И жить я там буду не одна. Мейвис – Мейвис Бэнг, ну, ты знаешь Мейвис – хочет стать моей партнершей по бизнесу. У нее отложены кое-какие деньги. Мы обсуждали с ней это всю зиму. И это очень разумно, если мы будем жить прямо над мастерской. Думаю, так мы и сделаем. В каком-то смысле даже хорошо, что старый дом снесло.

Как всегда, тетушка уже вышла на передовую линию и устремилась вперед.

39. Сияющие колпаки

Существуют старинные узлы, которые все еще не учтены и не описаны, но до тех пор, пока веревка будет находить все новые и новые применения, будут возникать и новые узлы, которые пока не придуманы.

Книга узлов Эшли

В бухте еще плавал паковый лед[97], напоминавший осколки битой ресторанной посуды, но лодка была готова. Последний завиток стружки упал из-под рубанка Йарка. Он отошел, похлопал по изящному деревянному борту, взметнув облачко древесной пыли размером с ладонь, – словно сам он был сделан из опилок. Замурлыкал свою песенку.

– Ну, вот и она, – сказал он. – Осталось покрасить – и можешь выходить на ней.

Пока Куойл и Дэннис, напрягая все силы, затаскивали лодку в автоприцеп, старик наблюдал за ними со стороны. Его часть работы была завершена. Заметив, что губы Йарка растянулись, и догадавшись, что за этим последует, Куойл опередил его, затрубив: «Никуда не годится “Жареный гусь”», и пропел песенку до конца, постепенно наращивая звук до тех пор, пока печальный напев не извлек сочувствие из его разгоряченной глотки. Старый Йарк воспринял это как знак благодарности и приветствия и еще с полчаса, привирая, травил им какие-то истории, прежде чем отправился пить чай. А песенка все еще ласкала ему слух и согревала уши, словно шапка, вытащенная из-за печи.

Блюдо жареной селедки с ломтиками бекона и картофельным пюре. Четверть банки горчицы. Бити, снующая взад-вперед, переступающая при этом через Уоррен Вторую, которая никак не могла решить, где бы ей хотелось провести всю жизнь: под скатертью, свисающей со стола, или рядом с обувью. Куойл и Уэйви были приглашены на ужин, который сопровождался добродушным смехом и похвалами угощению. Отварная капуста. И на сладкое – пирог с черникой и взбитыми сливками. К каждому блюду Куойл припадал дважды. Хотя от капусты и пучит.

Саншайн согнула селедочный хребет и пропела: «Березовый сок, смоляной шнурок, вишневое вино, очень вкусное оно». Банни и Марти сидели на одном стуле, держась за руки, каждая – с пакетиком конфеток-сердечек, сохраненных с Дня святого Валентина; девочки позволили себе съесть по одной: «Счастья в любви» и «Ты моя детка».

Дэннис был чем-то обеспокоен, он то и дело вскакивал из-за стола, выдвигал-задвигал ящики.

– Что с тобой? – спросила Бити. – Ты сегодня прямо как кот, которому прижгли задницу.

Дэннис посмотрел на нее обиженно, а Куойл прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

– Да не знаю я, жена. Вроде что-то ищу, только сам не понимаю что.

– Хочешь еще чаю?

– Нет-нет. Я уже напился.

Причины для тревоги тем не менее имелись. Неделями не было работы и не предвиделось, говорил он Куойлу. Трудно жить, постоянно переживая из-за денег, – будут ли они. Он устал от этого. Все было бы по-другому, если бы он мог понемногу рыбачить. Он снова встал, заглянул в чайник. Куойлу повезло, что у него всегда есть работа. А что, чаю больше нет?

– Но ведь это газета твоего отца, – сказал Куойл. – Разве ты не можешь в ней работать? Видит бог, мы бы нашли тебе применение. Нам очень не хватает людей.

Он стал размешивать сахар в чае, полчашки расплескав на праздничную скатерть.

– Господи, нет! Я скорее дал бы себе руки отрезать по локоть. Ненавижу иметь дело со словами – писать, читать и все такое. Для меня это все равно что мух давить. – Он показал свои натруженные руки. – Мы с Бити, – кивок в сторону жены, опустившей глаза в стол, – поговариваем о том, чтобы уехать в Торонто на год-другой. Я этого не хочу, но мы могли бы немного поднакопить, а потом вернуться. Там для плотников есть хорошая работа. А тут – ничего. – Он забарабанил пальцами по столу, что тут же привлекло внимание детей. Маленькие пальчики принялись изображать цокот копыт. Дэннис посмотрел на них строго. Но получилось неубедительно.

Бити и Уэйви, моя посуду, говорили про Торонто. Голос Бити был вялым, как мокрая тряпка. Что ждет их там? Понравится ли там детям? Может, лучше, чтобы не понравилось? Может быть. Может быть.

Куойл едва ли был вправе просить их остаться, но знал: если Баггиты уедут, они потеряют их навсегда, потому что даже те немногие, кто вернулся, изменились, как меняется нож, извлеченный из-под пепелища сгоревшего дома. Бедная Банни будет страдать, если придется расстаться с Марти. Как и бедный Куойл, если придется расстаться с Дэннисом и Бити.

Когда все начали зевать, Куойл на руках отнес в машину полусонного Херри, прикорнувшего на ковре в гостиной. Саншайн ухватилась за руку Уэйви, потому что было скользко. Собака первой запрыгнула в машину и перепробовала все места.

– Уэйви, – спросила Саншайн, – а если погладить рыбу утюгом, она станет такой же большой, как коврик?

– Думаю, даже больше, – ответила Уэйви. – Если ее развернуть.

Дэннис вышел их проводить. Когда Куойл, усадив Уэйви, захлопнул дверцу, с нее посыпалась ржавчина.

– И когда ты избавишься от этой рухляди? – Дэннис был мрачен. Он опирался о крышу машины, пока она не двинулась с места, и долго смотрел вслед задним габаритным огням. Потом перешел на другую сторону и уставился вдаль. Ничего не было видно, кроме перемежающегося электронного света маяка. Море расстилалось перед ним плоское, как доска.

Когда все заснули, Куойл приготовил себе горячую ванну. Зажав пальцами нос, погрузился в воду с головой. И испытал чувство благодарности. Судьба вполне могла предназначить ему бочку Натбима для патоки.

Выйдя из ванны, он растерся полотенцем, протер им запотевшее зеркало во весь рост, висевшее на внутренней поверхности двери, и осмотрел свое обнаженное тело, от которого на холодном воздухе шел пар. Увидел, насколько он огромен. Бычья шея, гигантская челюсть, тяжелые скулы, покрытые рыжеватой щетиной. Желтоватые веснушки. Широкие плечи и мощные руки, кисти, волосатые, как у оборотня. Влажная шерсть на груди и ниже, на выступающем животе. Крупные гениталии, ярко-красные от горячей воды, в гнезде рыжих волос. Бедра, ноги – как древесные стволы. Однако фигура его производила впечатление силы, а не тучности. Он понял, что находится в отличной физической форме. Только что перейден рубеж среднего возраста, и это его не пугало. Теперь было труднее сосчитать сделанные им ошибки – быть может, потому, что их накопилось слишком много, а может, потому, что они затуманились и почти не были различимы с нынешней дистанции.

Он натянул серую ночную рубашку, порванную под мышками и тут же прилипшую к спине. И снова испытал прилив радости. Совершенно беспричинной.

Он очнулся от сна, потому что звонил телефон. Спустился в кухню, наступил на грязную рубашку, которую бросил там накануне. Звонил Дэннис.

– Прости, что разбудил, но, думаю, ты должен это знать. Несколько минут назад позвонила мама. Он все еще не вернулся. Уплыл в четыре утра. Должен был вернуться к обеду. А сейчас уже десять часов вечера. Что-то случилось. Я сообщил в поисково-спасательную службу. Сейчас поеду к маме. Не зря меня весь день что-то глодало. Мы готовимся к худшему.

– Сообщи мне, как только что-нибудь узнаешь. – Куойл дрожал, стоя в холодной кухне. Часы показывали шесть минут одиннадцатого. Он не слышал шума моря.

В полночь Дэннис позвонил снова, голос у него был хриплый и безжизненный. Словно какая-то долгая борьба закончилась поражением.

– Они нашли лодку. И его. Он утонул. Попытки реанимировать ни к чему не привели. – Куойл представил себе Джека, бездыханного, с остановившимся сердцем, на столе в медпункте спасательного катера. – Похоже, он зацепился ногой за веревку грузила, когда забрасывал вершу в воду. Сейчас они везут сюда его и лодку. Позвонишь Билли? А я повезу маму. Она хочет быть там, когда его доставят.

Утром, не позавтракав, трясясь от семи чашек выпитого кофе, с болью в сердце и в желудке, Куойл по дороге к Уэйви заехал на пристань. Скиф Джека качался на воде, привязанный за оранжевым спасательным катером. На берегу скопились грузовики, легковушки и кучка людей, глазевших на лодку утонувшего человека.

Уэйви упала ему на грудь, как скошенный росток, орошая слезами его рубашку. Куойл прислонился к мойке на ее маленькой кухне. Сказал, что отвезет Херри и Банни в школу, чтобы не нарушать их обычный распорядок дня. А Саншайн, чтобы не обременять Бити, останется с Уэйви, которая, немного успокоившись после того как поплакала на груди Куойла, собирала обеды детям в школу.

Тишина. Туман глубиной в длину руки клубился над водой и смазывал очертания берега. Выступы скал, словно черные металлические стяжки, скрепляли сушу и море. Куойл глубоко вдохнул холодный воздух и почувствовал себя виноватым за то, что Джек мертв, а он все еще дышит.

Билли, бледному, как бумага, уже были известны все подробности. Минувшей ночью он приехал на пристань, обнял миссис Баггит, положил руку на плечо Дэнниса, выразил им свое искреннее сочувствие. Видел, как Джека вносили в дом. Помог раздеть его и укрыть простыней. Заметил родимое пятнышко под левым соском; если провести зрительную ось через правый сосок, оно могло бы стать точкой в надписи, которую следовало бы вытатуировать вокруг его торса: «Это Джек. Он был рыбаком».

Видел, как миссис Баггит и ее сестры принесли воду в тазах и ножницы, чтобы приготовить Джека в последний путь: обмыть, побрить, постричь, срезать ногти. Вышитая подушка ему под голову лежала наготове, ее вынули из сундука завернутой в тряпицу. Его путешествие закончилось. После десятилетий работы при северном свете, проникающем в окно.

Прислонившись каждый к своему столу, Куойл и Бенни Фадж не сводили глаз с Билли, который, казалось, состоял из прозрачных рыбьих костей; слова вылетали из него, как пригоршни гальки.

– Скиф нашли возле скалы Копна́. Джек никогда в жизни не ставил там ловушки на лобстеров. Ума не приложу, что он там делал. Знаете того кота, которого он так любил, он звал его Шкипером. Шкипером Томом. Так вот он был в лодке. Подплывают спасатели, светят прожектором, а там – Шкипер Том, мечется туда-сюда, размахивая хвостом, как будто понимает, что хозяину нужна помощь, но не знает, как ему помочь. Они сразу отчетливо увидели Джека под водой. Веревка тянулась через борт. Он висел головой вниз прямо под лодкой. Веревка от грузила закрутилась вокруг его щиколотки и, когда он выбросил вершу за борт, потянула его за собой. Он не смог ее распутать. Рука у него была в кармане. Видно, хотел нащупать нож, чтобы разрезать веревку. Но ножа в кармане не оказалось. Наверное, он не удержал его, или нож выпал незаметно, когда он перевернулся. Не знаю, носил ли он его в кармане непристегнутым, но, когда я рыбачил, мой нож всегда лежал в правом кармане и был пристегнут вытяжным шнуром к кольцу на ремне. Потому что, если потерять нож, когда висишь вниз головой в воде, как бедняга Джек, – это все, ты покойник. – Его охрипший голос напоминал карканье ворона.

Куойл представил себе одежду Джека, шелком переливающуюся под водой, его лицо и шею, бледные, как лунный камень, тускло светящиеся кисти рук.

– Аминь, – сказал Бенни Фадж. – Многие ловцы лобстеров погибают подобным образом.

– Как миссис Баггит это пережила? – Куойл мысленно представил себе женщину, навсегда застывшую от горя среди вздымающихся и опадающих волн кружева.

– На удивление спокойно. Она сказала, что ждала этого с самой первой недели после их свадьбы, когда Джек, как все считали, пропал где-то на льдине во время охоты на тюленей. Она хоронила его трижды. Единственное, что сейчас хоть как-то облегчает ее боль, – это то, что его нашли и она может действительно его похоронить. Они привезли его домой, чтобы обрядить. Джек будет первым в длинной череде Баггитов, который упокоится под землей. Ее утешает то, что есть тело и можно предать его земле.

На кладбище Якорного когтя надгробия располагались тесно друг к другу, потому что тем, кто сгинул в море, не требовалось шести футов земли.

– Его сейчас готовят к похоронам. Поминки перед погребением сегодня, отпевание завтра. Куойл, Дэннис просил тебе передать, чтобы ты привез Уэйви в дом бедняги Джека к семи вечера сегодня, и спросить, будешь ли ты нести гроб.

– Да, – ответил Куойл. – Буду. На этой неделе мы сделаем специальный выпуск, посвященный Джеку. Билли, нам нужен некролог на первую полосу. Сердечный. Кто напишет его лучше, чем ты? Поговори со всеми. Интересно, у него есть фотографии? Спрошу у Бити, может, она знает. Бенни, отложи все свои дела. Езжай в службу спасения и выясни все детали обнаружения тела Джека. Сделай несколько снимков его лодки. Обыграй тему кота. Как его зовут? Шкипер Том.

– А что теперь будет с «Балаболкой»? – спросил Бенни, отбрасывая назад прямые черные волосы. – Она закроется?

Счастливый шанс уплывал у него из рук. Даже сейчас он вертел в руке нитку пряжи, словно вязанье.

– Нет. У газеты собственная жизнь, не зависящая от ее мирских хозяев. Завтра мы должны выйти как обычно. И для этого придется потрудиться в поте лица. В котором часу поминки, Билли? – Куойл принялся перекомпоновывать первую страницу.

Билли потянулся за блокнотом.

– В семь. Не знаю, сможет ли Дэннис сам сделать гроб или им придется его купить.

Бенни Фадж выскользнул за дверь: в руках новый ноутбук, на голове купленная по почте фетровая шляпа, выражение лица твердое благодаря новым зубам и целеустремленности.

Туман над водой сгущался, в нем закручивались спирали, воздух становился плотным и вязким, реальный мир исчез, словно провалившись в воронку, оставив после себя лишь мокрые скалы, задыхающееся море и сочащийся влагой воздух. Издалека доносился хриплый, придушенный звук туманного горна, похожий на рев быка на весеннем лугу, возвещающего о своей похоти.

Куойл был изнурен и взвинчен, готовясь к поминкам. Он с трудом втиснулся в свои черные похоронные брюки. Как только наступит момент, когда можно будет уйти, не нарушая приличий, он вернется в редакцию, чтобы закончить выклеивание длинной статьи Билли. Они нашли чудесную фотографию Джека, стоявшего возле своего свежевыкрашенного скифа, правда, фотография была десятилетней давности, но выглядел он на ней так же, как в последние годы. Куойл сделал для миссис Баггит увеличенную копию девять на двенадцать дюймов и вставил в рамку.

Он боялся увидеть Джека лежащим в своей гостиной среди пены вязаных кружев. Труп представлялся ему мокрым, как будто только что вытащенным из воды, которая стекает с него струями, громко шлепаясь на начищенный пол, а озабоченная миссис Баггит, наклонившись, вытирает ее белой салфеткой, зажатой в руке.

Его старый твидовый пиджак тоже оказался мал. В конце концов он сдался и натянул необъятный бордовый свитер, который носил каждый день. Ничего не поделаешь. Но для похорон все же пришлось купить новый пиджак, что он и сделал на следующее утро, когда поехал в бухту Миски сдавать газету в типографию. Он завязывал шнурки на своих парадных туфлях, когда позвонила Уэйви и сказала, что Банни хочет с ним о чем-то поговорить.

Напряженный тоненький голос. До этого он всего один раз слышал его по телефону. Вот уж кто никогда не сможет зарабатывать на жизнь страховым агентом.

– Папа, Уэйви сказала, что я должна спросить разрешения у тебя. Я хочу пойти на вспоминки по дяде Джеку. Уэйви говорит, что это ты́ должен решить – можно или нет. Папа, и ты идешь, и Марти, и Херри, и Уэйви идут, а мы с Саншайн должны сидеть у тетушки в мастерской среди иголок, а я не хочу. Я хочу пойти на вспоминки!

– Банни, не вспоминки, а поминки. Марти, Мерчи и Уинни идут, потому что Джек был их дедушкой. Дай трубку Уэйви.

Но Уэйви считала правильным, чтобы девочки пошли.

Куойл сказал, что за последний год им пришлось видеть слишком много смертей.

– Но ведь все умирают, – сказала Уэйви. – Горе и потери неотъемлемы от жизни. И дети должны это понимать. А то они, кажется, считают, что смерть – это всего лишь сон.

Куойл возразил: они еще дети, а детей нужно оберегать от соприкосновений со смертью. И как быть с ночными кошмарами Банни? Это ведь может их усугубить.

– Но, дорогой мой, если они не будут знать, что такое смерть, как они смогут постичь глубинный смысл жизни? Смена времен года, природа, все живые существа…

Он не хотел, чтобы она дошла до рассуждений о Боге и религии, как с ней иногда случалось.

– …Может быть, – продолжала Уэйви, – эти ночные кошмары преследуют ее оттого, что она боится заснуть и не проснуться – как Петал, как Уоррен, как ее дедушка с бабушкой. Кроме того, если ты видел умершего и простился с ним, тебя не будут мучить тревожные воспоминания. Это всем известно.

И Куойл согласился. И пообещал не говорить, что Джек уснул. Он приедет и отвезет их всех в своем универсале. Минут через пятнадцать.

Обочина дороги была заставлена машинами. Куойлу пришлось припарковаться далеко, футах в ста от дома, и они пошли пешком, по мере их приближения гул голосов становился все громче. Длинная вереница людей медленно проходила через гостиную, в которой среди кружевной пены, на козлах, задрапированных черной тканью, стоял гроб Джека. Они протиснулись внутрь. Куойл держал Банни за руку, а Саншайн на руках. Джек, в незнакомом костюме, напоминал собственную восковую фигуру с фиолетовыми веками. «И в самом деле похоже, будто он спит», – подумал Куойл. Ему пришлось оттаскивать Банни от гроба.

Пройдя мимо него, они присоединились к очереди, тянувшейся на кухню, где были приготовлены пироги и плетеные булки, кипел чайник, и на столе в ряд стояли бутылки виски и маленькие стаканчики. Шел общий разговор, о Джеке, о том, что он сделал и что еще мог сделать.

Билли Притти, со стаканом в руке, держал речь. От виски лицо у него пылало, он исступленно ораторствовал, запинаясь и глотая окончания слов.

– Вы все знает’, что мы зд’сь, на земле, лишь странники. Мы лишь коротк’ время ходим по этим камням, наши лодки недолг’ бороздят воду, а пот’м тонут. Вода – это темн’ цветок, а рыбак – пчела, пьющая нектар в его сердцевине.

Дэннис в костюме из сержа, с расширяющимися обшлагами. Бити обнимает вздрагивающие плечи миссис Баггит. Тяжелый кружевной воротник контрастно отпечатан на черном шелке. Дэннис шарит в коробках и ящиках стола в поисках рыбацкого значка Джека. Тот давно куда-то пропал, его уже много лет никто не видел. И вот понадобился.

Дети играли на улице. Куойл видел, как Марти во дворе бросала курам хлебные корочки. Но Банни с ней не было, она проскользнула обратно в гостиную и заняла позицию возле гроба.

– Я приведу ее, – сказала Уэйви. Такое внимание ребенка к покойному было неестественным. Тем временем Дэннис показывал матери значок, найденный в чашке на верхней полке в кладовке. Эмалевый венок с инициалом «R» внутри. Она взяла его и медленно направилась к гробу, чтобы прикрепить его к лацкану пиджака Джека. Последний штрих. Склонилась над покойным мужем. Значок дрожал в ее руке, пока она пыталась проткнуть ткань иглой. Скорбящие наблюдали за ней в почтительном молчании. Бити неожиданно громко всхлипнула. Уэйви мягко потянула Банни за руку. Но та не сводила глаз с покойного. Она не хотела уходить и выдернула руку.

Вдруг – кашель, похожий на звук заглохшего мотора, который пытались завести. Миссис Баггит уронила значок на шелковое покрывало, обернулась и вцепилась в руку Дэнниса. У нее перехватило горло, глаза стали похожи на круглые деревянные дверцы шкафчика. Уэйви оттащила Банни от гроба. Первым закричал Дэннис:

– Папа оживает!

Он бросился, чтобы помочь отцу поднять плечи. В комнате поднялся всеобщий рев, на фоне которого слышались отдельные пронзительные крики. Многие попятились, кто-то, наоборот, рванулся вперед. Куойл, протолкнувшись из кухни, увидел лес рук, протянутых, чтобы помочь посеревшему Джеку восстать из мертвых, изо рта у него с каждой судорогой, сотрясавшей грудь, врывался фонтан воды. А из другого конца комнаты доносились крики Банни: «Он проснулся!»

Куойл, сквозь туман следуя за машиной «Скорой помощи», вез дрожавшего Дэнниса в больницу. В заднее окно несшейся на всех парах «Скорой» им был виден профиль миссис Баггит. А позади них, в доме, виски убывал с невиданной скоростью, и стоял общий гомон: люди, не верившие своим глазам, кричали о чуде Божием. Дэннис пересказывал Куойлу все, что произошло, что он подумал, что почувствовал, что увидел, что сказал врач «Скорой», как будто сам Куойл все это пропустил.

– Они сказали, что опасаются пневмонии! И поражения мозга! А я – нет!

Дэннис смеялся, молотил руками по сиденью, просил не отставать от «Скорой», сжимал в руках какие-то бумаги, неизвестно откуда взявшиеся. Он говорил без умолку, высоким голосом, с невероятной скоростью, одновременно перебирая бумаги, шелестя ими и толкая Куойла в плечо.

– И вот он пытается сесть. Он же там был зажат. Приподнимается и смотрит на нас. И снова кашляет. Вода из него – фонтаном. Совсем не может говорить. Но вроде понимает, где он. Врач приехал со всем своим оборудованием, сказал, что, возможно, такой упорный человек, как отец, и выживет. Обычно после долгого пребывания под холодной водой выживают дети. Взрослые – редко. Но он не знает моего отца! Понимаешь, если вода очень холодная, весь организм как бы замирает, сердце начинает биться очень медленно. Ну, на какое-то время. Врач говорит, что отец, видимо, недолго пробыл под водой. Говорит, что он может выжить. А мама! Первое, что она сказала, когда к ней вернулась речь, это: «Джек, Дэннис нашел твой значок. Который мы так давно искали».

Куойл уже видел эти слова на первой полосе газеты, все остальное нужно выбросить ко всем чертям. Дэннис уронил свои бумаги на пол.

– Сбавь скорость, я соберу их, – попросил он.

– А что это?

– Это отец должен подписать. Его лицензия на ловлю лобстеров. Он передаст ее мне. Сейчас таких красавцев вылавливают!

Уэйви сидела с Банни на краю кровати в гостевой комнате Баггитов, где Куойл спал когда-то, обложенный бутылками с горячей водой.

– Послушай, – говорила она, – помнишь ту мертвую птичку, которую ты нашла на берегу несколько недель тому назад? Когда папа жарил селедку. – Куойла все они называли «папой».

– Да. – Пальцы Банни теребили покрывало на кровати.

– Та птичка умерла, а не заснула. Помнишь, ты все время прибегала посмотреть на нее, и она лежала все так же неподвижно. Мертвая. Если что-то умирает, оно уже никогда не просыпается. Это не сон, а смерть. К людям это тоже относится.

– Дядя Джек умер, а потом проснулся.

– Значит, он не умер по-настоящему. Все просто ошиблись, думая, что он мертв. Такое случается не впервые. Когда я училась в школе, с одним мальчиком это тоже произошло. С Эдди Бантом. Думали, что он утонул, а он погрузился в кому.

– Что такое кома?

– Это когда ты без сознания, но не мертв и не спишь. Что-то в твоем теле или голове повреждено, и организм выжидает какое-то время, пока его состояние не станет достаточно хорошим, чтобы очнуться. Представь себе: твой папа заводит утром машину и дает ей время прогреться. Она работает, но не едет.

– Тогда, значит, Петал – в коме. Она спит. Папа так говорит. И не может проснуться.

– Банни, я хочу кое-что сказать тебе откровенно. Петал мертва, она не в коме. И она не спит. Ваш папа так сказал, чтобы вы с Саншайн не слишком горевали. Он хотел вас пощадить.

– Но она может быть в коме. А что, если люди ошиблись, так же, как с дядей Джеком?

– Ох, Банни, мне очень горько это тебе говорить, но она действительно мертва. Как мертва та маленькая птичка, потому что у нее сломана шейка. Некоторые увечья настолько тяжелы, что после них невозможно выжить.

– У Петал сломалась шея?

– Да. У нее сломалась шея.

– У друга Дэнниса Карла тоже была сломана шея, а он не умер. Он только должен носить большой воротник.

– Его шея была только чуть-чуть повреждена.

Молчание. Банни обводила пальцем кружевные звезды на покрывале. Уэйви понимала, что вопросов будет еще много, потому что ребенок только начинает постигать тонкости и истины бытия. Гам и смех внизу становились громче. А здесь, наверху, копились трудные вопросы. Почему один спасается, а другой погибает? Почему этот, а не тот? Ах, она могла годами объяснять, объяснять и все равно никогда не развеяла бы всех тайн. Но надо стараться.

– Уэйви, можно пойти посмотреть, там ли еще птичка? – Маленькие пальчики нервно дергали кружевные звезды.

– Да, – ответила Уэйви. – Мы поедем и посмотрим. Но помни: прошел очень сильный шторм, и такое маленькое существо, как мертвая птичка, могло унести ветром или смыть волной. А еще чайка или кошка могли съесть ее. Вполне вероятно, что мы ее там не найдем. Пошли попросим Кена подвезти нас. А потом поедем ко мне, и я сварю какао.

Камень они нашли, но птички на нем не было. Только маленькое перышко, застрявшее в пучке травы. Оно могло принадлежать любой другой птице. Банни подняла его.

– Она улетела.

Спустя несколько недель после своего воскрешения и медленного исцеления от пневмонии и потери речи Джек шепотом рассказал подробности своего путешествия к дальнему пределу и обратно.

День выдался погожий. Лобстеров не то чтобы не было совсем, но было мало. По пути забарахлил мотор. А потом и вовсе заглох. В фонаре разрядилась батарея. Два часа он возился с мотором в темноте, но так и не сумел его завести. Два-три скифа проплыли мимо, он кричал, чтобы его взяли на буксир, но никто не услышал. Становилось все позднее. Он уже думал, что придется провести в лодке всю ночь. Чиркнул зажигалкой, посмотрел на часы. Без пяти десять. Шкипер Том мяукал и прыгал вокруг него, как будто у него шило было в одном месте. Потом навалил кучу прямо на вершу. Джек забросил ее за борт, чтобы промыть, – тут и сказке конец: его сдернуло в воду. Он потянул шнурок, которым нож крепился к поясу. Почувствовал, как развязался узел, нож упал в воду, попутно еще и оцарапав ему висок. Вода хлынула в легкие. Его свело судорогой. Он обмочился, обгадился и извергнул рвоту. И когда сознание уже угасало, вдруг живо представил себе, что находится в гигантской банке с солеными огурцами, и стал ждать, когда кто-нибудь вытащит его из нее, как огурец.

Куойл испытал на своем веку события, окрашенные в самые разные цвета, ему доводилось высказывать блестящие мысли, он научился слышать богатое разнообразие звучания волн, пересчитывающих камешки, и музыку дождя, он смеялся и плакал, наблюдал закаты, и он сказал: «Я согласен». Шеренга сияющих колесных дисков на шестах появилась в переднем дворе дома Берков – свадебный подарок отца невесты.

Если Джек Баггит сумел выбраться из банки с солеными огурцами, если птица со сломанной шеей смогла улететь, то что еще возможно в этой жизни? Вода может быть старше света, алмазы могут трескаться в горячей козлиной крови, горы извергать холодное пламя, леса прорастать посреди океана, тень от руки на панцире краба может поймать его, а ветер может быть заточён в узелке на кусочке веревки. И может быть, что случается иногда любовь без боли и страданий.

Примечания

1

Книга узлов Эшли (англ. The Ashley Book of Knots, 1944) – фундаментальный труд по вывязыванию узлов различного назначения. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Колбаса (фр.).

3

Джимми Бреслин – известный американский журналист (1927–2013). Более 40 лет работал «уличным репортером», как он сам себя называл, многие журналисты стремились подражать ему. Самую известную награду – Пулитцеровскую премию – он получил в 1986 году «за колонки в защиту обычных граждан». Как отмечают его коллеги, Бреслин умел находить подробности, которых другие не видели.

4

The Uptown String Quartet – джазовый струнный квартет из Лос-Анджелеса, созданный в 1985 г. и популярный в 1980—1990-х.

5

Саусалито – город на тихоокеанском побережье США, на северном берегу бухты Сан-Франциско, в штате Калифорния. У Саусалито начинается северный въезд на мост Золотые Ворота, переброшенный через залив Сан-Франциско.

6

Великий Аттрактор (англ. Great Attractor) – гравитационная аномалия, расположенная в межгалактическом пространстве на расстоянии около 250 млн световых лет от Земли.

7

Отангл. Bear – медведь.

8

The Old Mr. Boston Bartender’s Guide (англ.) – справочник бармена, который выходит с 1935 года.

9

Pet (англ.) – домашний питомец, домашний любимец.

10

Petal (англ.) – лепесток.

11

Iron (англ.) – железо, железный.

12

Spike (англ.) – острие, шип, штык.

13

Бонго – небольшой сдвоенный барабан.

14

Майлар – пленка на основе синтетического волокна, называемого также лавсаном; обладает свето-, водо- и воздухонепроницаемыми свойствами.

15

«Овалтин» – порошок для приготовления питательного шоколадно-молочного напитка.

16

Форзиция – декоративный кустарник, названный в честь шотландца У. Форсайта, главного садовника Кенсингтонского дворца, который привез этот кустарник из Китая.

17

Тукамор (англ. Tuckamore) – низкорослое хвойное дерево с согнутыми и переплетенными ветром ветвями, растет в прибрежных районах Ньюфаундленда.

18

Омалор (Omaloor) – в распространенном на Ньюфаундленде диалекте английского языка – простак, неуклюжий, недалекий человек, увалень, чокнутый.

19

Строчка из песни Гиллиан Уэлч – американской певицы, автора-исполнителя, чей музыкальный стиль сочетает блюграсс, кантри и фолк.

20

«Гудвил» – сеть американских магазинов подержанных товаров для малоимущих.

21

Духи фирмы «Ланком».

22

Культ карго, или культ даров небесных – термин, которым называют группу религиозных движений Меланезии. Особое распространение они получили во время и после Второй мировой войны. Его адепты верят, что западные товары созданы духами предков и предназначены для меланезийского народа, они строят из кокосовых пальм макеты аэропортов, веря в то, что эти постройки привлекут транспортные самолеты, заполненные грузами.

23

Bed and breakfast, B&B (англ. – «постель и завтрак») – вид мини-гостиницы, где постояльцам предлагаются только ночлег и завтрак.

24

Баия – один из 26 штатов Бразилии, расположенный на востоке страны на побережье Атлантического океана.

25

Афоше – танец бразильцев африканского происхождения, в котором они выражают свои воспоминания о родине и своей культуре.

26

Блоко афрос – современные афробаийские карнавальные объединения и барабанные группы.

27

Ресифи – город и муниципалитет в Бразилии, столица штата Пернамбуку.

28

Бальса— род деревьев семейства мальвовых, произрастающий в Южной Америке, источник ценной древесины, мягкой и легкой.

29

Документальная книга Эпсли Джорджа Беннета Черри-Гаррарда «Самое ужасное путешествие» повествует о трагической истории экспедиции англичанина Роберта Скотта к Южному полюсу (1912 г.).

30

«Родни» на Ньюфаундленде называют маленькую лодку с выпуклым дном и квадратной кормой, которая используется главным образом как посыльное судно.

31

Банджо – струнно-щипковый музыкальный инструмент.

32

Форштевень – носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля.

33

Дори – тип лодок-плоскодонок.

34

Раи (raï) – алжирский музыкальный стиль, представляющий собой соединение традиций арабской народной музыки, песен бедуинов-пастухов, берберов и некоторых французских, испанских и африканских традиций.

35

Даб-поэзия – форма поэтической декламации, возникшая в Карибском регионе. Представляет собой декламацию под ритмы регги. Ее особенностью является использование разговорного языка, но, в отличие от других подобных жанров, выступление даб-поэта не является импровизацией, текст написан заранее. Даб-стихи обычно имеют богатую мелодику, ярко выраженные ритмические ударения и могут использоваться без музыкального сопровождения.

36

У полинезийцев были своеобразные морские карты, или «морские макеты», которые делались из прутьев и прожилок пальмовых листьев. Переплетениями таких прутьев и прожилок обозначались морские течения; острова отмечались белыми раковинами.

37

Минке – норвежское название вида китов из семейства полосатиковых.

38

Транец – нижняя часть плоской кормы судна.

39

Logans – на ньюфаундлендском диалекте высокие, почти до колен, кожаные ботинки на резиновой подошве.

40

Шверт – выдвижной плавник, препятствующий сносу судна под ветер.

41

Местная пресса (фр.).

42

Ха́рлем – город и община на западе Нидерландов.

43

Тендер – тип парусного судна с косым парусом и одной мачтой.

44

Satin Sheets (англ.) – «Атласные простыни», самый известный хит 1973 года американской кантри-певицы Джинн Пруэтт.

45

Бимс – ширина судна.

46

Скайи (от англ. sky) – небо.

47

Уэйви (от англ. wave) – волна.

48

Пинагор, или рыба-воробей – промысловый вид морских лучеперых рыб.

49

Бердвотчинг (от англ. bird – птица и watch – наблюдать) – любительская орнитология, наблюдение за птицами невооруженным взглядом.

50

Кеч – тип двухмачтового парусного судна с косыми парусами.

51

Bunny (англ.) – кролик, зайчик.

52

Sunshine (англ.) – солнечный свет.

53

«Всадник багряной полыни» – роман Зейна Грея, ныне признанная классика вестерна.

54

Ньюби, Джордж Эрик (1919–2006) – английский путешественник и писатель, самая известная его книга «Прогулка по Гиндукушу».

55

Хельмер Юлиус Хансен – известный норвежский путешественник и исследователь, участник двух экспедиций Амундсена к Южному полюсу и Северо-Западному проходу. Автор книги «Путешествия современного викинга» (англ. The Voyages of a Modern Viking, 1936).

56

Редмонд О’Хэнлон (род. в 1947 г.) – английский натуралист, путешественник, писатель.

57

Сэр Уилфрид Патрик Тесайджер (1910–2003) – британский путешественник и литератор, географ, исследователь Азии.

58

40º F приблизительно соответствует 4,5º С.

59

Партридж (англ. Partridge) – по-английски значит «серая куропатка».

60

Одним из удивительных свойств этой рыбы является ее отличное обоняние; она различает в воде запахи, как собака-ищейка на земле, отсюда и пошло название «рыба-собака».

61

Maleficium (лат.) – злодеяние, преступление.

62

Кипу – узелковое письмо древних перуанцев.

63

Мацерон, или смирния – травянистое пищевое пряное растение семейства зонтичных.

64

Гало – оптический феномен, светящееся кольцо вокруг источника света.

65

Мшанка – тип первичноротых прикрепленных водных животных. Их стелющиеся колонии могут занимать площадь более 1 м². Их колониями в виде корочек и комков обрастают камни, раковины, водоросли, колонии некоторых мшанок внешне похожи на покров мха.

66

Кораллина – водоросль в виде разветвленного кустика, маленькие (2—12 см) белые кустарнички на скалах, затопляемых во время прилива.

67

Сэмюэль Плимсолл (1824–1898) – британский политик и общественный деятель. Более всего известен как изобретатель «линии Плимсолла» – минимальной безопасной высоты надводной части борта для различных типов судов.

68

Знак, наносимый на обоих бортах морских судов для обозначения минимальной высоты надводного борта, которую может иметь данное судно при различных условиях плавания. Всего в соответствии с правилами Международной конвенции на борт наносится 6 линий осадки: летняя, зимняя, зимняя для Северной Атлантики, тропическая, для пресной воды, для пресной воды в тропиках.

69

Королевская комиссия – комиссия, создание которой утверждается королевским разрешением по предложению кабинета министров для изучения какого-либо общественно важного вопроса; по окончании работы комиссия представляет рекомендации правительству и прекращает свое существование.

70

Беотуки – «красные индейцы», коренные обитатели Ньюфаундленда, вымершие в первой половине XIX века в результате европейской колонизации.

71

Поляризованный свет – это световые волны, электромагнитные колебания которых распространяются только в одном направлении.

72

Спайк Ли (р. 1957) – американский кинорежиссер, сценарист и актер. Во многих его фильмах затрагивается тема расовых конфликтов в США.

73

Дом в стиле ранчо – длинный одноэтажный дом с односкатной крышей. Отличается простотой планировки помещений.

74

Ногехайд – фирменное название кожзаменителя, используемого для обивки мебели (ассоциируется с дурным вкусом и претензией на богатство).

75

Простой кноп – плетеный шаровидный узел на конце крученого троса.

76

Шлагтов – клин, брус, вколачиваемый в проушину пятки стеньги для удержания ее на месте.

77

Ро́лкер (от англ. roll – «катить») – американское обозначение RORO или ro-ro (от roll-on/roll-off) – судно для перевозки грузов на колесной базе (автомобили, грузовой транспорт, ж/д вагоны) и пассажиров.

78

По легенде, каждые из двенадцати ворот Небесного Иерусалима сделаны из одной жемчужины.

79

Парусник – вид промысловых морских лучеперых рыб, обитает в тропических, субтропических и умеренных водах всех океанов.

80

Донегол – графство в Ирландии. Донегольская кепка – зеленая бейсболка с гербом Донегола.

81

Йо-йо – игрушка, состоящая из двух одинаковых дисков, скрепленных осью, на которую петлей надевается веревка.

82

То есть пустил стрелу неожиданно.

83

Хорнпа́йп – народный танец под синкопированную мелодию, напоминающий джигу. Название произошло от древнего валлийского и шотландского музыкального духового инструмента.

84

Реджайна – столица и второй по численности населения город канадской провинции Саскачеван.

85

Садбери – город в провинции Онтарио.

86

«Голова-ластик» (США, 1976) – фильм Дэвида Линча.

87

Брендан Клонфертский (ок. 484 – ок. 578) – один из ранних ирландских монашеских святых, полумифическая личность, персонаж старинных ирландских песен и легенд, рассказывающих о семилетней одиссее, совершенной Бренданом и его спутниками в кожаной лодке по океану на запад в поисках земли обетованной.

88

Лейф Эрикссон (ок. 970 – ок. 1020) – скандинавский мореплаватель, первым доплывший до Северной Америки за пять столетий до Христофора Колумба.

89

Джон Кабот (Джованни Кабото, ок. 1450–1499) – итальянский и французский мореплаватель и купец на английской службе, впервые исследовавший побережье Канады.

90

Прозвище Чарльза А. Линдберга, американского летчика, впервые в мире пересекшего Атлантику в 1927 г.

91

Морские пространства к востоку и северо-востоку от Ньюфаундленда, особенно та их часть, которая покрыта подвижной кромкой льда, весной сдвигающейся к югу, место, куда тюлени собираются, чтобы произвести на свет детенышей, а охотники – чтобы отстреливать тюленей.

92

Хакапик – тяжелая деревянная бита, оснащенная на конце металлическим молотком и крюком. Убивать тюленей «полагается» молотком – чтобы меху причинять минимальный урон.

93

Сила или эффект Кориоли́са – одна из сил инерции, действующая при движении материальной точки относительно вращающейся системы отсчета. Наиболее важный случай проявления силы Кориолиса возникает в связи с суточным вращением Земли. Эффекты обычно становятся заметными только для движений, происходящих на больших расстояниях при длительных периодах времени, таких как крупномасштабное движение воздуха атмосферы (вихреобразные циклоны) или воды в океане (Гольфстрим). Они являются причиной возникновения гироскопических волн.

94

Backing wind (англ. морской термин) – ветер, меняющий направление против часовой стрелки.

95

Ландлаш (англ. landlash) – шквал, буря у берегов Шотландии.

96

Книксен – поклон девушки с приседанием.

97

Паковый лед – многолетний арктический лед толщиной не менее 3 м, переживший два или более сезона летнего таяния. Торосы на нем сглажены; лед почти полностью опреснен, имеет голубой цвет. Летом на его поверхности много луж с талой водой, стекающей в море. Обычно встречается в виде обширных ледяных полей в Арктическом бассейне, в основном в канадском океаническом массиве.

Content

Энни Пру
Корабельные новости

Выражение признательности

1. Куойл

2. Любовный узел

3. Висельный узел

4. Потерпевший кораблекрушение

5. Стопорный узел

6. Среди кораблей

7. Балаболка

8. Затяжной узел

9. Причальный узел

10. Путешествие Натбима

11. Брошь из человеческих волос

12. Кормовая волна

13. Голландский крендель

14. Уэйви

15. Обивочная мастерская

16. Кухня Бити

17. Корабельные новости

18. Пирог с лобстером

19. Прощай, «Приятель»

20. Остров Зоркий

21. Поэтическая навигация

22. Кошки с собаками

23. Maleficium

24. Сбор ягод

25. Нефть

26. Мертвец

27. Отдел новостей

28. Цепной захват конькобежца

29. Элвин Йарк

30. Солнце в облаках

31. Бывает, иногда просто вырубаешься

32. Волосатый дьявол

33. Кузен

34. Переодевание

35. Ежедневная работа

36. Смирительная рубашка

37. Грузило

38. Мечта о гонках на собачьих упряжках

39. Сияющие колпаки

Примечания