ПОВЕСТИ

ЖИТИЕ СТЕПАНА ЛЕДНЕВА

Матери моей — А. Н. Сеславинской

Автор

1

Настелить потолок — это, считай, больше полдела. Дом сразу принимает готовый вид, забивает смолистым духом; сияние оструганных бревенчатых стен сгущается и томит новизной жилья. Хочется скорее все доделать, чтобы хозяин вошел в дом и радовался его красоте.

Степан оттого только и направился на работу, что потолочины приготовили еще в пятницу и сложили у поруба — их даже отчетвертили. «Грех, — думал он, — если пролежат еще день, пока плотники прочухаются». Оба дня, и субботу и воскресенье, которое выпало на День Победы, потолочины не то чтобы помнились все время Степану или вертелись в мыслях, но они существовали, ждали своего назначения, и Степан знал о том. И потому в понедельник, кое-как оплеснув лицо, корчась и поджимаясь от мутящей пустоты в желудке, взял топор и пошел в Сапуново, где на краю, повернутом к их Холстам, строили дом для молодых специалистов.

В одну квартиру собирался переехать управляющий Сапуновским отделением совхоза Колдунов, два года зимовавший с семьей в плохоньком сборном домишке, и все старались, чтобы дом получился по человеку — вполне подходящий. До хорошего далеко уже потому, что потолочины делали не из бревен, распиленных вдоль надвое, а, как и везде в совхозе, из досок. И доски, по-доброму-то, надо бы еще подсушить.

Холод стоял невесенний, озимые — так, чуть проклюнулись.

Управляющий Колдунов, веселый и настырный, крепкий и широкий в теле и в деле, подъехал на желтой своей легковушке с представителем Сельхозтехники, когда Степан и Воронков, пожилой, хиловатый, но степенный и старательный мужик, посиневший от утреннего заморозка, втаскивали наверх и укладывали потолочины со стены на стену.

Степан с Воронковым и не догадались бы, откуда человечек в чистом заграничном плаще и нарядных ботинках на толстой подошве, но Колдунов представил его и сказал, что с представителем Сельхозтехники когда-то в институте учился. Как поняли плотники, из уважения к Колдунову представитель поздоровался с ними за руку и предложил сигареты.

Степан и Воронков воткнули топоры в здоровенное, еще не ошкуренное и оставшееся без употребления бревно, но не присели подымить, а пошли вслед за гостями, заглядывавшими в окна и двери.

— Видел, какой пол? — хвалился Колдунов. — Не то, что у тебя — дощечки шириной в четыре пальца, через полгода перестилать надо. Тут, Вадик, без дураков. Ты подпрыгни, подпрыгни, так не увидишь.

— В городу строительство скороспелое, — хрипловато поддержал управляющего Воронков, плотничавший до войны в Москве. — А мы те полы за позор считаем.

— Ты посмотри, посмотри, Вадик, какая терраска! Люба уже занавески в петухах приготовила, а я подумываю, не устроить ли тут себе мастерскую. — Лицо у Колдунова зарозовело — больше, видно, от удовольствия, чем от ветра, серые глаза блестели, как могут блестеть только в молодости, — а было ему лет тридцать с небольшим.

— Дом надо глядеть, когда окна окосячат, — пояснил Воронков. — Я сейчас за окна возьмусь, Степан с потолком и один управится — все быстрее дело будет. С ходу не окосячишь, тут размышление нужно, а лафет хорош привезли с лесопилки, — показал он на двенадцатисантиметровые доски, приготовленные на оконные и дверные косяки.

Ему, видно, очень хотелось сказать, что еще на той неделе бригадир поставил его ответственным за окна, он тыкал пальцем в оконные торцы и дундел:

— Видишь, чураки какие разные. Надо по планке все рассчитать, а то по отвесу. Пока-то карандашом риску нанесешь, оторцуешь пилой, четверть выберешь, в каждом торце шип должон быть, фалец для рамы — дела много, не всякий способен…

Степан, как всегда, молчал, только прокашливался.

— Лады, — сказал представитель, подпрыгнув все же, чтобы заглянуть как следует в окно. — Посмотрим, какой разговор поведешь на совхозном дворе, в мастерских.

— А что на совхозном дворе? На совхозном дворе — полный хоккей, — уверенно ответил Колдунов.

Он умел поиграть словами, что Степану, начисто лишенному этой способности, очень нравилось. Выпучив голубые, навыкате глаза, красные и слегка сумасшедшие, поскольку так и не опохмелился, Степан неожиданно для себя прогудел сипло:

— Восемьдесят четыре машины дожидаются приготовленные, тридцать семь тракторов — и не идут в дело. Пахать невозможно, в полях вода стоит! — Видно было, этот Вадик в заграничном плаще против ихнего Колдунова — как нырок против кряквы, но место, занимаемое им в городе, почему-то давало ему преимущество в разговоре, что было обидно.

Представитель поглядел снизу вверх на Степана и ничего не сказал, возможно, за дурака посчитал, но про восемьдесят четыре готовые машины Степан знал в точности — вчера о них весь вечер говорил за столом Борис Николаевич, ответственный за технику обоих отделений: Сапуновского и Редькинского.

Вчера Борис Николаевич почувствовал, что перебрал, и, прощаясь, тряс всем руки и стеснительно и счастливо говорил: «Григорич, победа! Победа, Степан! Все путем — мне бы только погоду, тридцать семь уже на старте. Одних тракторов!» И сегодня чуть свет он протаракал на мотоцикле по сонной еще деревне.

Колдунов подмигнул Степану, и тот вдруг заподозрил, что Колдунов и дом-то показывал представителю в надежде задержать его — возможно, не надеялся на Бориса Николаевича после вчерашнего праздника.

— А Борис Николаевич на мотоцикле в Редькино усвистел давно, — сказал Степан.

Колдунов повел на него глазами:

— Это он в кузницу, мы тоже сейчас туда. — И прищурился: — А где шеф?

— Хворает, — пояснил дипломатично, но не без язвительности Воронков.

— А батя его, дядя Григорий?

— О нем и говорить нечего, — Воронков взглянул с усмешкой из-под косматых белесых от седины бровей…

Ему с начальством не привыкать беседовать, он сам после войны долгое время пребывал секретарем сельсовета, а Григорий Пудов, отец бригадира Сереги Пудова и тоже рабочий их бригады, выпивал изрядно и с дисциплиной не считался на почве утраченной на фронте ступни, заставлявшей его зиму и лето ходить в валенках.

— Вот господа, ексель-моксель, — воскликнул Колдунов, обращаясь к приятелю, — на работы не в силах приползти, свою волю творят. Как хочешь, так и крутись. А ты говоришь — трудовой энтузиазм!

Степан усиленно таращил глаза, без надобности пробуя пальцем острие топора.

Как только начальство отбыло, Воронков объявил, что будет окосячивать окна. В бригаде действительно, кроме Воронкова и Степана, никто этого не умел, но Воронков даже Степана ревновал к делу и старался сам захватить ответственный участок.

Степан сказал «валяй» — вязаться с Воронковым не хотелось, тот и так переживал необходимость работать под началом молодого бригадира. Опытный столяр и плотник, Воронков никогда не лезет с советом, он уж дождется, когда к нему обратятся. Серега Пудов до сих пор опасается, что Воронкова бригадиром поставят. Зря опасается, бригадирить — дело канительное, молодому способнее, Воронков понимал это. Да и человек он, хоть и въедливый, но не вредный, а главное — ищущий справедливости в жизни. Каждый год в День Победы он со своей Катериной ходит в гости в Сапуново к родным первой жены — ее и двоих ребятишек постреляли в войну германцы, они носили хлеб партизанам. Вражеская пулька и ему пробила на фронте ключицу, достала до легкого, отчего сместилось что-то в его физическом облике. Вроде и нет налицо поломки, а косина чувствуется, как у подбитой и оклемавшейся птицы.

Серега Пудов намного младше Воронкова, да и Степана моложе лет на пятнадцать. Но именно за раннюю самостоятельность его и сделали бригадиром. Он рано женился, сразу отделился от отца, поставив рядом с родительским, где было выращено семеро ребят, крепкий дом-теремок, с расписными наличниками и расписным слуховым окном. Он был солидный хозяин и в то же время любил ходить по деревне с гармонью, играть в волейбол, смотреть хоккей и читать книжки. И лицом удался красив, и статью — кудри крутые, русые, по ихней пудовской природе — и дядя Григорий Пудов уже совершенно седой, однако кудряв отменно.

Степану нравилось, что Серега постоянно скоморошничает и книжки читает не так просто, а с последующим рассуждением — было чего послушать, о чем поспорить. То и дело он торчал у Ледневых, то хоккей по телевизору с Юркой — старшим Степановым — смотрит, то в карты режется, а то балаганит с ребятами. У Степана их четверо, две девчонки да два парня, самый младший, Валерка, в пятый класс пойдет.

К Сереге Степан захаживал редко — жена у Сереги чистоплюйка, там не ступи, там не сядь, табаку не сори — половики вперекрест на белых выскобленных полах, все двери плотно прикрываются — не дай бог, курица на крыльцо вскочит. Сродила одного ребеночка — играет как куклой.

Серега Пудов срывист, норовист, и Воронков часто обижался. Сам Воронков никогда не матерился, и Серега при нем остерегался и старался не пенять ему, но между ними постоянно существовало состояние враждебности, которое действовало на нервы Степану — он не знал, чью сторону принимать: Воронкова уважал, а Серега ему вроде младшего брата.

Воронков ходил с отвесом от окна к окну, вымерял метром, делал риски карандашом, но без Степана не обошелся. Поперечной пилой они обрезали проемы, спиливали до подушек, то есть — до подоконников. Воронков успевал рассказывать в передышках, как учился на десятника в Москве до войны («Ну, ты, видать, смекалистый, говорят, и посадили меня в группу „А“, а я думал — мне хотя бы в „Б“ попасть. Пришлось тянуться»). Или как раскулачивали в Сапунове на колхозном собрании бывшего помещика Карпа Ивановича, чей дом с колоннами до самой войны желтел в лесу за рекой. («Раскулачили — а его и след простыл, он давно выехал, а больше и раскулачивать некого».)

Рассказывал Воронков безостановочно, одна история заканчивалась — начиналась другая.

— Ну ладно, Ляксандрыч, пойду стелить, еще пролет остался, — останавливал его Степан.

Воронков, полюбовавшись своей работой, снова брался за топор, сбривал бока торцов, оставляя шип: тюк-тюк-тюк — концом топора строго по риске. Или топтался в ворохе золотисто-белых стружек, отпиливая ножовкой подушку или стоемный косяк, то и дело посматривая на шоссе, текущее от Холстов.

Степан вбил у самой стены клинышек, сжал потолочины. Спихнул кепку на затылок, прошелся по дому, присел на новый подоконник, доставая папиросы:

— Ну, чаво там видать?

— Да вроде шеф пылит. На велосипеде.

— Отлежался? — Степан поскреб в голове над виском.

— Прынцип свой отстоять должен. Я же говорю: я пошел, а он кричит от двора: «Дядя Андрей, нечего поодиночке ходить, мы с отцом дома сегодня». Думал, значит, ты тоже опохмеляешься.

— Я бы опохмелился, да нечем, — сказал Степан, вспомнив, как утром костерил все на свете: простокваши в доме не водилось с тех пор, как продали корову, а простокваша для него в этих случаях — первое средство.

Серега без шапки, в шерстяном свитере, словно в гости явился, подвел велосипед к дому, привалил к лежавшему на земле дереву, упер руки в бока на том месте, где кончался свитер, — широченный расписной его свитер не давал покоя Степанову Юрке, уже отслужившему в армии и третий год работавшему на тракторе.

Вскинув кудрявую голову, Серега некоторое время наблюдал, как Воронков прилаживал вершняк к оконному проему.

— Я говорил тебе — не ходи, ты зачем же, дядя Андрей, пошел? — спросил он, сдерживаясь, когда Воронков вернулся к самодельному верстачку, приткнутому к углу дома.

— Так я пошел, — забубнил Воронков, выпрямляясь и перекладывая удобнее лафет, — думаю, погляжу, если Синего нету, я вернусь. Пришел, а он тут, потолочины затаскивает.

— А что тебе Синий, если я сказал?

— Так ты сказал — по одному не ходить.

— Ну, так я вам обоим ничего сегодня не запишу.

— Это почему же? И управляющий подходил, видел, что мы работаем.

— Так управляющий — конечно. Он заинтересован.

— Что же мы, прогул должны делать?

— А не хоть делать прогул, иди еще куда-нибудь, зарабатывай.

— Куда же это мне идти?

— Да хоть в полеводство или на ферму.

— Зачем же мне в полеводство, когда у меня своя работа есть. А что управляющий скажет?

— Вот заладил!..

— Ты, Серега, его не переговоришь. Ляксандрыч у нас далеко вперед смотрит, — сказал Степан вроде с насмешкой над Воронковым, а вроде и нет — Серега с Воронковым не позволял себе так разговаривать прежде. — Чего головой мотаешь?

— Болит, черт. Никогда не болела.

Но Серега жаловался на голову не первый раз.

— А ты заметь, с тех пор болит, как подрались в Кусакине — как тогда тебя колом по черепушке тракторист-то ихний, корявый такой.

— Люблю корявых, — рука не скользит, — уже примирительно сказал Серега.

— Люблю. Ничего даром не проходит. Я и Юрке своему наказываю: не лезь шибко в драку, слыхал, как профессор по телевизору объяснял в медицинском часе?

Серега взялся за велосипед, все так же не глядя на Степана, проговорил:

— Скажи Юрке, будет ехать — пусть прихватит это дерево, бросит у мово дома. — И, не объясняясь дальше, поехал вдоль Сапунова.

Степан, выплюнув папиросу, смотрел вслед.

— Небось искать поехал, где бы хлебнуть — в Холстах-то уже вчера пусто было, за Май да за Победу — за два таких праздника — все выхлебали хлебалы, — бубнил Воронков. — А тебе задание за самовольство: вези дерево его величеству. Глянь-ка, не повело у нас это окно?

— Да на хрена мне все нужно! — в сердцах выругался Степан и, соскочив с подоконника, швырком собрал инструменты и прошел мимо Воронкова, загребая ногами стружки. — Я пошел!

— Ну, ну, это, конечно, ваше дело…

Он недаром сказал «ваше», а не «твое» — дерево, про которое наказал Серега, было добрым, метров восемь длиной — неошкуренное, оно отливало золотистой смолистой чешуей. «Это какую совесть надо иметь, чтобы, никого не стесняясь, велеть притащить такую красавицу ко двору»…

2

Степан почти бежал под гору по шоссе к мосту, подгоняемый ветром, и все в нем мутилось и клокотало.

Руза в их местах сильно обмелела. Она змеилась в черных берегах и кружила водоворотами далеко внизу. Голенастый, длинный мост, вознесенный высоко над нею, намного перекрывавший ширину реки, и само шлифованное просиневшее шоссе казались неестественными в своей городской красе среди сырых пашен и мокрых остылых лесов и деревень в сером дыме непробудившихся деревьев. Ожидали большой воды с Вазузской плотины, но прибудет ли?

Шоссе бежит мимо Сапунова, мимо Холстов, поперек Редькина — другого отделения совхоза, к деревнюшке Сытово, опять же на Рузе, а дальше — все, машинам хода нету, топкие и глинистые проселки и в хорошую-то погоду непроходимы.

По шоссе то и дело навстречу Степану неслись машины и мотоциклы — рыбаки всю весну шныряли здесь, в праздники и будни. На мосту и за мостом по обочинам наставлен всяческий транспорт.

Такое обилие рыбаков наводило на Степана уныние. Не то, чтобы боялся соперников — он предпочитал походить с ружьишком, но было почему-то неприятно, что десятки людей утром и вечером таскали килограммами рыбу — не сетью, не наметкой, а на удочку и килограммами. И народ объявлялся все нестеснительный, колесили вдоль их Холстов как хотели, уродуя лужайки, в объезд нарезанной дороги, с годами превратившейся в глубокое корыто. Холсты — деревня непроезжая. Если глядеть от моста, то правый край их упирается в шоссе, а левый повисает над Рузой.

И как только жила на правом краю Алевтина Грачева, — не раз думалось Степану, — машины так и вжикали мимо.

Он едва успел отскочить на обочину — совхозный автобусик «Кубань» обогнал его: шофер Митька Пыркин помчал доярок с Центральной усадьбы после утренней дойки по домам. Показалось, что в заднем окне расплющилось рыжеватым пятном лицо жены — возможно, заметила Степана. Митька остановит машину против Холстов, высадит Татьяну — она одна из Холстов доила на Центральной ферме — и пойдет она через всю деревню к их дому, подбористая, востроносенькая, в коротком плюшевом пальтишке, глядя строго вперед.

Совхоз был скотоводческий, во всех отделениях — фермы. Как отделение — так ферма, скотные дворы, цеха для запарки концентратов, слесарные мастерские. И в Редькине скотные, и в Сапунове, и в Центральной усадьбе. Отделения тем и заняты, что обрабатывают фермы и выращивают корм для скота. А в мелких, разбросанных вокруг деревушках жили рабочие совхоза — хотя теперь больше пенсионеры. Рабочих набирали также со стороны, поселяли в многоэтажных домах в Центральной усадьбе, и каждый день Митька Пыркин развозил по скотным дворам доярок, скотников, кормачей, слесарей, трактористов — всех, кого требовало производство: на работу и с работы. «Что бы делали без шоссе-то? — думал Степан. — А ничего. И совхоза такого не развернули бы, а то ишь, миллионер, славится молоком да мясом».

От моста Холсты все на виду. Двадцать пять изб, обнесенные серыми метлами деревьев, вытянулись в два ряда слева от шоссе. Среди темных дворов и огородов блестела новым тесом терраска Зои-продавщицы и заплаты из свежей дранки на крыше у Марфы — и то и другое Степан делал уже в этом году.

Зоин дом крайний слева, на другом посаде за ним Степанов дом. Степан свернул туда прямой тропкой, проложенной по озимой ржи. «Рожь Беата — 12 га» — гласила надпись на фанерке, воткнутой с краю.

Все дни дождило, вчера еще сеялся дождь, земля наводопела, сапоги грузли в пашне. Суглинки ничем не пахли. Сегодня потеплело, и поле заметно подернулось зеленью. Но стволы деревьев блестели голо и холодно, тополя только выбросили сережки, набухнув листом.

Ветер мотал деревья, шевелил всходы, все кругом шевелилось — и мутилась душа Степана. Ровное голубое небо расперлось, сбоку вынеслось холодное невеселое солнце и высветило где-то над Степановой избой белесую одутловатую луну. Бабка Наталья говорила, что борются на ней Каин и Авель, но Степан, сколько ни глядел, не мог различить. Он и сейчас видел только припухшие заспанные веки, нос и квелый, расплывчатый рот. Похоже — луна вчера тоже хорошо клюкнула.

А ведь выпивали-то так, меж собой — Серега Пудов с женой Верой, они с Татьяной да Борис Николаевич с Валентиной Николаевной, выучившей в Редькинской школе всех холстовских ребятишек, а нынче ушедшей на пенсию из-за внука: не доглядели мальчонку, он и опрокинул на себя кипящий чайник — год из беды вызволяли! Степан снова вспомнил, как Борис Николаевич тряс всем руки: «Все путем, Серега, победа! Победа, Степан!»

Тропка вывела его на берег реки, здесь довольно высокий. По обрыву густо стояли и лежали кусты и деревья. Старая черемуха, давно разбитая молнией, помнила помещика Карпа Иваныча, жившего на той стороне в лесу, его купальни. От черемухи отщепились три ствола и легли по крутому берегу. И только главный тянулся вверх всеми ручищами. Чернота лежащих стволов поросла белыми дорожками грибов-дикарей. «Вот и у меня душа плесневеет», — содрогнулся Степан.

Черновато, головато кругом, серые стволы и ветки, засохшие будылья загружали берег. Река неслась, черно вилась водоворотиками, воды после дождей порядочно.

Если когда-нибудь вода с новой Вазузской плотины дойдет сюда, то, возможно, зальет Барский песок на той стороне (какой «песок» — одно званье, все затянуло кустарником и травой). А хорошо бы достала до вала, по которому дымится голый ольшняг. Возможно, и не будет воды, как случилось после пуска Рузской плотины. А тоже ждали…

Раньше никакого вала и ольшняга не было — сквозные сосны подымались вверх от заливного пахучего луга. Зимой меж сосен накатывали ледянку, и ребятня неслась с нее на леднях через луг на реку — из-за того проруби делались под самой деревней, под Степановым домом. Но во время войны луг просек третий противотанковый пояс Москвы. В деревне стояли военные, рыли противотанковые рвы. И деревенские рыли — бабы, девки, ребятишки, он как раз после того на фронт попал. Семнадцати еще не минуло, но германец подпирал под ворота.

Как сейчас помнил Степан, в рождество богородицы, в холстовский престольный праздник, двадцать первого сентября, снимали «изобку» у тетки Матрены: щелкали семечки, топтались и слушали гармонь. По кругу ходила мелкота, взрослых парней всех взяли. В ту ночь до светлого бродил он по деревне с Кланькой Матрениной, на рассвете она вынесла свою карточку, чтобы взял на войну.

Скуластенькое, квадратненькое лицо черно проступало на глянцевой бумаге, две точки вместо глаз впивались ему прямо в сердце. В жизни у Кланьки глаза были светлые…

А утром скрипела по деревне телега, лежали на ней мешочки с харчами, за телегой валили ребята и женщины. Матренина Кланька стояла у своего дома. Он поглядел в ее сторону только раз и пошел, невпопад отвечая матери.

Когда возвратился с войны, Кланьки уже не было — уехала в няньки в Москву. Дом спалили, а тетка Матрена померла, скитаясь по чужим избам. Ему показалось — изменила Кланька не только ему, но и всей деревне. А кто знает, возможно, и женился бы он на своей деревенской.

— Степан! Шагистый какой, не догоню никак!

Степан врос в землю, дивясь детским своим мыслям. Всю жизнь он про Кланьку и не вспоминал и вдруг вздумал горюниться.

Алевтина Грачева раскраснелась от ветра и быстрой ходьбы. Была она полна, но ловка. Что ноги, что руки, что голова. Волосы из-под платка — вороново крыло, как говорила бабка Наталья, хотя Алевтине все сорок, а то и сорок два — ну да, девчонке ее, Женьке, шестнадцать, одинаковые они с его Тамаркой, обе в десятый перешли.

— А я полоскала под конюшней, да берег скотина истолкла — не подступишься.

— А ты не боишься под конюшней — вдруг выдра схватит?

— А они водятся тут?

— А как же? Я уже сколько шкурок сдал.

— Вот к слову не пришлось, — мне на воротник сделал бы?

— А чего ж не сделать…

Помолчали, идя по тропке друг за другом. Бедра у Алевтины высокие, круглые, и ноги круглые над сапогами.

— А я ведь тебя одну вещь хотела попросить.

Степан молчал.

Дойдя до деревни, она остановилась:

— Я тут, задами пойду, вишь, подсохло.

И верно, тропка позади огородов обсохла и бережок у тына задышал — мелко-мелко всходили по нему разные травки. Было свежо, и никаким духом от земли не тянуло. Степан нагнулся и сорвал зелено-лиловенький кругляшок, растер в пальцах — что ж, мята пахла мятой, просто не набралась еще силенок.

— Ты чего какой-то дикий сегодня?

— Водку не надо было пить вчера. Я замечаю, после самогонки ничего, а после водки такая тягость. Все нутро болит.

— Тебе совсем бы бросить ее, а, Степан?

У него так и перевернулось что-то внутри от голоса ее.

— Ну, ты чего хотела спросить?

— Да не спросить. Сделал бы ты мне крыльцо, а? Федор был жив — то терраску строил, то еще чего тюкал, а тут мочи не было, так до смерти и не собрался. А гляди, уж набок повело — крыльцо-то.

Степан смотрел мимо нее, уставясь в длинный, серый ряд тынов.

— Что ж, только вот управлюсь маленько со стройкой, самый запар сейчас. Да сегодняшний день выпал. С Серегой в мнениях разошлись. Я туда, а он опохмеляться, — неожиданно поделился он. — Ну и пропал день. Ляксандрыч один там пурхается.

— Да ты что, Серегу не знаешь? Он как порох, счас вспыхнет, счас и отойдет. И гонор, конечно, — это есть у них, у Пудовых, — сказала она, каким-то образом проникая в его мысли и тем самым становясь ближе. А может, так казалось от ее тона — ласково-жалостного. Этот тон ее и голос, девчоночий какой-то, беспомощный, всегда обезоруживал его, ослаблял. — Они все, Пудовы, такие, — говорила она, будто улыбаясь про себя, поглядывая на Степана карими, все еще красивыми глазами. — Уж как плохо жили, и то никому не кланялись, а теперь-то… Да с Сереги живо слетит. Вы с ним в одной упряжке… Ну как, можно надеяться?

— Надейся. А чего ж нельзя? Надейся.

— Больно Татьяна строга. Так и косится, когда тебя просят.

— Надоело ей, всем делаю, а дома дела стоят.

— Это кто хошь бы так, конечно. А что делать? Все гордые стали, лишний рубль не хотят заработать. Да и нету их, плотников. А сколько нас, баб одиноких? Возьми крышки на ведра — кто бы мне сделал, кабы не ты? А Татьяне, конечно, обидно… Так я надеюсь, Степан!

Она повернулась и пошла.

— А мы сами с усами! — запоздало крикнул он и тоже повернул в проулок к дому.

И только шагнул, как остановился — такая кругленькая, купастенькая стояла ивушка перед ним, распаковавшись всеми остренькими листочками и колкими сизыми шишечками-сережками. Степан даже ухмыльнулся — нет, видно, не вся жизнь вышла, и ничего еще не кончилось.

В ветлах и липах над его домом прибито до полутора десятков скворечников, и в каждом вертелся жилец. А над ними все держался рыхлый лик луны.

Серега Пудов говорил, ученые мужики дерутся, спорят, есть ли народ какой на других планетах. Будто бы нет, а будто бы и есть — в других даже галактиках.

«Вот бы дожить, — подумал Степан, — пока доспорятся и наладят связи — ведь когда-нибудь это случится обязательно…»

3

Степан распояской, босиком ходил по избе, вздыхал, потирая обеими руками грудь; опершись о подоконник ладонями, пригнувшись, смотрел поверх кудрявой фуксии, изукрашенной цветками в растворенное боковое окно вдоль деревни. Все лужайки подернулись солнечным одуванчиком, к концу июня, погоди, побелеют, притухнут и вид улицы не будет столь весел. За дворами и всюду, где только не вспахано, землю залила куриная слепота и лютик, в палисадниках качала белыми, лиловыми букетами сирень, и в окно шло духовитое, с горькотой тепло. Всего несколько дней, как установилась погода, и техника Бориса Николаевича пошла в ход — глухое устойчивое урчанье слышалось с самого утра. Юрка работал и в субботу и в воскресенье — когда и заработаешь, как не в посевную. Да и времени много упущено из-за дождей.

Плотники по субботам и воскресеньям не работали — у них весь год одинаковая страда, тем более что шифер совхозные распорядители проморгали, а может, и правда не подвезли его на районную базу. Дом Колдунова стоял непокрытый, начали закладывать второй, тоже на две квартиры, по тому же проекту.

Субботу Степан угрохал на избу Марии Артемьевой, женщины одинокой, пережившей двух мужей и две операции, но все еще жадной на работу. Он сменил сгнившие доски в цоколе. Они посидели с Маней, повспоминали. Маня показала лекарства, которые пытались вогнать в нее доктора, смеялась над ними и над собой — у нее все на смехах — в ресницах словно два веселых черненьких камушка. И сегодня Степана опять мутило, в ушах как бы бесперечь петухи пели, и от воскресной возни Татьяны в чулане у печки звенело и лопалось в голове.

Чуланом в деревне называли не кладовую в сенях, а место возле печки, с лавками, полками, ухватами, отгороженное от кухни тесовой переборкой. Да и сени у них испокон века назывались «мостом», а «горницей» или «горенкой» — помещение, поднятое на три ступеньки над мостом, то есть над сенями, с махоньким оконцем, неотапливаемое, где хранилось все, чему требовался холодок: яйца, мед, варенье, яблоки, закрученные в банках ягоды — «витамины». Хорошо в жару спать в горенке на широкой деревянной, еще дедовой, кровати, в чуть задушенном яблоками и мукой воздухе.

Под горенкой в овшанике держали в кадушках соленые огурцы, капусту, мясо да сало.

Читая книжки, Степан дивился, отчего в Холстах все называется не по-людски, но так говорилось во всех окрестных деревнях, вплоть до старинного города Волоколамска, а было до него километров двадцать пять с лишком.

Деревня Холсты когда-то принадлежала старой вере, а у староверов все на особый лад. И до сих пор бабы, которые постарее, в Сергов день или в яблочный спас ездили в старообрядческий храм молиться — вестимо, не в тарантасе или на телеге, а на автобусе — до Волоколамска ходил рейсовый пять раз в день.

Степан помнил тарантасы и даже дрожки. У деда Ивана, в доме которого на высоком берегу Рузы он родился, был тарантас. А дрожки имелись у Хлебиных, живших наискосок. Мужики Хлебины работали в городе на фабрике, делали тканьевые одеяла. Изба в деревне была дрянная, серая от старости, крытая соломой. И в три окна, шедшие по фасаду, виднелись деревянные рамы, установленные на полу — ткацкие станки. Степан всегда изумлялся, где они помещаются — две девки и парень, кроме родителей, не говоря о Ваньке, Степкином однолетке.

Когда Хлебиных раскулачили, долговязый, белобрысый и смирный Ванька заболел дизентерией. Хлебиных было два брата, и тот, который жил покрепче, так и пропал. С Ванькиными родителями разобрались, вернули их, но Ванька уж помер. Дрожки остались в колхозе, председательша на них по полям ездила.

На месте избы Хлебиных стоит вон добротный дом, который тем и не снился, и живет в нем из ихнего же рода баба — Марфеня, одна живет, дочку давно замуж выдала, и дочка приезжает к ней иногда на своей машине.

У них в деревне все больше женщины живут, по одной. Редко, где семья. Большинство мужчин в войну перебило, молодежь утекла в города — кто в Волоколамск, кто в Красногорск, кто за Москву, а кто и в Москве обосновался. Летом, конечно, съезжаются, к матерям и бабкам привозят знакомых, а потом знакомые и самостоятельно снимают на лето избы — летом Холсты оживают.

Строиться в Холстах не велят, поскольку бесперспективное селенье.

Окна Степанова дома по фасаду упирались в белопенную кипень сирени, чуть проглядывался сквозь нее дом Зои-продавщицы. В боковое же окошко, завешанное малиновой фуксией, вплывала вместе с утренним солнцем вся деревня.

В этом конце над обрывом не было проезжей дороги, и могучие ветлы, липы и березы осеняли его, от них над колодцем ладили крышу — все меньше попадало мусора в воду.

Между Зоей-продавщицей и домом Бориса Николаевича кустился лебедой прогалок — на месте сожженной в войну избы. Такой же прогалок отделял Степанов дом от дома Степана Боканова, старого его приятеля. И дальше, дальше, до прогона и за прогон — домов десять по черному, Степанову, посаду и пятнадцать по красному, противоположному — вот и вся деревня. Небольшая, веселая, с двумя цепками нарядных палисадников; дома приведены в порядок, выкрашены в разные цвета, с резными наличниками — хоть на выставку. Краску доставали ведрами через одного столичного зятя, затесавшегося в деревню. У зятя имелись, видно, большие возможности. Бабы, как сбесились, затягивали потуже чересседельники, но друг перед дружкой лицом в грязь не ударяли, и все их заказы зять исполнял. Большим подспорьем оказались и мостостроители — немало голубой казенной красочки пошло на штакетники и наличники. Считать такую деревню бесперспективной — обидно.

— Долго ты там мечтать будешь? Поросенку пора выносить — мы с Люськой забегались. Девчонка все руки оттянула. Хоть бы причесался, гляди, на кого похож, отек весь!

Татьяна стояла в дверном проеме, ведущем из кухни в чистую избу, и выговаривала не зло, а нудно и как бы безнадежно. Прямые рыжие пряди волос повисли вдоль веснушчатого розового и все же бесцветного лица, небольшие светлые глаза смотрели почти равнодушно на то, как Степан, потянувшись, почесал грудь, потер черной разлапистой рукой щеки и подбородок. Зарос он действительно сильно, и в зеркале, висевшем в простенке наклонно и с припечатанной в углу сводной картинкой, отразилась его встрепанная большая голова, седоватая щетина, внушительных размеров с горбиной нос и круглые, как у птицы, голубые навыкате глаза. Смышленые и детски-удивленные одновременно, они и жили как бы отдельно от лица. Глаза такие он взял от матери, а передал уже Юрке и Валерке. У Тамарки они припорошены по-женски пушистыми ресницами, а у Люськи — небольшие и серенькие, как у Татьяны.

— Остригусь под машинку, — сказал Степан, вылупившись на звероватое свое отражение.

— Давай, чуди, — буркнула Татьяна и прошла в узкую комнатенку, отделенную от чистой избы тесовой переборкой.

Было слышно, как она будила Валерку завтракать:

— Ишь, разоспался, сейчас Юрка подъедет, вон трактор тарахтит в том конце. Мальчишки давно на улице бегают, спрашивали тебя, — поди, рыбу ловят.

Валерка и девчонки спали в той комнатенке, сами они с Татьяной перебрались в полог на «мост». Сегодня, правда, он ночевал в терраске и слышал, как Татьяна погнала мальчишек — в другое время они непременно вызвали бы Валерку, елозя по соколу (то есть — цоколю), или попросту свистом.

Татьяна послала вместо себя Тамарку на дойку, чтобы самой убраться по-воскресному, напечь лепешек. С нею это редко случалось — не любила, чтобы кто-нибудь подменял ее на скотном. Да и домом мало интересовалась. Впрочем, Степан замечал, нравилось ей в иное воскресенье напечь блинов, а то и пирогов, усадить круг стола семейство и глядеть, как они едят в пять ртов, слушать их разговоры, вставлять словечко и дивиться, какие умные и смышленые у нее дети, как сумели они с отцом поднять их…

Пасмурное и невзрачное лицо ее расправлялось, светлело, она алела от похвалы пирогам или от каких-то своих переживаний и напоминала Степану Таньку-кирпичницу, месившую красными голыми ногами глину, весело огрызавшуюся на парней, а по вечерам у кого-нибудь за картами вот так же алевшую от их со Степаном Бокановым шуток.

С соседом Степкой Бокановым они вместе с малых лет, и нельзя сказать, что велась промеж них дружба неслыханная, а так уж пришлось по соседству — бегали два Степки на реку и в лес, ходили два Степана «на улицу», стреляли по пороше зайцев, и вдруг объявилась кличка: «Степан Синий — Степан Красный». С войны Боканов вернулся без руки — стали его чаще называть Степаном Безруким, за глаза, конечно. А звание «Синий» дожило до пятидесяти двух годов Степана Леднева. Да и ребят его «Синими» кликали — вроде фамилии стало.

— Степан, чумной, электродойка-то в Редькине не гудит.

— Гудит, не суетись.

— Ну как же, это у тебя в ушах гудит. К докторам бы съездил — все лучше, чем холстовских баб обслуживать. Я давно слышу — не гудит. И «Кубань» небось проехала, толстомордый-то и мимо просадит.

Митька Пыркин был охальник и не дурак выпить, а поскольку приходился сыном главному агроному совхоза, никого не боялся, так что насчет Тамары Татьяна беспокоилась.

— Ну и что? — прикрикнул Степан. — У нее на Центральной товарок тьма, а сегодня воскресенье, станет она мотаться взад-вперед!..

— И то, может, так. А я прислушиваюсь — в Редькине давно отдоились. Ну да, пока перемоет все, пока молоко сдаст…

Когда в Редькине включалась электродойка, ровный гуд доносился до Холстов. Гудит в Редькине — значит, доят во всех отделениях.

У двора затарахтел двигатель, и синий замызганный Юркин громыхало подмял луговину шинами в человеческий рост.

Дверь рванулась так, что все повернули головы.

— Валерка где?! — крикнул Юрка, придерживая отдувавшуюся пазуху.

— Чего? — Валерка, длинный, круглоголовый, с отвисшей толстой губой, на ходу натягивал синие тренировочные штаны.

— Гляди! — Юрка выудил из-за ворота двух галчат, посадил на стол.

— Идите вы со своей нечистью, сейчас подавать буду! — накинулась Татьяна.

— Чур мой! — вывернулась откуда-то Люська, длинная и белая, как и Валерка, схватила галчонка и перенесла на подоконник.

Валерка засопел, двумя руками тиская второго, не зная, куда пристроить.

— Давай сюда! — кричала возбужденно Люська. — Их всегда различить можно, видишь, у моей головочка кругленькая и вся она кругленькая.

Галчата, взъерошенные, глядели боком и разевали рты, едва подносили палец.

— Тетя Валя Кириллина приехала, отколотила дом, а в трубе галки живут, — говорил, умываясь, Юрка.

— А ты как там оказался, тебе с трактора галок, что ли, лучше видать? — взъерепенилась вдруг Татьяна.

— А я остановился на том краю…

— У Алевтининого дома?

— Да мне сеялку надо было подцепить — Борис Николаевич подбросил туда.

— Знаешь, где подцеплять! Да ты…

— У тети Вали Кириллиной тоже были жулики, через мост зашли, две иконы взяли! Сапоги новые резиновые стоят, плащ висит, а двух икон нету. У нее и было-то четыре.

— Где-же Селиванов-то? — с досадой уже на милицию воскликнула мать. — То околачивается без нужды, а то и нету. Иконы-то, говорят, продают. Возьмут здесь, подвеселят и продают.

— Зачем подвеселят? Чем темнее доска, тем дороже, — сказал Степан.

— Нет, они знают как, обязательно подвеселят. Надо заявлять Селиванову.

— Чего заявлять-то? Они, кроме икон, не берут ничего, — Степан покосился на темный лик в углу и полез под него за стол.

В этом году в домах, оставленных на зиму без хозяев, побывали гости, поразившие деревню своей непрактичностью: вещей не трогали, даже дорогих — ни самоваров, ни пуховых подушек, ни плащей, брали только богов, и то не всех, а по выбору, продиктованному непонятными соображениями.

Юрий вдвинулся на лавку рядом с отцом, резко отличный от него светлыми длинными с выстриженной челкой волосами, округло прикрывавшими уши, узковатым лицом и молодою, нетерпеливою силой, и все же чем-то очень схожий с ним. Во всей Степановой породе было ихнее, ледневское: крупнота, крепость, игрушечная голубизна глаз. Только в Люське, при том, что вымахала с версту, поражали нежность и слабина, которые одолели в свое время Степана в ее матери.

Люська посадила галчат в корзинку, накрыла тряпкой и поставила на лавку между собой и Валеркой.

— Ну и что, мужики, долго будет калитка на терраску не закрываться? — говорила Татьяна, шлепая на середку стола миску с дымящейся картошкой, начищенной Люськой. Подвинула ногой табуретку, рукой обобрала волосы с лица.

Калитка на терраску — тяжелая дощатая дверь, еще от старой дедовой стройки — не закрывалась с ранней весны, и дело сейчас заключалось не в ней, а в том, что Степан вчера работал у Марии Артемьевой. А больше всего Татьяну выводили из себя бабьи подношения: угощали водкой, а то еще и самогоном.

Выпив, Степан любил поговорить. Но в последнее время говорит, говорит, присядет на корточки у стены покурить — такая у него рабочая привычка — и вдруг поплывет все куда-то, потеряет он власть над собою и рухнет.

И вчера, уже затемно, Степан со смаком хрустел огурцом у Марии и долго и интересно говорил с нею, опрокидывая стаканчики, а потом пал мертвецки тут же на полу.

Мария, видно, не добудилась. Проснулся ночью, с пересохшим прогорклым ртом, и, поняв, где находится, ощупью выбрался из избы, прошел по деревне, не встретив ни души, и, пробравшись домой двором, не лег в полог, а полез в терраску, где стояла Юркина кровать, и повалился там на старые овчинные шубы, сваленные в углу (Татьяне все некогда прибрать). Дверь в терраску, хотя он и приподымал ее, со скрежетом саданула по полу, звякнула вихлявшейся щеколдой.

Теперь он вспомнил, что, пробираясь в угол на овчины, споткнулся и проехал руками по пустой Юркиной постели — значит, Юрка заявился позже, тоже скрежетал и звякал дверью и будил Татьяну. А может, она вовсе не спала эту ночь.

— Ты вот что, — сказал Степан Юрке, колупая яйцо, — ходишь по ночам, так давай, насади дверь как следует.

Он вылез из-за стола, пошел на терраску и, приподняв дверь, пошатав и оглядев ее, вернулся в избу.

— Там завесы поменять — всего делов-то, — он выложил из пиджака на стол перед Татьяной заработанную у Марии десятку. — Ну, может, стругануть раз-другой.

— Ладно, сделаю, — сказал Юрка. — Только вот допашу на этой неделе.

— Плохо пахать-то?

— Нормально.

С Юркой не разговоришься, держится стороной, а говоря с чужими, глядит вбок, так что люди обижаются. Мальчишкой даже с товарищами не водился.

— Допашу, — усмехнулась мать. — Как же, он время больше на свиданке убьет — вчера на завтрак не приезжал, благо матери дома нету.

— Мы за Редькином клин добивали, у меня был кусок — ну, поел там.

— Да где за Редькином! — так и взвилась мать. — Видали люди, твой трактор за нашим лесом у оврага стоял, где самые ландыши.

— При чем тут ландыши? — усмехнулась Люська.

— А при том, что Марфа в магазин шла, а Алевтина и выходит с того краю, и ландыши — цельный пучок в руках.

— Ты чего порешь, мать, — одернул жену Степан, — какая Алевтина?

— Одна у нас Алевтина. Люди не безглазые. Идет, говорит, усмехается, вся из себя жаркая, веселая, платком помахивает. И аккурат с того краю, где трактор стоит.

— Ну и чего из того?

— Уж Марфа наскажет, чего и не было, — заступилась Люська.

— Какая она тебе Марфа? Она уж тебе баушка, чтобы я не слыхала боле!

— Ну, верно, — отворотился в окно Юрка, исследуя взором трактор, — встрелась мне, потрепались, весна, говорит, поздняя, еще не скоро поди, управитесь. И я говорю…

— Нашел девочку трепаться! Ишь, разговорился! Да из тебя слова силком не выдавишь.

— А как он про Грозный-то рассказывал в День Победы, как они в казармах-то!.. — крикнул Валерка.

— Сиди, заступник. Он тогда выпимши был. Я что, не знаю его — весь батюшка родимый!

— Уж ты зна-аешь, — надулся и покраснел Юрка, схлебывая чай из кружки.

— Мать, ты сбесилась совсем, — сказал удивленно Степан. — Какая Алька хахальница нашему Юрке? Бабе сорок с гаком. У Марфы язык без костей. Я вот погоди, обошью ей дом! «Обшей, Степушка, родимый, окромя тебя некому». Обошью, обошью! У Альки-то уже дочка невеста.

— Вчера купались, — влезла снова Люська, — девчонки бокановские хвастали, как у них на оптическом заводе хорошо — Женьку подбивали — она уедет.

— Вот и Юрке уехать надо, — сказала вдруг Татьяна.

Все промолчали. Юрка взял местную газетку, развернул.

Татьяна тут же выдернула ее.

— Я сама замечала: что это она на реку за водой наладилась? Из того-то конца! У них вода в колодце лучше, чем в речке. Встанет на горе, отдыхает, а сама так и глядит в нашу сторону.

— Может, меня высматривает, — посмеялся Степан. — У нее, видала, крыльцо набок съехало? Вчера опять подходила.

— Ты только попробуй, наймись к ней.

— А что ты сделаешь? Вот подрядимся с Юркой и сделаем ей крыльцо — всей деревне вид портит. Там одному не управиться. А куда ей податься без мужика?

— Вы подрядитесь, подрядитесь ей в мужики! — покраснела до малиновости Татьяна и, бросив ложку на стол, ушла в чулан к печи. Слышно было, как чиркала о коробок спичка — значит, закуривала. Раньше, на кирпичном, она курила, а теперь только когда расстроится или выпьет. Много было греха с этим куреньем — в Холстах ни одна женщина не курила.

— Ну и подрядимся! — дразнил Степан.

— А я говорю, нечего Юрке тут делать, пускай едет куда-нибудь — вон Бокановы все поустраивались. Думала, придет из армии, хоть один развяжет руки, так нет, остался! — говорила Татьяна из чулана, уже плача и ожесточаясь.

— А вот этого никогда не будет! Запомни — никогда! Ему что, места тут мало? Или работы нету? Мы живем — и он будет. И не тявкать!

Степан сказал грубо, как отрезал. Ребята притихли. Слышно было, швыркнула носом Татьяна.

Он набрал кусков с тарелки и пошел кормить собаку.

4

Это был старый спор. Татьяне действительно трудно управляться с большой семьей. Весь день уходил на скотный. Двадцать семь коров — подои-ка три раза. У каждой доярки по двадцать пять — двадцать семь. Трижды оботри вымя корове, справься с каждой, а после дойки перемой ведра, коллектор, что присасывают на вымя. Хорошо еще — горячая вода подведена. По плану в летние месяцы шестнадцать литров полагается с коровы, а есть которые по два дают, нетели — а спрос с доярок. Нервничает Татьяна, конечно. Где тут думать о доме?

А Степану надо, чтобы дом, хозяйство — все как следует было. И поросеночек, и теленок — телочку там или бычка взять. Нынче пустили телку, он настоял. Сколько можно пользоваться молоком от теткиной коровы — там своих внучат хватает. А денег с племянника не берет — все-таки сын старшей сестры. Степан тоже, чем мог, старался услужить тетке Клавдии.

И кур держали десятков до трех, и каждый год привозил из города инкубаторских цыплятешек, — ничего, выхаживали с ребятишками и осенью с мясом были.

Уехал бы Юрка — конечно, полегче бы стало. Но Степан убежден: Татьяну оттого разбирало, что у всех холстовских дети уезжали, пристраивались на стороне. И для Юрки ей желалось какой-то другой, более достойной жизни. Степан замечал, как глядела она на него иной раз и глаз отвести не могла. Как хмурилась и с лица линяла, когда посмеивались над сыном. Особенно, когда похвалялся Юрка городом Грозным, где довелось ему в армии служить. Степан во время войны не такие города видал, а зять ленинградский, муж другой материной сестры, строитель, звал после войны в Ленинград, комнату сулил, но Степан, дорвавшись до деревни, сразу взялся перестраивать дом деда Ивана — прилаживался, не умел даже углы вязать, и дом долго не был обстроен, как надо, однако постепенно поднатаскался мужик, а там и к людям подряжаться начал. У Юрки руки к дереву не лежали, его и зимой только силой заставишь топором поиграть — не в ледневскую породу пошел. Не прикипел и к охоте. Больше проку от мальчишек, от Валерки и его однолетка Славки, теткиного внука. А Юрка, кроме машин, ничего не знает — то боронит, то пашет, то зеленую массу заготавливает или в мастерских трактора ремонтирует. И разговоры про отъезд велись постоянно, строились планы, делались предположения — кто-нибудь уезжал, приезжал на отпуск, на выходные и разводил турусы на колесах — как замечательно на заводе, на стройке: твердая оплата, выходные, чистая жизнь, культура…

Степан и сам несколько раз порывался уехать в какие-нибудь вольготные места, узнавал, как где живет народь — говорили, в Сибири живут богато и охоты замечательные. Но чтобы бросить крестьянствовать — и помыслить не мог.

И Юрку не хотел отпускать. А уедет — пиши пропало влияние родителя. И здесь не очень-то на него повлияешь, но все же на глазах, нет-нет да и западет что-нибудь. Пусть бы уж в Центральную усадьбу подавался — там домов трехэтажных понастроили и опять студенты из стройотрядов прибывают. Жизнь, кто понимает, не хуже, чем в городе. И вода из кранов у них бежит, а не из речки или из колодца таскают, и печки не топят — паровое отопление подведено. Но Степан не спешит подталкивать Юрку. Вон двоюродный брат, сын тетки Клавдии, живет с женой в таком доме. Ни скотины не держат, ни кур. А к матери шастают через день, будто бы управляться с коровой. Степан понимает, что ребят тянет к хозяйству, к своему двору, к скотине, к огороду, саду. Славка ихний живет у бабки, и младший Женечка тоже больше тут отирается. А если честно — ради них и корову тетка держит. Нет, — думал Степан, — здесь какие-то ножницы…

Едва он показался на крыльце, здоровый, длинношерстый пес Астон загремел цепью. Собака досталась случайно: инспектор по газу, живущий в Волоколамске, встретил Степана прошлым летом в охотмагазине, поделился неприятностью: его собака, терьер-двухлеток, невзлюбила тещу, приехавшую гостить, бросалась на нее и дважды покусала. Жена требовала убрать собаку, а куда денешь порченого дурака — не отдавать же в любые руки.

— Я бы взял, Пурга ослепла, и шерсть на ней облезла — все равно конец, но ведь твоя-то комнатная? Да и щенка заказал — сибирскую лайку хочу, — сказал Степан тогда.

— Понимаешь, она видит плохо, а он все под ноги лезет.

— Нет, тут что-нибудь не так, — усомнился Степан. — Собаки — они чуют.

И он отправился к инспектору взглянуть на собаку и тещу, а вечером дома, прямо в избе, они с Валеркой и Люськой уже выстригали колтуны на спине, под брюхом и на шее лохматого грязно-белого псины, тревожно косящего на них черным глазом сквозь длинную, завесившую лоб шерсть. Морду выстригать не стали — таким косматым не положено — глаза испортит, зато остальное все так отделали, что в нем, остриженном под овцу, побелевшем и поджаром хозяин никак не признал бы своего Астона. «Ничего, обрастет. Видишь, сразу легче. Подшерсток, конечно, не надо бы трогать, погоди — щипать наладимся», — говорил Степан, пытаясь надеть ошейник на скачущую и слишком уж громоздкую для избы собаку. Собственно, размеры ее смущали Степана, но в глазах у пса были такое внимание и беззащитность, словно просился в дети.

Астон оказался взбалмошным, а главное — невоспитанным неслухом, в охоте неугомонным и дурным. Степан часто не брал его с собой. Вообще, характер пес имел странный. Со страстью гонял бокановских кур, отнимал у ребятишек рукавицы зимой, норовил забиться в избу, так, что не выгонишь, или убегал в поле, прыгал на грачей, пугал дачников. Но если чужой приближался к дому, исходил лютой злобой.

— Проголодался, дуропляс? Погоди, на вот, — Степан отводил голову, Астон прыгал, закидывал тяжелые лапы на грудь ему, пытался лизнуть в лицо.

— А, и ты тут?

Невдалеке от собачьей будки лежал в траве черно-пегий взъерошенный пес и виновато глядел на Степана.

— Ну, чего приперся? — Степан бросил ему хлеб.

Пес осторожно встал, осторожно взял хлеб, косясь на Астона, смачно обрабатывающего свою чашку.

— Ешь, ешь, Волчок, на еще.

Вид у псины не блестящий. Неопрятно заросший, звероватый Волчок прибегал из деревни, стоявшей за лесом на другой стороне реки.

В прошлом году Степан бродил со спиннингом по тому берегу. Волчок долго пробирался следом, выглядывая по временам из кустов, пока Степан не заговорил. Тогда пес уселся невдалеке и смотрел, как человек бросал спиннинг. Собака была неухоженная, видимо нелюбимая, Степан поговорил с ней на эту тему, допустив, кажется, излишнюю дружелюбность. Когда под Редькином он выбрался на свою дорогу, Волчок все еще плелся сзади. Степан прикрикнул — собака отстала. Но возле самых Холстов вдруг появилась над кюветом и долго смотрела, как шагал он задами на свой край.

Как-то Степан вышел на неистовый лай Астона. Волчок стоял поодаль и смотрел на бесившуюся на цепи собаку, готовый сорваться с места, однако не убегал. Степан усмирил Астона, бросил Волчку кусок колбасы. С тех пор Волчок иногда появлялся — внезапно, нежданно, а этой весной зачастил. Астон принимал его вторжение в свои владения уже спокойно, и когда Степан ходил на рыбалку или просто в лес, за ним часто бежали две собаки. В Редькино, где Волчок ожидал Степана у магазина, собаку признали, назвали по имени — хозяйка, старая пастушиха, не чаяла, как отделаться от нее.

Глядя на Волчка, на его пришибленно-несчастный вид, Степан почему-то вспомнил, что это Алевтина надоумила его делать крыльцо с Юркой. Вчера она подошла к Марииному двору, когда он уже пришивал тес поверх цоколя, и сказала, что все надеется: взялись бы они с Юрием — в момент сделали бы. («Вдвоем-то разве долго?») «Верно, — тогда же подумал он, — можем и с Юркой, когда управится с посевной».

— Ты гляди-ка… — сказал Степан Волчку, и в ту же секунду что-то колко и холодно вошло снизу в сердце и воткнулось в горло, зажало.

«Вдвоем-то все спорчее», — повторяла Алевтина, стоя над ним, пока подгонял тесины. Он сказал «пойдем, посмотрим» и пересек наискосок улицу. Она шла рядом, размахивала платком и чего-то говорила, весело и меленько, а он глядел на свихнувшееся крыльцо, прикидывая, с чего начинать. Еще спросил, как живется у самой дороги, а она ответила — ничего, сначала дергалась, особенно, когда мотоцикл просветит («Фр-ррр!»), а как Федор помер — все не так скучно («Машины и по ночам ширкают»). Он тогда же решил стороной намекнуть Юрке, что Алевтина женщина хорошая, одинокая, надо помочь.

— Что ж, — сказал Степан Волчку, — верно, спорчее, любая баба смекнула бы. Ты, брат, прибегай после обеда, сходим куда-нибудь. А сейчас тетке Анне Свиридовой надоть сковородник насадить…

Возможно, Волчок понимал человеческую речь или как-то по-собачьи жалел Степана, но он не однажды показывался возле дома в это воскресенье, а когда солнце начало скатываться к Курганам, поднимавшимся за шоссе у моста и белевшим кладбищенскими крестами, он бежал по деревне вместе с Астоном за Степаном, торопясь освидетельствовать лопухи и крапиву в проулках.

Степан снарядился обычно: резиновые сапоги, старый вылинявший, потерявший всякий цвет пиджак, сплющенная кепка прикрывала начинавшие редеть волосы.

Несмотря на воскресенье, народу у дворов мало, только кое-где гоношились дачники да Тонька Горшкова орала девчонке, стоя на прогоне: «Валька-а, Валька-а! Домой давай!» Оглянувшись на поравнявшегося Степана, она позвала изменившимся голосом: «Ва-аля!», и, модничая, поджала губы: «Ну что ты будешь делать, слышу у конюшни возятся, а не докричусь, простудится еще, она у меня такая слабая. Степан, ты привил бы мне дули на груше, а? Хочу всякую фрукту иметь», — и снова поджала губы. Маленькая, подбористая, в каких-то детских одежках, она и на бабу-то не походила. Очень хотелось Тоньке вести хозяйство по высшему классу, а ни сил, ни сноровки, ни ловкости, да и прилежания для этого не имелось, и в доме ее всегда царил кавардак: занавески каждую неделю стирала, а картошка насыпана в углу, чтобы не лазить в подпол; а куры всю зиму содержались в избе, чтобы не перемерзли в дырявом курятнике; а постели и вся «чистая» изба, где вешались те занавески, ужасали неприбранностью — пока Тонька на работе, четверо ребятишек свою волю творили. В последние годы как-то незаметно исчезли бабьи клички «Марья-штучка», «Авдотья-кринка», «Манька-коза» — словно приснились женщинам. Редко услышишь, чтобы немолодую бабу называли Манькой, Нинкой, Зойкой. Теперь они Марии Артемьевны, Марии Васильевны, Нины Тимофеевны, Зои Федоровны. А вот Тонька Горшкова так и осталась Тонькой.

Степан приостановился, пообещал насчет прививки и пошел навстречу тетке Клавдии. Тяжело переваливаясь на больных ногах, она несла воду с того конца. Дом ее стоял как раз против прогона, и в окнах его блескуче отражалось заходящее солнце.

— Больше некому воды наносить? — гуднул Степан, отбирая у тетки ведра.

— А кто наносит? — ответила она, следуя за ним, — Славушка на речке весь день, а батюшка его заезжал — пообедать только. Минуты лишней нету.

«Батюшка Славушки», двоюродный Степанов брат, поселился с женой на Центральной усадьбе, работал на автобусе, а оба его сынишки жили у бабки в Холстах. У бабушки и корова, и присмотра больше.

— Степан, мы огороды опахивать собираемся, что твоя думает? — спросила тетка Клавдия про Татьяну.

— А что ей думать? У нее есть забота, а насчет огородов договоримся. Лошадь-то у лесника будете брать?

— У кого же еще? Алевтина приведет и расплачиваться она будет.

— Что за Алевтина у вас, везде поспеет!

— Ты чего это, Степан, она в Сапунове каждый день, все ходы-выходы знает, ее как уважают-то — уж сколько в полеводческой бригаде работает?

Нет, до тетки не дошли слухи. А может, и слухов-то нет никаких, так, почудилось Татьяне.

За прудом, за тополями, перегородившими луговину, перед домом Мани Артемьевой налаживали волейбольную сетку. Несколько парней прыгали возле столбов, проверяя, как натянута. У ветлы сидел Серега Пудов и, откинувшись на ствол, обхватив колени руками, глядел на ребят.

Увидав Степана, повернул кудрявую красивую голову.

— Ты чего это без ружья? В лес, что ли, с собаками?

— Так, проверить хозяйство надо. Цапли, говорят, появились на Черном омуте. Витька Бориса Николаевича видал утром. Никогда у нас тут цапли не жили. Тесним их, а они, видишь: то лоси, то кабаны, то цапли теперь.

— Цапли! У Витьки же глаза разные. Честное пионерское, один правый — другой левый. Я вот подстрелю бутылку, приду вечером.

С того дня, как Степан с Воронковым вышли на работу без бригадира, Серега ни разу не являлся к Степану смотреть телевизор. Рубил баню по вечерам и праздникам; на работе раздражался, обрывал Воронкова, когда тот начинал учить или поминать, как делалось на стройке в Москве. Степан про себя жалел Серегу: не знает мужик, куда деваться. Все уже приобрел: и газовую плиту с баллоном внутри за сто рублей, и телевизор последней марки, и диван-кровать, и стиральную машину, и люстру в четыре рожка, а все чего-то ему не хватало. И телевизор-то смотрел, чтобы увидеть какую-нибудь другую жизнь. И чего мужику надо? Степан давно простил ему бревно, которое все-таки приволок на баню Юрка.

Острая двускатная, как из сказочки, крыша баньки выросла под боком Серегиного терема, деревне придавала уютность и доброту. Теперь Серега возил кирпич на печку. Степану тоже надо было много чего поделать в своем хозяйстве, но время уходило, и задуманное оставалось не сделанным: мост так и не отгородили наглухо от двора, оттуда тянуло и сеном, и скотиной, да и сам мост хорошо бы уменьшить, выгородить кладовку, прибрать бы в нее лишние ведра, кадушки, садовый инвентарь, сетки ловчие, петли — да и мало ли чего? А то все навалено на лавках, под лавками на мосту, навешано по стенам. Мечтал Степан утеплить горницу оргалитом, и оргалит уже начал заготавливать. Да вот Марфа пристает с домом. Серега наотрез отказался обшивать. Велел ей Степан обратиться к отцу Сереги, к дяде Григорию Пудову. Они с ним кое-что делали в деревне. Хотя больше, конечно, с Серегой.

Вообще-то редкий дом в Холстах миновал Степановы руки. Там наличники, там крыша, там венцы под избой менял, там навес над крыльцом ладил, там раму в мезонине стеклил. И дома обшивали. Но больше терраски. Как пошли с Серегой лет десять назад пристраивать их к домам, так и гнали по всей деревне — почти все одинаковые, только и разница, что побольше-поменьше, пошире-поуже, а где сразу по две — находились такие любители.

Андрей Воронков хорошо насчет рам понимал, и рамы к терраскам бабы заказывали ему, он их спокойненько, зимой, когда дел меньше, срабатывал сплошь из меленьких переплетиков — как кружевом повивал.

Через эти терраски обрели Холсты особую люботу. А может, подумал Степан, начиналась она с лиственниц перед Алевтининым домом — с самого въезда в деревню. Яркие и точные по форме, так что в дрожь бросало, стояли три дерева перед палисадом — видал Степан такие елки из синтетики в витрине в Москве. Так то из синтетики.

А крыльцо Алевтины все дело портило, совсем просело, ремонтировать, конечно, надо. Можно и с Юркой. «Вдвоем спорчее, — прозвенело в голове. — Он у тебя мужик будь здоров!»

Степан чуть не оступился в колдобину. Именно так и выразилась! Он вспомнил, едва поравнялся с домом. Вчера обходил крыльцо, подсчитывая столбы и стойки, которые придется менять, а она облокотилась обеими руками на перильца и все мотала платочком в красный накрап, так что он и сообразить-то всего не мог. Волосы темные по плечам, прямые, а впереди на лоб прядки короткие напущены. Лоб у нее высокий, умный. А нос вырезан непонятно, вроде и вздернут, а вроде и нет — так, затесочки по бокам. Какие-то скоромные. Из-за него, наверное, и выглядит моложе, чем есть. Когда не знаешь, сколько ей и что дочке семнадцать, может почудиться — совсем молодая бабочка. Растолстела, конечно. Что бока, что живот, что остальное все — выпирает порядочно. И лицо не то, всегда было писаное, кукольное, а теперь чего-то в нем изменилось.

Надо же, кто-то ставит рядом Алевтину и Юрку! — Степану стало смешно. Однако противненькое, такое серенькое, гаденькое — словно опарыши шевелились в консервной банке — оставалось в нем.

Он пересек шоссе и, перейдя свекольное поле, опустился в низину — как помнил себя, здесь гоняли скотину. Отчего место называлось Городищами, никто не знал.

Низкое солнце ровно заливало большую плоскую чашу, огороженную справа и слева невысокими, но крутыми горами. В их местности, куда ни ткнись, всюду холмы и низины, овраги, балочки; поля перемежаются лесами, где небольшими, а где и на много километров тянувшимися. Правая гряда переходила в курганы, замыкая чашу под старым мачтовым лесом. Левый увал, заросший осинником и ольхой, приводил туда же. Когда Степка был маленьким, приезжала экспедиция, много кой-чего выгребла из курганов: черепа французов еще с наполеоновской войны, оружие — одна попона так и сверкнула золотом в песке, но тронули — рассыпалась. Теперь на курганах кладбище, прошлым летом снесли туда Алевтининого Федора.

Степан помнит еще, как низину покрывали можжевельник и редкие елки, под которые сгоняли от слепней стадо на полдни. В глазах и сейчас стояли алюминиевые доенки, обвязанные белыми платками. Мотаются доенки на дужках, разговаривают бабы, а они с Ванькой Хлебиным и Степкой Бокановым гоняют между маманьками, бросаются друг в дружку сохлыми комьями — с левого бока пугает болото, сколько раз вытягивали из него оступившихся лошадей или телеги, сползшие с дороги, прохваченной еловыми корнями.

Болото после войны осушили, но не до конца, и земля зарастала по краю вшивым кустарником, пройти по нему на увал непросто — кочкарник и хлябь путали ноги, а ближе к лесу и вовсе стояла вода, камыш чернел бархатными шишками. Там и заприметил Степан ранней весной пару кряковых. Он прошел по полю, которое распахивали ежегодно, но которое плохо родило — любые всходы скармливали скоту на корню, и сейчас овес белел плешинами и обсосанными сережками.

Три-четыре елки-карги еще стояли на поле под лесом. Степан сел на поваленную года три назад елку — кора давно облетела, серый гладкий ствол лоснился на солнце. Кто-то уже вырезал буквы: «Мак» — какой-нибудь Макар или Максим шел с грибами, присел отдохнуть и поставил свое клеймо. Собаки легли, вывалив языки, пошевеливая хвостами у Степановых ног.

Со стороны болота за старыми елями их не было видно, Степан же, присмотревшись, заметил шевелившиеся тени в камышах, прижал к земле Астона. И тотчас выплыли на светлый круг воды, бок о бок, любовно покрехтывая, две темного дерева точеные игрушки — селезень уже утрачивал весенний наряд.

Собаки рванули, Степан заорал — тут же должен был кормиться выводок. Утки, тяжело поднявшись, ушли в лощину, где настороженно, раскрыв чашечки, стояли бледные купавы.

Астон намок и вернулся — длинная мягкая его шерсть безобразно обвисла, он встряхивался и прыгал, обдавая Степана брызгами.

— Ладно, дурак. Назад, Волчок, я тебе, стервец!

Волчок все еще потягивался, поднимал морду вверх, нюхал воздух и косился на бездействующего Степана.

— Ишь, беспородная бестия, — передохнул от внезапного волнения Степан, снял кепку, провел рукой по взмокшей голове. «Хорошо, ружья не взял. Долго ли до греха…»

Он вдруг почувствовал страшную усталость. Сколько раз зарекался обходить дозором охотничьи свои владения. Именно свои, потому что никто в деревне не бил так зверя и не любил его. Он знал, под какими кустами гужуются по весне куропатки, на каком поле кормятся пролетающие журавли, на каких елках заснуют в феврале клесты, повиснут шишками, перемалывая семена для птенцов; знал, где поползень занял дятлово дуплишко и замазал по себе отверстие глинкой. Но для него день не в день, если по пороше не прихватит зайца, и ничего не стоит ему обвешаться белками и гнать на лыжах к дому, а в летнее время выщелкнуть из поднебесья ястреба, а то и ворону хлопнуть. А иногда вот так забьет дыхание, задрожат руки — и как отвалятся. И такая тоска — сам себе разорвал бы грудь. И не поймешь, от любви ли или от досады, что не сгубил…

Солнце пошло за Курганы, выжелтив край неба. Степан повернул за ним по песчано-розовой дороге между овсяным полем и обрывчиком, густо заросшим ельником. Из ельника несло сыростью и тленом — стволы мокры на метр от корня. К осени ближе поднимаешь тут тяжелые, вросшие в землю ветви и непременно снимешь ядреный белый гриб.

Были слышны щелчки бича — Степан Боканов подгонял совхозных телят ближе к деревне.

К Черному омуту, на котором нежданно поселились цапли, дорога сворачивала возле развалившегося дзота — собаки заглянули в ощеренную пасть его и потрусили за Степаном.

Из Ольшняга, бодая густые кусты, с разных сторон, с шумом и посвистом, поперли круглые, тупые, безрогие еще головы черно-белых телков. После войны, когда стада порешили оккупанты, сюда завезли эту черно-белую породу, и все быки и коровы на много километров окрест сделались одного колера. Донесся гакающий голос Безрукого, его брань с повивкой.

Телята рассыпались по овсяному, уже обдерганному полю, и на край вышел Безрукий — такой же вылинявший пиджачишко, только нараспах, болтавшийся правый рукав четко обозначал спрятанную в нем коротенькую культю.

— Привет, сосед!

— Здорово! Ты чего это без ружья?

— Так, походил тут. Да ничего нету — неинтересно.

— А я видал — две крякуши в этом болоте живут. Чего же твои собаки не подняли? А как в лес взойдешь, тут кабаны все копыром поставили — жутко даже. Я и телят туда перестал гонять.

— Кабанов уйма.

— А как же, я встрел в том годе тридцать пять штук — разве не говорил? Вышел на поле, где у нас солома овсяная в буртах, смотрю — идут: впереди эти, свиноматки, за ними молодняк, а потом боровья. Звери! Я стою с палкой и считаю. Тридцать пять штук насчитал.

— Я думал — тут овсы по колено. А гляжу — одни остья. Хоть бы подрасти дали, добро переводите — травы мало? Трава вон нынче — курица не пройдет, — неодобрительно сказал Степан.

— Все равно это не овес — плешь на плеши, вымок наполовину. Да начальству виднее.

— Не надоело тебе с ними? — кивнул Степан на телят.

— А куды денешьси?

— Куды? У тебя дети вон деловые.

Все бокановские дети пристроены под Москвой либо в Москве; в деревне Боканов жил с женой Иришей вдвоем, с одним или другим внучонком, ребята приезжали лишь на отпуск.

— А что проку от ихних делов-то? Подвалят нам с бабкой ребятишек, и вся хреновина. — Боканов выматерился.

Выходило, от деловых детей прибыли не было, телят все равно приходилось гонять, однако в деревню дети не возвращались. И Ириша на ферме не работала, связанная внучатами, и в полеводстве не каждый день появлялась. С другой стороны, в помощь детям Боканов держал пчел и корову.

— Говорят, Алевтина свою Женьку хочет из деревни наладить, — сказал внезапно Степан. — Я слыхал — твои подбивают девчонку. Вчерась купались да и сманывали.

— На кой она им, чтобы сманывать? Какая девочка махонькая… А чего здесь сидеть? Кому она тут нужна? Может, твой Юрка возьмет ее за себя? Теперь вот только с пропиской везде трудно.

— А почему бы ему не взять ее?

— Юрке-то? — Боканов покрутил головой, усмехнулся: — Почему-у бы… — и поглядел на Степана как на дурака. — Но, куды пошли, туды-то вас растуды! — заорал он на телят. — Гони их, Астон, наддай жару! — И, ринувшись вбок, шумя по траве сапогами, долго еще не переставал орать и ругаться.

— Ну, собака у тебя — зверь! Хватает за ляжки — будь здоров. А оскал-то, оскал. А ты говоришь — комнатная… — похвалил, возвратившись.

Степан молчал. Давно уже что-то сломалось между ним и Бокановым, и всякий раз, сталкиваясь, он искал повод уйти.

А Боканов, поглядев пристально, вдруг проговорил:

— А помнишь, после войны мы с тобой под конюшней сидели в лопухах, а девки купались на той стороне? Во, было кино!.. Да-а, Степан, вот мы почему-то поторопились тогда, женились скоро. Я, конечно, не жалуюсь, у меня баба неплохая, и жизнь уже прожили, но вот думаю: ведь мы с тобой зачем-то не женились на своих девках, взяли невесть откуда… а сыновьям наказываем…

Степан шел домой, загребая сапогами. Его разморило от ходьбы, от разговора, а возможно — ослабел от вчерашнего, и на Черный омут рукой махнул.

— К ядреной бабушке, — бормотал, вступая на свою тропку в уже поднявшейся ржи. — Все, Танька, завязываю…

Он подвернул к реке. Воды за месяц заметно убыло, несмотря на дожди. Вода устоялась — парная, темная, подернутая под берегом зелеными блюдцами листьев. Кое-где и кувшинки торчали. Рыба не клевала, да и становилось ее с постройкой моста и шоссе все меньше. (Давно ли Степан стрелял шелешперов с березы? Во, какие ходили под горой — как подводные лодки.)

Вот и место под конюшней, которое поминал Безрукий. Серая, длинная, разваленная постройка и сейчас красуется на взгорке — в колхозе были добрые лошади, но их мобилизовали на войну, а оставшихся одров отобрали оккупанты. Четырех жеребят только спасла тетя Кланя.

Из конюшни сделали коровник, а когда коров перевели на совхозные фермы, в державшейся еще половине летом ставили телят, чтобы использовать здешние выгоны. Но место на бережку с ракитами и прибитой намертво тропочкой до сих пор называлось «под конюшней».

Под ракитами омуток, а была самая глыбь для купанья и водились выдры. Сколько Степан пересдавал их в Охотторг до войны! Если сбыть на сторону, шкурка выдры стоит черт знает сколько, но он не любил мараться. Тут сдашь — и спокоен. Все равно всех денег не заработаешь, говорил дед Иван. Иногда и теперь он получал разрешение на одну-две выдры, и зимой брал их на снегу, когда звери переселялись с места на место: идет самочка, а за нею весь выводок — по глубокой такой траншейке. Тут ее и берешь.

В омутке играла щука — припозднилась с ужином, зубастая, — ребятишки, поди, до крайнего часа бороздили речку, прощупывая руками траву в ней.

Степан постоял, глядя в темную воду, закурил, думая, насколько же изменилась жизнь за эти годы. Бывало, в начале лета, пока не мололи на мельнице, воду спускали сквозь слани, и вода в реке была небольшая, на той стороне горбом выдавался белый Барский песок. Когда-то холстовские отрабатывали отцу Карпа Иваныча барщину. Барина Степан не помнил, но помнил Барский песок и дом с колоннами в лесу — к пионерам ходили на костер и на волейбол. Жили в лагере и отдыхающие с завода — ходили и к ним на танцы. Там первый раз увидал Степан девку в брюках ниже колен — «гольфами» назывались — и очень удивился… А теперь все девчонки в деревне и дочки его носят брюки, то узкие, то широкие, а спортивные треники даже бабы уважают.

Как только начинала поспевать рожь, слани на плотине закрывали, вода прибывала и Барский песок исчезал. Туда через речку по лавам бегали купаться.

Как-то после войны лежали они со Степаном Красным против Барского песка и ждали, когда выдра выведет на берег выдрят — Степан видел раз: мокрая шелковая шкурка льется черным золотом, а вокруг снуют, обтекают ее блескучие мокренькие комочки.

Парни лежали и не разговаривали. И не заметили, как на той стороне подошли к кустам и начали раздеваться девки. Нинка Громова — теперь Свиридова, сестры Артемьевы, Нюрка да Манька, Алька и еще две или три. Они пололи свеклу без кофточек, ужарились и прибегли окунуться.

Красный матюгнулся, вцепился Синему в руку своей левой, стой, парень, будем кино смотреть.

Кино было на все сто. Поскидали девки лифчики и портчонки, а под ними — белым-бело! Глядят друг на друга, хвастают, кто больше плечи и спину сжег. У Манечки Артемьевой под малиновыми плечами груди белые, круглые, как тыквы, а у Альки-то — у Альки небольшие, фигушками, да в разные стороны, как у козы Марфениной, — после войны этих коз по деревне до черта бегало.

И вся-то Алька тогда и показалась Степану хорошо рассчитанной балясинкой — все в ней точненько было: ножки круглые да высоконькие, бедра крутенькие, притаченные к талии. И было-то ей, наверное, годов шестнадцать. Степан уж с войны пришел и на таких малявок и не смотрел. Бат-тюшки, какая девочка!

— Ой, девчонки, — вскрикнул кто-то, — утки, что ли, в лопухах белеют?

Алька взвизгнула, прикрыла ладошками свои фигушки и бросилась в речку.

Девки попадали одна за другой с берега, поплыли, кто саженками, кто по-собачьи, взбивая ногами воду, а они по-пластунски, по-пластунски — и дралка, кустами, прыская, гогоча и матюгаясь.

Манькины да Нюркины чудеса Степана не трогали. Правда, лежа ночью без сна на сеновале, не раз представлял, как бежала Манька в воду, размахивая руками, и как прыгали у нее груди. Но больше перед глазами вставала девчоночка, вся как выкатанная.

Степан удивился, что Боканов вспомнил тот случай. С чего бы?

И вдруг так и услыхал его сипловатый, охрипший от гиканья голос: «Почему-у бы…» Это насчет Юрки, отчего бы ему Женьку не взять за себя Алевтинину. «Эк растянул, вахлюй: „Почему-у бы…“» — мысленно передразнил Степан. Ясно, знает Боканов: не бывать Женьке за Юркой. Степан выругался, отгоняя смутное подозрение, и побрел к дому.

Трактор дыбился у двора. Юрий успел умыться, переодеться и стоял на крыльце просто так — была у него привычка просто так стоять, ничего не делая, глядеть вдоль деревни или свистеть собаке. Степан отметил, что сын стал плечист, почти как отец, но голову обтекали блестящие светлые волосы, скрывая уши и спускаясь на шею, точно спортивный шлем. А на щеки, мерзавец, напустил бачки, как у Евгения Онегина.

— Мать! — крикнул Степан, желая тут же злостным образом высмеять Юрку, а может, подольститься к Татьяне — весь день ведь дома не был.

— Да нету ее, на ферму поехала, — сказал Юрка, все так же глядя вдоль деревни. — Пыркин, гад, и утром и после полден нарочно не дождался Тамарку. Пеше пришла — во как, восемь километров оттопала, сегодня машин нету, какие-то ехали на легковушке — не взяли. — Он наконец обернулся: — Ты чего глядишь?

— Гляжу — баки как у собаки. Отпустил, гляжу.

Юрка ничего не ответил, отшлепав кедами по ступенькам, направился, наверное, на волейбольную площадку. Было уже совсем сумеречно, но в том конце еще били по мячу и разноголосо, вразнобой, горланили. По воскресеньям много молодежи съезжалось в Холсты к родителям и бабкам.

Юрка шел, не оглядываясь. Джинсы обтянули зад и ноги. Что-то было в его фигуре не так. Ноги, что ли, коротковаты? Большая голова, большое тело, руки, а вот ноги… А может, просто голова крупна. Все-таки выудил у матери джемпер — далеко в сумерках было видно высокую шею, обернутую красным. «Выщелкнулся, как орех из гнезда», — подумал Степан. По осени орехи, белые с коричневой подпалиной, лежали в сохлых коробленых листьях под орешником в палисаде.

Тоска сдавила ему сердце. Хотелось выпить, и он, привязывая Астона, намеревался пойти к Марии Артемьевой, может, осталось от вчерашнего. Но вспомнил, что обещался Серега…

5

Небо прижало к земле леса, взявшие деревню в кольцо. Ливень длился долго — шоссе было мелко заштриховано дождем, лужи лопались, стреляли пузырями, иссеченные фонтанчиками дождевых струй. Поперек улицы, от прогона до прогона, стояла вода, под ногами хлюпало в каждой ямке, прикрытой травой. Дороги осклизли; промокшие, ознобленные сырым ветром люди скользили и оступались, балансируя на тропках вдоль штакетников. Работы прикончились.

К ночи ливень утих, но дождь сеялся и сеялся, то усиливаясь, то замирая.

Через два дня пруд налило с краями, река порыжела, поднялась и споро несла сорванные ветки, мусор и застрявшие было на мелководье бревна от развалившихся плотов и старых мостков. В огородах залило борозды, и поздно вылезшая картофельная ботва скукожилась, капустную рассаду прибило, лук посекло, размыло огуречные всходы.

Народ беспокоился, сновал из дома в дом, охал, проклинал стихию.

Прошла неделя, и дождь истончился, но все шумел и шумел в густых тополях и липах. По шороху в листве и по лужам, иссеченным каплями, можно было понять, что дождь продолжается, хотя воздух стал резок, и в нем ясно проступили дома и окрестности, красная сапуновская колокольня с покосившимся куполом и все еще не покрытый дом управляющего у дороги. Сыро шуршали машины, проносясь по мокрому асфальту. Люди стали вылезать на улицу, привязывать коров и телят, кто-то даже копался в размокших огородах.

Степан лежал с местной газеткой на диване, Валерка и Люська в кухне учили Астона петь: Валерка сипел в тонкую пластмассовую красную дудку, Астон подвывал.

— Папка, слышишь? Его можно в цирке показывать!

— Это и я завыл бы, шибко противная ваша сопилка.

— А вот и нет, это он такой способный!

Артист на кухне вдруг захлебнулся на высокой ноте, залаял яростно, как лаял обычно, когда кто-нибудь приближался к дому.

Держась обеими руками за косяк, в избу ввалился Григорий Пудов, Серегин отец:

— Батька дома?.. Пройтить можно?

— Давай, шагай сюда, дядя Григорий, — покричал Степан.

— А то меня сношенька потурила сейчас — сымай, говорит, галоши, а я как сыму, когда зиму и лето в них — приросли к валенкам, — откашливаясь, Григорий нетвердо проковылял в чистую избу, отставил стул от стола к стене, уселся, закинул ногу на ногу, болезненно-розовый, с длинным, отвислым носом.

— У меня кот пропал, — покашлял он, — третий день нету. Не иначе, как к Анатолию в капкан угодил. Он к ихней кошке ходил, а Анатолий капкан на хоря во дворе ставит. Хороший был кот, умный. А этих кобелей я не люблю. Твоя где, на скотном? — поозирался он.

— Где же ей еще быть, скоро приедет небось.

— Ходил сейчас к Катерине Воронковой, поднеси, говорю, по случаю дожжика — нету, говорит. Врет, они с Воронковым каждый день по стопке перед обедом пропускают.

— Твоя небось заказала бабам не подносить тебе.

— Ругается. Третий день, говорит, никак не просохнешь. Не любит. А у меня есть вот рупь шестьдесят семь — она не знает, найдем у кого какого-никакого красного?

— Найдешь! Всю неделю дождик, в нашем конце все энзеты выбрали.

— Просил дачника Тоньки Горшковой съездить в Сапуново, — как же, упросишь их. Погоди, мне выдадут машину — я им хрен одолжусь. Да ко мне завтра зять из Москвы приедет, привезет. Во, воет! И как ты терпишь?

— Астон! А ну поди сюда! Хватит, ребятишки!

В дверь высунулась морда Астона, из-под длинной, завесившей глаза шерсти он скосился на Пудова, но тут же весело, виляя телом, подбежал к дивану, вскинул на него передние лапы.

— Куда? Сидеть! Будка промокла — везет дураку, — пояснил Степан присутствие Астона.

— А я кота очень жалею. Может, придет. Он все на шоссейку ходил. Идет по шоссейке — ноги высокие — издаля видать. Глянь, Марфа прет — сюда, что ли? Все, не буду ей дом обшивать, отказываюсь! Баба взъелась.

Степан сел, отложил газету, тоже сказал решительно:

— Нам и некогда, дождик кончится — будем на стройке вкалывать.

По мосту и впрямь раздались шаги, дверь рванулась — Степан придержал собаку.

— Батька дома? Гляди, намыли! Тамара, что ли, прибиралась? И что бы вы делали без нее?

— Не снимай, не снимай, тетя Марфа, подотрем, — сказал Люськин голос.

Марфа продвинулась, встала в дверях, алая от воздуха и преисполненности чувств, даже в свои шестьдесят — лицо будто солнцем ожгло, а налитое — ни морщинки вкруг глаз.

— Здравствуйте, мужики. А я гляжу — Григорий пошел, дай, думаю, добегу, да пока обулась…

Григорий поднял отяжелевший лик:

— У тебя нету опохмелиться?

— Откуда у меня, что ты, Григорий. Вот придете дом обшивать, ужо припасу. Когда придете-то?

— Никогда, — отрезал Пудов. — Никогда, Марфа! Меня баба заела. Получишь, говорит, какую-нибудь сотню, а дома свои дела стоят. А на что нам деньги? У нас корова на книжке лежит, да в шкафу, наверное, рублей триста.

— Да ты чего это, Григорий, ведь обещались? Степан, а? Куда же мне теперь кидаться? Тес заготовила, просушила.

Степан приподнялся, включил телевизор — на экране запузатилась, завыгибалась сетка.

— Степан, ты что же не скажешь ничего?

— А чего говорить? — опять включился Пудов. — Я не пойду, а он один чего сделает? Может, пойдет, я не знаю. Но и Серега мой не пойдет. Серега мой совсем завалялся.

— Это как завалялся?

— С головой плохо. Лежит на диване весь день лицом к стене, не глядит ни на кого. Верка подойдет, дескать — давай чаю с медом налью — он рукой машет, девчонка подбежит — он и на нее машет.

— Машет!.. Да-да-да, — подхватила Марфа последнее слово и как бы ахнула им.

— К врачу надоть.

— К врачу… да-да-да…

— Никакие лекарства не помогают. У нас и варенье из черной самороды от прошлого года осталось, давали — ничуть не лучше. И горчишники на затылок ставили.

— Да-да-да, горчишники… Степан, так ты уж дом-то мне как-нибудь, а? С Юрочкой, может, взялись бы?

Степан поглядел на нее:

— С Юркой?

В сей момент и заскочила в избу Ириша Боканова. Она работала с Татьяной еще на кирпичном заводе, но давно уже раздружилась с ней и заходила лишь при особой нужде. Встав бочком в дверях, едва поздоровавшись, она как-то беззащитно взглянула на Степана из-под беленьких бровей:

— Степан, нету у тебя какой цепи для коровы? Опять убегла и цепь потеряла, — и пояснила Пудову и Марфе: — У меня корова, как запросит быка, когда ей крыться время, бежит, куда ни попало во все стороны. Бросилась через речку и стада совхозного не увидала возле нашего дома, сбегала на ту сторону, в то стадо, прибегла сюда, глядим — без цепи. И цепь потеряла!

— Потеряла! Да-да-да.

Степан пошел на мост искать среди своего добра нужную вещь.

— Они, такие строгие коровы, очень плохо действуют на меня. Девчонки говорят — режь, мы все равно к тебе ездить будем и без коровы, — говорила Ириша, и курносенькое лицо ее, иссеченное мелкими дужками морщин, казалось, тихо улыбалось.

— Вон к Настасье Кириллиной внучок ездит, — подхватила Марфа, — сегодня на мотоцикле опять присадил. Нигде не работает, осенью в армию. Я ведь прямая, я ему говорю: «Воло-одя, что же это ты де-елашь, мать с отцом расстра-аиваешь. Ведь вы теперь сюда ради девок ездите — нешто нету вам там девчонок? Вчерась костер в Городищах жгли, а потом до утра с гитарой ходили». — «Здесь, говорит, воздух». А счас в избу забились. И Тамара Степанова с ними, и Женька Алевтинина.

— Чего же им теперь — с курами спать ложиться? — возмутился Пудов. — Забыла, как сама гуляла, дочку-то прижила не по мамкиному небось разрешению.

— Ну что мы росли — чего мы видали?

— А они чего видят? Дом культуры, что ли, им выстроили в Холстах? — вздохнула Ириша. — Коснись меня — я бы сегодня в Центральную уехала, да мои не хотят. Приедут — им тут любо: и лес, и речка, каждый куст родной. А что Тамара? Корова была у них — мать ее и не знала, Тамара и подоит, и ведра, и кринки перемоет — ну как старуха, как старуха!

— Да-да-да, как старуха!..

Вернулся Степан, бряцая железом в руках, Астон явился за ним, прошел вокруг стола к дивану.

— Ну вот, тут, правда, маленько разные звенья, — протянул Степан Ирише шмот цепей.

— Ладно, соберем кой-какую. Нет, продам я ее. Может, телочку возьму. Боканов ругается, возьми, говорит, только ходить за ней сама будешь. Летом он с телятами, а зимой разрывает-разрывает к колодцу дорожку одной рукой… И воду как тяжело таскать. А нам с ним одним-то два ведра на день хватит.

— Давай продавай, на колбасу московскую переходи, — сказал Степан. — Верно я говорю, Астон?

Астон понял, что хозяин кого-то укоряет, и залаял почему-то на Марфу.

— Ну как же, — поджала губы Марфа, — содержишь всякую нечисть в доме.

— Чего это она ругается на нас, Астоша?

Астон заворчал, все засмеялись.

— Так на нее ведь накосить надо, — сказал и Пудов.

— Ну и накосишь! Покосу, что ли, нет? Прежнее время, что ли? А то уж и уток, и гусей перестали держать — спят все до светлого.

— До светлого, да-да-да, — согласилась Марфа. — А то ни молочка, ни в огороде ничего не уродится. Я уж третий раз огурцы подсаживала, ничего не идет… Степан, ну как насчет дома-то? С Юрочкой бы, а?

— Вот Алевтине сделаем крыльцо — придем к тебе, — сказал вдруг Степан.

— Алевтине?! — так и ахнула Марфа.

— А что же? Мужика у нее тоже нету теперь, а крыльцо-то никуда.

— Да-да-да, никуда… И что же… тоже это… и Юрка пойдет с тобой? Ну, тут я тебе вот что скажу, Степан, я прямая, ты не обижайся… — Марфа невольно взмахнула рукой, Астон вскочил, заворчал. — Тьфу, пропасть, ты зачем собаку держишь в избе? Убери ты ее, еще кинется.

— Ага, кто будет на нас плести чего — она тут же на части и разорвет. Ничего не поделаешь — очень он у меня прямой. Ты прямой, Астоша?

Астон с готовностью поднялся, радостно взлаял.

— Сидеть, Антоша, сидеть! — отмахивалась Марфа, пятясь. — Пошла я, Степан, я, значит, буду в надеже. — Она приостановилась на секунду: — Пойдем, что ли, Григорий, со мной — вроде там осталось после Валечки — когда с мужем приезжали. Антоша! — Марфа опасливо подняла палец.

Григорий похромал за нею, Ириша вышла еще раньше.

— Надо же, какую радость в доме содержат, — ворчала Марфа, выкатываясь из избы.

— За прямоту и держу, Марфа Тимофеевна, за прямоту! — трубно кричал ей вслед Степан, выкатывая глаза. — Ба, вон и тетя Кланя тащится, — вздохнул он, увидав в окно тетку. — Ну, ребятешки, последний год мы без коровы, на то лето у нас молоко будет.

Люська и Валерка, сидя на лавке голова к голове, смотрели в окно. Клавдия Ивановна переваливалась с боку на бок, алюминиевый бидончик мотался на дужке.

— Вы что же это, лодыри, за молоком не идете? Тетку дожидаетесь? — проговорила она, ставя бидончик на стол. — Давайте кружки, а то совсем остынет.

Тетка ворчала, но все знали — любила приходить «на старину», как она говорила. Все же родилась в этом углу деревни, хотя Степан и перестроил дом после войны, и жену его тетка недолюбливала и во многом порицала. А чем больше порицала, тем сильнее жалела ребятишек, а особенно Степана — он и вырос-то почти на ее руках. Приходя, тетка усаживалась, смотрела на ребят голубыми, крупными, слезящимися от ветра глазами, прикрикивала на Астона, если был в избе и лез к ней, спрашивала, что ели, что делали и обязательно рассказывала что-нибудь про себя, про своих детей, внуков или про старое, военное и довоенное.

Это она во время войны сберегла колхозных жеребят. Жеребят тетка Клавдия в овшаник к Петру Хлебину поставила. В доме его располагалось правление колхозное, а во дворе телят держали и так кой-чего. Затолкала в овшаник, заперла, понадеялась прокормить — все же через дом жила. А к вечеру немецкие машины прикатили — и тоже во двор к Хлебиным. Тетка молодая была, смелая, как уйдут фрицы — дом-то худой, они не очень им интересовались — так она и проберется туда. И все-таки чудно: почему не учуяли? Ведь всех коров, сколько ни прятали, обобрали — у одной тети Саши Травинкиной под мостом спаслась. Большие были, хорошие жеребята, весной в плуг запрягли их.

— Что Женечка-то наш учудил вчера — я чуть богу душу не отдала, — сказала тетка, отирая глаза и присаживаясь на табуретку у стола, где Люська и Валерка уже наливали в кружки молоко.

Женечка ее выпросился к Андрейке — внуку Нины и Анатолия Свиридовых — поиграть, а сам на шоссе, остановил автобус и со знакомым шофером укатил в Центральную, где жили и работали отец с матерью. Тетка обегала полдеревни, пока поняла это («Да ба-а, да что делать-то?!»).

— Вот какой, шишок и шишок! Куды хошь пошли — куды хошь пойдет. Славушку — того не пропрешь. А этот пойдет и спросит, и скажет так, что взрослый не придумает. Ввалился в пруд мальчишка у Бокановых — бегали с Женечкой там, я и говорю: «Ты зачем же убежал, за ручонку-то его и тянул бы». — «Да, говорит, еще ручонку оторвешь и будешь виноват». Как есть шишок рогастый. Такой проходимец. Соврать ему ничего не стоит. И не знаешь, правда али нет — как взрослый. И все-то он знает, как начнет говорить — какие шофера в Центральной: этот Поляков, этот такой-то, с Поляковым он ездил, с другим ездил…

Женечка был младшим внуком Клавдии Ивановны, вносил беспокойство в ее жизнь, но за жалобами бабки, за стенаньями так и слышалось восторженное удивление перед явлением в жизнь такого человека.

6

Загустела, затяжелела листва. Всем понравилось, что праздник по случаю окончания сева и по итогам других работ наметили в лесу на той стороне Рузы, на опушке, смотревшей на Сапуново, по самой середке совхозных угодий.

Ребята давно ушли на ту сторону.

Степан, с утра готовый, поджидал Татьяну, но она задерживалась на дневной дойке, и в два часа он один ходко шел берегом в сторону моста.

Музыка, распиравшая лес, внезапно оборвалась, и над рекою, и над поднимавшейся рожью Беатой разнесся усиленный микрофоном и подхваченный эхом самостоятельный женский голос. Слов Степан не различал, но сразу узнал директоршу совхоза, — видно, открывала праздник. Слова зависали в воздухе, сталкивались там, разбухали и вдруг, как на митинге, перекрылись аплодисментами. Он прибавил шагу.

С моста на тропку, пробитую во ржи к их концу деревни, сошли двое с сумками — мужчина и женщина в темных плащах.

— Ты чего один да поздно так? — крикнул, поравнявшись со Степаном, Борис Николаевич. — Беги, а то пиво кончается.

— Поспею.

Из туго набитых сумок выглядывали длинные темно-зеленые огурцы, колбаса и металлические шапочки бутылок.

Завозить продукты и товары к месту праздника начали с утра, возможно, боялись не продать — у всякого свой расчет. Ассортимент маленько отличался от «товаров повседневного спроса»: огурцы ташкентские, парниковые помидоры, черная и красная икра, колбасы всех мастей и пиво. А уж водок и вин навыставляли — глаза разбегались.

Каким-то образом народ тоже стал сходиться загодя, и торговля пошла бойко. Женщины наперехват вертели кофточки, платья, свитера, чулки — много кой-чего доброго привезли из одежи. Мужчины приценивались к рыболовным снастям, мерили ботинки и сапоги, даже рукавицы, совали в сумки колбасу, огурцы, консервы и обязательно покупали пиво и сухую рыбешку к нему.

Так что к началу праздника многие автолавки управились и уехали, а люди, кто из ближних деревень, оттащили домой сумки и снова вернулись, а кому далеко — тут же, в лесочке, под кустами распивали пиво, а то и покрепче чего.

Все это Степан увидел, когда прошелся по опушке с примятой, облежанной, объезженной травою. Кто-то еще маячил под кустами, два фургона стояли с распахнутыми дверцами и возле суетились продавщицы в белых халатах. А на обширной поляне среди берез, осин и всякого другого черного леса были наставлены рядами скамейки, усеянные людьми, а перед ними высилась большая грузовая машина с откинутым задним бортом, с приставленной лесенкой. На машине теснился президиум.

Лесенку Степан сам сделал третьего дня и сдал управляющему сапуновским отделением Колдунову — все, значит, было продумано и запланировано. Узнавши лесенку, Степан почему-то обрадовался, и внезапная приподнятость, заставившая его недавно торопиться, снова нахлынула, протолкнула вперед, к молодому семейству берез, прозрачно кустившемуся у машины. Оттуда он огляделся: в неярком, холодноватом и сыроватом дне лица людей светились празднично среди нарядных платков, плащей, курток, костюмов и чистых, новых, а то и при галстуках, рубах. В президиуме выделялись синий, кримпленовый, в цветах, костюм Ольги Дмитриевны, видный из-под накинутого, плаща, темные, хорошо сшитые пиджаки двух товарищей из райкома и белая, седая голова парторга, еще молодого высокого мужчины, очень темного лицом, — он-то и вел собрание.

Два передних ряда скамеек пестро утыкали ребятишки и подростки. В задних Степан разглядел свою плотницкую бригаду — и Серега Пудов сидел там, кудрявый, красивый, как всегда усмехавшийся, но какой-то напряженный. А рядом его, Степанов, Юрка.

Ольга Дмитриевна, плотненькая, круглолицая, с завитой коричневой головой, говорила ровно, бросая отрывистые круглые фразы в народ про то, как управились с севом, несмотря на затяжные дожди, какие механизаторы отличились и сколько еще предстоит сделать. В Российском Нечерноземье намечались крутые планы, взгляд на него нынче особый, пристальный. Огромный процент производства мяса и молока выпадал в России на Нечерноземье — тут издавна копился опыт ведения хозяйства и, как ни крути, находилось оно в самом центре. А до конца ли используются его возможности? Вот у них, в совхозе скотоводческом — достаточно ли развита кормовая база, не слишком ли медленно растет продуктивность естественных кормовых угодий?

Слова у Ольги Дмитриевны обыкновенные, какие каждый день попадались в газетах, но важны были не слова, а тон — самостоятельный, устойчивый, не допускающий других толкований. Слушая ее, Степан не раз думал, что такая не сплоховала бы и где повыше. Вон какой кабинет себе оборудовала, всякий, кто входил, понимал, эта, видать, надолго обосновалась и замахивалась на нечто очень высокой пробы, о чем можно было судить по габаритам помещения, по полированным стенам, встроенным шкафам — такое Степан видал в одном заграничном иллюстрированном журнале.

И то, что она, окончив говорить, отступила в сторону и, выпятив нижнюю губу, подула на лицо, отчего взлетела вверх спадавшая прядка волос — тоже ему понравилось: вышло очень по-женски.

Выступил и главный агроном Пыркин, громадных размеров мужчина, с большим тяжелым лицом, похожим обширностью на лицо сына Федьки Пыркина и непохожим на него сосредоточенностью. Этот знал что-то, чего не знали, возможно, другие. По его настоянию посеяли за Редькином овса вместо двухсот пятидесяти центнеров сто девяносто на той же площади, а взять, говорят, должны больше прежнего — такой сорт, на одном корню пять сережек вырастет. В общем, Степан и не очень-то слушал — все это на десять рядов обговаривалось дома, в бригаде, в деревне с трактористами, комбайнерами.

Когда стали выдавать премии, парторг спустился, и седая голова его забелела на фоне темной кабины.

Работали этой весной в дожде и холоде, можно сказать, со злостью, вырывали у погоды свое. Премии получали и механизаторы, и доярки, и кормачи, и скотники — их зачитывали целыми списками, потом они подходили по одному, парторг жал руку и вручал конверт с десятью или двадцатью рублями.

Невелики деньги, да ведь скольких человек оделить надо, и кто откажется? Мужики шли и шли, Татьяна как раз подоспела — приодетая, в новом платке, глаза серьезны, а губы сжаты в улыбочке — вроде в шутку принимает эту десятку, за дело не считает, а вроде — стесняется. Степан-то знал, что так и есть, для нее нож острый — пройтись напоказ. Это не Алевтина. Об Алевтине и Ольга Дмитриевна говорила — как сконцентрировала какие-то силы при посадке картофеля, как разумно организовала обеды рабочих — всего не перечесть. И премию отвалили порядочную. Она вышла, сдернув косынку — волосы так и сверкнули, разлитые по плечам. Приняла конверт без улыбки, без улыбки поклонилась и отошла.

Степан невольно поглядел в сторону сына, но лица его не увидел — как раз в тот момент Серега Пудов обхватил его локтем за шею и притиснул носом к своим коленям. Так что, когда Юрку выкликнули, он вышел встрепанный, красный, приглаживая длинные вставшие волосы. А Татьяна улыбалась сжатыми губами, когда и сыну руку трясли. Она стояла за скамейками, прибившись к холстовским женщинам — Мария Артемьева, Нина Свиридова и Маша Хлебина держались вместе, бросая улыбочки и замечания.

Всех насмешил редькинский слесарь с фермы Ленька Дьячков. Парторг долго осматривал ряды, ожидая, пока он откликнется. Ленька Дьячков вышел откуда-то сбоку и никак не мог совладать с ногами: правил к машине правил, а его так и заносило на сторону.

Ольга Дмитриевна смотрела с неудовольствием, но губы улыбались. И смешно было и неловко перед представителями райкома.

Парторг раздал премии и полез на машину, и в маленькую ту заминку — Степан не понял, что вышло, он пробирался к своим плотникам, — выдвинулся Колдунов, сапуновский управляющий.

Крепко встав — хороший такой, широкий дубовый брусок, — он крикнул вдруг:

— Товарищи! Остался один необговоренный вопрос! Возможно — не время и не место решать его сейчас. Вы слушали — тут подробно рассказали Ольга Дмитриевна и товарищ Пыркин — предстоит великая битва за урожай, за молоко, за мясо. А по последним сведеньям из-за прогулов в стране недодано производством…

Люди перестали шуметь, смеяться, подтянулись ближе. Колдунов приводил все новые цифры. Ольга Дмитриевна пожала плечами, и стало понятно, что выступление Колдунова стихийное.

— Возьмем сегодняшний день, — говорил он в тишине. — Хорошо ли это: люди получают премии, а ногами вензеля выписывают? Посмотрите, сколько привезено на праздник всякого зелья. Многие автолавки уехали, товары раскуплены, а вино, хотя и в избытке, я бы сказал, покупалось, в избытке и посейчас дожидается: не захочется ли кому премию определить всем знакомым способом.

Засмеялись, зашикали.

— Верно, Афанасич, крой их, жрут каждый день! — крикнул кто-то из сапуновских женщин.

— А сколько случаев невыхода на работу, срыва планов, скандалов в семьях? Вот недавно выехали два тракториста в поле — и залегли. Я приходил, уговаривал, бригадир тормошил, приехала Ольга Дмитриевна. Ну, встали, сели за баранки, а что в таком состоянии могли посеять?

Степан старательно глядел в одну точку — он боялся, что Колдунов назовет сейчас его или Пудовых, или даже Юрку. Но Колдунов, неловко взмахнув рукой, только призвал «подумать над сим положением».

Выступление Колдунова как бы притушило общее веселье. Люди неопределенно улыбались, не глядя друг другу в глаза, вздыхали. Некоторые стали расходиться, организовывали автобусы, Ольга Дмитриевна с товарищами из райкома укатила на своем «газике» — обычно на этой «антилопе» она гоняла по полям и фермам, поспевала ко всем казусным ситуациям.

На грузовой машине откинули еще правый борт, отчего она стала совсем похожа на сцену, и две девицы из Центральной, библиотекарь и учетчица с фермы, в одинаковых длинных юбках начали петь. Потом девчонки-семиклассницы плясали цыганочку, русскую, но Степан со своей плотницкой бригадой подались на травку в сторонку, Андрей Воронков принес стаканы, пиво и бутылку дешевого портвейна.

Жены их разговаривали посередине луговины, Колдунов бегал, искал кого-то.

— Валентин Афанасич, — позвал Степан, — сегодня праздник, сегодня можно! — и протянул стакан с пивом.

Колдунов остановился, присел, взял стакан.

— Меры не знаем, — сказал Воронков, — вот и вся беда наша!

— А как узнаешь, — Степан снова повеселел от присутствия Колдунова. — Думаешь — могу, а глядишь, уже на полу и захрапел.

— Хорошо — захрапел, — мрачно возразил Колдунов, жуя хлеб, — а то как редькинские пастухи: передрались. Или у вас — кто это перепился на свадьбе? Или наш сапуновский Пальчиков…

— Я бы издал постановление — чтобы пороть всех, кто перепил, — сказал дядя Андрей Воронков.

— Ну, первый бы и подставил задницу, — засмеялся Серега.

— Но-но… Вот когда я в Москве работал…

— Знаем, молодой был и время другое было. Распущенность это — и ничего больше.

— А если понимаешь, что распущенность, отчего же не остановишься? — спросил Колдунов насмешливо Серегу.

— А я остановился, Афанасич, я вон и пива уж не хочу, — передернулся тот и беззлобно ругнулся.

— А я говорю — сухой закон нужон! — бухнул кулаком по земле старший Пудов. — А то ишь, она — рупь шестьдесят, какая хреновина. Хоть бы цену на нее повысили, что ли? — И он еще словесно приукрасил бутылку портвейна и набулькал из нее себе в стакан.

Женщины, стоявшие вблизи, засмеялись.

— Ну как же! — прокричала Мария Артемьева. — Да ты, Григорий, и при сухом законе без мокрого не останешься, и все-то вы одинаковые… — и тоже припечатала плотников озорным словцом.

Колдунов обернулся:

— И чего это ты, Мария Артемьевна, так ругаешься? И мужика у тебя давно нету, и живешь одна?..

Глаза Марии Артемьевны хитро сверкнули, и она, готовая к шутке, загораясь веселостью, хлопнула себя ладонями по бокам:

— А вот так! Я тебе расскажу, Афанасич свет, — она подвинулась, сложив руки на груди, оглянулась на баб, призывая послушать, посмеяться. — Все уже ругались, а я не могла. Как-то бороновали мы с Феениной Мотькой, по весне, а грязь — ноги по колена уходят. Она и говорит: «Гляди, шеф идет, давай ругаться. Ругайся!» И как начала — на лошадь, на жизнь! «Ты почему не ругаешься?» — кричит. Ну, и я давай. И вот мы с нею матюгаемся. Подходит шеф — знаешь, какие шефы в те годы были: «Что это вы, девчата, ругаетесь?» — «А что вы заставляете бороновать, когда грязь такая, мать вашу разэдакую. Что же, наши отцы и деды всю жизнь на этой земле и не знают, что ли, когда в поле выезжать? Собрались там, м…» Эх, и прохватили мы его! А теперь уж обасурманились, никак не отвыкнем, и злости нет, а не отвыкнем. Я как-то говела, зарок давала: «Господи, не буду больше ругаться!» А тут с кошками нагрешила — и опять пошло.

Колдунов уже добро смотрел на мужиков, на женщин, дававших им догулять. Полулежа на земле, начал говорить о времени, все сокрушившем, пробудившем жизнь, непохожую на прежнюю, о достоинстве людей, возросшем и удивительном, на которое и следует возлагать основные надежды в отношении нравственности.

— Ты, Валентин Афанасич, шибко интеллигентный, — сказал ему на это Григорий Пудов. — Тебе не перешибить ее, Ольгу Дмитриевну! Ты вон уговаривал трактористов, а фиг они тебе поднялись, а она прикатила, припудрила по всем статьям, с повивкой — я, может, от деда только такое слыхал, — и будь здоров, поехали! Другой раз подумают, прежде чем на полосе пить.

— А что, интеллигенты не пьют, что ли? — кособочась, по какой-то странной логике возразил дядя Андрей Воронков. — Я одного писателя знаю или, вернее, поэта. Ну, который песню еще известную написал, как ее… забыл сейчас. Но точно, пил! А не выпьет — не напишет…

— Да черт с ими, — увещевающим тоном заговорила жена Воронкова, полная, немолодая — и пожилой не назовешь — такая налитая вся, румяная. — От них производство не страдает, а тут слыхал — миллионы теряются для государства. Подымайся-ка, домой пора.

— Мамка! Давай папку в автобус! — закричал вдруг Степанов Валерка от дороги, заплетаясь на бегу длинными ногами. — Тетки говорят — Синего дождемся, а то не дойдет, простудится на сырой земле!

— Во, забота, а ты говоришь, — сказал Степан Татьяне, — ото всей деревни забота.

— Как же, — повела остреньким носом Татьяна, — небось Марфа заботится — дом бы успел обшить ей, а то вдруг слягешь…

Посмеиваясь, Степан встал, и все направились к автобусу, ожидавшему своих мужиков.

7

Солнце вставало в пять часов над речкой, блажное, затуманенное. Никогда еще не было в деревне такой травищи, как после этих дождей — весь май, весь июнь лило. Дороги рыбацкие, наторенные весной, и те заросли. Кто имел коров, косил по всей деревне. Куда уж в овраги бегать, когда тут, под рукой, и то не успевали убирать из-за дождей.

Трава в деревне выкошена плестинами, а по закраинам стоит седая от росы, вся в белом цвете. Степан прошелся под окнами — сразу на две копны покосил. Вчера потягивало березовым листом, терпко, свежо, а сегодня лезло в ноздри сладкое, нежное — зацветала липа.

Татьяна в чистой избе перед зеркалом расчесывала волосы — рыжие, яркие, девичьи, а лицо из них глядело немолодое, расчерченное у глаз и округ губ морщинами, и казалось подставленным, совсем не от этих волос лицом. Она стянула их на затылке тесемкой, перевязала платье пояском («ледащая, можно сказать, бабочка»), хмуро оглянулась на Степана:

— Чего поднялся? Опять кого обслуживать?

Степан молча натягивал совсем посивевший пиджак.

— Один ты плотник в деревне? Мало мужиков? А ни к кому не идут. Один ты, как Иванушка-дурачок. У всех свое занятие, а у тебя… — нудила она.

— А у меня и есть занятие — плотницкое.

— Какой специалист! Ухват насадить, сковородник, косу отбить — это каждый мужик может. А попроси их — турнут подальше, а у тебя характера никакого.

Что-что, а характера у Степана недоставало: приковыляет тетка Анна Свиридова, запричитает: «Насади, родимый, сковородник, глянь обгорел, того гляди, обломится, чугун чебурахну в печку, а у меня сердце не выдержит». И у него не выдерживало сердце — не погонишь же ее, старую, обратно…

Теперь Алевтина. Крыльцо набок съехало, может крышу за собой потащить. Федор последние три года плохой был. Скажет бывало: «Глазами-то, мужики, я все сделал бы…» И то насадил лиственниц перед домом. Никто до него не догадывался. А он таскался в питомник, привез осенью, думали, к чему такие прутешки хилые, а как выровнялись, кто ни едет по шоссе — внимание обращает, останавливается. Хорошая вещь лиственница, нарядная. Дядя Андрей Воронков не стерпел, у себя в палисаднике да около пруда посадил. Так и пойдет это заведение по русским деревням.

— Лучше скажи, а то узнаю — последние волосья выдеру!

— Да я косу отбить. Покошу пойду.

— Смотри, прогонят тебя из бригады.

— Там надо углы вязать, одному не справиться. Сереге бюллетень дали, Воронков в Волоколамск поедет пенсию оформлять, дядю Григория в Москву на комиссию вызвали — машину получать. Сейчас всем инвалидам дают.

— Гляди, дали.

— А я говорю — дадут. Всю жизнь без ноги таскается. Ему и радость всякая в полрадости. Он живо выучится, а то Серега будет его возить.

Татьяна быстрее забегала по избе:

— Пойду к директорше — пусть переводит на ферму в Редькино. Ты сходил бы, посмотрел новый коровник. Молоко само по трубам в баки бежит прямо от коллекторов. Четыреста коров — шуточка!.. А то что за притча: из Холстов в Центральную доярок возят, а из Центральной в Редькино. Пускай перетасовку делают. У меня семьища, кому нечего делать, пусть катаются, а я своих гавриков обработать не могу. Вот съездила бы поглядеть, интересно, а где этот час взять. Пойду — чего не пойти, что я, в поле обсевок? Ты что же, черт немой, не скажешь ничего? — Взгляд ее скользил мимо Степана, будто он тут и не присутствовал.

— А чего говорить? Надумала, значит, иди.

— Где у меня платок-то клетчатый? Вечно девчонки затыркают.

— А не затыркать, у тебя будет валяться месяц цельный.

— Во сказал! Гляди, чего сказал! Разродился. Да где же мне с вами, идолами, еще уборку делать? Хорошо — поесть сготовлю. До поздней ночи, как круженая, приеду — и рук не чую, не знаю, куда положить.

— А ты клади на меня.

— Положила бы. И кладу. Да ты жмешься, черт.

— А тебе плохо?

— Да мне нитомишь-то жаться, а не знаю, как сон скорее найтить. Утром-то опять на дойку. Ляжу, а уж думаю, что с Венеркой делать: больше двух литров не надаивает. А Шишечка лягается, вся упрею, пока коллектор подключу на вымя.

— А ты согни ей правую ногу в коленке, переднюю, да затяни ремнем, подвяжи. Забудет, как и лягаться.

— Как, как ты говоришь?

Степан повторил.

— Придется…

Татьяна вдруг села посреди кухни на табуретку, с клетчатым платком в руках:

— Так что отжались мы, Степан… — Поглядела на него, улыбнулась: — Ладно, гашник-то вон не забудь застегивать, а то пришел вчерась — опять расстегнутый, люди-то смеются небось.

— А им в пользу — смехотерапия. Ну, иди, а то опоздаешь, Митька не больно заждется с «Кубанью». Да ладно, поросенку вынесу, и кур накормим, уберемся с девчонками. И Юрку разбужу.

Грачи хозяевами ходили посредине деревни, выщипывали что-то в палисадах и огородах, морковь вчера от них укрыли пленкой. «И Валеркины, знать, с ними, — подумал Степан, — где-нибудь здесь, ведь выкормил, стервец». В прогалок на месте сожженного дома видно пугало, растопырившее рукава старой куртки, нахлобучившее шляпу. Вчера зашел к Марии Артемьевой — дома нет, пошел в сад, а там стоит баба в ватнике, в платке, окликнул — и сам с собой засмеялся: вот артистка! В эти дни все бабы наставили в огородах пугал.

Взяв косу с липы, Степан прошел в сад под яблони, сел верхом на козлицы, с вбитой железной маткой, положил косу острием на сверкающий на солнце голубоватый пятачок, ударил молотком раз, два, все быстрей и ритмичней — только эхо посыпалось, прогоняя по саду звонкий металлический звук.

Старый горбатенький, еще дедушкин, молоток крошится — ведь что по гвоздю, то и по косе бить. Надо стачивать, молоток должен быть острым, однако не слишком, а то можно и косу пробить, сделать зазубрины, как на серпе, — опять негоже. Отбивая косу, Степан всякий раз вспоминает, как дед Иван наставлял. Раз пять следовало пройти молотком по новой косе. Теперь косы стали делать толстые, приспособились оттягивать их на точиле. Эта коса тонкая, старая. Но тоже быстро тупится — и земли боится, и песку. О кочки ранится. В прежнее время косу отбивали каждое утро, косили по шесть часов, с трех до девяти, а теперь вечерами косят, помаленьку. «Оттянешь молотком — во, как лезвие жало, вострое!» Степан провел большим пальцем по жалу.

Стук в саду, втыкавшийся в уши, разбудил Юрия. Степан услыхал, как проскрежетала дверь терраски, когда вешал косу на липу. Юрий скатился с крыльца, посвистел Астону, и трактор его задергался, задымил, зарыкал.

В совхозе готовили зеленую массу — закладывали сразу у Редькина и Сапунова, начинали косить на сено.

Совхоз миллионер по надоям и мяса давал прибыточно, так что насчет трав беспокоились. От Холстов до Редькинского леса все засеяно клевером, а через шоссе до Синековской горы — тимофеевкой. Туда и двинулся Юркин трактор. Горы никакой не существовало, так называли лес с посадками на старых сечах и на месте завалов, сделанных во время войны. Посадки где поднялись тесным ельником, а где заглохли, задавленные малинниками и осиной.

Алевтина, наверное, уйдет в Сапуновское отделение — она всегда там работала. Степан заторопился взять топор, клещи и прочую рабочую надобность.

В семь часов солнце уже царило на небе. Борис Николаевич пронесся мимо Степана, обогнав на середине деревни. Сосредоточенно просеменила Тонька Горшкова — два пустых ведра на локте, поздоровалась — и губ не поджала, за отсутствием времени.

Самолеты вспарывали небесную голубизну, строчили по ней белым. Галочье срывалось стаями со старых тополей, перегородивших улицу за прудом, с граем, дерганьем переносилось на ветлы и дома. Тени птиц просекали солнечные лужайки, кружили голову. Мария Артемьевна с вилами направилась к шоссе. Больная-больная, а все работала. Маша Хлебина догнала ее. На диво толста, она ходила как-то откинувшись корпусом, держа руки на отлете. Степан прибавил шагу. Анатолий Свиридов, сосед Алевтины, длинный, тощий мужик, вел бычка привязывать, — в одной руке намотанная цепь, в другой кол и молоток. Уперся бычок — Степана застеснялся, Анатолий его сапогом. Отскочил, крутанул мордой — и снова стоит.

— Ты под брюхо, под брюхо его, — посоветовал Степан, останавливаясь, удерживая в себе неприличную спешку.

Под брюхо помогло.

Уже у лиственниц тянул он на себя калитку палисада, когда на крыльцо вышла Алевтина — в белом платке, повязанном на глаза так, что ни один волос не выбивался, в фартуке поверх черной юбки и в лиловых резиновых сапогах.

Степан видел, как она обрадовалась. Ахнула, хлопнув ладонями, засмеялась, заговорила и повела во двор, где еще Федор заготовил материал. Хорошие доски и тес лежали на избе.

Алевтина разбудила Женьку и убежала на работу, прихватив вилы, а он с Женькой начал стаскивать материал с избы.

Была Женька милашечка с голубенькими глазками, с мелконькими губешками, сквозь которые потихоньку все время роняла какие-нибудь словечки. Волосенки завитые, длинные, она то и дело подхватывала их от шеи руками — мешались, видно.

— Ну, ладно, ты иди по своим делам, я теперь тут один управлюсь, — отпустил ее Степан.

Думал — дело попроще будет, а оказалось и столбы заменять надо, и стойки, и переборка тесовая прогнила. Он набил вдоль цоколя временный верстачок, чтобы строгать.

Как ни сложна работа, как ни канительна, он торопился ее окончить. Сделаешь и видишь — славно: только что раздражало кривизной и трухлявостью — и уже блестит свежим деревом, подогнано — комар носа не подточит. А запах дерева, когда строгаешь доску или только разрежешь крепкое бревешко! В этом запахе тонут смуты душевные и текут легкие мысли. А иногда и мыслей никаких, а вертится в голове песня, вертится — и под нее руки сами делают свое дело. Была одна такая, похоже — итальянская, очень ему нравилась — про Маританну. Что-то такое там говорилось про нее, а потом, словно сорвавшись и не в том совсем тоне, надо было петь наотмашь: «Ах, Маританна, моя Маританна, я никогда не забуду тебя! Ах, Маританна, моя Маританна, я никогда, никогда не забуду тебя!..» В слове «никогда» и крылось особенное, волнующее, и он орал иногда про Маританну в лесу, в поле, как Андрей Воронков в шумных бабьих застольях.

Андрей Воронков не имел слуха, но имел баян, и бабы звали его, когда гуляли. Играя им куда кривая вывезет, он с подъемом подхватывал припев, и сипловатый голос его лихо вплетался в бабий хор.

На работе Степан частенько пел про себя. Строгает, бьет по гвоздю — кругом плотники, никто ничего не подозревает — а у него внутри музыка: «Ах, Маританна, моя Маританна…» Порой и докорит. Остервенится Степан, плюнет, заговорит с кем-то, а потом тешет бревно, прислушается, а внутри трубит: «…я никогда, никогда, никогда не забуду тебя…»

День был теплый, третий такой после дождей. Пар от земли поднимается в воздух, но воздух прозрачен, и Сапуново, с его красною колокольней — чистенькое, промытое — близко-близко, сразу же за рожью Беатой, вымахавшей уже в человеческий рост. Куры окапывались в пыли, цыплята чикали в палисаднике неумолчно-пронзительно — куда бы деваться от них. Солнце прожигало вынесенные на заборы одеяла, подушки, стеклянные банки и ведра. Мухи садились на мокрую шею Степана, обсиживали теплые стены. Стрекот трактора за деревней то удалялся, то приближался, и слышны были голоса баб на колодце.

Степан стащил с себя рубаху, разобрал ступеньки, отрезал по размеру новую столбушку, поставил под перевод. Переднюю стойку тоже требовалось менять. Федор припас бревнушки на стойки — видно, собирался ремонтировать. Однако ежели тесать заново — долго провозишься, не управиться за день, а завтра Степану не вырваться с работы. Он вспомнил, что видел на скотном приличные стойки в той части, где был навес, теперь провалившийся. Стойки никого не интересовали, все равно погниют, а телят в будущем году переведут в Сапуново — там концентрируется молодняк. Степан сходил на скотный, принес две стойки — никто не видал, даже Боканов. А бревна, припасенные Федором, сгодятся Алевтине.

«Вообще-то, — думал Степан, — Татьяна права: плотницкая работа теперь в деревне — не профессия. Если, конечно, не касается тонкой, специальной, как рамы, к примеру. А так — что ж? После войны каждый мужик умеет и дом поставить, и крышу покрыть, и ремонт произвесть, и ворота новые во дворе навесить. Мужики друг другу помогают, а одинокая хозяйка сумеет кого подрядить — тот у нее и плотник. И вся уже в заботе: „Пойду, надо плотникам ужин собирать“. Или: „Ярку зарежь, пожалуйста, завтра плотники приходят“». Последнее время, правда, чаще расходились или разъезжались по домам обедать — благо по шоссе на любой машине или автобусе в любой конец скатать можно.

А жили все уже хорошо. Заработки в совхозе не хуже, чем в городе, пожилым пенсия шла, и свое хозяйство — поддержка добрая. Не только керосин, но и баллоны с газом, а то и шифер привозили прямо в деревню. Когда это было?

Только мужчин с каждым годом убывало в деревне. Кого перебили на войне — о тех и речи нету, так, добрая память: «Покойничек Никиташка делал, лавка сто годов простоит», «Покойничек Саввушка — вот мужик был, — убили германцы…» Но и другие, оставшиеся в живых, словно сквозь песок утекали. Вот если гнать со Степанова края: он, Синий — раз, Безрукий — два, потом был Миша Глухой — как пришел с фронта, все яблони колхозные на нем держались, хотя никакого диплома не имел, но вдруг ослеп, две операции на глазах сделали в Москве — и все равно, так и живет там у племянников, а дом стоит запертый. Четвертый — Веньямин Хлебин, из рода тех самых Хлебиных, коренных, крепкий хозяин, пчел держит, корову и в сапуновской церкви комбикорм запаривает для фермы — там у него целый цех, все по науке. Пятый — Серега Пудов, шестой — батька его, дядя Григорий, был председателем колхоза после войны, теперь плотничает — тоже не старый еще мужик, если дадут инвалидную машину, совсем справный будет.

И по красному посаду: был Федор, Алевтинин муж — теперь его уже нечего считать — рак сжевал мужика. Потом идет Анатолий Свиридов: этот оформил пенсию, но еще помогает управляться с техникой в Редькине и в скотном, который на четыреста голов по новому проекту выстроен, готовит котельную к осени — соляркой топиться будет. Анатолий Свиридов из хорошей крестьянской семьи, закваска в нем сильная, да и жена по нему: Нина смолоду на тракторах, на машинах, потом в сельсовете, трех сыновей воспитала — один другого краше, все на хороших местах.

За Свиридовым — дядя Андрей Воронков — поскакал пенсию оформлять, а шестьдесят только через неделю стукнет. Ну, братья Зайцевы разъехались сразу после войны — в Электростали на металлургическом, кто на кране, кто у самой печи, есть начальник цеха, прокатного, кажется. Приезжают только на отпуск. У Тоньки Горшковой парень в армии, другой — слесарем на ферме.

А там Борис Николаевич да Зоин Петр — с нею же в очередь и торгует в «Товарах повседневного спроса» в Редькине.

В Редькине жизнь замешана погуще, там и коровники, и телятники, и мастерские, и школа, и почта, и магазин, и библиотека, и медпункт — все, что положено большому селу, как-никак находился там прежде сельский Совет, вся крестьянская жизнь «вентилировалась». А теперь и сельский Совет в Центральную перевели. А с ним и жизнь под другим углом повернулась. Пошире, стало быть, угол выглядит. Помощнее. Тут иного и взгляда не существует…

Это сколько же он насчитал? Негусто. А ведь в каждом доме молодые мужчины и парни, но где они — иди-свищи. И раньше в их краях мужчины уезжали на заработки, особенно в зиму, а семьи оставались, дети росли и работали при матерях. Теперь же — и старухи заколачивают домишки на глухое зимнее время, живут при детях.

Но почти десяток мужчин — это сила, — пришло Степану в голову, — надо съездить в район или выше куда, поговорить, почему не дают строиться в Холстах. Вот женится Юрка — неужели в Центральную идти, в двух-или даже трехэтажный дом? Тут-то и огород, и теленок, и поросенок, если не корова, куры, утки — хозяйство, в общем. Чего он не видал в Центральной? Здесь родился, здесь и леса и речка его, все рыбацкие, грибные-ягодные места. А дети пойдут — дед с бабой рядом, все лучше, чем в яслях, вон у Нины Свиридовой внук как попал в садик, так и болеет.

Уж как не ладит Маша Хлебина со свекровушкой, дом пополам разделили, а в Центральную не уезжают. Им десять раз квартиру навязывали.

Нет, пустых мест в деревне после войны образовалось много, ставь избу, где хошь. И несправедливость это — класть тень на такую деревню. Степан разогнулся, отошел к штакетнику, поглядел издали на выровненные стойки, на перекрытие под фронтончиком, помычал довольно и глянул вдоль деревни на два ровных ряда цветных ухоженных изб с палисадами в розовой пене флоксов, и такой веселой, кудряво-зеленой показалась она ему, что мурашки по коже пошли. И твердо решил съездить насчет Юрки, выхлопотать место, когда женится.

Такие мысли приходили Степану еще потому, что аккуратненькая фигурка Женьки то и дело моталась возле. Женька кормила цыплят, бегала за водой, копалась в огороде, лук полола — ничего девочка, хозяйственная.

— Это ужас, сколько травищи лезет, все заросло, — руки заскорузли, не намоюсь, — роняла она словечки и, погремев рукомойником на столбе, врытом на отлете, снова бежала.

После обеда явился Серега Пудов. Сел на бревно, подымливая, повесив меж колен большие рабочие руки, подтрунивая над Степаном:

— Работаем? Давай, труд облагораживает человека.

Степан был рад Сереге: не выдержала плотницкая душа, не вынесли близкого тюканья Степанова топорика. Он тоже засмолил папиросочку.

А тут и Женька вышла — брючки надела, такая фигуристая.

«Ух ты», — ощерился Серега, и она тотчас объяснила, что брюки сшила сама, по выкройкам («В школе маленько подучили»). Потом сообщила, что кончит десятый — и, возможно, дальше учиться поедет. В институт трудно, конкурсы большие, но можно строителем или, еще лучше — вагоновожатой на трамвае. И в Москве прописку дадут. «А можно, — сказала она и улыбнулась загадочно, — и другим способом». Она роняла словечки, как бы придыхая, так что Степан не все слышал, время от времени мотала головой и подхватывала волосы одной и тут же другой рукой, словно попадали за воротник и щекотали. И при этом поглядывала на Серегу, а Степан вдруг подумал, что такие тихонькие, аккуратные девочки многого могут достичь.

Серега тоже косил в ее сторону из-под кудрей карим глазом, криво посмеивался и пускал дым.

— Ладно тебе баклуши бить, — не выдержал Степан, — подмог бы маленько.

— Не могу, голова раскалывается.

— А пошто притащился?

— Женьку вон посмотреть, — и сощурился, как кот на солнышко.

— Значит, плохо болеешь.

— Я последнее время как приду с работы, так с катушек долой. Верка поначалу горячей водой отливала голову, а теперь не помогает. Поехал к врачу, спасу, говорю, нет, даже хуже видеть стал. Вот ведь знаю, что Женька, а мне мерещится — телка.

— Вот до чего водочка-самогоночка доводит, — тихонько засмеялась Женька.

— Все, Женька, мне теперь заказано. На бюллетене — и даже не причастился. А то, сказал доктор, недолго и на погост снесть. Степан, ты зачем с этого конца подкладаешь, ты лучше туда вон подсунь. Ну вот, повело, ты погляди, погляди!

— Заладил. Переделать можно.

8

Алевтина пришла, когда фронтончик и обшивка боковая сияли новым тесом. Степан взялся подгонять ступеньки. Старые плахи еще годились, только с краев обрезать, да Женька отыскала и принесла еще хороший конец доски.

Алевтина опустилась на лавочку, врытую у цоколя, как была в фартуке и белом платке, повязанном крепко по голове. Ни волоска не падало на лицо, и оттого лицо выглядело крупнее, голее, бабистее — чудно, но еще красивее показалось оно Степану: такое броское, цветущее зрелой бабьей красотой, подсвеченной усмешкой.

Усмешку эту он теперь открыл — раньше она так не усмехалась: вроде горькая, а вроде и счастливая: «Пожалей меня, — говорила усмешка, — молодость-то моя — тю-тю, проходит, а я вон какая, все радости хочется».

Собрав фартук на сторону, она вытянула ноги в лиловых резиновых сапогах и, подтянув выше колен тугую черную юбку, потирала голые загорелые икры.

— Ну ладно, — сказал Серега, — давай я тюкну. — И взял топор у Степана.

«Тюкни, тюкни, эк тебя пробрало», — подумал Степан, стараясь не замечать Алевтининых ног.

Его тоже вроде бы качало от тягучего липового духа, поплывшего над деревней. Липы росли почти у каждого дома, пчелы враз зажужжали, загудели в них. Теперь так протянется с неделю: выйдешь на крыльцо и чуешь — плавает деревня в меду. Запах меда проникал в дома тонкой струей, тек на террасы, обдавал и сбивал с ног. От него кружилась голова и становилось легко сердцу.

— Мило-дорого глядеть на тверезых мужиков, — как бы задумчиво и ласково промолвила Алевтина и вздохнула: — Ой, Степан, наши бабы при жизни должны тебе памятник поставить — такой ты мужи-ик! И где еще такой есть?

— Нигде не найдешь, — осип вдруг Степан, — я тебе давно говорил, а ты не верила, — и пнул ногой чурбак. Чурбак покатился и, пока возвращал его обратно, можно было придать лицу равнодушное выражение.

— Знает кошка, чье мясо съела, — как-то непонятно моргнул Серега Алевтине. — Ты не подлизывайся, не подлизывайся! — И, сорвав веточку над головой, поведя под носом белым, изжелта пушистеньким комочком, сказал весело: — Говорят, один писатель прописал в книжке деревенского мужика — пьянь забулдыжную. Пойду завтра в библиотеку, спрошу.

— Почитай, почитай, а то еще необразованный на этот счет. И все-то ты зна-аешь!.. — насмешливо и недобро глядя на него, сказала Алевтина.

— Ну, где уж нам все-то знать. Тут с головой никак не совладаешь, а то бы я мно-ого чего прознал, — словно бы пригрозил Серега.

Степану стало жалко его.

— Вот муравьи ведут строгую жизнь, — сказал он. — Все у них в железной дисциплине, — я читал, правда.

— А Юрка ваш только про шпионов читает, никакого больше интереса нет, — высказалась вдруг Женька, сидевшая до сих пор смирненько. — Как начнет рассказывать…

— Женечка, дочка, иди убираться, Машке пора выносить, я сейчас тоже приду, ужин буду готовить, — торопливо проговорила Алевтина.

— И про шпионов надо, — бросил Степан уходящей Женьке. — Много мы про них знаем? Живем себе — думаем, везде тишь, как у нас.

— Ага, хорошая тишь, — кивнула Женька с порога на небо.

А в небе действительно нарастал гул, поглощая отдаленное уже ворчание трактора и все звуки в деревне и на шоссе.

— На нас прет, — задрал Серега голову.

Слова его потонули в оглушительном стрекоте — вертолет намеревался, кажется, разворотить крышу, но вовремя спохватился и ушел в направлении Синековской горы.

— Обзирают, сколько еще уборки, прикидывают, как поспеть, — сказал Степан. — Юрка, поди, тимофеевку сегодня положит.

— Нет, там поле большое, не скосить за день, — Алевтина подошла к штакетнику. — Слышите, мужики, как сеном напахивает?..

— Эх, надо было мне в летное училище пойти, — сказал внезапно Серега. — Все-то я свои таланты тут закопал.

— Да сиди уж, — махнула на него Алевтина. — Домик как колечко, и в доме всего наделал — чего еще надо? Бабочка хорошая, ребеночек бегает, погоди, еще насадишь.

— Нет, Аля, не насажу, — он протянул топор Степану, поерошил кудри: — Я умру скоро. Так что бабочки для меня кончены. — Он засмеялся в самые Алевтинины глаза, притянул ее одной рукой к себе за плечи, подержал, оттолкнул и пошел, не оглядываясь, вразвалку, как ходил на гулянках.

Алевтина, полуобернувшись, глядела вслед:

— Надо же, кряжина какой…

— Да уж, его болезнь — наше здоровье, — сказал Степан.

Ему показалось, она усмехнулась. Вгоняя плаху, он старался не замечать, как она наблюдает за его руками, а может быть, за лицом.

— Мне бы его годочки… — надсадно проговорил он, не поднимая головы, — уж теперь я не был бы таким дураком.

— Да?.. — Она подождала секунду. — А я никогда не жалею, чего не сделала… Ну и ладно, значит — не судьба… — досказала скороговоркой и отошла к кустам черной смородины, сидевшим в ряд: — Гляди, какие ягоды наливаются, первый год такая сильная. Сама из питомника навозила. Чего достать, привезти — все-то на мне было, он только что по дому, Федор-то мой, ни с людьми не умел договориться, ни машину сообразить. Вот рябину черноплодную посадил. К чему, думаю? Рябина — она и есть рябина, варенье из нее я не люблю — так, разве ради лекарства? А Федору и она не помогала. Вот керосин ему помогал…

Она еще многое говорила, а Степан думал: «Вот те побеседовали! Ну, не жалеешь — и ладно. И я не жалею. Есть о чем жалеть». А что керосин Федор пил — Степан и сам знал. Кто-то сказал — рак кишечника и желудка хорошо керосином пользовать, если, конечно, операции не было.

— Только у него ведь легкие болели, а не желудок. Но два года все-таки на керосине продержался, — рассказывала Алевтина. — Каждые три месяца ставил себе самогонку на поминки — плохой уже был, но пил керосин и жил — и жил, тянул. А самогонка за него же и шла. Только остатний раз и пили люди.

Она улыбалась и мелко-мелко говорила маленьким ртом, поднимая на Степана носок с затесочками, и похожа была на Женьку и не похожа. Женька попроще. Степан не вдумывался в слова, а слушал милый голос и вспоминал свое, переплетая давнишнее и сегодняшнее.

Почему-то думал всегда, что живется Алевтине за Федором легко, и жалел ее после смерти Федора, а теперь вдруг увидел: как работала прежде, так и работает, как везла воз, так и везет, и о прошлой жизни не плачет. И жалеть ее, выходило, не следует. И без Федора просуществует. Еще понял он, что бабы очень самостоятельные, самостоятельней иных мужиков, а мужики, при твердости и силе, все до единого требуют сочувствия, моральной поддержки, все время их надо подбадривать. Коснись Федора, или Сереги, или хотя бы его. Танька у него незаметная, а живет ведь, хозяйство ведет, и он, понукаемый ею, тоже что-то делает и знает, что надо делать. Возможно, за-ради нее же. А ну-ка помри он — Танька опять проживет. Он вдруг догадался об этом, вспомнив взгляды ее в последнее время — вскользь, мимо него, вроде бы он ей в тягость. А все из-за винища!..

Он с сердцем бросил следующую плаху о чурак, на который должна лечь, и тут же заметил трещину — возможно, плаха была расколота раньше. Степан оглянулся. Алевтина стояла у штакетника и глядела за деревню. Он крякнул и решил, что и так сойдет, перевернуть только надколом к стенке, к другой ступеньке, а для Алевтины стараться — все равно, что вилами по воде писать.

Глядя за шоссе в поле, Алевтина спросила вдруг:

— А Юрий ваш надумал уехать куда или как, тут останется?

Степан достал папиросы, пристально глядя ей в лопатки голубыми, навыкате, покрасневшими от натуги глазами. Она обернулась.

— Я свою Женьку не пускаю — чего ей из родного гнезда лететь, и тут судьбу можно найти, — сказала просто.

— Ну и ему незачем, — сразу успокоился Степан. — Он ведь только болтает, у него воли недостанет расстаться с деревней. Да и не надеется на себя, смирный очень. Его бы в хорошие руки — он податный, как говорит тетка, — заявил он, сам того не ожидая. Интересный выходил разговор.

— Ну и ладно, — вроде как согласилась Алевтина. — Пойду ужинать соберу, скоро кончишь-то? — и маханула через злополучную плаху.

Степан потянул воздух — а верно ведь: к запаху липы примешивался запах свежей скошенной, тронутой жаром травы, — ну и нюх у Алевтины Николаевны, не хуже, чем у Астона.

Крыльцо на глазах оформлялось, радовало прямизной, ровной переборочкой, белым, сверкающим деревом среди старых, посеревших тесин.

Степан углядел неровные прощелки в полу, устыдился, взял ножовку и, сунув между половицами, отползая на коленках, стал проходить вдоль щелей — первой, второй, третьей, а там останется лишь сдвинуть половички плотнее. Ножовка легко, послушно шла на него: вверх-вниз, вверх-вниз. «Ах, Маританна, моя Маританна, я никогда, никогда, никогда…» — опять он поймал себя на этой песне. Но пел про Маританну, а думал про Алевтину — только одно другое словечко и подставлял в уме.

9

Явилась Женька и объявила, что «мамка ужинать собрала».

Степан отряхнулся, надел пиджак. «Поди, тоже выставит выпивку, — возникло в голове, — Татьяне неприятно будет, если задуюсь в избу к Алевтине и стану с нею и Женькой пить. Взбесится, поди…» И он пошел к рукомойнику, умыл пот с лица и примял обеими руками волосы:

— Ну, куда итить?

Дом у Алевтины такой же чистый и ловкий, как она сама. Кухня, две комнаты с отдельными дверями на мост, на мосту стол, покрытый цветастой клеенкой, словно в избе, полог в клеточку. Мост отгорожен от двора, зашит доверху — скота не слыхать, а стенка выкрашена зеленой краской.

В доме — на городской манер: газовая рижская плита за сто рублей, как игрушечка, с баллоном внутри, холодильник и стиральная машина — все стояло друг за другом в кухне, а последний — умывальник: настоящая раковина и бачок с краником для зимнего пользования. Юрка тоже приволок откуда-то раковину, но старую, ни красы, ни радости от нее. Алевтина умела обставляться. И Федор до конца жизни старался. Теперь она одна осталась в этом красивом доме. Не одна, впрочем, с дочкой.

В открытую дверь видна была большая комната — по стене стулья, выкрашенные белой эмалью, телевизор под салфеточкой. Давно Степан не заходил к ним в избу и стульев белых не помнил. Алевтина рассказала, что газовую плиту привезла из города, Федор только установил. Так же и стиральную машину с холодильником.

Она собрала на кухне, они всегда тут ели.

Противно задлинькали часы на стене — вот их-то купил в районе Федор, зазвал Степана к себе, хвастал часами, а Степану тогда сразу бой не понравился, но он промолчал. Часы походили на Федора: кряжистые, темные и такие же хрипатые. Федоровские часы.

Он думал, Алевтина самогонку поставит (умела варить), а на столе посверкивала светлой искрою водка, «Старорусская», дорогая.

Степан выпил сто пятьдесят граммов — свою порцию.

— Не-ет, и как вы живете здесь, — в который раз подивился он, — машины идут и идут, и молоковозы, и трактора, и эти, идолы — мотоциклы. Ну — цивилизация! Мать ее за ногу…

— А у нас и куры привыкли — не выходят туда, — сколько осенью натрусят зерна на шоссе, а они чуют смерть, что ли? Все вокруг двора, — Алевтина снова налила ему и себе плеснула.

— Не-ет, на нашем конце лучше.

— А мне даже охотнее с ними. Ведь все мужики ездиют, вон их сколько у нас, думаю, так что поживут еще бабочки.

— Уж наша Аля скажет, — хмыкнула Женька.

— А что ж, помирать, что ли, деревне? Ты глупа еще, не понимаешь. Шоссейку провели — другая жизнь пошла. Погоди, еще чего-нибудь придумают. В совхозе у нас сколько со стороны работают. Семнадцать нациев, говорят. Вот ты не помнишь, — говорила Алевтина, воодушевляясь; поблескивая карими глазами, — до станции три, а то четыре часа ездили на наших одрах. Поедешь утром, а возвращаешься к вечеру. А что на Осташево — так тут одним лесом, топь, ног не выдерешь.

— Все дело в мосту, — сказал Степан. — И до моста машины по профилю бегали — профиль тогда нарезали. Заготовку возят — как асфальт прибьют. А мост каждой весной заново наводили. Разольется Руза, снесет мост — опять идет управляющий: «Пожалуйста, Леднев, будут наши люди на тот берег ходить, ты уж перевози их, мы тебе запишем». Да я и без записи перевозил: оттеда идут — кричат «Степан!», и отседа просятся «Степан!» Ночью покричат — а я часто в терраске спал, там хорошо слыхать — и ночью встаю, гоню лодку. Не-ет, с мостом совсем другой коленкор: почта тебе — из Волоколамска машина бежит, «скорую помощь» — пожалуйста. Когда это у нас «скорую помощь» вызывали? А тут только до Сапунова, позвонишь — тут и есть. А такси из города? Так и снуют. Да за счет моста и Редькино обстроилось, и скотные содержатся…

Он долго еще развивал мысль о прогрессе, который пришел с мостом и шоссе, и, вообще, о том, как изменилась за последние годы деревня. Когда выпивал, Степан говорил много и казался себе умным и интересным.

— Возьми себя, — внушал он. — Кто тебя назовет сейчас Алька или Алечка? Все Аля, да Алевтина.

— Еще и Николаевна прибавят, — вставила Женька.

— А какой клуб в Редькине — дворец. Окна — что ворота. Все для вас, для молодежи стараются, чтобы вы, значит — никуда отседа.

— Что ж, думаете, клуб поставили — и культура. Ну, шоссе, а по деревне идешь — ног не вытащишь, а работать где — дояркой? Как тетя Таня, с утра до ночи? Когда же в клуб ходить или книжки читать? На что мне такая культура?

— На новом скотном — в две смены будут работать. Татьяну, может, переведут. Верно мать говорит, придумают что-нибудь: квартиры с отоплением, с газом, глядишь — универсам, самообслуживанье, парк культурный, с фонтаном, с клумбами — гуляй, прохлаждайся. В Центральной уже сдали дом на тридцать шесть квартир, молодежь обеспечивают.

— А мы в Центральную не поедем, не нравится мне жить на юру, — сказала Алевтина.

— Ага, так и будем воду из колодца таскать, — уронила Женька.

— А лучше нашей воды нету! Рузская — самая лучшая для питья, — уже размахивал рукой Степан, — ее в Москву поставляют, москвичей поют.

— Поставляли бы в избу нам.

— Будут! Увидишь, будут! Доживе-ем!

— А Юру свово дядя Степан из деревни отпускать не собирается, — сказала Алевтина, покосившись на Женьку. — Ты ешь, Степан, ешь, закусывай.

— И не отпущу, ни боже мой! Чего он там не видал? Ни в Москву, ни за Москву, ни в эту, Центральную, мы и тут, живем и работаем…

— Со Знаком качества… — придохнула Женька.

— Качество — да, а знак нам к чему. Мы-то и без него вкалываем на совесть. Видал я в Москве — его даже на хлебе ставят, который в бумаге с красными разводами продается, то есть — этот, значит, хлеб, а остальные сорта — так себе. А хлеб — он весь должон быть хлебом.

— Золотой ты мужик, Степан! — разрумянившаяся, Алевтина сидела напротив, сложив руки на столе, и, улыбаясь, довольно смотрела на него. — Я смолоду тоже думала уехать, а потом как-то переменилось все, теперь не думаю. Ну, куда я поеду? Это те едут, у которых нет ничего и сами недопеченые-недовареные. Вот тут у нас семья жила из-под Калинина, Калининской области — муж, жена и ребенок, помнишь небось, медпункт переводили, им помещение дали. Так те день не вышли на работу, другой — выгнали их. Он как-то приезжал, просился: «Позвали бы нас — мы бы вернулись». Ну, их не позвали. А то еще была семья в Центральной — трое детей. Долго не прописывали, а прописали — увольняться начали. «Зачем же вы так делаете?» — спрашиваю их. — «А у нас, говорят, там лучше». — «Зачем же ехали?» — «Думали — манная с неба будет сыпаться». А она нигде не сыплется, если работаешь плохо.

— Вот и я говорю… Так что еще поживе-ем! Верно, Евгения Федоровна?

Степан слушал себя, Алевтину, слушал, как смеется Женька, говоря про мать «наша Алевтина», «уж наша Аля скажет», будто она подружка ей, и Женька, и Алевтина казались ему необыкновенными, шагнувшими далеко в новую жизнь, и опять очень хотелось породниться с Алевтиной через Женьку: «Вон она какая, собака, умная». Они, Ледневы, тоже все были умные, начиная с прадеда, и — гони дальше — дед Иван, мать Аграфена, братья ее и сестры, все поколение. Вышли из них и большевики — в Петрограде на заводах революцию делали, погибли во время блокады, тетка Анастасия и сейчас там живет. Алевтина и Женька, конечно, понимали это, и он вдруг рассердился на Татьяну, которая в сердцах, когда не могла добиться от него нужного слова, особенно на людях, ругала его: «Ну, черт немой!»

Окно начало заволакивать синью, он еще успел подумать, как незаметно время идет. Алевтина вскочила, поглядела в окно, прислушалась:

— Поди, доченька, приведи теленка.

Женька выскользнула на улицу.

— Альк, а Альк, — позвал Степан.

— Ну, чего тебе? — она все еще смотрела в окно.

— Чего… А тебе — так ничего и не надоть?..

Он привстал, потянулся к ней через стол, рука цепко скользнула по плотному, литому плечу. Она обернулась, толкнула его в грудь, он попятился, сшиб табуретку и сел на пол.

— Го-осподи! — сказала она протяжно и, показалось ему, жалея его. «Добрая», — пронеслось еще в мозгу.

И он снова потянулся, упершись локтем в пол, но встать не смог — сизый туман оглушил, забил дыхание, и он нырнул во тьму…

Очнулся Степан — чуть развиднялось. Задлинькали, захрипели часы на стене. По этим часам он тотчас все вспомнил. Во рту жгло огнем. Язык — как терка. «Подохну когда-нибудь так-то, надо бросать пить», — подумал он и тяжело поднялся. Кепка и пиджак, снятый ввиду его запыленности, когда садились за стол, лежали на табуретке, придвинутой к нему. «Ишь ты», — усмехнулся он.

Пить хотелось нестерпимо. В окошко виднелись баня и ульи. «Ничего все же хозяйство, трудно одной содержать», — опять мимолетом подумал он, взял кружку, но зачерпнуть было негде — у печки кастрюли с чем-то, может, поросенку наведено.

Он тихонько растворил дверь, вспоминая, где у Алевтины ведра — вчера же пил.

Ведра стояли на мосту на лавке — сам недавно делал ей крышки к ним, — хорошие такие покрышки, у них в деревне не полагалось держать ведра открытыми («Хоть лучинкой, да накрой, запри дорогу нечистому», — говаривала бабушка Наталья).

В пологу засмеялись — или ему почудилось? Нет, вот Алевтина отчетливо проговорила: «Тихо ты», — знать, с Женькой. Степан умилился: легли вдвоем, чтобы он, очухавшись, ненароком не полез бы к Алевтине. «Дурочка, и в мыслях не водилось, это вчера побаловался спьяна».

— Женьк, ты? — вдруг громко спросила Алевтина.

У него отнялся голос, и все внутри ухнуло в ноги, окатило холодом. В два шага оказался у двери, гремнул щеколдой, прыгнул с крыльца, выскочил за калитку палисада — дверь стукнула, и он замер в тени лиственницы за кустом шиповника.

Луна была зеленая, блескучая, как перламутровая. Он не смел поворотиться, только знал, что она на крыльце. Алевтина постояла, скрипнула дверью, и он услыхал, как произнесла бессонно: «Да это твой утек, продрыхся, наверное».

Степан затаился, приклеенный к стволу — в руках держал кружку и не знал, что делать, вернуться и поставить на крыльце, тут положить или взять с собой.

Все же приоткрыл калитку и сунул кружку на лавочку, на которой недавно сидела Алевтина и смеялась с ним и Серегой.

Совершенно отрезвевший, он шел по деревне нетвердо, натуго запахнув пиджак, сунув руки под мышки, сжавшись, нахлобучив кепку на самые глаза.

В полог идти не мог, прокрался в терраску, но дверь, так и непочиненная, заскрежетала, и Татьяна крикнула:

— Пришел, кот?

«Кто кот? Право, кот. Завтра же сделаю дверь, там и делов-то всего ничего».

10

Он мучился, думая, что напрасно убежал, надо было подойти, поднять полог и сказать: «Здравствуйте, бояре!» Какие бояре? Черт знает что, отметал он странные мысли.

То ему казалось, надо все-таки бежать и стянуть сына с постели. «Вот, старая сука, туда же, водку на стол». Сейчас ему было горше всего, что она, как все, поставила водку. Так и не заснул. Едва начало светать, поднялся, ушел косить, — слава богу, косу отбил вчера.

Татьяна еще не вставала. Да спала ли она? Степану стало жалко ее. Возможно, потому и решил косить на Синековской горе: там можно хорошо взять — на полянах между осинниками и ромашка с колокольцами, и донник, и клевер с викою. И везде-то травы выперли выше пояса, а овсы, рожь — руку не просунешь.

Самсон-сеногной девятого устоял, ни громушка не слыхали, ни дождя не выпало — обещал, следовательно, шесть погожих недель. Этот святой не супротивничал совхозным планам, и бабы радовались, что будут с сеном. Впрочем, шибко-то не надеялись, торопились, убирали по силе-возможности.

На поле в ямах и колдобинах стояли белые лужи. Трава в росе засыпана мокрыми искрами. Подставив спинки всходившему солнцу, каждая травина блестела отдельно.

При единоличном хозяйстве, рассказывал дед Иван, соберутся мужики у двора утром и решают: «Ну, пойдем косить или нет?» — «Росы нету, ребята, сухорос настоящий, не надо бы косить — дождик будет». — «Ну, тогда по дворам». Кто прогулял ночь, не выспался — вот уж рад, идет досыпать.

Степан шагал межой, разделявшей клевера и полотна тимофеевки, поваленной вчера Юркой. Межа тут испокон века, только до колхозов она отделяла отруб Ледневых от отруба Хлебиных — и так уж случилось, что и в колхозе, и в совхозе земля в этом месте делилась надвое, пускалась под разные культуры — слишком различна была: слева, на бывшем ледневском отрубе — ближе к дороге, разрезана оврагом, вся неровная, а справа равнина до самого леса, приподнята, словно лопатка под солнышком. По опушкам ягоде нету обора. Ржи и овсы у Хлебиных были всегда высоки и ровны, а у Ледневых, даром что семья старательная, поля выходили с проплешинами, прорастали васильком и лебедою; а то дед Иван эксперименты делал — засевал пшеницею, а пшеница родилась плохо.

Теперь межа стала шире, изъезжена, извожена тракторами (нога оступалась в рытвинах), по левому краю поросла ромашкой, оттенявшей клевера. Эту ромашку он помнил с детства. Если дед Иван подвигал сюда рожь, ромашка с васильками мешалась с метелками; межа и всегда была пестрой, так и лезли всякие смешные травки и цветики — был и как бы анютин глазок, только крохотный, точно карликовый мотылек качался на тонкой голенькой ножке, — пучки их торчали повсюду вдоль жесткого соломенного изножья ржи.

Раньше в лес ходили «узенькой дорожкой», протоптанной по ледневскому отрубу — у Хлебиных на отрубе тропу не торили. А по меже они с Ванькой Хлебиным бегали иногда за теленком — Хлебины привязывали теленка в овражке у самого леса. Бегали строго по меже — ни-ни в рожь сбиться или по овсам промахнуть. Уважительное чувство к посевам Хлебиных заставляло подтянуться. Долгонька была межа, особенно, когда возвращались. Телок тащил их, они колдыбали по меже, держась за длинную отполированную, тяжелую цепь. Иногда он вырывался, и они гнались, стараясь нагнуться и ухватить конец убегавшей цепи, хохотали, толкались, стукались головами, а сердце екало: как бы не упустить телка, как бы не хлестанул по хлебинским овсам. Но телок держал правее, к дому и частенько спрямлял путь по отрубу Ледневых.

«Хороший был отруб, — подумал Степан с тихой и сладкой болью в сердце, — худенький, но веселый, простой».

Давно уже все стежки-дорожки запаханы, в лес идешь — с самого начала по закраинам или вот по этой меже. В лес, соображал Степан, далеко не следует заходить, надо найти луговину где-нибудь на месте пропавших посадок, а Юрка сообразит, как вывезти сено на тракторе.

Подумал о Юрке — и опять затрясло («Так и не пришел ночевать, мерзавец, совсем обнаглел!»). И пока бежал к опушке, отмахивал в своем вылинявшем пиджачишке, клял Алевтину и сына, навешивая названия, каких сроду и не произносил.

Теперь он видел, какая Алевтина «стерва». Ведь подумал о ней так еще после войны — был случай, да и много раз распалялся, но потом с него соскакивало, и Алевтина, словно кто выносил ее на ладошке, становилась вновь привлекательной.

И уж обидней обидного — что, как все, выставила бутылку. За крышки к ведрам он ничего не взял, и она сказала «ой, спасибо, Степаша», полопотала и ушла. Он вспомнил, как располыхался вчера, разговорился, каким петухом держался — провалиться бы! И как она после-то, когда за шиповником схоронился: «Да это твой утек, продрыхся, наверное». Просто так: «твой утек». И голос безразличный, сухой. Они жили совсем отдельно от него, забыли, что он для них когда-то значил. И Юрка, хорош гусь, недотепа-недотепа, а такое отмочил, про что в деревне и не слыхивали.

И вспомнил, что едва учуял движение в пологу и смех — разволновался, а когда она окликнула Женьку, сразу понял, кто в пологу, еще до того, как на крыльце сказала «это твой утек».

Степан пересек овражек, забитый высокой травой. Цветной овражек, всеми красками изукрашенный: и лиловым, и малиновым, и желтым. Пушистые белые зонтики оттеняли гребень, купно теснились, источали тонкий одуряющий запах. Но Степану хотелось через лес, непременно через лес, по мхам, по кочкам, мимо старых знакомых пней, сквозь известную семью мачтовых сосен, осеняющих крылами опушку с широким разливом черничника.

Утром в лесу тихо и прекрасно. Солнечно-пестро. Глядишь и видишь, как высвечивает солнце деревья впереди — березу, ольху. Думаешь, там поляна, продираешься по крапиве, а там те же гущина и заросли. Обманно так.

В лесу полно тропок, а на них следы копыт лосей и кабанов. Мох в иных местах перевернут вместе с землей в большой окружности. Поспевает кое-где черника. Земляника запаздывала, — только возле пней, на припеке краснели ягоды.

На игольнике, крытом старыми черными листьями осины, выскочил подосиновик, белоногий, голенастенький, в шапочке набекрень. Степан сунул его в карман и вышел на широкий росплеск разнотравья среди осиновых и березовых кущ, перемежавшихся малинниками на месте пропавших посадок.

Пока он косил, один случай после войны все стучал ему в голову. Колхозы тогда укрупняли, Холсты слили еще с четырьмя деревнями в одно хозяйство, сконцентрировали вокруг Редькина. И сразу открыли несколько производств: маслобойку, валяльню и кирпичный завод. У правления появились средства, решили расширить молотилку, добились подвода к ней электроэнергии. У молотильного шатра выросли столбы, на одном — металлический ящик с картинкой: череп, а под ним надпись «смертельно!»

Помнилось — молотили рожь. Облака пыли оседали на плечи и руки — только глаза блестели с измененных серых лиц. Запах пыли стоял в воздухе. Гул реял над молотильным шатром — вот как рокот Юркиного трактора сейчас над полем за лесом. А небо тоже ровное, голубое, солнце и рожь, убегавшая в машину, — одной окраски.

Девчата — и среди них Алька — подтаскивали к молотилке тяжелые, перепоясанные снопы, брали за головы, бросали на полок, а его мать, Аграфена, костистая и сухая, скоро секла пояса ножом, отталкивала к барабану.

Барабан работал без перебоя, ровно стукоча. Тетка Анна Свиридова всегда была подавалой — высокая, толстая, в очках от пыли, но чуткая в деле, пальцами, обмотанными красными тряпками, пускала в машину бесконечную золотую ленту ржи. Стреляло зерно. Едва успевали подносить, подавать, совать и — подхватывать, отгребать и тут же скирдовать вытряхнутую пережеванную солому. С шумом, будто падал огромный воз, солома вываливалась из машины на грабли бабам. Они принимали ее друг от друга и отдавали на тележку, а лошадь тащила к растущему омету. Здесь ее в последний раз, как знамя, вскидывали над головой. Марфа Хлебина, рдея щеками сквозь пыль, укладывала вороха, ребятишки с визгом и криком утаптывали.

К стуку барабана, шуму соломы примешивался неумолчный рокот веялки. Мужики лубяными мерами носили от барабана раздробленные, обмолоченные колосья, ссыпали в веялку, а снизу, с другой стороны, плотным густым потоком лилось зерно, очищенное от мякины, — ее сенными корзинами уносили по домам бабы — порыться курам.

Он помнил, как подставлял под совок веялки ладони и купал руки в обильном тяжелом зерне.

Гул молотилки, рокот веялки, шум соломы, шелест ссыпаемого в мешки зерна и посейчас жили в нем, а с ними — черные, радостные, смеющиеся глаза Альки. А ведь тогда он уже гулял с Танькой-кирпичницей…

Он крутил веялку, его просмеяли: «Ему что, крути да крути, жениться давно пора, а матка все сдобниками кормит, ишь отъелся — с неделю ростом, с год вышины».

Ну да, дядя Григорий Пудов и просмеял. А к чему? Так уж было заведено — просмеивать друг дружку, и Степан никогда не обижался, усмехнется — и все. А тут бросил крутить, пошел за мерой. Да загляделся на мать — как бы палец не отсекла! А зерно и выстрели, и щелкани его по скуле. Схватился за скулу да оглянулся — не видал ли кто. Смотрит — Алька хохочет, зашлась в смехе, будто это она подстроила.

В перекур на соломе устроили кучу малу. Он оказался под самым низом, а она, Алька-то, на нем. Ее крепко притиснули к нему — колкую, горячую, пахнувшую соломой и пылью. Черные мягкие волосы засыпали ему лицо — так и задохнулся. Уже все подымались, смеясь, отряхиваясь, а она все еще прижималась. «Вот стерва!» — подумал он, но радостно, победно. И долго лежал — не хотелось вставать. И вот это — как смеялись радостно и лукаво глаза ее и как не хотелось вставать с соломы — долго помнилось.

Он женился вскоре, а про Альку поговаривали, что с трактористом одним вяжется. Но она все прибегала: «Степа, сделай то да то, Степаша, сделай». И он делал, однако не решался пойти к ней, хотя уже тогда понял, что, не сходясь, сошлись они, и просто так не разойтись им в жизни.

И когда Алевтина вышла за Федора, лет на двенадцать старше, Степан опять подумал: «Вот стерва», но уже с озлоблением и обидой.

И еще были случаи, были…

Вспоминалось уже вяло. Степан намахался, и солнце горячило, сушило взмокшую спину, играло паром, дымно стоящим над положенною травой. На тимофеевке покряхтывал трактор. Степан отмечал сердцем дальний стрекот, приближение, удаление — трактор шел по кругу.

Голову стало припекать. Волосы на макушке вылезали у Степана, Татьяна сколько раз говорила: «Ну, папка, плешь у тебя скоро совсем проявится, знать, думаешь много, черт немой».

Он отыскал под кустами пиджак, кепку, надвинул ее на глаза, взялся поперек косья и пошел из лесу.

Шел и думал, что надо бы расстараться, накосить побольше. Комбикорма или зерна негде купить, а за сено можно получить в совхозе: за центнер сена дают тридцать рублей — ну, это дешево, конечно, зато зерно отпустят по себестоимости: центнер пшеницы — четырнадцать рубликов, а овса, ячменя — и того меньше. Выгода! И корми, пожалуйста, поросенка, уток, какую там птицу, а зимой и телушка потребует хлебушка. Из Сапунова или Редькина не навозишься, да и обходится дорого.

К рокоту трактора Степан привык и думал под него, но едва завидел движущуюся по ту сторону поля машину, маячивший в кабине красный свитер Юрия, его белую голову, почувствовал, как ярость подкатила к горлу.

Поле было заштриховано черно-сизыми столбиками тимофеевки. Ноги заплетались в густой траве, голова кружилась, то ли от гнева, то ли от душного бражного запаха.

Он вышел на скошенное. Две косилки за трактором низко резали тимофеевку, она падала, ровно кладя головки вдоль полос. Нежные метелки, захваченные сбоку, ложились косо, и выходило, будто поле устлано сизо-розовыми с темной каймой холстами. Степан мимолетно подумал, что руки человека никогда не скосили бы так красиво и тонко.

Внезапно трактор встал, Юрий спрыгнул на землю и, обойдя машину, нагнувшись, что-то делал с косилками.

— А, боисси… — произнес вслух Степан и остановился, тоскливо всматриваясь. Согнутая спина Юрки, обтянутая красным свитером, низко склонившаяся голова — лица не видать, то, что он так медлил — все это внезапно пронзило Степана. Сердцем ощутив стыд сына, он вдруг махнул рукой и снова проговорил: — А, черт с тобой!

И как только сказал и подумал так, что-то словно бы отпустило его — тоскливая, жалкая пустота закружила голову, хотелось лечь в эти холсты и ни о чем больше не думать.

Трактор пополз наконец навстречу, но Степан свернул вправо, к деревне. Ноги утопали, заплетались в скошенном, везли за собой траву. Так он шел и шел в мягком сочном запахе зеленой, чуть привядшей травы со сладко ноющим сердцем, и вышел на сытный, душный запах сена.

Жаворонки били, трепетали крылами над сеном, падали в него и чуликали, точно в небе. Эту часть поля Юрка скосил еще вчера, а сейчас два трактора сгребали просохшие полотна в валки, валки собирали в копны, волокушами подтягивали копны к стогометателю. А тот, выставив могучие красные вилы, отправлял их на стог. Последними поспевали женщины с граблями, подгребая незахваченное, перележалое складывая отдельно. Работа шла как на устойчивом конвейере.

Женщин и парней работало немного, Степан узнавал баб из Редькина и Сапунова. Алевтина в белом платке возвышалась на стогу. Вдвоем с Тонькой Горшковой они принимали на вилы копну и укладывали. Стог вымахал здоров и широк. И опять Степан подумал: не сравнять эту работу с прежнею. Чтобы заложить маломальский стожок, приходилось надстраивать ворота возле стога, сено на вилах подавали стоящему на воротах, а уж он передавал тебе, если ты клал стог. Степану не раз приходилось, вертелся как мог, поспевал из любого угла подхватить охапку — не будет же он как стогометатель подходить с той стороны, с какой тебе нужно. А топтать надо на совесть, иначе стог расползется.

Степан шел, и запахи скошенного сена текли, наплывали волнами до деревни, мешались с запахом липы. Или это деревня плавала в медовом духе?

11

Серегу Пудова положили в больницу. Жена его Вера и мать ездили к нему по субботам и воскресеньям и всякий раз приезжали убитые. Говорили — плохой Серега, чудной стал. Степан слушал их с недоверием и выжидал случая проведать Серегу.

Случай почти выходил: надо было достать в городе стекла — в горенке расширил оконце да так кой-где клинышки требовалось надставить. А тут еще появилась статья в местной газете — всю деревню на ноги подняла.

Мужики и бабы собирались возле дворов, останавливались на дороге, митинговали у колодцев — обсуждали, прикидывали, что в статье правда, а что туман. Дела у людей не делались, руки отваливались. В статейке той секретарь парткома совхоза приоткрывал перспективы дальнейшей жизни. И в самой дальней точке прорисовывалась голимая степь на месте селений и деревень, что меж перелесками и лесами взбегают сейчас на живописные бугры Средне-Русской возвышенности и опускаются к светлым, живым ее речкам — вплоть до самого Волоколамска! Только два жилых очага собирались оставить: Центральную усадьбу да Редькино, — хоть далеко приходилось сие звенышко от Центральной, да, видно, глубоко пустили корешки в землю редькинцы — просто не сковырнешь. А может, была в том своя какая выгода.

— Ну, жена, не переведут тебя на новую ферму, какая ж ты «комсомольско-молодежная», это вот Тамарка на тот год… — говорил Степан, изучая газетку. — Вот пишут же: «Уже сейчас коллектив совхоза можно назвать молодежным. Здесь трудятся около 200 человек в возрасте до 35 лет…» И дальше: «Были введены в строй две новые животноводческие фермы на 400 голов каждая, в новых условиях производства работают молодые доярки и кормачи. Создание молодежно-комсомольских ферм…» И так и далее.

— Много они там могут одни, без нас, — заносчиво отвечала Татьяна. — Механизация-то первое время только действовала хорошо, а тут спортилось чего-то — и весь удой утренний в навоз ушел, управляющая сама бегала, уговаривала слесарей со слезами… А рев стоит — коров не успевают кормить!

— Это нала-адят… Вишь, что говорят: «Молодым по плечу решить большие задачи, связанные с комплексным развитием хозяйства».

Дальше рассказывалось, как скрупулезно разрабатывался проект застройки Центральной усадьбы совхоза, куда предлагалось переселить пятнадцать деревень. Степан зачитал все поименно.

— На новое поколение упирают, к ним приспосабливают, — комментировал он и зачитывал: — «Композиционным ядром поселка станет общественный центр, архитектурный ансамбль которого формируется зданием клуба на триста мест и пятиэтажным жилым домом с переоборудованным первым этажом под торговые ряды. При этом жилой дом с торговыми рядами удачно замкнет пешеходный бульвар (он свяжет центр поселка с производственной зоной)… Предусматривается организовать централизованное водоснабжение, канализацию, теплоснабжение. Газоснабжение — от сети природного газа»…

Он передохнул, пробегая глазами прочитанное. Почти все, что рисовал недавно в одном разговоре как сказку, кто-то давно перевел на бумагу и утверждал в жизнь. И даже про клубы сказано Женькиными словами: «Сейчас не бывает: появится клуб — и все решилось, дали квартиры — и нет проблем». И далее — насчет интереса к труду, возможностей образования, удовлетворения «своих эстетических и духовных запросов». Итак — сбывалось!..

У Степана занималось внутри от какого-то торжества, и так и рвалось наружу: «А я что говорил? Вот именно это я и говорил!» И в то же время тревожное, какое-то зыбкое состояние не позволяло сидеть на месте, несло по деревне.

Воронков к статье отнесся хладнокровно: «Да ну, — сказал он, стоя в раздумье возле двора, — это так, молодежь хотят в совхоз привлечь… Когда-то они еще развернутся… Я вот думаю — где кирпичи брать, надо дом на фундамент ставить, опять бревно из подбора выпало, да и холодно зимами; когда на фундаменте, все-таки снизу не поддует. А то Катерина жалуется…»

Григорий Пудов сидел на лавочке у палисада и глядел вдоль деревни. Серые валенки — нога на ногу, как всегда, — таким образом Пудов производил облегчение больной ноге. Степан воротился с войны, а Григорий Пудов уже колдыбал в серых валенках по деревне — из конца в конец, весь в заботе о севе, поставках, хлебозаготовках. Частенько палкой своей стучал в наличники, раздавая наряды на работу. Лет пять этак проколдыбал в председателях. И все в серых валенках, был уверен, что шерсть от серых овец теплее, а культя все равно мерзла.

— Хотел полы красить — теперь не буду, баба не велит, — все равно переселят, — заявил он, сложив руки на груди и покачивая валенком. — А мне без разницы, как говорит мой Серега. Не дали машину — ну и хрен с ними. Ниточкину дали — он что же, больней меня? А меня раздели — велели до дверей пройтись; прошелся, они говорят: «На твоей ноге еще пахать можно». Ну, и пожалуйста!

Григорий Пудов не уставал повторять, как ему отказали на комиссии в Московском облсобесе. Сегодня на работе они детально обсудили поведение инвалидов Отечественной войны, подавших заявления на инвалидную машинешку, и врачей комиссии, но Григория не перестали мучить разные обстоятельства дела.

— Э-эх, люди… — подивился Степан то ли врачам, то ли Григорию и кивнул на штабель кирпича, выставившийся из-за угла Серегиного дома: — Чего с баней-то будет?

— А кто его знает. Меня не касается. Да теперь когда-то еще операцию сделают, да после операции сколько пройдет. На мозгах операция — это дело такое… Да-а, много чего насулили нам в газете — ну, уж они там раз задумали, будь уверен…

«…А как же — все для человека!» — сказал бы Серега Пудов. Он мастер на такие слова. «А мне деваться куда? — задавал ему вопрос Степан. — Или мне доли нету? Или Хлебину? Борису Николаевичу? Воронкову? Да возьми любого у нас, спроси, захочет ли перетаскивать свои кости в другое место?» — «А может, тебя к тому времени уже на Курганы снесут». — «Гляди, снесли! Теперь с каждым годом жизнь спорчее идет. Ну, допустим, я, а Юрка, девчонки как? Смотри, не успеешь ахнуть…»

Это Степан крутил в уме, когда уже сел в автобус и взял билет до Волоколамска, договорившись в бригаде, что сегодняшние послеобеденные часы потом отработает.

Пока достал стекла нужного размера — три листа, настало время свиданий с больными. Он купил волоколамских «Коровок» — других конфет в Холстах не признавали — полкило для Сереги и полкило для своих. Хотел зайти выпить пива — жажда уже одолевала, но решил погодить — даже после пива неудобно заявляться к Сереге: ему-то строго-настрого запретили хмельное.

В вестибюле старой Волоколамской больницы, построенной еще купечеством, Степан, справляясь о Сереге, внезапно разволновался — вестибюль был гулок и строг, как церковь, и люди в белом, мелькавшие в окошке справочной и проходившие по коридорам, казалось, заведовали жизнью и смертью.

Серегу позвали, он вышел, осунувшийся и побелевший, точно отмывшийся, отчего появилась странная нестойкость во всем его облике, а главное — поглядел на Степана, будто видел вчера, и ничего не спросил — ни зачем приехал, ни про деревенские новости.

Они посидели на широкой, залосненной, окрашенной темной половой краской скамье. Степан в подробностях рассказал про стекло — как в двух магазинах не оказалось, а на станции есть, но не продают: три ящика открыли — во всех битое, а больше не открывают, будут писать рекламацию. И как продавщица, уже в городе, смилостивилась, вынесла три листа (для себя оставила!). Эти три листа стояли тут же, завязанные в тряпку, взятую из дома.

Серега на Степана не смотрел. Напротив окна росла невысокая сливка и висели на ней штук семь зеленых, уже набухавших продолговатых орешков. Серега глядел на сливку и, возможно, даже не слушал Степана.

— Федору год справили, — сказал Степан вздохнувши. — Алевтина всю деревню звала, помянули, кто хотел, — будь здоров, но я не ходил, — на хрена мне ее самогонка. Завязывать решил, так-то вот!.. — и, скосившись на Серегу и забоявшись, что не поверит, добавил скороговоркой: — Зря ты Юрку укрывал, я и сам догадывался…

Он помолчал и, прежде чем поведать, как деревня поднялась из-за статейки в газете, еще припомнил:

— К Анатолию Свиридову сын Михаил приезжал на машине — получил «Жигули». Деньги у него давно были отложены, да и удивляться нечему: инженер на заводе, на хорошем месте. Не то что мы с тобой тут… загораем…

Серега все так же глядел на сливу. Степан хлопнул его по плечу:

— Да ты не сдавайся, смотри!

Серега медленно обернулся и проговорил хриплым, задушенным голосом, какого у него никогда не бывало:

— Скажи матери — тут меня отказываются оперировать. Пусть везут в Истру, там больница есть. Или за Москву куда.

И все. И тогда Степан опять сказал:

— Да ладно тебе, не тушуйся, поживешь еще… — И встал.

Серега взглянул затравленно и зачужало. Но руку все-таки подал…

Предполагали у Сереги опухоль на мозге. Оттого и голова болела, и видеть стал плохо, оттого и сознание потерял, по случаю чего и отвезли его на «скорой» в больницу. Говорили — опухоль вырежут. Отчего отказывались теперь это сделать — Степан не мог понять. Не надеются, что выживет? Или… все равно уже?

Кровь толкалась в темя так, что пошатывало, в ушах надрывались петухи. Степан даже пивом пренебрег, отправился на автобусную станцию и долго томился там в ожидании следующего рейса.

Идти никуда не хотелось, да и стекло связывало. Тут, почти в самом центре, город крыльями взметался на холмы, старые двухэтажные белесенькие дома то поднимались ярусом над дорогой, то упадали в низину, размещаясь по-домашнему уютно в пыльных и жиденьких тополях и кленах. И пассажиры не чинились, теснились на скамейках, а кому не хватало места — присаживались на чемоданы, какие-то ящики, трубы, перекладывали вещички, хвастались покупками, жевали.

Степан глядел на людей, веселых, принарядившихся для поездки в город, с сумками, с разными веселыми свертками, и думал, зачем так глупо сказал: «поживешь еще». Это ведь, значит, прикинул, что Серега может помереть. Потому, возможно, и разговора никакого не состоялось.

Вчерашняя статья и болезнь Сереги, такая странная и внезапная, соединились в Степане и не давали ни о чем думать, ни на чем сосредоточиться — все было как бы отодвинуто и неинтересно. Сосало в желудке — с утра ничего не ел, думал закусить пойти, пива выпить, да с Серегой отпало.

И ничего хорошего он уже не замечал и не помнил, вся жизнь, показалось ему, понеслась под уклон.

На площадку станции выкатилась с горушки желтая легковая, показавшаяся знакомой. И верно, дверца приоткрылась, из нее выглянула круглая под ежик стриженная голова, и управляющий Сапуновским отделением Колдунов окликнул:

— Степан Алексеевич, автобуса ждешь? Садись ко мне, я один еду. Больше никого наших нету?

— Никого, Валентин Афанасич. Только со мной стекла.

— Давай, устраивай сзади.

— А вот я тута с ними, — Степан залез, прижал стекла коленками к переднему сиденью. — Поехали! Вы откуда ж это, от начальства?

— Да к юристу ездил.

— А я у Пудова в больнице был, у Сергея, — и Степан рассказал, как все не верил, что Сергей плохой, а это так и есть — просто неузнаваемый («Во как болезнь перевернула человека!»). А теперь в операции отказывают — видно, никуда не годится дело. — У меня даже сердце прихватило, — Степан потер грудь под пиджаком. — Тут еще статья вчерашняя. Хочу тебя спросить насчет нее, — придвинулся он к Колдунову. — Это что же означает: снесут, что ли, наши деревни? Или только рабочих коснется?

— Так ведь там ясно сказано: жители деревень будут переселены. В будущем. Жители!

— Ясней ясного. Значит, всех касается. Ну, ладно, а много они выгадают, если снесут Холсты? Они же к стороне стоят, никаких полей на их месте не устроишь, клин за деревнею, к речке который, — на нем не родит ничего. И сколько же надо затратить, чтобы деревья, годами насаженные, уничтожить — все равно, что лес свести.

— Ну, теперь просто. Пришлют бульдозер — и конец. И выкорчуют машинами.

— А как же эти… гуманные принципы? Ну, насчет населения, у которого тут деды жили и прадеды, и дома, и хозяйства — вся жизня?

— Как совмещается-то с ними? Выселяют целые села, когда искусственные моря делают. А ты посмотри, как у тех морей зажили люди?

Смеркалось быстро. Степан не заметил, как Колдунов включил подфарники, а там и дальний свет заплясал по дороге, натыкаясь на подъемники, спуски, мостки. Шоссе повсеместно расширяли, подсыпали — кучи песка то и дело бежали рядом. В светлых с подпалиной сумерках таинственно светилось иссиня-серое полотно, теснимое с боков лесом, кустарником.

— А я, Валентин Афанасич, вот что думаю. Ну, ежели Раково выселять — так полдела, у них там пять домов осталось, им уже и почту не носят — это да, но что касается Холстов… Такую красоту сводить с земли — не менее как головотяпство. И ведь не море, нет. Ежели вам нужны эти три гектара — сведи вон кусты, подними пустошь, а людей не трожь. Существуют памятники архитектуры, охраняемые государством, так и деревни — если все-то сведешь в современные поселки типовые, то никогда и не вспомнишь, как умели деды места выбирать для поселения, как любили они красу природы и, вообще, жизни и нам ее завещали.

— Пожалуй, в твоей мысли есть стоящее зерно, но проклюнется оно, очень боюсь, через несколько десятков лет. Видишь ли, сейчас в деревне происходит сложный процесс…

И Колдунов облек в слова то, что нутром чувствовал Степан, старался постичь последние годы. Задумчиво глядя на дорогу, Колдунов размышлял вслух, может быть впервые для себя формулируя мысли о том, что с разрушением старой деревни уходят старые народные традиции. Они уходят со старшим поколением, хранившим в себе ее духовные ценности. Как селится деревня, как складываются отношения в ней, как складывались отношения к земле, к природе, скотине, зверью… как это было все взаимосвязано… каждый холм, горушка, лес, опушка, всякое место — все названо, обжито, пронизано любовью человеческой…

Новому поколению, на молодые плечи которого свалилось огромнейшее хозяйство, огромнейшие экономические задачи, некогда думать о тех взаимосвязях. Жизнь настолько нова и огромна, настолько оснащена машинами, заслонившими зачастую прежние связи с землей.

— Словом, многое, многое исчезает. И что делать, чтобы этого не случилось, что? Поздно будет, поздно, когда много лет спустя спохватятся…

— А чего? Самые хорошие деревни надо оставить и жителей их сделать вроде смотрителей, сторожей, — убежденно сказал Степан.

— Ты, конечно, человек практический, но… утопист! Ведь для тебя твоя деревня хороша, а для другого — его.

— Ну уж нет, можно такого арбитра найтить. Ну, чтобы как частный случай.

— Арбитры-то — они тоже разными бывают, — усмехнулся Колдунов и даже поскреб ежик, облепивший большую круглую голову.

— Ну вот, ты скажи, зачем же мы сейчас стараемся, дома в Сапунове строим — тебе, например? Уж сразу бы и селили в Центральной усадьбе.

— Мне-то?..

— А еще я хотел тебе давно сказать, ну, поговорить, — снова сказал Степан, следуя внезапно возникшему чувству, с полным убеждением, что возникло оно раньше: — Ты про Юрку моего знаешь?..

— А что именно? Я много про него знаю.

— Да насчет Алевтины…

— Грачевой, что ли?..

По тому, как он сказал это с растяжкой, Степан понял, что Колдунов знал, но не очень верил или не хотел его расстраивать. Первый раз возникло у него желание поделиться душевной скорбью.

— Да я все уже прознал, уверился — все так, Афанасич! — сказал он с неловким смешком.

— Сколько я помню, да и по рассказам сам знаешь — всегда парни лазили к вдовушкам или солдаткам…

— Не-е, тут уж не «вдовушка», а форменная вдова… Да в наших староверских деревнях такого и заведения не было. Бабы заели бы. А ведь тут такое дело — никто ничего…

— Ну, считай, тоже знамением времени, — засмеялся Колдунов. — Да чего? Книжки-то читаешь? Сколько таких случаев в истории было? И все хорошие мужики попадались: Руссо, Бальзак, Есенин… — и ахнул вдруг: — Лисица, что ли?

Свет фар выхватил на мгновенье из темноты комок бурой шерсти на левой стороне шоссе.

— Нет, пожалуй, собака, — успел сказать Степан.

Колдунов затормозил, сдал назад.

— Собака, думаешь?

Степан всмотрелся.

— Погоди, Афанасич, не собака это, но и не лиса. Зверь какой-то.

Степан отодвинул стекла и выскочил из машины.

Большой, серо-зеленой масти барсук лежал на дороге, подогнув красивую полосатую морду — от носа под тушу подтекала черно-алая кровь. Степан опустил руку в длинную жесткую шерсть — тело барсука было горячим. Приподнял за хвост — весил барсук, как хороший баран.

Так, за хвост, и перетащил на свою сторону шоссе, Колдунов открыл переднюю дверцу:

— Куда ты его?

— Барсучина. Ребятам покажу.

— Греха с тобой не оберешься.

— Да ну, все равно загинул, — Степан втянул барсука в передок машины и сам взгромоздился над ним. — Только бы не намарать тебе тут.

Сколько животных погибало на дорогах от машин!

Колдунов рассказал, что работал в Башкирии, там держат гусей стадами, а пространства огромные, автомобили колесят во множестве, и вечерами, в сумерках, вокруг сел подбитые гуси платками белеют по степи. Если горячие попадутся — подбирают и едят, ничего.

— А как же вы из Башкирии да к нам?

— А у меня Люба оттуда. Но прижиться так и не смог, я ведь здешний, с Шаховской.

— И я никуда не могу тронуться. Узнавал насчет Сибири — жизнь там повольней, чем у нас.

— Уж куда вольнее в Башкирии…

— Вот, а ты говоришь. Да я без Холстов подохну! — радостно проговорил Степан, чуя, как из-под ног к нему подымался тяжелый барсучий запах, а в запахе том — и весомость барсучьей мясной туши, и длинная жесткая шерсть его, и потаенность лесного логова, — они-то и сообщали Степану веселое чувство, которое накатывало всегда вблизи зверья.

— Разве я это говорю, чудак? — вздохнул Колдунов. — Да и делать что-нибудь надо, создавать тут человеческие условия, нельзя же мириться с тем, что молодежь утекает из села. Ну, верно, вернулись три семьи, работают в совхозе, а сколько сигануло на фабрики? Видал по телевизору училище животноводов? По последнему слову науки и учатся и живут. Думаешь, понравится им тут? А надо, чтобы понравилось. Так что и про сортиры теплые надо думать, и про стадионы, и про условия работы. Теперь человек хочет прожить жизнь красиво во всех смыслах — коротка ведь у всех она, жизнь-то, так отчего одним нужно, а другим нет?

— Серега вот очень понимал это, Пудов.

— Понимает, ты хочешь сказать?.. Ну, куда же я тебя с барсуком? К подъезду, что ли, доставить?

— Уважь, Афанасич!

Они были у Сапунова. Шоссе рвануло влево, едва не подсекнув будущий колдуновский дом, мелькнувший черными ребрами сквозной кровли.

— Взяли все-таки пополам: сколько листов серого, столько же зеленого, — сказал Степан про шифер, который наконец-то прибыл. — Кладовщик уперся, берите, говорит, один какой, не розните мне материал, а я помню — Серега мечтал в клетку тебе кровлю покрыть, как доску шахматную, — мы тогда еще не знали, какой придет шифер, однако он желал — видал где-то. А хорошо, что дом на перекрестии стоит, побежит дочка за малиной — тебе видать, как из лесу выходит, направится в Редькино — опять на виду.

Колдунов довез Степана до Холстов, проехал вдоль деревни, подождал, пока Степан выгрузил барсука, втащил его на крыльцо и вернулся за стеклами.

Перегнувшись через спинку сиденья, он помог ему открыть заднюю дверцу. Степан потянул стекла — там звякнуло и посыпалось.

— Мать твою за ногу, — выругался Степан. — Одно вдребезги, а у другого угол отшиблен.

— Как же так? Надо было держать.

— Да черт с ими, еще съезжу, — и в самом деле сожаление Степан испытывал туманное, нечеткое, как отзвук давнего желания.

Татьяна еще не возвращалась. Поужинав наскоро с ребятами, Степан выволок барсука через нижний мост (что перед овшаником) во двор, уложил на солому. Когда Валерка и Люська вдоволь нагляделись и нащупались, принялся разделывать.

Дух шел невообразимый. Барсук — вонючий, еще хуже лисицы. Ловко, скупыми движеньями Степан распарывал кожу по животу — шерсть облезла, голое пузо глядело сквозь редкие длинные серые волосы — пролысел зверь здорово. Летний, он не набрал еще жира, мясные, темно-красные мышцы упруго выкатывались из-под ножа, отсекавшего кожу.

Степан разрубил тушу, сложил в таз, плотно накрыл и спрятал в овшанике подальше — мясо так воняло, что он опасался относительно Астона — вдруг откажется жрать. Поросенок — тот все счавкает. Самое меньшее — на неделю еды. Однако варить барсука придется самому — Татьяну воротит от одного вида ободранной лисьей тушки. Как бы не испортился, время теплое…

Когда он растягивал шкуру на большом куске оргалита (все собирался обить терраску), пришла Татьяна. Переволнованный событиями дня, Степан ходил вокруг нее, сидел, разговаривал и рассказывал, как Колдунов довез с барсуком до крыльца.

— А его ведь снимают с управляющих — сегодня говорили, — сообщила вдруг Татьяна.

— Как это снимают?

— А так, за приписки денежные. Бабы косы обмывали — он им денег выписал, за работу будто, а кто-то доказал. Или уж дознался как-то. Он и в город сегодня за тем ездил — в райком, что ли, вызывали.

— А ведь он и говорил — к юристу!

— Ну вот-вот.

— А как же дом теперь?

— А никак. Не поселят его теперь в дом ваш, и все.

12

Все жалели сапуновского управляющего. Управляющие сменялись часто, а Колдунов был деловой, не матерщинник, понимал и в агротехнике, и в машинах, спрашивал с людей, зато умел и поощрить — премию, благодарность дать или послать на слет.

«Ну, выделил на гулянку — уже и казнить? Бабы, да все одно и мужики, зря разгуливаться не будут, но если подошел край, надо уважить», — кричали рабочие совхоза.

Плотники кряхтели недовольно, накрывая наконец шифером дом для молодых специалистов.

Крыть шифером, когда недавно по деревням сплошь крылось дранью, само по себе было радостным делом. И трудность, и быстрота, и новизна его вносили в привычную плотницкую работу свежину, будто и работники, и работа, и жизнь стали классом повыше. Да так оно и обстояло.

Но сегодня — радость не в радость мужикам. Они как бы участвовали в деле, противном их совести, и сознание этого рождало в них единство и близость, которые они знали, но которые не замечались повседневно.

Степан сидел на крыше, Воронков и Григорий Пудов страховали его и подавали шифер. Листы крупные, последнего производства — и все было трудно. Плотники садились на крыльцо, подолгу курили. Раньше возникли бы разговоры, кто как кроет, что лучше подкладывать под шифер, какой шифер наловчились выпускать. Сегодня не то управляло ими.

— Знаменский долго был, четыре года, — говорил Григорий Пудов, устроившись на верхней ступеньке и покачивая серым валенком. С тех пор как Серегу перевезли в Истринскую больницу, он ни разу не отстал от мужиков, да и они относились к работе строже. — Так нет, решили сделать парторгом совхоза как раз Знаменского. Совхоз план не выполнил — парторга долой, а место уже занято, нет ему, значит, колодки. Уехал в Истру, ближе к Москве, там хороший совхоз. Теперь вот Колдунов, — говорил Григорий, будто никто не знал историю Знаменского.

Степан как спустился с крыши, так и плюхнулся на травку, не вытоптанную у крыльца — непривычная тяжесть в ногах и руках вязала его, и он не раз уже тер себе грудь.

— Мне Татьяна порассказала — им на ферме все известно, — отвалился он на локоть, вытягивая ноги. — Косить начали не то что в один день, но близко к тому. А как стали клевер закладать, сапуновские бабы и потребовали косы обмыть. А на какие деньги? Ну, спрашивают, у кого деньги есть? Деньги, конечно, были у людей. Купили водки, закуску, да всяк свое принес. А потом написали, косил такой-то, а он не косил. И так — человек пять. Потом, когда деньги получать — Колдунову доверие. Приехал он в бухгалтерию, говорит: далеко эти рабочие, я сам получу, приедут — отдам. Его жена за всех расписалась. Получили деньги и роздали — понесли людям, у кого брали, отдали долг.

— Но тут жалобы поступили, директор не могла не отреагировать, — рассудил Пудов.

Небо было голубо беспредельно, а в нем плавали взбитые, белоснежные облака, если солнце и заходило за облако, то появлялось с другого края. Покос кончился, сено все-таки успели взять. Собственно говоря, по-настоящему косили только пять семейств, которые имели коров. Но помогала им деревня — все пользовались молоком от этих пяти коров.

Сначала окосили деревню, потом усадьбы — по три-четыре усадьбы на корову. Хозяева покупали траву или по-приятельски забирали. Кое-кто, как Степан, накосили на телок, и на продажу государству осталось.

В совхозных полях стояли стога выше сараев, заложены силосные траншеи; дворы набиты сеном, на избах — под самую крышу, — душно-душисто во дворах. Чувство удовлетворения, связанное с детства у каждого с окончанием покоса, владело людьми и понуждало к веселью. Но увольнение Колдунова вносило тревогу.

Алевтина, Марфа, Мария Артемьевна — те ничего не боялись, сбивали сходки, упирали руки в бока: «Бабы, неужели уступим?» Кому «уступим» — неизвестно, подразумевалось некое грозное начальство. Директрису не ругали — у нее, понимали, выхода не было. Предлагали сложиться и все же отметить конец покоса.

— Что-нибудь да придумают, не пропустят случая, — сказал Воронков. — Алевтина год справила, пора разговеться. У меня нос чешется — страсть!

— А меня что-то и не потягивает, — с удивлением, закашлявшись дымом, отвечал Григорий Пудов. — Траву из оврага подвез зять, а копешки до сих пор у двора. Растряс вчера — дожжик вроде собирается, опять сгреб. Третий день, как уехали Лизавета с Веркой, по череду, наверное, дежурят возле него. Говорят, главное — после операции выходить.

— Молодой, выходится…

— Я тебе откроюсь, дядя Григорий, — сказал Степан. — Глядеть на него нехорошо было. Будто в нем завод кончился…

— А ты как думал? — прикрикнул Воронков. — Опухоль на мозги давит, а от этого все. — И он в подробностях объяснил, что производит опухоль мозга, как влияет на сознание и различные функции организма. Человек он был сведущий, выписывал три газеты, журнал «Работницу», слушал лекции по радио, а по воскресеньям телевизор включал с утра.

— Степан, — Пудов, возможно, имел лишь целью перебить Воронкова, заведшегося надолго, — говорят, стог последний закладали у леса, Юрка с ними был: то конфетку Алевтине на стог кинет, то возются в сене, то глядит — не оторвется — срамотища! Она-то, конечно, цветет, Алевтина Николаевна.

— Ты зачем ему говоришь, ты Татьяне скажи, — забубнил Воронков. — Татьяна еще, может, чего-то сделает…

— Давайте работать, — Степан встал и полез на крышу.

Про Юрку с Алевтиной начали поговаривать. Татьяна пыталась к сыну подступиться. Он огрызался, пожимал плечами, а то и высмеивал мать — грубо, роняя в ее глазах Алевтину, так что она не знала, что и думать, и верила ему, и сомневалась, а Степан дивился изворотливости сына и молчал. Словом, в доме что-то нарушилось. Татьяна, хотя и перевели ее в Редькино на новую ферму, хотя и работала теперь в утреннюю смену, разговаривала только с обидой и раздражением; Степан делал вид, что не понимает ни ее, ни Юркиного лукавства, а Тамара вдруг перестала бегать к Женьке, и та не появлялась у них.

«Давно разговелись, вас не спросились», — бессмысленно стучали в голове Степана слова, а вместо них он покрикивал вниз: «Ляксандрыч, гляди, прямо? Не опустить?» И бил молотком по выпуклой, как пуговица, блестящей шляпке, вгоняя шиферный гвоздь.

Зеленые и серые ребристые квадраты узорно покрывали сторону крыши, обращенную к Холстам, когда прибежал Валерка с известием, что бабы не велели задерживаться: пойдут дачников «прописывать» — надо кому-то за вином ехать.

— А тебя кто послал?

— Мамка!

— Вот еще Селиванов нашелся, — усмехнулся Степан. Селиванов был участковый милиционер.

Еще издали Степан с удивлением заметил у своего крыльца белую лошадь. Обычно лошадь эту брали у лесника в Редькине, когда пахали огороды или опахивали картошку: собираясь артелью, за хорошее утро обрабатывали шесть-семь хозяйств… А леснику ставили бутылку. Бутылка — она как бы новая цена на всякого рода услуги: лошадь — бутылка, дрова подвезти — бутылка, сено вывезти трактором — бутылка…

Но зачем лесникова лошадь сейчас у двора стояла, Степан не мог придумать. Еще больше удивился он, застав в избе Алевтину. Она не была у Ледневых очень давно и теперь возбужденно шумела и смеялась больше Марии Артемьевны, растрясавшей с Татьяной какие-то тряпки перед зеркалом. Степан с удовлетворением вспомнил, что Юрка в Центральной усадьбе — пришли немецкие машины, ему пообещали одну.

— Почудим маленько — и средства изыщутся! — высунувшись в кухню, лихорадочно блестя черным глазом, сообщила Алевтина Степану, потерянно мотавшемуся от печки к столу.

— Дело не самое хорошее, но веселое, — прогудел он, не глядя на нее, двигая по столу сковородку с картошкой.

— А главное — верное, Степаша!

— Ты давай, ешь там, мы тут не скоро, — неестественным, тонким голосом крикнула Татьяна.

Он ел, давясь простывшей картошкой, пытаясь осознать, что изба его еще не загорелась.

Давно не «прописывали» дачников. С той самой поры, как перешли Холсты в совхоз. Развелось их за это время, как карасей в пруду: знакомства расширялись, прелести Холстов в связи с растущими средствами сообщения становились доступней, и холстовские терраски и избы в палисадниковых кущах подымались в цене. А разве сыновья, проводившие отпуск с семьями и автомобилями в старых материнских домах — не дачники?

Вся эта развеселая городская армия топтала тропинки в лугах и клеверах, шастала по лесам и оврагам, налетала на черничники-малинники, набивала корзины грибом, облеживала зеленые берега, поражая стоялое величие заречных лесов заграничной ядовитостью купальной синтетики, а то и ором транзисторов.

Из чистой избы доносились взрывы смеха и цвекот женщин, перебивавших друг друга. Алевтина носилась с углем, рисовала Татьяне усы, совала в руки портфель и объясняла, что в таком обличье она как есть доподлинный налоговый агент.

— Ты будешь деньги собирать, а я буду твоя баушка, — лопотал ее цветистый голосок. — Ты только скажи: «Это наша баушка, познакомьтесь», а уж я поговорю. Ой, эту маску Женьке в премию дали на Новом году. У них там всякие розыгрыши бывают, задачи, а она у меня умная, все помнит и все премии обирает — по четыре приза приносит. Как наденет эту чудасию, так я и сломаюсь пополам. Ладно, говорю, дурочка, брось, а то забуду, какая ты есть. А меня невозможно узнать? Степа-аша?

Веселая курносая старуха с размалеванными картонными щеками двигалась на Степана. Над задранным толстым носом галочкой знакомый платок в красную точку, на круглых боках кубовая сборчатая юбка бабушки Натальи — в ней еще мать Степана ездила выручать жеребенка, которого украли цыгане в Сергов день на ярмарке в Сапунове. Ну, Татьяна разошлась — и сундук растрясла.

Татьяна усмехалась одними губами, но усы дала себе нарисовать. «Дура, — подумал Степан, — валяй, валяй, она и тебя облапошит». Он понял, кого решила покорить Алевтина.

И неожиданно для себя, взъерошив потные волосы надо лбом, прошел в передний угол, расселся на диване и, глядя на выверты кубовой юбки, на крутившихся баб и чувствуя легкое головокружение, рассказал вдруг, как украли цыгане жеребенка.

— Эх, и взгомозился дедушка Иван! «Где была, ворона крыластая, куда твои глаза смотрели, на черепки, поди, да на ленты». Мамке стало жалко бабку, спросила у нее эту самую юбку, надела, села верхом на кобылу да ударилась по деревням, где рынки: в престольные праздники все сходились и съезжались туда, где престол и ярмарка. Ну, сунулась в одно место — нету, в другое — нету, уж потом, в дальнем каком-то селе глядь — цыгане! Спрятала она лошаденку у кого-то и пошла смотреть, а они уже жеребеночка торгуют. Ну, мать в милицию. А там говорят: «Доказать можешь?» — «А как же, коли кобыла со мной». Взяли кобылу, подошли к цыганам, при которых жеребеночек, а кобыла как заржет, а жеребенок как кинется к матке — цыганам и крыть нечем!

— Ты сегодня, случаем, не выпил? — покосилась на него Татьяна.

Степан вылупился на нее и отвернулся:

— А тебе, Мария, планшет нужен, без планшета какая же милиция?

Мария Артемьевна в белой рубашке навыпуск и белых Степановых кальсонах, подпоясавшись ремнем, примеряла добытую откуда-то милицейскую фуражку.

— Где ж его взять, планшет этот, был бы тут Селиванов, сейчас бы реквизировали. Ну, черт с им, давай, Татьяна, какую-нибудь торбу.

Татьяна пошла на мост, порылась в хламье, принесла торбу — Валерка в том году ходил в школу с холщовой сумкой через плечо — мода завелась у мальчишек.

— Ты говори: без прописки у нас нельзя проживать, — учила Марию Алька, — пожалуйте штраф. А за прописку отдельно. Только не смейся, — наставляла она, и все гоготали хором.

Компания повалила на улицу. Мария Артемьевна, ввиду своих тяжких заболеваний не враз, но взгромоздилась на белую лесникову кобылу, налоговый агент взял под уздцы, а «баушка» сгорбилась рядом.

Ребятишки сыпали следом. Из домов выбегали люди, улыбались в предвкушении веселья, выходили изумленные дачники, никогда не видавшие, как бабы чудят.

Степан смотрел с крыльца на процессию. Алька, выставив зад, согнулась, подурушка, будто и впрямь бабка древняя, белое привидение в фуражке и при ремне, восседавшее на лошади, весьма отдаленно, но все же напоминало некую милицейскую единицу — ну, актерки!

Что у них там получится, неизвестно, но ясно, — думал Степан, — за представленье не жаль отвалить по трояку, а то и по пятерке — где увидишь таких лихих и вострых баб?

13

Столы направили на улице, у бокановского двора под березами, которые насажал в конце того века прадед Боканова. Еду принесли с собой: кто яиц, кто картошки тушеной-вареной, кто огурцов, помидоров, селедок. Колбасу и водку успели закупить — еще бы чуть, и магазин закрылся.

Как раз к тому времени в проулке Ледневых водворилась невыразимой красоты машина, небесной эмалевой окраски, под названием самодвижущаяся жатка. Четырехметровая ширина ее и незнакомые формы — скошенная вперед высокая из стекла кабина с мигалкой, словно у автоинспектора, красные диски колес, черных и упругих, как футбол, множественность их — от гигантских передних до маленьких на подвешенной части — вызывали представление о космическом корабле. Юрка в красном выстиранном свитере, сунув руки в карманы брюк и отставив ногу, лениво объяснял мужикам, обходившим и обсуждавшим совхозное приобретение, назначение мигалки («Для движения по дорогам, ведь ширина ножей — четыре двадцать пять»), количество атмосфер в шинах и другие преимущества машины.

— Там еще силосный комбайн пришел, — говорил Борис Николаевич Степану и Татьяне, посверкивая белками глаз на темном цыганском лице, — а я сказал ему — бери жатку. У нее двигатель наш, советский. Если что полетит — сможешь заменить. А у комбайна двигатель немецкий.

Когда пошли за столы, Юрка попал в самую середку, занятую артистками, Татьяна, возбужденная, веселая, уселась между сыном и Борисом Николаевичем, которому тут уже всучили Митьку, несравненного двухлетнего внука, гордость его и счастье.

Степан пристроился на конце стола, на углу, совместно с Григорием Пудовым и Бокановым. Сидели тут еще две свекровушки — тетка Анна Свиридова с теткой Авдотьей Хлебиной. Соблазнила старух не столько даровая стопка водки, сколько возможность посидеть за столом с народом — кто знает, может в остатний раз.

Цвела Марфа всеми красками пенсионного благополучия: в щеку ткни — кровь брызнет, Тонька Горшкова вертела головой, как ласточка, усиленно подбирая губы и модничая по случаю того, что сынок ее впервые сел за общественный стол на правах работника: «Все-то летечко слесарил на ферме!»

День кончался, и жаркий настой березового листа плыл над столами, вкруг которых уже весело шумели принаряженные люди, звеня вилками и стаканами, выкликая здравицы Самсону-сеногною и трактористам, полеводам и пенсионерам, сохранившим хорошую рабочую форму — словом, всем, отличившимся в сеноуборочном буйстве. А вот и песня рванулась из середины сдвинутых столов, сминая хвастливые разговоры, деловую беседу и бесшабашный гогот:

Ох, моро-оз, моро-з, не моро-озь меня!..

Нина Свиридова, жена Анатолия, возвышалась там — большая и спокойная, уверенная в поздней своей красе, в своем мужике и в своих сыновьях, из которых последнему осенью приходить из армии, поступать в институт. Сильный, горловой ее голос увлекал за собою другие — потоньше и покрикливей — Маши Хлебиной, Катерины Воронковой, Ириши Бокановой, Марии Артемьевны Артемьевой.

Женщины низали песни одна на другую, и вилась, вилась веревочка мотивная, свивалась в тонкое и крепкое, словно звенящая голубая капроновая леса.

— И скажи, девка, отстали ведь от старинных-то песен, все советские поют, и где только они их набираются? — сложив руки на обширном животе, тетка Анна Свиридова двумя узкими голубенькими щелками над налитыми щеками смотрела вдоль стола.

— Где? По радиву. А телевизор на что? Как пришли с работы, так и запузыривают, инда в голове гудит. Я говорю своей: ты меня взялась, знать, укокошить, — Авдотья Хлебина, не ладившая с невесткой, в любом случае на свое выводила: — Такая настырная!

— Да ты сама во все лезешь, — укоряла маленькую, щупленькую Авдотью Анна Свиридова. — Ну как же, тебе говорят: сиди, не лезь, а ты лезешь. Третьего дня копнать побегла, Маша ругается, зачем закопнали — дожжа так и не было. Или отец, Веньямин-то, говорит — Ленка будет копнать, а ты: «Что привязался, она не умеет». Да чего не уметь-то, проще простого: не поднимаешь пуд, подцепи полпуда, но приучаться надо. Мы в одиннадцать лет с матерью ходили косить в мир. Или они на покосе, а нам по семь-восемь лет, так пока они на покосе, мы все полы и мост вымоем, у нас чистота. А то что значит: «не умеет».

— Да ладно тебе, глянь на Альку, Алька-то…

— Разговелась! — брякнул ни с того ни с сего Степан.

— И Андрей Воронков как ладно тележит, — подхватила Авдотья, — насобачился с ними петь.

Как ни врал Андрей Воронков, а сбить баб не мог. Скособочившись, припав ухом к гармонии, он тянул вместе со всеми, подсипывая и подхрипывая.

Алевтина сидела почти напротив него и, выложив круглые руки на стол, распустив черные волосы по плечам, румяная и молодая в вечерней заре, бросавшей на стену за нею жаркий свет, пела — впервые за этот год.

Вдруг Нина крикнула:

— Аля, запевай Балтийским морем! А мы подтянем, а то я эту не знаю.

Алевтина откинула волосы:

Балтийским морем я плыла на пароходе то-ом,

Погода чудная была, и вдруг поднялся шторм.

Э-эх, о-ох, кругом туман, кружится голова,

Едва стою я на ногах,

А я ведь не пьяна-а.

Песня была доморощенной, но дело заключалось не в песне, не в мотиве, даже не в словах, а в тонком голосе, играючи выводящем мелодию, в той легкости, с которой перепархивали в ней звуки из одного слова в другое, почти не размыкаясь:

Э-эх, о-ох, кругом туман, кружит-ся головааа…

Степан чуть не крикнул Нине Свиридовой, чтобы замолчала, не забивала бы милых, порхающих нот.

— Тебе с микрофоном выступать, Алевтина Николаевна! — гаркнул он и зачесал над виском, смутившись грубости звука, повисшего над столом.

Алевтина улыбнулась ему глазами, нежно ведя песню. Подковка зубов то обнажалась, влажно сверкая в зорьке, то прикрывала ее, натягиваясь, верхняя губа:

Ака-питанпри-вет-ливбыл, вкаю-тупри-гласил,

Налилшампан-скогобокалывы-питьпред-ло-жил…

«И поет-то про беспутную бабешку, нравятся им такие…»

Степан невольно вытянул шею вбок, глянул вдоль столов. Узкая рыжая голова Татьяны горела там же, а над ней уже вился дымок папироски. Мария Артемьевна, поблескивая веселым черным глазом, подмигнула ему оттуда:

— Стя-паан, давай к нам!

— Он ведь большой человек, — говорила рядом Тонька Горшкова про своего дачника. — Два матраса каких привез да ванну.

— А кто он?

— Домоуправ, что ли?

— А ванна на кой тебе?

Степан обегал медленным, уже затяжелевшим, затуманившимся взглядом лица и чувствовал, как любит он их всех, — сердце разрывалось от признательности судьбе, соединившей его с ними, работящими и мудрыми, умеющими и неумеющими жить — просто хорошими людьми. Если и имелись у них слабости, так и ладно, и хорошо, а то вышли бы ровные все, правильные-правильные, как телеграфные столбы. Мураши — и те рознятся. И сидел Степан словно бы на семейном празднике, и не мог бы никого обидеть в этой своей семье.

Как только кончали петь, начинали кричать и громко, вразнобой говорить на разных концах столов.

— Марфа! — гудел Степан. — Вот управимся с крышей, я сразу прихожу к тебе и обшиваю дом, ну их всех, мать их за ногу, никогда не прощу им Колдуна…

— Никогда, да-да-да.

— Был один случай — Сергей не пришел на стройку, а мы с Воронковым пришли, и Валентин Афанасич не записал Сереге прогула. У Сереги тогда начала болеть голова!..

— Да-да-да, болеть начала!..

— Нет, Степушка, родимый, ты как хошь, а слазий ко мне в подпол, — сказала тетка Анна Свиридова, — у меня там, наверное, венец подгнил, где порожек, пол опустился.

— Приду, тетка Анна, непременно приду!

— А мой Серега лучше Воронкова играет! — рубанул рукой Пудов. — Вот напишу жалобу в верхи — и посажу Серегу на машину! Неправда, должны мне дать!

— Не нужна волку жилетка, об сучья изорвет, — прохрипел Боканов.

— Не я буду! — ударил по столу Пудов.

— Ка-ак же, дай сперва ему выжить, — сказала тетка Анна.

— А ты не каркай… раскаркалась! — Пудов вдруг облапил ее поперек, засмеялся: — Вот они, груздочки-то!

Расплывшись еще больше лоснившимся лицом, Анна отвела его локтем, запахивая толстую шерстяную кофту:

— Еще Игнат, упокойник, на груди мои зарился: как гроб делал, дак все норовил обмерить. Эх, говорит, Аннушка, эку тяжесть на себе носишь, и попользоваться некому.

— А я тебе вот что скажу, Степан, — перегнулась через стол Марфа, поглядывая на тот конец, — ты знаешь, я прямая: случись что с тобой, Татьяна твоя долго не загорюет, живо приведет кого на постелю.

— Чего болтаешь! — прикрикнула на нее тетка Анна. — Не слушай ее, Степушка, жена у тебя умная, зря язык чесать не будет — не как наши бабы. А мужиков — кто же мужиков не любит, — добавила она, и голубенькие щелки блеснули линьками на толстом лице.

Татьяна сидела с Юркой, пускала дымок, и рыжий строгонькой ее профилек так и егозил там, так и егозил, и было в том что-то несуразное.

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

От этой песни у Степана всякий раз что-то переворачивалось внутри: вот только что смеялся, благодушничал — и вот уже боль и печаль завинчивали его, томили…

Летит, летит по небу клин усталый,

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня…

Слова убивали его неожиданной точностью — начинало казаться, что так именно и думал, что это про него. Серега говорил даже, кто сочинил песню, да Степан забыл.

Настанет день, и с журавлиной стаей

Я поплыву в такой же сизой мгле,

Из-под небес по-птичьи окликая

Всех вас, кого оставил на земле…

«Вот и Федор. Всего год, как убрался, — думал Степан, — а что от него осталось? Разве что лиственницы. Алевтина запела… Ну, Серега, может, еще оклемается, а все равно. Отец сидит, водку пьет со всеми, красный, ногой качает…»

Тоскливая тяжесть наваливалась на Степана, хватала за горло — оттого, возможно, что в заходящем солнце ярко белели кресты на Курганах…

Боканов рассказывал, московские его сватовья, если осенью погасятся облигации, пришлют денег на фундамент — всем миром дом на кирпич ставить будут.

— Если пога-асятся… — Степан с недоверием качнул тяжелой головой.

— Какие-нибудь да погасятся. Он военный был, у него этих займо-ов!.. — Боканов махнул рукой. Займов у бывшего военного свата куры не клевали. — А тебе что — на пропой не хватает?

— Да у меня и нету их, облигациев. Я об людях.

— А об людях — не суетись! Какой министр. Думаешь, чего не надоть. Скажи — войны нет, слава богу. А чего теперь ихние займы считать — мы больше потеряли.

Степан не глядел, но пустота под коротким рукавом летней рубахи Боканова была перед ним. Безрукий давно не маскировался, да и все уже привыкли. Левый рукав обтянул могучее плечо сильной загорелой рабочей руки, другой — висит тряпкой. И нету под ним ничего… Совсем — ничего… Один воздух…

— Я бы всем инвалидам по машине дал! — сказал Степан в порыве какого-то отчаянья. — Чтобы дольше прожили! Чтобы, значит… в напоминанье!.. Чтобы долго видели их! — чуть не задохнулся он.

— Ты бы да-ал!.. — растянул насмешливо Боканов.

Степан заерзал на месте. Вот так всегда в разговоре с Бокановым он вдруг чувствовал себя дураком.

На другом конце стола стоял хохот — Юрка что-то рассказывал. «Гляди, как поднялся», — с непонятной тоской подумал Степан.

Позади скамеек прошел к своим. Остановившись, таращился на всех, громоздкий и дикий, в непривычной белой полосатой рубашке, прищемившей пуговкой кадык.

— Тут вентилятор гоняет воздух, а не пыль, как на «Беларуси», — сетка капроновая, пыль не проходит, — говорил Юрка, а Хлебины, Воронковы, Ириша Боканова слушали его. — А на полу губка толстая, а поверх резина — башмаки не нагреваются. На нашем обматываешь ботинок тряпкой — и газуешь. А тут хорошо. А сиденье? Мягкое, упругое, можно автоматически отрегулировать — выше, ниже. Вон дядя Толя сядет, раз — и подогнал по себе.

— Татьяна, домой пойдем!

Татьяна не слышала, смеялась с Борисом Николаевичем, держа на руках Митьку, черного и шустрого, как Борис Николаевич, и красивенького, как Валентина Николаевна — из-за него она и учить в школе бросила.

— Ну, ему теперь воля! — сказал Степан. — Царь у бабки с дедкой!

— Заведешь своих, тогда скажешь, — Валентина Николаевна любовалась, как Митька дубасил ложкой по тарелке.

— Умный — страсть! — с трудом ворочал языком Борис Николаевич. — Я таких детей не видел. Танька? Все путем! — и цапал неверной рукой Татьяну за спину.

— Домой пошли, жана! — крикнул на них Степан.

— Ты что… очумел? — спросил Борис Николаевич, а Татьяна повела строгим носком и прищурилась.

— А я говорю — пошли!

— Да что ты, Степаша, — вскинула глаза Алевтина, — посидите, солнышко только зашло, самая гульба.

Разомлев и растрепав по плечам черные волосы, она глядела на Юрку и наглядеться, видно, не могла.

«Э-эх, дурочка…» — подумал с жалостью Степан, но в то же время ощутил странную гордость за Юрку: вон какую машину отвалили ему и вон какая баба за ним гонится.

— Ну, как хошь… — сказал Степан.

Чего-то еще кричала ему в спину Марфа Дада, лихо и заискивающе.

Вроде и выпил порядочно, а хмель не сбил его. Прежде чем пойти в избу, Степан вытащил из кармана кусок колбасы, завернутый в тряпку, скормил Астону.

Девчонки убирались по хозяйству: выносили Машке, привели во двор телку, привязанную на усадьбе, таскали воду.

Степан покрутил телевизор — показывали космонавтов, прямо из космоса, с корабля. Космонавты, оба веселые, в наушниках, свободно объясняли, когда ложатся спать, когда работают, об чем думают — у них ведь и в иллюминатор глядеть на землю — работа. Время от времени один отрывался от кресла и всплывал в помещении. Холодок пробежал у Степана по спине: «Это надоть, до чего наука и техника дошли. И будут дальше итить, а меня, может, и на свете не будет». И странная, тоскливая тяжесть опять придавила грудь.

— Тамара! — позвал он, слыша, как дочка брякает у печки чем-то.

— Ты чего, папка? — с ведром в руках Тамара задержалась в дверях — высокая, носатенькая, плечистая по-ледневски, вся как хорошая елка.

— Ты… замуж выходи скорей и внука давай мне!

— Как же, сейчас! — сказала Тамара и хлопнула дверью.

А Татьяна не шла. Долго слышался пьяный гомон у бокановского двора.

Вдруг близко, почти под окном, счастливый Алькин голос пропел:

Дали волю любить Колю, а теперь хотят унять,

Уронили серый камень — тяжело его поднять…

«Сюда, что ли, опять идет?..»

Серый камень, серый камень, серый камень — сто пудов,

Серый камень легче тянет, чем проклятая любовь.

Нет. Голоса удалились, стихли. Степан лег в пологу, но у Бокановых все бушевали, и сон не шел. Иногда ему казалось — выбивался там голос Татьяны.

И чего ей надо? Вот с Алевтиной все ясно. Алевтина всегда к чему-нибудь стремится: и на поле, и в доме. Дочку вывести в люди, хозяйство хорошее иметь, газовую плиту рижскую; насчет Юрки тоже… А у этой — все шаляй-валяй. От лени, говорят. Как же, от лени. А как она глину-то ногами месила: осень, глина как лед, ноги красные — вот упадет, думаешь, а она ходит и ходит, как лошадь в молотильном приводе, лицо упрямое, зло веселое. Сейчас одна забота, какой рацион на фуражную. Ну, и шла бы заведующей фермой или бригадиром. Так нет, неохота. А что охота? В доме растрясет кой-как — и ладно. Хорошо — теща пожила, пока Люська с Валеркой маленькие были, хозяйство наладила, обои налепила, диван купила. А Танька — ни денег скопить не может, ни приказать. И папиросочки эти. Юрка-то и помахивает… Если не убрать дрова на зиму во двор, она как не заметит — так и пойдет выстоявшаяся за год поленница под снег. И заказать топливо — опять же его, Степанова боль…

Потом думал про дом. Дом еще долго простоит, но поддерживать следует. Часто, ложась спать, он перечислял в уме, что надо сделать в доме. От невозможности все переделать и упорядочить начинала трясти лихорадка, но он заставлял себя думать, с чего можно начать, где какой достать материал, и выходило, что все одолеть можно. Иногда ведь сделаешь быстрее, чем собираешься…

Эта мысль и сейчас его успокоила. И силы да уменья ему не занимать, всю жизнь в работе. То в пастушонках, то в прицепщиках, а после войны и самостоятельно сел на трактор. Любил он на тракторах. («Выйдешь на работу в два, в три часа ночи и вдруг слышишь — трактор где-то заработал. И бежи-ишь: как же это раньше меня завели?»)

А потом дом взялся переставлять. Хлебнул горюшка, зато теперь дедушка Иван диву дался бы.

Как спалили немцы сараи, стоявшие на усадьбе, — дальний-то сеном набитый, а в ближнем столярная мастерская — инструмент важный, очень берег его дед — слег дед Иван и больше не встал. Хороший был. Высокий, с черной подстриженной бородкой, в очках и в холщовом фартуке — топоришко за поясом, а в кармане — гвозди и клещи… Дед Иван — неродной им, бабушка Наталья приняла его в дом на семерых детей.

Все-таки Степан так и не слыхал, как пришла Татьяна и легла к нему в полог.

Утром, чуть свет, она еще не поднималась на дойку, — истошный крик прорезал деревню.

Степан раскрыл глаза и слушал.

— Чего это? — села на постели и Татьяна.

Он перекатился через нее, выскочил на крыльцо.

Кричали на том конце, вроде в два голоса, высоко и страшно — слов не разобрать, но крики рвали грудь.

Не попадая в штанины, он натянул трясущимися руками брюки, схватил пиджак и, на ходу одеваясь, побежал туда.

В едва брезжившем утре черно выступали дома. Хлопали двери, зазвенело окно, кто-то стучал сапогами сзади.

За прогоном, за прудом, чуть дальше колодца метались среди неубранных еще копешек две женские фигуры — вставали и падали, вставали и падали, словно их били.

Степан сразу понял: Серега помер! Нету больше Сереги…

14

Редкий день обходился без дождя, все кругом просырело и ознобилось, в огородах не уродило — лето кончалось, а убирать было нечего.

В последнее воскресенье августа вдруг против всех прогнозов потеплело и делалось все теплее и теплей, будто кто наддавал жару в котле. Солнышко то спрячется, то выглянет, а то его и не видали неделю.

Тес, сложенный у Марфиного двора для просушки громаднейшим треугольником, Степан наполовину острогал и штабелем сложил вдоль дорожки от задних ворот. Марфа раздобыла вагонку, нарезать ее, подгонять, пришивать — удовольствие, кто понимает: тесины ровные, одна в одну. Степан выбирал бороздки по обеим сторонам, и они светло полосатили стену, сообщая ей фабричную законченность.

Кто ни шел мимо, останавливался поглядеть, как крашеные, уже облезшие бревна уходили под глянцевито-золотистый покров теса.

Мария Артемьевна с дочкой, приехавшей погостить, встали на дороге, любуясь. Мария Артемьевна теперь часто бездельно бродила по деревне или по шоссе, подбив на прогулку кого-либо из женщин. Сразу после похорон Сереги Пудова ее сильно прихватило на вывозке навоза — то ли перетрудилась, то ли неудачно спрыгнула с машины, ведь две операции перенесла. «Вся пришивка лопнула», — с обычной удалью смеялась она, поблескивая глазами. И три недели отлежала в больнице, откуда выпустили под честное слово, что не будет даже воду из колодца доставать.

— Фирма! — отвечал Степан на восхищенный Мариин взгляд.

— Что же это вы, безбожники, в успеньев день работаете? — покричала она.

— Да он начал только с обеда, в рабочие-то дни когда? — сказала Марфа, выходя из огорода с корзиной лука. — Во, фирма-то, погляди, погляди, лабуда какая.

Лук в корзине лежал длинненький, тощий, со светлой растрепанной кожурой, просвечивал обнаженным бочком — ему бы еще порасти, но надеяться на погоду не приходилось.

— Я на терраске высыпала корзинку посушить, ну, будет еще одна — и все. Даже сердце заболело. У тебя нету чего-нибудь от сердца?

Обычно красные налитые щеки Марфы поблекли, осунулись, а губы потухли, посерели.

— Как же нету? — живо откликнулась Мария. — Есть. Сбегай, дочушка, возьми в шкапу на нижней полке в платке завязано.

— Сбегай, Галюшка, принеси, — просила и Марфа болезненным голосом. — А ты садись, посиди со мной.

— Ты, девка, не гордись, поезжай к докторам. Я вот тоже не понимала, за все бралась. Как болит-то: жмет или колет?

— И жмет, и колет — на лом ломит. Очень уж я расстраиваюсь. Мы с Валечкой так и долги не отдадим. Они ведь долги за машину еще не выплатили.

— То-то ты малинку возила в дом отдыха, продавала стаканчиками, — подмигнула Мария.

— А я и не скрываюсь, — голос у Марфы внезапно окреп, оборонялась она уже трубно: — Надо же с чего-нибудь набирать, где же они возьмут, две зарплаты — и все.

— Ну, малинкой не наберешь.

— Где малинкой, а где грыбом, где яйцом. В том году сколько яблок было, так шли нипочем — у всех уродило.

— Ну, ты-то нипочем не отдашь.

— А я и не говорю, что отдам.

— У меня тоже картошка вымокла, — вздохнула Мария, — по яйцу самая крупная, чем кормить кур будем — не знаю. И капусты не взять нынче, а так я люблю щи кислые. Вот тебе и успенье.

— Успенье — это и есть смерть, — сказал Степан, разгибаясь. — У тетки здоровая икона висит: «Успенье божьей матери» — в гробу богородица.

— А у нас праздником считали! Какой же тогда праздник?

Степан усмехнулся, присаживаясь на корточки у палисада и закуривая. Для него «успенье» тоже почему-то совмещалось с благоденствием. Успенье-поспенье. Все поспело в огородах, садах, на полях. Успели убрать, успело поспеть, поспело… Ну, кое-что успели, конечно: рожь Беату скосили комбайном — солома накидана кучами до самого моста, ржаной, стойкий дух ее достает до деревни. И зябь пахали, и озимые сеяли. Грибов насушили-насолили — рыжики по мокроте проскочили в посадках. Люська с Валеркой клюквы натаскали — насыпали корыто на горенке.

— Степан, за грыбами-то ходил сегодня? — окликнула Мария.

— Не, я по воскресеньям не хожу. Автобусы вдоль шоссе шеренгой стоят — никакого настроения нету.

— А моя Галька ходила с мальчишкой, по цельной корзинке принесли.

— Ты вот не походишь теперь, — пожалела Марфа. — И как только смирилась — на работу не бегаешь? Бывало, везде передо́м.

— Так и смирилась, — вздохнула Мария. — Конечно, я ничего не скажу, дома хорошо: хоть и не конь, а все ходишь весь день — там подотрешь, тут подотрешь — порядок. Ну, а на работе лучше: на людях хорошо как-то.

— Хорошо, да-да-да.

— Нине Свиридовой предлагали фермой заведывать, да Анатолий и говорит: «Ты не работала никогда там — и не знаешь, за один месяц в могилу сойдешь — и пенсию твою некому будет получать».

— Некому, да-да-да…

— Татьяну тоже звали, — вставил Степан.

— Ну, твою — зови не зови…

— Это что же означает?

— А то…

В этот момент принесла Галя узелок, положила на лавочку. Мария Артемьевна развязала платок, развернула газету, а там в белых смятых бумажках таблетки горстями насыпаны: желтые, розовые, белые, большие и маленькие.

— Во, во у меня, поглядите-ка. Одних лекарств на сколько рублей выпила, — уважительно произнесла Мария. — Да сколько осталось, и еще всю деревню оделяю, как у кого заболит что — даю. Вот эти — от сердца, вот эти — от нервов, а вот эти от чего же? — Она долго вчитывалась в накорябанное карандашом на внутренней стороне.

Степан заглянул, прочел:

— От желудка.

— Вот-вот, Машу Хлебину надысь прохватило — надо бы мне дать ей. А вот эти пью.

— Оротат калия, эуфелин, — снова прочитал Степан.

— Вот и давай их мне, — сказала Марфа, сраженная звучностью лекарственных званий.

— Погоди, девка, ты сперва эту вот — сразу должно помочь. Клади под язык и слушай.

Пока Марфа прислушивалась, Мария Артемьевна вслух думала о себе:

— Да уж, какую бедность пережила, сколько детей вырастила — это мне как приснилось. Теперь пожить хочется, а здоровья нету.

— Нету, да-да.

— Вот и напарничек твой убрался, — сказала вдруг Мария Степану. — Плохо одному, Юрка-то где?

— Юрка ему не товарищ, — не утерпела Марфа. — В город укатил, пиво пить.

— Сударушка его гулять по вечерам на шоссейку что-то не выходит.

— Не выходит, да-да… Да на кой вы ей, ей совсем другой нужон… Уж и не знаю, что теперь Татьяна думает… Степан?

Степан встал, разминая колени, прошелся, налег грудью на штакетник; у его дома, стоявшего наискосок, заливался лаем Астон. Кто-то бегал по огороду — за тыном не видно. Из сада вышла Татьяна, крикнула: «Степан, телка сорвалась, не загоним никак!»

— Гляди, телку не загонит, какая девочка, — глаза у Марфы замаслились. — Она у тебя все под девочку, Степан.

— Отпустило? — спросила Мария.

— Полегчало. Это что за баба такая у него?

— Да ничего баба, неплохая, только в руках у нее маленько не как у людей, — улыбнулась и Мария Артемьевна.

Степана как подкинуло. Надвинул кепку на торчавший нос и стал отряхивать стружки:

— Ладно, я, может, завтра, после работы приду.

— Да ты что, Степан, без тебя справятся!

— Не, не справиться им, здоровая стала, бодучая — десять месяцев.

— Ну ты подумай, какая Танька, что-ничто использует, лишь бы отозвать мужика, — с сердцем сказала Марфа.

Пока шел к дому, и правда, забеспокоился: загоняют телку или она наделает бед — долго ли копытом садануть или рогом. Теперь было видно, как телка, почти вся черная, большая, уже полкоровы, сигала по грядам огромными скачками, то пригибая голову, то взмахивая ею, выгнув хвост прутом — метелка на конце летела вослед. Длинный тощий Валерка в синем тренировочном костюме прыгал вровень с телкой и почти настигал ее, но телка вывертывалась, круто бросала в сторону — и парень оставался сзади. Она же неслась, грозя снести все на пути. С отчаянным лаем выскочил наперерез Астон, отвязанный Татьяной. Сама Татьяна с колом в руках стояла у калитки.

— Давно, наверное, сорвалась, все по усадьбе ходила, — сказала она Степану. — Гляжу — бежит, пуганул кто-нибудь, да вместо ворот в сад вскочила.

Телка с Валеркой и Астоном скрылась за уголом двора, ударившись под яблони, насаженные по другую сторону дома. Степан кинулся за ними, обогнул двор, а телка уже стояла за белым наливом, у тына в углу, где густо разрослась малина. Валерка держал ее, обхватив за толстую шею обеими руками. Он заглядывал в глаза телке, прижимался щекой к голове, снабженной острыми, хотя и прямыми еще, невысоконькими рогами. Нижняя губа у него отвисла от нежности и самодовольства.

Астон, увидавши Степана, в минуту достиг его, прыгнул на грудь, — и тот оступился в прудок, вырытый для поливки, — берег густо зарос травой, не видать, где кончается.

Вода была теплая, теплей парного молока. Да и весь сад парной после дождей. Степан вылил воду из сапога, отжал портянку, посидел на краю прудка, задумавшись про Валерку, уводившего телку под конвоем Астона.

Не успел он подняться, как Валерка мелкой трусцой уже бежал обратно — видно, с сообщением относительно телки.

— Папка… — выдохнул он.

— Погоди, пока не забыл, — предупредил его Степан. — Пойдешь в школу — за уроки сразу берись, не отлынивай, а по вечерам, пока светло, будешь помогать мне дом обшивать Марфе.

Валерка удивленно и радостно выпучил глаза.

— Я как намахаюсь за день топором, к вечеру мочи нет, а взялся — надо доделывать.

— Ага… Папк, там Юрка прибег, пьяный, на избу полез, на сено.

— Ладно. Губы-то подбери.

Проходя по мосту, Степан поглядел наверх, где на потолке, поджатая стропилами, высилась темная, душистая масса сена.

— Там он, папка, тама, — зашептал Валерка, подтягивая губу и шмыгая носом.

Ужинать Юрка так и не слез. К половине девятого стало совсем темно. Тамара ушла на улицу, ребятишки где-то бегали, Степан с Татьяной остались одни. Татьяна сердилась за Марфу и всякий раз находила предлог прийти за ним (Марфа и угощала-то его украдкой). А дома, оставаясь одни, они молчали.

Свет в чистой избе погасили — Татьяна не любила смотреть телевизор со светом. Шла какая-то постановка, музыка перемежалась ровным киношным говором, помаргивал голубеньким экран, наполняя комнату вечерним покоем. Степан смотрел вполглаза, слушая, что говорит Татьяна: «Ну, чего же ты, дурочка, э-эх, обманул ведь тебя… А ты, что же ты делаешь, что же делаешь, ну и бандит…»

Степан приоткрыл глаза — Татьяна сидела, сложив руки на столе, упершись взглядом в ящик.

Степан хохотнул:

— Ну, комментатор…

Она улыбнулась, вовсе не похожая на дурочку, которая болтала сейчас, и у него явилось подозрение, что вызывала его на разговор.

На улице зарычала машина, раздались голоса, крики, кто-то забегал, затопал вокруг двора. Зашелся в лае Астон. Кажется, звали Юрку.

Калитка стукнула, и в избу влетел Валерка — глаза выкатились, губа отпала:

— Папка, парни приехали, Юрку ищут, бить хотят, штакетины выломали у Бориса Николаевича и у Бокановых оторвали! — Он снова выскочил вон, и было слышно — задвигал засов, которым не пользовались никогда.

— Господи, что же будет-то, Степан? — Татьяна встала, прижала обе руки к груди.

Степан взял ружье из-за шкафа.

— Не связывайся с ними, не лезь! — ухватилась она за него.

Степан оттолкнул ее, оттолкнул на мосту Валерку, вышел на крыльцо.

— Ну, чего надоть?! — заорал с ходу.

Вокруг двора, под ветвями и под березами у Бокановых метались какие-то фигуры.

Степан стоял, чувствуя, как наливаются чугуном руки, сжимающие ружье, как светлеет и ширится в груди, как бывало, когда приходилось ходить в атаку. Фигуры сбились на лужайке у колодца под старою липою. Теперь он видел — их было пятеро, все пьяные, распаленные.

— Ну! — вызверился он на них.

Длинная очередь мата забила из черного рта на толстом большом лице, возникшем в свете, падавшем из бокановского окна.

— Ах ты, зевластый! — Степан клацнул затвором. — Я т-тебя остужу!

— Испугалися, как же… Достану, погоди, твоего кобеленка! Поехали, мужики, он еще нахлебается… — и снова мат, с перекрутом, унавозил воздух.

Тени рванулись, заметались над кузовом, машина завелась, начала разворачиваться. Степан подождал, пока красные огоньки сгинули в прогоне.

Татьяна с пожелтевшим, обвядшим лицом стояла посередине избы, сцепив ладони у груди. Валерка и Люська, оказавшиеся тут же, сидели не шелохнувшись.

Степан водворял ружье в угол за шкаф, когда дверь растворилась и явился Юрий.

— Погуляли? — прохрипел Степан.

— Ты что?! — взвизгнула вдруг Татьяна не своим голосом, что уж никак не было на нее похоже. Степан даже сморщился. — Ты что натворил, признавайся, гад?

— Ничего, — Юрка глядел в темный провал окна над белой занавеской и обирал с груди приставшее сено. — Двинул пару раз Митьке Пыркину — он и свалился. Пьяный был, не догнал.

— За что? — глухо спросил Степан.

Юрка молчал, все обирал сено.

— Ну… за кого?

— Так, по пьянке.

— Ты не крути! — крикнула Татьяна. — По пьянке. За эту небось, за свою… — и она обозначила непотребным именем ту, которая все перевернула в их доме. — Этот Пыркин, где увидит ее, охальничает, а ей хоть бы что, извертелась вся. К кому хошь подкатится, к Боканову подкатывалась.

— Ну ладно, закройся! Тебя что, Боканов волнует?

— Ты кому говоришь?! — взревел Степан. — Матери говоришь!

— А что она — мать, а травит меня?

— Гляди, образованные стали, — передернулась Татьяна.

— А моя жизнь ее не касается.

— Я ей дам — не касается! Я ей дам… — задохнулась Татьяна.

— Ничего ты не сделаешь, — махнул рукой Степан и пошел к двери.

— Сделаю! Сделаю! — дробило ему в спину.

У него дрожало внутри, тряслось. Спустившись с крыльца, подошел к Астону, тихо поскуливавшему в темноте, нагнулся, запустил руку в шерсть и сел на чурбак. И долго сидел так у будки на чурбаке.

Пробилось несколько звезд, а месяц так и не выдрался из мути, заволочившей ночь. Нескладно шло все в Степановой жизни.

15

Перевалило за середину сентября, а в лесу еще попадались грибы. Большие масленые рыжие шляпы начавших седеть, но еще крепких белых торчали в ельнике, на белоусе, на игольнике — во всех местах, считавшихся грибными, — грибники давно пропали, они, как охотники или рыболовы, знали свое время. В конце августа по лесу вдоль шоссе стояли автобусы, а в деревне не было человека, чтобы не сходил хоть раз в день за грибами. Степан бегал до работы на ту сторону, за реку, кое-чего нахватывал — в обширных запутанных тех лесах всем места хватало. Правда, по воскресеньям и субботам деревенские не лезли туда: слишком много народа — шум, гам, перекличка, сбитые, поверженные валуи и мухоморы и по всем лесным дорожкам — белые стерженьки обезглавленных сыроежек.

Теперь он обходил свои леса, с детства знакомые елки, поляны, балочки, опушки — торкнется в голову сук, проскребет по спине — все как давным-давно, еще при деде — необъяснимый покой входил в него в этих местах.

Он бродил по пустому притихшему лесу, вороша сапогами листья, усыпавшие землю, и думал, что Серега Пудов в этом году не успел даже ни разу за грибами сходить. Нет Сереги, а все катится своим чередом: скошенное вспахали под зиму, посеяли озимые; рожь Беату скосили, десятого сентября стоговали солому — здоровенный стожище поставили, и его уже перевезли к Сапунову — укрывают картошку, сложенную в бурты, силосные траншеи — очень важно правильно укрыть их соломой, а поверх нее землею, иначе промерзнет — иногда до самой массы прорубают ледяные глыбы.

Еще немного — и морозец прихватит землю. Уже с вечера трава скрежещет под ногой, а по утрам — белая, стылая, в изморози, так и похрупывает. В избе после ночи холодина, издрогнешь, пока затопишь печь. Начали устанавливать печечки на зиму, Степан тоже слазил на горницу, достал трубы.

На работе задержка: дядя Григорий ушел из бригады — трудно после смерти Сереги на стройку ходить, Воронков разболелся, а новых рабочих не могут найти. Да Степан и рад, дома дел невпроворот, Татьяна опять целыми днями на ферме — напарница ногу сломала, Люська с Валеркой в школе да с уроками, Тамара уехала в интернат десятый класс кончать — в Редькине только девятилетка, Юрка хозяйством не интересуется.

Второй год стоит у двора поленница, до снега нужно дрова перетаскать во двор. И новых хорошо бы кубов десять выписать.

Татьяна велела шиповник вырубить — разросся, расползся в палисаднике. Степан вырубил, но два куста высадил по другую сторону изгороди — пусть раскроет летом свои звезды на улице.

Поникли флоксы, свернулся, почернел смородиновый лист. А листья орешника под тяжестью инея обвисли тряпками. Орехи, бело-розовые, но уже готовые, нападали за ночь, светились на дорожках и на сохлых листьях. Уж не от них ли так звонко во дворе?

Все возились в садах, огородах и палисадниках — пересаживали кусты, вырезали отжившие ветки, вскапывали под зиму. В деревне всегда все занимались одинаковым делом: сажали, опахивали или рыли картошку, рубили капусту, убирали дрова. И то, что все производили одни и те же работы на виду друг у друга, заражало их азартом и странным образом объединяло: в общей работе, в общих заботах люди прощали друг другу грехи и слабости, проникаясь уважительностью и сочувствием, понимая, что без этих работ и забот нет крестьянства, нет крестьянина, нет деревни, нет хозяйства.

Солнце не прорвалось. Дым полз пеленой по деревне и за деревнею: на огородах палили листья, картофельную ботву, сухие будылья, вырезанные сучья смородины, порубленные кустарники.

После обеда Валерка и Люська помогли Степану стаскать дрова во двор, потом пошли жечь мусор.

Охапками и корзинами носили из палисадника и от двора приготовленное отцом и валили на картофельную ботву, собранную с борозд.

Бокановы не успели выкопать всю картошку и тоже копошились на грядах — сквозь проломанный тын было видно, как Безрукий ссыпал из корзинок в мешки. Ему помогали женщины — в ватниках и бирюзовых платках, — в Редькино на прошлой неделе поступила партия шерстяных бирюзовых платков, все холстовские бабы обзавелись, и теперь не узнаешь, кто достает из колодца воду, а кто маячит на дороге.

Язычки пламени едва высовывались из растрепанной пухлой кучи, сырость съедала их, зато дым густо окутывал ворох, качался столбом и почти не потягивал вбок. Ветра не было. Посмирнела, притихла деревня. Только с шоссе доносился бег машин — тракторов, прицепов, легковушек, молоковозов.

Толстые грачи собирались в громадные стаи, подымались с полей на ветлы и тополя, обсыпали их густо и вдруг срывались с граем, планировали над огородами — тренировались, готовились к перелету. Степан смотрел на грачей и думал: «Скоро снег пойдет».

— Скоро снег пойдет, — произнес в гулкой тишине женский голос.

Степан вздрогнул. От бокановского огорода шла к нему Алевтина — пролезла в дырку, разобранную в тыне.

— Шиповник повырезал? Мне тоже надо повытаскивать, все заглушил… А рябину чего не вырубишь? Только крыжовнику застит, на кой черт она тут стоит?

— Думал, да жалко.

Лицо у Алевтины разрумянилось на холодке, платок, повязанный назад концами, плотно обхватил его, стеганка туго облегла тело, узкая юбка едва прикрывала круглые колени. Хотел Степан посмеяться, что она — как ядро, готовое к бою, да раздумал: если не разговаривать, может, уйдет скорей — не следует ей встречаться с Татьяной.

Ребята подваливали сучья в костер, дым потянул к лесу.

— Чего это она? — кивнула Алевтина на курицу под рябиной, встрепанную, зябко застывшую на расставленных ногах. — Линяет?

— Ага, хорошо, если сейчас полиняет, а то настанут морозы — без перьев-то подохнешь, — поспел пояснить Валерка.

Она пооглядывалась. Куры ходили по саду и на дороге за огородом.

— А у меня шесть куриц осталось в зиму. Летошний год было одиннадцать. Одну зарезала, две пали — они у меня тоже ходят клевать за дом, где рожь была. Да травленое, видно, с самолета посыпали, — я думала, они наседовать начинают, нахохлились, а прихожу — они все.

Степан подбирал, подгребал ссыпавшиеся с кучи листья, веточки и молчал.

— А вчера ястреб заклевал одну. Гляжу — Пудовых куры побежали и мои. Я кричу: «Женька, знать, ястреб!» Она за ним, а он низко так над ними летит — и как не схватил? А на другой день все равно заклевал у тына. И опять прилетел, сел на тын и глядит. Я как понесу на него, а он понизу, понизу — большой такой, крылья распластал.

«И зачем пришла?» — тоскливо думал Степан, поправляя огонь.

— А то лиса. Утром, часов в пять, поглядела в окно, а лисица за петуха. Я ей в окно стучать, выбегла, кричу — ну, она бросила.

— Это когда? — не выдержал Степан.

— Да уж недели три, наверное. Знать, ты не гоняешь их. Покараулил бы.

Про лису Степан слыхал и в лес ходил — сам видел: куриные перья натрепаны. По первому снегу можно будет поглядеть — старые норы давно выкурены, обвалились, но лисы, видно, не ушли, следовало их припугнуть. Ему хотелось сказать, что «покараулит», а на языке так и вертелось: «У тебя есть караульщик».

— Покараулю, — сказал, однако.

— Ну и ладно.

И все не уходила, стояла над костром, вдыхала горький лиственный дым и будто отмахивалась от него, вертела головой, оглядывалась на проулок.

Но там под ветлами и старым тополем не было первоклассной синей Юркиной жатки — он косил за Редькином какой-то оставшийся клевер. Степан ждал, что Алевтина спросит о нем, но она все не про то говорила:

— У меня Женька сбесилась совсем: проводила в школу, в интернат, а она через две недели вернулась и никак не едет обратно. Сговорили в Чехово, в санаторий. Официанткой…

— Доучится. Теперь все доучиваются, — он вдруг почувствовал, что должен ее утешить.

— Степан, — сказала она, глядя ему в глаза, — а меня на ферму перевели. Всех, кто в полеводстве, по фермам распределили.

— Куда тебя-то?

Она оглянулась, будто толкнули.

— Вон твоя идет, — обронила скороговоркой и пошла к тыну.

— Мама! — крикнула Люська. — А мы дрова убрали и здесь кончаем!

От дома из-под ветел шла Татьяна — рыжие волосы ее светились в глухом сером дне, словно шелковые, над бирюзовым кольцом платка, лежавшем вкруг шеи.

— Ты куда же, подруга? — громко сказала она Алевтине, которая раздвигала лаз. — Давай побеседуем! — И была в ее тоне угроза.

Она-то, видно, и заставила Алевтину приостановиться и выпрямиться с усмешливым ожиданием в карих глазах.

Татьяна приблизилась, и Степан увидал, что была она бледна и дышала неровно, будто запыхалась бежавши. Люська теребила ее, говорила что-то, она не обращала внимания.

— Ты что в наш конец пришла — Бокановым помочь? — крикнула она все на той же ненатуральной, вызывающей ноте.

— Так ты про соседа не думаешь, — отвечала насмешливо Алевтина, — куда же ему с одной рукой, а Ирка внуками обложилась.

— Он и с одной рукой вон какие рамы связал — и Степана мово не звал. В третий телевизор с одной-то рукой лазит.

— Потому и третий, что одной лазит, тут двумя не управишься.

— Смотри-ка, к тебе не обратилися.

— Чтой-то ты на меня нападаешь, Таня? Осерчала за что?

— А за что мне тобой довольной быть? Тебя просили ко мне в напарницы? Да у меня в деревне на тебя глаза не глядят, а ты на ферме ко мне подбираешься. Ты что ко мне подбираешься?

Алевтину бросило в жар. Она сделала несколько шагов в направлении костра, сложила руки под грудью, сказала громко, ставя жирные точки после фраз:

— Очень нужно мне к тебе подбираться… Это ты ко мне подбираться должна! Попросили меня — и пошла.

— Попросили. Напросилась, скажи.

— А напрашиваться я не имею привычки — ни к бабам, ни к мужикам. Ко мне напрашиваются, верно…

— А ты не отказываешь. И дочку от стыда подальше отослала, — не очень логично сказала Татьяна.

Она стояла прямая, только слегка поворотив голову к Алевтине.

Был, видно, свой смысл в этой беседе, понятный обеим. Степан же видел, что обе распалялись все больше, и, не зная, что предпринять, смущенно покрикивал на ребят, все совавшихся с какими-то палками.

— Дочка как ездила по воскресеньям, так и будет ездить, она не помеха нам! — подытожила Алевтина.

— Бесстыжие твои глаза! Женька еще летом болтала, что глядеть на вас нету мочи!

— А ты, поди, пытала ее?

— Очень мне нужно! — взвизгнула Татьяна, и визг этот подействовал на Степана, словно удар в лицо.

— Ладно, ступай, ступай домой! — замахал он на нее.

Но ее уже никто не мог бы остановить:

— Очень мне нужно! Да я ваше подлое семя к дому близко не подпущу! Завелась одна паскуда на деревне — всю деревню срамишь.

— Ты гляди, какая дева непорочная, какой домок чистенький! Да вы-то давно по уши в дерьме сидите! Степан женился — его еще «Аграфенович» звали, а с кем мать его прижила — неизвестно!

Женщины стояли друг против друга и кричали уже во весь голос.

— У тебя много совести, потому, может, и гонишь меня отсюда, что к Боканову ревнуешь! — заорала вдруг Алевтина, глядя почему-то на Степана, а не на Татьяну.

Степан растерялся. И потому, что самого не раз донимала эта подлая мысль, стало тягостно, тошно — возможно, все уже знали это.

Ириша Боканова пролезла в тын, подбежала к Алевтине, схватила за плечи и тоже запричитала в голос:

— Уймитесь, бабы, уймитесь, ты-то, ты-то, Алька, уймись, ну, ей обидно, она матка, пойдем, пойдем отседова…

И тянула Алевтину за руку, за плечи, уже плачущую, красную, исступленно кричавшую что-то.

Татьяна повернулась к костру. Подняв лицо и не глядя в сторону Бокановых, она все шептала про себя, бурчала, и смотреть на нее было нехорошо.

— А, ступайте вы, мать вашу за ногу… — выругался Степан и побрел из сада.

16

Алевтина верно сказала: был такой случай, что записали ему в документах «Аграфенович». Пришел он в сельский Совет, а там спрашивают: «А по батюшке как писать?» Секретарь и сказал делопроизводителю: «А пиши Аграфенович», — в насмешку, видно. Все знали, что не было у Степана Леднева отца и никто не мог бы его указать.

Так и ходил до фронта в Аграфеновичах. А там все переменили. Нашлись хорошие серьезные люди, сделали ему отчество по деду: «Иванович».

Степан не помнил, чтобы мать его звали Грушей, Грунечкой — только Аграфеною. Была она старшей сестрой в большом семействе Ледневых. Бабушка Наталья, щупленькая, болезненная, померла рано, все хозяйство держалось на Аграфене. Четыре сестры ее вышли замуж, разъехались по ближним и дальним сторонам, одна в Ленинград попала с братом, Аграфена же со Степаном осталась в доме деда.

Степан помнил, как наряжались тетки, когда собирались по вечерам на гулянье или ходили в престольные праздники на рынки в другие деревни, как водили они с парнями цепочки и кадрели на горе против дома, как ругалась тетка Феена, Зойкина мать, что не дают им спать песнями и гармонями. Мать на гору не ходила, цепочек-кадрелей не водила. Мать никогда не снимала платка, повязанного под узелок, и фартука. Была она костиста, с большими крепкими рабочими руками, говорила мало, а слушала строго, вперив в рассказчика голубые, выкаченные глаза, на Степку не кричала и не ругалась. «Степочка, долго ли будешь с собаками возиться — воды ни капли нет». Если Степка промедлит, заиграется, она, глядишь, сама пустилась под гору с ведрами. Так и ломила всю жизнь. Теперь Степан понимал, что до войны была она очень еще молода… А кто Степанов отец — так и не дознались. Да и кому дознаваться? Бабушка Наталья — тихая, кроткая, дед Иван, которого бабка приняла в дом на семерых детей, был мудр и порядочен, и весь поглощен плотницким и столярным делом — возле него и поднаторел Степан в этих работах мальчишкой.

Теперь вот учит Валерку. Вспоминает, как учил дед, и так же сам учит. Валерка — способный, любознательный… Только слишком уж безотказный…

Обо всем этом Степан думал, помогая тетке пилить дрова.

Он помнил, как на гулянье надевала тетка черный кружевной бабкин шарф, сквозной весь и в то же время тяжелый: шарф черный, лицо белое, а глаза голубые, фарфоровые. Красивой девкой была тетка. Да вышла за своего деревенского, тоже красивого парня, но из бедного дома. А в войну мужа убили, и осталась тетка с двумя детьми. Один сын утонул, другой жил в Центральной, а ребятишки его вечно здесь околачивались, и как-то рано состарилась тетка, стала ходить в полушалке, покрытая, как старуха, переваливаясь с боку на бок на больных ногах. Степан помогал ей, чем мог, а тетка ругала его и вмешивалась в их с Татьяной дела.

— И что же ты теперь думаешь, Степан, — говорила она, пока он взваливал на козлы бревно: — Валерушку-то надо к делу приучать.

— А я когда дом обшивал Марфе, он каждый вечер возле меня вертелся — ты не видала? Вот пойду к тетке Анне Свиридовой терраску делать, с начала и до конца весь курс пройдет. Погоди, тетка, весной привью себе на одну яблоню сразу три сорта яблок и тебе тоже.

— Да ладно тебе глупостями-то заниматься.

— Какие же глупости, как интересно-то, а то растут ребятишки и ничего не знают. Я читал про агронома, у которого по семь сортов на одном дереве привито. Точно.

— Ну так тоже нельзя, все на себя берешь — и огород, и скотина — все за тобой. И огурцы, и помидоры. Где же это видано, чтобы мужик занимался?

— А когда же ей, тетка? Да ей и не суметь так. Видала — ни у кого нынче помидоров не было — ну, разве что по яйцу, и то погнили все — в навоз вываливали, а у меня выросли, не вызрели на гряде — за трубой дошли. Мои бабы посолили, в Октябрьскую на стол подадут.

Действительно, такие помидоры, как Степан, никто в деревне не умел выращивать, но в его занятиях и делах тетка не углядывала системы.

— Кидаешься из стороны в сторону, — ворчала она, протирая покрасневшие от напряжения и холодного воздуха глаза. — Ты уж делаешь одно — и делай. Хозяйство, дом соблюдай. А то на мосту у вас черт ногу сломит. Кладовку когда собирался сделать? Вот выйдешь на пенсию, тогда и выводи помидоры.

— Нет, тетка, я до пенсии не доживу.

— Теперь уж немного осталось.

— Нет, у меня стало в груди болеть.

— Ну, ты пил бы больше.

На этом беседа оборвалась, они сосредоточенно, до гуда в голове, таскали пилу по толстому еловому дереву. Смолистый запах пыхал в лицо, свежие опилки радостью брызгали под ноги.

— Ребятишкам сказать — опилки стаскали бы во двор, лето придет — моркову накрывать надо будет, — озабоченно начала опять тетка, держа все еще горячую пилу стойком, мягко поигрывая полотном.

— И к кому это машина приехала в вашем конце? — отвлеклась она, вглядываясь в синенький автомобиль.

— Знамо не к нам, к нам некому приезжать, давай, становись.

И хотя машина в деревне не диво — сколько их наезжало летом, почти у каждого дома стояли синие, красные, желтые легковые, однако что-то беспокоило тетку, возможно, то обстоятельство, что стал автомобиль четко посередине деревни, ни к тому ряду — ни к этому, и была в том какая-то подозрительность.

— И чтой-то я не видела, когда прошла, — вглядывалась она, усиленно протирая чесавшиеся глаза. И вдруг всплеснула руками: — Степан, а гляди-ка, ведь от вас вышли — к машине идут. Двое каких-то.

Степан тоже поглядел в свой конец, но дверца там хлопнула. Так и проехали мимо — двое молодых, незнакомых парней, при длинных волосах.

— Может, попить заходили, — предположил Степан, — или молока спрашивали. Да там Валерка с Люськой, сообразят.

Но тетку угнетало сомнение, а возможно, и любопытство.

— Нет, ты постой-ка тут, а я сбегаю, погляжу, — сказала тетка и запереваливалась с боку на бок.

— Как же, буду стоять, — буркнул Степан и, найдя колун во дворе, стал колоть чурбаки.

Хороши дрова, поглядишь — все в суках, здоровое, а колется все равно легко. Не берет колун — у Степана клин есть железный, как ударит кувалдой по клину, так чурбак надвое.

По всей деревне привозили дрова, и по всей деревне пилили, кололи, складывали в живые рыжие, омытые влагой поленницы — эти дрова еще не годились в топку, только на следующий год перенесут их во двор под крышу.

Ледневым тоже подвезли. Обошлось совсем дешево — только в лесничество и заплатили. А Юрка подвез и тетке, и им, и разделают сами. За четыре упряжки распилят десять кубов (если считать упряжкой — с одиннадцати до трех часов дня), да за четыре дня Степан сам и расколет. То бы еще двадцать рублей надо было за них отдать, а то сами сделают.

Пока дрова лежали кучею, щетинились, словно противотанковые ежи. «Тоже защита, — усмехнулся Степан, — против мороза».

Не успел он опомниться, как в том краю замелькал бирюзовый теткин платок. И не то удивило Степана, что быстро вернулась, а то, что впереди нее, извиваясь ужом, вертясь ящерицей, бежал Валерка — видно, тетка тычками гнала его на отца, словно нашкодившего телка.

— Ты погляди, ты погляди, чего наделал, шишок рогастый, партизан сопливый, — причитала тетка. — Говори отцу, чего наделал!

— А чего, — огрызался Валерка, — они сказали: «Мы только сфотографируем, поновим и привезем».

— Чего привезем?

— Чего! Икону отдал охмурялам, последнюю. Вот я дура-то, вот я дура-то — отдала! — ахала тетка.

— Да кому отдала? Кто отдал-то?

— Я вам отдала, а он им, охмурялам этим, отдал. Распустил ты их — что Танюшку свою, что Юрку, что этих. Скоро весь двор растащут — и концов не найдешь. Чего стоишь, всыпь ему хорошенько!

Валерка косился на отца, подрагивая разваленными ушами рыжей лисьей шапки. Нижняя губа у Валерки отпадала, он иногда подтягивал ее, шморгал носом.

— Да ладно, тетка, — сказал примирительно Степан, — я и не видел, какая икона-то.

— Да что ты за человек такой! Бат-тюшки вы мои, Степан, да какая хорошая большая богородица сидела. Когда строиться начали, Аграфена и говорит: возьми, Клавдия, иконы-то, как бы не разбили, за стеклами они. Я и взяла. Ну, Аграфена умерла, твоя Танюшка и приходит: «Тетя Кланя, говорит, иконы-то… у нас ведь ни одной нету». Ну, говорю, вот что: все я вам не отдам, а вот эту на вот, возьми. Хорошая такая, большая богородица сидит. Дура я, не надо бы мне тогда отдавать-то.

Степан мигнул Валерке, они живо положили на козлы новое дерево.

— Ну, будешь пилить или уж мы с Валеркой?

— Погоди, Степан, под крыльями у меня тут заболело, бросайте к шутам, пойдемте, я щей вам налью, да ватрушки утром пекла — поедите со сметаной. А мне чаю теперь…

За столом Степан вдруг сказал:

— Тетка, а ведь ты сама говорила, что отдала тоже икону.

— Тоже отдала, — согласилась Клавдия. — Так-то вот тоже приехали — начали просить: зачем вам две одинаковые, продайте нам одну. А я говорю: вот что, иконы не продаются, возьмите так. Они и взяли.

— Чего ж не взять? — Степан переглянулся с Валеркой.

— Да, а я спрашиваю: а чего же вы будете делать с ними — не надругаетесь? Что вы, говорят, это вы над ними можете надругаться — вон она, какая старая, вы их по речке, старые-то, пускаете, а мальчишки выловят и надругаются. А мы только поновим их — как новые будут блестеть. Ну что ты, они теперь за них большие деньги возьмут.

— Ну и хрен с ими, — сказал Степан. — Ты вот скажи мне: твой отец и мамин — он так и жил в Москве? Ну, первый-то дед мой, муж бабкин.

— Ох, его бы и поминать не надо, — вздохнула Клавдия. — Какой он отец нам? Наделал ей ребятишек семь штук — только в большие праздники и приезжал. У него и там, в Москве, семь штук было. Тогда многие мужики в Москве жили. Нет, а вот этот-то был нам кровный отец.

— Дед Иван?

— Ну да. Мать приняла его, когда самые старшие среди нас, ребятишек — Груищка и Настюещка — махоньки были. Хороший был, пальцем никогда никого не тронул. Очень хороший. Бывало, мы плохо жили, они там получше, мои ребятишки придут, он спросит: «Ну, ели сегодня?» Толечка — тот похитрее, молчит, а Генюшка выпалит: «Ничего мы сегодня не ели и не пили». — «Ну, такую-то мать, садитесь чай пить». Очень хороший был…

Она рассказывала, а Степан думал, как ласково звали людей раньше в деревне: Настюещка, Клавдюещка, Колюещка — он уже и не помнил. Потом пошли Насечки, Кланечки, Колечки — было время, в тридцатых годах, наверное; потом — Наськи, Кланьки, Кольки, а теперь вот — Клавдия Ивановна напротив сидит, Мария Артемьевна гуляет по шоссе.

— А какие иконы из нашего дома у тебя? — спросил он вдруг.

— Да вот эти, очень дорогие, говорят — все праздники на них писаны. Ой, Степан, — спохватилась тетка, — а не они ли это и были, ко мне которые приезжали — те тоже так говорили: «поновим их».

— Ну и что, если они?

— Заявить бы надо. Где носит Селиванова нашего? Ведь у вас одна только икона и стояла.

— Ну, стояла и стояла, теперь не будет стоять.

Тетка глядела голубыми фарфоровыми глазами в красных воспаленных веках:

— Ну и ладно, живите так, коммунистами…

17

Случается, что уходит из жизни хороший человек и все уносит с собой. Так и Серега Пудов. Куда девалось товарищество ихнее, умение и желанье возводить красоту на земле? Воронков вышел на пенсию, забастовал — ни дня больше не отдал стройке, дядя Григорий махнул на все рукой, даже машины перестал добиваться — куда ему без Сереги? Вызывался в бригаду один сапуновский, Курочкин, молодой еще парень, да и того переманили в скотники.

У редькинских плотников Степану не понравилось. Люди хоть и знакомые, но не свои, а главное — дурно распоряжался ими бригадир. Горло драл против всяких правил, а на Степана прежде никто не орал — разве нельзя договориться спокойно? И подался Степан в школу, в истопники.

В Редькинской школе он сам кончал шесть классов — тихое было место на выгоне, за магазином, стоявшим в левом краю села, если смотреть от Холстов. Шоссе пересекло Редькино, чуть не задев за магазинный угол, и пролегло мимо школы. А напротив через него настроили скотные дворы — современные, с электродоильными установками, семь штук на сто пятьдесят коров каждый; да за ними на отлете поставили новый, на четыреста голов, оснащенный наипервейшей техникой. Там-то и работала Татьяна по новому графику: неделю с шести утра, неделю — с двух часов дня. Тут же расположились и слесарные мастерские, и кузница, так что былая торжественность школы, исходившая даже от местоположения здания с большими квадратами окон на зеленой луговине над Рузой, нарушилась.

Да и школа стала не та. Когда-то она казалась Степану просторной, светлой, гулкой, хоть и набивалось в классах по двадцать — тридцать ребят. Школу сделали девятилеткой, пристроили такую же половину, набелили парты и скамейки глянцевой эмалью, снабдили кабинеты трафаретками, наглядными пособиями, вроде сердца, заспиртованного в банке, поставили в закутке цветные столики, завели буфетчицу. А чего-то все равно не хватало. Наверное, детей. В первом классе занималось четыре ученика, во втором один, в четвертом восемь, в седьмом двенадцать. Случалось, все классы помещались в одном просторном кабинете физики. Повывелась молодежь на селе, семьи заводили тощенькие, рожали помалу.

Степану нравился школьный коридор, увешанный картинами, портретами лучших учеников — уж раз-то в день заходил он поглядеть свою Люську в правом верхнем углу витрины, — нежная сидела девочка, туманно смотрела, словно по ошибке прилепили кинозвезду. Рядом на большом листе нарисована карта их области, где красными и черными стрелами, изогнутыми в своей изворотливости, помечены ярость советских дивизий и задний ход германца в Великую Отечественную войну. Выходило, что части, напиравшие от Дубосекова, и ударили первым залпом по Холстам из-за речки, из угла, где сворачивала Руза на Редькино — они-то и выбили тогда стену в доме Марии Артемьевой, где почивали немецкие офицеры. На том же листе пониже две фотографии, запечатлевшие недавнюю встречу героев той самой части с рабочими совхоза: за длинным столом на сцене нового редькинского клуба — женщины, среди них Маня Артемьева и седые, в орденах, командиры.

Степан пробовал рукой трубы и батареи. Отопление давно не печное. Один котел, помещенный в подвале, согревал всю школу, истопники не дремали — целых четыре, топили по очереди.

Если час выдавался длиннее, Степан забредал в «лаборантскую», где на длинных штырях, вбитых в стены, висели карты и диаграммы. Со смешанным чувством зависти и обиды обзирал наглядные пособия.

С тем же чувством смотрел во дворе на баскетбольную сеточку, привешенную высоко на щите, словно на стадионе. Сами-то они играли в лапту на переменках, а если и гоняли в футбол, то ворот человеческих не имели: так, по догадке ставили. А шуму, смеха, веселья-то!.. Здесь же ходят ребятишки по стенкам, редко-редко схватятся двое в коридоре. Странно не слышать после звонка могучего топота ног (ведь точно табун жеребят вырывался из конюшни!), не видеть свалки на луговине возле берез. Березы еще развесистей, и все кругом красиво огорожено, устроено, расчищено, цветов высаживали-сеяли — не счесть.

Осень затянулась, снег с дождем сеялся и сеялся, развел грязь по дорогам, размочил землю. Небо наседало на лес, поля и деревни, растворяя их в тоскливой серости. Меховая шапка Степана не успевала просушиваться. К автобусу и на асфальте не подойти — столько воды.

Степан привык ходить на работу пешком, хлюпая по шоссе. Да и что ему эти два с половиной километра? Он их с детства в полчаса пробегал. Пройдешь лесок, бывший раньше границей холстовских и редькинских земель, опять с горы на гору — и вот уже магазин выставился. Только когда дежурил в ночь, норовил Степан утром попасть на автобус. Последнее время, правда, стало труднее возить ноги — кто знает, отчего. В эту осень он много пил — то смерть Сереги Пудова, то Марфа поставила с окончанием обшивки дома, то к редькинским плотникам применялся — там много поводов случалось, то потеря центральной точки в собственной, жизни, — он и так определял.

Татьяна ругалась и все больше отчуждалась от него. Близились Октябрьские праздники, а в доме не предвиделось ни радости, ни веселья. Юрка на мать не глядел, она все делала в доме швырком, не скрывая раздражения. Приедет на каникулы Тамара, может, внесет хоть какую-то разрядку. Как работалось Татьяне в паре с Алевтиною, Степан не спрашивал, хотя она не упускала случая выпустить яд в ее сторону.

Денег давала Степану строго по счету, только на хлеб для поросенка и кур — тут не оттянешь. А заводилась копейка — ребятишки выгребали, он сам потакал: интересно ведь в буфете стакан киселя взять или фабричный пирог с повидлом. Однако Степан приноровился, заходя после работы за хлебом, выпрашивать у Зои стаканчик вина на дорогу. Под получку, конечно. С Зойкой росли вместе, сколько зим просидели за картами и домино у них или у Синих. Давно, правда, не собирались, но дружба осталась.

Сегодня привезли в магазин атлантические селедки — баночные. Зоя, сумевшая в торговой своей деятельности и в пятьдесят лет не разбабеть, без единой сединочки, миловидная, запеленутая в халатик, с вежливыми разговорами, вскрывала банки — кто две рыбины брал, кто пять, — очередь была порядочная, шла неторопко: покупали не одни селедки, а сахар и хлеб, сыр и спички с одеколоном — словом, всякое, входящее в повседневный спрос.

Степан зашел сзади очереди, мигнул Зое.

Стояли женщины, из мужиков — Андрей Воронков да двое редькинских вели разговор относительно телевиденья, с которого завтра должны приехать на новый скотный. Уже неделю назад дояркам и скотникам выдали белые халаты — собирались показать весь процесс ухода за коровами, доярок предупредили.

Дядя Андрей Воронков видел по телевизору скотоводческий комплекс на десять тысяч голов, построенный под Воронежем.

— Тридцать тысяч центнеров говядины ежегодно! — говорил он своим сипловатым негромким голосом. — Все по науке, есть микрокомплекс для испытаний, какой нужен пол для телят, поилки, алюминиевые решетки или железные, какое содержание выгоднее: полубоксовое, безбоксовое, привязное. Поиск идет, что лучше.

Зоя выложила на прилавок перед Степаном привычные шесть буханок черного хлеба, налила стакан водки и подала на бумажке половинку масляно-скользкой атласной селедки:

— На вот, закуси.

Вслед за этой минутой ввалились в магазин трактористы и осадили Зою.

— Ну вот, они будут вино дуть, а мы простаивать, тоже небось не от добра прохлаждаемся, — закричали женщины.

«Ну, сменили пластинку, теперь надолго», — подумал Степан, опрокидывая стакан.

И верно, одна, глядя на Степана, сказала:

— И что, милые мои, жрут наши мужики эту водку? Удавятся за нее.

— Удавятся, да-да-да… — услыхал он глуховатый знакомый голос Марфы. — Да как же не удавиться? Дома, поди, черт голову сломит, а тут ее завтра будут сымать как хорошего работника.

— Да ну, скажи — избаловались.

— Сейчас еще лише — денег-то когда им столько платили?

— Капуста вымокла, в магазин привезли — все набрались, нарубили, а ей, видишь, не надо, ее по телевизору будут сымать.

— Ничего, белый халат наденут — под ним ничего не видать.

Степан сунул селедку в сумку с хлебом, пошел из магазина.

— Воронков, ты идешь? — крикнул он.

— Не, я автобуса дождусь.

Похолодало. Развороченное тракторами рыже-коричневое Редькино подмерзало. Кое-где держался снежок — в гнилых листьях по закраинам и на проулках, рябью повдоль шоссе. На перекрестке топтался маленький, квадратный Селиванов, — смешную прямоугольность сообщала ему шинель, сильно распертая в груди и спине.

— Поджидаешь кого? — спросил Степан.

— Из города должны приехать, боюсь, пропустил, могли в Сытово прокатить. В Сытове тоже так-то вот: взошли в два дома — и ничего не взяли, только иконы интересуют, угольник у одних разорили, Николу вынули. Не всякую еще и берут-то.

— Ну, и что, какие выводы?

— А ничего. Вы бы тот раз хоть номер машины записали бы.

— Да ладно, Селиванов… Лучше знак возле леса с нашей стороны поставь, там кривуля здоровая.

— Не по моей части.

— Ну все-таки, ты там ближе, сказал бы. Мы в гололед ехали с одним из Центральной — жуть, того и гляди — скувырнемся, а в лесу дорожные знаки горят, такие душевные — вроде бы тебе ручкой делают.

— Постреливаешь?

— Так, когда белку-другую собью…

— И птицу, говоришь, не бил?

— Да так, полоса какая-то идет. Нелепая.

— Еще погода…

— Ну ладно, Селиванов, гуляй… — сказал Степан и пошел, внутри у него уже сильно разгорелось от водки.

В кабинке на остановке прятался от ветра Борис Николаевич с такою же сеткой хлеба.

— А где твой драндулет? — весело сказал Степан, чувствуя потребность поговорить на разные просившиеся из души темы. — Пошли, чего стоять, я не могу стоять — время терять.

— Делал-делал — уже нету никакой возможности, — пристраиваясь к Степану, сказал Борис Николаевич про свой мотоцикл.

— Степан! Степа-ан! Погодите нас! — донесся сзади женский крик.

Марфа, перекинув на спину сумку с хлебом, оскальзываясь и запинаясь, поспешала за мужиками впереди Воронкова.

Все четверо зашагали по сырому, чуть прихваченному наледью, синевшему в тоскливом дне шоссе.

Рыже-красные зяби, светясь проплешинами снега, широко обложили дорогу. Лес впереди дрожал в предвечерней мгле, розовый туман голого березняка висел справа над речкой на той стороне. Там всегда была неуютная, нелюдимая сторона, в ней таились клюквенные болота, в ней можно было заблудиться, даже и сейчас наткнуться на мину. Оттуда задувало ветром. Куда-то летела из последних сил ворона.

— Нет, это только представить: тридцать тысяч центнеров говядины в год! — поражался сызнова Воронков, скособочившись еще больше под тяжестью сумки. Немолодая задубевшая шея его, кругло подрезанная воротом стеганки, покраснела на ветру, кепчонка сдвинулась на затылок, и весь он похож был на обмороженную, но все еще чего-то желавшую птицу. — Вот это фабрика, мать честная!

— Или завод, — сказал Борис Николаевич. — А у нас разве не так? Рабочие — на твердой оплате, общие промышленные процессы, текучесть кадров. Костяк основной из здешних, остальной народ бродит из совхоза в совхоз, ищет, где лучше. Все путем! — Он был тоже в стеганке, но в шапке, и все в нем было надежно и увесисто, как и мысли его.

— Все туда, — сказал он еще. — Мы привыкли рабочими совхоза называться, но с нашей жизнью это не очень рифмуется. Зыбко. Крестьянин, сельский труженик — тоже не годно. Не найдено еще слово.

— Не сразу все переделается, — поддакнул Воронков. — Глядишь, лет через десять-пятнадцать многое определится, хозяйство со-овсем другое будет.

— Другое, да-да… Вот почему это не дают сюда ничего? — спросила и Марфа. — Держу я поросенка, надо бы комбикорма, а взять решительно негде. Три раза в день кормлю: ведро воды, полторы-две буханки хлеба, картошечки туда, мукой замешу — и даю. Картошку уже есть перестал… А чем кормить? А уж возиться-то как надоело! Потаскайся-ка. Хорошо вам — с бабами своими попеременки… Да и дорого — рубль пять копеек каждый день, и то не управиться. Ведь и себе надо.

— В высшем руководстве был разговор, что крестьянину надо скот держать, — сказал Борис Николаевич, — всем выгоднее. Все же свое мясо. Его и здесь-то не укупишь. Вот поросенок, да уток мы с Валей порешили двенадцать штук, да двадцать три курицы есть — все путем. Но кормить надо.

— Я сена в том году накосила, в совхоз сдала — зерна дали.

— Пупок не сорвала? — спросил Степан. — А зачем тебе поросенок? Одна живешь.

— Не е, я сальце люблю. А своим-то, а дочушке? — Марфа помолчала. — А мне и делать тогда нечего, если хозяйство порешу, — с печалью сказала вдруг.

Долгое время шли они молча, обдумывая, видно, свое положение — необоримую и древнюю, как жизнь, потребность держать и выхаживать скот.

— Можно бы сейчас зарезать, да погода-то какая: мороза нет… Иной раз думаю: дали бы квартиру — переехала бы в Центральную, — вздохнула Марфа.

— Женщины быстрей приспосабливаются, ничего, — подбодрил ее Степан. — А вот мужики до того ногами в землю врастают… Ну, застраивают Центральную, а речки там нету. Вон в Прибалтике до сих пор хутора существуют. Конечно, надо сбиваться в большие гурты, если требует производство, но так, чтобы человек мог совмещать…

— Наш совхоз скотоводческий — это не зерновой, где комбайнам просторы нужны, — размышлял Воронков. — А так, пожалуй, и леса можно свести.

Сумеречная серость налезала со всех сторон. И вдруг сыпанул снег — мелкий, пыльный, не снег, а муть повисла от неба до земли. Воздух поплыл кисеей — завьюжило, завихрило, колко забило в лицо. Легковая, обогнавшая холстовцев, закрутилась, пошла под гору юзом.

Они тоже спустились в овраг и поднялись к лесу — навстречу выезжали машины, сигналили — все время надо было оглядываться, быть начеку. Степан подумал вдруг, что такое вот напряжение он испытывает и в жизни. И хорошо, и бодрит, но к нему надо еще примениться.

— Цивилизация — она требует!.. — сказал он и всю дорогу до дома думал, каких качеств требует цивилизация от человека.

Белый халат висел на стуле наглаженный, когда Степан вернулся домой. Татьяна в ватнике, в валенках с калошами, убиралась по хозяйству. Люська, завернувшись в одеяло, сидела на кухне, учила историю.

Степан затопил маленькую печку — сразу пошло тепло. Пришла Татьяна, скинула ватник и села на диван, выложив на колени большие красные руки. В отсветах огня она вся была красная, как женщина на картине, которую видел Степан в «лаборантской» среди других, висящих на штыре. И было в ее облике, как и в той, что-то уверенно-веселое.

— Что с грязью-то будете делать? — поддел он ее, хотя и не надеялся, что ответит.

Грязь вокруг скотных не выводилась годами. Круглое лето, пока гоняли на пастбище, коровы по колено месили землю. Трактора, возившие силос и навоз, разворачивали ее еще больше. Молоковоз не рисковал приближаться к скотным, рабочие кое-как, в сапогах, пробирались сторонкой.

Татьяна все же заговорила:

— А куда грязь денешь? Подумаешь, пусть знают, как молочко достается. Бульдозер пустили сегодня, может, чего приберет.

«Ну и ладно — не купила капусты. А что она — на себе повезла бы? Конечно, распорядиться не умеет», — с внезапной нежностью подумал Степан. И снова вспомнил, как покойная теща обижалась, что никто ведра воды не принесет, охапки сена с избы не снимет, а «матка никому слова не говорит». И матке внушала, что следует починить, что на заплатки пустить, что на тряпки изорвать. Но сама же и чинила, и на заплатки пускала… Очень она жалела Татьяну. Ведь и старая не была, а схватило сердце — и нет человека. Быстро убралась. Как Серега Пудов…

«Это все равно, что полено, — думал Степан. — Доброе полено враз займется и сгорит в одночасье. А коряга витая-перевитая как пойдет чадить, так и дымит до последней углины — еще и головешку приходится вытаскивать из печи в ведро, чтобы жар не упустить. Ни огня — ни тепла».

— Про столик-то не забудь, — попросила Татьяна. — С буфетчицей мы договорились. Голубой возьми, да гляди — почище какой. Или уж пусть привезут трактористы?

— Ну да, еще везти. Я сам принесу.

— Ты когда заступаешь?

— Я завтра с утра.

И все так же глядела в огонь, а он чувствовал, как робеет она перед завтрашним днем.

— Юрка вчера подвозил Альку, — рассказала вдруг. — Долго у них за домом в кабине сидели. Целовались, поди.

— Как же ты с ней… — спросил Степан, — разговариваешь?

— Стараюсь не глядеть, и все. Редко когда что приходится. Завфермой между нами, идет как-то…

18

Утром она разбудила его:

— Вставай, Степан, поедем на «Кубани» со мной.

Он еле разодрал глаза — окна глядели чернотой при тусклом свете лампы.

— Ну вот, что за любовь вдруг — будто вместе не насидимся, — пробормотал и снова провалился в сон.

Поднялся сразу после ее ухода со странным чувством вины — разбудила тишина. И тотчас вспомнил, какой у Татьяны день, и пожалел, что не встал раньше. «Эх, опять все копыром поставил»…

Однако на столе лежали сваренные яйца и молоко, взятое вчера у Бокановых. «Ладно, все одно надо скотине корма задать, — Юрка прочешется, а ребятишки как бы в школу не опоздали», — оправдывался он перед собой.

— Пацанье, вставайте, вместе пойдем! — позвал он, просунув голову в комнату к ребятам — пока Тамара жила в интернате, Юрка спал с ними. — А тебе что, приглашение письменное? — потряс он и его за торчавшую из-под одеяла ногу. — Не вывезли еще навоз-то? А вас будут сымать?

— А как же, вчера учили, чего говорить.

Иногда Степан отправлялся на работу вместе с детьми, и это было единственное, чем нравилось ему теперешнее его дело.

Он пошевелил ведро на лавке в чулане — там уже, оказалось, наведено поросенку. Телке — той только ведро воды. Три раза в день по ведру и по охапке сена.

Поросенок и у них хорош, можно бы резать, но погода не позволяла — «Тепло, только изваляешь его всего, — подумал Степан и тут же ощутил во рту вкус холодного, чуть просоленного розоватого сала. — Вроде холодает, в воскресенье, пожалуй, зарежу».

Деревня еще спала. Снежок порядком присыпал землю, луговины скрылись под ровным покровом, искрещенным уже кошачьими следами.

— Ну вот, и грязь у скотных скует, прикроет халатом праздничным, — посмеялся Степан.

Они проходили мимо дома Свиридовых, когда враз закудахтали, закричали куры.

— У Нины, что ли? — остановился Степан. Но все смолкло, только одна курица никак не могла успокоиться.

— Кошки, должно быть.

— А то, может — хорек! — Валерка вспомнил, вероятно, как отец охотился в прошлом году на хорька и все-таки поймал в капкан.

— Гляди, папка! — Валерка остановился.

Степан глянул, и сердце подпрыгнуло к горлу.

На шоссе против деревни стояла лиса.

— Гляди, держит чего-то в зубах! — и Валерка заорал: — Ого-го-го-го!

Лиса рванула через шоссе, и все рванули за ней.

— Ясно чего — курицу! — кричал на ходу Степан.

Они выскочили на шоссе и увидали лису за кюветом уже на поле — рыжая, она хорошо виднелась на белых всплесках снега. Лиса не спешила, или было неудобно держать добычу: остановилась, глядя на оравших людей, положила курицу наземь, перехватила ловчее и побежала.

Степан скатился с крутой насыпи и сразу увяз в глине, еще не успевшей заколенеть. Выматерился, но дальше не двинулся. Ребята кричали, и он еще покричал, но лиса была уже далеко. Она еще раз остановилась, обернувшись на людей, еще раз перехватила трофей и потрусила, не очень даже торопясь, в лес.

Когда Степан вскарабкался на шоссе, дети смотрели на него во все глаза, и в глазах был восторг, который чувствовал он внутри у себя.

— Вот сволочь, — сказал он, — я думал, она в Городищах живет или на Курганах, а она, сволочь, вон где — совсем в другой стороне, к Синековской ближе. Ну, погоди, я тебе устрою красивую жизнь.

— И не боится! — счастливо говорил Валерка, раскрасневшийся, веселый, забывший, что не выучил стих. — Как ты на нее, как мы на нее — а она ничего! Обернулась — и побежала!

И то, что лиса обернулась и побежала, было удивительно и прекрасно — назревала охота.

— А ты как, будешь искать нору и выкуривать?

— Посмотрим.

Он вспомнил и рассказал, как в прошлом году наткнулся в это же время на лису. «Бежала, стерва, через дорогу!» Степан стрелял в нее, собаки гнали и потеряли — так и не нашел. А все Астон-дурачина. Прошла неделя, он пошел один. Следы вытаяли, провалились в снегу черными глубокими кружками: заячьи — по четыре и прогалок, по четыре и прогалок, и лисьи — где бежала, где сидела — все видел. И вдруг на зеленях, засыпанных снегом, на взлобочке мелькнула бурая коряжка. Решил — заяц, но подошел и увидел, что это лисица. Замерзшая. Раненная, она крутилась — множество следов по кругу, по кругу, боль, видно, была сильная, — а потом упала.

— Так ей, стерве, и надо, — убежденно сказал Валерка.

Больше Степан ничего не рассказывал, но и сейчас помнил стеклянный мутный глаз, смотревший в небо. Он тогда ткнул лисицу сапогом в застывший, отвердевший бок и прошел мимо — молодая была, лисенок нынешний. Морда, задранная кверху, вытянута, словно выла или тявкала недавно, тонкий нос поджат снизу оскаленной челюстью, как у собаки.

Воспоминание об этой лисице вдруг что-то испортило, интерес Валерки к птичьим и мышинам следам, испятнавшим обочину, только что радостный для него, стал докучливым.

— Ладно, ладно, губы-то подбери, — говорил он. — Это ничего не значит, что можешь отличить — ничего ты не можешь, самообман один. А должен стараться.

— Я стараюсь.

— Ну как же, старается! Папка, собака на огороде бежала, а он мне говорит — гляди, лиса, я и то сразу догадалась.

— Ты, Валерка, если думаешь настоящим охотником сделаться, никогда не бросай деревню, а то бросишь, уедешь — и с концом. И школа совсем захиреет.

— А при чем тут школа, я тогда большой буду, — резонно заметил Валерка.

— А дети твои? Они в эту школу должны ходить.

Валерка сопел, глядя по сторонам.

— Папка! — схватил опять он за рукав Степана.

— Да это Волчо-ок пробирается, — засмеялась Люська. — Я же говорю, я же говорю!..

На обочину из кювета выскочил Волчок, завертелся на месте.

— Вот дурак, встречает всякий раз тут, — сказал Степан. — А если бы я на автобусе?

— А он знает, что ты пеше ходишь!..

Степан достал из кармана кусок хлеба, и они подождали, пока взъерошенный Волчок торопливо глотал его, кося на них глазом.

Было хорошо постоять просто так на дороге среди белых, иссиня-белых полей, окруженных по закраинам лесом. Такое уж у них место — куда ни глянь, везде лес.

Вороны сидели на верхушках елок, на самых шурупчиках — балансировали. Степан любил глядеть, как ворона венчает ель или березу, а береза та, словно листьями, засыпана воробьями.

Он сменил ночного истопника. Школе и скотным топливо поставляла Сельхозтехника, только школе уголь, а скотным — солярку.

Вокруг колодца наледенело. Степан, оскальзываясь, чувствуя ногами холод, с легкостью натаскал воды — снег, зимняя наледь всегда вызывали у него чувство чего-то хорошего, бодрящего, обещающего, и он, беззвучно подпевая себе, долил воды в котел, направил топку, ничуть не тяготясь теснотой помещения и запахом гари, такой едкой с морозца. А может, он торопился.

Начались уроки. До двенадцати часов, когда ожидалось телевидение, времени хватало. Он прошелся по пустым коридорам, проверил батареи, почитал плакатики. В лаборантскую забежала учительница истории, взяла карту, а картинки повесила на штырь. Степан поинтересовался — историческое он любил.

Колонны с завитушками, широкие ступени, а на них бородатые и сильные мужчины в цветных хламидах — ясно, дело происходит в Греции. А на одной был нарисован молодой мужчина, кудрявый, голый — сильно походил на Серегу Пудова. Подписано «Аполлон». Про Аполлона Степан слыхал, но не мог вспомнить, что именно. Подумал, не мешает сходить к медичке, взять каких-нибудь витаминов, таблеток, а то память совсем отшибет. И в ушах звенит, только он привык, не прислушивается, а прислушается — и слышит.

Больше Степан не мог дожидаться. Столик выбрал, который поголубей и почище, опрокинул крышкой себе на голову и отправился.

19

Он пробирался по асфальтовой дороге, проложенной по шоссе к скотным, сильно завоженной грязью. Машины с комбикормом, сенажом и морковью, трактора с тележками, с прицепами, груженными навозом, сигналили друг другу, выворачивали вбок. Степан, придавленный столом, с торчавшими вверх растопыренными ножками, то и дело сходил на сторону, пропускал, пережидал. Встречались знакомые слесари, скотники, пробежала медичка с медпункта, Анатолий Свиридов, почему-то со слесарными ключами в руках, рысью пустился по дороге к новому скотному, где теперь работал истопником.

Поглядывая из-под крышки стола на длинный ряд скотных, стоявших слева среди разъезженной, взбученной земли, рябой от снега, на постройки справа — слесарные, столярные мастерские, деревообделочный комплекс и новое здание фермы громадных размеров, вкруг которого рычали бульдозеры, Степан вдруг представил, как посмотрел бы на все это дед Иван, если поднять бы его сейчас из Курганов. Что ж, встал бы в сторонку, выбравшись на сухонькое, высокий, складный, бородка черная, узкая, одна рука за холщовый фартук заложена, поглядел из-под кепки вокруг, а глаза за стеклами очков нисколько не пораженные, только интерес и усмешка в них: «Э-э, друзья-товарищи, где же вы раньше-то были? Машинешки эти, бульдозеры-то давно бы пустить, а вкруг дворов галькой засыпать — скот не жалеете вы! Х-хозяева называетесь. На любом производстве за такую грязь с вас голову сняли бы…»

И ведь действительно, все это смахивало сильно на промышленное предприятие.

Еще издали углядел Степан «газик» директорши совхоза.

На скотном, видимо, что-то стряслось: бегали взад-вперед слесари — редькинский Ленька Дьячков и сторонний Верещагин с ключами, выпучивши глаза. А из ближних ворот на Степана, опускавшего стол с головы, налетел откуда-то взявшийся Колдунов.

— А, здоров, мастер! — крикнул он и ударился за слесарями.

Степан заглянул в здание фермы — огромное, гулкое, все из бетона, со сложными перекрытиями и новейшей конструкцией подачи молока в баки прямо от коров, удивился возникшему сравнению: так в его представлении мог выглядеть цех на заводе.

Ряды черно-белых рогатых красавиц уходили в глубину, разделенные бетонными дорогами, по которым сновали женщины и девчата в белых халатах, дояры и скотники, поправляя недооправленное, оглядывая недосмотренное — оглаживали коров, обхаживали, соскребая последнюю грязцу. Какая-то маленькая, очкастенькая, со стремянки тянулась из последних силенок: протирала трубы, по которым бежит молоко.

У дверей красного уголка стояла Ольга Дмитриевна в окружении белых халатов — все с предельно озабоченным и одновременно растерянно-бездельным выражением глядели на коров, прядавших надсеченными ушами, жующий и вздыхающих под дощечками с именами: Шишечка, Красутка, Мурашка, Венера, Цыганка, Смелая, Строгая, Резвуша, Розочка — не перечитать, не пересчитать! Ольга Дмитриевна — среднего роста, крепенькая, со стриженой завитой головой — не то чтобы красивая, но видная, держалась повелительно, и все вокруг так и жались к ней, заглядывали в глаза. В руках она покручивала увесистую шапку из норки цвета томленого молока — по шапке и примечали ее, когда вела «газик».

Степан увидел Татьяну. По проходу напротив красного уголка между рядами коров, повернутых друг к другу головами, шел трактор и красными ковшами выкладывал на бетонную дорожку бурые слежавшиеся глыбы сенажа. Кормачи тут же разносили его вилами по кормушкам. Татьяна ходила за высоким и вихлястым; хватая за рукав, возвращала, указывала, какой корове недодал, недоложил, пропустил. Нагибаясь, она рукой шарила в кормушке и опять кричала вихлястому: «Васька, а это что? Смотри лучше, выбирай!» — и отбрасывала в сторону комья земли.

— Ну, что там? — крикнула Ольга Дмитриевна вошедшему с инструментом Анатолию Свиридову, и было в голосе раздраженное нетерпение.

— Сейчас, сейчас, Ольга Дмитриевна! Еще маленько! — крикнул он и побежал в глубину цеха. Степан стоял со столом на самом ходу и не знал, куда деваться с ним.

— С премии сниму! — неслось от красного уголка.

А Татьяна уже шла к Степану — строгая, подобранная, неузнаваемо официальная в белом.

— Как сестра милосердия, — сказал он, допуская нерешительную улыбку на большое, носатое, обветренное лицо. — Или этот еще… работник ученый. Чего это тут у вас?

— А ты не видишь? Транспортер сломался, который навоз вывозит. Не слышишь — разит? А с минуты на минуту приедут. Поставь его к стенке — тогда скажут, куда девать. — Она зябко передернула плечами: — Боязно чего-то. Я не буду говорить, как хотят, — и пошла.

Насчет того, что «разит», Степан не задумывался — коровы все же. Но теперь увидал, что вдоль всего длиннющего ряда, мотавшего хвостами, черно зеленела грузная, с верхом нашлепанная гряда.

«С ночи, видно, стоит», — с беспокойством подумал он, в странном смущении за свое бессилие помочь перемазанным мазутом ребятам, бегавшим с ключами, ломами.

Он вышел на волю, не зная, что делать, уходить или дожидаться. На шоссе от магазина показался голубой фургон, и по черным фигуркам ребят, бежавших следом, Степан вдруг догадался о назначении машины, сунулся было обратно. А в здании почти тотчас раздался шипящий ритмичный звук, гулко прокричали что-то сразу несколько голосов, засмеялись. Из ворот выбежала женщина, воскликнула «едут!» и исчезла. Он узнал Алевтину и подивился, что не видел ее среди доярок, даже забыл о ней. Теперь уже можно было прочесть надпись, сделанную наискосок по фургону: «Телевидение».

Процедура оказалась длинной: разгружали катушки с проводами, треноги, лестницы, шланги, прожектора, лампы; несколько мужчин в куртках, с мехом и без, в джинсах и в обыкновенных брючонках, оглядывали помещение, а приехавшая с ними женщина, знакомая Степану по телепрограммам, в меховой шубе и в большой копне взбитых волос вместо шапки, прошла с доярками и Ольгой Дмитриевной в красный уголок готовить передачу.

Набежал народ, обступил стеной, заглядывал внутрь, интересовался. Но войти не решались: телевизионщики в куртках сновали взад-вперед — не подступишься.

Транспортер, на радость всем, послушно двигался, почти совсем чистый, скотники подгребали на него то, что съехало на сторону.

— Теперь пойдет! — сказал Анатолий Свиридов.

— А чего сделали-то? — спросил Степан.

— Все, что доктор прописал! — подмигнул ему Колдунов, и Степану сделалось весело, как всегда рядом с этим человеком.

А может, потому, что из цветистых пятен, ходивших по небу, вдруг вырвалось белое солнце и заиграло на мокром, пористом снегу, на оттаявших лужах, на воротах, на хромированных частях машин, на лицах людей, на красных разломах толстой грязной моркови, смешанной со свеклой и сваленной черной кучей.

Степан хотел спросить Колдунова, зачем он тут, но постеснялся и ушел за Свиридовым поглядеть его котельную.

Три больших алюминиевых котла, напоминающих цистерны или положенные набок нефтяные баки, занимали просторное, сухое, кричащее новизной помещение. С полу, с бараньей шубы, брошенной на матрас, вскочил мальчишка, помощник Свиридова.

Топился один котел, в морозы работали все три. Солярка поступала в форсунки, вентилятор гнал воздух, заставляя разгораться до солнечной белизны пламя.

Степан согрелся в тепле котельной. Сидел на шубе, курил, смотрел в огонь и думал, что работа его в школе — тоска, а не дело. Лучше уж в плотницкую редькинскую бригаду вернуться. Котел гудел, а в голове Степана за туманными, тягостными в своей неопределенности мыслями, плавала песня:

Летит, летит по небу клин усталый,

Летит в тумане на исходе дня,

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня-а.

Гудело пламя, копились мысли, а слова выстукивали:

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня-а…

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня-а…

Словно заело пластинку…

— А зачем Колдунов здесь? — спросил Степан. — Опять, что ли, взяли?

— Нет, переезжает, у него тут какие-то вещи, дела оставались. С женой приехал. Хозяйство у них там — громаднейшее. Нина просила: «Приищи мне местечко у вас». А он говорит: «А чего ты делать будешь? С вилами не пойдешь, а так — у нас бригадиры все с высшим образованием».

— Ну, пускай ему хуже будет, — сказал Степан, радуясь за Колдунова, и тяжело поднялся: — Пойдем, что ли, поглядим.

Их пропустили. Помещение было залито белым светом прожекторов, змеями тянулись множественные провода — крестили пол, вползали в красный уголок, куда направила хобот камера. Внезапно свет померк и все, казалось, погрузилось в сумерки, и только оттуда, из красного уголка шло сияние, и чей-то звонкий, напряженный голос перечислял:

— Силос, сенаж, солома, корнеплоды — свекла, морковь, сено, травяная мука… — И потом поспешно, надрываясь, словно на уроке: — В новом скотном помещается четыреста голов скота, два звена имеют по двести коров, в двух звеньях восемь дояров и доярок, на весь скотный — шесть скотников, еще есть слесари, кормачи, трактористы, которые заготавливают корма.

Наконец Степан узнал голос заведующей фермой. Она рассказывала про план на одну фуражную корову — сколько литров по плану и сколько по соцобязательствам, и сколько по валовому надою. И про сдачу мяса в том же порядке: тысяча восемьсот центнеров! И выходное поголовье по плану и по наличию. Наличие всегда превышало план — это Степан уловил и обрадовался. Так, наверное, проводят рапорты и на заводах или фабриках — «диспетчерский час» — говорила тетка Анастасия, жившая в Ленинграде. Ощущение громадности производства постепенно захватывало Степана.

Потом снова включили прожекторы и снимали коров, а рядом с ними доярок. Голубой столик пошел в дело — его таскали и перетаскивали. Татьяна с Алевтиной держались рядом и вдруг оказались за голубым столиком, вместе со Степановой знакомой с телевиденья.

— Расскажите, — попросила она.

Степан не расслышал, что надо рассказать, только увидел растерянное лицо Татьяны. Она подняла руку — хотела поправить выбившиеся волосы, но не решилась — рука беспомощно упала на столик.

— Расскажите… — повторила та, знакомая.

Таня сидела и оглядывалась.

Степан по стенке подобрался ближе, несмотря на зверскую рожу, которую состроил оператор. Выдвинулся вперед и встал перед Татьяной. Она загнанно глядела на женщину и вдруг заметила его. Он моргнул ей — она отвела глаза на коров, и тень набежала на ее лицо.

Но слова пошли, хотя и заученно:

— Зарплата у нас делится между звеном поровну, за один час фактически отработанного времени. Расценки за один центнер однопроцентного молока в пастбищный период и в стойловый, конечно, разные, — она выдохнула и чуть улыбнулась.

«Это и дураку ясно, так их, крой», — с облегчением подумал Степан. Особенно ему нравилось, как она произнесла: «за один час фактически отработанного времени».

Алевтина вступила просто, проговаривая меленько, что оплата за приплод — семь рублей на звено за одну голову. К чему-то рассказала про случай, когда не записали пятьдесят две тонны молока, так как слишком мала оказалась жирность. И привязалась к этой «жирности»: что надо бороться за жирность, чтобы была не такая высокая себестоимость, что у них даже партийное открытое собрание созывали по поводу жирности.

Поговорили еще, как важно убирать солому от передних ног коровы, два раза в неделю протирать трубы молокопровода, проводить санитарные дни, запаривать концентраты и подмывать коров содовым раствором.

Ведущая деликатно улыбалась, а женщины, верно, со страху, смотрели друг на друга и говорили:

— Так ведь, Таня?

— Так ведь, Аля?

«Во, представление!» — с веселостью в душе определил Степан.

Вихлястый тот несколько раз проходил за столиком, норовил попасть в кадр.

— Мне очень нравится работать дояркой, — сказала Алевтина, — я бы желала, чтобы дочь моя Евгения овладела этой профессией.

— То есть приняла бы у вас эстафету?

— Да, это я и хотела подчеркнуть, — улыбнулась Аля.

Степан чуть не подпрыгнул: «Носок-то, носок-то у ней какой — с игрою!» Нет, за Алевтину можно было не волноваться. Он и не переживал за нее.

За столик уселись другие, и он перестал следить, будто самое главное произошло. Снимали коров, трактористов, готовивших корма.

Когда все кончилось и Татьяна велела унести столик в школу, он шепнул, что с нее причитается. Она даже сказала «ладно», но денег не дала, и он решил вместо стакана водки взять у Зои взаймы красного, чтобы в ужин хорошо посидеть за столом, когда все соберутся.

— Хлеб Таня купила, — сказала Зоя. — Их всех новенький рыжий шофер на «Кубани» повез. Только Алевтина с Пыркиным уехала — вот отпетый-то, стекло ему ветровое выбили — так и ездит. И как не забоялась — поехала с ним?

— Ну ладно, может, нальешь маленько?

— Тогда давай красное назад.

— Не, она сегодня заслужила…

На ступеньках у магазина расположились с бутылкой слесари, которым досталось от директорши, на снегу сидел Волчок и жадно глядел на дверь.

— Давай к нам, — сказал Ленька Дьячков Степану, — поминки по премии справляем!

— Меня Волчок вон заждался, — сказал Степан, опускаясь все же на ступеньку. — Заждался, а? Замерз?

Собака подошла, вихляя телом, слизнула с протянутой ладони сахар.

— За сахар бы это и я, — сказал Ленька, — а вот Верещагин и без сахара днюет и ночует в Редькине.

— Привычка — вторая натура, — объяснил Верещагин. — Если не проболтаюсь тут после работы два часа, вроде человеком себя не чувствую.

Они только что перешли с восьмичасового рабочего дня на шестичасовой (а летом день у рабочих доходил до десяти часов).

— Погоди, к Новому году привыкнем!

Зоя заперла магазин, остановилась над ними:

— Степан, пойдем домой, а то неохотно мне.

— Не, Зоя, иди, а то у него жена стала знатная, еще приревнует в магазин не будет пускать.

— Ты гляди, красное-то не пропей, домой неси, — сказала Зоя.

Она ушла, а ребята пристали, «какое красное»?

— Обмывать будут — свекровушку с невесткой по телику сымали, — догадался Дьячков. — Поди, Юрка скоро в дом приведет.

— У нее свой дом есть, — сказал Степан.

— А то сразу с внуком возьмете — Женька, слыхать, гуляет с одним из Центральной.

— А чего мне беспокоиться, она в Центральную уедет, а Юрке место освободит.

— Во дает папаша! — восхищенно вскричал Ленька Дьячков. — Тогда выставляй красное, я видал, Татьяна брала бутылку.

— Врешь.

— Честное пионерское.

— Зойка сказала бы, — в голове у Степана сильно стучало.

— Тебе скажи — ты выпьешь свое, а Таньке не понесешь, а?

Довод показался верным, а главное — не мог остановиться, «не добрал», как сказала бы Татьяна. И Степан вынул дешевый портвейн.

Разговор опять разгорелся. Верещагин рассказывал, что доярка Васенина отказалась выйти перед камерой, потому что ей не засчитали теленка («Маленькая, очкастенькая, мордочка — во, с кулачок, а — „нате вам, докажу“. Ну, доказала — ха-ха-ха!»).

— У нас в Редькине хорошо! — говорил чуть позже Ленька Дьячков. — Если коснется — перевози дом, становь к Рузе.

— Верно, — соглашался Степан, — совмещать надо, чтобы и производство, значит, и это — чтобы я чувствовал, вышел бы — и чувствовал… А то, знаешь, живу я словно бы на меже — по эту сторону одна жизня, по тую — другая. Колдунов вот — он уже на той, на хлебинской полосе.

— На какой такой хлебинской?

— Были у нас, ты не помнишь, Хлебины. Хозяйствовали отменно.

— Чего, ты чего городишь, Степан, при чем тут Колдунов? Колдунов — во, мужик! Как он меня тогда срамил! — восторженно, от души проговорил Ленька Дьячков.

— Думаешь, ему хуже теперь? — таращился на него Степан. — Ни хрена подобного, он межу перешел, будь уверен!

Туман распирал голову, и Степан никак не мог объяснить насчет межи. И мешала, раздражала мокрядь, висевшая в воздухе.

Домой шел по темени. Однако рыжие махры засохшей травы по обеим кромкам шоссе шевелились и точно определяли путь — в кювет не скатишься. Снег, лежавший на полях, отсвечивал, туман над ним отгораживал мир от шоссе. Степан просил Волчка вернуться, но пес жался к нему и повизгивал.

Разъезженное за день шоссе прихватило морозцем, изморось, сыпавшаяся сверху, увеличивала наледь. Степана подбрасывало, он оскальзывался, но снова входил в фарватер.

В голову все лезло про межу. Может быть, потому, что у ног телепались метелки старой, неполегшей травы. Казалось, он наконец очень точно напал на слово: «межа», «на меже», «у межи»… Дед рассказывал про размежеванье, как бились за межу с сапуновскими — кому сколько отойдет земли. На меже и происходили главные побоища. Битвы. Битвы — они и сейчас, можно сказать, но не то… не то… В мутной голове мысли мешались, Степан силился и не мог ухватить главной…

То мстилось, что долго-долго идет какой-то жизненной межой, оступаясь, колдыбая, но с волнением ощущая с одной стороны родное, привычное, обжитое — все его бытие, включая деда, готового к экспериментам и не имеющего возможности их ставить, и с другой нечто громоздкое, гулкое, однако слаженное и даже показательное, что обещало смело перевернуть его жизнь, и потому было приманчиво. Но он никак не осмеливался своротить. Там хозяйствовал Колдунов. И Юрка. Конечно, Юрка уже и сейчас весь там. А Степан никак не свернет. И оттого неприютно и тоскливо ему. Поговорить бы с Колдуновым, с Валентином Афанасьичем, сейчас бы поговорить, когда для Степана много чего проя́снилось. Только вот надо что-то преодолеть в себе и — рраз!

Вспомнилась очкастенькая, отказавшаяся сниматься.

— Ну и дурища, — сказал он вслух, исполняясь уважением к своей жене. — Дерзать надо! А то не поспеешь за ними…

Цивилизация — она оперативности требует, характера… — продолжал он разговор с оставшимися в Редькине, а возможно, и с кем-то другим: — Я вам скажу, мужики: небывалое происходит в сельском хозяйстве!.. Что-то сметает, а что и новое утверждает… Тут уж не распускай слюней! Вон Татьяна — никакого бога не признает, бежит на ферму, отдается, можно сказать… А почему бежит?.. А там гудит все!.. И мужиков уйма, — приняла его мысль неожиданный оборот.

«Взяла моду ругаться, — уже про себя думал он неодобрительно, — и правда, поди, знаменитость. Ну, выпил твое красное, выпил… Но ведь я не Юрка! Это ты можешь на Юрку лезть!.. Вон там, как на гору взойти, встрела Марфа Алевтину с ландышами. И пошла катавасия, передряга эта… Ну что, если и спит с нею? А он вот такой. Да… Может — полюбил ее. Али пожалел?..»

И поплыву-у в такой же синей мгле-е,

Из-под небес по-птичьи ок-ли-ка-я-а…—

подхватил он хвост песни, звучавшей в нем, пропел встречу ветру, но тут же, осердясь за назойливость, оборвал…

— А-а, — проговорил он вдруг и выругался, — а про себя ничего не помнишь? Как в санях-то, в розвальнях-то, с Бокановым?

Степан сам выносил тулуп, когда поехали на мельницу — он-то очень ясно помнил. После войны плохо было с хлебом, зерно вертели в ступах — высокая деревянная ступа стояла на мосту, и пест в ней на пружине ходил. А то ездили на мельницу за двенадцать километров. Боканов и сговорил ее тогда. Целый день ездили. Вечером Степан вышел на лай собаки, а собака уже и лаять перестала, повизгивала довольно. Глядит — а за крыльцом лошадь, и занесло ее снегом уже, хотел сбежать с крыльца, да вдруг ударило по сердцу: тулуп шевелился, ворочался… Эх, как спрыгнул он, не помня себя от ярости… Безрукий — тот убежал, на другой день Юрка шапку его у собаки в будке нашел, Степан все же задел по шапке. А она-то, Танюшка, все ползком, падала и ползла, падала и ползла. Он догнал, надавал по бокам.

Потом показывала синяки, плакала, говорила — чует, ребро треснуло, хотела к медичке идти, да детей пожалела — ведь взяли бы его… Прощения просила. «Сама не знаю, зачем поддалася, он все говорил „выручи“ — они с Иришкой-то месяц, как поругались».

— А-а, пожалела? — взревел он, задыхаясь в знобящей измороси. — Жалельщица какая, выручательница. А Юрка, может, тоже жале-ет?

Он вдруг вспомнил, как когда-то она прижималась к нему, скидывая рубашку, удивляя непотребной, казалось, смелостью ласки. И часто днем, не понимая, зачем женился на ней, ночью знал, что только так и мог жить. Потом эта непотребность сама собою кончилась, и, желая порой ее, он стыдился и довольствовался покорностью усталой, замученной работой и семьей женщины. Сейчас, вспоминая тот крутившийся в розвальнях тулуп, он запоздало рычал: «Знаю я тебя, сука, какая ты жалостливая…»

Редкие машины обгоняли Степана, вырывая из ночи черно блестевшую, обледенелую полосу. Впереди над лесом занималось мутное зарево, как от месяца.

Отрезвляюще пришло понимание, что с тех самых пор и кончилась дружба их с Бокановым. Никто не знал. Ирка не знала. «Татьяна зря словечка не бросит. Татьяна — баба умная… Но-но! — поднял палец Степан. — Я, может, и Серегу приваживал — знал, не польстится. Да и ей он не нужен. Насколько моложе-то…»

И вдруг подумал, что настолько же, насколько Юрка моложе Алевтины. И вдруг — уж ни на что не похоже! — почудилось, что в Алевтине и Татьяне живет нечто совсем одинаковое. И что-то страшное и тоскливое стало хватать его грудь. Он скользил все больше и больше. Волчок забегал наперед, путался под ногами, Степан ругался, правил к середине, а его сбрасывало на сторону. А в ушах звенело, свистело — не продышать.

Откуда взялся радужный круг, ударивший по глазам, Степан не понял, дернулся, рванул в сторону. А круг плясал, набухал белым светом, разрастаясь в прожектор, целясь, точно хватал самолет в ночном небе во время бомбежки. Холодом окатило живот, дикий визг Волчка прошил грудь… — это было последнее, что Степан осознал.

ТАТЬЯНА

Ее первую высадил из «Кубани» рыжий редькинский шофер. У Митьки Пыркина «Кубань» отняли две недели назад — он теперь ездил на грузовой машине, возил что придется. А рыжий чуть было не провез дальше, в Центральную усадьбу. «Покатаемся, говорит, на обратном пути свалю у Холстов».

«Он свалит, с него станется», — с лихорадочной веселостью, которая захватила в полдень, думала Татьяна, сходя на тропку. Глаза у рыжего зеленые, лукавые, голова мелко кудрявая, как у барана. И откуда взялся такой — пришел в Центральную, попросился на работу — из Сибири, дескать, приехал. А поселился в Редькине у старухи Дьячковой. «Я, говорит, только рыжих уважаю. Особая нация. Рыжий в человеческом отношении все равно что красный. А знаешь Красную площадь? Ее еще в далекую старину так назвали. „Самая красивая“ — значит. Красная площадь, красная девка. Вот и мы с тобой красные. А ты думаешь, почему тебя выбрали по телевиденью показывать? По цветному — самое то будет…»

И на ферме, и в Редькине, и в автобусе все только и говорили, как скотный снимали, а потом трактористов в балочке березовой, кто как растерялся, а кто выступал точно артист. Из нее артистки не получилось, сама знала, но было такое настроение, что после дневной дойки с фермы не хотелось уходить, хотя напарница ее («Эта Алюшка!») тоже крутилась там («Показывала себя, будто ее одну снимали. Да шут-то с ней совсем»).

С полдня потеплело, мелкий, тонкий — не то снег, не то дождь — расплавил вчерашний снег. Трава под лиственницами у «Алюшкиного» дома оказалась посыпана желтым песочком. Татьяна удивилась, приблизилась.

Не песок, а мягкая, как пух, хвоя ярко светилась вдоль палисада. Лиственницы были унизаны узелочками и шишечками, со сверкавшими каплями, точно елки игрушками — ровные, нарядные, стояли они, и дубок поодаль, а на нем зубчатые, словно пряники, коричневые листья, — никогда его прежде не замечала. В памяти возникла рыжая веселая голова, Татьяна засмеялась, остановилась. Давно здесь не останавливалась. Держась за ограду, оглядела палисадник.

Алевтины дома не было, Женька уехала — коричневый, в красноту, с белыми наличниками, дом стоял строгий, но довольный, обласканный. Кустов много, насажены новые цветы — флоксы или пионы, стебельки обрезанные торчат, два крыжовника — корни прикрыты лапником, чтобы не поморозились. Ей всегда нравилось видеть ухоженное хозяйство — смотреть приятно, но внутри не отзывалось завистью, нравилось — и все. Очень хорошо, что у них хорошо.

День, насквозь прошитый сыпавшейся мокрядью, быстро умирал.

Татьяна пошла ледяной дорогой, накатанной по хрусткой луговине, усеянной узкими серыми листьями ветлы — луговина и дорога подтаяли, стали пористые, снег, насыпанный в листьях, колко заледенел, ноги разъезжались.

Она перебралась к палисадам и, придерживаясь за штакетник, старалась попасть в снеговую мягкую кромку.

Крыльцо, застланное половиками, дохнуло на нее чистотой — неужели Тамара приехала из интерната, намыла, направила? Чистота и запах сухого сена, разбавленный морозом, обдавшие при входе в дом, вызывали представление об ухоженной скотине, о деревенском, домовитом тепле. Ей снова стало весело. По смеху и вскрикам сразу поняла, что все ее дети дома.

Тамара разложила на столе вынутое из шкафа белье и заново укладывала его, Люська вертелась перед зеркалом, Валерка и Юрка сновали тут же.

— Ты что это рано приехала? — спросила Татьяна, опуская на лавку сетку с хлебом и сбрасывая рывком платок.

— Завтра совсем должны отпустить, а я сегодня уехала, у меня никаких хвостов нету.

— Мам, у ней все четверки! — крикнула Люська.

— Ну и хорошо, а ты вот не можешь так.

— А вот увидишь, у меня в той четверти ни одной троечки не будет!

— Ты сама-то чего ж, — хотя в комнате было сумеречно, Татьяна по голосу поняла, что Тамара улыбается. — Валерка и клюшку приготовил, а на улицу не идет, ждет, когда мама расскажет, как снимали. Когда показывать будут?

— Теленка-то поили? — улыбаясь про себя, спросила Татьяна.

— Сейчас напою, — сказал Юрка. — В обед кто же поил, Люська сена дала, и все, — он вышел и загремел ведрами.

— Ну ладно, поросенку вынесу, потом уж рассказывать буду, — сейчас отец придет, за стол сядем. Да там и рассказывать нечего, — сказала Татьяна и, нагнувшись к чугуну с помоями, опять улыбнулась.

Машка была уже здоровая, вровень с высоким бортом загона. Татьяна покорябала ей щетину на загривке, слушая довольное хрюканье. Всякий раз, когда приходила пора резать свинью, она чувствовала тягчайшее стеснение в груди и норовила лишний раз ободрить животное, поговорить с ним. «Привыкаешь — и жалко зачем-то», — думала она, входя на нижние мостки. И завернула в овшаник, прихватила банку с помидорами — «сегодня тоже праздник», — решила она.

— Мам, гляди-ка, — сказала Люська, — Тамарино платье в самый раз мне. Вот только ушить чуть-чуть…

— Да уж коротко тебе! — ахнула Татьяна. — Ты, знать, еще больше Тамары будешь — не надо бы больше-то расти.

— А я, мама, аксельратка!

— Это еще что такое?

— Здорово живешь! Не слыхала разве? — поднял голову Юрка.

А Тамара в подробностях объяснила, какие радостные и горькие последствия сулит обществу внезапно нагрянувшее усиленное, в основном, физическое, развитие современной человеческой особи.

— А Юрка-то наш, видать, не поспел за ними? — прищурилась Татьяна на сына, мотавшегося по избе с каким-то проводом в руках.

— А я не жалуюсь, — буркнул Юрка.

— Его и так любят, — усмехнулась Тамара.

Татьяна сделала вид, что не поняла.

— Где же отец-то у нас? — она нашарила в плюшевом своем коротком пальтеце папиросы, оделась и вышла на улицу.

Почти все окна светились. Сразу столько огней редко горит в деревне, зимой рано ложатся. Пенсионерам какая забота, и то многие уже поразъезжались по детям. У Григория Пудова всегда долго свет — всякую ерунду по телевизору глядят, любят. Когда бы ни возвращалась Татьяна с вечерней смены, они не спят. У Воронковых в темноте голубенький экранчик светится. А тетка Кланя хоккей любит, они с внуком всех игроков знают. Степан тоже последнее время хоккей смотрит. Юрка-то каждый вечер уходит в карты играть, да врет, поди. А плохо небось Алевтине на вечерней-то дойке, не нравится, — улыбнулась в темноте Татьяна.

Она вдруг забеспокоилась о Степане. С тех пор как работает в школе, еще хуже пьет. И ругаться пробовала, и не разговаривала, и, как мать сказала бы — «на рогах носила». Она полдня с коровами, а вечером с хозяйством, с ребятами, а он заляжет, навалит на нее руки-ноги — здоровый стал, от вина, что ли, пухнет, — винищем разит — не продышать. Не переносит она, когда он выпивши… Вчера топил печечку, она присела, поговорила, так взялся дверь починять на терраску. Починил. А сегодня прибежал, когда снимали, стол приволок — и без него привезли бы…

Татьяна вспомнила, как Степан стоял, набычившись на суетившихся телевизионщиков, как подошел вроде бы нечаянно: «Ну, мать сегодня красненького поставить надо». Она сказала «давай», но денег не выдала, а зашла в обед и сама взяла бутылку.

Кое-как добралась Татьяна до столба, включила свет — всю деревню освещали три фонаря, а включатель был один к ним.

Сразу заблестели оледеневшие мертвые луговины. Хватаясь за палисадник, нащупывая мягкую снежную кромку, Татьяна прошла к Борису Николаевичу — у них ярко горели окошки.

Они ужинали, чернявый мальчишечка сосредоточенно вылавливал что-то рукой в тарелке деда.

— А, Татьяна! Так все путем! — Борис Николаевич словно угадал, чего просила ее душа. — Ты знаешь, Валентина Николаевна, как они сегодня перед камерой-то? Все путе-ом! Ты куда влез, сморчок? — прикрикнул он на внука.

Валентина Николаевна засмеялась:

— Ты, чумичка! — взяла полотенце и принялась вытирать смуглую ручонку. — Да мне говорили, — сказала она, — через две недели уже и показывать будут. Для «Огонька» еще должны снять в Центральной. Такой мальчишка — только и следи, очень уж шустрый, — сказала она Татьяне. — Боря подходит сегодня, а он кричит: «Дедутка, все путем!» Вот именно, нам везде путь, — она вытащила мальчишку из-за стола, посадила на колени и принялась кормить: — А вот мы за папочку, а вот мы за мамочку, и где они бегают, забыли сыночка. Ты знаешь, он уже буквы стал понимать!

Залаяла собака, Татьяна встала.

— Пойду, мой пришел — Астон радуется, заждался сегодня.

Пробираясь в свой угол, она представляла себе Степана, как стоял на скотном, смотрел на нее, моргал, и как почувствовала она себя отчего-то надежнее. «Еще бы, столько лет прожили, встал рядом — вот и надежно. А сейчас разведет балы, порасскажет, что да как было, сам более всех довольный».

Конечно, подумалось вдруг, мог бы сказать что-нибудь хорошенькое еще один человек. Веселый, умный был парень Сергей Пудов. Только она дурочка. Было раз, когда Веру его в родильный дом увезли, а Степан на слет ездил. Играли в подкидного у Ледневых. Зойка со своим Петром и Серега с Татьяной. Выпили маленько, покуривали. Серега с Зойкой в паре играл, а Татьяна — с Зойкиным мужиком, и все их обыгрывали. Серега ругается, а сам ногу к ее ноге прижимает — у нее уж голова кружиться начала и в картах ничего не видит. Вот ушли они, а Серега и говорит: «Ну что, спать пойдем, к тебе или ко мне — все равно». И как у нее духу хватило: «Что, говорит, выручать надо?» И вытолкнула его. Хорошо, Степан не знает — убил бы.

И опять подумала, что Степан у нее надежный, и в деревне его уважают. Бабы, конечно, играют на его безотказности, но все-таки приятно, что зовут — редкое хозяйство без него обходится.

Войдя, она оглядела избу:

— А отец где?

— А он не приходил еще, — давай, садись, ждать не будем. Валерка не ложится, пока маманька не расскажет, — сказала Тамара и улыбнулась, чтобы ей было повеселей.

— А Юрка телик налаживает, чего-то неясно. Мы думали — вдруг сегодня покажут? — вертелся вокруг брата Валерка.

— Как же, показали, они небось доехали только…

— Ничего я не думаю, а только наладить надо.

— Не суйся ты в него, какой ладельщик. Надо вызвать монтера из Волоколамска. Все равно всем надо подделать маленько, у всех уж разладилось. К двадцатому велели готовиться смотреть.

Татьяна умылась и ходила от окна к окну, вглядываясь в темень.

— Небось твое представление обмывает, — заметила Тамара. Она умела припечатать словечком.

— А может, напарник на работу не вышел, как в тот раз, — заступился за отца Юрка.

— Да у него и денег нету, он нам с Люськой последние отдал!

Татьяна засмеялась:

— Ох, и дружные у меня мужики. — И достала бутылку портвейна. — Ну ладно, не будем ждать, — уже в который раз говорила она, чувствуя все нарастающую тревогу и что-то похожее на раскаянье или жалость.

Калитка грохнула — ей сразу стало легче. Но на пороге явилась Алевтина:

— Здравствуйте. Ужинаете?.. А я уже в Центральную съездила — девчонки оттуда в Чехово поехали — посылку Женечке собрала. Степана нету? Полило у меня на крыльце-то — чего-то надо сделать, погниет, жалко — новое.

Юрка только боком глянул и пошел в чулан к печке.

— Сядешь ты или нет?! — прикрикнула Татьяна. — Когда же это конец-то будет? Не соберешь никого.

— А мамку сегодня по телевиденью снимали! — сообщил Валерка.

— Какая новость, — усмехнулся, выглянув, Юрка. — Ее тоже снимали, — скосился он на Алевтину.

Девчонки, собирая на стол, наблюдали за старшими, ухмылялись.

Татьяне не хотелось приглашать гостью за стол. Она опять встала к окну и, загородив глаза и лоб ладонями, прижалась к стеклу.

— Такая скользота, — машин совсем мало идет, к вечерней дойке не опоздать бы, — произнесла Алевтина, словно услыхала Татьянины мысли.

И хлопнула дверью. Татьяна обернулась.

— И прощай не сказала, — уронила она.

— А чего с тобой прощаться, когда ты не глядишь, — сказал Юрка и снял с гвоздя стеганку.

— Ку-уда?

— Никуда, — оделся, схватил шапку и выскочил за дверь.

— Это ведь она за ним прибегала! — ахнула Татьяна и, выскочив следом в темноту, прокричала: — Можешь совсем не приходить!

Ужинали вчетвером: она и трое детей. В ней все дрожало от обиды, и слезы подступали к горлу. Налила вина себе, Тамарке и Люське.

— А ты и так хорош, — сказала Валерке. — Восьмой кончишь — поезжай куда-нибудь, уж тут не останешься.

— Да ладно, мама, будет тебе, — сказала Тамара.

— Да шут с ним, хоть бы совсем переходил к ней, — сказала Татьяна. — Отец-то где, поздно уже.

И тут тишину деревни взорвал мотоцикл, взревел уже в этом конце и неожиданно захлебнулся возле двора.

— Ктой-то тама? — прислушалась Татьяна.

Валерка приподнял белую шторочку за спиной — по крыльцу уже топали сапоги.

Все смотрели на дверь, когда милиционер Селиванов, мокрый от сырого снежка, вдвинулся в избу.

— Здравствуйте вам! — сказал Селиванов бодро.

Все поздоровались.

— А Степан дома?

— Нету его.

— Так, — Селиванов помолчал. — А паспорт его где?

— Чей, Степанов?

— Ну да.

— А на кой он тебе? — Татьяна встала, порылась в комоде, принесла паспорт.

Сердце у нее застучало и стало нехорошо в голове.

— Что, натворил чего? — И все в ней зябко подобралось. Он шальной, ее Степан, мог и натворить, недаром в последний раз, как ругались, заорал: «Порушу все!»

Селиванов взял паспорт и, раскрыв его, качал головой и чего-то думал, словно не верил, что паспорт точно Степанов.

— Я вот что приехал, Татьяна Васильевна, — сказал он наконец. — Со Степаном Ивановичем нехорошо получилось.

— Что же такое? — Она стояла, вытянувшись, сурово глядя на Селиванова.

— Машина сбила его.

— Где?

— Да за лесом тут, как к Редькину ехать.

Жуткое представилось Татьяне.

— Жив он?

Селиванов глянул в лицо ей.

— Ты уж держись, Татьяна Васильевна. До смерти его. Ребята, вы…

— А где он? — перебила она сведенными губами.

— В Редькине. Сейчас привезем… Да, такое вот дело.

Татьяна села на табуретку, не понимая, что произошло. Только звенело в ушах, стучало молотом, как будто били в рельсу на кирпичном заводе.

ЮРКА

Юрка съездил в Волоколамск, вызвал музыку. Степана хоронили с музыкой. Еще при жизни, когда несли на кладбище Алевтининого Федора и сзади шла вся деревня, и несколько баб, по случаю отсутствия музыки и попа, пели тихонько, идя за родственниками «Святый боже, святый крепкий, помилуй нас», — Степан сказал, опуская гроб на табуретку и дожидаясь тех бабок: «Ну уж, ядри их корень, меня понесут хоронить — так чтобы музыка была».

Это тогда многие слыхали, и Юрий чувствовал бы себя последним человеком, если бы не выполнил волю отца, выясненную таким странным образом.

Снег лепил мокрыми хлопьями, и лес, и воздух — все пришло в движенье, шоссе было черно истоптано — залубенеть не успело, снег сдувался с него ветром.

Музыканты дудели, казалось Юрию, слишком напористо. «Весело» — он не смел произнести даже в мыслях.

Отец вытянулся в гробу, и несли вшестером все равно тяжело, приходилось останавливаться и ставить гроб на скамейку, которую тащили следом.

Они с Тамаркой несли бессменно. Тамарка ухватилась за полотенце и не хотела никому отдавать, вертела головой и твердила: «Не, не, мне надо». Так и шли с нею в первой паре, а уж потом мужики. Хорошо — удались с Тамарой одного роста, одного калибра — ровно несли.

Мужиков пришлось как раз столько, чтобы два раза поменяться. Когда хоронили Федора, в Холстах был повальный грипп, и действовали одни бабы, да и то некоторые горели в жару. А сейчас и Борис Николаевич, и Анатолий Свиридов, и Хлебин, и дядя Андрей Воронков, и Боканов с сыном, и ребята Горшковы. И старались не просто так, в помочь, а провожали дельного мужика, отдавали ему последнюю честь — это Юрий чувствовал. Еще оказался здесь бывший управляющий Сапуновским отделением. Почему попал сюда, Юрий не спросил — неловко, да и поглощен был хлопотами по погребению — ведь все пало на него и Тамару.

Мать сидела, как в столбняке, он посылал Валерку в Редькино за медичкой, ездил за оркестром, насчет страховки, занял под нее на похороны, советовался с Тамарой, резал поросенка для помин, указывал Люське, что делать.

Вчера вдруг насыпало снегу, да так, что позамело дороги — пришлось просить у Бориса Николаевича трактор и прокладывать путь для шествия на Курганы, откуда светили на деревню сквозь голые деревья красные и белые кресты. Место хорошее, а дорога дурная, все в гору и в гору — нет бы каким серпантином, — он видал на Кавказе и не такие крутые подъемы, но взбираться на них куда легче.

Съехались тетки с мужьями, с детьми, с внуками, дом стал сразу темнее и тесней, все толкались, слонялись, шикали на ребятишек, обсуждали отца, жалели их — всех Ледневых. Из Ленинграда неожиданно приехала тетка Анастасия Ивановна, уже старая, худая, но бойкая, в черном костюме и в белом свитере, в песцовой шапке шалашом — скулы горят, а щеки запали. Если бы не голубые глаза, которые у всех Ледневых навыкате, с одним выражением сметливости и удивления, эту тонкую дамочку за родственницу и не принять бы. Отец редко к ней ездил, а мать с трудом узнала — так давно не видались. Однако подвыпивши, отец часто поминал ленинградскую тетку — ее муж, ленинградский дядя Николай, сразу после войны звал его, сулил хорошую работу на строительстве. А в праздники приходили из Ленинграда поздравления — с Новым годом, с Великим Октябрем — и пожелания трудового и личного счастья.

Тетя Настя привезла сапоги Тамарке, высокие, на каблуках, на «молниях», но выяснилось, что у матери, кроме резиновых сапог и валенок с галошами, в которых ходила зимой за коровами, ничего нет, и сапоги надели на нее. А тетка Кланя принесла черный кружевной бабушкин Натальин шарф, им обмотали матери голову.

Под лавкой с гробом, вытянувшись, лежал Астон, мордой на лапах. Ни едой, ни угрозами не удалось извлечь его оттуда. «Оставьте», — сказала мать. Всю первую ночь Астон провыл на улице.

Впрочем, один раз поднялся пес, подошел к Валерке. Плакали в комнате женщины; сидя на полу за маленькой холодной печкой, плакал Валерка. Он обнял собаку.

— Люська! Люсь-ка, — позвал, весь вздрагивая. — Он плачет, Люсь-ка… Асто-ша…

Астон глядел на Валерку, слезы копились в глазу и скатывались в шерсть.

А Волчка Валерка сам закопал в пашне…

Юрий никак не мог осознать, что отца не стало, а они с Тамарой несут то, что звалось их отцом. Если бы мог представить такую скорую его кончину, он, казалось ему, страдал бы больше. А то даже слово «умер» не вязалось с совершившимся. С отцом случилось — и отца нет. Просто нет больше в жизни, но произошло это так стремительно, а забот с похоронами было так много, что Юрий не успел почувствовать. Его только обожгло, когда Селиванов сказал, приехавши второй раз: «Пыркин так саданул отца — мозги в шапке остались». Сделалось обидно, зачем Селиванов говорит про это. Все равно, конечно, случилось, но была какая-то нетерпимость в такой подробности.

И еще угнетало одно обстоятельство: в тот несчастный вечер он увязался за Алевтиной, и не ему первому сказали, не он ездил за отцом на милицейском мотоцикле, а мать с Тамаркой. Они даже не стукнулись к Але, хотя поняли, куда он девался. В тот день мать приехала именинницей, красного бутылку на стол поставила, а он не поздравил ее, и вообще ничего. Алевтина же, оказывается, ехала с Митькой Пыркиным в машине из Редькина до Холстов, сердилась, что нахлестало глаза в разбитое ветровое стекло. Впрочем о выбитом ветровом стекле знали, Митька так и ездил без него против правил движения. Водительские права отняли, но шоферов не хватало, и он еще продолжал ездить без прав. В положение совхоза тоже все входили.

Мать думала, Митька придет с покаянием или хотя бы на похороны. Люди судачили — мог бы и деньжонок подбросить, раз лишил такое семейство отца и кормильца. Однако сама она ничего не говорила, только спросила раз, совсем, видно, потеряв понятие, кто толпится во дворе и что вокруг происходит: «А от энтих, от них… никто не пришел?» А зачем бы они пришли? Надо быть уж совсем без стыда без совести, чтобы явиться и мозолить глаза.

Мать стала как дурочка — не ревет, не воет, не причитает, ходит, никого не видя, или стоит с каменным лицом, а то и улыбнется жалко, так что люди отворачиваются. С утра обвяжется шарфом кружевным и бродит, будто не хозяйка тут и ничего не знает.

Отца внесли в крутую гору по дороге, которую Юрий расчистил накануне, и опустили рядом со свежей ямой. Рыжая земля, еще не замерзшая, осыпалась, на снегу, черно истоптанном десятками ног, на обнаженной, еще зеленой траве рассыпаны рыжие комья. Мужики суетились, вынимая полотенца и подсовывая под гроб веревки, оркестр, запыхавшийся от подъема, устанавливался, чтобы в последний раз сыграть. Бабе Аграфене, отцовской матери, а также старикам Ледневым, похороненным в ряд, в их последние минуты на земле не играли…

Юрка не понял, кто дал команду умолкнуть, но бывший сапуновский управляющий Колдунов, в новом драповом пальто вышел вперед, держа шапку в опущенной руке и под начавшим опять сыпаться снежком стал говорить про отца, какой был хороший, интересный он человек и как страшно, когда хорошие погибают ни за что ни про что, из-за случайности, а проще сказать, из-за подверженности гиблой привычке, а еще проще — из-за алкоголя. И кого тут винить — установить трудно, можно винить Пыркина, можно гололед, можно — автоинспекцию, забывшую про знак поворота перед лесом, а можно винить усопшего. Только лишилась земля одного из людей, которые ее украшают.

Юрий невольно покосился на окружающих. Все стояли и слушали серьезно, со слезами на глазах, первый раз произносилась на этом кладбище речь. Юрия наполнила торжественность, щемящая обида за отца и совсем дикое сожаление, что не слышит он, как про него говорят, не знает, как его хоронят.

Стали прощаться. Пошли к гробу мужики. Бабы запричитали, подходили, подвывая, и прикладывались к иконке на груди усопшего, пристроенной тетками, кланялись отцу — кто в пояс, кто простым поклоном; тетя Маня Артемьева близко-близко заглянула в носатое, потемневшее, уже чужое лицо, выставила палец: «Ну, Степан, — сказала вполголоса, но так, что все слышали, — теперь жди меня там».

Тетю Кланю отхаживала медичка. Анастасия и другие тетки черной скорбной группой стояли над ними. Вдруг тетя Кланя поднялась, раздвинула всех, перевалилась с боку на бок, всплеснув ладонями, наклонилась над отцом.

— Ты скажи мне, Степушка, что-нибудь на прощание! — в голос и в то же время страдальчески-напевно воскликнула она. — Да куда ты уходишь от нас, и как же мы будем тут без тебя!

А уже велели семье прощаться.

— Папочка, не уходи, папочка, не уходи! — раздался вдруг отчаянный голос, и Юрка узнал Тамару и сжался весь.

Люська давилась рыданьями:

— Папочка, милый, миленький мой, папочка…

Неловкость за мать и боль за отца терзали Юрку. Могли подумать, что не любила и не жалела его. Она стояла прямая, в пряменьком плюшевом пальтеце, в высоких ловких сапожках, облепивших ноги, востроносенькая, с рыжими прядями вдоль красноватого лица под черными кружевами, и, опустив большие, с рыжими ресницами веки, сосредоточенно глядела в могилу. Странно посторонним, не сыновним взглядом Юрка окинул ее и определил — по стати и по тем сапогам — неуместную для их семьи и всего происходящего молодость матери. Ее подтолкнули, подвели, она дернулась, шагнула и упала, обхватив руками гроб. Женщины стали оттаскивать ее. Юрий не подошел.

Показалось простым и естественным, когда Алевтина, дождавшись, пока он с другими мужиками закидает могилу землею, поставила на нее два венка и взяла его под руку, повела с Курганов по тропке к шоссе, а потом по шоссе за народом.

Снег преобразил деревню. Голые палисады и огороды по белизне как бы приблизились к домам, сделав деревню открытее, доступнее, добрее. Бежали по снегу синие, зеленые штакетники, словно на гулянье цепочки водили (Юрка помнил маленько, как водили их). На снегу стало сразу заметно: на правой стороне больше глазурно-голубых домов, а на левой — зеленых, но тут и там их перемежали коричневые, искрасна — самые нарядные, с белыми наличниками, — когда-нибудь и Юрка покрасит таким образом свой дом.

И как только он понял, что думает об этом, насупился, высвободил руку от Алевтининой, поднял зачем-то воротник.

Но она поймала его локоть и так и привела в дом. И за стол поминальный села рядом.

Всегда он совестился перед людьми за их любовь, не желал, чтобы знали, а тут стало безразлично. А может, еще как-то. Все было такою мелочью, таким ничтожным по сравнению с тем, что случилось.

Теплая, ласковая, сидела с ним Алевтина, клала на тарелку ему блины, подавала кутью и время от времени накрывала жесткой ладошкой тяжелую, сжатую в кулак руку, лежавшую на столе, тихонько вздыхала: «Князь ты мой, князек, не надо…»

А от «них» так никто и не пришел… Если бы не страховка, Юрка знал, справить поминки не удалось бы. Теперь люди были довольны матерью и ими, детьми, помянувшими отца, как приличествовало. А он был благодарен людям, что пришли, благодарен теткам. Анастасия звала в Ленинград, предлагала устроить на хорошее место. Решили — Тамара летом поедет, а потом уж он, когда все устоится.

С туманной шумящей головой выходил на крыльцо. Сумеречная серость обкладывала деревню со всех сторон. В ней ярко светилась ладошка снега, на которой стояли цветные дома — будто кто приподнял Холсты из мути на любованье.

Он был благодарен и Алевтине, что ушла домой одна, ни словом не обмолвясь, — чувствовал, сегодня надо остаться дома, но если позвала бы, не устоял.

Поздно вечером, когда все уже разошлись и улеглись по своим углам, ему показалось, Астон снова воет в проулке. С тяжелой головой поднялся и, не одеваясь, вышел.

Астон лежал носом к земле, при появлении Юрки даже не встал, лишь завел на него глаза. Но вой продолжался. Юрий прислушался, повернул и кинулся через нижний мост во двор.

На дворе стояла мать, навалившись на Машкин хлев, обхватив столб, и дико, по-звериному выла.

АЛЕВТИНА

Было уже первое декабря, но снег вдруг почти весь растаял — кое-где покрывал он белой рябью мокрую деревню, обнажились сопревшие листья и грязная, разъезженная дорога с лужами талой воды. Как сбили осенью столб на волейбольной площадке, так и гнил он, головою в большой, рябой луже. Сохлые листья на тонких ветвях молодых берез, уставивших улицу, трепал ветер.

Землю от Холстов до леса, закрывавшего Редькино, устилала черная прозелень озимых, а от Редькина до этого леса — сплошь пахота. Неспокойное море пластов отдавало в красноту, краснотой дымился березник вдоль реки. Оголенная эта краснота не давала дышать Татьяне, всякий раз, проезжая место, где убили Степана, она непроизвольно хваталась за горло.

Потом отпускало — или окликал кто из ехавших в автобусе, или отвлекал разговор. А когда открывался притушенный туманом и мокротой клин Холстов, упиравший в реку, она взглядом пробегала по задам, вплоть до своего дома — Степан часто возвращался задами.

Сойдя с автобуса, шла, не глядя на окна.

У дома Воронковых несколько женщин ожидали, наверное, Катерину Воронкову. Татьяна и поздоровалась, не глядя.

— Таня, прибавили коровы молока-то? — спросила Нина Свиридова, вероятно, чтобы только что-нибудь спросить. Татьяна уже замечала, что при встрече с ней люди торопились задать какой-нибудь вопрос, часто невпопад и не к месту.

— Прибавили, — односложно ответила она, но все-таки остановилась. — Ну, как же, отел начался.

— Вы что же, сами и принимаете?

— В родильное отводим. Там отпоят сколько-то… теленочка… и обратно ведут. Сейчас пятьдесят коров в запуске, отделили их.

— Да постой с нами, куда бежишь-то.

— Печка не топлена, аксельраты мои небось из школы пришли.

— Да уж, как бы не натворили чего — такие теперь шишки.

Татьяна бледно улыбнулась одними глазами, вспомнив про сегодняшний спор в родильном отделении, как назвать теленка: Шишечкой или Елочкой? Ее мнение победило: Аксельраткой назвали. Такая лобастенькая, длинноногая телушка.

— А вы куда собрались? — спросила она.

— К Алевтине. В отпуск провожаем.

— Куда же это она уезжает? — дернула губами Татьяна, вспомнив, что три дня не встречала Алевтину — та уже в другом звене доила.

— Да никуда, дома будет. Юрий твой у нее поросенка сегодня резал.

Она помолчала, глядя в свой конец. Вздохнула:

— Месяц только и выдержал. Опять выдернула. Думала, он после смерти отца переменится. Видно — нет уж.

— Мы сегодня в Редькино в магазин ездили, — заступилась за Алевтину Мария Артемьевна, — идем, а Селиванов стоит — при ремнях и все такое. Ну, Алевтина поздоровалась и давай ему вычитывать, зачем Митьке Пыркину ничего не делают. А его уже увезли. Аля говорит, — верно, дело подсудное, и нарушение правил было у него, без стекла ездил. И Татьяне даже обидно.

— А это не ее совсем дело.

— Ну, может быть, не знаю ваших делов.

— Никаких у нас с ней делов нету. — Татьяна повернулась и быстро зашагала по мокрой траве.

Чего только не выпало за этот год на долю Алевтины. В полеводческой бригаде работала до последнего: она и картошку накрывала соломой — сложили по всему Сапуновскому полю, от моста до деревни в бурты, покрыли соломой, сделали продухи — трубы вставили — второй год проделывают так. А потом всех, кто работал в полеводстве, определили на фермы — кого скотником, кого дояром, кого кормачом — всем место нашлось. У Татьяны напарница ногу сломала («Вот влистила!»), пришлось Алевтине в паре с Татьяной какое-то время работать. Еле отделалась. Поговаривали, завфермой имела особую цель — отрегулировать отношения. Да ладно, Алевтина не против.

Ей ровно бы все шло на пользу: щеки пылали румянцем, и не похудела нисколько, и походка оставалась упругою. Последнее время, правда, засыпала в ту же минуту, как прикасалась к подушке… С осенью навалилось домашних забот пропасть: убрать огород, разобраться с дровами, испилить-исколоть да еще сложить — и все сама. Уж не говоря о скотине. Женька уехала в Чехово, привыкает в официантках. И ей тоже надо было кое-чего справить. Юрий переживал смерть отца — Алевтина ему не мешала.

Когда посулили отпуск, обрадовалась: в Москву съездит, к Женечке в Чехово, посмотрит, как устроена. Она и не знала, до какой степени привязана к девчонке — письма от нее ждала, будто от любезного, а получив, переживала до слез, по пять раз перечитывала. Возвращаясь с работы, в тишину и холод дома, не знала, куда бросаться: печку ли топить, кур ли, скотину ли кормить-поить.

Она уже поняла, что телку зря растит. На дочку рассчитывала, но если Женька не будет в деревне, зачем ей корова одной-то? Возня с покосом, с сеном, от людей зависимость. И молоко зимой нужно возить сдавать — все в одни руки. А так взяла у кого-нибудь себе и кошке пол-литра на день — и хватит. Вот ежели Женечка выйдет замуж, пойдут внуки — тогда видно будет. А пока телку на ферму сдаст, вытянет килограммов триста — рублей пятьсот семьдесят получит.

Двор был наполовину покрыт потолком — стойла, курятники, — еще Федор удобно обстроил все, и сено закладывали не на избу, а наверх во дворе.

Алевтина как съехала вниз с охапкой сена, так и остановилась посреди двора, удивившись мыслям о внуках, о Женечке, о том, сколько вытянет телка, и тому, что уже первый декабрь подошел. А как же Юрий? Значит, все это время без него обходилось?.. Вроде и думала постоянно, а вроде и в мыслях не держала — свободно жила. Летом смотрела по телевизору запуск космического корабля — космонавты в скафандрах, готовые вот-вот уйти в темное, непонятное, поразили ее отринутостью от людей, от всего земного. Тогда же подумала, что и она закована в скафандр — в свою любовь: что бы ни делала, куда бы ни ходила, с кем бы ни общалась, все жило само по себе, там где-то, а она с ее чувством к Юрию, с их любовью, смешной и безутешной — сама по себе, совсем, совсем отдельно. Впрочем, давно уже их отношения не казались ей ни странными, ни противоестественными.

А сейчас поймала себя на том, что вольно думала, вольно чувствовала, словно Юрки и на свете нету. Она испугалась внезапной освобожденности. Или случилось с ним что? Вчера еще видела, как возвращался из Редькина с мальчишкой Тоньки Горшковой (они работали теперь в слесарной мастерской). Идет по деревне, перепрыгивая через лужи, держа голову на отлете, отведя руку с сигареткою. Спина у ватника выгорела, в мелу — где-то печку обтер, черная кроличья шапка с козырьком, смятая, еле лепится, но было что-то независимое, возмужалое в обветренном, усталом лице его с большим прямым носом, как у отца. Горшков рядом с ним — щупленький, длинненький — сразу видать, мальчишка, — воротник одежины завернулся, рукава коротки, рукавицы огромные болтаются на руках.

Алевтину вдруг охватила паника. Она поняла, что должна немедленно увидеть его, сбегать, узнать, что же случилось.

Татьяна сегодня в утреннюю смену, ребята уходят, а может, уже ушли в школу, иногда он отправляется с ними, — соображала она и чувствовала, что не может прийти просто так, заявиться со своим вопросом: слишком долго не ходил.

Она сунула сено телке, опрокинула ведро с едой в корыто поросенку. Машка поддевала ведро рылом, налезала, дружелюбно хрюкая. Внезапно осенило: побежать, сговориться заколоть свинью! Кому же и колоть, как не ему, на поминки же сам резал. Конечно, сейчас тепло слишком, у них тогда выхода не было, да и ушло небось почти все. Ну, за телку зато хорошо возьмет, вот покормит, пока сено кончится, и сведет.

Она накинула бирюзовенький полушалок, надела новую нейлоновую куртку и побежала.

Юрка стоял на крыльце, посвистывал Астону — тот сидел у будки, задрав к нему лохматую морду и дергая головой, лениво взлаивал.

— Дома? А я уж и не надеялась, — сказала Алевтина, неловко улыбаясь. Взошла на крыльцо, оперлась рядом с ним на перильца.

— Хочу до обеда пройтись по отцовским местам, патроны вон приготовил. Если что — скажут, поехал за запчастями.

— А Борис-то Николаевич?

— Да там есть двое, работают.

Она помолчала.

— А ты уже ходил? — спросила опять, так же как и он, глядя вдоль деревни.

— Несколько белок подбил, вон висят.

Она заглянула в сырой сумрак сеней. На распялках вдоль стены висели вывернутые сизые шкурки.

Почти месяц не была Алевтина в этом конце, показавшемся ей нелюдимым и темным. На голом раскоряченном дереве перед домом чернели на разной высоте и ширине разных фасонов скворечники — один даже смахивал на пчелиную колоду. Насчитала до девяти.

— Это что же, все отец наделал — скворечников-то?

— Не, тут и дедов есть, и наши с Валеркой.

— А чего ж на одной липе?

— Это ветла. Не только на ветле, и на тополях вон вешали.

— Ну, пускай ветла, подумаешь, что такое сказала, — обиделась Алевтина и словно право обрела говорить.

Сказала и про отпуск, и про поросенка — что зарезать необходимо.

— Отметить надо бы? — она посмотрела на него вопросительно: — Придешь? Кто ж мне еще сделает?..

— А почему не приду? Приду. Давай сегодня, а то времени больше навряд ли будет.

— Сегодня? — ахнула Алевтина.

— А чего же? Возьму сейчас ножик и приду.

— А на белок-то как же?

— А никак. Не пойду на белок, — он все так же изучал деревню.

— Ты думал про меня или нет? — спросила вдруг Алевтина.

Юрка повернулся, оглядел ее красивое обиженное упрямое лицо с черными завитками волос из-под платка. Улыбка знакомо, застенчиво тронула губы, и он пошел с крыльца, взял валявшийся колун и рубанул надвое чурбак у будки.

— Ладно, иди готовься, я приду!

— А паяльная лампа есть?

— У Боканова еще одну возьму. Воды горячей два ведра надо.

— На газу-то в момент!

Хрустела морозцем под ногой трава, закуржавевшая с ночи, не пропадало ощущение потери, хотя он и не отказался прийти. «Позабыл, позабыл, позабыл… — точило мозг. — Вон и белок сколько настреляно, мог бы забежать хотя бы утром, выбрал бы час. Не обязательно вечером… Но ведь не отказался же?..»

Он пришел почти тотчас, не успела еще ничего приготовить. Носилась по избе, прибирая, он стоял у порога, а ей хотелось две минуты так просто поглядеть на него.

Но он сразу пошел во двор — хорошо знал, где в доме что стоит, лежит, находится. А хлев недавно сам чинил — Машка выскочила, поддев нижнюю доску, своротив столб, еле загнали. Так что сразу и уверенно взялся за дело.

Жалость к Машке, которую выхаживали с Женькой девять месяцев, смиряла обидное чувство, не давала ему разрастаться. «Может, не стоит колоть?» — думала Алевтина и дважды спрашивала Юрку, так что он чуть было не рассердился. С другой стороны, присутствие Юрки, волнение и возбужденность от того, что видит его, желание объясниться, притупляли жалость, и отход Машки на тот свет восприняла легче, чем можно было предполагать.

Юрка вытянул свинью в ворота и тут, между старой, еще третьего года поленницей дров и разваленной кучей новых, ровно нарезанных столбушек, они стали опаливать ее сразу двумя лампами. Вместе обмыли тушу, тепло и сладко пахнущую паленым, он стал разделывать, а она, отставив ведро с кишками и бутором, порола кишки и складывала в белый эмалированный таз. Кишки быстро остывали, и к концу она уже не чувствовала рук.

— Ну-ка, иди, слей, — говорил Юрка, и она хватала ковш и лила горячую воду на дымящийся срез головы — обваренный, он сразу же бледнел, дымился, едва розовея. Подхватив на руки Машкину голову, Алевтина унесла ее на мост — на студень к Новому году.

Подходили женщины — кто на колодец за водой пришел и увидел, кто в окно досмотрел. Они определяли вес и ценность мяса, говорили, что нужно сделать тушенку и законсервировать — закрутить в банки, потому что тепло и вообще — «что за мясо соленое, к весне осклизнет, совсем как мыло сделается». Лица добрые, веселые, так и всегда бывало, когда разделывали животину, предвидели сытную зиму.

Алевтина бегала с улицы на мост, с моста в избу — опять на улицу, переглядывалась с женщинами, деловито перебрасывалась словами с Юркой.

— Ну, бабоньки, вечером приходите, стол соберем, — позвала она.

Юрка не сел завтракать, опрокинул только лафитничек самогонки — оставалось у нее — и побежал на рейсовый автобус.

День был мытарный. Водку Алевтина купила, нажарила печенки и кишок. Жареные кишки ужасно как любила Женька, будет теперь жалеть, что без нее зарезали Машку. «А возможно, и рада будет», — торопко и бестолково, как-то пусто думала Алевтина. Все в ней торопилось к вечеру, и как только начало смеркаться, бросилась накрывать на стол.

Пришли соседи, с которыми водила дружбу: Мария Артемьевна, Андрей Воронков с Катериной, Нина с Анатолием. Стол был не то чтобы богатый, но сытный и веселый. Водка «Старорусская», — это она уж для Юры. Огурцов соленых нынче ни у кого не было, не было бы и у нее, если бы они с Женечкой рвали да ели их сразу.

— А мы, как подрастут, в баночку их, в баночку!

Огурчики, пупырчатые, остренькие, отдавали чесночком, капуста и грибы маслянисто посверкивали в тарелках, картошка дымилась. Хороший, добрый стол.

— А эту колбасу-то волоколамскую я и брать не стала в магазине — она никому на дух не нужна!

За осень волосы у Алевтины сильно отросли, стянутые сзади, обнажали высокий лоб, с ними она выглядела заметно строже, но глаза, нос и губы так и смеялись, так и радовались чему-то.

Угол стола разделял их с Юркой. «Касатик ты мой, князь ты мой», — повторяла она про себя, словно заговаривала, посматривая жадными, жалеющими глазами. Ей нравилось, что он похудел и возмужал за этот месяц, нравилась строгая насмешливость, явившаяся в голубых, чуть выпуклых под светлыми бровями глазах.

Он деловито разговаривал с Воронковым и Анатолием, как лучше достать шифер — говорили, можно послать запрос в Нахабино, оттуда сами привезут, — хорошо бы еще с кем войти в компанию, охотнее привезли бы.

И насчет Пыркина говорили — теперь и он загремел. И вроде уже жалко Митьку, человек как-никак. Может, и стекло ветровое ни при чем… не будь гололедицы…

Алевтина подливала, подкладывала, женщины говорили все враз, смеялись, мужчины о войне вспомнили. Анатолий Свиридов и механиком был, и на бронетранспортере, и на танке — оттрубил и Отечественную войну, и с Японией.

— Началась с Японией когда? — длинный, тощий, с запавшими щеками, говорил он, возвышаясь над столом, крепко уперев в него худые локти. — Семнадцатого августа, а десятого сентября уже кончилась! Сколько наших-то положили, а ихних сколько — представляешь? Попробовали, как русский Иван: в силе еще или нет? Да. У нас штык граненый, а у японцев кинжальный, — объяснял он уже женщинам, — штыком дашь — рана рваная, кровь так по желобочкам и стекает, а у них — что лезвие. Как увидит, что наши близко, в плен сейчас — поворачивается на восход, на солнце, и снизу в живот штыком — так все кишки и выпустит. Смелым надо быть человеком, чтобы решиться на это. Решительным.

— Смелым? — Воронков помотал седеющей головой. — Ничего подобного! Трусы они все, забитые.

— У них бог, знаешь кто? — допрашивал Анатолий. — Собака, солнце и — как его — вот наподобие нашего черта, как у нас его изображают — вот такой коротенький…

— Будда, что ли?

— Вот-вот, Будда. А одеты как! У нас ведь шинель суконная, он, бывало, скажет: «Капитан, шагой!» Значит — «добрый человек, одет хорошо». «Шагой» у них много чего значит: хорошо, добро. У нас ведь одно какое-нибудь слово много значит, так и у них «шагой».

Юрка тоже рассказал, как в Грозном служил, какая жара там — даже ночью бывает.

— В одиннадцать отбой, но не уснешь, духотища, тридцать градусов! После отбоя сидим, курим. Простыню только намочишь, она уже высохла. До двенадцати сидим, до часу ночи. Нас не гоняли, как пехоту. Погоняли с месяц — и все.

Мария Артемьевна, следя искоса веселым черным глазом за Алевтиной, спросила:

— Юрочка, а ты небось рад бы туда уехать? Теперь, пожалуй, уедешь.

— Не, пасмурно очень. У нас солнышко когда встает? В шесть часов, а то и раньше. А там в десять — одиннадцать выходит. Из-за гор не видно. И туман. Такой туман — в метре не видать ничего.

Алевтина горела. В какую-то минуту выскочила на улицу. За сегодняшний день все растаяло, полную кадушку налило с крыши белой чистой воды. И сейчас капало и относило брызги в лицо Алевтине. Ветер расходился, сильно шумел деревьями. Фонари погасли, темнота была кромешная. Кто-то еще шел к автобусу, слышно было, как шлепал по воде, влезая в колею, и ругался. «Не уедет, не уедет, никуда теперь он не денется», — все сильнее утверждалась Алевтина в своей вере. Вернулась в кухню, достала с вешалки кроличью черную шапку Юрки, сырую и смятую, сунула в рукав своей стеганки.

— А ветер поднимается — страсть! — сказала она освобожденно, войдя в комнату.

Когда собрались уходить и стали одеваться, Юрка топтался у вешалки, бормоча: «Да я вот сюда ее клал». Алевтина пьяненько смеялась, суетилась, вся съежившись от ожидания.

Он не ушел. Сделал вид, что ищет шапку, хотя уже догадался об Алевтинином баловстве, крикнул выходившим, что догонит.

Даже на крыльцо выскочил и стоял без шапки с разметанными ветром светлыми волосами, такой красивый в свете, падающем из окна.

Все уже вышли за палисадник, смех и восклицания доносились с лужайки от колодца, кто-то падал там, видно, ноги разъезжались на мокрой наледи; голоса глохли, а ветер дул все сильней и сильней, начиная подвывать в проводах.

Алевтина схватила Юрия за руки:

— Пойдем в избу, чего ты?

В темных сенях она нарочно медлила, но он не обнял ее, даже не дотронулся. Тогда она рванула дверь и решительно вошла в избу, скинула курточку и, тряхнув головой, распуская по плечам шелковистые черные волосы, села на диван.

— Ну? — посмотрела она на него.

— Ты шапку спрятала? — спросил он.

Она помолчала, ожидающе улыбаясь.

Он присел на стул возле стола, облокотился, стал читать чего-то в газетке, которой была прикрыта клеенка с одной стороны.

Алевтина еще минутку подождала, поднялась и стала быстро собирать со стола, сгребать тарелки, вилки, стаканы и сгружать их на лавку к печке. Обтерла клеенку, стянула газетку.

— Ну, долго мы будем так сидеть?

Он посмотрел на нее добро и грустно, немыслимо красивый и немыслимо молодой:

— Не надоть ничего, Аля.

— Как это не надоть? То надоть было, а теперь не надоть?

— Ты не представляешь, как я это… чувствую себя, и вообще. Все это. И мать жалко. Давится она слезами, так чего уж тут. Я еще.

— Так, — она смотрела на него, слыша гул в ушах, в голове и зная, что это невозможно — потерять его сейчас, сию минуту… Она боялась, он подымется и уйдет, и все навсегда кончится, и не знала, чем удержать его, поскольку увидала вдруг черный широченный овраг, образовавшийся между ними, будто кто расколол колуном землю.

Сидела на стуле и думала, как просто ей было прижаться к нему, обнять, поиграть с ним и как невозможно это сейчас. Она вдруг почувствовала себя грузной, нескладной, старой для него — тяжесть лет, которую никогда не ощущала, разом насела на нее.

— Ты что же, уехать все же из деревни решил? — догадалась она.

— Нет, никуда я теперь не уеду. Зачем? Тут мать, дом… отец жил… Ребят еще надо поднять… Мать вот…

— Так, значит, — сказала она опять и долго молчала.

Ей стало нестерпимо стыдно, обидно и горько.

— Ты что же думаешь, — начала она, будто ощупью, — или мне — просто?.. Вот я, вон я какая против тебя. — Она не хотела сказать «старая», потому что не ощущала себя такою и боялась вспугнуть что-то в себе — молодое, веселое, окаянное, которое любила и которое все любили в ней — вспугнешь — не воротишь. — Думаешь, я не знаю, что мать твоя говорит про меня, думаешь, хорошо мне, когда вся деревня — уж ладно бы ты да я, да Маня Артемьева, а то вся деревня, вся деревня, да и не только наша… — слезы давили ей горло, напрасно она силилась удержать их. — Вон пошли они, а что, поди, говорят? Не про тебя, а все про меня… На мою ведь голову все. Все… Что тебе, ты парень, вольный, а я… И отец твой знал… — она передохнула и с новой силой, решившись на что-то последнее, заговорила ясным, звенящим голосом: — А ты знаешь, как твой отец относился ко мне? У него же небось внутри переворочено оттого, что ты ходил ко мне. Почему, думаешь? Э-эх, ты! Он ведь одно время гнался за мной. Да как-то скрутилось, женился на твоей матери. Да и потом-то… — она махнула рукой.

Юрий смотрел на нее со вниманием и жалостью, и любовью — теперь она видела, что с любовью, — никто никогда не понимал ее так, как он.

И вся рванувшись к нему, уже не укоряющим, а доверчивым, почти успокоенным голосом, рассказала:

— Федор, конечно, любил меня, а я… ну, да ладно, я — я отчаянная была. За что, думаю, мне участь такая? С таким-то жить? И отыгрывалась. Скажет что не так, я и понесу на него. Глаза выкатит, покраснеет — замолчи, говорит, а я свое. Сколько раз лез на меня за это с кулаками. А тут пьяный был, схватил кнут — я еле на крыльцо выскочила, он за мной. Гонит меня вокруг двора, вот-вот достанет, — да и достал небось, теперь уж не помню — спотыкается, доски у нас тут лежали, за двором-то, у дороги. А за дорогой отец твой скотину пас — тогда мы по очереди пасли. Видит он такое дело — без памяти бегаю, перехватил Федора, отнял кнут: «Мне, говорит, кнут этот очень даже сгодится, Федор Васильевич». Ну, ладно, а мне и стыдно, и нехорошо…

Алевтина сидела уже с высохшими горячими глазами, прижимая ладони к щекам и как бы удивляясь себе:

— На другой день надеваю я беленькую кофточку в цветочек — недавно сшила… Вот только Степан в Городищи коров прогнал, должно быть, трава чуток обсохла, я и выхожу к нему из кустов. Он глаза на меня вылупил, а я стою, смеюсь: «Поди, говорю, сюда, не уйдут твои коровы». Да… Обняла его, а он не поймет ничего… А как понял-то, да обхватил, да сдавил меня… Я его тут и оттолкнула. Уперлась руками в грудь: «Вот что хочешь, говорю, Степаша, — не могу, прости меня…» И убегла. А он и до этого… сколь разов… Что ты?

Ветер зазвенел стеклами, ударил в стену. Юрка встал бледный. Алевтина рванулась, прижалась к нему всем телом, сама вся зазвенела:

— Миленький ты мой, князь ты мой, красивый ты мой, не отдам никому…

Он стоял столбом, потом обнял ее, прижал губы к ее губам. И вдруг оттолкнулся, затрясся весь:

— Нет, нет… ничего больше не будет, ты так и знай — ничего!

— А-а… очиститься хочешь? Перед батькой — перед маткою?.. перед людьми? — вскрикнула она. — Ну, давай, давай. Уходи. Уходи сейчас же!..

Ее забило. Она закричала, бросила ему шапку в ярости.

Он схватил стеганку, шапку и пошел. Хлопнула тяжелая дверь. А она бегала, задыхаясь, по дому, плакала и чего-то еще кричала, обидное для него и для себя. Потом погасила свет и легла.

Ветер бился в стены, пел, надрывался, замирал и снова набирал силу. Из пазов, из-за наличников задуло. Если бы не знала, что на улице тепло, поверила бы, что бесится вьюга — так завывало и свистело в углах, сквозило в подоконники. Полы, и воздух в избе, и постель все же остудились.

Отрезвление приходило медленно. «Господи, какой дурак-то, — шептала она про себя, — мне и не надо бы ничего, приласкал бы маленько — и ладно, столько ласкал, а тут — не надоть больше, не надоть…»

Согреваясь в холодной постели, она прислушивалась к ветру: «И чего теперь надует? Пора, пора бы уже снегу лечь…»

Села, замучившись вертеться с боку на бок. «Ну и ладно, дурачок, одна проживу. Что я, не проживу?» — сказала вдруг себе.

И уже спокойно подумала, что в странной тяге ее к Степану и было ожидание Юрки — в нем, в Степане, она и предчувствовала его. Эта мысль особенно успокоила, даже утешила ее, словно расставив в жизни все по местам. «Он, как и Степан, смирный, податный», — вспомнились слова Клавдии Ледневой.

— Такого бы парня, да в хорошие руки… — рассуждала она, ломая себя. И вдруг всплыло, как в бреду: «Вера Пудова вон одна живет, домик — колечко, а ребеночек — что ж… Да нет, он не осмелится подойти, а Вера — гордая сильно. Будет еще какого счастья ждать, а оно — вот оно, счастье-то… И мимо, мимо…»

Ветер не унимался, шумел ветлами, гудел в проводах, в проулках, обдувая до белизны гнилой лист, покрывающий землю, высушивая дороги.

А по шоссе уже побежали машины. Первый, должно быть, рейсовый — еще в кромешной тьме черкнул светом по потолку, за ним «Кубань» — остановилась — и всхрапнула, отчалила, потом молоковоз, за ним легковушка — как шикнула — прошла, трактора потянулись, громыхая прицепами, протаракал мотоцикл, и пошли, пошли — на целый-то день бега…

ТЫ МОЯ ЖЕНЩИНА

1

В ее кабинете шел ремонт, потому они стояли посередине гулкого вестибюля старой больницы с доисторически высоким потолком и холодным цементным полом. Из-под локтя мужчины, неотрывно смотревшего на Лидию Васильевну, ей были видны у дубовой скамьи два красных помпончика, четыре одинаковые коричневые коленки, четыре башмачка и сколько-то ручек — в глазах у нее двоилось. Башмаки, коленки и помпончики весело шевелились, и тем неестественнее казались покрасневшие глаза и дрожащие губы мужчины.

Ей было бы легче, если бы он кричал, матерился, поносил бы ее, больницу, врачей-коновалов, но он молча выслушал объяснение, как все произошло и когда можно забрать тело, молча кивнул и пошел.

И тотчас помпончики и башмаки разделились и запрыгали по обе стороны мужчины, и Лидия Васильевна подумала: «Какой молодой муж был у больной и какие еще маленькие дети. Ну да, и в истории болезни указано, что близнецы. Мальчики или девочки? Мальчики или девочки… То есть, это она была, а они есть».

Прошла в ординаторскую «общей хирургии» и встала к окну. Два помпончика по обе стороны мужчины, сходившего со ступеней подъезда, кивали ей. «Его и мужчиной-то не назовешь, — думала Лидия Васильевна, — так, мальчишка, отрастивший усы. Даже плаща не надел, хотя уже вон как похолодало. Пиджачишко дешевенький, а туда же, со шлицей…»

Она стояла перед окном, по привычке уперев руку в бок, и по-русски круглое, по-русски красивое лицо ее с темными прямыми бровями — даже раздражающе красивое, потому что существовал необъяснимый контраст между ним и белой строгостью ее одежды, — сохраняло расстроенно-обиженное выражение.

Резко обернувшись, она заметила усмешку на лице палатной сестры, нёизвестно по какой причине застывшей в ординаторской. Оба находившихся тут хирурга сосредоточенно строчили в журналах и, конечно же, к усмешке сестры не имели никакого отношения.

Против воли голос Лидии Васильевны взвился под потолок:

— Так что тебе, Зоя?

— А ничего, — преувеличенно внятно произнесла Зоя, блеснув длинными зубами. Она повернулась, и неуклюжие крепкие ноги в туфлях на каблуках сверкнули загаром.

— Вернись на минуту! — Лидия Васильевна удержала дыхание, приходя в себя. — Вот что, — проговорила так же преувеличенно внятно, только большие серые глаза под прямой линией бровей насмешливо прикрылись: — Я понимаю, ты делаешь ставку на свои ноги, однако халат тебе придется удлинить — у нас не дансинг!

Зоя поджала губы и вышла.

— И каблуки отставить! — послала вдогонку Лидия Васильевна.

Розовый, в веснушках, яйцевидный череп, который свидетельствовал, что его хозяин был когда-то неимоверно рыж, шевельнулся справа от нее. Хирург Геллер, выдвинув из-за стола костлявый торс, разложился наподобие складного метра, подошел, дотронулся до ее локтя:

— Сегодня у всех выдалась трудная ночь…

Глаза у Геллера застенчивые. Хотя Лидия Васильевна и не малого роста, они нависали высоко над нею и смотрели не как на шефа, заведующую отделением, и уж не как на интересную женщину, за которой можно и приволокнуться, а как на доброго усталого товарища.

— Да, да, — сказала она. — Я бы хотела уйти сейчас.

— Конечно, конечно. Здесь все будет о’кэй. — Он еще высказал несколько соображений о больных и свое мнение, как поступить. С Геллером она была почти всегда согласна.

Казалось, воздух золотистыми пластами поднимался над обвядшими лужайками, над поределой листвой старых деревьев, прикрывших троллейбусные линии, всплывал к самым крышам девятиэтажек, уставивших улицу. Выше он сгущался в сплошную голубизну — два белоснежных меридиана быстро прошивали ее, вытягиваясь к куполу.

Солнце играло в алюминии лоджий, и где-то там, под ближним меридианом, торчало задранное вверх велосипедное колесо — Никита, видно, взнуздывал свой велик. Там, под самой голубизной, они жили с Никитой вот уже пять лет — с тех пор, как она ушла от Данилы.

За эти годы лифт умудрился принять весьма обшарпанный вид и сильно отдавал псиной. Когда Лидия Васильевна поднялась на девятый этаж, Никита стоял наготове — прямо в нее уперлось колесо велосипеда.

— Сын, а уроки?

— Сделаю!

— А почему так рано из школы?

Но кабина лифта уже с гулом погружалась в шахту.

«Ну да, все верно, „предоставлен самому себе“», — вспомнила она о разговоре с учительницей как раз перед той операцией. Из школы она отправилась в местком выбивать путевочку в санаторий для палатной сестры Зои, тут и привезли молоденькую мать близнецов…

Лидия Васильевна сегодня задержалась, а Никита вместо уроков, наверное, опять читал Конан-Дойля или «Монте-Кристо», или еще что-нибудь — почему бы ему не полистать, например, ее медицинские книги? Ведь обнаружила она за диваном «Жерминаль» Золя? Зачем ему Золя? И почему Золя надо прятать за диван?

Она сидела в углу дивана, кутаясь в плед, и пыталась выявить логические связи своей жизни, а перед глазами возникло худенькое, острое женское лицо, враз постаревшее и померкнувшее. И все-таки она понимала, как оно молодо, — так натянута кожа на сером высоком лбу, так чисты и изящны линии скул. Только созревшие вдруг носогубные складки неприятно обнажили и выдвинули челюсть («Миленькая, вздохни, вздохни!»).

Лидия Васильевна старалась поймать взгляд помутневших глаз, в них что-то проблескивало — надежда, усилие…

Никита вернулся, завозился на кухне. («Возьми котлету на сковороде, холодные — они вкусные. Что? Ладно, можешь с чаем».) Что-то там стукало, звенела ложечка, готовая выбить дно у стакана («Не звени ложкой!»), а она все проводила под зажим шелковую нить, снимала зажим — нитка затягивала кровеносный сосуд… Второй… третий… Она чувствовала натяжение нити в пальцах, в руке… И снова затягивала… снова… Время от времени намеревалась позвонить по телефону, стоявшему рядом, но тут же отдергивала руку и только взглядывала на часы — стрелка почти не двигалась. Один раз она даже покричала:

— Никита! Нету еще шести? Проверь!

Когда телефон звякнул, непроизвольно посмотрела на циферблат: так и есть — три минуты седьмого!

Схватила трубку и почти с ходу закричала:

— Она умерла! У меня на столе умерла! Да? Ты мог предположить?.. Но ты понимаешь, что ей двадцать пять и она могла бы жить, любить своего молодого красивого мужа и растить двух близняшек? Да, близнецов!.. Я, я, конечно. Но и ты, ты, ты! Знаешь, что сказал профессор? Что со мною? Неадекватная реакция на окружающее. А какая у меня может быть еще реакция? При нашей ситуации? Видел бы ты, как смотрела на меня распрекрасная Зоя. Да, сестра. Да, после того, как я говорила с мужем этой женщины. Неужели ты думаешь, что они ничего не знают? Все всё знают. А я уже не могу не думать об этом! У меня все дрожит внутри! И как хочешь, но мы должны приходить к какому-то выводу… к какому-то концу!..

Она говорила и говорила, а человек на другом конце провода молчал, и она ясно представляла, как лоб его под тугим черным пластом волос перерезали складки и как он трет их двумя пальцами поперек; вот мотнул головой — и приподнялись крутые плечи, ссутулив спину, вздулись некрасиво губы, и сузились, потеряли антрацитовый блеск глаза.

— Ты с ума сошла! Успокойся… Ну что, тебя надо уговаривать как девочку?.. Щен…

— Я так не могу, не могу больше, не могу! Это все ты. Не смей приезжать! Я отправляюсь в Томск, к маме… Да, с Никитой! Прямо сейчас. Где, в больнице? Ничего, перетопчутся…

Ее обалдело спросили «как», она бросила трубку.

В дверях стоял Никита — длинноногий, русо-кудрявый, с царапиной во всю щеку и с участливым испугом в светленьких глазах — вылитый Данька.

— С кем это ты, мам? С Безугловым? — подражая ей, он часто называл его так. — Ты чего же не сказала, что случилось?

Он подошел, сел поглубже на диван рядом, двумя руками обнял ее полную руку пониже плеча, прижался лицом.

— Ты же не виновата, — сердито сказал он. — Все равно ты самый лучший хирург в больнице! И все это знают! Вот вырасту, стану шофером, получу первый класс и буду зарабатывать кучу денег; и тебе не придется так… так работать… чтобы каждый день по локоть в крови… Честное слово, целую кучу буду носить только тебе одной…

Это означало, что жениться он не собирается и станет жить лишь для нее. Однажды она слыхала, как он сказал своему приятелю: «У моей матери руки каждый день по локоть в крови!» В общем-то, это были ее слова, брошенные когда-то с досадой, но у Никиты они прозвучали странно, даже гордо, пожалуй.

Все так же обнимая ее руку, он совсем сполз на диван, улегся на спину и, задрав ногу, рассматривал драный тапок.

— А ему ты правильно сказала: пускай больше не приезжает… А самолет я уж как-нибудь сам соберу, разберусь в схеме и соберу.

У нее опять мелко-мелко задрожало внутри.

— Сними тапки, — сказала она.

И в этот момент задлинькал звонок над входной дверью, и она поняла, что ждала этого звонка. И точным движением схватила рванувшегося было Никиту, прижала к себе его голову: «Тс-с!»

— Ты чего, мам? Это же дядя Витя! Приехал все же, — хрипел Никита, пытаясь вывернуться из-под мягкой и сильной ее руки.

— Так нужно, сиди, сиди, потом расскажу — почему, — шептала она, и оба они замерли. И не открыли, не отозвались.

Вот так, значит — сорвалась!..

Лидия Васильевна вовсе не отличалась легким характером. Была и требовательна, и капризна, могла взрываться от нечестности, нерадивости персонала в отделении или по поводу серой книжки, Никитиного вранья или несправедливости в школе. И только к Безуглову относилась постоянно и одинаково терпимо — все в нем трогало ее и оправдывало то, что для матери, соседей и коллег выглядело странным. А тут сорвалась.

Впервые за столько лет.

Улегся Никита без всякой торговли, ночью вскрикивал, а проснулся раным-рано и долго, в одних трусах, стоял у балконной двери, уткнувшись спутанными кудрями в стекло, — что он высматривал там, среди плоских бетонных крыш, в черных масленых потеках, где бухали гулкие удары, — кто-то выбивал ковер во дворе? Все-таки он привязался к Безуглову…

2

«Больная К… поступила через двое суток с момента заболевания с жалобами на боли в животе, которые локализовались преимущественно в правой подвздошной области. Осмотрена дежурным врачом, установлен диагноз острого аппендицита, осложненного перитонитом. В экстренном порядке оперирована заведующей хирургическим отделением. Аппендектомия, дренаж брюшной полости. Послеоперационное течение тяжелое. На третьи сутки повторная операция, в связи с внутрибрюшным кровотечением».

Выписка из протокола патологоанатомического вскрытия.

Надо было говорить, понять и выяснить, хотя бы для себя, но Лидия Васильевна молчала, отдаваясь бегу машины среди ясного осеннего свечения леса. Желтая и красная листва шарфами неслась вдоль шоссе под слитыми шапками сосен, поднимая их, опуская, не давая сосредоточиться, взметая в сердце нетерпеливую и неуместную радость.

Сколько таких вот дорог, или даже дождливых и грязных и все-таки счастливых, было у них с Безугловым. До глупых слез счастливых, потому что рядом находился он. Впрочем, каждая оставляла в ней осадок досады и печали: она не могла до конца разделить свою радость с Безугловым — до конца он не принадлежал ей. Это, возможно, наивно и странно, — думала Лидия Васильевна, — но для женщины важно, чтобы мужчина делил с ней ощущения. При разной работе, разных профессиях наполненность жизни должна быть одинакова — это так естественно! — общие впечатления, понятия, восприятие вещей, совместная жизнь, дом. Дома у них с Безугловым не было…

— Не понимаю, каким образом операция… ну, то, что произошло… — осторожно произнес Безуглов, не отрывая взгляда от дороги, — могло встать между нами? Разве не было у тебя смертных случаев за эти пять лет?

— Но это аппендицит.

— Ты сама говорила, только в глазах обывателя аппендицит — плевая операция. Как это: «Какая самая легкая операция? — Аппендектомия. — Какая самая сложная? — Аппендектомия…»

— Но я делала их сотни. Легкие, сложные — любой технической трудности… Она погибла не от операции… То есть, именно от операции… Оттого, что я допустила то свое состояние! — воскликнула Лидия Васильевна, и он, пораженный отчаяньем в голосе, так не свойственным ей, обернулся.

Она смотрела на него отчужденно. Круглое, обычно свежее, лицо было словно измято усталостью. Кожу вкруг крупного красивого рта стянули морщинки. Серые глаза казались меньше. Светлые волосы, забранные в узел над самым теменем, сегодня не молодили ее. И губ она не накрасила…

— Ну вот, какой-то шиз придумал страшное слово, и ты перепугалась насмерть. Все психиатры сами ненормальные, я убежден. Ты же справилась с перитонитом?

— Я без психиатра знала, как это называется. Уже неделю до того у меня дрожали руки и ноги, с того момента, как учительница Никиты заговорила о здоровой обстановке в семье! О необходимости здоровой обстановки — ты еще сказал, что нужно сделать скидку на категоричность молодости… А он только подтвердил мое предположение. И не «какой-то», а уважаемый доктор… Перитонит! Конечно, во время операции мобилизуешься… Я и потом сделала все возможное… Но… но иначе, чем неадекватной реакцией, это… что у меня… не назовешь. Понимаешь, после операции она жаловалась на боль, и ей снова давали обезболивающее… Первые сутки еще действует наркотик и картина завуалирована… клиника смазана… а там, в животе, накапливалась кровь… По-видимому… да, конечно, я недостаточно туго затянула лигатуру!.. — выговорила она то, о чем думала дни и ночи.

И принялась объяснять, как она выражалась, «на пальцах», что произошло.

Червеобразный отросток вынимают вместе с кишочкой (со слепой кишкой — она всегда говорила «кишочка»). Вот под червеобразным отростком серозный листок, на котором он держится, — брыжейка. (Она изобразила ладонью листок.) Сосуды брыжейки пережимаются, под зажим проводится шелковая нитка, зажим постепенно снимается, нитка затягивается — так перевязываются сосуды. Если недостаточно крепко затянута шелком брыжейка, возникает кровотечение… Мысленно она снова проходила операцию, как делала это всю неделю.

— И тогда на стол!.. Надо было снова на стол, на другой же день…

Она не сказала, что не сразу решилась повторно оперировать. Да это и не так. Просто не сразу поняла, что оперировать необходимо. Что ж, при повторной операции не всегда удается спасти больного — не только ей. Но у нее дрожали руки и ноги, постоянно дрожали, прямо тряслись, хотя никто не замечал, и было вот это самое состояние крайнего напряжения — неадекватной реакции на окружающее… Из-за него она слишком поздно распознала осложнение…

— Я помню, что было со мной, когда во время паводка прорвало коллектор, в который запустили последнюю речку, — заговорил, прищуриваясь в прошлое, Безуглов. — Там, понимаешь ли, две железобетонные секции, смонтированные на основании с общим уклоном к Оби. «Рабочая» секция одна, а вторая рассчитана на ввод в такие вот аварийные периоды…

Лидия Васильевна любила слушать, когда он говорил так, вспоминал, анализировал, что приходилось пережить на стройке. Он ухитрялся делать это в самые, казалось бы, неподходящие моменты, и она оставляла все и слушала. Говорил он увлеченно, как-то прислушиваясь к себе и в то же время интересно и неожиданно увязывая события. Сейчас она почти не слыхала его. Сквозь туман мыслей донеслись слова: «Я тогда действительно мог этого не сделать, хотя весь был в деле и состояние было нормальное…» — и она подумала почему-то, что он прячется за слова, а может быть, и всегда прятался, — подумала спокойно, почти равнодушно, потому что в ту минуту видела близко-близко гладкие скулки молоденькой женщины и сомкнутые посиневшие губы, вдруг обтянувшие челюсть.

Она опустила окно и судорожно хлебнула воздуха… Как бы заставить себя не думать об этом? Тогда о чем же? Да, о доме… То есть у нее был дом, но типичный дом одинокой женщины и ее ребенка, хотя Никита уже привязался к Безуглову и желал, чтобы Безуглов вошел в их дом насовсем.

Он не собирался брать его «в отцы», как заявил недавно, но взял бы для матери: по утрам не вдвоем, а втроем пили бы кофе и она надевала бы всегда свой нарядный фартук; она не злилась бы и не тускнела, когда Безуглов не мог объявиться вечером, а особенно в праздники; ну и, конечно, неплохо бы иногда втроем пробежаться по лесу на лыжах (на пару-то мать не вытащишь!), так же, как неплохо собирать самолет по проклятой американской схеме с Безугловым — у него голова!

У Безуглова голова, а у Никиты сердце, Никита все же человек — это Лидия Васильевна знала и тайно гордилась сыном, его отважной душой, любовью к книгам, способностью к языкам, одержимостью автомобилями, вообще его несусветной еще детскостью при остреньком умишке, но на людях говорила: «мой недотепа», «мой дурачок», — несообразные поступки Никиту тоже отличали (отказался отвечать на уроке, потому что поссорился с соседкой по парте, выбил окно, потому что кого-то несправедливо наказали), и, квалифицируя по ним натуру сына, Лидия Васильевна только наполовину была искренна.

— Ты просто устала, — говорил Безуглов, — вспомни, что выдалось перед операцией: бой на месткоме из-за этой несчастной дуры-сестры, Никитины двойки, разговор в школе, звонок матери, ее письмо! Но если бы ты не запиралась в своем ужасе, не мучила бы ребенка — он-то при чем? — а прибежала бы, позвала бы… В эти-то дни и не быть вместе?.. Я знаю, ты не ездила к матери!

Откинувшись, он поглядывал то на дорогу, то на Лидию Васильевну, с доброй и снисходительной терпимостью, так неодолимо подчиняющей ее.

— Ну, прибежала бы, позвала. А у тебя в тот момент дома что-нибудь стряслось бы? — кинула она и отвернулась.

— Давай без глупостей… Смотри, за эту неделю все стало желто, а мы не заметили.

— Я задохнусь от твоего спокойствия!

— Закури, — он нащупал на сиденье пачку сигарет, протянул.

Сколько раз он протягивал ей вот так сигареты — как знала она этот жест! И руки — одна на руле, широко-небрежно, округло, уверенно — локоть касается окна, другая — на весу, ловкой сильной ладонью кверху, выжидательно-терпеливо держит пачку. Она мельком поймала его четкий смуглый профиль, и горло у нее сдавило. Прямой нос, сжатый чуть презрительно рот и оттого подчеркнутый, словно выделенный твердый маленький подбородок, очень темные глаза — то непримиримые, то добродушные, жесткие черные волосы, толстым пластом облепившие голову (он приводил их в порядок ладонями, без расчески) — все понятия о мужской красоте, силе, твердости, обаянии сосредоточивались для нее в этом лице и всякий раз, едва взглядывала на него, поднимались в ней и опрокидывали то, что считалось железным — волю ее. Она подумала — еще день, два — и она никогда больше не увидит его, подумала нарочито категорично, дразня себя. Пальцы дрожали, когда прикуривала — теперь дрожь била изнутри. Она уже не видела красно-желтой текучей каймы, подымавшей сосновую зелень, — все забилось в мути набегавших слез. Она затянулась, закрыла глаза, горечь ощутимо проникла в горло, и две слезы поползли к круглому подбородку.

И снова под машину катилось лиловое шлифованное шоссе. Машина поглощала его, добираясь до левого поворота на развилке. Безуглов ехал на дачу, как десятки раз ездили они, когда нужен был разговор, Никита торчал дома, а они так нужны были друг другу. Раньше все устраивалось проще: Безуглов приедет, они поиграют с Никитой, поужинают, «утыркают» ребенка в постель и оба с улыбкой слушают ровное ребячье дыханье.

Вот и поворот. Сегодня она не спросила, куда едут. Пожалуй, сегодня она слишком торопилась домой, не проконсультировала даже больного в терапевтическом отделении, о чем договорилась утром. Считалось, в шесть он кончал работу, — звонил обычно после шести. Неделю она не поднимала трубки, а тут сразу взяла…

Неделя… Такого еще не бывало до той операции. До того летального случая, когда Лидия Васильевна поняла вдруг невозможность, несообразность их отношений. Когда подсознательное возмущение, деликатные намеки, откровенные уничтожающие взгляды соседей, переданные словечки, разговоры коллег, Никитино недоуменье, его взрослеющий глазок слились в протест, что-то выпрямивший в ней, заставивший ответить «нет», набраться решимости не подходить к телефону. Может быть, это началось и копилось давно — она только не могла припомнить, когда.

Безуглов звонил ей на работу, и она с горькой усмешкой слушала, как сестры наперебой сообщали, что Лидии Васильевны нету.

«Щен. Ничего себе „щен“, — думала она. — Здоровая баба, самостоятельная, отделение по струнке ходит, главврач, — сама предупредительность, считается с каждым словом, денег хватает, почти хватает, хватало бы, если бы не слабость к тряпкам. Умная рабочая лошадь и вдруг — слабость к тряпкам. Мохеровую кофту подай. Брюки, чтобы с иголочки. Дома в брюках трется. И чтобы с иголочки. Захотела бы — на все хватило, взять еще только консультации. Или попридержаться в еде. И так разносит. Платья с поясом невозможно надевать. Все конфеточки, пирожные… Щен…»

Зачем она ехала? Она знала все слова и мысли его. С самого начала Виктор Максимович честно сказал, что не сумеет оставить семью — дочке скоро шестнадцать, кончает десятый класс, — когда познакомились, Лариске было столько, сколько сейчас Никите. Умная, очень интеллигентная и очень больная жена (слабая и беспомощная, без него погибнет!), его мать, тетка жены — патриархальные традиции, весь уклад — патриархальная семья, живущая им одним, его отношением, положением. Большой старинный дом почти в центре города — идешь по тротуару, как по тоннелю, листья касаются головы.

Тогда, в самом начале, Лидии Васильевне было безразлично, что и как будет, она хотела только подчинить Безуглова, хотела его близости и не верила в возможность ее, а когда случилось, ошалела от счастья — только теперь узнала, кого ждала так долго, целых тридцать пять лет! Все сосредоточилось на себе и на нем. Свою жизнь она безоглядно подчинила ему. И не желала ни о чем и ни о ком думать…

Однако жена и дочка Безуглова знали о Лидии Васильевне — он человек крайней честности — и, наверное, думали и что-то предпринимали, но что?.. Она бы так не могла. Она давно бы выгнала его или уничтожила «Лидию Васильевну». Женщина, ждущая его там или не ждущая, казалась ей неясным, смазанным пятном, чем-то неопределенным, невыразительным, аморфным, расплывчато-безвольным — она не признавала безвольных. Да он и не давал ей возможности ревновать, бывая почти каждый день.

И все же она ненавидела жест, когда он пальцем приподнимал манжетку или рукав пиджака, чтобы мельком взглянуть на часы. Она ненавидела субботу и воскресенье, когда он отвозил семью на дачу. Она ненавидела каникулы…

А Безуглов терпеливо и даже, казалось, весело нес свой крест. В общем-то он был человеком живым, с детским запалом и любопытством к жизни. Лидию Васильевну трогало в нем это любопытство — к жизни, природе, искусству, к тому, что будет, сколько городов воздвигнут и какими станут они. Наивно, как в романах. Он занимался сведением оврагов в городе, то есть — возведением сложнейших гидроконструкций, гидросооружений, которые усмирили бы, поглотили злые сибирские речки, — выправлял лицо города. Начатого, по его словам, должно хватить на пятнадцать лет. Но его волновала еще тревожная обстановка на строительстве железной дороги Тюмень — Сургут, и он бросался уговаривать начальника своих земснарядов помочь сургутцам одолеть график земляных работ. Где-то в тайге и вечной мерзлоте нужно выполнить подход к мосту через реку, где-то в дальневосточной бухте не справлялись с дамбой, на Алтае надо замыть пойму Бии — каким-то углом все касалось его.

Он читал и знал тьму вещей, которых она не читала и не знала, и это было непостижимо для нее. И как он, увлеченный глобальными идеями и проблемами («громадьем задач» — по Безуглову), мог усложнять свою жизнь, чего в принципе современные мужчины не делали? И она уважала его за увлеченность, серьезность, за любовь и… за честность. И спорила с матерью до белых глаз, до боли в затылке, что любить — счастье, доступное немногим: она уже жила с нелюбимым и знает, ее муки сегодняшние ничто, по сравнению с теми муками мерзости и пустоты жизни — вот уж заживо погребенная! Когда же Безуглов с увлечением и восторгом, который был в нем и который он обычно скрывал, рассказывал о делах и работе, она казалась себе настолько ничтожной в его жизни, что с ужасом видела: именно это не дает ему круто решить их судьбу. И мучилась, и слова матери обертывались правдой. Действительно, смогла же она сама оставить Данилу, а ведь она и Никита были для Данилы всем, и если не любила она Даньку, то уважала и жалела его.

— Ты поддаешься влиянию матери, ею движет эгоизм, она и на тебя желает так же влиять, — сказал Безуглов после долгого молчания — мысли их часто скрещивались вслух! — Ей нужно сломать, подчинить тебя. Она уязвлена, страдает — для нее наша жизнь чудовищна!

— Ей нужно, чтобы я была счастлива, больше ничего.

— Она непременно хочет выдать тебя добропорядочно замуж, чтобы ты вела недобропорядочную жизнь.

— Как ты? — сказала вдруг Лидия Васильевна.

— Если хочешь, как я!

— Но тебя же, честного и принципиального, такая жизнь устраивает? — сказала она опять и испугалась.

Ей хотелось закричать, отчего же он не изменит свою жизнь, но даже фраза про «устраивает» далась с трудом. Перед ним она не могла выглядеть неблагородной, непорядочной, мещанкой. А взрываться, устраивать скандал — ее достоинство не допускало уж такой унизительности.

— А что может быть хуже, унизительней твоего положения? — возмущалась мать последний раз по телефону, перед той операцией, в то самое утро. — Он делает тебе подарки, приносит духи, конфеты, даже колбасу, но зарплату несет в семью!

— Мама! Смотри, наговоришь на десять рублей и вконец разоришься…

— Доченька, родная, годы уходят, тебе сорок, ты уже вышла бы замуж — такая умница, красавица, а он…

«Что может быть унизительней?» — думала Лидия Васильевна, подставляя разгоряченное, воспаленное, стянутое слезами лицо ветру.

И, повернувшись к Безуглову, глядя на четкий смуглый профиль, сказала резко:

— Ни письма, ни звонка мамы могло не случиться. И двоек у Никиты тоже. И этой смерти… да, да, да! У меня и сейчас дрожит внутри, и руки, и ноги… Ты думаешь, мне можно спокойно работать, приходить в коллектив, смотреть в глаза людям? Думаешь, я не понимаю, что я такое… в любых глазах… А в твоих, в твоих?

— Что же, остановить машину, и ты выйдешь, вернешься? Обратно я тебя не повезу.

— Останови!

— Довольно того, что я, как мальчишка, впустую звонил тебе… приезжал… ловил у ворот… Ну, хватит, щен…

Они проехали Академгородок и ринулись вниз. Уже проблеснуло справа сизое полотнище Обского моря, сейчас вверх — и Дачный поселок, и она выйдет раньше, пойдет пешком, а он подъедет к даче. Машину ставить у дачи он не боялся, как не боялся, чтобы Лидия Васильевна садилась с ним на переднее сиденье — трусом он не был, только не трусом! Они могла бы подъехать вместе, но она не желала лишний раз навлекать на него косые взгляды — условности правят миром! Она подойдет, когда стемнеет, и они не зажгут света. Они смеются над пошлостью и косностью людей, но бросают им и эту подачку — к чему пересуды? Пострадает ведь только одно лицо, уязвимое, слабое, беспомощное, а они достаточно великодушны, чтобы пощадить его. Да, будет совсем темно, и вместо того, чтобы выяснить до конца, обговорить, он обнимет ее у самых дверей, не дав раздеться, — и она уступит. И потечет жизнь, и будут у нее дрожать руки и сердце, и она не сможет работать…

Лидия Васильевна знала, что сдастся, и уже желала припасть к нему, привалиться, услыхать его терпкий мужской запах, смешанный с сигаретой…

3

Этим летом она поняла, отчего ей становится так хорошо, когда его сильные руки и лишенные волос грудь и плечи захватят ее, примут в себя, — разом отходит все: и напряжение в работе, и постоянные думы о том, как сделать из Никиты человека, и неотступное ощущение недоданности в судьбе и какой-то неправоты ее жизни.

Этим летом они вдвоем уехали к морю. Хотя бы половину отпуска решили потратить друг на друга. Никиту она отправила к матери в Томск, а Лариса готовилась в институт — Виктор Максимович должен был возвратиться к началу экзаменов, то есть к первому августа, употребить, где можно, свое влияние, а, кроме того, ему представлялось, что присутствие отца во время экзаменов крайне необходимо дочери.

В середине июля разными рейсами они прилетели в Адлер. Такси доставило их в небольшой городок по другую сторону Сочи — приятельница Лидии Васильевны написала в один знакомый дом, с просьбой приютить на две недели подругу с мужем.

Они условились не обнаруживать Лидию Васильевну как врача — не только из соображений конспирации. Просто она устала от людей. И с первой минуты, едва ступила на белые каменные ступени, ведущие по крутому подъему к белому дому, ее охватило настроение праздничности, покоя и восторга.

Что подумал хозяин, когда брал у них паспорта, неизвестно, но комнату им отвели в самом низу, отдельную от прочих жилых помещений, с выходом на асфальтированную террасу, обсаженную грушами. Хозяин обмолвился, что переделана она из фруктового склада. И правда, в ней было прохладно, от стен тянуло свежей известкой, под кошмой прощупывался цементный пол, а по подоконнику сновали черные муравьишки. Две узкие железные целомудренные кровати, застеленные стираными пикейными одеялами, стояли по стенам. Смеясь и дурачась, Лидия Васильевна тотчас составила их и была в восторге оттого, что кровати оказались разной длины и высоты.

Рыжие груши брякались на террасу, она принимала их как дары судьбы и преподносила Безуглову. Золотистая медянка, взвившаяся с горячих ступеней, заставила ее закричать, наполнив сад, окружавший дом, радостной и тревожной таинственностью.

Она не помнила, чтобы ей доставляло такое удовольствие ставить на стол тарелки, раскладывать еду, ему — непременно больше.

Каждый день солнечные ступени сводили на дорогу, дорога — к тропинке, тропинка — к морю. Вниз и вниз, мимо чьих-то дач, пионерского лагеря, зарослей ежевики, в бетонную арку под железной дорогой, на раскаленные булыжники пляжа.

Вдоль берега катили поезда — зеленые, синие, красные — так много и так часто, что их переставали замечать. В окнах торчали головы, головы и руки, руки — одни приветствовали море, другие не могли расстаться с ним. Разрисованные красным рожи тепловозов весело щерились, переправляя курортный свой груз.

Лидия Васильевна и Безуглов натаскивали плоские тяжелющие камни, укладывали дорожкой, в виде топчанов.

Серые, темные и светлые, широкие камни прижигали лопатки, солнце обрабатывало плечи, живот, ноги. Безбрежное небо с рассеянным и жестким светом солнца, опрокинутым в море, и пляж, на котором редкие кучки чужих и безразличных к соседям людей, и море, в которое можно войти и лечь на волну и плыть в теплом шелке воды как угодно далеко, без означенной черты, тем увереннее и спокойнее, чем дальше от берега, — все означало полную свободу и независимость. Странное чувство небытия, существования вне привычного мира, напряженного и трудного, охватывало Лидию Васильевну — да и с ней ли это происходило?

— Вот я поняла, — сказала она Безуглову на пятые сутки, лежа тихонько. — Ты — как море, твои руки — как море, кожа — ласковая, как море… Ты, наверное, вовсе и не мужик, а что-то большее, такое объемное… меня так и тянет в тебя. Затягивает. Боюсь и иду… все равно иду…

— Ну, уж ты-то боишься…

— Мне последнее время страшно чего-то, будто тебя отнимут у меня, будто я на тебя не имею никаких прав.

— Щен ты мой маленький…

Она знала, что это ерунда, что она большая и сильная женщина. Расстанься с ней сейчас Безуглов, она не бросится в море и не опустит забрала перед жизнью, и все трудные случаи в отделении — абсцессы легкого, опухоли желудка, кишечника, вся наиболее сложная хирургическая патология останутся за нею. Тем острее хотелось его слов, подтверждающих его власть над нею, но он молчал, обнимал, изредка целовал и молчал.

— Скажи, что никому не отдашь меня…

— Ну что ты, кому же я отдам тебя…

— Нет, а ты скажи…

— Разве ты не видишь, что не отдам?..

Слова, которых она ждала, говорились когда-то, она не помнила их точно, но обжигающее воспоминание о них жило в ней. Теперь все было покойнее, прочнее, однако досада вскипала наперекор радости: Радость — досада, радость — досада…

Через неделю белая кожа ее покрылась золотисто-нежным загаром, Лидия Васильевна еще больше похорошела, почувствовала себя увереннее и перестала озираться, опасаясь встретить знакомых.

Солнце было в море, и море играло как голубая парча. В тот день они пришли на пляж поздно, только окунуться. Лидия Васильевна скинула платьишко, и солнце отсвечивало от ее загорелого тела — тело было и округло, даже чуть полно, но упруго, а линии его мягки и женственны, и ей нравилось стоять вот так, в купальнике, под взглядом Виктора Максимовича и других людей, которые как бы и не замечали ее, но все равно присутствовали и все равно видели, как она стоит.

Потом они лежали на раскаленных камнях, сплетая пальцы, его голова касалась ее живота, и было приятно ощущение его жестких теплых волос. Она любила его нежно, бесконечно, размягченно и слушала, как он вспоминал какого-то багермейстера Митяшкина, которого отпустил на Дальний Восток и который там всех поразил мастерством, нисколько не испугавшись морских условий. («Такие ребята!» Все они были у него «такие ребята!»)

Лидия Васильевна понимала, что он томился. В отпуск обычно уходил зимой, во время ремонта его «гидромеханизаций». Первого марта его ребята поднимали флаг навигации, земснаряды кораблями маячили на пустой еще Оби, тысячи кубов земли перекачивались по трубам и дюкерам. Он улизнул сейчас ради нее на юг от «грунтового наступления» на городские овраги, но мыслями тянулся туда:

— Мне все равно, в конце концов, чему быть на месте Каменки: скоростной магистрали или зеленой зоне. Любой современный архитектурный комплекс — лишь бы достойный нашего города! Чудес не бывает, Ли, но если есть возможность сделать чудо, то его надо сделать, ты меня понимаешь? Что за жизнь без осуществленной мечты?.. Слушай, тебе не приходилось видеть, как устроена медуза? Только однажды я видел целое стадо медуз — их выбрасывало на берег, словно светящиеся люстры, и гладкие и скользкие, точно намокшие волейбольные мячи…

Они не заметили, как на пляже произошло движение. Когда Лидия Васильевна приподнялась на шум и повернула голову, мимо пролетела женщина — босиком, не чувствуя жара камней, прямо к арке. Другие тоже бежали, но к центру пляжа, к морю, где уже грудились люди.

— Что-то случилось, смотри, — позвала Лидия Васильевна.

Виктор Максимович крикнул мальчику, торопливо семенившему с водой в полиэтиленовом мешке:

— Что там такое?

— Дяденьке плохо! — ответил мальчишка, споткнувшись, едва не пролив воду.

Лидия Васильевна непроизвольно вскочила.

— Подожди, я пойду, — сказал Безуглов, выразительно посмотрев на нее и оправляя ладонью волосы.

Она подхватила платье и догнала его:

— Может, поздно будет.

И в ту же минуту стала неуправляема. Раздвинула толпу или толпа сама раздвинулась от какого-то ее приказания — он не успел уловить. Он уже не узнавал во властной, жесткой женщине недавнюю мягкую и покорную. На ходу перебирая пуговицы платья, она указывала, спрашивала, а кругом отвечали, как школьники, исполняли приказы. Тащили простыню, привязанную к шестам, и укрепляли над человеком, скрючившимся у воды, лили из купальных шапочек воду на седые волосы, ненатурально и страшно разметанные на голых камнях, на сухие желтые морщины и желтый, круто загорелый лоб, растирали большие безвольные руки.

Лидия Васильевна, казалось ему, грубо шарила по телу старого человека, давила в разных местах, приникала ухом к животу и груди.

— Как это случилось? Проявилось как? Жаловался на что?

Она не заметила, как Безуглов, стоя в стороне, удивленно и с новым интересом смотрел на нее.

— Так кто слышал, на что жаловался?

— Да он еле выплыл из моря!

— С трудом выплыл, заплыл далеко. Он все перед женой показывает, какой он молодец!

— Кое-как вылез, на карачках, и за грудь схватился.

— Душило его, а потом и совсем сознание потерял.

— Вы знаете, доктор, это очень интеллигентный человек, он умело держал форму, а вот сегодня что-то случилось…

— Разойдитесь, товарищи, нечего тут смотреть. Останьтесь четыре человека, вот вы и вы — поможете. А где жена?

— Побежала в пионерлагерь «скорую» вызывать. Да вон она возвращается.

Лидия Васильевна разогнулась, глядя на женщину, то бежавшую, то идущую шагом, — вот-вот свалится — худенькая, руки тонкие, колени ломкие из-под короткого светлого сарафанчика. Издали она казалась несуразно, неестественно молодой для жены этого человека.

В какой-то момент на Лидию Васильевну (она не поняла, почему) от ломкой той фигуры внезапно пахнуло далеким и юным, прямо ударило в лицо, и она крикнула:

— Иришка!!

Женщина остановилась, тяжело дыша, обливаясь потом, отрешенно и непонимающе глядя на нее голубыми глазами, странно сдвинутыми к краям лица, густо-красного от бега. И вдруг шатнулась и припала к ней.

— Господи, откуда ты, как это… — бормотала она.

Лидия Васильевна сжимала ее худые лопатки, и что-то большое, ласковое испуганно ворочалось в ней, а она боялась одного: как бы не услыхала того Иришка, каким-то чудом оказавшаяся тут из далеких дней, когда не существовало еще Безуглова, не существовало Никиты и Даньки. То есть Данька, Данила, молодой врач-педиатр, жил рядом в одной с ней квартире, и все они только начинали работать и собирались оседлать и пришпорить большую веселую жизнь. Если бы это была не Иришка и лежащий на камнях человек не был бы ее мужем, Лидия Васильевна дала бы ей понять, что спазм, случившийся у него в море, ничего хорошего не предвещает. При пальпации брюшной полости она отчетливо обнаружила опухоль в правом подреберье, в соответствии с проекцией желчного пузыря. Ясно, сердечный приступ — косвенный, скорее всего, симптом злокачественной опухоли.

Однако она смотрела, как стояла на коленях над мужем женщина, и сейчас, в сорок лет, напоминавшая подростка, и женственным, нежным движением прибирала волосы на его голове, видела, какое измученное у нее лицо, на котором вдруг проступили прожитые годы и этот, еще не прожитый, но начавший новый этап в ее жизни день, и понимала, что и словом не обмолвится об испытаниях, грозящих Иришке.

Приехала «скорая помощь», поставила положенные уколы. С машиной прислали мальчика-практиканта, и Лидия Васильевна внушала ему, что и как надо сделать, и он делал. Больной затих, но она велела везти его в больницу, так как приступ у него «рефлекторный». Мальчик-практикант при слове «рефлекторный» насупился, и стал спешно запихивать больного в машину.

— Пусть отлежится, потом уж повезешь его в Ленинград, не торопись, — говорила Лидия Васильевна Ирише.

Та смотрела подавленно, но без отчаяния в лице.

— Ты давно замужем? — невольно спросила Лидия Васильевна.

— Да порядочно уже.

— А дети?

— Нету. Поговорим потом. Ты с кем здесь, с Данилой?

Лидия Васильевна не видела, но чувствовала, что Безуглов стоит все так же невдалеке, полуотвернувшись к морю, скрестив на груди руки, и неожиданно для себя сказала:

— Я?.. Нет, я одна тут… отдыхаю… Конечно, еще успеем наговориться. Я каждый день здесь, на пляже… лучше утром, до одиннадцати…

— Так я завтра же прибегу… если все хорошо будет. А если плохо — тем более… Это судьба, что мы снова вместе!

Машина медленно втянулась в арку. Над ней со свистом вынырнул из тоннеля поезд. Лидия Васильевна содрогнулась: тепловоз, растянув красную маску, щерился нагло, издевательски…

А вечером они с Безугловым решили уехать. Безуглов все спрашивал, кто это, что за люди, и Лидия Васильевна объясняла, что когда-то они дружили, как дружат в молодости, преданно, самозабвенно — жертвуя друг для друга чем только можно…

— Иришке, конечно, можно довериться! Впрочем, если тебе неприятно… Мы можем отправиться восвояси. Мне кажется — тебе надоело без дела болтаться?

— Я люблю тебя, Ли… — сказал он, притягивая ее к себе.

Но она уловила в его голосе облегчение.

— А я тебя, кажется, ненавижу…

Эту последнюю ночь они пролежали без сна на своих кроватях, кстати, снова расставленных по стенам.

Утром Лидия Васильевна объявила Иришке, что получила вызов с работы и срочно должна отбыть.

Они бежали, постыдно бежали…

4

Вернувшись с юга, Лидия Васильевна обнаружила, что привязанность ее к Безуглову вошла в новую, неистовую фазу. После горячих и тесных дней, когда всякая минута была их общей минутой, она с трудом переносила раздельную жизнь, и в конце первой же пятницы, не дождавшись его звонка, дважды звонила сама.

Все-таки трусом он не был. В тресте знали о Лидии Васильевне, и секретарша узнавала ее по телефону. Вежливо и терпеливо она объяснила, что еще в середине дня Виктор Максимович выехал на объект и, видимо, уже не вернется, а там суббота и воскресенье, так что — «пожалуйста, звоните в понедельник».

Отвратительный день — летняя пятница. В ординаторской постоянно кто-то торчит, висят на телефоне, сговариваются, как бы остроумнее изобрести отдых, чем запастись, где встретиться. Тощий и длинный хирург Геллер, потирая розовый, с рыжей подпалиной череп, никак не мог втолковать жене, что заменить его на дежурстве некем и на дачу он вырвется только в воскресенье утром. Молоденькая пышнотелая певичка обожала своего долговязого мужа, и, видно, хныкала в телефон, и заставляла говорить всякие глупости, что он и делал, конфузливо прикрывая трубку ладонью.

Этот Новый год, как уже много лет, она встречала в компании, совершенно ей безразличной. Оказалась там и чета Геллеров. Устроили что-то вроде концерта, с декламацией, пением и переодеванием. Геллер, нахлобучив модненький паричок жены, в марлевой пачке, изготовленной ею и натянутой поверх голубой майки, отсвечивая плавками, в одних носках изображал умирающего лебедя. Истомно трепыхая костлявыми ручищами, которые Лидия Васильевна так ценила в работе, он сламывался в пояснице, приникал к мощным, обросшим рыжими волосами икрам и обмирал на полу.

Все смеялись до спазм в челюстях, а у него и его жены были такие лица, будто они совместно защитили кандидатскую диссертацию.

Лидию Васильевну потрясла наивная сентиментальная слаженность супругов. И теперь, видя, как Геллер с глубоко несчастным видом что-то шепчет в трубку, она вдруг сказала:

— Слушайте, маэстро, я подежурю за вас.

— Ну что вы, как же так? — растерялся Геллер, не всилах скрыть зародившейся надежды.

— Ничего, Никита все равно у мамы в Томске, мне некуда торопиться. Я не выдержу субботы.

— А, ну-ну… — посмотрел он на нее внимательно. И спохватился, боясь, что она откажется. — Спасибо! Я очень, очень рад. — И в телефон: — Зиночка! Так я приеду. Да, да, наша милая, глубокоуважаемая… Вот так вот, потом расскажу…

Уходил домой он, взглядывая деликатно, вероятно, испытывая неловкость. Это было видно по длинной ссутулившейся спине. Она рассердилась: зачем согласилась? Подумаешь, тронули сентиментальные фигли-мигли, черт знает, что он думает теперь!

Но все оказалось логичным: в ночь на субботу и всю субботу лупил дождь, во вторую половину дня — проливной. И дежурство выдалось трудное, привезли девицу, сжегшую себе пищевод уксусной эссенцией. Когда Лидия Васильевна вскрыла ее, проклиная вековую женскую экзальтированность, оказалось, что и желудок спасти нельзя — при заживлении образовался бы сплошной грубый стягивающий рубец.

Для реконструкции пищевода (а проще — для создания искусственного пищевода, желудка ли) она чаще использовала толстую кишку. Оперировать приходилось в несколько этапов. Никто в городе таких операций не делал, кроме Лидии Васильевны, и эта ее исключительность как бы удесятеряла ответственность и приносила силы.

После операции еле дотащилась до ординаторской. Девушка имела шансы выжить. Выхаживать только было некому — родители жили в деревне. Лидия Васильевна поручила ее палатной сестре Зое — единственной, на кого можно положиться. Горластой и некрасивой Зоей владело жгучее чувство ответственности, а возможно — человечности. Больница задыхалась из-за нехватки санитарок, Зоя взяла еще полставки и «мантулила», как она говорила, все лето за двоих, исполняя и работу нянек. Была она невоспитанна, дерзка и срывиста, часто игнорировала замечания Лидии Васильевны, но больные при ней не оставались без помощи. Лидия Васильевна радовалась, что дежурила и что эту больную привезли к ней, иногда ей казалось — предопределение существует. Впрочем, ее все равно разыскали бы…

После дождя воздух, настоянный на тополях, тугой струей протекал внутрь, наполняя прохладной горечью горло, грудь, голову, сгущая ощущение одиночества и гордой независимости.

На улицах, примыкающих к центру, особенно было видно, как яро владела архитектором идея прямолинейности, когда их застраивали и засаживали в две-три шеренги деревьями. Дышавшие кондовой стариной, еще добротные дома перемежались с новостройками, соблюдавшими те же прямые углы и линии.

Тополя вымахали высоко в небо, а более поздней посадки клены, изогнутые и раскидистые, танцевали, растворяясь в сумерках. Ветви их смыкались, почти касаясь головы. Скоро они покраснеют, и огнистые шпалеры еще более подчеркнут замыслы строителей.

Когда-то Лидия Васильевна водила под ними Никиту в детский сад. Находился он немногим дальше больницы (специально производили тройной обмен детсадовских мест!). Забирал ребенка обычно Данила — так было сподручнее.

Однажды перед отпуском Данька забегался, и она нарочно задержалась, чтобы взять мальчика. Как всегда, домой тащились нога за ногу. Никита болтал, оттягивал руку, перегибался назад, глядя вслед убегающим машинам. Тополевый пух, два дня метельно летевший, поутих, воздух был недвижен, и тополя, сторожившие улицу, обвешанные белыми свечками, казались гигантскими черемухами. Пух, прибитый к тротуарам, плескался ручейками и дышал. Никита вырывался, сгребал его ладонями, она сердилась и грозила дядей, который придет и заберет в милицию.

Внезапно дядя откуда-то вывернулся — черный, ловкий, с литыми плечами под шелковой трикотажной рубашкой, он присел рядом с Никитой у тротуара и, чиркнув спичкой, поднес ее к лужице пуха. Огонь родился моментально и, сглотнув лужицу, умер.

— Еще, еще! — закричал Никита, глядя восхищенно на веселого дядю.

Озираясь и задевая смеющимися молодыми глазами Лидию Васильевну, дядя все поджигал пух. Они гнались за огнем, съедающим белые крапчатые хлопья, и было это как волшебство.

— Вы, поджигатели, вас в милицию заберут! — кричала Лида, едва поспевая за ними.

Из тесовых ворот наперерез выскочила громадная баба в фартуке и с усами.

— Вы что же это творите, бесстыдники? — заблажила она, потрясая ручищами и толстой грудью, и накинулась на Лиду: — Ты чего мужика-то распустила, у них, балдеев, ума ни на грош, приструни давай!

— А мы больше не будем, верно? — сказал дядя, глядя на прижавшегося к его ноге Никиту.

— Они больше не будут, — заверила и Лида. — Они, вообще, не хулиганистые, это они так просто, увлеклись.

Никита потащил своего сообщника в сторону, и они побежали. Лида догнала их на углу.

— Спасибо, что заступились, а то пропал бы! — Дядя глядел теперь на нее веселыми черными глазами в колючих ресницах, так и цеплявших в ней что-то, отчего она тоже смеялась. — Ну что, Никита, поедем смотреть, как Каменку в трубу запирают? Может, маму прихватить, а?

Смотрите-ка, они уже познакомились и замышляют очередную диверсию! Никита умоляюще уставился на нее, но она сделала серьезное лицо:

— Ты забыл, что тебе собираться надо?

— Мы с папой в деревню уезжаем, — с печалью сообщил Никита и надулся. — К бабушке. Велосипед берем, и надо еще крючки купить. Она-то остается, ей-то что. Ее больные не пускают…

— Что ж, все это прекрасно, Никита!

Что прекрасно? Она быстро вскинула глаза и от неловкости потянулась, достала до ветки, сжала свисавшую белую гроздь — и отдернула руку: ладонь уколол хрусткий, уже подзасохший цветок… Густую темную зелень над головой неряшливо забивала серая слежавшаяся вата. Тополь был кряжистый, старый и много, должно быть, повидал на своем веку. Не одну дуру, поди, улещали под ним.

Дядя все же проводил их, назвавшись Безугловым…

Теперь она шла по тем же улицам, еще мокрым от дождя, с тайной надеждой, что Безуглов возникнет так же внезапно, догонит, окликнет. Но он не догнал. Не окликнул. Она не удержалась и прихватила еще два квартала — прошла мимо дома, мрачно темневшего дубовыми ставнями и резным крыльцом. За ставнями ни проблеска. Ясно, хозяин на даче, исполняет свой семейный долг…

Она часто думала, почему он продолжает жить в этом старом доме, когда мог бы получить отличную современную квартиру в любом районе? Привычка? А может — как-нибудь с нею связано? Пока живет тут — все идет, как сложилось, а новая квартира, с ее светом, праздником, требованием новых усилий и забот, окончательно закрепит его за теми, кого должен будет там устраивать. Мысль понравилась ей — без связи с собой она не представляла его жизни.

…Ей казалось, она только что уснула, когда вскочила от телефонного звонка.

— Ты дома? Что же не отвечаешь? А я уже испугался, — голос так и окатил теплом сердце.

— А сколько времени?

— Три часа.

Она молчала.

— Ты не удивляйся, у нас тут ЧП. Потеряла меня? А я даже позвонить не мог. Этот дождь наделал делов. Воды хлынули, затопило, размыло, да камни еще пробили пульпопровод — в семи местах прорвало, весь день косынки, заплатки ставили — все бригады на ноги подняли. Я чего звоню — сварщик у нас разбился. Встать не может, а «скорую» не разрешает вызывать. Без тебя не обойтись. Уверяет, что просто зашибся, просит домой отвезти, а мне сомнительно. Может, взглянешь? Такой парень! Философ, мудрец! А, щен?

— Хорошо. Одеваюсь.

— А я за тобой уже и машину послал.

И только в автомобиле, несясь сквозь ночной город, все еще пропитанный сыростью, ощутила, как спадает с нее суточная взвинченность, — выходит, не отпускало с пятницы? То, что он пропадает на стройке, и то, что уверен в ее преданности, послал машину прежде, чем она согласилась, — все это примиряло с ним.

В августе рассветы припаздывают. Черный край оврага зубатился домами и заборами в еле проблеснувшем небе, когда они с шофером, оставив машину на какой-то площадке, спустились на дно, залитое твердой, хотя все еще зыбучей и сырой, лавой песка. Это был даже не овраг, не ров, не яр, а глубочайшая и широчайшая промоина, язва на красивом и молодом теле города. Людские скворечники и будки, обсаженные террасками и сортирами, облеплявшие стены оврага, уже начисто сметены — только наверху и остались. Ближе к Оби ложе промоины, залитое пульпой, споро превращалось в зеленые лужайки сквера, а здесь громоздились махины труб, пульпопроводов, туши бульдозеров, гудела и бурлила вода в колодцах и дренажах, сбрасывающих воду в реку.

— Прямей, прямей держитесь, осторожнее, сюда вот, — то и дело говорил шофер, направляя куда-то во тьму.

В промежутках он сообщал ей недостающие сведения про потерпевшего. Жена от Варнакова сбежала, овиноватив его во всем, оставила на его шее двух ребятишек и тещу, а Варнаков вовсе и ни при чем, просто девки липнут к нему из-за «рисковой» его души. На стройку, например, сегодня его привезли прямо из-за стола, сидели с другом ужинали, обоих и привезли — друг у него багермейстер.

У Лидии Васильевны сложился образ ухаря-парня, потому она очень удивилась, когда с пола времянки, грубо освещенной сильной лампой, свисавшей на голом шнуре, на нее зверовато взглянул не очень-то складный рыжеватый человечек, заляпанный грязью до ушей.

Безуглов, встретивший ее в дверях, был грязен не менее Варнакова и прочих, забивших времянку робами, сапогами, жесткими тенями на стенах и сразу повернувшихся к ней так, что оказалась в кругу.

— Ах хорошо, что приехала! — вскричал Безуглов. — Вот, пожалуйста, посмотри этого субъекта, не желает в больницу, видали — герой!

Лидия Васильевна, не снимая плащика, нагнулась, откинула пальто, прикрывавшее парня. Тревожно и недобро отсвечивали белки в черных глазницах.

Она распрямилась, уперла руку в бок — была у нее такая бабья привычка, которая почему-то нравилась Безуглову, — с минуту смотрела на парня.

— Перелом бедра у него, — сказала просто, как о чем-то несущественном и обыкновенном, например, о дожде, который прошел, или о том, что скоро утро. — Самый что ни на есть старческий перелом. Лет сто будет?

— Больше, — скривился парень.

— Да что вы! Где там перелом? Просто зашибся он, отлежаться надо, и все, — загалдели вокруг, надвигаясь на нее, видно не доверяя меткости ее глаза.

Тогда она присела, подтянула левую ногу Варнакова к правой, сложила их — парень так и скосоротился.

— Видите, насколько короче?

Короче левая была на целую ладонь. И тут все увидали, что лежит Варнаков как-то неестественно, изогнувшись тазом в сторону, и что брюки на левом бедре округло раздулись.

— Думаю, перелом в шейке бедра, ну, может быть, возле самой шейки. Будем надеяться, что не классический.

Вопросов больше не было. Все хмуро смотрели на красивую круглолицую, статную женщину, с чуть вывернутой презрительно нижней губой и серыми медленными глазами — и в молчании их было уважение и удивление перед несоответствием этой женственности и той профессиональной хваткой, которую они, сами мастера, чуяли в ней.

Она на них не смотрела. Глядела на расстроенное, насупленное лицо Варнакова.

— Я вызову «скорую» и отвезу тебя в нашу больницу. Положу к себе, понял? Сама поеду с тобой, — сказала она.

Парень молчал, сердито хмурясь.

— Ладно, ребята, — сказал Безуглов, — раз Лидия Васильевна берет к себе, можем не волноваться, все будет в ажуре.

И тут же стал давать распоряжения какому-то Игнаткову проверить какой-то всос, кого-то посылал на левый фланг, кому-то с бригадой надлежало быть завтра здесь в восемь ноль-ноль и тотчас доложить обстановку.

Все повалили на улицу, местное начальство прощалось с Виктором Максимовичем, советовало спокойно ехать домой, но он пожелал «присмотреть за доктором».

В ожидании «скорой» они с Лидией Васильевной тоже вышли. Уже рассвело, и были отчетливо видны лепившиеся на гребне домишки со скособоченными заборчиками и тусклыми бликами оконцев.

— Сколько же их тут было, хибарок, — вздохнула Лидия Васильевна. — Даже оторопь брала — как муравейник! А сейчас проезжаю и всякий раз думаю: в человеческих условиях теперь те люди живут.

— Ты уверена, что перелом? Больница обязательна?

— Ладно уж. Я понимаю, почему ты за мной послал. Как наклонилась к нему, так и поняла…

— А что мне было делать?! Ведь по новым законам, если обнаружат хоть каплю, он по больничному ни гроша не получит. А мы сами вытащили его, считай, из-за стола — сидел с дружком, потягивали пивко. Клянется, что больше ничего не пил. Да я и верю ему. Он тут не только наравне с другими старался, а вдвое больше других. Такой уж парень, себя не жалеет! Говорят, он сматывал свое хозяйство, как вдруг оступился. Слышу — кричат, бегут, подхожу — лежит, матерится вовсю, а встать не может. «Все, орет, крышка теперь моим ребятишкам». Парень-то безответный, да жена у него непутевая.

— Знаю, сбежала, еще и тещу ему оставила.

— Вот именно. А что ему делать с ними? Он и непьющий.

— Все они непьющие…

— Но мы же виноваты. А он знал, что всякое может случиться, — и все же поехал… Ведь могут быть исключения? Если по-человечески, а? Ты знаешь, я не стал бы звонить, если бы что не так.

— Я же сказала, попытаюсь, чтобы обошлось.

— Гм… И как я буду жить дальше? Ты кажешься мне самой умной, самой талантливой, самой… И что бы я делал, если бы ты была по моему ведомству?

— А уж я так и не по твоему ведомству?

Его пальцы коснулись сзади ее шеи, проникли за воротник, ласково и благодарно пошевелились там.

Она оглянулась. Они стояли в проеме двери, Варнаков мог видеть их…

5

В конце сентября наступает время, когда город вдруг наполняется особым звенящим светом, — это желтеют деревья, и газоны и обочины тротуаров засыпают золотые, такие еще свежие и живые листья. Звезды их то и дело появляются в воздухе и на асфальте.

Что стоили, по сравнению с этим, шалые двойки Никиты? Лидия Васильевна внесла в школу на плечах, волосах и в глазах осеннее сияние города, давая себе слово быть разумнее и спокойнее, — сколько еще в жизни такого, ради чего можно пренебречь пошлыми ощущеньями, которые последнее время накатывали на нее и загоняли в угол.

Она разговаривала с Ларисой Антоновной, классной руководительницей Никиты, держа в себе звенящий свет и заслоняясь им от категоричного тона молоденькой учительницы, от поджатых ее губ, от бесстрастного и потому обижающего взгляда. Двойка за сочинение у хорошего, начитанного мальчика — ужасно! Еще ужаснее — двойка по алгебре, пока — самые азы, что же последует дальше? А по рисованию — уже ни в какие ворота, значит, ребенок потерял управление, ребенка влечет улица. Ах, не улица, а модели — пусть авиамодели, но все равно, за ним, значит, не следят… Возможно, на мальчике сказывается обстановка дома.

— Какая обстановка?

— …Отца он видит?

— Почему же нет? Отец его очень любит, прошлое воскресенье водил в зоопарк, и вообще… никто не посягает на их отношения с отцом…

— Да, в общем-то, это я так, — и Лариса Антоновна отвела глаза.

Вот если бы она не отвела глаза!..

В тот день Лидии Васильевне не раз пришлось удивиться, как слабо действует на иных новый свет в городе.

На заседании месткома собравшиеся вдруг огулом не пожелали выделить Зое путевку в загородный санаторий. («Молода, здорова, далеко не обходительна — не только больные жалуются, но и врачи!») А то, что она все лето «мантулила», — никого не касалось. Что выходила не одного больного и месяц работала без выходных — тоже никого не касалось. Лидия Васильевна возмутилась…

— Но вы не знаете, что она говорит за вашей спиной!

— Это не относится к делу…

За спиной Лидии Васильевны говорилось всякое, особенно в последнее время. На это ее не взять. И она настояла на путевке. Видела недовольные лица, видела, что ей с трудом сделали уступку, но это уже ее не касалось.

По понедельникам в «травматологии» всегда заметно субботне-воскресное пополнение. Обширный коридор искрестили койки. Кто спал, уткнувшись в подушку, выставив голое плечо, кто лежал в забытьи, кое-где торчали пистолетом ноги на вытяжке.

Варнаков лежал тут с первого дня, отказываясь переводиться в палату, — воздуху больше, да и сестрички рядом! У него только вчера сняли груз с ноги, но надели пока гипсовый башмак, чтобы не мог шевелиться. Склепал ему ногу Геллер, и склепал на славу — мастер, конечно, Геллер.

На месткоме он один молчал, и Лидия Васильевна невольно пошла делать обход вместе с ним.

Коридор ужаснул ее неприбранностью. В субботу и в воскресенье санитарки отсутствовали, и цементный пол оказался донельзя завожен, несмотря на полдень. В открытую настежь дверь туалета было видно, как старая нянечка мыла судна: стояли ведра, щетки, ворохами грудилась бумага.

Зоя металась между больными, сверкая голыми поджилками и нестерпимо стуча каблуками. Раздавая лекарства, делая уколы и наводя порядок, она почему-то непременно огрызалась на просьбы и тем более — на требования. «Сейчас дадут, подождете», — отрывисто бросала она. Или вдруг принималась изругивать кого-нибудь, недоевшего кашу.

Изможденный старик, с остановившимся странным взором, бормотал на постели, придвинутой почти вплотную к Варнакову. Его привезли ночью с тяжелейшим переломом, он хрипел, а увидав врачей, беспокойно стал шарить руками по одеялу.

Подойдя, Геллер откинул одеяло и остановился, укоризненно повернувшись в сторону сестры.

— Зоя! Подойдите немедленно, — процедила Лидия Васильевна. — Неужели нельзя последить?

— Что же мне, разорваться? — буркнула Зоя.

— Приведите его в порядок и не пререкайтесь! — повысила голос Лидия Васильевна, наливаясь гневом. И отвернулась к Варнакову.

Зоя принесла чистое белье и возилась со стариком, продолжая приговаривать про себя.

— Прекратите ворчать! — неожиданно для себя взорвалась Лидия Васильевна. — Вы мне мешаете!

Варнаков вздохнул:

— Эх, Лидия Васильевна, она тут убегалась. Бедное ваше здравоохранение так и будет бедствовать. Врачи хорошие, и больница что надо, а люди погибают не из-за врачей, а оттого, что ухаживать некому. Нянек нету!

— Так что же делать, Варнаков, никого не заманишь в санитарки.

— Что делать? Платить надо. И пойдут. Сейчас чего превыше всего? Достоинство у человека превыше всего. А горшки выносить — какое уж тут достоинство? Да и не ценится это никем. А вы заплатите ей двести рублей — и будет резон. Против инженера чтобы в полтора раза. Платят, значит, ценят, она и сама себя уважать больше станет. И попрут в санитарки, будьте уверены.

— Так никто и учиться не захочет, — усмехнулся Геллер.

— И не надо. Зачем всем-то высшее образование? Чтобы судна таскать, оно не требуется, а вы заплатите — и все. А то экономия, извините-простите, через зад.

— Ну, не двести, пусть сто пятьдесят — и я с вами согласна, — отходя сердцем, улыбнулась и Лидия Васильевна.

— А со мной женщины всегда согласные! — выпалил Варнаков озорно.

Она невольно взглянула ему в глаза. Угловатый, весь какой-то несоразмерный, он смотрел на нее особенно. Защищенная своей профессией, она никогда не ощущала подобные взгляды на себе в больнице, но сейчас неловко передернула плечами и, сунув руки в карманы халата, пошла, ничего не ответив.

Еще слышала, как Варнаков крикнул сестре на той же лихой ноте:

— Ты чего это, Зойка?

— А ничего… Пристяжная твоего начальничка… — донеслось до Лидии Васильевны. — Погоди, разденут ее до шнурков!..

От неожиданности она остановилась, забыв, что хотела сказать Геллеру. Он же с напряжением глядел в окно. И по этому напряженному унылому взгляду, и по краске, охватившей его череп, так что стал малиново-рыжим, она поняла: Геллер слышал.

Резко повернувшись, она ворвалась в ординаторскую, захлопнув за собою дверь. Задыхаясь от ярости и обиды, стояла спиной к двери, не в силах двинуться. «Только бы не вошел никто, только бы не вошел», — молила она, чувствуя, как противно дрожат руки и как грудь заложило — не продохнуть!

А за дверью сердито и вполголоса гудел Геллер:

— Ты слушай… если бы не Лидия Васильевна, тебе как ушей своих не видать бы путевки! Ведь тебе выделили путевку, да еще с каким боем! Надо как-то извиниться, вот пойди сейчас….

— Подумаешь!.. Перетопчется…

— Как это? — обалдело произнес голос Геллера.

— С левой на правую! — И каблучки застукали по цементу коридора.

6

«В брюшной полости выявлено огромное количество темной крови. Кровоточащий сосуд прошит, кровотечение остановлено, брюшная полость осушена, но к концу операции исчез пульс периферических сосудов, артериальное давление снизилось до 40/0, а затем перестало определяться. Остановка дыхания, сердечной деятельности. Реанимационные мероприятия, проведенные в полном объеме, оказались неэффективными. Больная погибла на операционном столе».

Выписка из протокола операции.

— Останови тут, — попросила Лидия Васильевна.

Обычно она выходила подальше, а сейчас было еще очень светло, и она хотела потянуть время и спуститься к морю — может, последний раз в этом сезоне.

— Тут? — Безуглов послушно съехал на обочину. — Очиститься хочешь? Ну смотри, не задерживайся. Идет?

Как любила она в нем эту послушность! Их могли увидеть с автобусной остановки, с тропки, ведущей на пляж к Обскому морю, с бугра, где начинались дачи, но он не боялся.

И, глядя в его черные за длинными колючими ресницами глаза, она улыбнулась прощающе, хотя вздохнула еще судорожно. И еще постояла, следя взглядом, пока синенькая машина не съехала с шоссе влево на белеющую среди берез дорогу и не поползла вверх.

Он, конечно, прав: требовалось сильное очищающее впечатление. Худенькое, остренькое женское лицо, погашенное смертью, стояло над нею, а скорее всего в ней, оно постоянно находилось в ней, вместе с ее виною.

Бетонная гулкая труба, нырявшая под железнодорожную насыпь (по Безуглову — коллектор), выводила весенние воды с прибрежных кряжей и шоссе к морю. Летом в ней сновали люди — с моря и на море. Когда Лидия Васильевна пять лет назад воскресным утром принеслась сюда и спрыгнула с горушки, над трубой в ветвях висела пичуга и всех допрашивала: «Вит-тю видел, Вит-тю видел?» Ей показалось это знаменательным.

Сейчас в трубе было пусто и ветрено, и только мокрел нанесенный ногами и дождем песок. Лидия Васильевна пробежала под грохотавшим поездом и чуть не загремела вниз по бетонному руслу, о котором забыла. Выбравшись кое-как вбок на щебень, осыпавший склон, спустилась к зеленым камням, нагороженным с незапамятных времен и определившим границу намытого пляжа. Широкий, метров двести до моря, пляж поражал безлюдьем.

Ясное осеннее свечение леса будто приснилось. Лидию Васильевну вмиг отрезало от него и бросило в пустынную и тревожную синеву. Холодная, металлическая, она натекала с моря на косу, рдяно подсвеченную из тучи, и окутывала горизонт, тушуя контуры Обской ГЭС, дымы и здания за нею, и, может, это она слизала яхты и парусники, выметнув одну белую пену.

Внезапно из-за кустов, темневших посередине, потянулась струйка дыма, в паутине ветвей встал с земли желтый язык огня и мелькнула женская фигура с ведром.

Тогда Лидия Васильевна пошла по белому, плотному, зализанному песку. Ветер прохватывал сквозь кожаное пальто, леденил шею, открытый затылок. Шум моря усиливался, снижался, но был однообразно грозен. Волны катились, вздымались пеной и шлепались на песок, на черные коряги, которые море выносило со дна вот уже пятнадцать лет и не могло вынести.

И если сейчас она шла несмело, то все же уверенней, чем в то давнее воскресное утро, когда ее будто что сорвало и понесло сюда — скорей, скорей, на электричке.

Уже с утра пляж был завален бронзовыми телами — у студентов как раз шли экзамены, и многие сидели под натянутыми простынями с учебниками, у других начались отпуска, и куча детей визжала и плескалась на мелководье. Лидия Васильевна легла так, чтобы видеть выход из трубы. Безуглов появился наконец — с полотенцем через плечо, ярким, махровым, — она подозревала, что это его жена имеет вкус к хорошим вещам, потому что сам он оставался довольно безразличен к ним: Она улыбнулась сейчас, вспомнив, как он шел, увязая в песке, черноголовый, смуглый, в распахнутой белой нейлоновой рубашке, гордый и счастливый. Он показался ей именно счастливым — так ему никто не был нужен, кроме девочки в красном халатике, тоже расстегнутом, тоже каком-то детски-модерновом и кокетливом в том желто-голубом утре. Женщины, которую она так боялась и так хотела увидеть, рядом с ним не оказалось. Может, она и в самом деле настолько больна и слаба, что не ходила с ним к морю, как Лидия Васильевна поняла из разговоров.

Ей было больно видеть его гордым и счастливым, сейчас она опять горестным толчком ощутила это. И тогда, отвернувшись к воде и подтянув колени, уткнулась в книжку, подставив солнцу спину, овально очерченную низким вырезом купальника. Прикрывая пальцами лоб и глаза, она время от времени отыскивала сквозь них Безуглова — то на песке невдалеке от себя, то в море, — уверенный и безмятежный, он входил в воду с девочкой в красном купальничке (боги, на ней уже лифчичек!) и плыл так далеко, как выдерживала девочка. Потом они отдыхали, повернув мокрые лица и плечи солнцу, — мужчина с крепкой и стройной, тугой фигурой, такой уже родной ей, и девочка, в линиях спины, плеч и ног которой жило ужасно похожее на него — та же прямота и удлиненность, а в движениях рук и головы, в сивеньких волосах угадывалось что-то совсем чужое, возможно — присущее только девочке, но Лидия Васильевна уже не могла чистыми глазами смотреть на нее и, всякий раз взглядывая, ловила в себе нечто стыдное, нехорошее, сосущее. И вырастала неприязнь к той неведомой женщине и гасила сочувствие к ней.

Он, конечно, увидал ее. И не испугался, а удивился, подошел, и подозвал Ларису, и сказал, что это хорошая тетя, его знакомая, и девочка с сивенькими мокрыми волосами посмотрела на нее недоверчиво, поджала губешки и заявила, что ей надоела жара и мама ждет их завтракать.

Он не торопился, поговорил еще, лаская Лиду глазами, но все-таки ушел, а она, провалявшись до самого зноя и еще час в самый зной, уехала разваренная, усталая, недовольная собой.

Позже они встречались на пляже вроде бы случайно, загорали, сговариваясь и уходя в дальний угол. Но никогда не могли они любить друг друга, как любили бы, будь мужем и женой, не забавлялись в воде, как делали другие — возможно, не муж и жена, но Лидия Васильевна не могла подавить в себе чувство, что счастье ее неполно, не до конца исчерпано, и утешалась мыслью, что иначе интерес друг к другу быстро исчез бы.

Однако на юге нынче в том усомнилась.

Засунув руки в карманы кожаного пальто, подняв воротник, упрямо стояла она на ветру, глядя в гудящее море.

Кто-то еще бродил по пляжу, вернее, шел по самому краю по направлению к ней, большой и черный в падавших сумерках.

Когда песок заскрипел за ее спиной, она обернулась. Мужчина пристально смотрел на нее и, уже уходя, поклонился. Вероятно, от неловкости. Поклонилась и она и поняла, что знает его. Он хотел идти, но шагнул обратно, улыбаясь широко, располагающе, будто страсть как обрадован.

Лет пятнадцать назад случилось им провести дня два в одной компании, а потом встречались на улице, в театре, на конференциях и активах, и только раскланивались, порой неясно отдавая отчет, кто промелькнул.

— Неплохо тут, а? — заговорил он, кивая на море. — У Академгородка суетно очень. Мы с женой и дочкой частенько приезжаем сюда, бросим машину в Дачном поселке, а сами на берег, костерок разводить. У меня в яхтклубе приятели, балуюсь их посудиной, — включишь моторчик, на весла сядешь да так славно поработаешь мышцами — назавтра бегаешь как подметенный. Все выдерживаешь: и лекции, и наскоки прекрасных дам — у меня их, знаете, сколько на факультете? Только тут и спасаюсь.

Лидия Васильевна давно вспомнила, что Радий Иванович Азаров — теперь декан факультета иностранных языков. Во времена их знакомства он работал старшим преподавателем английского языка, и вкруг его имени клубились восторги и надежды коллег.

Пока он говорил, как любит ездить на косу, выносящую далеко в водный простор и безлюдье, она смотрела на него, сравнивала теперешнего с тогдашним и думала, что все в жизни взаимосвязано, и как это странно, что события, годами нетронутые памятью, неожиданно распаковавшись, уже не отступают, а обрастают новыми вехами и даже имеют продолжение — видно, любит жизнь законченность и гармонию…

Раздался Азаров, потускнел, но и что-то внушительное прибавилось в нем — что дает положение и, может быть, удовлетворение жизнью.

Он замолчал и тоже принялся рассматривать ее. Она поежилась в туго обернувшем ее кожаном светлом пальто («Черт возьми, нету воли исключить сахар!»), а его зеленые узковатые глаза стали вдруг хитрыми и озорными. И все же она не ожидала, что спросит так прямо и в упор:

— А где Иришка сейчас? Не знаете?.. Так она тогда неожиданно исчезла. Я был в Москве на стажировке, приезжаю — а ее уже нет, говорят — в Муроме. Что ж, Муром издревле привечает удалых да ретивых. Но Иришка… Вряд ли она могла помириться на Муроме? А?

7

Когда Иришка в узенькой прихожей стряхнула с плаща дождь и, сбросив туфли, пошла кругами по пустоватой комнате, покачивая сборчатой короткой юбкой над тонкими ногами, Лида поняла: со вчерашней страшной, даже подлой ночи в жизни Иришки что-то произошло. Медицине известны случаи: человек, обреченный на смерть, вдруг выживает. Вчера лежал синий, безгласный, не в силах двинуть конечностями, сегодня же вдруг запросил есть. Обычно в основе этого крылись воля к выздоровлению, желание жить, или уж настолько сильным оказался организм, что перебарывал все.

Лида остановилась в дверях и смотрела на Иришку с покровительственной улыбкой, хотя они были почти ровесницы: Лида второй год работала хирургом в больнице, Иришка столько же преподавала английский язык в институте.

Она казалась подростком рядом с крупной Лидой. Белая кожа Лиды, серые медленные глаза, затененные ресницами, полные губы — нижняя чуть вывернута, — тяжелый сноп ржаных волос и неожиданно точные и быстрые движения вызывали в любом встречном пристальное внимание, другого даже оторопь брала. Лида знала это за собой и с тем большей нежностью и снисходительностью относилась к Иришке, в которой замужняя самостоятельная женщина сочеталась с категоричным, но не очень защищенным подростком — мудрость и неопытность, своенравность и ранимость перебивали в ней друг друга. Это ощущение приходило оттого, что была она по-детски худа, а сложена в то же время спортивно. И все, что носила, ловко подчеркивало талию, высокие ноги, хотя острые ключицы и неразвитая грудь вряд ли говорили о женственности. Костюмы ее забавляли смесью детскости, спортивности и изысканности.

Иришка села в кресло, закинув ногу на ногу, стянула с головы и бросила на стол красный пуховый чепчик. Множество каштановых волос упало на плечи и челкой на глаза — огромные, голубые, странно сдвинутые к краям лица. Тупенький нос чуть вздернут, большой рот растягивался в улыбке полумесяцем:

— Дай сигарету!

— Смотри-ка! С какой радости? Милый стукнул телеграмму, прощения просит?

— Да я слышать о нем не хочу!

— Уже интересно…

Еще на третьем курсе Иришка вышла замуж за парня доброго, способного на благородные и подкупающие жертвенностью поступки, но ревнивого до безобразия и не умеющего справляться со своими импульсами, носившими подчас алкогольный оттенок. Не умел и не желал Олежка держать себя в узде. Иришка не помнила выхода в гости, вообще в люди, чтобы он не устроил скандала и чтобы она трех дней не плакала. И все же в институте вела сложные аспекты и была куратором, и никто не видел ее небрежно одетой или несобранной на занятиях. Держалась ровно, негромко, но независимо. И в Лиде ей было близко не только то особое, по-женски притягательное, но свобода и самостоятельность, сквозившие в каждом движении и поступке («Я так хочу, я так вижу»). Ей нравилось смотреть, как Лида курила — деловито, без кокетства, — но сама она сигарету брала редко.

Каждая операция для Лиды равнялась экзамену, будь то аппендектомия или грыжесечение — более сложные молодым хирургам не полагались. Домой приходила вымотанная, но не упускала возможность бросить фразочку Иришке или Даниле Грошеву, тоже молодому специалисту, с которым им дали по комнате в одной квартире: «Можно подумать, что жизнь человечества сосредоточилась на аппендиксах и кишках». Скажет так и поймает уважительный взгляд Данилы на своих руках, мешающих кашу или вешающих ситцевую занавеску в горошек на кухонное окно. Иришка же смотрит с иронией, однако не без сочувствия, но Лиду и это устраивало. Ни на какие заработки, ни на какие соблазны других профессий она не променяла бы наслаждения записать в больничном журнале: «Грыжесечение с пластикой пахового канала по Кимбаровскому. Под местным обезболиванием разрезом над Пупартовой связкой справа вскрыт паховый канал, грыжевой мешок выделен, вскрыт, — содержимого в нем нет, — прошит, у основания отсечен. Операция выполнена молодым врачом Л. В. — такой-то».

Данила Грошев чаще приходил из своей поликлиники раньше ее, бросал на плиту чайник — крепкий горячий чай всегда ожидал на кухне. Вчера навалилась внеплановая работа. Лида задержалась допоздна, притащилась домой, а Данилы нет. От утомления раскалывалась голова и не было сил дожидаться, пока согреется ужин, — сразу забралась в постель, закрылась с головой, пытаясь согреться.

Когда Данила забарабанил в дверь ногой (подпил, что ли), она сорвалась с постели, готовая обругать за то, что забыл ключ. Открыла — и почувствовала, как сердце подпрыгнуло к горлу.

Данила внес на руках Иришку. Серое лицо, остановившиеся глаза, не то беззвучные рыдания, не то нервическое подергивание в груди — Лида отступила и впервые подчинилась распорядительности Данилы: кипятила шприцы, делала уколы, массировала ноги подружке, обкладывала грелками. Большими разлапистыми руками Данила гладил Иришку по голове, похлопывал по руке, сам растирал ей ноги — может быть, принимал за ребенка — ведь он признавал только таких пациентов.

— Понимаешь, — рассказывал он Лиде на кухне, — вошел в подъезд, бегу и вижу: забился кто-то в угол на втором этаже. Услыхал шаги — поднялся, держится за батарею. Девчонка! И вроде знакомая. Повернул за плечо — серая, а лицо сморщила, точно я ударю ее, — только по капорчику и угадал. «Иришка, говорю, миленыш, ты что?» Она как глянет, как вскрикнет — и оползла прямо в руках. И головой об лестницу — бах, бах. Ну, схватил я ее и сюда. Вот, сволочь, это ее самурай до того довел. У нее же спазм сосудов головного мозга.

Данила был прав. Собираясь в командировку, Олег извел Иришку предварительными, на всякий случай, подозрениями, угрозами, истерикой, напился и с руганью выкатился из дома. Она выбежала за ним, уговаривала, цеплялась. Он сбросил ее, как собачонку, ударил и ушел. Тогда она кинулась к Лиде. Вбежав в подъезд, на первой же площадке остановилась — внизу тускло горела лампочка, почти не достигая площадки, и никто не видел, как ей горько и плохо. Она опустилась на корточки в углу — все было ей сейчас безразлично, подниматься еще шесть этажей не могла, лифт уже не работал. Она глухо подвывала, чувствуя сдавившую боль в груди, пол под ней ходил ходуном, в ушах шумело — хотелось исчезнуть, не существовать больше, и она как-то странно надеялась, что, может быть, сейчас вот умрет… И тут хлопнула дверь, раздались шаги.

— Больше ты туда не пойдешь, — говорила Лида, — как ты можешь терпеть такое? Не пущу я тебя. На что он нужен, гад такой? Детей нет, специальность в руках. Да меня бы и дети не остановили! Это ведь не прежнее время. Ты ведь из последних сил живешь с ним, я же вижу! — так и кипела она.

— Он сам несчастный человек. Раз терплю, значит, еще под силу, — тихо говорила Иришка, отводя глаза. — Вы не думайте, что из слабости. Когда пойму, что это мне не надо… И если уж решусь… А я, возможно, решусь… Но я должна понять… И проверить… Не так все просто…

И ушла домой, как ни уговаривали. Она упрямо твердила, что Олег может позвонить и с ума сойдет, если жены не будет дома. Данила проводил Иришку.

И теперь Лида не могла без смешанного чувства нежности и негодования смотреть на нее. Она принесла сигареты и затянулась по давней привычке, приобретенной в анатомичках.

— Что ты делаешь завтра? — спросила Иришка.

— До двух, как всегда, операции.

— А послезавтра воскресенье. Значит, едем! На охоту едем.

— Куда-а?

— На уток, на Обское море. Наши мужчины приглашают. Мне одной неудобно, а институтских дам они не хотят брать.

— Кто это «они»? — пристально поглядела на нее Лида. И увязав кое-что из последних разговоров, спросила: — Радий Иванович? Азаров?

— Лидушка! Если ты не поедешь… ну, ты ведь не захочешь, чтобы я была совсем уж несчастная?

Лида услыхала, как повернулся ключ в двери за спиной. Целый год ей было безразлично, дома Данила Грошев или нет, она равнодушно слушала, как топчется он на кухне, пьет чай. Сегодня невольно напряглась и пропустила, что говорила Иришка о Радии Ивановиче — какие-то смущенные оправдательные слова. Но головы не повернула.

— Что такое Радий Иванович? — спросил сзади Данила, раскинув над Лидой руки, словно распирая тесный ему дверной проем, и незаметно налег грудью на ее плечо.

Лида отстранилась, прошла вперед, продолжая нести ощущение его прикосновения, сбивающее с мысли, раздражающее.

— Преподаватель английского языка у них на кафедре, — громче обыкновенного произнесла она, заглушая в себе что-то. — Когда Иришу взяли на кафедру, он работал в Индии, легенды ходили, какой он самый-самый. И вдруг все оказалось правдой: и красивый, и умный, и сразу стал читать на старших курсах… овеянный индийской романтикой… Чего он читает-то, Ириш? А, теоретическую грамматику и стилистику! А с Иришей нашей без конца болтает по-английски, потому что преподаватели обязаны владеть разговорной речью, а их учительши стесняются, одна она у нас такая смелая.

— Просто они думают, что он провоцирует их, и боятся, — вставила Иришка, — а ведь когда на девичники собираются да выпьют, только по-английски и говорят…

— Ну ладно, а почему он «Радий»? — Даниле было весело от прикосновения к Лиде, оттого, что видит ее.

— У тебя не хватает фантазии. Тебя вот назвали Данилой потому, что у вас полдеревни Данилы, а не потому, что родителев разбирало томленье по древнерусским именам.

— У него родители химики, — сказала Иришка и усмехнулась. — У него и жена химик. На заводе в лаборатории работает.

— А-а, жена химик, так сказать, династия, — протянул Данила, — ну, там вам, девочки, делать нечего, вы им не компания.

Данила балабонил, но Лида знала, что этого детского доктора на самом деле снедает высокий нравственный принцип, как врала и балабонила она, осмеивая псевдотягу к древнерусским именам, — возможно, ей было бы приятнее, если бы Данилой его назвали из особого изыска. И она объявила:

— А мы вот едем с Азаровым, с Радием Ивановичем, на охоту! На два дня.

— А я?

— А при чем тут ты? Ты будешь изучать детские болезни и отчищать кастрюлю, которую сжег вчера, иначе тебе не в чем варить кашу, а свою я не дам — из доверия вышел!

Она говорила с тайным вызовом, давая понять, чтобы помалкивал о вчерашнем…

Собственно, ничего особенного вчера не произошло, просто Лиде вдруг показалось, что Данила, с его простодушием и силой, лучше, то есть ничем не хуже других. Сейчас ей это было неприятно и вызывало ощущение собственной нечестности.

Он смотрел, покорно и глупо улыбаясь, и было в этом жалкое, раздражавшее ее.

Наверное, его и можно назвать красивым, с его русской курчавостью, сползающей бачками на щеки, с прямым взглядом светлых глаз. Но что-то среднее выглядывало во всем его облике, в каждом откровенно-заурядном, казалось ей, движении.

— Вы еще не поженились? — пуская дымок, усмехнулась прозорливо и одновременно равнодушно Иришка — она-то уж никак не могла желать Лиде такого мужа, хотя они не раз шутили, что пожениться им — самое то, по крайней мере, квартирный вопрос сразу снимался.

— Да вот никак не уломаю, — сказал Данила, и Иришка не подозревала, сколько правды в том было.

— А ну давай, давай отсюда, мы помираем с голоду! — прикрикнула Лида, и он отправился чистить и жарить картошку, чтобы втроем поужинать в маленькой кухне с горошковой занавеской, поспорить о преимуществах хирургии и педиатрии перед всеми другими профессиями.

Лида нахмурилась, скрывая улыбку, сводившую губы:

— Значит, Олег так и не позвонил, ты напрасно торопилась вчера?

— Хороший он парень, — задумчиво сказала про Данилу Иришка, и опять Лиде сделалось неловко под взглядом застылых, странно раздвинутых глаз. Может, Иришка все-таки что-то уловила?

Вчера Лида не могла уснуть, дождалась Данилу, и они ночью пили чай, и вдруг он сказал, что такой, как Лида, больше на свете нету. И она ослабла на минуту и теперь сердилась на себя — она не выносила неясности.

Когда картошка изжарилась и Данька позвал их ужинать, на узеньком белом столе, который они купили на паях, появилась бутылка сухого вина — у Данилы был бесшабашный вид, и он все старался поймать взгляд Лиды, а она все отводила глаза.

— Ну ладно, за прозрение твое, Ириш! Я бы на твоем месте убежал от этого самурая. Ты чего боишься? Да у тебя вся жизнь впереди! Я, конечно, за то, чтобы семьи сохранялись, но раз не получилось — нельзя терпеть. Это еще больше безнравственно. Азаров-то — стоющий мужик? — без перехода и с некоторой долей покровительства, давшегося после вчерашнего, приступал он к Иришке.

— А сам посуди, — не столько всерьез, сколько подыгрывая ему, весело отвечала Иришка. — Предложили ему тему для диссертации «Парадоксы Оскара Уайльда», а он отвел, возьмет Грэхема Грина или Соммерсета Моэма — на классике любой вылезет, а тут придется выстраивать, открывать и так далее.

— И вообще, он никому в зубы не смотрит, — подзадоривая ее и незаметно беря сторону Данилы, вставила Лида.

— А что? Конечно! Надо было провести занятия на тему лингвистического разбора, так он пригласил студентов домой — у него тьма западных журналов и всяких любопытных вещей из Индии. И обговорил тему наглядно. И пусть Хохряков пишет на него докладные — есть у нас такая низменная личность!

— А уж хорош до чего! — подхватила Лида. — Высок, в плечах сажень, все понимает с лету, лицо открытое, пошлость за версту чует. — Она вдруг подумала, что последнее время Иришка действительно слишком много рассказывала об Азарове и что, пожалуй, здорово поехать ей сейчас на охоту. И, не видя Азарова, она рисовала образ, привлекательный для нее самой и который, как ей теперь казалось, получался со слов Иришки.

— Ты зря ее с собой берешь, — сказал Данила, — она баба нахальная, отобьет у тебя Радия, вишь, распалилась, — а сам смотрел на Лиду, и она знала, о чем думал.

Думал он о том, как стоял вчера на коленях у ее постели, целовал руки, а она смеялась и говорила, что все мужики подонки, свистни — любой прибежит. Она, конечно, перехватывала, но это только подхлестывало. Впрочем, она не собиралась свистеть — ни один из них не был нужен ей, или, как она говорила, «не рифмовался» с нею. Девочкой она была влюблена в мальчика из класса, в институте пыталась влюбляться, кокетничала, пережила даже сильное увлечение. Но в результате стало казаться, что всех интересных парней давно разобрали, расхватали, а нагнали циничных, примитивных пижонов или наивных мальчишек. Она томилась оттого, что все было неинтересно. Чего искала? Чего хотела? Может, ничего глубокого и не бывает? О чем же тогда создана куча романов? Как-то так получалось, что за всем немедленно вырастала голая формула физических отношений.

И вчера вдруг решила, что Данила, пожалуй, лучше других. Она позволила ему целовать ей руки, лицо, говорить смешные, нелепые, наивные слова. Разрешила стоять на коленях возле постели и сидеть на полу — он выглядел забавным и глупым, и глупость, и нелепость этой картины вызывали в ней нежность и растворенность, которых в себе не знала. Данила пронимал ее бесстрашной силой и простодушием. Он говорил впрямую, что ему нравится в ней, и вчера это даже увлекало ее, а сегодня она с неприязнью ежилась, представляя себя в сибирской деревне, где его дядья и братовья смотрят на нее, сдобную, краснощекую, и оценивают («Полна пазуха грудей!»). Он не понимал глубины и тонкости ее чувств и понятий, не искал неуловимого обаяния в слишком броской ее красоте, за которые можно было любить ее. Он страдал по ней грубо, по-мужски, примитивно, и это снова оскорбляло ее. И даже уважение перед неженской ее профессией, которое она угадывала, не примиряло с ним.

Теперь, слушая и говоря о Радии Ивановиче, Лида заранее смиряла что-то в себе. Ей представлялся черный, стройный, бесстрашный и независимый, с насмешливо-острым открытым взглядом, а в груди сжималось и заходилось от странных тоскливых предчувствий.

Два следующих дня она запиралась от Даньки, испытывая даже торжество при мысли о том, как он мечется в коридорчике. И кричала через дверь:

— А ты что думал? Я могу сегодня одного пригреть, а завтра другого? Ты что там болтал насчет Радия? Видеть тебя не могу! Да, вот так и будем!

— Да что ты, шуток не понимаешь? Лидуха! Где твое чувство юмора? Слушай, я же все разумею.

— Очень хорошо.

— Лиду-уха… — Голос его становился жалким, а в ней звучало что-то победительное, и засыпала она спокойно.

8

Радий Иванович Азаров оказался и впрямь вызывающе широк в плечах и узок в бедрах, длинноног, однако волосы имел светлые, а глаза вовсе не черные, а зеленые. Узкое лицо его вряд ли назовешь открытым, но было оно несомненно умно и хорошо.

Возле дома Лиды, устраивая девиц в кузове грузовой институтской машины, куда погрузили две алюминиевые складные лодки и где на лучшем месте за кабиной восседал приземистый круглоголовый человек, Азаров вроде и не смотрел на Лиду, но все делал как бы в ожидании ее оценки. Видно, это он запихнул в кабину проректора по учебной части, прихрамывающего мужчину с толстой палкой — тот все порывался уступить свое место Лиде. Шофер, немолодой, с заветренными от солнца морщинами, вскочил в кузов, и они вдвоем аккуратно сложили толстый брезент и подтянули так, чтобы Лиде и Иришке было удобно сидеть.

— Что за расторопный народ эти «немцы»! — воскликнул Азаров, и Лида поняла, что круглоголовый приземистый человек, оказавшийся «расторопным», и есть Хохряков, преподаватель немецкого языка, и Хохрякову пришлось потесниться. «Ну, все!» — тут уж Азаров посмотрел на Лиду, моргнул обоими глазами, и она улыбнулась ему одобряюще.

Его словно подстегнуло, и по дороге он провоцировал Иришку, и они вдвоем привязывались к Хохрякову, поддевали его, спрашивали, не надует ли в шейку, — шея у него толстая, красная, не захватил ли матрасик, — палатку-то придется дамам отдать, не забыл ли сообщить жене, что поехали с женщинами, — Хохряков огрызался и почему-то очень сердито смотрел на Лиду. Радий и Иришка перебрасывались английскими фразочками и снова принимались за свое. Иришка острила, глаза ее были обращены к Азарову, рот то и дело растягивался полумесяцем, Азаров поглядывал на Лиду, приглашая оценить Иришку, и она, морща в улыбке полные розовые губы, соглашалась, что Иришка забавна и мила.

Ехали долго, но, по всем соображениям, как раз успевали захватить вечернюю зо́рю. У подножия сопочки, заросшей мелким сосняком и обсыпанной свежими пнями, выгрузили лодки, палатку, брезент и сумки с харчишками.

Оглядываясь, Лида с Иришкой ахали, что могли пропустить этот момент, это явление, событие: в Западной Сибири, сроду не знавшей морей, на ровном месте, где еще год назад шумели леса и люди собирали хлеб и ездили пыльными дорогами, рождалось море. Собственно, не то море, что имеет выход к океану, соленую воду и устрашающую глубину, а необозримое водное пространство, способное поднимать теплоходы, давать энергию промышленному краю, а людям — штормы и штили, рыбалки и купанья. Они, во всяком случае, ждали от него радостей простых, вполне человеческих.

Вода затопила уже низкие места, рвы и овраги, слила озера и реки, бежавшие когда-то в Обь, хотя не смыла еще воспоминанья о гудевших тут, торопливо сведенных лесах. Среди белой и широченной водищи плавали желто-зеленые острова, у берегов стояли, дожидаясь конца, желтые и побурелые березы — какие по колено, какие по пояс в воде. Говорили, уровень моря повысится еще метра на три.

На другой стороне в синей дымке громоздился горами бор — из расщелин подымались дымы селений. Серое небо с глухими потеками облаков быстро густело, и хотя дичи не было видно, мужчины торопились спустить на воду лодки.

Иришка обежала сопку и вывалила на землю охапку вялых груздей и сыроежек.

— Последние на этой земле, отданной морю, — провозгласила она торжественно. — И мы съедим их и на всю жизнь запомним их вкус! — Она посмотрела на Радия Ивановича, и слова прозвучали, как заклятие.

Азаров вбивал металлические штыри и уголки, ставил солнечный восьмиугольник с тентом и полом, — таких палаток в Сибири еще не видывали. Сам он решил ночевать с мужчинами под брезентом.

Кустарник на островах и в воде неожиданно принял резко-желтый оттенок, начавший на глазах усиливаться, будто кто-то включал гигантский реостат. И небо за сопкой стало неистово желто. Вода заголубела, заискрилась. Азаров распрямился, охотники перестали возиться с лодками.

Все горело внутренним огнем, зрея и наливаясь багрянцем. Кустарники заалели. Среди островов четко обозначился коридор, а напротив, над бором, проступила радуга, и тотчас, повторяя краски, над нею родилась другая, и обе вдруг перекинулись на воду, встали над коридором аркою — хоть въезжай!

Иришка, обхватив лицо ладонями, молитвенно смотрела из-под челки на это чудо. Лида видела, как она оглянулась на Радия Ивановича, и он тотчас ответил ей взглядом серьезно и нежно, так что сжатый рот ее растянулся полумесяцем, и она растерянно отвернулась.

Лиде стало тоскливо. Заплакали высоко в небе журавли.

— Потянулись, голубчики, — сказал проректор. — Но еще не совсем. Это они на хлебные поля собираются. — И стал рассказывать, как умны эти птицы, как легко привыкают к человеку, как чутки к ласке и обиде, — проректор был биолог.

— А вы поглядели бы, как танцуют они, — смехота! — сказал и шофер. — Как зачнут любовные игры — ну, в кожу не вместятся! И, подпрыгивают, и кружатся, и топырятся по-разному, а то схватят камень с земли и давай подбрасывать и ловить. У нас в деревне был журавель — как собака, дом сторожил! Привязчивые они ужасно.

— В Индии я видел белых журавлей…

Тут из-за сопки вылетели две крупные птицы — вытянув шеи, они хлопали крыльями где-то сзади себя, как в мультипликации.

— Кряковые, братцы! — счастливым голосом взревел проректор и бросился, припадая набок, к лодкам, отсвечивая загорелой лысиной.

Заквакали курки, загремели выстрелы. Но утки медленно ушли за дальние кусты.

Через минуту мужчины уплыли, скрывшись за островами. Утки летели волнами, и звуки выстрелов перемещались за ними, разносясь далеко по воде.

Радий остался с женщинами, сказав, что не стоит портить Хохрякову настроение — не ровен час, обвинит в сделке с чертом.

— Вы думаете, он не найдет возможности придраться к тому, что здесь остались? — спросила Иришка посмеиваясь.

Она стояла на плоском камне и крутила булыжники, словно гантели, и чем-то напоминала Девочку на шаре Пикассо — пластичной ли угловатостью, гибким ли торсом, с едва заметной под тонким черным свитером грудью. Она демонстрировала Радию Ивановичу свою спортивность и, может быть, эту самую угловатую пластичность, — Лида с усмешкой покосилась на Радия Ивановича, он тотчас посмотрел на нее, и ей пришлось согласиться, что Иришка и спортивна, и прелестна в своей угловатости.

— А, бес с ним, — сказал он, смотря на Иришку блестящими, суженными в улыбке зелеными глазами, — он все равно найдет подо что копать, это же копатель по натуре — grave-digger.

Иришка засмеялась и сказала по-английски:

— Давайте делать огонь! — и поглядела на него со значением.

Он быстро ответил, тоже по-английски, Лида поймала лишь слово «огонь» и взмолилась:

— Это что же происходит, вы так и будете объясняться, а я подле вас буду улыбаться как глухонемая, дурочка-дурочкой?

— Ладно уж, — смилостивилась Иришка, — Азаров говорит, что он в принципе не против огня, — и опять слово «огня» прозвучало двусмысленно. — Как ты думаешь, что значит «в принципе»?

— Да я просто всегда за огонь! — возмутился Азаров.

— Так вот, Азаров, впредь изъясняйтесь проще.

— Так ведь здесь все ясновидящие, — он посмотрел на Лиду, смеясь глазами и втягивая ее в их радостную игру и как бы извиняясь за нежность к Иришке и приглашая не сердиться.

И она простила ему все, и состояние легкости и радости за них двоих охватило ее.

Иришка побежала за сопку собирать дрова, он пошагал за нею, перемахивая через пни, а Лида перетащила Иришкины и свои монатки в палатку — понабрали они порядочно.

Пока стелила, Иришка с Азаровым вернулись, вместе мыли в море грибы, вместе колдовали над огнем. Иришка то и дело вскрикивала, носилась вкруг задымившего костра, острила и, как казалось Лиде, чуточку выламывалась — Лида не представляла, что она может быть такой, и этот наигрыш был ей неприятен.

В ней даже понеслись вприскочку жалостливые мыслишки насчет Олежки, но она тут же одернула себя: «Э, милочка, не фарисействуй, нашла кого пожалеть. Откуда они жалостинки-то? А ну, покопайся в себе. Фу, какая ты…»

Когда охотники собрались у костра, Иришка все веселилась, поднимала кружку, в которую и ей плеснули водки, и, раскрасневшись, обращалась к Хохрякову:

— Фер лямур!

Он качал круглой, как шар, головой:

— Здесь, Ирина Батьковна, не кабачок, здесь чистое небо, чистый воздух, и все должно быть высоко и чисто, — и кидал исподлобья раздраженный взгляд опять на Лиду.

— Так я за чистую, Марк Игнатьевич, за высокую! — и она перегибалась, глядя на Азарова, стоявшего сзади, смеялась нежно, и в глазах ее, так сильно сдвинутых к краям лица, поблескивали два костерка. — Марк Игнатьевич, хотите анекдот: англичанин, француз и немец явились в игорный дом…

— Пожалуйста без намеков, терпеть не могу, когда немцев представляют тупыми.

— Ну что вы, Марк Игнатьевич, какие намеки, — искренне огорчилась Иришка.

Но через минуту снова кричала «фер лямур», — видно, то, что билось внутри, было сильнее ее, просило выхода, и тут, у костра и тихой большой воды, ей хотелось вытворять невероятное, какое не позволила бы себе в другом месте. Или ее отпустило то, что давило дома?

— Вы послушайте, что произошло у меня на занятиях, — призывала она. — Разбираем стилистику Диккенса. Помните, в «Больших ожиданиях» бывший каторжник приходит к Пипу и открывает ему, что удача в жизни Пипа далась не просто, что это он, бывший каторжник, устроил счастье его. И богатство, и благополучие, и все. Естественно, я начала объяснять, что Диккенс хотел возвысить человека, даже падшего, найти в нем доброе, благородное. И тут встает студентик, так себе студентик, и говорит: «Простите, а ежели он такой благородный, так для чего же явился и рассказал? Чтобы покрасоваться? Иль из тщеславия? То есть ублаготворил в первую очередь себя?» И вы понимаете, я ничего не могла ему ответить, вернее, я согласилась, что можно, вероятно, и так расценить.

— Ну и два с минусом вам. Сели в лужу со своей демократичностью, — усмехнулся лениво Хохряков. — Так они скоро диктовать вам начнут. А надо было осадить студентика, внушить ему вашу точку зрения.

И тут Лида вдруг выступила, спросив, а помнят ли они Нехлюдова, его помощь Катюше Масловой, его так называемую любовь и прочее?

— А верно, — восхитился Азаров, — все верно! Может, и со стариком Диккенсом пора разобраться и кое-что пересмотреть?

— Старик Диккенс при всем его реализме остается сентиментальным стариком, и тем нам дорог, — стоял на своем Хохряков, и Лида с неудовольствием подумала, что он, наверное, прав.

— Да не тем, не тем он нам дорог! — так и взвился Азаров. — И, вообще, это не русский взгляд на вещи — розовые сопли. Русскому человеку подай такого, как Старик у Горького — пришел, наследил, добивался правды, заставил человека застрелиться и сам едва не подох — вот это уже по жизни!

И Лида опять подумала про Азарова, что он молодец.

Но Хохряков рассердился, затрясся, стал обвинять его в игре в демократичность, в попустительстве: пропускают студенты занятия, а он сквозь пальцы смотрит — во имя чего, спрашивается? Разваливает дисциплину, которая должна быть железной.

Азаров вскочил и начал ходить вокруг костра и говорить с выражением, что подавать рапорты проректору или в партком на студентов — значит расписываться в собственном бессилии.

— Значит, ему ваши лекции неинтересны! — рубил он. — А если пропускает по какой-то важной — пусть для него важной! — причине, а вы все-таки доносите…

— Прошу выбирать выражения!..

— …а вы все-таки аккуратно, пунктуально докладываете в деканат, то это уже жестокость и ограниченность — ограниченность в мелочах, которые умный человек должен бы прощать!

— Вот вам, пожалуйста, вот вам, пожалуйста! — взывал Хохряков к проректору, махая руками и обессилев от возмущения.

— Радий Иванович, по-моему, вы упускаете время! — добродушно воскликнул проректор, весело вертя лысой головой. — Здесь не место для сражений, здесь надо ухаживать за дамами. Лидочка, ловите шоколадку! Да придвигайтесь поближе.

Азаров остановился, посмотрел на него, на Иришку, будто приходя в себя.

— Так будем делать огонь, — крикнул он Иришке, метнулся в темноту, вынырнул и, схватив пустую консервную банку, бросил в нее несколько сосновых шишек.

Выгреб из костра уголек, отправил туда же и, дождавшись, когда шишки задымили, преподнес банку Иришке.

— Вот, когда я наконец за вами поухаживаю…

— По-моему, вы только это и делаете, — не вытерпел Хохряков.

— А что ему остается! — вздохнул проректор. — Молодой, красивый мужик… Эх, сбросить бы нам с вами годочков хотя бы по десять… — И посмотрел, смеясь, на Лиду. — Впрочем, и сейчас кое-кому фору дадим!

— Я в детские игрушки не играю, я человек семейный, — фыркнул Хохряков.

— И к тому же угнетенный грыжей… — бесстрастно уронила Лида.

Азаров захохотал, приговаривая «ай да доктор», а Лида пожала плечами и, сославшись на усталость, пошла в палатку, чувствуя себя мерзко от предупредительности проректора, от дурацкой своей прямоты и от замечания Хохрякова, будто ей что-то нужно было от него. И вообще, ей стало тоскливо и до обидного одиноко.

Иришка явилась с консервной банкой, сладко дымившей шишками, и с заморским фонариком, которым ее снабдил Азаров. Она светила по стенкам, преследуя комарье, дурачилась, пока не стих противний писк. Тогда она легла.

Лида молчала. На берегу был слышен говор устраивавшихся под брезентом. В темноте Лиде показалось, что Иришка приподнялась и смотрит на нее.

— Ты что, Ириш? — она не могла не быть великодушной («Почти по Диккенсу!»).

— Ты… презираешь меня? — неожиданно и тихо спросила Иришка.

— Ну что ты, Ириш, как я могу, когда вам… хорошо. Ведь вам хорошо?

— Что мне делать?! — воскликнула Иришка в отчаянии. — И что со мной вообще?.. Ты знаешь, что он мне там сказал? — Где там, она не пояснила, возможно, на сопке. — Он сказал, что мы никогда не простим себе потом, если… если так вот и уедем отсюда… Поцеловал меня, взял за плечи, посмотрел близко-близко в глаза, не скрываясь, и сказал: «Мы себе никогда не простим потом, мальчишка ты мой ненормальный…» Вот… Я чувствую себя ужасной, подлой, пошлой… И ничего не могу с собой поделать…

— Перестань на себя наговаривать. Олег твой очень благородный…

— Жена у него ничего, я видела… довольно ординарная, с таким пышным причесончиком. Я ведь говорила, у него и отец химик.

— Да, как же, династия…

— Девочка уже в первом классе…

И они еще поговорили о том, почему это у интересных мужиков всегда черт-те знает какие жены и что мужчинам просто необходимо, чтобы они были умнее и великолепнее своих жен, ну, на крайний случай — старше. Им надо чувствовать, что жена слабее их.

— Ты не думай, у меня это не вдруг… Копилось, конечно. Я ведь очень люблю Олежку. Но когда вижу Радия, почему-то думаю: вот кого я должна была встретить в самом начале… вот какого мне надо… И не хочу, а думаю…

— Да, да, это я понимаю… Очень хорошо понимаю… Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ну, разве я могу теперь… И мне ничего не нужно… Лишь бы знать, что необходима ему, — и все… — Она помолчала. — А насчет грыжи ты это так или верно?

— Да. И, видно, уже запущена. То и дело перемогается. А на охоту потянулся. Так вот сами себя и гробят.

— Да… А ты знаешь, когда поехали, я ведь знала, что будет что-то такое… И мне ведь ничего не нужно, правда. Но только бы знать, быть уверенной…

— Девчонки все торопятся замуж — опоздать боятся, не успеть. Конечно, нормальная женская жизнь необходима и ребенка вовремя надо иметь… И все же… Нет, нельзя торопиться, не надо, — словно себе уже, говорила Лида.

— Я так рада, что ты поехала со мной, — засыпая, бормотала Иришка, а Лида понимала, что всем существом своим ждет она завтрашнего дня. «Вот и встретились, — думала Лида разнеженно. — Он — начало, она — конец фразы, она — начало, он — продолжение песни. И как сложно теперь все будет…» Она желала им счастья. А если и не сложится дальше ничего, а вот только то, что здесь, — и того довольно. Возможно, станет Иришка иначе и на себя, и на Олега смотреть… Возможно, будет ей легче… Лида желала ей счастья…

Под утро начал накрапывать дождь. Продрогнув под брезентом, мужчины стали собираться потемну, надели плащи, проверили боеприпасы. Стащив лодки в море, захлюпали сапогами по воде и тихо разъехались. Долго еще слышались негромкие голоса, потом раздался первый выстрел, глухой в дожде.

Когда Лида окончательно проснулась, дождь шухтел по палатке. Сквозь бежевые намокшие стенки, пахнущие резиной, пробивался пятнами свет, словно снаружи зажигали фонари. Иришка спала, не чувствуя комаров, вьющихся над лицом.

Лида откинула дверцу. Уже живо выделялись очертания соседних сосенок и берез. Вода белела, и казалось, это от нее, отсвечивая все больше, светлеет небо. Уже видна стала зелень лабзы, всплывшей и отошедшей от берега сросшейся травы, и дымчатая чернота бора по ту сторону. Побежал по берегу шустрый куличок. Словно щелканье пастушьего бича, раздавались полые раскаты — то стрелял, верно, бездымным порохом Радий Иванович. Комарье стало тучами лезть в палатку, садиться на глаза, нос, губы.

Лида накинула пальто и вышла. Дождь перестал. Вода совсем побелела, четко определив архитектуру островов. Стала видна на них трава, высокая и промытая, и каждая вещь на берегу: закопченный котелок, две березовые обгорелые рогульки, и между ними черное пятно от костра, бутылки, груда рюкзаков, прикрытая брезентом, и лужи в складках его.

На сосенках по ветвям висели бусами прозрачные капли.

Смешными толчками летали кулички: взмахнут крыльями, затормошатся — и приложат их к тельцу, взмахнут — тыр-быр — и приложат. И этак вертко, вверх-вниз, гоняясь друг за другом.

Выстрелы ухали, лопались, хлопали, перевертывая что-то на дне сердца. Казалось, природа открывалась широко и подробно. Чувствуя себя частью ее, Лида замерла.

— Горло сжимает — до того хорошо… — тихо раздалось сзади.

Иришка встала на вчерашний свой камень и, держа накинутую куртку обеими руками у ворота, покачиваясь с носков на пятки, присматривалась к кустам напротив, где стреляли особенно бойко.

— Измок, наверное, издрог весь, а мы в палатке барствовали, — сказала она, и опять радость за нее забилась в Лиде.

Тяжелой тройкой прямо на них низко шли гуси. А может, это были не гуси, но обе едва не закричали от волнения.

Внезапно в кустах бахнул выстрел. Последняя из птиц рванулась вниз, закувыркавшись над самою кромкой моря.

Из кустов выбежал Радий Иванович:

— Ирина, это вам, возьмите!

Спотыкаясь, она побежала по берегу. Лида смотрела, как большие серые крылья бились у воды. Птица привстала и, припадая на бок, прыгнула в воду. На ходу сбросив туфли, Иришка вдруг остановилась: длинноносая птица выпрямилась на стройных ногах, распустив веером серебристое, нежных оттенков крыло, и грустно глядела на нее желтым глазом.

«Журавленок», — почему-то догадалась Лида, и жалость и странное чувство вины перед птицей и ее родителями окатили ее. Иришка, со страдающим лицом, осторожно ступила в воду.

В эту минуту, откуда-то сбоку, из сосняка, тяжело дыша, вытаращив глаза, вывернулся Хохряков. Едва не сбив с ног Иришку, вскочил в сапогах в воду, приложился — бах! — и журавленок сломался, плюхнувшись в море.

Хохряков достал его за крыло.

— Зачем вы убили его?! — не помня себя, закричала Иришка, с ненавистью глядя в красное, возбужденное лицо Хохрякова.

Он удивленно пожал плечами и бросил птицу к ее ногам:

— А куда его? Так хоть собаки съедят.

Она нагнулась, подняла вялое тепленькое тело и, вся вздрагивая, отнесла под брезент.

Часам к одиннадцати утра последний туман разошелся, и лес, видимый по всему горизонту, перестал казаться горами. Вышло солнце, и на воде начался тихий, великолепный день.

Мужчины, разморенные усталостью, впечатлениями и спиртным, завтракали у костерка. Женщины разливали по кружкам чай, чистили дымящуюся картошку, резали помидоры и огурцы, подкладывали охотникам. Трофеи лежали тут же, связанные за шейки, вытянув перепончатые лапки. Из-за дождя утка утром шла плохо, но оставалась надежда на вечер.

— Ты, Радий Иванович, расскажи нам, как журавлей за гусей принял? — с довольной ухмылкой попросил Хохряков.

— Оплошал, — отозвался Азаров. — Я поздно увидел их и сразу выстрелил, а потом уж только понял.

— А что это вы смеетесь? — сощурив глаза, сказала Иришка. — Сами же и убили его. Еще подбежал и вплотную саданул — в маленького, раненого!

— Уж больно вы впечатлительная!

— Ну, знаете, а вы… такой… носорог!

— Кататься, идемте кататься! — вскочил Радий Иванович, схватил Иришку за руку и, не дав договорить, потащил к берегу, к лодке. — Прыгайте! Смотрите, какая там красотища!

Она упиралась, но потом подчинилась, буркнув сердито: «Нет уж, я сама буду грести!» — и, взмахнув веслами, с силой бросила лодку вперед.

— Ого, — сказал проректор.

— Да уж, оба подают надежды, — заметил Хохряков, и Лиде опять стало скучно, и она, испросив другую лодку и отделавшись от набивавшегося в спутники проректора, тоже выехала по коридору, который вчера так загадочно высветился.

Лодка скользила между деревьями, стоявшими в воде повсеместно. Желтые костры берез, калина, горевшая листами и ягодами, смотрелись в воду, а вода четко повторяла краски и очертания островов, завораживая многоцветьем ярмарки и наполняя странной тоскою сердце — столько кругом обреченного!

На белой глади среди алеющих кустарников далеко проглядывались утки, гордо плывущие по водным коридорам. Черные гаги, или, как тут называли их, лысухи, подпускали близко. Спешит, спешит на ровном расстоянии, а заметит приближение — взметнется, пронесется вскачь, и снова плывет, и снова подпускает; надоест — нырнет или выпорхнет и полетит над водой — черная, длинношеяя, с куцею головой. Или знала, что у Лиды нету ружья?

Утки поодиночке, по две срывались из травы. Выводки поднимались редко. Двое поздних утят-хлопунцов пристали к тальничку. Охотник на них и дробины не стал бы тратить, а тоже как порядочные: крутнули хвостами и пошли наутек — две мохнатенькие ладьи.

С горящими глазами, взволнованная, Лида выехала на плес.

Вдалеке качалась знакомая лодка. Иришка положила весла и сидела наклонившись, опустив руку в воду, Азаров смотрел на нее и, кажется, говорил. Лодка медленно поворачивалась на месте.

Острова, вода и лес занимали ничтожную часть пространства, главное было небо, ровно залитое солнцем. С островов сбегали в воду оборванные дороги. Между черных пней и редких берез стлался полевой клубничник. Ягоды давно сошли, а багровые листья все еще обещали что-то, манили. Вода — белая, голубая издали, вблизи оказывалась черной — внизу оставалась трава, и уже пузырились водоросли, шевелили миллионами усиков.

Лида не заметила, как Иришка и Радий Иванович повернули к дальнему острову, увидала только, как зачалили лодку и отправились на тот край островка…

Белел пыльный широкий кусок дороги, срываясь в воду. И клубничник там, наверное, того же малинового… нет, багрового цвета…

Она не могла скрыть ничего ни от Лиды, ни от кого другого. Она не восклицала больше «фер лямур», не крутила гантели-булыжники, а тихо сияла глазами и старалась постоянно находиться возле Радия Ивановича, будто скреплена с ним невидимой цепкой.

Его широченные плечи как бы смущенно осеняли ее и так же смущенно качнулись от нее к охотникам, сидевшим кучкой, как показалось Лиде, обособленно, и она заметила, как они переглянулись и тотчас отвели глаза друг от друга. Они говорили, травили анекдоты, а сами держали в уме этот показатель степени отношений Иришки и Азарова, и лица у проректора и шофера были растерянно-хитроватые, вроде они и поощряли то, что случилось, и вроде не одобряли, хотя и мирились, — что поделаешь, раз такова природа человеческая. Радия Ивановича все это, видимо, заботило и беспокоило, потому что он очень активно выставил на обсуждение вопрос единомыслия соратников, и как хорошо добиваться его такими вот поездками, и почти единолично отстаивал это. Затем выудил у Хохрякова, что тот действительно болен, и стал подбивать на операцию («Да что вы, Марк Игнатьевич, наш молодой доктор щелкает эти штуки как орешки — вы поговорите с нею!»). И Хохряков, морщась и хмурясь, все чаще поглядывал на Лиду вопрошающе.

В Иришку же словно вошел покой. С ощущением его она ходила по берегу, по сопке, слушала мужчин, обедала. И эта тихость ее, ясность голубых глаз, какими смотрела на всех, тоже беспокоили Азарова. Он нервничал, она же ничего не замечала.

После обеда Лида забралась в палатку. Несмотря на крепко настоенный дух разогретой резины, не хотелось двигаться, выходить, так и лежала в полудреме.

Она слышала, как Иришка позвала Азарова, как он что-то договаривал мужчинам, потом отвечал ей, потом, видимо, пошел за нею, так как негромкий Иришкин смех, вперемешку со словами, двигался все ближе. Вдруг голос ее раздался совсем рядом с Лидиной головой, значит — за палаткой, приглушенный, нежный и дрожащий:

— Подожди, иди сюда, ну их, надоели мне, поцелуй меня, поцелуй…

Некоторое время ничего не было слышно, и Лида боялась пошевелиться.

Иришка что-то еще сказала — не разобрать.

А потом четко, размеренно, будто взвешивая каждое слово, заговорил Радий:

— Только вот что я должен тебе сказать: двойную жизнь я вести не стану, нет… Я не стану жить двойной жизнью! Поняла?

«Господи, ну мог же он сказать ей это по-английски…» — подумала Лида.

— Ну что ж, и не живи. Разве я что-нибудь говорю, настаиваю? Не живи! — бодро, слишком даже бодро и живо отозвалась Иришка, и живость эта пронзила Лиду.

— Вот, — звучало за палаткой, — мне больше ничего не надо, вот. Мне прекрасно! Мне ужасно как хорошо… — Иришка уже уговаривала себя, Лида слышала, как уговаривала!..

Она долго лежала ничком, не представляя, как взглянет на Иришку. Однако Иришка вошла как ни в чем не бывало и стала собирать вещи, толкуя, что отсырели, пропахли морем.

А садясь на машину, говорила и смеялась со всеми, лихо посматривая из-под челки, но и голос, и смех, и движения были деревянными.

Лида не могла разговаривать. Грубые, жестокие слова готовы были сорваться с языка при взгляде на Азарова.

В нем уже не замечалось никакой неловкости, наоборот — и лицо, и голос были тверды, как у человека, пришедшего к ясному решению. Глаза узились в спокойной, даже ласковой улыбке, когда смотрел на Иришку, а в первом же селе он выпросил у почтальона свежую газету и углубился в политические новости.

«Нет, какая скотина, а?» — то и дело проносилось в голове Лиды. Она тут же понимала, что ругает зря, — если нет большого чувства, если это увлечение, ослепление и он понимает это — из-за чего же ругать? А если наступает «на горло собственной песне» — то делает честно. Не юлит, не гадит тихонько, а прямо и честно сказал. И что же Иришка? Девочка она, что ли?

В ту же минуту Лида поймала тупое, бессмысленное выражение на лице Иришки, глядевшей из-под пушистой челки как-то боком — не лучше того журавленка. И опять ударило в сердце: «Вот гад, а?» И опять понимала, что это глупость, и начинала думать, насколько разные институты — мужчина и женщина!

Полулежа на дне кузова на брезенте, она смотрела в темное небо, утыканное звездами, размытое белесыми млечными дорогами. Звезды то и дело срывались и падали туда, где за рощами, полями и селами оставалось море. Они гасли, не долетая до земли, и всякий раз Лида устремлялась мыслью за ними, стараясь успеть произнести или хотя бы додумать фразу, пока звезда черкнет по небу: «Пусть мы с Данилой поженимся…», «В этом году чтобы…», «Пусть Данька женится на мне…», «Пусть я и Данила — пусть!..»

9

«…На третьи сутки повторная операция, в связи с диагносцированным внутрибрюшным кровотечением. При релапаротомии было установлено, что источником кровотечения явилось соскальзывание легатуры с брыжейки червеобразного отростка…»

Выписка из протокола патологоанатомического вскрытия.

— Вот так, Радий Иванович, она ведь тогда сразу ушла от мужа. Во всяком случае, очень скоро.

— Тогда?

— Ну да. Может быть, даже вы помогли ей кое-что понять в жизни.

— Я?

Она рассказывала, как встретила на юге Иришку, и соображала, что уехала Иришка от Олега именно в тот момент, когда Азаров был на стажировке в Москве, — так ей было легче. Иришка ведь никогда не обмолвилась о разговоре за палаткой — неизвестно, чье достоинство щадила больше, свое или его. Она даже не призналась, что на этом все между ними и кончилось. Порой говорила туманно, но Лида понимала: говорить-то не о чем. Вернее, Иришка намекала, что все это ей вовсе ни к чему, — не желает она портить ему, чего доброго, карьеру. Так и выражалась — «карьеру»!

Плечи Азарова раздались еще больше, но талия скрылась, и вся фигура приобрела солидность если не ученого, то причастного к ученому миру. Голову покрывал все тот же плотный, чуть побуревший ежик волос, и лицо смотрело мужественно, и взгляд умных зеленоватых глаз оставался добро-снисходительным. По всему было заметно, что жизнь он прожил порядочно, с толком. Должность декана, кафедра, машина, размеренная жизнь, хорошая жена…

Они поравнялись с костром, разожженным в кустарничке. Жена Азарова распорядительно двигалась там среди других мелькавших теней и, несмотря на полноту, прекрасно чувствовала себя в спортивных штанах и толстом свитере (они даже шли ей), — никакой провинциальной прически у нее не наблюдалось.

Азаров слушал, смотрел в море, и отсветы оттуда освещали его лицо, показавшееся Лиде внезапно плоским, ничего не выражающим — такое самодовольное лицо, без всякой живой тайны. Она вспомнила, как поначалу неприятно было встречать его и как потом это перешло в отчужденность, безразличие, словно вырезала его из жизни.

— А журавленка помните? — спросил он, не оборачиваясь, и по тому, как не обернулся и не торопился уходить, она внезапно поняла, что у него все еще болит.

И сказала насмешливо, даже грубо:

— Которого вы убили? — Иришка, журавленок и еще что-то собственное смешалось в ней в одно.

Она ждала, что он возмутится: «Так это же Хохряков убил!» Но он только крякнул:

— А вы все такая же…

— Когда это вы успели понять, какая я?

— Так уж, понял…

— Я думаю, заложенное в нас не проходит с годами, а утверждается — с тем и живем…

Ей хотелось сказать, что просто она честная и что сейчас мода на честность, но это к ней отношения не имеет. Однако он мог бы принять на свой счет и оказался бы прав.

Радий Иванович внимательно посмотрел на Лидию Васильевну и произнес с серьезностью:

— Удивительный она была человек. Я ведь тогда хорошо знал их, моих коллег, — в Польше лучше говорят: «колежанок»!.. Ирина жила в другом мире, другими понятиями и критериями. И вот ведь что: умница, с поразительным чувством самоконтроля, категоричная, она была способна на невероятные, на сумасшедшие поступки. Ведь тогда… — Он помолчал, но тут же продолжал, взглянув остро и доверительно: — Сидим, бывало, на кафедре, ждем звонка на занятия. И она ждет — ни тени волнения. Пойдет в аудиторию, даст задание студентам, и глядишь — стучит в дверь, где я занимаюсь, — вся на нерве: необходимо поговорить, выяснить — не боится ни огласки, ничего. — Он опять помолчал. — Да, так вот я о чем: трезвость, логика, рассудочность и вдруг — невероятная чувствительность…

— Ранимость, — поправила Лидия Васильевна.

Он посмотрел ей в лицо:

— Я уважал в ней чувство собственного достоинства…

И тут она увидала, какие у него мешки под глазами, да и отечность, и желтизна кожи — давненько печень не в порядке!.. И седина, и руки… И то, что ездит сюда на море и бродит, как неприкаянный… И жалость ожгла ее. «Почему, почему это люди так странно и дико теряют друг друга? — подумалось ей. — Вот так и она могла бы всю жизнь прожить с Данилой и не узнать… да, да не узнать ничего…»

Но голос зазвучал жестко, когда кивнула в сторону теней над огнем:

— Ну, ее-то вы уважали больше! — И чувствуя в себе нахлынувшую волну возмущения, вызванного собственными словами, посмотрела открыто, глаза в глаза, давая понять, что знает и угадывает все.

— А вы считаете, — мешая обиду с насмешкой, сказал он, — лучше, когда люди годами влачат жалкую двуликую жизнь? Не может оставить жену из великого гуманизма, и из того же гуманизма не оставляет любовницу.

— Еще неизвестно, кто в таком разе настоящая жена, — заносчиво и оскорбленно ответила Лидия Васильевна.

Он сочувственно усмехнулся, и она вдруг спохватилась, что выдала себя.

— А я вам назову не одну, а пять, шесть только моих знакомых! Сколько людей у нас живут таким образом!

— Ну, что вы, жена — она всегда одна… А та, другая — так… И это уже не гуманизм, а, извините, жестокость…

— Лучше, конечно, урвать, сорвать, а потом… потом мучиться всю жизнь — сквозь зубы, еле сдерживая себя, выдавила она.

— Ох-хо-хо! — засмеялся он, откидываясь назад. — Милый доктор, так и режет по живому! Мне говорили, какой вы отличный хирург. Когда скрутит, попрошусь к вам, уж не откажите!

— Напрасно, могу и зарезать…

— У меня, знаете, печень пошаливает, как взовьется-взовьется — я скорее на воздух, прикатываю сюда, и странно: помогает! Вот только холодновато стало. А вы зазнобились, не боитесь без шапки? Трясет вас.

— Нет… У меня… у меня женщина умерла на столе. Случилось так… Близняшки у нее остались.

— Пойдемте-ка к нашему огню, я познакомлю вас со своими, жена там и дочка, и паренек один… собираются вроде пожениться.

— А у Иришки, знаете, так ведь и нет детей…

— Да, неприятно… А он, знаете, хороший мужичок, уже наметил тему для диссертации. И не то, чтобы взять, что под ногами лежит, а ищет парень. И главное — честный, принципиальный, для меня это очень важно… Смотрите, а то вы совсем посинели.

— Нет уж, я пойду… меня ждут там… тоже честный один и принципиальный! — сказала Лидия Васильевна с вызовом и улыбкой.

Она запахнулась крепче, так как ветер прямо-таки выметал ее с пляжа, потонувшего в черной сини, и пошла по песку к еле видным камням, подгоняемая бабаханьем волн.

У трубы еще раз оглянулась. У огня в кустах сидел человек, которого любили, жалели, берегли и для которого так много значило это море. О чем он думал сейчас?.. Впрочем, ее уже не интересовало. И зачем только раскрылась ему? Глупо.

Выбежав к шоссе, Лидия Васильевна остановилась, унимая стучавшее сердце. Было почти темно, машины вжикали, проносясь мимо, ослепляя огнями. На противоположной стороне над автобусной остановкой горел фонарь. Трое людей топтались под ним, то и дело вылезая на дорогу и глядя в сторону приближавшихся фар.

Лидия Васильевна двинулась вперед. Автобус проплыл мимо, обдав теплом и запахом бензина, таким острым после моря. Люди торопливо вскакивали в освещенную дверь. Ей так захотелось не упустить автобус и поехать домой к Никите, сидевшему одиноко из-за того, что его мать… И она, едва не промахнувшись, вдруг вскочила на подножку. Ее рвануло, прижало к захлопнувшейся двери.

«Что это я? С ума сошла! Вот уж несерьезно… Виктор бог знает что подумает, искать кинется. Знает, что я пошла к морю… Да нет, не кинется, поймет — уехала… Однако этого никогда не бывало… А если бы я там ждала, а он бы вот так?.. Но он заслужил, заслужил! Он мне этого не простит — и пусть… Так лучше. Сразу. Без объяснений… Только так и можно. Никита, маленький мой, ты сидишь там и не знаешь, как мучается твоя мама…» Ей стало жалко-жалко себя, и слезы подступили к глазам. Она села, опустив голову, желая только быть дома, увидеть своего мальчика — и все… все…

Автобус тяжело лез в гору, темные окна отражали редких пассажиров.

А не она ли утверждала недавно, что неизвестно еще, кто настоящая жена? Но коли она жена, то как же должен волноваться Безуглов? Но так ли это? Или не так?.. И почему этот самодовольный Азаров, подумала она вдруг с ненавистью, вот уже второй раз влезает в ее жизнь? Ну, прямо с ногами! То есть, второй раз что-то меняет в ее жизни?..

Почему она не сказала ему всего? Разве не нашлось бы что сказать — спокойно, логично? Надо было отхлестать его. Ах, следовало бы его отхлестать!

И слова застучали, завертелись в голове и на языке, рвались из груди, надсажая обидной их бесполезностью:

«Вы слышали, один социолог утверждает, что современные мужчины — виртуозы безответственности? Разве не точно? Все ложится на плечи и силы женщины! Ах, у женщины не удалась жизнь, не сложилась — у скольких женщин она почему-либо не сложилась: тут и физика, и психика, и смерти, и работа — так пусть женщина сама справляется с обстоятельствами, с чувствами, с жизнью! Да, женщины стремятся к независимости, к самостоятельности, все стараются брать на себя. Но мужчины — мужчины умывают руки! Вот чем обертывается наша эмансипация. В некоторых случаях вас очень устраивают сильные женщины, не правда ли?.. Постойте, а вы знаете, что бывает изгажена судьба целого поколения женщин? Слыхали вы когда-нибудь о „деформированности возрастной пирамиды“? К чему, например, приводят войны? Так вот, случается, уже в момент рождения девочек ясно, что многие из них никогда не станут женами… Просто их женихи не родились. Вот уж эти-то непременно должны быть и самостоятельными, и сильными!.. И выдерживать все: работу, страдания, нарекания, одиночество… А вы, достойные мужчины, вы…»

Она спохватилась, встала, пошла к двери. Теперь в ней была полная растерянность. Наверное, следовало все-таки выйти и вернуться. Но тут же трезво подумала, что интервалы движения по вечерам велики, в обратную сторону автобус может не скоро пойти, и все равно Безуглов заждется. Значит, надо ехать домой. Конечно, ехать, раз направилась!..

Автобус остановился, двери раскрылись, и она — вышла.

На остановке в обратном направлении никого. Автобус, видно, только что отошел. Одиноко тлел фонарь, прикрепленный к черноте, освещая красные и синие стеклянные витражи в павильончике, наполовину повыбитые.

Лидия Васильевна перешла на ту остановку.

Она убеждала себя, что так нельзя — разойтись надо серьезно и честно. Сейчас поехать к нему и всему положить предел, и жить одной, и работать, работать — руки снова обретут твердость, и не станет она ни на кого оглядываться, и будет у нее маленькая, но надежная семья — она и Никита… «Но нельзя же так уезжать», — неуверенно думала она.

Начал накрапывать дождь. Автобуса все не было, и не было никого вокруг. Дрожали огни за аркой въезда в Академгородок, бледное световое зарево стояло там над бором, шоссе тонуло в темноте справа и слева, изредка на нем возникали фары и пролетали мимо. Лидия Васильевна вспомнила, что в сумке лежит кожаная кепчонка, достала, натянула на голову. Ветер нес листья, они налипали дорожками на черное, мокрое шоссе.

Когда-то она пыталась рассказать Безуглову, как донимали ее мужчины. «Я ничего не хочу знать, ты моя женщина — и все», — сказал он. «Моя женщина — и все». Так мог сказать только он… Если бы он видел, как стоит она тут в темноте, в дожде, одна, и как дождь дубасит и дубасит ее в спину кожаного холодного пальто.

Слезы душили Лидию Васильевну, и она все плакала, плакала.

РАССКАЗЫ

ЭТО БЫЛА ТАНЯ

Это трудное дело. Не всем

по плечу

и по росту.

Но ведь я говорил же, что быть

Человеком —

не просто.

Б. Укачин, алтайский поэт.

Алтай обрушил на меня сияние снега, тишину горных долин, неповторимое сочетание дикости с современным ритмом жизни и мысли о собственном невежестве и растерянных днях. Его маленькая столица, древняя Улала, втянутая в горный мешок, давно уложилась, утряслась там со всеми домами и домишками, заборами, сараюшками и сортирами на отшибе, а теперь торчала из него новостройками, трубами, остовами будущих зданий, подъемными кранами и пиками пихт.

Длинные черно-зеленые пихты заселили центральную площадь между обкомом и гостиницей. Осыпь огнями любую — и празднуй себе Новый год. Но из тайги привезли еще красотку, и кран устанавливал ее в деревянные ясли, придерживая за шейку, а она гордилась, расправляла юбки.

— Вот уж город на свой салтык! У вас тут уживается и забытое и современное, национальное и европейское. И несовместимое, кажется, совмещается, — отходя от окна и прощаясь, говорю я красивому человеку, знатоку и защитнику здешней культуры.

— Наша цель становится все ближе, — отвечал он, выйдя из-за большого стола, и слова его могли одинаково сойти и за стихи, и за «шапку» в газете.

Умное лицо его сдержанно улыбалось в отсвете белых хлопьев, плывших за окнами, а во мне вдруг пропела строчка, пойманная вчера:

…Пусть в потомках стократно разрез моих глаз повторится…

Пройдя облисполкомовским коридором, мимо кабинетов, соединявших казенность с домашней непринужденностью, я заглянула в конференц-зал. Но пленум скотоводов закончился, исчезли вчерашние бешеные парни, и вообще везде было пустовато — наступало время обеда.

Только в вестибюле внизу двое спортивных ребят слушали немолодого курносого человечка с растопыренными ушами.

— А вместо рыбалки забросили начальника за семьдесят километров — штиблетики скинули и в сапоги обрядили. Дескать, плевать, что из треста. Хорошо это?

— И правильно, пускай не думают, что геология — прогулка за лунным камнем, геологи — работяги, копатели, ходоки…

Они говорили по-русски даже без акцента — здесь многие так говорили, и это вызывало чувство какой-то великолепной ошибки, допущенной природой. Я выбрала на книжном лотке брошюру о переходе алтайцев на оседлость и делала вид, что просматриваю. Влюбившись за два дня командировки в Горный Алтай, ловлю черты национального характера и внутренне уже выписываю его…

Как прежде случалось, эти двое показались мне в первую минуту чуть ли не близнецами: крепенькие, иссиня-черные. Но у одного лицо нежное, с румянцем сквозь смуглость, у другого дерзкое. Они расспрашивали ушастого, сколько оборудования завезли на открытую золотоносную жилу, а он все брюзжал, отставляя губу и браня, видимо, начальника партии:

— Нет уж, простите-извините, но это свинство — и геологам надо людьми быть. Вот вы геологи…

Ребята слушали с застенчивым или даже со смущенным достоинством.

…Пусть в потомках стократно разрез моих глаз повторится…

В столовой гостиницы среди голубого пластика и цветных плафончиков, как-то нервически, вразнобой, спускавшихся с потолка, множество русских лиц — гостиница переполнена, мне еле устроили номер, и то пришлось разориться на люкс.

За моим столом молоденькая алтаечка с длиннобородым пергаментным стариком в капоте на лисьем меху, перехлестнутом поясом. Доедая вторую порцию пельменей (хотя мне не надо бы брать и первой), я не выдерживаю и прошу показать пояс. Девушка разъясняет, что свекор ее — казах, а пояс достался ему от прадедов.

Старик сразу отстегнул ремень и протянул через стол. Я испугалась, что он рассыплется у меня в руках — до того растрескалась толстая желтая кожа. Но серебряная чеканка крепкой вязью держала куски, и старик похвастал, что обещал ремень внуку — пять лет человеку, а видно, каким будет джигитом.

Я все вертела реликвию, доставляя удовольствие старику, когда за соседним столиком устроились женщина и два парня в поролоновых куртках — может, из лыжников, что толпились на площади у автобусной остановки. Говорят, в субботу и воскресенье в здешних горах — как на модных трассах Швейцарии.

Пока они составляли свои пельмени с подносов на стол, я поняла, что женщину знаю, видела где-то. Библейски тонкий нос, два огромных удлиненных глаза, прямой пробор в рыжеватых крашеных волосах. Иконописность нарушали шерстяная косынка, завязанная узлом на груди поверх свитера, и брюки, выдававшие к тому же вовсе не палехские линии (ох, мне бы тоже не надо было зариться на пельмени!).

— Не балуй, Тэке! — Стукнув по руке невысокого юношу, у которого на жестком лице улыбались одни лаково-черные суженные глаза, женщина отобрала у него тарелку, подвинула к себе. — Взял гуляш, теперь не стони! — Она скорчила ему рожицу, засмеялась и скользнула взглядом по мне.

И взгляд и голос, густой, резковатый, я знала. И смех знала — низкий, довольный. Может, певица или актриса и я видела ее в театре? Взяла мальчиков и приехала погонять на лыжах. Теперь все горнолыжники. Тот, который постарше, лет тридцати, явно расейский — огромный, широкоскулый, озабоченный едою; второй, вероятно, из здешних. Но именно этот, кажется, и занимал ее. Впрочем, на Алтае мальчишество вовсе не признак возраста, и разница между Тэке и женщиной могла быть и не столь велика. А брюки на ней подзатертые… Откуда же помнилась? Какая-нибудь встреча в клубе, на предприятии? Библиотекарь?

Сердитая на себя, я ушла — всегда раздражаюсь и мучаюсь, если не удается вспомнить человека. Шут знает, что такое — выпадение памяти!

Хорошо, что меня ждали и надо было фиксировать и обобщать нечто поважнее своих ощущений: состояние театральной культуры алтайского народа.

Потом я отыскала старую актрису…

Потом я долго стояла на площадке будущего театра, замороженного не зимою, а трудностями экономического и еще кой-какого порядка, размышляла над непоправимостью потерь: актерская труппа, которую готовили в одном сибирском театральном училище, испечется раньше, чем это здание, и, чего доброго, разбредется, растеряется — начинай сначала.

Сумерки притиснули город к земле — только светились над ним лысые, облитые снегом, горные макушки. Огни неярко помаргивали сквозь морозный туман, помаргивал обглоданный месяц, подвешенный на уровне гор. Я зашла в магазин, недавно отстроенный, судя по необъятным стеклам витрин и дверей, — просто так, поглазеть, чем может удивить Горно-Алтайск.

Торговали тем же, чем в Барнауле, Новосибирске, Свердловске: эластичными чулками, надоевшими тканями, глупыми сувенирами, дешевой пластмассой и дорогим бездарным трикотажем. Магазин был пуст и невероятно длинен и обширен — алтайцы в своих проектах тоже замахивались. Люминесцентный свет заливал обманчивую пестроту товаров и скучающих продавщиц. Все своеобразие свелось к бумажке над парфюмерной витриной: «Крема́ для лица».

И вдруг в глубине что-то блеснуло, сверкнуло черно и шелковисто, мягко шевельнулось, поманило. Я пошла через магазин.

Вдоль полок с мужскими шляпами и ушанками с кожаным верхом почти в музыкальном ритме были развешаны соболя. Связанные по два, по три, они свисали с крюков хвостами вниз. Баргузинские или какие — кто ведает, но что настоящие — ясней ясного, не будь даже указана цена.

Только тут я узрела знакомую троицу, обедавшую днем рядом со мной.

Дама перетряхивала одну за другой шкурки, которые подавала продавщица, прикладывала к плечам, к голове, смотрелась в зеркало сосредоточенно, отчего резче обозначались складки возле губ, вопросительно оглядывалась на спутников: «Хорошо?»

Было очень хорошо. И тот, с лаково-черными глазами, Тэке, понимал это. Совсем сузившись, глаза ласково оценивали не соболей, а ее.

Это удивительно, что делает дорогой мех с женщиной. Вся красота и стать вдруг обнаруживаются.

Две шкурки на плечах поверх серой строченой курточки, шкурка над рыжеватыми крашеными волосами, надменно прикрывшая лоб… Я смотрю на ее лицо в рамке меха и вижу, как еще хорошо и свежо оно. Гордость, сознание своей силы, милая острая усмешечка — и меня буквально раздирает от ощущения, что я знаю ее, знаю… Только не могу вспомнить. Ощущение сверлит мозг, физически копошится в голове — с ума сойти! С равнодушным видом рассматриваю совместно с соболями и комбинированные ушанки, но не отхожу от прилавка.

— Все, ребята, беру! Ха-ха. Пожалуйста, вот этого и этого. А, и этого еще! — лицо отчаянное, счастливое, как у девчонки (господи, где я видела его?). Она засмеялась (густой, низкий, уверенный смех — знакомый-знакомый!) и побежала платить. Не пошла, а побежала, зная, как это забавно, хорошо, когда она, дурачась, бежит.

В конце концов, неприлично стоять и пялить глаза на чужую радость. Я ушла в дальний конец, где на полу были навалены ватные полосатые матрацы. Матрацы меня мало интересовали, и я продолжала следить оттуда, как ей заворачивали покупку, как она понесла ее к выходу, держа за веревочку, оглядываясь на парней и победно смеясь.

Еще бы не смеяться, собольки по триста с лишним рэ. Запросто отвалить тысячу рубликов! — кто она, эта женщина? Кто ее знает, может, чья-нибудь заслуженная жена — генерала, ученого, академика приехала дурака повалять, а заодно и посорить деньжонками. Теперь будет носить тысячу на плечах и нос задирать.

Небо почернело, и месяц словно бы протер кто — смотрел он уже весело, приободрясь, и воздух был крепкий, душистый, не морозный, а только настоенный на морозце — хорошо! Честное слово, счастье не в соболях…

Было видно, как горы, не очень высокие, чередой обходили город — то ли дозором, то ли беря в кольцо — в темноте не понять.

Я двинулась в сторону ткацкой фабрики, но темень и узкие улочки, со слепыми из-за ставень домами, погнали обратно. Проходя мимо зеркальных витрин, затянутых инеем, дробившим свет, я невольно припомнила соболей и глаза, глянувшие на меня из-под меховой опушки пристально-тревожно, — и чуть не вскрикнула: да это же Таня! Не может быть?! Да нет, конечно, она. Таня, Таня! Память быстро-быстро утончила черты, расчистила от морщинок, убрала складки около губ, подтянула фигуру, и выходило — точно она, Таня… Таня! А фамилии не помнила. Опять не помнила. Да разве возможно вспомнить через двадцать пять лет? Или около того. Когда и знакомы-то были всего ничего — ну, месяц, два. А потом мы уехали, и все затянулось временем. Но то, что она Таня, я помнила. Она стремительно всплывала из дальних лет, казалось, я только и делала, что думала о ней.

В гостинице справилась, не остановилась ли такая женщина с двумя молодыми людьми? Зовут Татьяной, одного из мужчин — Тэкэ. Татьян в гостинице насчиталось четырнадцать — ни одна фамилия ничего мне не подсказала. Тэке вообще не проживал. В вестибюле и на лестницах я озиралась, в коридоре присматривалась к дверям, будто за любой скрывалась она.

Таня могла покупать соболей — теперь мне представлялось все очень естественно и не вызывало возражений. Муж полковник, или, наверное, уже генерал — тогда, сразу после войны, имел звание майора. На фронте командовал батальоном, а потом учился в Москве, в академии.

С тоски я отправилась заваривать чай. Сервис тут понимали на свой манер: на круглом столе, на зеленой скатерти, стоял наизготовку белый пузатенький чайник, в бытовой плевался и шипел титан.

Чай заварился отменный, но, проходя мимо толстой пожилой дежурной по этажу, я увидела в кресле курносого геолога с растопыренными ушами, как-то неожиданно для себя, вильнула в салончик, где в одиночестве надрывался телевизор, и села там на диван с чайником в руках.

Телевизор сообщал на алтайском языке о подвижничестве чабанов, я послушала и привернула звук — теперь явственней было, что говорил геолог:

— Полушубок добыли шикарный всего за двадцать пять рубликов — раз, у меня, простите-извините, такой на фронте был, — даже брезгливый тон он, казалось, сохранил с утра. — Радиста от маршрутов освободили, а меня можно в выкидушку — так что и рация не достает… И всякий раз на базовом лагере — простите-извините — в тайге — баню ставят!

— Рубленую? — поинтересовалась дежурная.

— А что же, леса жалко или людей? А я вам скажу: все ради своего удовольствия, ради удовлетворения, так сказать. Сам свидетель! Напарились они раз с поварихой, выскочили одна за другой да в речку и легли, — так я не знал, куда деваться.

— А чего же, — невозмутимо сказала дежурная, — у нас вон в снег сигают — это все одно.

— Да я о чем, простите-извините, — ради собственного удовольствия, так ведь?

Я поняла, наконец, что начальник партии, которого он срамил, — женщина. Мне стало противно, я вышла из салончика и отправилась ужинать сыром и колбасой в свой зелено-голубой люкс.

В этой стране преобладал зеленый цвет в смеси с голубым — в учреждениях, магазинах, гостинице. Голубые двери — стены зеленые, зеленый фикус на иссиня-голубой стене, голубые кровати — зеленые одеяла и скатерти. При несколько казенной лаконичности линий все пребывало где-то в сороковых или даже тридцатых годах, когда форма пасовала перед содержанием. Не думаю, чтобы зеленый замо́к гор и опрокинутая над ним синяя чаша так странно ограничили воображение местных строителей и хозяев. Но как бы то ни было, ничто не развлекало меня, даже сосредотачивало на прошлом, и я беспрепятственно переносилась мыслью и сердцем в нелегкое послевоенное время.

Шумела весна — первая победная. Я только что вышла замуж, и существование окрашивалось в лирические тона. Все, что не касалось этого, я пропускала мимо собственной персоны. И молодую женщину, которую встречала на лестнице то с сумками, то с ребенком, кудрявой девочкой лет двух, длинноносенькую, суровую, часто заплаканную, я исключала из круга своего бытия.

Они жили под нами, на втором этаже, и часто по вечерам или ночью у них там возникал шумный разговор — женский голос надсадно что-то доказывал, мужской вторил, бубнил, сплетался с ним в крике, в странном, точно во сне, вихре слов; иногда там падали вещи, и тонкий детский плач покрывал все.

Я уже знала, что жилось ей непросто. Еще бы: такая суровая, вечно нахмуренная, грубоватая, одетая не то чтобы скромно, а неинтересно, а он молодой кудрявый атлет, с волевым насмешливо-бесшабашным лицом, со звездами на плечах, в длинной тугой шинели — я видела, как он седлал по утрам мотоцикл и уносился, оставляя за собой хвост дыма и мальчишечье восхищение.

Через час или два она уже тащила по лестнице, сердитая и нелюдимая, сумку с кульками в одной руке, девчонку — в другой. У нас не было ни военных, никаких других особых пайков, и сумки меня не обременяли. Впрочем, потому я, возможно, преувеличивала их обилие у нее.

Цвел жасмин, и в пропитанной одуряющим запахом и теплым ветром комнате я готовилась к госэкзаменам. Отупев от античной философии, уже путая Гераклита, Фалеса и Парменида, их общественные и правовые учения, я нашла способ развлечься: проверить почту. И захлопнулась! Вот так, банально захлопнулась: дверь рванулась из рук и клацнула перед моим носом.

Босая, неприбранная, в сквозном, из дешевенького жоржета платье, я кинулась к соседям. Все, кого успела узнать, оказались на работе. И тогда я спустилась к ней.

Через минуту мы бегали по лестнице вверх-вниз, примеряли и пробовали ключи, топор, налегали вдвоем на двери, но замок был довоенный, а родители мужа любили делать все надежно. Вместо того, чтобы огорчаться, мы смеялись, будто произошло нечто остроумное, — думаю, обе радовались случаю познакомиться, тому, что мы одногодки, а мне еще нравилось, что она не хмурилась и сразу же стала говорить мне «Маринка» («Маринка, вы не так», «Маринка, дайте я»).

Она улыбалась — и оживали твердые темные губы и родинка у подбородка на щеке, в лице появлялось что-то писаное, все в нем очень точно поровну раздвигалось в стороны — этакая классическая симметрия или… иконопись, что ли. Поблескивали белки огромных, чуть выпуклых, серых глаз, поблескивали зубы, и становилось видно, какая она смуглая («Так с Людмилой же приходится часами гулять!»).

Людмила, держась за стенку растопыренной ладошкой, заносила ножку на ступеньку и поднималась к нам. Занесет одну — подтянет другую.

— Куда ползешь, букарашка? — прикрикнула мать, глядя, как пыхтит и заносит ножку кудрявая ее букарашка.

Кудри у Людмилы в отца, и это почему-то было смешно: два года — и такая густо кудрявая.

Я стояла в тапочках, которые выдала Таня, и не знала, что делать: до прихода мужа оставалось два часа, за дверью оставались Сократ, Платон и прочая философия.

— Ничего не попишешь, надо вещи принимать такими, как есть, идемте ко мне чаи гонять, — скомандовала Таня. Просторечные выражения моей бабушки уживались у нее с самыми литературными.

Комнатки у них такие же, как у нас, но первая тесно заставлена и освещена белым дымом тончайшего тюля. Главное место занимала кровать светлого дерева, с покрывалом в невиданных, малиновых по белому, цветах. На столе на грубой клеенке синяя фарфоровая чашка на ножках с остатками молока — Людмила не допила.

Таня и впрямь собрала чай и поставила еще такие две чашки. Уловив мой взгляд, сказала просто:

— Юра привез. Вон кровать, белье постельное и мотоцикл. А мне ничего, только этот халат — через военторг брал, можно было или — или, а он у меня хозяин, — усмешечка тронула ее губы, лукавая и острая.

Но по тому, как двигала она изящную посуду, как запахивалась в стеганый халатик, я видела, что она была не против всего этого.

— Давай-ка отвернись к стенке и спи! — приказала Таня Людмиле.

В голосе, движениях, в твердой размашистой походке было действительно что-то грубовато-простоватое. Но она нисколько не выглядела несчастной или замкнутой, наоборот — умела властно прикрикнуть, поддеть-пошутить, посмеяться, и это задорное, даже женственно лукавое так и вспыхивало в серых, открытых глазах, во всем продолговатом смуглом лице, усыпанном родинками по щекам и подбородку, — та, которую я заметила раньше, была лишь заглавная среди прочих.

Незаметно мы перешли на «ты».

— Родинок-то у тебя — счастливая!

— Счастливая, — согласилась она со своей улыбочкой-усмешечкой и почему-то стала рассказывать, что Юра у нее из Полтавы. — Я до сих пор удивляюсь: с детства была влюблена в Украину, в ее парубков и девушек, с венками и песнями, в белые хаты в вишневых садках — все Гоголь, конечно, но все равно странно. Будто с тех пор ждала Юрку. Только с мамой у них не складывается, слишком категоричная. Да и он тоже. Уехала к брату в деревню и глаз не кажет — воспитывает. Юру, конечно, воспитывает: не ее, видишь ли, у него школа. А в общем — так это, просто нервы. Ну, и у него нервы. Два раза контужен был. Мы ведь на фронте и поженились.

— Как, ты была на фронте?

— Да.

— Мобилизовали или сама?

— Как сказать? Предложили.

Я молчала, глядя на нее уже по-новому, и эта ее походка, и то, как звала она меня «Маринкой», и особая небрежная властность во всем, даже та ее нелюдимость приобретали теперь иное значение.

Значит, была на фронте. А я ненавидела Гитлера, работала на укреплениях Москвы, но когда в нашу маленькую комсомольскую организацию пришел парторг нашего большого учреждения и спросил, кого, по моему мнению, можно рекомендовать в разведшколу…

Но у меня были тысячи причин, тысячи! А у нее были тысячи причин идти.

Я вспомнила нашу промерзшую квартиру с отключенным отоплением, едкий дым кирпичной печки, сложенной посреди столовой, коптилку: сижу на диване, кутаюсь в шубу, смотрю сквозь дрожащий, тусклый, дымный свет на четыре черные буквы, широко поставленные над газетным подвалом: «Таня». А через некоторое время — та же газета, тот же дым в глаза, та же сосущая пустота в желудке и над таким же подвалом заголовок: «Кто была Таня».

Таню ту замучили, истерзали, подтянули под страшный глаголь гады, сволочи, фашисты. Москва волновалась, говорила о «Тане», а мы, ее ровесники, думали о ней ночами.

Эта не погибла. И за именем ее не было другого. И была у нее иная задача, но служила она тому же: уничтожить гада, свести его с земли.

Таня как-то неверно истолковала мое затянувшееся молчание.

— Вот ты скажи мне, почему так часто и так несправедливо обвиняют женщину на фронте? — спросила глухо и посмотрела на меня осуждающе и строго. — До чего одиноко и сиротливо ей. Хочешь, расскажу, как мы шли в наступление?

Я слушала ее голос, низковатый и теплый, становившийся временами жестким, деловым и непримиримым, и думала, как много порой берем мы на себя, пытаясь судить о чужой жизни.

Шли мы в наступление. У меня не хватало бинтов, и я ругалась с Ольгой, сандружинницей. Какой-то раненый санинструктор попался и отдал мне свою сумку — представляешь, ему она больше не требовалась, он возвращался оттуда. У него была прострелена рука, а я завидовала ему. Завидовала и артиллерии, остававшейся на местах… У дороги лежал раненый, гимнастерка на животе вздулась, оттуда выпирало желто-красное, и сам он был желтый и все просил: «Братцы, помогите, братцы, помогите!» Никто даже не нагнулся, не утешил. Проходили, зная про себя что-то более ужасное, чем этот раненый. Каждый думал, что, может быть, идет на более страшное. И каждый нес в себе очень большое и важное. Было так, будто каждый жил последний час и жил не для себя.

А раненые все попадались, кто руку нес, кто корчился на ходу, кто был желт, кто сер, кто почти черен. Разминуться трудно — шли по узкому прогалку среди минированных полей, вязкая почва смесилась в грязь, в грязи трупы застряли. Шли по грязи и по трупам, не поднимая голов шли, а в уме у меня все раненый у дороги. И уже когда спускалась в траншею, подумала, что вот так же, может быть, буду лежать я, никто и не взглянет, а если бы попала домой, то как бы волновалась мама. А если бы увидали его в Москве, на постели, как жалели бы все и плакали…

Таня откинула штору на окне и недобро смотрела вдоль двора — лицо ее снова было хмуро и нелюдимо. И вдруг улыбнулось — и словно открылось, распахнулось. Я посмотрела из-за ее плеча — по двору шел Юра, огромный, ловкий и, кажется, — чуть сутуловатый.

Она окинула взглядом мой хлипкий наряд и стала быстро расстегивать пуговки на халате.

— Надень, я другое накину. Вот удивится! Решил, что законсервировал меня в этих четырех стенах: одна и одна, представляешь? С войной подружек растеряла, а если и уеду куда, терпеть не может — весьма строг у меня, не дай бог поднять кому-нибудь на меня очи! — Таня опять засмеялась, видимо, довольная этим обстоятельством, и вся подобралась, подтянулась. И по тому, как посмотрелась мимоходом в зеркало и поправила волосы, я поняла, что очень важно ей, какой найдет ее Юра.

Полночи проворочалась я, думая о Тане. Не раз еще чаевничали мы с нею, и образ ее так отделился от первоначального, что я совсем не помнила его и восстановить не могла.

На фронт она ушла с первого курса авиационного института, попала в отдельный батальон противотанковых ружей, чудом выжила. Как санинструктор всегда находилась в круглых окопчиках стрелков, перевязывала их, вытаскивала, отправляла раненых в медсанбаты, а порой делала что придется.

Мне тогда часто рассказывали удивительные истории танкисты, саперы, разведчики. Один солдат с Кавказа, Савка, отчаянный, сорвиголова, винтовкой образца 1895 года, которую нашел в хате, сбил юнкерс, прямо в мотор попал. Начал юнкерс гореть, начали бомбы рваться. Командир полка говорит: «Что тебе за это?» — «Дайте, — говорит Савка, — пачку папирос, больно махорка надоела». Орден получил, восемьсот рублей денег. Вот помнила — Савкой звали. А для Тани важнее было донести до меня какие-то общие вещи, саму обстановку, атмосферу, что ли. Она сбивала мои представления о войне как о картине кровавого ужаса до странного бытовизма, до кошмарного привычного существования.

Она умела рассказывать, а я слушала и маялась мыслью, что в нагретом солнцем ящике за дымом заграничного тюля пропадает умный, деловой человек, и уговаривала Таню отдать ребенка в ясли, идти учиться и разносила Юру за пассивность и малодушие. Он посмеивался, что его устраивает такая жена, она смотрела снисходительно, будто горожу ересь, по часам кормила Людмилу, наглаживала ей кружевца, вдалбливала одни и те же книжки и рассказывала, каким боевым комбатом был Юра, в его присутствии, а без него — как нужно создать ему условия для учебы, потому что в жизни он этих условий не имел и многое от того потерял. И я в какую-то минуту ощущала, насколько она опытнее и старше меня, и замолкала.

Странно, но я почти не слыхала больше шума у них по вечерам — может, без мамы утряслось все, а может, и прежде я что-то преувеличивала. Как-то Таня сказала только: «Мы вам устроили сегодня, наверное, всенощную? Я, видишь ли, не так воспитываю ребенка, ему из своей академии видно, как я воспитываю». — «Нет, я ничего не слыхала». — «Да? А я боялась». Правда, я ничего не слыхала. А мама ее так и не приезжала.

Утро я, конечно, проспала. Столовая (тоже зеленая! и тем напоминавшая нашу студенческую — или меня швыряет в то время?) оказалась пуста. Впрочем, было воскресенье, и люди разбрелись по своим неделовым делам. Такие-то и у меня нашлись. Я пошла по городу, пересекая по диагонали стиснутые горами улицы, и вышла на Майму, пухло занесенную вчерашним снегом.

Веселые соцветия лыжников были раскиданы по горам. Синие, красные, желтые пятна унизывали белоснежные склоны, ракетами прошивали спуски, фонариками светились в голом чернолесье. Вдоль по реке разгонялись цепочки мальчишек и девчат, отдельные фигурки пестрели на слепящем снегу. Возможно, среди них двигалась и Таня со своими телохранителями.

Вглядываясь, я старалась не сбиться с едва проложенной тропы, не провалиться в снег. Впрочем, он сыпал основательно лишь два последних дня. Черными оскалами зияли разводья, грозясь дикой водой. Конец декабря, а Майма скалилась. И горы не завалены снегом. Одна вон лежит, как древнее чудовище: голова прижата к земле, огромное тело взгорбилось, ноги подтянуты, а голая кожа, морщинистая, задубевшая, едва припорошена — складки выпирают ребрами. Алиментная — та принарядилась, закуталась и парит на зеленых крыльях сосен. Теперь она зовется Комсомольской — молодежь выправляет накладки истории.

Я шла вдоль реки, вдыхала снежный воздух, щурилась от солнца, снега и ярких курток — и вдруг остро ощутила благополучие этой минуты, спокойное, полнокровное дыхание земли. Я искала Таню, уже не очень молодую, но здоровую и веселую, оставшуюся жить, чтобы пользоваться этим благополучием. Она прошла ад. Она двадцать раз могла расстаться с жизнью. Она заслужила, ах как она заслужила!

Кажется, я и сейчас слышу ее голос, она всматривается в события и немножко, самую чуточку, гордится, а может — мне только кажется.

Еще до наступления стояли мы в деревне, и был у нас котенок и полутакса Мишка. Лежу я как-то на кровати, со мною звери, и вдруг дом и земля сотряслись. Я бросилась на пол. Недалеко — в окошко видно — вздымаются черные столбы. Все бегут к щелям. И я кинулась. Смотрю — из дома трусит котенок, схватила его — и в щель.

Бомбил немец с тех пор по два раза на день — к завтраку и к ужину. А Мишку так и возили за собой.

Пришли в одну деревню — никого, единственный дом, остальные дымятся. Полный подпол картошки, веревки с луком развешены по стенам, пять кур на насесте. А из-под сена вышла курица и с нею штук двадцать крохотных желтеньких и черненьких цыплят. Сердце разрывалось от жалости: кто же кормить их будет? Ведь осень, хозяев нет…

Била артиллерия, шлепались мины — сразу воронки кругом. Мы выбежали, оглушенные, из траншеи и залегли под корнем вывороченной ели. И только Юра встал во весь рост, пораженный тишиной. Ему кричали, чтобы спрятался, а он стоял и даже голову не пригнул — оглох он.

Я думала, что бомба у меня на спине разорвалась, потеряла сознание. А меня только землей прикрыло. Когда лежала в госпитале во Владимире, почему-то особенно поражали девчонки, раненные в грудь. Не в грудную клетку, а именно в грудь. Ужасно. Об этом не думаешь, но ведь это на всю жизнь. И еще — когда осколки в глаза или в лицо.

Когда возвращалась в роту после контузии, Спас-Деменск был взят, и часть находилась за ним. Поехала на Вязьму. Над машиной прошли самолеты, завыли сирены у зенитчиков — а в сторону не свернуть, поля минированы. Страх постепенно вползал в душу — я знала, что беременна…

В Вязьме в комендатуре какой-то майор искал десятую армию — близко находилась от нашей тридцать третьей. Поехали вместе. Легли на дно кузова, накрылись двумя шинелями — какой-то каменный озноб бил обоих, зубов не разжать. Подъезжаем к Спас-Деменску — из траншей понесло смрадом, до тошноты. А в Спас-Деменске вражьи трупы сложены штабелями, прикрыты навозом — их так и сжигали. Из комендатуры отвели меня на квартиру — голодная, лежала я на лавке, накрытая шинелкой, а из разбитого окна так дуло в голову…

После контузии лезть в щель я уже не могла — казалось, тут же накроет. Попросту ложилась наземь и закрывала руками голову. А потом страх дошел до того, что и ноги под себя подбирала — пусть уж сразу прибьет!

Хозвзвод размещался в кустарнике. Там все кустарник и овраги, трясины. Машины стояли в ямах, для нас накопаны щели, а в кусточках кругом трупы лошадей и людей.

Нашла я Егора Васильевича — был у Юры ординарец из Щелкова, немолодой, а веселый и добрый. Повел он меня скорей в свое жилище под машиной, под диффером.

Под машиной перина лежала. Егор Васильевич всегда возил с собой перину, и только останавливались, ее выволакивали — и под машину. Или рыли щель, опускали перину и на ночь устраивались, делая перекрытие, а иной раз просто укрывались плащ-палаткой с головой. Под машиной спали валетом.

Мишку брали за четыре лапы, швыряли в машину. И только когда выгружались, выгружали и его. Он уже весь трясся — страшно боялся сирен и бомбежек, визжал и сам в щель лазил.

Часть на части стояла, частей так много, что не знаешь, где твоя щель. Танкисты, минометчики, истребители танков, артиллеристы — зенитки, дальнобойные.

Над машиной торчала замаскированная гаубица.

— Эй, ребята, — кричу, — когда стрелять будете — скажите!

— А ты команду слушай!

Команда с наблюдательного пункта по телефону бежала, передавалась расчету, дублировалась — устанавливалась цепочка: «Заряд, добавочный заряд, угломер такой-то! Огонь!» Я бросалась в перину и — трах — меня сотрясало.

…Гаубиц дальнобойных полно по оврагу, сплошной гул стоит, команды не разобрать. Прислушиваюсь к юнкерсам, вот-вот выйдут бомбить артиллерию.

Противника без конца преследовали. Ночью он отсиживался в болотах и отступал, а днем — бой. Чуть солнышко встает — артподготовка. Час, час тридцать пускают огненные шары катюши. Когда этот кошмарный грохот стихает, заводят песню дальнобойные — шум уходит за передний край. И ждем уже, что полетит авиация в это затишье. И верно, пошли самолеты, за ними танки, а за ними пехота бежит. В лес вступают — лес оставляют, в рожь вступают — рожь оставляют…

Подъезжаем на лошади, до рот осталось метров двести. Каждый себе термос на спину, а лошадей в болоте оставили. Нести сложно, немцы за несколько метров, и уже бряцанье ложек выдавало присутствие бойцов. Пошли, едва рассвело…

Возможно, и не так, и не совсем то говорила Таня. Но очень похоже. А главное, сколько ни вспоминай, не припомнишь, как она спасала кого-то, вытаскивала из окопчика, надрываясь, под пулями и снарядами — не любила об этом, и если упоминала, то мельком, без деталей и красок, добавочно к общему.

Так и не встретив Тани, я свернула с реки в город через сверкающий парк или сад, в котором летом гуляли под шатрами берез и кленов, катались на карусели. За парком выводилось новое здание, и можно было уже догадаться о назначении чинных рядов огромных пустых пока окон, крыла, подвернутого к улице, и низкой, уступом, пристройки, в которой расположат спортзал.

…Сколько раз видели мы, как горели школы! Черное здание на небе и только красные языки из окон. Ничего больше, только красные окна. Одни красные окна!..

А этот дом уже осенью распахнется для ребятни: алтайцев, русских, казашат, татарчат. Сколько надо для них таких домов! Вот и строятся, строятся… Только меняется, совершенствуется архитектура… Война отгрохотала и ушла в историю.

И Таня бегает на лыжах и покупает соболей… Если бы не война, кончила бы она институт, вышла бы замуж за однокашника, вместе строили бы самолеты — конструктор из нее получился бы. Жалко мне было чего-то в ней. В странные узлы вязала война людей, иногда из совсем неподходящих концов.

Усталая, наглотавшаяся воздуха, я добрела до гостиницы. Ноги гудели, голова кружилась и чуть пошатывало. Хотелось в тепло.

Солнце лилось вдоль коридорной дорожки мне под ноги. Я шла ему навстречу, стараясь не сойти с золотой полосы, а ее секли и резали дверями, по ней топали черные ноги — люди еще спешили куда-то.

До моего сине-зеленого рая оставалось три метра, когда распахнулась еще дверь и с пузатеньким белым чайником в руках вышла она.

— Таня! — Я так много думала о ней, а возглас вылетел не изумленный, а словно бы она тут и должна находиться.

Женщина с любопытством смотрела, и я представила, как трудно ей докопаться до тех наших дней — ведь шли мы с ней в ногу туда, к последней нашей черте, которую еще не видели, в которую не верили, но о существовании которой начали подозревать.

На обветренном лице ее плавала смущенно-растерянная улыбка, и я, расстроенная, хотела было подсказать, как лицо вдруг знакомо распахнулось.

— Ой, — сказала она и задержала воздух в груди, запнувшись, и опять я хотела подсказать — теперь уже имя, но она воскликнула:

— Маринка!

И мы обнялись. От неожиданности, оттого, что видели молодость друг друга — хотя и послевоенная, подраненная и обделенная, она была прекрасна.

— Это надо же! Где встретились! Как ты тут очутилась? Вот это да! Вот она — жизнь! — больше пока мы ничего не могли изобрести.

Мне стало смешно, что два дня ищу, а дверь к Тане вот она, рядышком — я и это с готовностью отнесла к милым чудачествам города. Сообща мы отправились заваривать чай, а потом в мой люкс. Жизнь все-таки удивительна и прекрасна.

— Неужели ты? И здесь? Чего только не происходит на свете!

— Ну, как ты? Как Людмила? Как Юра? Все живы-здоровы?

— Людмила собирается замуж, но что-то криво получается. Нельзя сказать — непутевая, скорее мать у нее непутевая, некогда было за дочкой следить: то училась, то работала под завязку.

— Ты училась? Работала? Ну, лихо. А Юра? Он-то что?

— С Юрой мы разошлись, — Таня передохнула, села на диван, откинулась на подушки и задумчиво посмотрела на меня. — Да, почти сразу же. Ты не знаешь, мы ведь ужасно ссорились. Он был такой…

— Домостроевец? — Я чуть не сказала «куркуль».

— Не хотел и слышать, чтобы я шла в институт… Впрочем, не потому, конечно, так уж сложилось. Я дома сидела с Людмилой, он учился, блистал, сверкал, носился на мотоцикле, постепенно стал позже и позже домой являться… Я тут тоже оказалась не идеальной, и в один прекрасный день, вернее ночь, не пустила его…

— Так кто из вас домостроевец? — сообразив насчет давности событий, я отваживалась шутить.

— А у него, видно, был резон не возвращаться больше… Я могу все, но признаю только прямые, честные и ясные отношения, — сказала Таня категорично и нахмурилась, как бы положа конец разговору. — В общем, разные мы с ним люди, Маринка. Не надо нам было жениться. А, все как сон — пришло, ушло…

— Война! — вдруг ляпнула я, подтолкнутая сегодняшними мыслями.

— Да, конечно. Война…

Она смотрела строго, мимо меня, в свою прошлую жизнь, внезапно напомнив нелюдимую девчонку, встречавшуюся на лестнице. Но теперь упорство в ее хмуром взгляде почему-то очень обрадовало меня, словно удостоверяло личность.

— Постой, а как же ты… Я подглядела вчера, как ты покупала соболей, и подумала, что Юра…

— Ах, что думать-то… Одна я, Маринка, одна! И ни подачки не приняла от него. Но я геолог…

— Геолог?!

Она усмехнулась задорно-лукаво и воскликнула со знакомой простоватостью:

— И не бери голой рукой — начальник партии.

— А-а, так это ты…

— Угу, геологический.

— Да нет…

— Да, да, институт цветных металлов. Вот прилетела в местную экспедицию утрясать проект и смету на тематические работы по дешифрированию в целях поисков пьезооптического сырья! — выговорила она залпом, будто выстрелила, и расхохоталась: — Какие мы с тобой стали, Маринка, подумать только!

Я прищурилась:

— А значит, это вы, мадам, забрасываете начальство за семьдесят километров от рыбалки, покупаете роскошные полушубки, а в тайге не обходитесь без баньки и, напарившись, сигаете в речку?

— Ты смотри, что она знает! — сказала Таня медленно, и глаза будто раздвинули ее лицо.

Но я уже выдохлась и призналась, что больше ничего не знаю, да и это недостойным образом подслушала у одного живописного дядечки.

— Такой — ноздри по столовой ложке?

Я засмеялась точности ее сравнения.

— Вот гад! Старший геолог в моей партии. Дикий тип. Ты знаешь, как мы переживаем, если кто задержался в маршруте или голодает? А этот ни за кого не переживает, и его никто не может терпеть. Баня ему не дает покоя! Да, я всегда на базовом лагере ставлю баню. А как же? Реки горные, не помоешься. У него в этом году из отряда двух питекантропов извлекла и отправила за пятьдесят километров пешком в баню, да велела за день управиться, иначе будут иметь дело со мной! Не выношу распущенности, мои рабочие в нейлоновых рубашечках являются за расчетом. Ну, ладно, он несчастный человек, его не любит никто.

Она была и новая, и знакомая, сквозь теперешнее обличье все больше проступало прежнее, и через час я утратила восприятие Тани как зрелой, чужой женщины, теперь в каждом движении, из каждой морщинки, из каждой прядки выглядывала юная, насмешливая, лукавая Таня, ходившая машисто, говорившая убежденно. Она и сейчас вышагивала по номеру и рассказывала, уверенная, что мне необходимо знать какие-то общие вещи о жизни, которой жила она.

Вот летела в Ленинград, защищала свой труд — лист геологической карты и объяснительную записку к нему. Очень все прошло хорошо!.. Кстати, ты читала последнюю повесть о геологах? Мне не очень… О нас мало кто говорит правду, как-то все приукрашивается, подводится под общий жизненный знаменатель. А мы — не как все люди, нет…

Чуть солнышко пригреет, все бросаем и летим туда, где никогда еще не были. В жару, в дожди, в комарье, в холод, в голод, в опасности!.. Бывает, по месяцу нет вертолетов, а продуктов — последние крохи. Летим в свои палатки, к которым во время дождя притронься спиной — все, лив-проливень… Техника нас не коснулась, хоть и летают к луне. У меня есть один пронесчастный вездеход — считай, крупно повезло. А! Все это я тебе говорю зря. Ты все равно меня не поймешь, потому что этого плохого я не вижу. Вижу только прекрасное утреннее солнце, которое выгоняет из палатки к костру. Вижу… Да что говорить! Бродяги мы. Горький умел определять это в людях…

Она объясняла про тектонические, стратиграфические и прочие разделы геологии, как порой трудно выяснять строение района. («С водоразделов тащится делювий и прикрывает низлежащие толщи, раскопать невозможно, плащи делювия огромной мощности, прибегаем к косвенным признакам!») Рассказывала, как собирают фауну в песчаниках, как много прорывов случилось в прошлом сезоне — эта рация, например («С дальним отрядом связь довольно условная, слышат только настройку друг друга»), как жалко провожать студентов, которым в сентябре надо быть в институтах, и как хорошо, когда основная работа закончена, начинать редакцию листа — посещение непонятых в свое время маршрутов, неясностей на карте.

Нет, эта Таня уверенней и строже, и то, сколько и что знала и умела она, утверждало ее в жизни. Мне только показалось, что она слишком нервна, неспокойна, — то ли возбуждена встречей, то ли ожидает кого. Разговаривая, все ходила, припадала к окну, что-то высматривала среди сараев, занесенных снегом, прислушивалась и раза два открывала дверь в коридор.

Где-то стукнули, она тотчас выглянула.

— А это ты? — сказала кому-то. — Я здесь — прошу!

И подтолкнула ко мне невысокого молодого алтайца, которого я узнала, — конечно, его она и ждала.

— Пожалуйста, познакомьтесь.

Я протянула руку:

— Тэке? — меня словно подмывало ошеломлять Таню осведомленностью.

— Вот именно! — Блеснули черные суженные глаза на жестком лице, и он вопросительно-быстро глянул на Таню.

— Ну, знаешь ли… — уставилась она на меня, но тут же воскликнула обличающе и облегченно: — А-а, это она вчера обедала рядом с нами и услыхала! Да?

Смеясь, я подтвердила. Тогда они оба тоже засмеялись, и так мы втроем посмеялись еще. И чем больше смеялась я, тем больше смеялись они, и мне стало казаться, что они уже смеются надо мной.

Таня тут же нахмурилась и повернулась к Тэке:

— А я подумала — опять Флорыч. Преуспевает в пошлости где только может — дикий тип!

— Татьяна Васильевна сама дикий тип, — сказал вдруг Тэке, и эти слова и взгляд на нее, насмешливо-нежный, выдали их короткие отношения. — Это она прозвала его так! Представляете, снимали карту на разных участках, ее — запад, Флорыча — восток, а по границе никак не сбиваются. Главный геолог экспедиции прилетал сбивать.

— Действительно, что-то страшное, — воскликнула Таня, опять засмеявшись, уже от неловкости.

— Он говорит, а она молоток поднимает, вот ударит!

— Так он такой пакостник, плетет, не стесняясь. Уже и тут успел про главного геофизика, как я забросила его в выкидушку.

— А рассказал, кто открыл жилу? — пристально-значительно поглядывая, спросил ласково Тэке, так что я невольно воскликнула:

— Слушай, уж не ты ли открыла?

— Открыла и открыла, мы каждый год что-нибудь открываем.

— Однако — золото! — сказал Тэке сдержанно-значительно, едва приподняв на меня веки. «Пусть в потомках стократно разрез моих глаз повторится», — забило во мне, затарабанило, но он уже хитро прищурился. — А он не говорил, как Татьяна Васильевна с поварихой рыбку сетью таскали? В болотных сапогах сорок первого размера — так сос-ре-до-то-ченно работали!

— Надо же было вас чем-нибудь кормить, лодырей! — Таня полыхала, не очень естественно похохатывая. — Зато он представил, как мы с поварихой из парилки выбегали в речку!

— Да? А он видел? — Скулы Тэке напряглись, глаза сузились в щелку. — Вот счастливец! Я думаю, в поварихе килограмм девяносто будет?

— Давайте я снова чай заварю, — встала я, чтобы прикончить что-то неприятное, происходящее тут.

— Подожди, — Таня тоже поднялась. — Тэке… — она задержала дыхание всего на секунду, — я хотела сказать… Мы здесь должны еще поработать… Так что я не скоро освобожусь, и мы не сможем с тобой… никуда пойти… Так что до завтра, ладно?

Она выпрямилась, смотря ему в глаза, темные губы вздрагивали в странной улыбке, а мне показалось — сейчас упадет.

Лицо Тэке напряглось еще более, и было нехорошо видеть, как побелели скулы. Что-то дикое, необузданное промелькнуло в нем.

— Однако завтра вы уезжаете? — Он смотрел на нее жалко, вопросительно. — Нам же надо… поговорить?

— Таня, — вступилась я, — так мы с тобой потом…

— Нет, нет. — Брови ее сошлись, и в голосе зазвенело упорное, то самое, чему подчинялись, наверное, питекантропы Флорыча. — Пойдем, я провожу тебя.

…Она вернулась быстро, почти тотчас. Может быть, довела до лестницы в конце коридора.

— Что же ты, Таня? Зачем ты выпроводила его?

Она села на диван, закрыла глаза и так, словно бесконечно устав, проговорила:

— Не могу я больше, не могу. Кончать надо…

— С Тэке?..

— «Тэке» по-алтайски «лисица», — все так же раздельно произнесла она. — Он и есть лис… — (кажется, хотела сказать «прекрасный лис»). — А зовут его Табару. А по-русски Саша… Однажды в Саянах мы с ним ночь просидели на одном уступе, а барс под нами на другом, и мне не было страшно. Тогда это и началось. С тех пор… да. Он живет здесь, и я опять и опять тащусь сюда. Но теперь все. Все! В моей партии его больше не будет…

— Но он любит…

— Тем хуже. Он на четырнадцать лет моложе.

Она вдруг побелела и легла, спросив, не курю ли я, и пожалела, что она тоже не курит — иногда неплохо бы! — и велела заварить чаю покрепче.

Я побежала к титану, принесла чай и принялась отпаивать ее. Теперь я видела, как далека эта женщина от прежней Тани, и я все гладила и гладила ее плотное плечо.

— Хорошо, что ты здесь, — вздохнула она. — Одной бы не справиться.

— Ну что ты такое говоришь?

— А помнишь, как ты захлопнулась?.. Если бы ты знала, что значили тогда для меня наши разговоры…

Я понимала, что сейчас вовсе и не к месту, и все же спросила, почему она не вышла замуж, оставшись совсем молоденькой.

— А, как сломалось вначале, так и пошло. Трудно потом-то… Ни черта у меня не получается, Маринка…

Действительно, все оказалось сложно. Когда поступила в институт, ее окружали мальчики лет на пять, на шесть моложе, тогда это казалось нестерпимой разницей. И училась, «как зверь», из сталинских стипендиаток не выходила, секретарем комитета комсомола была. А главное — дочку требовалось растить, мама умерла — надорвалась тем летом в деревне с покосами у брата.

— А ему, Кондратенко, дочку я ни разу больше не показала! И денег от него ни копеечки не взяла, веришь? А потом… потом знаешь как? У всех жены, семьи — не для меня это… Ах, да что говорить — мало ли нас таких осталось после войны? Ты посмотрела бы в деревнях — тут это не так заметно. Бабы одни сколько времени всеми делами ворочали… а сейчас подросла молодежь, разбредается, определяется, а они все одни… И дома поправлены, хозяйство налажено, а радости нет. А ты про меня говоришь. Что я?! — голос ее опять задрожал. — Скорей бы кончалась зима и опять в экспедицию, в поле, бродяжничать…

Она усмехалась остренько, хотя глаза были полны слез, и слезы все еще переливались на смуглые, обветренные щеки.

Я смотрела на суздальское лицо, все в счастливых родинках, и верила, что ни копейки не взяла она у Кондратенко и дочку ему не показала, что у рабочих ее чисто в палатках, что не одну еще жилу самоцветную или какую откроет она и что чувство свое к Тэке-Табару заглушит, затопчет в себе. Родинки смеялись у нее на подбородке и на щеках, и была она мне в ту минуту как сестра, и потому в груди невыносимо щемило.

1971

ЮЛЬКА

Ее привезли ночью, положили на крайнюю от двери, сразу за Ксенофонтовной, освободившуюся днем кровать. Свет в палате не зажигали, но Елизавета Михайловна все равно проснулась и видела, как в освещенный из коридора дверной проем вывозили каталку и как долго еще сновали белые фигуры — то нянечки со льдом, то сестры со шприцем.

Ксенофонтовна выспрашивала что-то слабым голосом, Елизавета Михайловна расслышала ответ: «Дежурный врач, кто же еще», — и в ответе прозвучало неодобрение, относившееся, наверное, к той, кого привезли и только что оперировали.

А та лежала на спине, провалившись в сетку кровати, так что верблюжье рыжее одеяло плоско покрывало ее, свет падал на живот и на ноги, лица не достигал, виден был только задранный кругленький подбородок. Но даже по этому подбородку Елизавета Михайловна угадала молоденькую — в ней всегда что-то вздрагивало, напрягалось, когда дело касалось молодости. За многие годы работы инспектором районо молодость стала ежедневной, ежечасной заботой и болью ее.

В шесть утра, когда принесли термометры и с подушек начали приподниматься сонные лица, она невольно опять посмотрела за Ксенофонтовну, дремавшую слева от нее. Там все так же неподвижно лежало под рыжим одеялом плоское женское тело, и в ярком электрическом свете, неуютном и жестком в этот час, темнело на подушке маленькое лицо с круглым подбородком. Сестра нагнулась над ним, загородив на минуту, и отошла, а лицо, казалось, продолжало закрытыми глазами смотреть в потолок.

Ей было совсем немного, может быть, восемнадцать или даже шестнадцать — такие сидели за партами в школах.

Видно, что-нибудь неладное, если оперировали срочно. Чего только не выпадает на долю женщин еще с девчонок. Впрочем, и девчонки пошли разные.

Елизавета Михайловна стала думать о недавнем случае в одной школе — в восьмом классе! — нашумевшем на весь район и выведшем всех из равновесия. И девочка была из хорошей семьи архитекторов, и мальчишки — один сын инженера, другой — партийного работника. Но там была распущенность. Елизавета Михайловна обвиняла родителей, главное — матерей. Когда приходит время любить, и девочки и мальчики ходят с отуманенными глазами, пишут стихи, бегают на свидания, ссорятся с родителями и даже идут против семьи — это она понимала, она не была ханжой, хотя многие и считали ее слишком строгой. Но строгость — не ханжество. Однако тут была явная распущенность. Да, конечно, школа и комсомол, но прежде всего — семья. И фильмы, и литература. Впрочем, не только западные. Современный роман да и пьесы предполагают оголенность отношений, словечко «секс» чуть ли не обязательно в рецензиях и статьях, а уж в разговорах молодежи… Молодежь, которая приходила к ее Мите и Ленке… — да без этого словечка споры не казались им умными! В последний раз она «выдала» им, как они выражаются. Возможно — грубо. Посмеиваются, дьяволята. Скажите, какие застрахованные. Тревога и боль, боль и тревога…

Елизавета Михайловна задремала и открыла глаза, когда мартовский свет, подогретый солнцем, ползал по койкам, в палате шуршал говорок, и маячили завернутые в халаты женщины. С тележки разносили по тумбочкам завтрак.

Несмотря на полноту, Елизавета Михайловна легко спустила ноги с кровати, взъерошила, подбила расческой волосы, умело окрашенные, накинула халат и пошла умываться. Она привыкла двигаться быстро, при случае, в веселом застолье, могла еще тряхнуть «цыганочкой», но, сделав два шага, вспомнила, что двигаться следует медленно, да она и впрямь чувствовала еще слабость.

Когда вернулась, все завтракали, сидя или лежа, однако молча, без обычного утреннего оживления, поглядывая в угол Ксенофонтовны.

Та помнила гиблые дни колчаковщины, и как колхозы зачинались, и как в войну жили, и с утра заводила свои сказки-присказки. Сухонькая, подслеповатая, со съеденными зубами, она говорила тихо и, казалось, без всякой связи с предыдущим, поминая каких-то никому неведомых людей, будто жила в особом мире или во сне, думала там, копошилась в памяти и вдруг выносила на свет. Что-то в ее вязком, вялом голосе, в ее историях-видениях было приманчиво для палаты, живущей куда более реальными ощущениями.

Сейчас она выговаривала новой соседке, поднявшейся в постели:

— Ты, Юлюшка, не садилась бы, полежала бы пару деньков, а то, гляди, как бы чего не подеялось, сказывали — острая ты была.

— Ничего не сделается, тетечка, я крепкая. Подумаешь, что такое. Я тут по третьему заходу.

Голос резковатый, какой-то горловой, и теперь она показалась Елизавете Михайловне постарше, несмотря на круглые, радостные черные глаза и мальчишескую стрижку (впрочем, почти такую же, под Гавроша, как у Елизаветы Михайловны, только более взъерошенную). Взрослое, страдальческое было в губах, своенравно опущенных.

— Тебе который же год? — спросила и Ксенофонтовна.

— Двадцать третий с Нового года, а мне меньше дают. Ну, когда шиньон приколю, еще туда-сюда.

— Не боишься спортить себя? Мы-то смолоду рожали все. У меня их шесть ртов было — вот, какая темнота была. И муж ничего, дозволяет?

— А у меня нету его. Не пожалей Юлька себя, никто не пожалеет, будьте добры — в матери-одиночки! — Она улыбнулась сразу всем доверительно и дерзко: — А Юльке не захотелось почему-то!

— Веселая девочка, — одобрительно сказала Ира, продавщица гастронома, года на три постарше Юльки, но белая и пышная, как подбитая лепешка. — Ты где работаешь?

— На строительстве. От тридцать пятого СМУ. Все гражданские объекты здесь наши, сейчас жилмассив гоним за троллейбусным парком. Числюсь штукатуром — пятый разряд, но больше малярим. Полежу тут, может, пальчики маленько подживут. — Она так и произнесла: «пальчики» и, поднеся их к глазам, внимательно оглядела.

Дотянувшись до халата на спинке кровати и откинув одеяло, встала, и все увидели, что у худенькой, небольшой, суховатой Юльки высокая, не по телу развитая грудь. И опять было что-то вызывающее в том, как она запахнула халат вокруг тощего тела, подхватив худыми руками под грудью, еще больше подперев ее, как пошла, переваливаясь из осторожности с ноги на ногу, под ворчанье Ксенофонтовны: «Куда, куда отправилась, сюда подали бы».

— Елизавета Михайловна, — попросила Ира, — у тебя остались таблеточки? Спать хочется, переломала ночь с этой дурочкой, а не заснуть.

— Тебе полезно, и так толстая, — сказала Надя, лежавшая в противоположном углу тоже у окна. Она преподавала английский, и кровать ее всегда была завалена газетами и журналами.

— Что ты, муж обидится, если похудею, он на сдобненькое больно падкий.

Одиннадцать коек — большая палата. И все же, пролежав пять дней, привыкаешь и к белым больничным стенам, и к порядку кроватей, и к обходам врачей, и к присутствию сестер, и к отсутствию нянек, даже к своему матрацу на сетке, научившись приспосабливать к ней тело, а главное — к обитателям палаты и особым коротким отношениям с ними, будто прожили вместе пять лет. Впрочем, нигде так быстро не сходятся женщины, как в родильных домах и таких вот специальных женских отделениях. Словно предназначенье их населять мир сыновьями и дочерьми, само женское естество, причастие к общей тайне объединяли их в единое содружество, в особый клан.

Елизавета Михайловна уже думала об этом прежде, но забыла свои мысли, и только теперь, попав в такую палату через много лет, с ясностью необыкновенной вспомнила, жила ими, точно и не было этих лет.

Странно, но лежа в грубой белой рубахе со штемпелем на подоле, с завязками на груди, точно такой же, как у десяти других женщин, пользуясь таким же застиранным байковым халатом, слушая бесконечные откровенные семейные истории и смачные анекдоты по вечерам, так что сестры прикрикивали за взрывы хохота, она чувствовала себя гораздо моложе, почти такой же, как тридцатилетняя кокетливая Надя, лежавшая месяц для сохранения беременности, или даже Ира.

Только некоторые задерживались, как Надя или Ксенофонтовна — очень пожилая, с круглым вздутеньким животом над высохшими дряблыми ногами, в котором все чего-то искали и нащупывали врачи — к ней одной и профессора привозили. В основном же палата отличалась текучестью. Елизавета Михайловна посмеялась даже мысленному выражению. Слово «текучесть» не сходило с языка мужа, главного инженера трубного завода. Но тут текучесть никого не волновала: отлежал три дня — выметайся.

Сама она попала сюда поневоле: не рожать же людям на смех, когда у сына вот-вот второй появится — не прикажете ли в одну коляску положить? Ладно — молодые на юг уехали и внука с собой прихватили (март в Сухуми отличный!), и ведать не ведают о ее легкомыслии.

Она нарочно попросила устроить ее в другом районе — в своем слишком многие знали их. Дожидаясь отъезда сына, мучаясь рвотой и головокруженьями, придумывая причины, она затянула срок, а теперь вот осложнение, не отпускают домой.

В больницу шла с тяжелым чувством, не зная, чего больше страшится: операции или пребывания в палате, наполненной острыми больничными запахами, глупыми, пошло-предметными разговорами. Она с самого начала решила держаться просто, но сдержанно, не раскрываться попусту, не разрешать каждому лезть в ее дела и душу.

Сейчас, когда главное позади, она покойно сидела на кровати, опустив ноги, скинув одеяло, не стесняясь своего большого, даже громоздкого тела, втиснутого в рубаху. Сразу после родов она располнела и ничего уже не могла поделать с этим. Одетую и подтянутую, полнота не безобразила ее — выручал высокий рост. Однако крупные, приятные в молодости, черты казались теперь сработанными грубой небрежной рукой. И все же в лице и больших голубых глазах — она знала — были и сила, и внушительность.

Бездельно слушала Елизавета Михайловна побасенку Ксенофонтовны про какого-то покойничка Чибрикова и чувствовала, как ее «отпустило»: отошли волнения по поводу окончания третьей четверти в школах, недовольство начальством, нажимавшим на проценты, внезапная холодность к мужу, болезненное, ревнивое беспокойство за внука. Ни о чем не думалось, и было интересно насчет этого Чибрикова, сообразившего на пасху наметкой рыбу в Чике ловить.

— Нет и нет его, пошли, поглядели — одна наметка, а старика нету. Значит, берег обвалился — и он под лед. Искали его искали, так и не нашли, — тек, шелестел голос Ксенофонтовны, подчиняя себе обширную палату. — И представляете, на другой год, опять на пасху, надо же тому быть, пошли мужики с наметками. Вот один и кричит: «Я пень, видно, зацепил. Нет, бревно какое-то!» Вытянул, а это он, покойничек Чибриков, лежит целехонек, белый-белый промылся, не посинел, не распух, только ногу отъел кто-то. У нас тогда много разговоров было в деревне. Видишь, попал в холодное место и пролежал, а весной его опять вымыло. А уж бабы говорили бог знает что…

— Ну что покойников перебирать, — проговорила давно вернувшаяся Юлька, — расскажи лучше, тетечка, как с живым мужичком жила?

— А как жила, Юлюшка, как и все люди: ночью спим, а днем лаемся.

— Я думаю, они всегда кобели хорошие были, — Юлька говорила громко и оглядывала, смеясь, палату, явно завоевывая внимание и симпатии.

Именно это не понравилось Елизавете Михайловне, но сказала другое:

— Ох, и выражаешься ты, Юля! Такая молоденькая, надо о своем облике думать.

— А откуда нам культуры-то поднабраться? — отвечала Юлька, переглядываясь с женщинами. — В Венгерове у папаши с мачехой кроме матерков ничего не услышишь, а на стройке… Правда, была в профучилище библиотекарь интересная, встречи с писателями да художниками устраивала — утром прочтут лекцию, а днем на практике так культурненько турнут — хоть стой, хоть падай.

В палате засмеялись. Елизавета Михайловна хмыкнула. Собственно, какая Юлька девчонка? Лишь на год моложе ее невестки, а у невестки сыну четыре года. «Распущенная девка», определила про себя она, чувствуя вдруг знакомую щемящую боль, происходившую всегда оттого, что бессильна была что-либо сделать. И в школе знала похожих. Бравируют, циничны. Не от внутреннего богатства, скорей от опустошенности — наносное, наигранное, прикрывающее ничтожные комплексы. А в результате — моральные уроды или, в лучшем случае, заурядные личности.

Да, она казалась суровой, резкой, но это не от характера, а от чувства ответственности. Она отвечала за многое, происходившее в школах, в конце концов, за поколение, которое выпускалось оттуда. Под этим знаком ответственности шла жизнь.

Поначалу Елизавета Михайловна пыталась останавливать Юльку, когда та отпускала срамные словечки, поправляла, если произносила «смеюся», «вожуся», выговаривала за сигареточки (ссужал же кто-то в коридоре!). Юлька огрызалась беззлобно и весело, но глаза всякий раз словно задергивались черной пленкой.

На второй день Юлька освоилась совершенно. Она почти не лежала, а все вскакивала, ходила по палате, приносила кому-то пить или судно, звала нянечку, сестер, поглядывала на посетителей, толпившихся под окнами, подзывала, передавала. К ней никто не приходил, и ее угощали яблоками и компотами. Она, не чинясь, брала и яблоки, и компоты, и печенье. Верно, веселая и открытая была, и с Ксенофонтовной завелись у нее печки-лавочки — она ловко потрошила ее память, доставляя удовольствие себе и палате.

Колчаковщина мало занимала ее — Ксенофонтовна помнила мелкие, стертые детали, повторяла общие места о жестокости и партизанах, которые Юлька по фильмам знала лучше. Зато все, что касалось сватовства и свадебных обрядов, интересовало ее крайне. Она вся подбиралась, поджималась, сидела не шелохнувшись, только блестели живые круглые глаза на темном, пылающем лице — словно сама готовилась к свадьбе.

— Вот говорю, а у меня тут вянет, вянет, — прикладывала руку к впалой груди Ксенофонтовна, помаргивая подслеповатыми глазками.

— А ты не думай про то, рассказывай, — подгоняла Юлька.

— Ну ладно, стучат поздно вечером, входят с хлебами: «Тяжело держать, хозяева». «Ну, положьте». «Вот у этого человека все кодло продало, нет ли овечки у вас?» «Да мы не знаем, может, вы разбойники, киргизы али татары». «Да нет, мы такие же православные». Невеста выскочит в сени, а мать обратно ее — должна поздравствоваться! Длинная песня. Потом родители скажут «утро вечера мудренее», за ночь посоветуются: «Девок у нас пятеро, что же их нам, солить, что ли?»

Как ни длинна оказывалась песня, допевать приходилось до конца: и как жениха спрашивали: «Ну как, Егор, нравится тебе наша невеста? Смотри, какая лебедка», и как невесту пытали на тот же счет, и как запойны справляли, и как из-под венца невеста «лихоманкой выскакивала», и как развозили девки по деревне, набившись в кошевку, косу — обшитый лентами веник.

Но, видно, не близко было до Юлькиной свадьбы. Очень скоро узнали все, что живет она с прорабом Акоповым, что ему тридцать восемь лет, и что жена у него зубной врач, и что деньги у него вольные — даже списанный газик для охоты купил. И на машине той катают они в лес, а в рестораны не ходят — Акопов осторожничает. А вообще-то, человек неплохой, добрый, широкий и на стройке уважаемый. Только лысина у него, а на руках, на пальцах, с тыльной стороны волосы черные, как у зверя, растут.

— Не понимаю, — сказала Елизавета Михайловна. — Ты так говоришь, Юля, будто о чужом и далеком. Ведь ты не любишь его. Тогда зачем? Как определить это в нравственном смысле? Ты задумывалась?

— А подите вы со своей нравственностью, — со смешочком, однако сердито выговорила Юлька. — Меня, может, и любят за то, что безнравственная! А говорят, кто в молодости грешил, тот пуще всего за чужую нравственность потом беспокоится, а?

Елизавета Михайловна, сжав крупные, припухлые губы, глядела с насмешечкой: ну-ну. И так Юлька всем говорила «ты», даже Наде, а ей, единственной, «вы». Что ж, можно принять к сведению.

А Юлька, будто дразня, изощрялась больше. Почесывая худыми пальцами грудь, косясь на Елизавету Михайловну, позевывая, радостно объявляла:

— Ой, скучает, дьявол! Ну, фиг-то он теперь получит. А то ишь, заскучал.

— Верно, Юлюшка, — соглашалась Ксенофонтовна, — у него на то жена есть. А ты больше с женатыми не вяжись.

— Да холостые-то, Ксенофонтовна, без того тоже гулять не будут. Все теперь грамотные, подлюки. На них поглядишь только, а у них и руки наготове.

— А по рукам и ударить можно, — высказалась задумчиво бледная, бескровная Сима, которую только привезли из операционной. Все уже знали, что Симе двадцать шесть, а у нее трое детей, и женщины, обеспокоенные, с утра учили ее, как избегать беременности, хотя большинство лежало здесь по тому же поводу.

— Когда и ударю! А когда и спущу, пускай побалуются, — отвечала Юлька, потягиваясь, с лукавой мордочкой.

— Ишь, какая желанная, — рассмеялась Ира. — Смотри, доиграешься! Подай-ка мне журнальчик. Надя, ты прочитала? Мы дома «Работницу» всегда выписываем, нынче газет выписали на двадцать восемь рублей.

— У вас, небось, денег навалом, — Юлька передала журнальчик. — Мне предлагали в торговый техникум — ну, извините. А журналов в красном уголке в общежитии тюки целые. Если чего интересное, ребята скажут — почитаю, а так лучше в кино сходить.

— Там хоть пообжаться можно, верно? — подмигнула беленькая хорошенькая малявочка, студентка какого-то инженерного факультета, к которой утром и вечером приходил под окно муж, тоже студент, упитанный парень в меховом картузе, и они по получасу бессловесно глядели друг на друга.

— В кино, небось, не за свои ходишь, — смекнула Ира.

— Ну как же, у них, у обормотов, денег только в получку, а то все на вино прожирают. Юлька чаще сама билеты берет.

— Вот чудила. Да у тебя-то откуда деньги?

— А чего, я хуже их зарабатываю? Ну, вина красного с девчонками в получку возьмем и то не обязательно, а так, чтобы каждый день кирять, как они, — никогда. У нас одна Дарья по ларькам с ними пиво хлещет. Пиво будто пьют, а сами бутылку из кармана и — раз, раз в кружку. Да я ее и то не осуждаю: тридцать пять, а ни детей, ни мужа, и работает, как лошадь.

— Тридцать пять? Да уж, старуха, конечно, — насмешливо сказали откуда-то из угла.

Елизавета Михайловна не могла слушать подобные разговоры. Становилось пусто и неприятно, будто имела к этому отношение. «Как они могут? — думала про женщин, замечая у некоторых даже нездоровое любопытство. — Ведь подначивают ее, а она поддается, не понимает. А если и понимает, то говорит назло, уродуя что-то в себе».

С каждым часом Юлька становилась возбужденнее. К вечеру у нее подскочила температура. Пришел врач, выбранил, запретил вставать. Халат отобрали и унесли.

Но утро началось с того же. Юлька вскакивала и расхаживала по палате в одной рубахе — благо, была суббота и обхода не предвиделось. Приподнятая дыбившейся грудью рубаха моталась колоколом над узкими бедрами и открывала острые коленки на худых, еще летом загоревших дочерна ногах. Голые тонкие руки, тоже темные, торчали палками у высокой груди и казались приделанными не от этой фигуры.

И женщины, глядя на нее, не унимались, словно заведенные вчерашним днем.

— А замуж пойдешь, что мужу станешь говорить? — допытывалась Ира.

— Да чего это теперь стоит? — сказала Надя, отрываясь от книжки и улыбаясь. — Это теперь две копейки стоит. Никто на это не смотрит. В Америке девушка прежде, чем выйти замуж, должна приданое нажить. Наживают по-разному и не сразу.

Елизавета Михайловна рассказала Наде, что в Дании, между прочим, существует прекрасный обычай: если в молодых людях видят будущих супругов, то родители одного из них берут другого на какое-то время к себе, чтобы привыкли к устоям и правилам семьи и научились уважать друг друга — очень разумно и вполне целомудренно.

— Но для этих целомудренных открыты порнографические выставки, — сказала Надя. — Видела я в одном журнале датский балет — как раз для юношества: натуральным образом все голенькие. На картинке, впрочем, красиво.

— Это у нас повадились выходить замуж с восемнадцати лет! — горячилась Юлька. — Ну, вышла. Не нагулялась, ничего, через год-два расходятся. И не осуждают! А пошла, чтобы с парнем пожить, а что за человек — все равно.

— А тебе не все равно? — подала голос Ира.

Юлька не ответила, свое доказывала:

— А мне, значит, не прощается! Чтобы он лупил меня, скандалил — денег требовал или не давал, или щей я ему не приготовила? Да уж лучше я так. Вот я с Васькой Мазуновым гуляла. И косынку капроновую подарил, и духи «8 Марта» в женский праздник… Такой, думала, парень. А женился на ком? Конопатая, глаз от земли не подымет, доска доской — чего нашел?

— Значит, нашел чего-то, — вздохнула Ксенофонтовна. — У нас Манька Гвоздева была…

— А я думаю, — отмахнулась Юлька, — любят парни, чтобы их верх был, и любят жить в свое удовольствие. Ведь он через две недели опять ко мне приходил! Что ж, говорю, не хватает тебе твоей красавицы? У меня бы никуда не пошел! Ну, я ему накостыляла — будь здоров, больше не сунется.

Юлька торжествовала. Она очень гордилась тем, как этот тип прибежал и как она спровадила его, и нисколько не жалко было ей порушенной мечты. Чего больше сидело в ней: примитивности или странной амбиции? Елизавета Михайловна не могла перестать следить, анализировать.

— А вот Семен Таиров — бригадир у нас: черный-черный, ресницы щеточкой, премии огребает, а на девчат никакого внимания. И не женат.

— Что же ты не завлечешь его?

— Да к нему ни на какой козе не подъедешь. Да он и знает, что я с Акоповым дружила, — сказала Юлька вдруг грустно. — У нас все знают.

— Сама и рассказываешь.

— А чего мне скрывать? Юлька вся на виду. Уж не буду таиться, принцессу из себя строить. Есть такие. Строят, а делают то же, что я. Да большинство.

— Ох, Юлюшка, нехорошо ты думаешь про людей.

— Я их, Ксенофонтовна, насквозь вижу!

Елизавета Михайловна проговорила в пространство:

— Молодые-то все умные: все знают, всех видят. Только в психологии не разбираются.

— Ох уж эти мне психологики! — возмутилась Юлька, встала в позу, приложив обе руки к груди, и заорала: — Ах, мама, у меня пожар сердца!

Надя расхохоталась:

— Вот это выступила! А, Елизавета Михайловна? Только, Юля, не «психологики», а «психологи».

— Как это все неостроумно. — Передернув плечами, Елизавета Михайловна отошла к окну и, облокотившись на подоконник, приложила лоб к стеклу. Температура на улице была нулевая, а топили изрядно — извечные хозяйственные парадоксы…

Посетителей в больницу не пускали, разрешали лишь передачи. Но, как всегда по субботам, в саду, в паутине голых ветвей, целый день путались люди, задирали головы на этажи, делились новостями, которые уже были описаны в бумажках, перебрасывались с больными незначительными словами, разговаривали знаками. Шум стоял порядочный, форточки старались не открывать.

Группа девчат ходила вдоль здания. Время от времени они останавливались и кричали наугад то ли «Федорова», то ли «Федотова». Постоят — и дальше пойдут. И опять кричат.

И вдруг Елизавета Михайловна поняла, толкнула форточку, замахала:

— Здесь, здесь она! — И, обернувшись, воскликнула: — Юля, к тебе пришли!

Юлька рванулась к окну, оттолкнула Елизавету Михайловну, как была, в рубашке, вскочила коленями на подоконник, высунулась в форточку.

— Куда ты, дурочка, — сипела Ксенофонтовна, — шаль возьми, дайте ей шаль мою!

Елизавета Михайловна подала пуховую деревенскую шаль, но Юлька отпихнула, закричала на всю улицу:

— Девочки, девочки, приве-ет! Катя, алло! Здорово, Клава! Ты чего пришла, Зинаида, почему к своим не поехала, а? Вы чего это пришли? А? Больше делать нечего? Да мне ничего не надо, зачем вы? Дома-то чего? Как там бригадир? Таиров, говорю, как — не хватился меня? Я говорю — ничего насчет меня не спрашивал? Нет, у меня порядок, температура чего-то поднялась, ходить не велят, видите — халат отняли. А?.. А вы у меня в тумбочке возьмите, слева в уголку, в платке завязаны. Ты поноси, Катя, только не потеряй! Таирову скажите — пусть оставит мне верх, одна успею!

Она кричала, а Елизавета Михайловна недоуменно думала: «И чего я обрадовалась, чего кинулась?»

Девушки ушли, а Юлька, веселая, возбужденная, дрожащими руками разворачивала сверток, который успела принести и положить на кровать няня. Там оказались банка компота «Абрикосы» и в целлофановом кульке чернослив.

— Вот чудики, вот чудики, — приговаривала, смеясь, Юлька. — И так перед получкой денег нету. Это мы повадились в последнее время, купим чернослив, зальем водой, чтоб только скрыло, дождемся, пока закипит, остудим и жмем вместо конфет. И дешевле, и вкуснее, особенно если импортный. На-ко, вот, Ксенофонтовна, для твоего живота самое то.

Она пошла по палате, выкладывая из кулька по две-три масляно блестящие черно-сизые ягодины на тумбочки или прямо в протянутые ладони.

— Ешьте, он прокипяченный, девчонки на этот счет аккуратные. Зинаида делами заворачивает, она старшая у нас, работает всю неделю, а на субботу и воскресенье в деревню едет — у отца ребятишек навалом, всех обстирает, сопли утрет — и домой. И нас гоняет будь здоров. Сейчас деньги откладываем, летом в Югославию катанем.

— Для этого характеристика нужна. Тебя не пустят: совратишь еще какого капиталиста или коммивояжера, — как всегда улыбнулась Надя.

— А чего это? — Юлька самозабвенно жевала чернослив.

— Не «чего», а «кто». Ездит по городам, предлагает продукцию, товары — из разных стран приезжают, самые опасные люди. Влюбишься и останешься, как же на стройке без тебя?

— Очень они мне нужны. А характеристику Юльке Таиров даст. План забиваю — никто не угонится. Во ручки, видишь: ноготочки слоятся, того гляди отвалятся. Ой, что-то в голову ударило. — Она почти рухнула на кровать, замолчала и только дышала тяжело, сморенная волнением и каким-то воспалительным процессом, разгоравшимся в ней.

После обеда часа в четыре, еще не кончился мертвый час, за Федотовой вдруг пришла сестра с халатом и увела на консультацию — неожиданно приехал главный городской врач.

Вернувшись, Юлька села на постель, подняла красное, воспаленное лицо, странно обвядшее — только поблескивали сизо-черные, как разбухшие черносливины, глаза. Женщины смотрели вопросительно.

— Специально для меня вызвали — такой серьезный дядечка! — похвасталась она и, поборов что-то в себе, скривила лицо в улыбку: — Если температура не полезет выше, то в понедельник меня снова на стол. А то и раньше. Вот так. Сказал — могу уже и не родить совсем… Не точно, конечно, сомневается, но все же…

Она помолчала и, глядя мимо людей, привычно усмехнулась:

— Много они знают! — и легла, о чем-то думая.

Кто только что проснулся и не слышал ее слов, кто уткнулся в книжку, кто вязал, а кто тоже лежал и думал, как Елизавета Михайловна. Никто не разубедил Юльку, не высказал предположения насчет туманности врачебных прогнозов.

Только Ксенофонтовна пропела:

— Теперь я разобралась с делами и поняла: врачам надо покоряться, а кто не ходит к врачам, это уже получается как надменность и самоубийству равняется. Я ведь ходила мимо поликлиники, а даже карточки не имела. — И помолчав, еще подумала вслух: — Мерцательная аритмия — ее ведь скорбью наживаешь, а не от пьянки, не от радости.

И опять никто не произнес ни слова. И долго стояла тишина в палате. Ксенофонтовна успела обежать памятью порядочный круг, и мысли, показавшиеся всем нелепыми, были естественны для нее:

— Пергоедовский купеческий дом штабом красным сделали. А Марк наш партизан, значит. Да и все ушли на конях. Мы с Тимкой выскочили на крыльцо, слышим — кричат: «Белые едут!» Ну, тут вышли Евлантьевы. Стреляли легонько: брыль, брыль, — а куда бежать, не знаешь. Старшую сестру мы нарядили калекой, обмотали, на голландку посадили, а на Ванюшку надели юбочку, отвели в овечник — говорили, над мальчиками изгаляться будут. Мама к нему все бегала — сердце материнское болит ведь. Да, значит — брыль, брыль… А у меня брюхо все мерзло, подойду к голландке, погрею… Той стороной, считай, от Орехова лога и до Камня — тут белые не проходили, а через Здвинск — да! Здвинск чисто выжгли…

Юлька вдруг приподняла вихрастую голову:

— Много они знают! У нас Зойка одна мужиков водила, как ни попадя, на году по три раза выскребалась, а теперь уже третьего родит. — Она засунула руку под матрац, пошарила: — Эх, знали девочки, чего принести, — шмыгнула носом и вытащила пачку сигарет. Потянув халат Ксенофонтовны, буркнула: «Я на минутку» — и исчезла.

Елизавета Михайловна вздохнула:

— Вы, Ксенофонтовна, внушили бы ей.

— Как же, внушишь ей. Ее уже воспитали, — словно подводя черту, отозвалась Ира.

А Ксенофонтовна опять погружалась в дальнее свое, сладкое:

— Ох, любила я травочку зеленую косить, когда не перерастет. Пустишь литовку вокруг себя — у меня нисколь не меньше была, чем у мужиков — пот так ручьем с меня. И вязала я — от косаря не отстану. Суслон всегда из десяти снопов. И сверху три снопа. Он хоть и дождь простоит, и птицы не склевывают. Сейчас мужики не умеют косить, как мы косили. Поглядишь — бьет клином, сшибает и все тут. Раньше стыда боялись. Не подкоси-ка, все смеяться станут…

Странно, но опять во время ее рассказа что-то постепенно успокоилось в Елизавете Михайловне, вернулась трезвость, понимание явлений. И когда пришла Юлька, она сама сказала:

— Зачем ты, Юля, куришь? Я не говорю уже о здоровье — тебе никак нельзя сейчас, но ведь это еще дурной вкус, а убеждение, что успокаивает — ложное. Самой надо сильной быть. Вот и голос подхрипывает — табак оказывает действие. И на всю жизнь тощей останешься. И не женственно это, совершенно не женственно.

Юлька расхохоталась, смерила ее взглядом:

— А лучше, думаете, как вы: сидите вон, живот на коленках лежит, а груди на животе — так женственно, так женственно! — и забралась на кровать.

— Что ты сравниваешь меня с собой? — не сердито, а тихо и горько сказала Елизавета Михайловна. — У меня невестка старше тебя. Ты живешь в обществе, а не делаешь никаких усилий, чтобы быть приемлемой в нем. Хотя бы тактичной. А кому такая нужна будешь? Никому. Никто только не скажет. Думаешь, хочется возиться с такой?.. Обвиняем людей в равнодушии. Но люди, дорогая, все работают и дома создают семью, чтобы обществу не было стыдно за нее, а на это силы нужны и время. А если берутся за что-то из чувства долга или другого чего, то хотят видеть плоды своих усилий. С такой же, как ты, трудно их увидать.

Юлька сидела поперек кровати, вытянув ноги, почти не касаясь стены, неестественно выпрямившись, подперев ладонями спину, зажимая что-то жестокое и грызущее в ней. Смуглое лицо багрово краснело, но, подавляя боль, она улыбалась нагло и невероятно отчетливо и спокойно произнесла:

— Представляю, как хорошо с вами вашей невестке. День и ночь лекции начитываете, — свету белого не видит! Попадешь вот к такой свекровке…

Что-то сделалось с Елизаветой Михайловной. Кровь тоже бросилась ей в лицо, и так грубоватое, оно набрякло, тяжелело, и голоса своего она не узнала:

— А это ты спроси у моей невестки!

Больше она не могла говорить, отвечать, слышать пошлости. Тяжко погрузившись в сетку, натянула одеяло на голову, чувствуя, как в груди и даже животе у нее дрожит. Захотелось домой, сейчас же, немедленно. Ком обиды в горле не давал продохнуть. Подумала: «Отдать ей чернослив? Смешно…»

В палате было невыносимо тихо, и что-то копилось в этой тишине.

И ужинали, тихонько переговариваясь, Елизавета Михайловна, не глядя ни на кого, дрожащими пальцами отламывала хлеб.

— В Сухуми восемнадцать градусов тепла, — негромко сообщила Надя, но все расслышали. — Ваши, наверное, ходят раздетыми.

Ксенофонтовна просипела:

— Это тепло обманчивое, не застудили бы мальчонку.

— Как его зовут? — спросила Ира.

— Максимом, — у Елизаветы Михайловны задергался подбородок.

— Ой, — воскликнула малявочка, — а мы с Толиком тоже Максимом хотели назвать. И назвали бы обязательно — самое хорошее имя!

О Юльке словно забыли. Ее ни о чем не спрашивали, ни на что не подбивали, не задевали, и Елизавета Михайловна почти физически ощущала, как благодарное тепло к женщинам проникает в нее.

— Соскучились по внучку? — опять спросил кто-то.

И вдруг она почувствовала острое желание рассказать им о себе, о сыне, о невестке, о внуке — обо всем, к чему даже мысленно не хотела никого подпускать. Она не отдавала себе отчета, что была причина, отчего хотелось рассказать сейчас же, пока эта Юлька лежит в своем углу.

— Ой, очень, — все еще подавленно сказала она, — Максим для меня все: и луна, и солнышко, и звезды. А ведь если бы не я, не знаю, что и было бы. — Она вздохнула, оглядывая всех.

Сначала хотела сказать в двух словах. Но приступила — и полезли подробности, вспомнились мелочи, даже кое-что уточнялось для самой себя; удивившись, она продолжала увереннее, громче, свободнее, словно перед аудиторией, которой обязана что-то доказать и объяснить.

Впрочем, она уже не знала, что произносила вслух, а что проносилось в памяти. И реплику Юльки слышала сквозь туман ощущений, а потом, кажется, ее уже и не прерывал никто.

В десятом классе мой Митька влюбился в девочку из класса. Знаете, как бывает: учился, учился вместе — и вдруг открыл. Я так и говорила: подошла пора, пришло время влюбиться, а ты в эту минуту увидал ее: была бы другая рядом — в другую влюбился бы. Подозреваю только, что это она его выбрала, и, может быть, давно. Он всегда ничего был мальчишка: высокий, кудрявый, только худющий, но вообще-то сильный — рельсу поднять мог, на физкультуре выжимал, что полагается, и дома занимался — эспандер, гантели, в кроссах и эстафетах первенство брал, заметный мальчишка. А судил обо всем, как все они теперь судят, архисовременно, над нами, родителями, подтрунивал. Как-то неприятности на работе случились, извелась я, добиваясь справедливости, получила выговор, заболела, но не сдавалась. Он и говорит: «Что, мать, счастье трудных дорог?» Понимаете? Вот такой. «Зачем, говорит, жениться, когда сейчас и так все доступно». Девчонки, конечно, телефон обрывали, он то с одной, то с другой в кинишко сбегает, у нас собирались, куролесили с гитарами и свечами, но серьезно ни к кому не относился, я еще боялась — избалуется парень. Мы дружили, как мне казалось. Поужинаем, бывало, и еще час просидим за столом, проболтаем, книжки, кино обсуждали, мои и его дела — все старался на меня влиять, чтобы мать у него, чего доброго, не отстала от современности, а я — на него, чтобы сын, чего доброго, не вырос циником и подлецом. Да заодно — чтобы ловкой какой на крючок не попался.

И тут появляется на горизонте Лена одна. Мальчишистая, грубоватая, властная. Мальчишки считали ее, как они говорят, своей в доску и уважали. А уважают мальчишки — значит, есть за что. Думаю, подкатывались к ней, да с тем и откатывались. А может, наоборот как-то — кто их разберет. Но так и говорили: «Ленка — хороший парень». И я покойна была. Не по фильмам и книжкам жизнь она знала, была в ней некая доля мудрости. Обстановка в доме грубейшая. Отец — шофером на самосвале, запивал крепко, братья на трубном у нас, тоже дебоширы порядочные, мать придет на родительское собрание, начнет руками махать — люди глаза прячут. И в такой семье выросла рассудительная, грубоватая, правда, но умная, смешливая и очень прямая девочка. Вообще, забавная, своеобычная, и тем мне нравилась. Но это вообще. Однако смотрю, телок мой храбрый слюни распускает. Велела я слюни подобрать и на что-то другое переключаться — вы понимаете, как я могла к ней относиться.

(Кажется, тут-то Юлька и вставила: «Еще бы, куда вам такую, когда папочка — главный инженер, мама — лекции читает!»)

Она ходила к нам. Веселая, разбитная и, может, мне уже стало казаться — бесцеремонная: придет — сумочку ему на кровать бросит или косынку, стакан сама из серванта возьмет, на ковре устроится телевизор смотреть. «Стоит мигнуть, дескать, и буду хозяйкой в этом доме». И это мне не нравилось, и я не могла уже быть с ней запросто: разговариваю вроде дружелюбно, а внутри все напряжено. Но, думаю, не дурак же, опомнится.

Стали в институт поступать, волнений тьма. Она тоже поступила, в геодезический, туда проще было. И вот уже в разных институтах учатся, а не перестает к нам ходить. То с компанией, с товарищами — друзья детства, — провожаются, бесятся, дурака валяют, а потом одна повадилась. Дальше — больше. Закроются у него в комнате, стихнут, а меня так и носит.

Или приду с работы, а она у него. И не знаю, был в институте, не был ли. Выйдет, оденется и уйдет — не увижу как. Тогда я сказала Митьке, чтобы гулять гулял, но с матерью тоже считался бы. Серьезный произошел разговор.

И перестала ходить. Спрашиваю, что с Леной, поссорились? Вертится, отнекивается. Ну, думаю, покончили — и ладно.

А тут стали у меня в доме вещи исчезать: то простыни не досчитаюсь, то полотенца, то платок шерстяной куда-то запропастился. Значения не придала — найдутся.

Но сын изменился. Задумывается, за обедом говоришь ему — не слышит, в пространство смотрит. Переживает? Или заучился совсем? Осунулся, похудел. Пятьдесят копеек давала на завтрак, на перехват, стала по рублю давать — все то же. Потом такую манеру взял: сунет яблоко в карман или грушу, а то хлеб с колбасой схватит — там, говорит, съем. Вот это-то и показалось мне странным: в школе не могла заставить его бутерброд с собой взять, а дам конфету — горсть требует, одному, видите ли, неудобно питаться…

А в один прекрасный день десятка из кошелька пропала. Я даже не помню хорошо, была или нет в кошельке — везде обыскала, его спросила, пожал плечами, вылупился на меня. Вылупился, подошел к холодильнику и возится там: опять карманы набивает! Комсомольское собрание, говорит, затянется, необходимо подкрепление. Ну, ладно.

Я тоже собиралась куда-то и прошу: подожди, вместе выйдем, по дороге… Но пока квартиру запирала, он уже был таков. Только слышу — внизу дверь хлопнула. Неприятно мне стало, горько: вот уж и не нужна, и с матерью пять минут по улице не хочется пройтись, а как прежде любил.

Выхожу с этими мыслями из подъезда и вижу — его пальтишко по другую сторону дома за угол метнулось. Куда бы?

Будто что толкнуло меня. Я — следом! А там улица длинная вдоль заводского забора, на другой стороне палисаднички. Смотрю — шагает вдоль забора, не торопится, вразвалочку. Что такое? При чем же комсомольское собрание?

Перебежала я на ту сторону, прячусь за палисадами, за углами, за деревьями. Далеко так прошли мы с ним, обогнули заводскую территорию, свернули в улицу, где и не была никогда, вышли к новым домам. Пока пряталась, куда-то девался. Огляделась — вокруг уже ни деревьев, ни посадок, степь голая, а в ней вдалеке — будка железнодорожная. Дома стоят тыльной стороной, только у одного подъезды сюда выходят. Добежала, вошла в крайний, чтобы остальные были в поле зрения. Стала ждать.

Два часа простояла я в том подъезде. Неловко, люди проходят, оглядываются. Пройдут — я опять к двери, к щелочке. Стало мне казаться — пропустила его. И даже подумалось, а что если не здесь, а в той будке железнодорожной? Раза четыре выходила из нее молодая дивчина, поезда пропускала. Издали было видно: краснощекая, черноволосая. Неужели, думаю, приголубила? Или с какой компанией неприятной связался? Что у нас, у матерей, на уме?.. Странный он последнее время. И десятка эта… Мельчайшие детали перебрала. Сердце стучало-стучало от ожидания — и стучать перестало, отчаялась я, погасла. Вышла из подъезда, стою одиноко, смотрю в поле на дурацкую эту будку — домой надо идти.

И вдруг из той самой будки вываливается он, Митька мой!

Растерялась я, обратно в подъезд! Переждала, пока прошел, стою — сердца унять не могу. Ну вот, думаю, довоспитывалась. Хоть посмотреть на нее еще раз, хоть бы вышла. Нет, не выходит. И я решилась. Ну что, правда, зайду и погляжу, возможно — поговорим, ведь я мать, меня касается, а от него ничего не добиться.

Иду. Прямо в домик иду. Раскрываю дверь — и едва на ногах удержалась. Кудрявая, румяная, стоит она у стола, рубит капусту. А на железной кровати в углу — Ленка. Сидит, обвязанная по плечам крест-накрест моим платком, и ребеночка на руках держит. Уставилась на меня — слова не вымолвит. И я не могу…

Сбросила шубу на пол, шагнула к ней, обхватила обоих их — не помню ничего. Кажется, только и говорила: «Дураки, дураки, дураки-то какие…» Взяла я его на руки, прижала к себе, кровиночку мою — слезы градом. А я скупа на слезы. Скупа на нежности. Но тут мы с ней наревелись. Максимка-то ведь тоже в кофту мою старую укутан был — я эту кофту давно уже и не носила.

Прибегаю домой, накричала на Митьку, что дурак он круглый, позвонила мужу: пришли машину немедленно! Что за срочность? Надо, потом расскажу. Забрала Митьку, поехали за ней. Одеяло свое с кровати взяла — у них ничегошеньки не было.

Вот так… Как сказала она матери, что беременна — уже заметно стало, та в крик и выгнала из дома. Она, Лена наша, гордая очень, ушла, конечно. И не вернулась больше. Набрели они с Митькой на эту будку, случайно разговорились с той кудрявой, поделились, а она и предложи у нее пожить. Сменщица есть — и с той договорилась. Если бы это не со мной, не поверила бы, что может такое в наше время произойти…

Слезы набегали на глаза Елизавете Михайловне, она смотрела сквозь них на белые стены, на женщин — утех тоже глаза блестели, и все плыло туманом…

— Ну, а потом как? — донеслось до нее.

— Потом просто. Стол накрыли на четверых. Приезжает сам, кивает на тарелку лишнюю: «Ждете кого?» «А с этого часа, говорю, отец, нас за столом будет не трое, а четверо». И вывела ее. А Максимка спал.

— А как же ее матушка, когда узнала?

— Ничего, пришла, постояла, поджавши губы, посидела, Максимку даже на руки не взяла. Простить не могу.

— Не можете, а сами не хотели ее, Лену вашу! — сказала, неожиданно зазвенев голосом, из своего угла Юлька. — Попробуй тогда сынок скажи вам, все бы сделали, чтоб избавиться, сюда бы отправили, уговорили бы — вы умеете!..

— Н-не знаю, вряд ли, — не оборачиваясь к ней, отвечала Елизавета Михайловна с сознанием своей правоты. — Я считаю, раз они решили, значит — думали серьезно. А если даже не так, он должен отвечать.

— Понятия у вас высокие, — в тон ей, но имея в виду что-то другое, сказала Юлька. — Нелегко ей. Представляю, шпыняете как — совсем заучили!

Что было отвечать этой потерянной девчонке? Про себя знала все Елизавета Михайловна — и ладно. Скажите, учуяла близкую душу! Исходит раздражением… Но разве можно ее сравнивать с Леной? С преданной, дельной натурой, пусть и со своими номерами. Если хотите, они ссорились, да, во многом не понимали друг друга, и Ленка убегала из дома, и Митька ходил искать ее — жизнь есть жизнь. Но та же Лена зубами вцепится, если кто обидит Елизавету Михайловну. А Митьке голоса не дает поднять на мать. Конечно, есть у нее заскоки, помешана на закалке ребенка, что неминуемо ведет к простуде, и еще, но мелочи, мелочи… А эта…

Женщины сразу будто очень устали. А может быть, заскучали по дому, по детям, мужьям — хотелось, видно, сосредоточиться на своем.

Даже Ксенофонтовна только и рассказала, как приехала из деревни к сыну погостить, а он вот заставил лечь на исследование. «Уж такой дошлый, такой дошлый!» — похвалялась она.

Ночью Елизавета Михайловна проснулась оттого, что в палате кто-то плакал. Глядя в темноту, она прислушалась. Кто-то боролся со слезами, давился и внезапно неудержимо всхлипывал.

Она хотела тронуть Ксенофонтовну, но та застонала, повернулась на спину — снилось что-то. Теперь отчетливо слышалось, что звуки вырывались из-за кровати Ксенофонтовны. Елизавета Михайловна приподнялась, но кроме белевшей подушки ничего не увидела. Что это — подушкой накрылась? Нет, не во сне… Испугалась, что рожать не сможет? Или вообще о жизни своей?

Она смотрела на Ксенофонтовну, не зная, что предпринять, окликнуть Юльку или нет. Но Ксенофонтовна открыла глаза и, глядя на Елизавету Михайловну, слегка шевельнула сухоньким скрюченным пальцем. Так они минутку полежали, слушая, потом Ксенофонтовна заворочалась:

— Ты чего, Юлия, чего расходилась?

На секунду стихло, но кровать снова задергалась, а тело под одеялом на ней забилось.

— Чего это с ней? — кажется, Ира села на постели.

— Подожди, ничего, — сказал Надин голос, — водички бы. — Ира не отозвалась.

— Сестру, может, позвать? — спросила Елизавета Михайловна.

Никто уже не спал. Не разговаривали, но и не спали. Елизавета Михайловна растерянно оглядывала палату: никто не хотел подойти к Юльке, спросить, успокоить, словно ждали, чтобы выплакалась или настрадалась. Словно рады были, что, наконец, проняло.

Елизавета Михайловна встала и боком, без халата, обошла Ксенофонтовну.

— Юля? Что с тобой, Юля? Что-нибудь случилось? — чувствуя, что спрашивать глупо, все же спросила строго.

Юлька затаилась, но рыдания прорвались. Обеими руками она притискивала к голове подушку, прижимала к матрацу голову.

Елизавета Михайловна приблизилась, стащила с нее подушку. На светлой простыне билась черная, растрепанная, мальчишеская Юлькина голова, ходуном ходили острые лопатки и плечи.

Колючая жалость пронзила Елизавету Михайловну. Она ухватила эти плечи, сжала их и опустилась на край кровати, и Юлькино тело толкнулось об нее.

— Уйдите, уйдите, уйдите! Не трогайте меня, не трогайте! — не выкрикивала, а вырыдывала, хрипя и вся содрогаясь, Юлька.

— Пусть поплачет, оставьте ее, — сказали из темноты, и все в Елизавете Михайловне возмутилось, отвернулось от тех, кто советовал. Она с силой рванула Юльку к себе, и вдруг Юлькины плечи воткнулись ей в грудь, коленки — в живот.

— Ну, девочка, девочка, успокойся, девочка, — твердила Елизавета Михайловна, сжимая полными сильными руками худенькое, горячее, неловкое и покорное тело. Больше она ничего не могла сказать.

Юлька лежала у нее на руках, шея и грудь вымокли от Юлькиных слез, а Юлька все плакала, корчась и торкаясь носом в нее. Они были сейчас одни в этой большой палате.

Палата молчала. Безмолвием этим — понимала Елизавета Михайловна — разрядилась затаенная враждебность, прикрытая прежде любопытством, фальшивым сочувствием, шутками, подначками. Но еще больше, казалось Елизавете Михайловне, молчание обнажило беспомощность людей. Они не знали, что с этим делать, и пока отворачивались. Сможет ли что-нибудь сделать для Юльки Елизавета Михайловна — она тоже не знала. Только чувствовала себя глубоко потрясенной, почти так же, как тогда, увидавши на кровати в железнодорожной будке девочку, закутанную в ее платок.

Кто-то подал воды из темноты, кажется, студентка-малявочка. Зубы Юлькины стукнули о стакан.

— А Наталью нашу сватали богатые, Щегольцовы, — зашелестел, заструился рядом слабый голос. — Жених ей не нравился, гуляли два дня, а она побоялась сказать. И в этот же месяц приходит Марк: одна шинелишка да шпоры на нем — кавалерист! Он и сватал сам: «Тятька, дайте правую, ничего у меня нет, но если ваша невеста согласная, то дело пойдет на дело». Она, видно, с ним понюхалась, он сказал ей, что у Щегольцовых она будет всегда в унижении, как из бедного положения, и девка не побоялась: «Пойду, говорит, за Марка». И до сих пор живут. Деловой мужик, но хвастливый…

Юлька и Елизавета Михайловна — обе замерли. Елизавета Михайловна все сжимала Юльку, боясь отпустить, и Юлька затихла, время от времени вся вздрагивая от подавленных рыданий, как когда-то ее Митя в детстве…

1972

ТОПОЛЬ ЦВЕТЕТ

И то, что девочку звали Наташей, и то, что у нее черные, с умной лукавинкой глаза, и поспешность, из-за которой в четыре года она лихо путала слоги в словах, и нетерпеливая подвижность худенького тельца — все казалось Полине естественным, приятным, и она не представляла, как было б иначе — так любая мать, глядя на своего ребенка, не может вообразить его другим. А кроме того — Полина всегда хотела девочку.

Не удержавшись, она приникла лицом к темной головке, коснулась щеки, пахнувшей чем-то забыто-нетронутым и чистым, и вся съежилась от хлынувшей в сердце нежности.

Наташа, сидя у нее на коленях, откинулась, любопытно уставясь куда-то ниже подбородка Полины:

— А это что у тебя?

Полина невольно повела шеей, подрезанной сбоку узловатым шрамом, сросшимся в грубую складку.

— А это… болело у меня. Доктор зашил.

Девочка нахмурила пряменькие, стрелками, бровки:

— Больно было?

— Потом. А тогда нет. Я тебе как-нибудь все-все расскажу. — И опять притянула девочку.

Но та оттолкнулась:

— А теперь не больно?

Полина покачала головой, а Наташа минуту смотрела ей в лицо.

— Ну, ладно, — словно вздохнула она (у нее получилось «лядно») и соскользнула с колен. — Мы придем сейчас к тебе аналюзы проверять! — И притащила мишку из угла игральной комнаты, где директор детского дома разрешила Полине эти свиданья, пока Наташа пообвыкнется. — Дыши, Мишка, дыши! Еще… Идите, аналюз хороший.

Открытая и веселая девочка, оделяя кукол Полиниными конфетами, хмурилась, подражая кому-то.

— Будете слушаться, будете? А я в гамазин на травнайчике ездила. На тебе, на тебе, тебе одну. Ой, с ними запутаешься. Прямо замучилась, хоть кофнетку съесть!..

У Полины задрожало сердце: «Дитенок ты мой, видно, редко они перепадают тебе!» И с чувством отрезвления оглядела беленые стены, шкафчики с картинками, расставленные в порядке столики и стульчики, которые еще полчаса назад трогали ее заботой о «сиротках».

И снова нагнувшись к Наташе, взволнованно и бессмысленно повторяла:

— Таракашечка ты моя, ладнушечка, погоди, я тебе валеночки куплю. Черненькие. Хочешь черненькие?

Ох, были, были уже зазубринки! Подозрительно-внимательно поглядела девочка на нее:

— Оле вон тоже носили-носили кофнеты…

— А где она, Оля? — осторожно спросила Полина.

Наташа подбежала к окну, взобралась на скамеечку, припала лобиком к стеклу.

— О-он она! — ткнула пальчиком в сад, где гуляли с воспитательницей дети. — Потеряет, разиня, шафрик, опять потеряет!

И незаметно привалилась тонким остреньким плечиком к теплой Полининой руке. И так обе долго смотрели, как мелькали ребячьи лопаты, скалывая с алейки почерневший снег, как два мальчика побольше в рыжих неуклюжих шапках отнимали санки у двух мальчиков поменьше в таких же рыжих неуклюжих шапках, как волочился развязавшийся шарф за растерехой-уточкой Олей.

Перекинутые с тротуаров на мостовые горбатые решетчатые мостки оказались этой весной ни к чему: снег сходил незаметно, все время подмораживало, и вода не лилась, а сочилась кое-где нерешительным, жавшимся к тротуару ручейком. Солнце аккуратно выходило каждое утро, но не могло совладать с холодным ветром, прибравшим город к рукам. И люди, вздернув воротники, хмуро косились на черные ощетинившиеся сугробы, все еще готовые обороняться.

Полина порядком намерзлась на рынке, пока нашла валеночки, какие хотелось. А заодно и галоши к ним. Пристроенные на валенки, они лаково блестели тупенькими носами на загляденье всему троллейбусу. Во всяком случае, женщина рядом посматривала на них.

— Извините, — не выдержала она, — это вы на сколько годиков брали?

Полина тотчас почувствовала в ней присутствие постоянной заботы, которая теперь не покидала и ее.

— На четыре, — ответила охотно. — Да взяла побольше.

— Ну да, теперь уж чего носить осталось. Мне тоже нужны такие. Только моему пять.

— Ну, моя крупная девочка, — не без гордости сказала Полина.

Женщина смерила ее взглядом:

— Да вы и сами-то большая! А и у меня парнина — будь здоров, речистый — все бабку учит, как правильно разговаривать, — с удовольствием сказала женщина.

— А моя — сущее шило! И все слова навыворот: магазин — гамазин, — с таким же точно удовольствием сказала Полина, и было ясно, что свое «шило» она никогда не сравняет с каким-то там «парниной» и что произносить слова навыворот не менее интересно, чем быть речистым.

Она говорила «моя», и крохотное это словечко утверждало в ней нечто основательное, прибавлявшее достоинства.

Особой любви к детям у Полины никогда не было. Ее не умилял каждый встречный ребенок. Но она завидовала соседкам, их постоянным заботам о детях, их жалобам на то, что, отрываясь от дела, водят детей в школу, возятся с устройством елок, утренников, завидовала их слезам над заболевшим ребенком. Она желала этих слез для себя, желала, чтобы чьи-то ручонки обвили ей шею, хотела над кем-то проявить свою волю, сделать кого-то таким хорошим, насколько это в ее понятии!

Теперь все приходило вместе с Наташей.

Жила Полина в малогабаритной однокомнатной квартире, выделенной заводом. Выделенной не ей, а Тимофею (металлургам — им в первую очередь!) в ту далекую, трехгодичной давности пору, когда верилось, что обновленье жилья равнозначно обновлению жизни, что с радостью устройства на новом месте явится радость новых отношений. Тогда и в помине не было бесстыжей разлучницы Дашухи, но болезнь уже жевала Полину, подыгрывая Тимофею.

От одной капризной железы у горла так много зависело в человеческой жизни! Что-то там поистерлось, и весь организм Полины заскрипел, развинтился. Она похудела до черноты, от малейшей усталости дрожали руки и внутри вибрировало — диафрагма будто бы. Во всем чудилась обида, слезы разъедали глаза и сердце.

Уже тогда доктора наотрез отказали ей в детях. А разве могла после этого строго спрашивать с мужа, коли тянуло его из дома или ожесточался? И Полина молчала, прощая.

И, может, не ушел бы Тимофей к бесстыжей Дашухе (не столь жену, сколько квартиру пожалел бы!), да вконец измученная Полина одной темной дождливой ночью не пустила его домой, пьяного, безобразного и чужого. А возможно, и вернулся бы Тимофей, и эту обиду снесла бы Полина, да легла на операцию, а он ни разочка не наведался к ней.

Еще до операции пришлось Полине бросить токарный станок и уйти в контролеры — руки вдруг изменили в тонком привычном деле. Денег убавилось, но одной хватало, и можно было даже откладывать на телевизор. Она откладывала, и ходила в кино, и шила обновы, покупала удачно картошку на зиму — и все потому только, что надо двигаться, жить, потому, что продолжала срабатывать в ней когда-то заведенная пружина.

Люди впадали в тоску от дождей, проклинали морозы, ожидали лета. Полина ничего не ждала и почти не замечала, как осень переходит в зиму, зима в весну. Никакая погода не сулила радости или изменения в жизни.

Пожалуй, впервые за последние годы с нетерпеливым интересом оглядела она свою квартиру. Даже вещи насторожились в ожидании, что вот-вот застучат по полу торопливые ножки. «Диван передвинем, поставим туда ее кроватку», — успела подумать Полина, проходя на кухню, где гоняла чаи в одиночестве мать.

Настасья Иванна приехала из деревни ухаживать после операции за безголовой своей Полинкой, брошенной мужем, да сама угодила в больницу и провалялась несколько месяцев. В деревне Настасью Иванну заездили ребятишки сына. У Полины Настасье Иванне покойнее. Но целыми днями одна в квартире на четвертом этаже, она скучала. Некому здесь рассказать побасенку или случай из жизни, а у Настасьи Иванны голос, что ли, к тому приноровлен — рассудительный и негромкий, а может — память: в ней, как в мешке орехи, сладко-дразняще погремывали разные истории.

Невысокая, худенькая, с грудью узкой и проваленной, с покатыми плечами и отдувшимся животом (в животе у нее и болело), Настасья Иванна недобро оглядела глазастые галошки, туго сидевшие на валенках новоявленной внучки, и, доставая чашку для Полины, продолжала вслух, видимо, свои мысли:

— Вот мне говорили окружающие: «Уходи из больницы, желтуха — ее хорошо овсом лечат». Я бы согласная, а кто их знает: желтухи — они разные бывают. Одни лечат такую, а у меня другая. И то, послал бог хорошего человека, подогнали под меня машину и забрали в больницу.

Голос Настасьи Иванны тихий, измятый, как и вся она, измятая жизнью. Настасья Иванна никогда прежде не лечилась, и больница произвела на нее неотразимое впечатление. Полежав там, она словно бы некое образование получила и тешилась новыми словами и былями-небылицами.

Полина же лучилась удовольствием, водворяя на стол детскую обувку, непривычную в доме.

— Купила все-таки? И что делаешь? Ведь носить-то уже не придется, — упрекнула мать.

— Наденет еще, — тоже тихо, но ровно отвечала Полина. — Поеду завтра за ней — с собой возьму, от земли еще холодом тянет. И сердце на месте: все теперь у ребенка есть. Пусть поглядят, как в рабочей семье детей берегут!

— Ну, если так только, — Настасья Иванна недоверчиво посмотрела на дочь.

Надо бы Полинке побойчее быть, с детства росла несмелой и застенчивой (вся в мать!), а тут муж разудалый попался. Но тихая-тихая, Полина, если надумает чего, советоваться не станет. Так и в ремесленное тогда ушла, так и мужа из дома проводила, так вот и с девчонкой этой. А зачем она ей? Суровое крестьянское сердце Настасьи Иванны ныло при мысли, что в справном Полинином доме, сбитом таким трудом, все теперь пойдет на чужого. Поставить на ноги сироту — дело доброе, да своих голоштанников хватает. Взяла бы у брата которого — как-никак — родная кровь! И разве зареклась сама ребенка иметь? Не старуха, всего тридцать четыре годика. А после операции полегчает, погоди, замуж выйдет.

Она, вон, и сейчас женщина видная. Роста высокого, а рядом с такими же кажется еще выше — оттого ли, что бедра широкие и ноги и руки крупные да ровные, иль оттого, что при таком теле голова у нее небольшая, аккуратная. И лицо приятное, да и волосы хорошие, черные с отливом. Настасья Иванна невольно вздохнула:

— Неизвестно еще, каких родителей эта Наташа твоя.

— Ах, мама, ну что говорить! Ей и года не было, когда без матери, без отца осталась.

— Да я к тому, чтобы на меня не надеялась. Как устроишь в детский сад, сразу уеду. Свои без призора бегают, — сердито закончила Настасья Иванна.

Полина будто не слышала. Посмеиваясь, отнесла валенки на сундук, где была сложена приготовленная на завтра новая Наташина одежка. Перебирая ее, вдруг удивилась: маленький ребенок, а сразу начинает занимать много места в жизни. И стоит дорого! Пришлось истратить отложенное и даже призанять. Пожалуй, зарплаты контролера станет маловато.

Грустно рассматривала она свои большие, с широкими кистями руки, давно отмытые от злой металлической пыли. И вдруг вытянула их перед собой и положила на пальцы клок газеты, как проделывали врачи. Нет, бумага больше не дрожала, словно блудливый осиновый лист!

Полина заволновалась. Была минута, когда ладонь ощутила крепость затяжки резца, когда мысленно подвела резец к болванке и с нежностью услыхала тепло готовой детали.

Те же самые детали нянчила ежедневно, но детали чужие, не ею выточенные. Во множестве приходили и уходили они, едва задержавшись на столе контролера.

Неужели когда-нибудь сможет опять на станке работать? Вот удивится Кнырев! — мелькнуло в голове. Небось, и не помнит, как незадолго до ухода в армию сунул в шпиндель ее станка воробья, а она, не ведая, дала максимум оборотов. В другой раз клеймо сточил. Полина не поднимала шума, хотя и ненавидела настырного мальчишку: что-то жалкое было в развинченности его. Зато теперь… Впрочем, что ей Лешка Кнырев? Парню двадцать восемь, и ему все «до лампочки». Надо попросту поговорить с мастером. А пока — дожидаться завтра.

— Ты чего там, мама?

Неторопливо, замирая, доносился до нее голос Настасьи Иванны:

— И врачиха одна, доцент, тоже говорила, даже лебедок своих привела, лебедкам говорила: «Организьма твоя сразу поддалася тому, что назначили». А ведь сердце было совсем в сторону сворочено.

Нет, матери ее не понять. Не знает она доверчивой нежности остренького тонкого плечика. А Полина все время ощущает его. И показалось вдруг — не дожидаться завтра! Вся сила самоотверженности, которая копилась в ней, захлестнула Полину. Она вскочила, заметалась, выбежала в переднюю, сняла телефонную трубку, вызвала мастера и сказала, что хочет работать в цехе, — здорова, уже здорова, а главное — семья!

Все это можно бы и потом, звонок ничего не решал, но чувства искали выхода, требовали деятельности.

— Чего еще надумала? — заворчала Настасья Иванна. — Опять в грязищу полезешь?

Полина улыбалась:

— Черненькая она, мама, будто и впрямь моя! А тараторочка: полоток, мотолок.

Она подняла глаза, и мать произнесла только:

— Блаженная ты, право!

Сегодняшний день выговорила у мастера — такой день не повторится! Счастье начиналось с утра, и Полина нырнула в него, сразу ощутив бодрящее его действие.

Торопясь с узлом потемневшей, неопрятной улицей, скользя по оледенелому за ночь пупырчатому тротуару, она жадно дышала весенней свежестью холодного воздуха. Сколотый лед лежал в кучах, взяла и прошлась по нему с краешка — хрустит! Свернула за угол, а озабоченное белое солнце навстречу!

Полина с трудом удерживала улыбку на просветленном, похорошевшем лице. Наташа, Наташа, Наташа! Ты все изменишь в Полинином доме! От одной мысли об этом становилось приятно, словно погружалась во что-то душистое, облачное и легкое. Но едва касалась минуты, как введет к себе девочку, как, еще не раздевшись, побежит она по квартире, как зазвенит, рассыплется стекляшечками по дому ее голосок, и такая нестерпимая радость охватывала Полину, что все мешалось, и, словно в тумане, снова принималась думать, как открывается дверь и входит она, ведя за ручку и пропуская вперед Наташу.

Нет, что за девчонка! Директор детского дома, полная, немолодая, коротко остриженная женщина, с неожиданным басом, загадочно пообещала, когда Полина впервые пришла к ней: «Сейчас мы покажем вам одну девочку!» Она гордилась, словно мать, гордилась, и Полина немножко ревновала.

Чемодана не взяла нарочно, связав в платок Наташины пальтецо, варежки и всякое бельишко, чтобы потом ничто не мешало вести ребенка домой. Поднимаясь с вещами на каменное крыльцо, оглянулась. Два паренька в ярких кашне и женщина с бумажным рулоном спешили мимо. Но спроси их — они одобряли ее!

Все еще в состоянии душевного подъема, Полина не сразу поняла, отчего басовитый, знакомый и почему-то всегда удивлявший директорский голос пробует мягкие ноты:

— Вы извините, дело в том, что Наташу… Да вы садитесь!.. Наташу хочет взять прокурор города. Так уж вышло… Очень настаивает. Просто влюблен в девочку…

И так как Полина молчала, женщина, сидевшая перед ней, деликатным движением поправив прическу, начала снова:

— А вам подберем. Столько прекрасных детей!.. Но вы не показывайтесь, пока ее не возьмут, а то она… — женщина улыбнулась, — спрашивает про вас. Понимаете, прокурор, такой человек… как откажешь? Ведь дом наш на хорошем счету у начальства, никогда нас не обижают, так что и мы должны… Понимаете?

И в порыве сочувствия или потому, что Полина продолжала молчать, директор нашла нужным пояснить:

— Они хотели мальчика, но Наташа сбила их с толку. Ну, вы-то можете это представить! — И опять дрожала гордость в басовитом голосе: — Да вы не расстраивайтесь. Вы понимаете, как ей там хорошо будет!

Там ей будет хорошо… Там не придется занимать, чтобы сбить одежонку дочке. Полина понимала. Но удушливый ком забил горло, и губы мелко-мелко дрожали, и дрожала диафрагма — видно, все еще болела Полина!..

И снова нянчила чужие детали. Цилиндры, диски, валы… Диски, валы, цилиндры… Усики точно входили в канавку. Скоба, штанген, угломер. Полина, не глядя, доставала нужный меритель.

Двенадцать деталей, обработанных Кныревым, еле уместились на контролерском столе — двенадцать массивных валов. Гонит Лешка изделия в счет будущего года. Сколько операций в детали, столько раз припечатает Полина клеймо. Эх, и профессия! Погоди, совсем отомрет.

— Гляди, надорвешься! — произносит Кнырев, и смех булькает в глотке.

Их головы на одном уровне, и подними Полина глаза, они упрутся в светлые глаза Леши. Ресницы и брови у него тоже светлые, и оттого, что ресниц не заметно, глаза оголенные, с наглецой. Когда смотришь, видишь одни глаза.

И Полина старается не смотреть. Под голубым бесстыдным взглядом она теряется, забывает слова, становится неловкой и думает только о безобразном шраме на шее. Упрямо выверяет сечения по чертежу, меняет мерители, хотя Кнырев — известно — из лучших лекальщиков, и валы его — хоть на выставку.

— Погляжу на тебя, какое добро пропадает! — балагурил Кнырев, следя за тщательными ее движеньями. — Ведь прогадал Тимофей, дурак лаковый. В дотошной бабе самый изюм! — с каким-то стыдным намеком подмигнул он и вдруг подался к ней: — Охота мне тебя на дому поглядеть.

— Иди ты в болото! — Полине помогает иногда снисходительный тон — мальчишкой ведь знала, и все-то ей ясно в нем!

— А чего? Чтобы женщину раскусить, ее надо в домашней обстановке увидеть. Когда позовешь?

Не любила Полина, чтобы смеялись над ней. Оттого молчала больше, боясь сказать невпопад, оттого стеснялась на собраниях выступать. Но не было сил оборвать Лешку иль отвернуться.

Не все, не все ясно Полине. То жил на свете мальчишка-оторва Лешка Кнырь, чем-то жалкий ей, а то появился в цехе вышколенный армией токарь-универсал («высокопроизводительный — и сила физическая, и разбирается!»), с уважительным именем Леша — русый чуб под кепку заправлен, под бумажным коричневым свитером плотные мускулы. Женщины липнут к Лешке, да и он ни одной не пропустит, только ни во что их не ставит. Потому и не женится, избаловался парень… Но невольно Полина искала особого смысла в Лешкиных словах и шутках.

«Хорошо, что девочку не взяла, — подумала неожиданно с облегчением. — Самой как следует поправиться надо». И будто случайно скользнула взглядом по Леше.

Он балаганил уже с нормировщицей, довольно поводившей тугими плечами.

«Ишь, поганка! — захлебнулась глухой досадой Полина. — А хотят, чтобы мужчины уважали!» Ополчалась она на женское племя, преимущественно молодое. И твердила себе, что до Леши нет дела, обидно только за женскую честь — роняют ее молодые!

Был конец месяца, и, провозившись с нарядами, Полина вышла из цеха последней.

С утра вихрился снежок, мелкий, колкий. К середине дня все улеглось, просветлело, и тротуары вдоль корпусов, мостовые, аллеи побелели, освежились — глазам трудно смотреть. Но липкий и мокрый снег казался больным. От множества ног на тротуарах зачернели дороги. Расслабленно двигалась Полина по сырой черноте, усталая и разбитая.

Внезапно впереди возникла знакомая курточка Леши, ловко сидевшая на прямых плечах. Полина совсем замедлила шаг. Но когда красная дверь проходной хлопнула за ним, она, стесняясь в себе чего-то неясного, но требовательного и стремительного, заспешила и тоже рванула дверь.

Черная вахтерская шинелка прилажена-затянута на ладненькой фигуре, ухарская ушанка чудом держится над соломенной челкой женщины…

Кажется, Кнырев видел Полину. Загородив проход, ухватился обеими руками за перила, укрепленные на металлических стойках, и, подавшись назад, говорил что-то. Может, те же обжигающие, с тайным смыслом слова, потому что вахтер хохотала, запрокинув голову и открыв наглому голубому взору молодую, без единого изъяна шею.

Скосив на Полину подведенные тушью нарядные глаза, с вызовом она ответила Лешке:

— А это все говорят!

«Да, да, говорят, что она красивей, и значит, правильно Тимофей бросил меня», — обдала варом Полину догадка, потому что вахтер и была Дашуха, новая жена Тимофея.

Он и сам стоял тут же, у других дверей, в кожаном пальто и кожаной кепке (уж он-то любил вырядиться).

— Давай проходи! — ткнула Полина в спину Кнырева.

— А тебе куда торопиться? — осклабился тот. — Ты у нас вольный казак! И краснеть нечего.

Полина нашла в себе силы усмехнуться:

— За тебя болею.

Тимофей, заложив руки в карманы пальто, весь хрустко-блестящий, вплоть до красноватого лица, на котором и сейчас словно бы поигрывал отблеск жидкого металла, с легкой ухмылкой смотрел, как Лешка разводил люли с Дашухой. Но Полина очень хорошо знала, что пряталось и что следовало за этой вполне приличной ухмылочкой, и видела, как Дашуха бросила на Тимофея тревожно-искательный взгляд.

— А мне до лампочки! — веселился Кнырев. — На мой век гулевых хватит! — и потянулся обхватить за плечи Полину.

Дернувшись, она прошла вперед и столкнулась взглядом с покорно-улыбчивыми, особенно светлыми на воспаленном лице глазами Тимофея. Теперь он всегда смотрел этак, словно сознавал неприятность ее положения и отстранял от себя всякую вину в нем.

«Ох, и хорошая же скотинка!» — Полина толкнула дверь, подняв голову.

Тимофей вместе с Лешкой выкатились за ней. А через секунду улицу прошил задорный Дашухин крик:

— Тима! Не заблудись смотри! Мы сегодня в кино, не забудь!

«Старается держаться на уровне, — усмехнулась про себя Полина. — Передо мной, что ли? Неужели ревнует?»

Странное отношение было у нее к Дашухе. То ненавидела до темноты в глазах, жгуче, надсадно, представляя, что ей теперь достается скупое тепло грубых и жадных ласк Тимофея. То вдруг жалела противной, скользкой жалостью, видя, как фасонистая Дашуха являлась вдруг на работу, кое-как заправив под шапку волосы, пожелтевшая, подурневшая, с опухшим от слез лицом, и, сердито проверяя пропуска, отводила глаза от людей.

«На сколько-то тебя хватит? — думала про нее Полина. — Я-то годы терпела».

Перед нею Дашуха еще скрытничала, хотя Полина по каждому движению знала, что довелось той перенести в эту ночь или утро. Но при других кляла Тимофея, и поговаривали, что спуску она ему не дает и давно убежала бы, если б не дочка. Дочке ихней скоро полгода.

Голые стволы тополей, обступившие широкий тротуар, блестели в холодном свете припорошенного снегом дня. Снег то и дело сыпался с ветвей на мокрый асфальт, на белые газоны — то возились на деревьях воробьи, пронюхавшие про весну.

«Ребенок — дело большое! — думала Полина. — И значит, силу Дашуха имеет, если блажит на всю улицу, что в кино с Тимофеем идут». Ой, не стремилась она «держаться на уровне», были в довольном Дашухином голосе и власть и хвастовство. «Для меня, для меня кричала! Лишь показать бы, как ладно с Тимофеем живут». На мгновенье Полине сдавило горло, слезы подступили к глазам, и стайка воробьев, слетевшая под ноги, оголтело захлопотав вкруг рассыпанных семечек, обидела ее вдруг чрезмерной своей жизнерадостностью.

Давно отстав от мужчин, поднялась Полина на переходной мост. Скучно-серое, без всякой окраски небо висело над бесчисленными путями, заставленными платформами со знакомой продукцией их завода, над городом, начинавшимся россыпью бесцветных домов, над розовым дымом берез иззябшей рощи. Небо давило, пугало, нагоняло тоску. Сегодня суббота, Дашуха с Тимофеем в кино пойдут. Вдвоем. А может — и завтра. А она все одна. Лешка — тот запросто подхватит кралечку на вечерок. А она одна.

Новый поток рабочих нагнал, захлестнул Полину, увлек за собой. А зачем? Они-то спешили к мужьям и женам с детьми, к дружкам и невестам. Погоди, закружат по улицам парами. А сойдут снега — потянутся в рощу. Ее хорошо видно с моста, и всякий раз, проходя тут, Полина почему-то вспоминает, что никогда еще не была там. И ладно. Она останется дома, будет ходить из угла в угол, выискивать дела, печь по новому рецепту пирог, которым некого угощать (матери — той нельзя сдобного, да она и уедет скоро), корпеть над вышивкой, которую некому оценить, наглаживать кофточки, в которых не перед кем форсить, — и все для того лишь, чтоб создать впечатление: и она живет! Внезапно в Полине словно осело что.

Приплетясь домой, думала о том же. Руки ни к чему не лежали, делать ничего не хотелось. Обе библиотечные книжки — история блажной французской мадам и роман из колхозной жизни — вызывали недоверие и скуку: в них не было и намека на тягучую, крученую Полинину тоску.

В руках Настасьи Иванны, сидевшей на диване, посверкивали спицы (обтрепались рукава у Полинкиной кофточки!). Высвободив из белого, подвязанного под узелок платка правое ухо и наставив его в сторону репродуктора, исходившего воронежским «страданием», она говорила тихим, увядшим голосом:

— Был у нас еще дядя Веденей. Занедужил как-то, и дали ему в больнице надобья вот такую бутыль. Черную, иззеленя. А ему за дровами ехать. Поглядел он. Давай, думает, выпью из горлышка, сразу, небось, полегчает. Поехал… Встречается кум, а Веденей лежит на дровнях — руки-ноги в стороны, надулся весь, раскраснелся. «Ладно ли с тобой?» — кричит кум.

«Ладно ли?» — поразило Полину громче сказанное слово. Слово привязалось к Полине: «Ладно ли, ладно ли, ладно ли?..»

В темноте за окном качался фонарь на проводе, мокрая мостовая тускло отражала огни из окон, проскакивали по ним тени прохожих. Куда? Зачем? Полина прикрыла рукой глаза, и тотчас в искрящейся черноте возникли прямые, широкие плечи Леши. Веревкой легла наискось на щеке жила, как всегда, когда перемещал суппорт. Бумажный коричневый свитер облегал тело, видны под ним очертания майки… Полине стало неловко и жарко. «Не ладно! — она открыла глаза. — Не ладно, не ладно!..» Пойти бы куда?

По субботам и воскресеньям ходила иногда к знакомым, подружкам. Ей бывали рады, но всегда лишь как дополнению к семейной радости. Она сидела, улыбалась, хвалила детей, поддакивала чужому счастью, а в душе бесновалось что-то мутное, отравляющее настроение, чего стыдилась. И чтобы никто не заметил того, улыбалась снова… А не приди она, кто затоскует? Жизнь их покатится своим чередом. Мимо, мимо…

— Третья почка, значит, у него объявилася, — тек в уши вязкий рассказ. — Профессор сказал: «апонкратий». И только разрезали — сейчас и увидели. Вот как так можно заранее угадать? Да…

По окнам хлестнули длинные косые струи.

— Никак дождик? — Настасья Иванна подняла голову и долго, подслеповато смотрела в сгорбленную у окна спину дочери.

— Ну и ладно, что девочку не взяла, — сказала она. — Расход-то какой! А теперь, может, подкопишь да телевизир купишь. С ним не заскучаешь.

— Нет уж, — обернулась Полина, — обойдется как-нибудь без телевизира! — Она беззлобно, но с удовольствием выговорила это слово одинаково с матерью.

Их было много. Темненькие и светлые, ясноглазые и угрюмые, бойкие и застенчивые, надутенькие. И ни одной, как Наташа, — с лукавеньким пониманием в черном глазку, с доверчивой и уверенной смелостью в быстрых движениях. Полина жалела их всех вместе, сочувствовала каждой слишком коротко остриженной головенке. Но ни к одной не потянулась сердцем, как тянулась к Наташе. Побывав уже в третьем детском доме, выходила оттуда удрученная и как бы пристыженная.

Воспоминание о Наташе мешало остановиться на какой-нибудь другой девочке, все казалось — не сможет Полина ее полюбить. Это пугало и наполняло стыдом.

Она не понимала, что на этот раз хотела взять ребенка от отчаянья одиночества и словно назло кому-то. И сочувствие себе, сознание собственной несчастности было сильнее сочувствия этим детям. Они рождали в ней только растерянную беспомощность, неверие в полезность своего замысла. Но отступиться уже не могла. И оттого, что верное решение не давалось, вышла расстроенная и неловкая из длинного белого коридора, где за белыми дверями оставалась суетливая, громкоголосая, трудная жизнь десятков маленьких человечков.

В вестибюле Полина приметила щупленькую женщину на скамье возле стола старшей воспитательницы, с платком, сбившимся на меховой вылезший воротник пальто. Темные мелко вьющиеся прядки падали на раскрасневшееся лицо, и женщина то убирала их, то отстраняла цеплявшегося за шею и мешавшего говорить ребенка.

Воспитательница заносила ответы женщины на синий большой лист бумаги.

— Как этого-то зовут?

— Тонька… То есть — Антон, — виновато поправилась женщина.

— А-антон. Так и запишем. Сколько ему?

— Год семь месяцев. — Женщина придержала обеими руками мальчика, топтавшегося у нее на коленях, и, примерившись косящим черным взглядом, как-то нехорошо и заискивающе посмотрела на воспитательницу. — А постарше выглядит, правда?

У Полины захолонуло в груди: пальтишко, вязаная шапочка и платок мальчика были сложены на скамье, а он прыгал в красных, когда-то пушистых, а теперь добела вытертых длинных штанах.

Полина и прежде слышала, что в тяжелых обстоятельствах иные матери сдают детей. Задержавшись, она испуганно и потрясенно смотрела на женщину.

Та недобро, даже враждебно оглянулась и, отойдя с ребенком к окну, принялась расчесывать на две стороны его белые редкие волосенки.

Впрочем, Полина почти не думала о ней. Она никак не могла понять, что человечек, прижимавшийся к матери, бездумно хлопавший ладошкой по ее лицу, сегодня, сейчас вот, уже не сможет ничего такого делать, перестанет называться Тонькой, его белые редкие волосики остригут под машинку, и будет он одинаков с теми, которым как раз недостает того чуть-чуть, так связанного с родными руками.

Она следила за ребенком, и он все больше трогал ее, а несчастье женщины, сердито отвернувшейся, казалось все более страшным. Хотелось сделать для нее что-то, помочь, облегчить страдания.

Мальчик, пригнувшись к плечу матери, улыбался Полине серыми широко поставленными глазами, носишко словно придавили пальцем, влажно сияли редкие градинки зубов.

Полина тоже невольно улыбнулась и с бьющимся сердцем подвинулась ближе.

— Послушайте. А что, — сказала она осторожно, — если бы я… взяла вашего Тоньку?

Женщина быстро обернулась и пристально и все еще хмуро вгляделась в Полинино странное, просительно-страдающее лицо.

И вдруг оживилась:

— Что ж, если условия у вас подходящие… Все лучше, чем…

Полина согласно закивала — это то самое, о чем думала и что мучило ее!

С неожиданной деловитостью женщина принялась за оформление передачи ребенка, оказавшейся не столь уж сложной.

Ошеломленная таким исходом, Полина, улыбаясь, так как не могла ни минуты не улыбаться — от смущения, от сострадания к ребенку и женщине — сказала извиняющимся тоном:

— Вот как получилось. А я хотела, чтобы матери вовсе не было.

— А что мать за помеха! — откликнулась женщина, косяще вскинув на Полину снизу вверх глаза. — На крайний случай… можно и отходную дать.

— Как это? — не зная сама для чего, спросила Полина.

— А так. Расписку, что востребовать не буду. Официально заверяется. Документ. Го-осподи, разве я враг своему дитю-у? — протянула женщина, подхватывая с пола малыша. — Разве не хочу, чтобы пил-ел сладко, на льняной простынке спал? У мамки-то ни постельки порядочной, ни скатерки на стол набросить, если гость пришел. Уж какие сберкнижки — десятки свободной за душой нету.

Женщина вопросительно взглянула на Полину, отчего та заволновалась, раскрыла сумочку и начала совать деньги Тонькиной матери:

— Возьмите, возьмите, больше при себе нету… Можно заехать ко мне, я там достану.

— Это зачем же? — невольно вмешалась воспитательница. — Вот ее адрес, пришлете, если захотите. А ты иди к директору, — обернулась она к Тонькиной матери и, когда та вышла, сказала Полине: — Адреса не сообщайте, — замучает. Мы уж ученые. И ее знаем. Второго сдает нам, да в доме младенца есть. И все от разных. Распустилась совсем. А требованья — только послушайте! Конечно, с ними ей караул кричи — работает в подсобных, живет в бараке. Но все равно. Ни учиться не хочет, ничего.

Полине вспомнилась подсобная у них в цехе — плотная мужеподобная тетя Нюша. Когда подтаскивала ящики с деталями, и то мучительное напряжение дрожало в губах. А эта, Тонькина, такая немудрящая!..

…Домой Полина бежала, крепко прижимая к себе Тоньку. В автобусе мальчишка начал рваться, бить Полину по лицу, кричать и плакать: «Ма-ми, ма-ми!» Казалось, пассажиры глядят подозрительно. Сошла остановкой раньше, растерянно думая: «Что же я натворила? Что с таким маленьким буду делать?»

Открыв дверь, мать так и вскинула руками:

— Бат-тюшки, мальчишку приволокла! А маленький-то! Что же ты будешь делать с ним?

А разглядев Тоньку поближе, совсем расстроилась:

— И глаза какие-то белые, не поверят, что твой.

…У Тоньки резались верхние коренные зубки, и он нудно плакал. Полина, как маятник, моталась по комнате. Она то распахивала окно, впуская живительную майскую ночь в дом, то прикрывала, пугаясь, что Тонька простудится. Уткнувшись головенкой ей в шею или плечо, он затихал, едва же попадал на постель, принимался хныкать и хвататься за Полину. Под утро, вконец измучившись, положила его с собой. Он и сонный тянул ручонку и щупал возле себя, проверяя, тут ли она.

Господи, до чего нескладная, всю жизнь сама себе чего-то громоздила, чего-то мудреного добивалась! Даже Тимофея — и того! Застенчивая, красневшая от одного намека, от мысли, что о ней могут подумать скверно, тянулась к смелым. Сильным — им легче жить. А ей… Ладно еще — на станок не перешла!

А утром Тонька проснулся, сел на кровати и, заглядывая в Полинино лицо, занавешенное черными волосами, позвал каким-то особенным голосом:

— Ма-ма, ма-ма-тя-а!

Полина слышала, но глаз не открыла.

— Ма-ма! Ма-ма-тя-а!

— Ах ты, торчок! Дай матери поспать! — шикнула Настасья Иванна.

— Да я не сплю уже. — Полина взглянула на розового Тоньку, топтавшегося в ногах, и вдруг улыбнулась: — Дал он мне сегодня звону!

— Ты что же бабку не признаешь? — подшлепнула его Настасья Иванна, относя на диван. И, одевая, сказала: — А ведь я что думаю: и пускай глаза не черные! Бывает же, удаются дети в бабушек. Мы с тобой ведь тоже, чай, родственники! — Она пригнулась лбом к Тоньке, а тот, принимая игру, немедля потянулся «бодаться».

Сначала Настасья Иванна и слышать не хотела, чтобы остаться. Ждала только, пока Полина устроит Тоньку в ясли. Место долго не выходило, а когда вышло, в яслях объявили карантин, и Настасья Иванна вдруг развозилась, разворчалась: незачем, дескать, было брать ребенка из детского дома, чтобы отдавать куда-то, и больно уж Тонька маленький и доверчивый.

Доверчивость эта и сломила Настасью Иванну. Она видела ее во всем. В милой его беззащитной улыбке глазами и ртом, когда с Тонькой случался конфуз и бабке приходилось бежать за тряпкой. И в том, как подхватывал собственные штанишки или бабкин платок и начинал махать по полу, озабоченно размазывая лужу. И в том, как, напялив рубашку кольцом через голову на плечи, не знал, что делать с ней дальше. И как звал, просыпаясь: «Баба, на-а!» И как притаскивал совок, едва бралась за веник. И как боялся стука, моментально смирнел.

А Полине — особое удовольствие просить о чем-либо Тоньку: «закрой дверь», «принеси туфли», «отдай бабе».

Он проделывал это сосредоточенно, заставляя счастливо думать, какой Тонька у нее способный, даже необыкновенный!

За полтора месяца он многому научился. Считать, например. Полина только начнет: «Раз, два, три…» — «Чечие!» — тут же смекает Тонька. И сказки умеет рассказывать! То есть, говорит, конечно, Полина: «Жили-были дед да баба, была у них курочка ряба…» Но Тонька уж хлопает кулачком по ладошке и вопит: «Би-би, би-би — бах!»

А то возьмет молоток и давай колотить по гвоздям в полу, а новое слово «огонь» выпаливает, будто командует артполком.

Когда зазвонил телефон и бабка оставила Тоньку («Ишь, с утра раздирает кого-то!»), он приложил к уху коробочку:

— Ало! Да-да! Ма-ма!

Нет, когда Полина брала ребенка, она и не думала, как крепко обступят, захватят ее чувства неожиданные, новые, требовательные и необъяснимо желанные, которые объединяет понятие «привязаться».

— Иди, тебя там вроде мужик какой-то, — сказала Настасья Иванна, снова занявшись с Тонькой. — Я и забыла: вчера еще добивался.

Полина поднялась, а через минуту, звякнув трубкой, рванулась в комнату:

— Мама!.. — и встала в дверях.

— Ну, что там еще?

— Мама!.. Наташу-то прокурор не взял… Жена у него заболела тяжело. Можно взять, говорят.

— Эва, хватились! — воскликнула Настасья Иванна и нагнула голову к Тоньке, тотчас подставившему лоб. — У нас То-онюшка есть, никуда его не де-е-нем! — проговорила она нараспев, больше забавляя мальчика, чем думая о какой-то Наташе.

Дымится металл. Ползет резец по валу, окалина снимается, точно шкура. Летит желтая крутая ломкая стружка. Свиристит резец, грызет корявую поверхность, и вот уже сверкает вихревой метровый стержень.

Полинин станок у стены, в нижней части которой сплошь окна. Сквозь пыль ломится июньское солнце, светит прямо на суппорт, в добавочной лампе нет Полине нужды. Руки спокойно меняют проходной резец на подрезной, спокойно настраивают. Похоже — необходимость кормить двух детей пригрозила болезни. Полина не щупает беспрестанно мягкий узловатый шрам — да он теперь вроде и меньше.

Вся забота отдана двум ребячьим, прибившимся к ней сердцам.

Уже как в тумане вспоминается внезапная решимость взять Наташу, исступленная жалость к ней, стыдные споры с матерью, почти беспамятное состояние, в котором прибежала в детдом. Зато ясно рисуется, как кинулась к ней заревевшая девочка и как сама она плакала, понимая, что ни оставить здесь, ни отдать кому-либо этого ребенка нельзя.

Вместе с тем сознание, что поступила в некотором роде необыкновенно, полнило гордостью, возвышало, отчего, вероятно, и хотелось рассказывать всем про Наташу.

Даже, предъявляя нынче утром пропуск Дашухе, подзадержалась, словно ждала расспросов.

Но Дашуху донимали свои заботы. Будто заслонясь от света, она рукой прикрывала синий кровоподтек под глазом и, не взглянув в Полинин документ, отвернулась.

Полина слышала, как объясняла кому-то свою беду:

— Доска в сенях с полатей оторвалась, меня и шарахнуло!

Остановившись с Кныревым — его станок через один, под углом к Полининому, — Полина все же рассказывала:

— Вот так и решилась. Что же это, думаю: то я возила-возила гостинцы, то прокурор, и вдруг — никто! У них уже был такой случай.

— Валяй, валяй! — мимоходом отмахнулся Кнырев и, мелко похлопав ее по спине, подвинулся к ученице, торчавшей возле его станка: — Запурхалась, коза?

Девчонка в косынке, повязанной концами назад, пугливо взирала на упругие стрелы, выметывавшие из-под резца.

— Ой! — схватила она за руку Лешу.

— Ничего! — засмеялся он. — Стружка нас любит, она только учеников не любит. Погоди, курносая, мы и тебя обточим.

Полина отошла, оттиснутая обидой. Но тут же мысленно выпрямилась и словно бы отряхнулась: «А! Мало ль у нее своего, хорошего? Очень нужно посвящать всякого!»

Свистит, врезается, верещит и даже всхлипывает резец и плюется, плюется стружкой, а в ушах звенит, поет голосок: «Ты уже освободилась? Я уже могу тебе мешать? Дай Тоньке мотолок. Тонька, скажи „спасибо“. Скажи „будь здорова!“. Ну, ладно, я буду красавица».

Ничего не стоит егозе подвязать вместо фартука головной платок Настасьи Иванны и закружиться, взявшись за кончики: «Хлопайте!» Наташа все время играет в кого-то. Говорит, что она король — закрывает глаза, откидывается на стуле и храпит.

— Ох, актерка! — умиляется Настасья Иванна.

Девочка так и виснет на бабке:

— Про дядю Веденея, баба! А? И про лебедок. Один разочек! Договорились?

Смотрит Настасья Иванна и ахает: ну, точь-в-точь те же очи были у покойного Полинкиного отца — умные да лукавые!

Помаргивают Полине черные глазки, а из-за них сияют серые, широкие и доверчивые Тонькины — и веселей снимается последняя стружка.

Полина настолько выключилась из грохота цеха, что вспомнила о нем, лишь когда смолк он. Кругом обмахивали, обтирали станки, а кое-где появились рабочие второй смены. Она замерила радиус — всхлипнув, резец последний раз взял свое.

Усталая и довольная, убирала в тумбочку детали — работа подходящая, хотя за эти деньги и придется «поупираться», все же дня через три закончит.

— Поговорим, товарка? — окликнул знакомый голос.

Особенно тонкая в черном свитере, прищурившись из-под соломенной челки, смотрела на нее Дашуха. Не заметила Полина ни натянутой напряженности фигуры, ни опущенных рук, странно занесенных назад. Руки, грудь и глаза Полины все еще сохраняли рабочий ритм, а сердце полнилось теплом ребячьей близости, сознанием, что дома ждут Тонька с Наташей. И впервые без усилия взглянула она на Дашуху.

— Что такая веселая? — шагнула Дашуха к ней. — Хорошо, верно, гуляли?

— Ты что, рехнулась, — Полина невольно отступила за тумбочку в тесный проход между станками, каким-то чутьем угадав, что Дашуха сплетает с ней Тимофея и пришла ради разговора. И смотря на Дашухину челку, на изгаженное злостью и синяком лицо, каждой жилочкой ощутила вдруг радость обретенного покоя. Стремясь подавить ее и расшевелить сочувствие к Дашухе, спросила вроде просто, однако слыша настойчивое биение этой радости:

— Не удается, видать, жизненка, девонька?

— А-а-а!

Крик забился под гулкими сводами и погас. Полина не успела толком сообразить, как что-то загремело, шлепнулось и все заслонили плечи Кнырева, закачавшись перед глазами.

Рядом кричали, и сквозь возмущенье соседей Полине был слышен приглушенный жестокостью кныревский голос:

— Иди отсюда, шалава, иди!

Размеренно двигая перед собой локтем, Леша толкал назад верткую, рвавшуюся вбок черную женскую фигуру.

— У меня ребенок! — верещала женщина. — Все нервы мне истрепали! Ребенка не дают ро́стить! Он отец теперь — она не знает, что ли?

— Добилась своего, а теперь не трожь! Сдался ей полуподлец твой! Не тронь, говорят!

Полина шла в общем привычном людском потоке, несшем ее от завода к переходному мосту в город. Отяжелевшая листва тополей блестела на солнце, увешанная гроздьями черемуховой белизны. Пух от них летел повсюду, нежный и легкий лежал на траве газонов, щедрой волной прибился к тротуару. Пух заслонял Полину от людей, от Кнырева, догнавшего ее. Время от времени она слышала, как он говорил: «Зажмешь с другой — центруешь другую сторону… Когда работа хорошая и получается — не устаешь…» А в Полине снова дрожало что-то.

Она делала отчаянные усилия, чтобы не сорваться, не завыть по-бабьи, как случалось раньше, когда Тимофей, изобидев всячески, спокойно засыпал или отправлялся, набрившись, нахолившись, с дружками в домино щелкать.

Стоило увидеть узкие глаза из-под челки, услыхать ехидный вопрос: «Хорошо, верно, гуляли?», как обида сводила лицо, закипали слезы, и не было сил удержать их.

«Ты думаешь, я как ты? — взывала она мысленно к Дашухе. — Да я смотреть на него не хочу! Да я была бы самая подлая, низкая, если бы что позволила… А я пока уважаю себя. Да, уважаю!»

Сколько бы верных слов можно найти и сразу поставить Дашуху на место. Но Полина ничего не нашла, ни-че-го! И мысль эта убивала ее, изничтожала в собственных глазах. Ведь чего доброго, Дарья играет из себя несчастную! И снова мерещился Дашухин натиск, своя молчаливая подавленность, свой позор, и опять обида трясла ее.

На мосту окунулись в теплые ветряные струи, гулявшие тут и доносившие снизу едкий запах мазута, тревожный свист поездов, вольный, волнующий дух дальних путей. Обессилев внезапно, Полина привалилась к проволочной сетке. И глядя на белые рельсы, летящие в небо, на зеленое облако рощи, вспомнила вдруг и сказала Кныреву:

— Отпуск я на август просила, не знаю, дадут ли? Поеду с ребятами в деревню, к брату.

И едва представился поезд и стук колес под ногами, и две головенки в окне, за которым кружат леса, стада и деревни, как безобразная сцена в цехе, и ядовитый прищур из-под челки, и все терзанья из-за невысказанной обиды отодвинулись, измельчали, истаяли в летевшем и тут тополином пуху. Она повернулась к Леше, чувствуя, как ветреное тепло качает ее, отчего становится все покойнее:

— А я, верно, года три уже грибов не собирала…

Кнырев сочувственно вглядывался:

— Интересная ты, Полина. Я помню, еще мальчишкой был… — Он вдруг положил ладонь на ее руку, державшуюся за сетку. — Забудь ты об этой шалаве! Не стоит того.

Полина обвела его взглядом:

— А мне все это — до лампочки!

Голубые, в светлых ресницах глаза странно посмирнели, став неожиданно беззащитными.

Улыбнувшись, Полина отвернулась и медленно пошла по мосту. Было, было что-то хорошее у них с Лешей!

— Полин!

— Да… А в воскресенье уйду я с ребятишками в рощу! Тонька — тот, знаешь, лентяй, на руки будет проситься, вперед забегать, в лицо заглядывать: «На!» А Наташка сама побежит, да еще вприпрыжку, да на носочках! — и она тихо засмеялась, вообразив: как словно нечаянно, нет-нет да и ткнется остреньким плечиком девочка ей в бедро: «Я твой маленький чевелечек, а ты мой большой чевелечек, договорились?..»

Пух над мостом летел и летел, словно легкий пушистый снег, но не вниз, а все вверх и вверх. И улица вокруг, и дома, деревья и составы на путях, белостволая роща и люди виделись сквозь этот пух зыбко, весело, наполняя радостью и теплом.

1968

МОРСКОЙ ЧЕРТ

— Я — «Орден», я — «Орден», доброе утро! Идем в сторону Пицунды, к Гудаутам. Если будет что-либо хорошее, сообщим. Понял, понял!

Ванюшка, радист Иван Сергеевич, невысок ростом, неширок в плечах, но крепок, подобран и загорел круто — скулы и лоб отливают медью.

— Я — «Орден», я — «Орден», доброе утро! — он косит на меня веселым, морской синевой отдающим глазом, и я понимаю, что на судах, сбежавшихся под Гагру, у него полно дружков, на которых можно положиться.

— Ужас один, каждый выходит на свою волну, а все равно все узнают, где рыба! — смеется и капитан Кулеш, огромный и неуютный, как скалистый утес, обработанный солнцем и ветрами, как все капитаны в мире.

Капитан смеется утробно, словно бухает в пустую бочку, а хитрые глазки на грубом красном лице так и цепляют меня, так и толкают на что-то: соображаешь, дескать?

«Ладно уж, соображаю, — обещаю я размягченно, — очень вы оба мне чем-то симпатичны, погляжу только, как будете рыбу таскать — тоже, говорят, искусство».

Судно бежало по широкой солнечной дороге. Мы бежали — и дорога бежала, вплоть до мыса, вдающегося в море. Хребты гор, сдавившие Гагру, начинали отходить от берега, все еще дымчатые, с голубинкой; скалистые увалы вступали в воду, натянув на плечи лес. Утро разгоралось, но было свежо. Бурая, мелкая, рябая волна ровно отваливала от борта — шлеп, шму-хлысть, хлысть-шшу-у.

На соседнем сейнере уже «сушили» — вытягивали сеть из воды: в ячеях блестели фосфорические пузыри.

— А, одна медуза, — махнул рукой капитан и увел моего Сашу в машинное отделение.

С перегнутой клеенчатой тетрадью засела я на носу корабля, на закрытых брезентом сетях:

«ПТС — приемно-транспортный сейнер,

ОС-300 — океанский сейнер…»

Больше пока и записывать нечего.

Мне нравится взлетать, когда сейнер попадает поперек волны: вверх-вниз, вверх-вниз, шлеп, шлеп. Чем дальше от берега, тем зелень воды плотнее, гуще и белее пена за бортом.

Две недели в доме отдыха мы с мужем усердно отрабатывали виражи: купание — столовая — море — обед — пляж — столовая. И вдруг заело. Одни и те же довольные, со вкусом подпеченные лица и тела, одни и те же разговоры, как хороши на Черной речке цыплята табака и как блистательно в автобусах не дают сдачи. Прочитав в газете сообщение, что в Ростове центнерами принимают рыбу от судов, промышляющих под Гагрой, я замерла, как рыболов, приметивший дрогнувший поплавок. Жизненный раствор насыщался — вот-вот вытолкнет на газетную полосу. Я еще не знала содержания строк, но уже слышала ритм их.

Саша немедленно развил страшенную активность, потащил меня в правление Гагринского совхоза, оттуда на КП — зона есть зона, и вот мы — на рыболовецком корабле!

Ровно стучала машина, ровно шлепал носом о воду сейнер, а рыбы не было и не было.

Я отправилась в обход корабля, качаясь по узким желтым половицам палубы. С непривычки заносило в стороны, но я быстро приноровилась балансировать.

В капитанской каюте пахло соленой барабулей, которой Кулеш угощал поутру. От барабули, заеденной помидорами с луком, во рту до сих пор солоновато-сладкий привкус с дурманящим запашком. В машинном отделении мужчины все еще вели беседу о преимуществах отечественной техники — тут я вполне могла довериться Саше, его инженерская голова усвоит все с точностью. Меня же сейчас занимала рыба. Кажется, я всегда мечтала увидеть, как выгребают ее из моря: липко-тяжелую подвижную серебряную массу — добро, взятое людьми у природы. (Неизъяснимое волнение вызывали во мне бунты рыжей и золотой пшеницы, встававшие летом среди Украины или Сибири!) И я опять шла в рубку, где висел на стене почтенный металлический ящик — тоже достижение науки и техники — и показывал небольшие, единичные скопления рыбы.

Ванюшка — Иван Сергеевич ходил следом и объяснял:

— Эхолот типа «Окунь». Аппарат новый, очень экономичен — сама работа у него, да? А когда рыба появляется, очень четко работает, да? В чем смысл? Работает от аккумулятора, а не от машины, да?

Все-таки нам были рады на судне. Какое-никакое, а развлечение в ежедневном мотании по морю. Сашина длинная фигура, его ноги в шортах мелькали в рубке, появлялись из кубрика, маячили на корме среди матросов — похоже, это он нацеливался на очерк, а не я.

У Пицунды, где у подножия солнечных небоскребов выходили на берег могучие сосны, уже стояли девять судов. Неспроста, конечно, стояли. Мы тоже следили за поверхностью моря, но нигде ничего не показывалось. Только резал грудью воду красивый и гордый «Лед» — все равно вся добыча будет его! Некоторые суда позаметывали, очевидно, на пиламиду, другие продолжали бегать, искать.

Покрутившись малость, капитан приказал идти дальше. Он неторопливо двигался по кораблю, а мне казалось — нервничал и спешил наскочить на рыбу. Скорей бы уж!

Вдруг что-то сверкнуло впереди на воде — и раз, и два, даже я увидала.

— Поля!! — гаркнул капитан матросу, лежавшему на животе на крыше капитанской рубки.

— Я вижу! — захлебнулся матрос. — Вижу!

— Давай аврал! Давай телефон!

Зазвенело, забренькало по кораблю: пиламида! Из кубриков высыпала команда — разноцветье рубах и голов ринулось к борту. Подтянули баркас, мотавшийся сбоку, двое прыгнули в него: пиламида!

Заглушили машину. Баркас качался поодаль, рыбаки гуртом изготовились на брезенте, на сетях. От напряжения ломило глаза.

Капитан на рубке всматривался в воду.

— Попряталась, каналья! Но постоим, она покажется! Села и не подымается, каналья! — бухал он оттуда.

— Подымется, — обнадеживали с палубы.

— Неплохо бы это всю ее приголубить!

Время шло, и на сетях смущенно вздыхали. Наконец кто-то встал и громко сказал в мою сторону: «Вот так, с приветом!» Не оглянувшись, я двинулась вдоль палубы.

Получив вчера на КП допуск на рыболовецкую флотилию, мы с Сашей явились вечером на берег и сели на песок вблизи того места, где к морю, словно речка, выливалась улица, обсаженная кустарниками ларьков и мелких мастерских. Здесь уже не было отдыхающих, купались после работы горожане и колхозники да визжали девчонки, затаскивая друг друга в одежде в море.

К берегу причаливали баркасы стававших на ночь на якорь судов. Матросы выпрыгивали на берег, баркасы угонялись обратно.

Саша заговаривал с моряками. Они были непрочь прихватить писателя на борт, даже загорались, но, узнав, что меня, принимались юлить, вилять и, изловчившись, удирали.

Меня знобило. Сидя на холодном песке, безуспешно натягивая на колени подол, я сердилась: «Вырядилась! Волосы по плечам, спина настежь и эти вензеля на платье…»

— Возиться не хотят, — уныло говорил Саша, высматривая подходившие суда.

Когда на берег сошли Кулеш и Ванюшка — Иван Сергеевич и услыхали, в чем дело, они переглянулись.

Ванюшка мигнул Кулешу:

— Рискнем, да?

Глазки того так и вцепились в убийственные вензеля:

— Что, никто не берет?

— Да, ловчат чего-то, — я посмотрела в лицо ему, обожженному ветром. — Платье не нравится! И вообще… — И отвернулась к морю, чтобы им легче было уйти.

— Верно, баба на корабле — удачи не жди, — гукнуло мне в спину. — Несознательный народ! Уж вы извините их. Канальи. Завтра в четыре утра покричите отсюда сто десятому.

В тихом рассветном утре стояли мы с Сашей на мокрой гальке и, сложив ладони рупором, выкликали:

— Сто деся-атый! — И все не верили, что вышлют шлюп.

…Солнце крепко припекало. Облака ползали по горным склонам, и тени от них тоже ползали. Мы бежали по той же солнечной дороге, только в обратную сторону. Море перед глазами вдруг стало рыжим, синева держалась на горизонте, но вскоре снова пошла накатывать, и я поняла, что это и вправду пресная вода заносчивой речки не желает сливаться с морской, — моряки еще терпеливо объясняли то, в чем предполагали интерес для меня. Сама я старалась меньше спрашивать и только вглядывалась в море. А море показывало мне языки — сотни, тысячи языков.

Заполдень судно пришвартовалось к такому же неудачнику, и матросы обоих сейнеров купались, ныряя прямо с бортов, валяли дурака в воде и ловили рыбу на удочки.

В полчаса натаскали они на метровую сковороду мелкой, отливающей чернотцой рыбехи.

— Товарищ капитан, покушать надо бы, а то ведь и похудать можно! — Двое парней, загорелых впрозелень, в упор, с ехидством, разглядывали меня.

Капитан хохотнул: «Хороша, пойдет» — и подмигнул им вслед: «Вот канальи!»

А мне вдруг стало скучно, заныло под ложечной, захотелось домой, и вся эта затея с очерком показалась пустой, утомительной, никому не нужной, а сама я — обременительной людям, которые до конца дня теперь должны разговаривать со мною, объясняться, общаться…

И в это самое время родилось — едва ли не в небе! — урчание моторного катера. Стремительно нарастая, звук взвился за самым бортом и заглох. А через минуту в сопровождении капитана в облаках изумленных матросских взглядов на шлифованных шафранных досках палубы возник огромный, непроглядно черноволосый и черноглазый, оттененный бачками и усами, в ловком, даже шикарном костюме кремовой шерсти — Тариэль, немного отяжелевший от любви и забот своей Нестан-Дареджан.

Под брезентом, растянутым над палубой на время обеда, раскинувшись перед сковородкой с зажаренной рыбой и бутылкой жаркого коньяку, он опять будил во мне смутные образы ленивого, роскошного Востока. Солнечный помидор, затененный тентом, сходил в его руке за яблоко Асмодея.

Тариэль оказался директором рыбоконсервного завода, которому совхоз поставлял продукцию. Он случайно попал на наш сейнер, случайно наткнулся на нас, случайно прихватил коньяк и, конечно, непосредственной была наивность, с какой звал он покинуть корабль и отбыть к нему на завод. Вот где мне предоставят материал, не то, что эта дохлая флотилия — шашлык без перца! Там и техника, и рыба! А люди — дружина барсов! И, вообще, тут умеют быть по-королевски гостеприимны, а если к тому же еще и короли… и пусть даже рыбные…

Я слушала плохо, не желая вникать в то, на что не была нацелена. Вот так со мною всегда… Отговариваясь, ленивенько возражала рыбному королю, приговаривая про себя: «Ну, Тариэль, ну, Тариэль!» Саша — тот готов был следовать за Тариэлем. Кулеш вежливо поддакивал, а глазки на алевшем рыхлом лице вонзались в меня насмешливо испытующе.

— Ай, рыбка! — говорил Тариэль, обсасывая кости. — Подумать только — могли и не попробовать! Молодцы твои мальчики, капитан. — Он выговаривал «малчики». — Хорошие мальчики, догадливые.

— Мы все тут народ догадливый, — улыбнулся капитан со значением.

Оба они улыбались, полулежа друг против друга — два хаса, два чинара. А во мне желание подыграть капитану боролось с необходимостью покориться обстоятельствам.

Но тут-то снова и явились двое, загорелых в прозелень, и торжественно преподнесли мне морского черта. Черно-зеленая мерзость, отвратительно толстая и гладкая по-змеиному, с наглыми глазами и резцом на загривке, была явно портативным драконом, уменьшенным в целях затруднительности нынешнего драконьего бытия. Я искала подвоха в добродушных мордахах бесенят — и не нашла. Пришлось взять черта, которого бросили для безопасности в ведро. И даже вежливо и улыбаясь сказала «спасибо».

Думаю, черт и решил дело…

Прощался рыбный король (или консервный?) любезнее, чем здоровался. Галантен он был до конца. Только раз почудилась мне злорадная ухмылка в черных усах — будто уже сговорился с богом о моем наказании.

Проводив его, разморенные, все завалились спать. Спали долго, испытывая мое терпение.

Зачем я осталась? Не будь меня на корабле, они не спали бы. Им было бы некогда. И дело не в горящем очерке. У целой команды пропадал рабочий день, пропадал заработок.

Напрасно Ванюшка — Иван Сергеевич, заглядывая мне в лицо, опаленное, припухшее и оттого, верно, несчастное, говорил, что это не беда — таково уж рыбацкое счастье, что другой раз в один день столько наловится, что на всю зиму заработков хватит («Да?»).

Я хотела сама увидать такой день. Он был как легенда, которой никогда не обернуться настоящим. Я соглашалась на хвостик такого дня. Хотя бы после пяти часов, когда солнце загустело и на черной зелени воды сходились и расходились тяжелые, масляные лужи бликов. Но сколько бы ни всматривалась в них, стараясь угадать живое серебро, сколько бы ни бегала в рубку запрашивать хваленый аппарат типа «Окунь» — одно мрачное море, изрытое, как картофельное поле по осени, шевелилось вокруг, и было сильное подозрение, что эхолот подводит: вышел из строя или саботирует, и теперь вот из-за него я заставляла хороших людей поверить в дурацкую примету. Дрожала палуба, дрожало сердце, в голове гудело. Саша, уморившийся, укачавшийся, смирно сидел на свернутом канате и глядел на приближавшуюся Гагру — угрюмые, горбатые складки земли опять упирались в берег.

Я не выдержала и, прощаясь, извинилась перед командой, обступившей меня.

— Ну, что вы! Это ничего! Наверстаем!.. Поедемте с нами завтра! — на меня смотрели серые, карие, голубые глаза — одинаковое улыбчатое смущение высвечивал в них закатный луч, — и кто-то все совал мне в руку морского черта, пристроенного на палку.

Ванюшка — Иван Сергеевич суетился тут же и тоже приглашал еще раз испробовать счастья.

— Да уж, подвел ты нас, друг, — сказал и Кулеш и, нахмурясь, принялся объяснять, куда отнести какую-то бумагу, сойдя на берег. Обернувшись ко мне, посмеиваясь, проговорил: — Жалко, не придется нам почитать, как вы пишете…

— Извините… — Я все ждала, не соврет ли и он, не пригласит ли. Мне так хотелось, чтобы соврал, — не знаю, для чего…

Земля качалась, словно палуба, и мы с Сашей все старались ступать твердо. Я не могла поднять голову: казалось, горы опрокинут меня.

Не переодеваясь, пошли в столовую — слава богу, ужин не прозевали.

Над сверкающими тугими скатертями все те же красиво загорелые лица, умело подчеркнутые платьем, беспечные, выхоленные, даже морского черта не увидавшие за день!

— Саша… Махнем-ка завтра на рыбоконсервный, а?

Мне сделалось вдруг весело… Не потому ли, что, пробираясь меж дворами по пустырю, мы бросили морского черта в бурьян…

1972

НАД РЕКОЮ

Странное чувство пустоты и утраченности охватывает меня, когда попадаю в знакомые места после долгого перерыва. Прежде такое называлось, наверное, «тихой грустью».

Года четыре не была я в Курьяновке, куда сбегала иногда от цивилизации и где мне особенно хорошо работалось. Ничего здесь вроде не изменилось. Разве только чаще гул самолетов над головой, да с ритмичностью метронома ухает копер, вбивающий сваи для моста через Рузу.

По утрам особенно видно, какая деревня зеленая. Солнце, оттолкнувшись от леса за речкою, выбрав удобное положение, прошивает улицу, отчего на росных лужайках ходят, шевелятся кудрявые тени от ветел, лип и рябин, холодновато светятся краски домов и палисадов в охапках золотого шара. На белом пруду егозят утки. Против солнца дотлевает упрямый призрак месяца.

В утренней тишине, перебивая ритм копра, частит, постукивая, вал колодца, пробуют голоса сипатые петушки, постанывают гуси, кто-то сечет капусту на пироги, и фыркает трактор — все, как обычно.

И как всегда перекидываются словечком со мной встречные. На заросшей дороге стоим мы с Марфеней, пожилой уже бабой, с голубыми, навыкате глазами, и смотрим, как окашивает луговину перед домом Манька Веселкина — второй раз за лето. В сизые плотненькие валки падает курчавая трава. В этом конце деревни темнее — тут и дома, и деревья стоят тесней, сбившись к горе над рекою.

Обтерев косу травой и отставив к штакетнику, Манька подходит к нам, малиновая от солнца, работы и полноты ощущений. Смех морщит кожу над круглыми налитыми щеками — по ним не скажешь, что Манька, на пенсии, а гуляла в одной партии девок с Марфеней. Она щелкает по бидончику в руках у Марфени, подмигивает мне, и Марфеня, смеясь, жалуется, как неловко бежать по деревне с посудиной за молоком. Тогда и я замечаю, что прибрана она не по-утреннему, в хорошей трикотажной кофте, словно дачница. Ну да, оттого и неловко, потому и слова обильны. Не привыкнет никак без коровы. Коров почти всех порешили, четыре на деревню осталось. Пасти негде, все земли совхоз прибрал, а выпрашивать да выискивать по лесам травину — не те времена, люди теперь имеют достоинство. Приезжал председатель райисполкома, уговаривал заводить коров, обещал поговорить с директором совхоза, но кто его знает — директором нынче женщина одинокая, суровая и несговорчивая. В прошлом годе пропало у нее пятьдесят тонн овса, сгнило в бунтах, и весь лен обмолоченный — а только бы свезти на фабрику. Ну, овес ей простили, потому как заступила недавно, а про лен начальство, наверное, не знает.

Марфеня уже не оправдывается, а обсказывает положение. Обе они обсказывают, но больше, кажется, по старой привычке глядеть за общим хозяйством: спрос теперь не с них, спрос с кого-то в центральной усадьбе. В «бесперспективной» Курьяновке и строиться запрещено, доживают больше пенсионеры. Продолжают жить на земле, с каждым годом от земли отдаляясь. И странно — ничуть этим не тяготясь. Выражение лиц покойное, уверенное, совсем, мне кажется, другое, а главное — более общее, чем даже четыре года назад.

Со смутным щемящим чувством безудержности перемен ступила я на гору.

Любила я смотреть с нее по утрам на реку, едва отошедшую от тумана. Полноводная Руза неторопливо несла в себе небо, луга и леса окрестные и знала что-то, во что не проникнешь. Но плотину и мельницу в войну разбили, и весенние воды едва питали реку, чтобы за лето совсем не пропала. Давно собирались ее поднимать, кой-где и подняли, а теперь мост под Курьяновкой ладили — высокий, не по речке, с дальним, значит, прицелом: в песчаное дно вгоняли двенадцатиметровые сваи, а прежде обходились лавами в пять лесин. Каждую весну смывало их половодьем, а так служили верой и правдой: связывали с той стороной — там и магазинчик в селе, и почта; ребята рыбачили с них, ныряли «солдатиком» и «вниз головкой», доставали со дна «песочку»; с лав полоскали белье, брали воду на самовар и «на голову» — чай из речной воды заваривался крутой, волосы от нее становились шелковы, а белье отдавало снегом.

За эти способности, поговаривали, рузской водой собираются снабжать москвичей. Но пока река лежала внизу, теперь и вовсе не видная — гора густо поросла ивняком и кустарником, и трудно представить, что было иначе. Только ухающий копер обещал, обещал, обещал…

Прибитая тропка вилась в прохладных круглых листах мать-и-мачехи и метелках лебеды. Под горой кто-то плескался и чирикал детский голосок.

Остановившись на повороте, я ахнула: милую, чистую реку замутило тиною, завалило, словно хворостом, камышом и осокой. Сквозь них отсвечивали грязноватые листья кувшинок, ольха чернотою нависла по всему тому берегу.

Меж зарослями, по блескучей воде, дразнившей дном, забрела на середину женщина. Высоко подняв юбку, она размахивала ведром воду поверху.

С утоптанного бережка девочка лет трех мочила в воде изумрудное чудо синтетики — не то птеродактиля, не то раздутого крокодильчика. Вокруг белых, в красный горох трусишек алым веерочком юбочка — солнечный цветок вроде тех, раскрытых во все пять лепестков, что растут под горой в лопухах и голенастой крапиве, обвешанной ржавыми сережками.

Солнце подогревало сбоку, густо тянуло рекою, деревня вовсе пропала — только небо и угол Марфениной крыши. Тишина ловит каждый звук солнечного микромира. Дышит, обещая и обещая, копер, постукивает дятел в соснах на той стороне, славят утро кузнечики, и сквозь все — легкий шорох всеобщего шевеления: лопухов и крапивы, осоки и гладких ладоней мать-и-мачехи.

— Ба-ба, ба-ба! — завопила, затопотала девочка на берегу.

Зеленый птеродактиль качался на воде безнадежно самостоятельно.

— Лидка! Стой смирно, Лидка! Я пымаю сейчас, ступай на бережок, ступай на травку! — покрикивала женщина, волоча по воде ведро.

По надрывному голосу с хрипотцой и по ровной, нетронутой полнотою фигуре узнала я Иришу Боканову.

У Ириши четверо больших, уже взрослых ребят, все работают или учатся в городе, а старшая Еленка вышла замуж за парня из соседней деревни — отслужив сверхсрочную, он устроился завгаром в совхозе.

Неужели девочка Еленкина? Конечно! Свадьбу Еленкину играли в тот год, когда я приезжала. Значит, Ириша уже бабка?

Вызволив крокодильчика из текучих вод, Ириша поставила свою Лидку-цветочек на камень, торчавший у берега, и, поталкивая льняной затылочек, принялась… ну да, чистить ей зубы.

Вот так Ириша! Не она ли, народив ребятенок со своим Степаном, матерщинником и выпивохой, не выпускавшим пастушьего кнутовища из оставшейся целой после войны руки, из кожи вон лезла, чтобы прокормить их, прикрыть зады, поставить на ноги — до зубных ли щеточек было? Спала ребятня на одной кровати, синий домотканый сенник не знал ни простыни, ни просуху.

Впрочем, выдавали Еленку замуж — все уже по-другому вертелось. Идет время!.. Расписывались они с женихом на дому у председателя сельсовета — суббота была иль потому, что жил в этой деревне, а сельсовет находился в другой. Весь день у председателя убирали, мыли, трясли. Молодые явились в сумерках, с цветами и свидетелями. Он — плотен и высок, с темной нашлепкой волос надо лбом, в черном ловком костюме от германских портных. Она — вся светлая, мягкая; на круглом миловидном лице с широковатым вздернутым носом посмеивались неожиданно крепкие, твердые губы. Под торчащей фатой завитки-завлекалочки, а платье — платье, купленное в Москве, в магазине для новобрачных «Весна»: жатый капрон, скрепленный у ворота белой капроновой розой.

Долго длилась церемония у председателя. Хотя знал он жениха и невесту сызмальства — потребовал документы. Потом они писали заявление, потом он писал в толстой книге, потом они расписывались в ней, потом он поздравлял и читал маленькую, но суровую мораль, предписанную долгом, отпечатанную на машинке и заученную на память.

А у крыльца толклись дружки-товарки и просто болельщики. И дважды присылали из дома узнать, что случилось.

Обратно возвращались по темноте. Жених в черном костюме растворялся в ночи, и только белело платье невесты. Она плыла по деревне, а кругом у домов, на скамейках и на лужайках, стояли и сидели люди и провожали взглядами туманное пятно, овеянное нежной мечтой и воспоминаниями.

Никогда еще не горели так окна бокановской избы. Вся деревня потонула во мраке, и только этот дом, полный огней, освещал на все стороны зеленые лужайки, по которым двигались, кружили тени — народ переминался тут и заглядывал в сени и окна.

Едва прогорланили «горько», с крыльца скатилась шустрая, седенькая, отвела тюлевые занавески на окнах, чтобы виднее было.

Столы буквой Ш, обсаженные гостями, не дозволяли вольного движения по избе. Еда и прочее передавалось с рук на руки. Родни понаехало до седьмого колена, ребята из Москвы привезли напарников и товарищей-мальчишек из профучилищ и даже одного начальника, мечтавшего половить голавлей в Рузе.

У порожней стены в три ряда грудились бабы — пришли величать молодых и во все глаза, блестя слезой, глядели на совершавшееся.

Меж столами тискалась Манька Веселкина, как и положено свахе, толстая, малиновая и расторопная. Подносила гостям на тарелке рюмочки, требовала подарки.

Подарки сыпались и летели над нею. Их подхватывала та, махонькая, подымавшая занавесочки, разворачивала и трясла над головами, притопывая и припевая, раскрасневшаяся, седая, зло веселая.

На цоколе висли ребятишки, время от времени на них стряхивала пепелок с красной папироски чья-то могучая рука, и по этой руке можно было судить о размерах гостя, сидевшего в простенке.

И все шло чин чином: ряженых сменяла «цыганочка» перед крыльцом, «Подмосковные вечера» — безотказный «Хаз-Булат удалой». А выпито-съедено было без числа — щедрые повелись ныне свадьбы, а деревня теперь и ни в чем-то не удаст городу.

Незаметно-незаметно, а вернулся из дали лет обычай свадеб широких, песенных. С автомобилями вместо заливистых троек, но не менее прежнего изукрашенных. И когда выкинет городской прибой машину, увитую лентами, с приникшими к капоту гладиолусами, с белым облачком фаты за стеклами, что-то волнующее, бесконечно молодое так и тукнется внутри радостью, сорвавшись навстречу новой жизни.

Все чаще свадьбы выезжают из тесноты кооперативных и прочих обиталищ в рестораны, кафе, столовые и сзывают гостей со всех волостей. Родители наизнанку вывертываются, ублажая молодых и друзей-приятелей, гости раскошеливаются, ублажая жениха с невестой и собственное достоинство.

И уж как нехорошо становится, если разудалое торжество это обернется через год или два банальным, не предусмотренным никакой традицией разводом. Не всякий раз, конечно, но все же…

Пожалуй, сельские свадьбы понадежнее.

Мне показалось, Ириша узнала меня и улыбается. Умыв Лидку, она поплескала ее ножонками в воде (успела ведь скинуть сандалики!), обула и подтолкнула вперед. Девчонка лезла на гору, оступалась, скользила, опиралась ладошками в тропку, обертывалась к бабке, мешая нести воду.

Мне нравилось думать, что Иришка бабка, и про себя называть ее так, потому что она вовсе не было похожа на бабку. Я поднялась наверх и ждала, зная, что ей придется отдыхать — подъем все-таки крут.

И она взошла и остановилась с тихой, светлой своей улыбкой. Лицо курносенькое, буро-загорелое, иссеченное дужками мелких морщин у глаз и рта. Но из-за этих морщинок и казалось, что Ириша всегда улыбается. А уж когда улыбалась, то узковатые голубенькие глазки из-под белесых бровей смотрели так безропотно и беззащитно, что меня всякий раз прохватывало холодком: как такая с таким мужем четверых подняла и до дела довела?

— Неужели Еленкина девочка? — И волосы, и носишко, и скулки — все обличало в ребенке бокановскую породу.

— Ее, — сказала бабка, сияя тихой улыбкой, следя, как девочка возится с птеродактилем.

— Тебе подбросили?

— Да, у меня живет.

— Они такие теперь, молодые, — всё на бабок! Им и свадьбы давай, и квартиры, и обстановку, и машины, и удовольствия — ни от чего не хотят отказаться. А можно, так и ребенка бабке сплавят.

— А что ей делать? Работает на стройке, одна мыкается.

— Как, разве не в совхозе они?

— Да ушла она от Михаила. Под Москвой устроилась.

— Что ты говоришь!

— Два года, как ушла. Выпивать начал и бегать. Да и бить уже нарыхтался. Что ж, в гараже всегда… с шоферней… А сколько она может сидеть так?.. Теперь-то вроде и жалеет. Девчонку он больно любит. Опять третьего дня приезжал, платьишко вон привез.

— Ну, так в чем дело, чего Еленка думает?..

— А уж он привел себе какую-то…

Это надо же, как раздались березы и черемухи, смешались с ивами, нависли над горою, вьются клубами, застелили дали, не видать, как плывет речка, изгибаясь под лесом и по лугу до того села. И колокольни красной не видно. А крапивы-то, крапивы кругом…

— Вон какую терраску Марфеня отгрохала, так и горит на солнышке — как же, сына из армии ждет, — сказала Ириша и позвала: — Пойдем, Лидок, дед завтракать придет, а у нас с тобой и самовар не поставлен.

Не стала я выспрашивать подробности — какая разница!..

Манька Веселкина все охаживала косой лужайку. А с того края возвращалась уже Марфеня. Хотела я пройти мимо, да Марфеня крикнула:

— Простояла я с вами, пока молоко разобрали все! — И снова остановилась.

— Пойдем, я козьего налью, — забрасывая косу на плечо, сказала Манька, — пользительней коровьего, дачникам навязываю, да они не любители. Во, уморилася. — И отерла пот рукавом.

— Это тебе не на свадьбе плясать, — сказала к чему-то Марфеня и вроде как пояснила мне: — У нас тут свадьба за свадьбой, гуляем вместо престольных праздников, такую моду взяли. Зима началась — Митину Варьку выдали, а за ней сразу Валерку Крапивина женили, а завтра Сивалихины барана режут: Борис в городе невесту нашел — так, говорят, незавидненькая, долго ли наживут? Варька-то Митина убегла уже от мужа, домой пришла.

— Да я про Еленку Боканову только узнала — Иришу на речке встретила. — Кажется, я боялась отстать от них.

— Видала девочку? — всполыхнулась Манька. — Уж такая жалконькая, такая жалконькая, и не говори, что наделали, меня опозорили — я ведь заместо свахи с ними ватажилась. А какая свадьба-то была, какая свадьба! Водки одной двенадцать ящиков выпоили, а уже этих помидоров да всякой колбасы копченой, а шпротов разных — про селедки не говорю, все салаку брали из банок, знаешь, сколько было навезено? И ярку Ириша самую хорошую тогда повалила.

— А на Варькину свадьбу как есть всех утей Митрий порезал — только снежок пал, они самые в теле были, — вздохнула Марфеня. — Они этих утей всю зиму ели бы. И стол полированный красный купили им, а зять расскандалился да топором и изрубил.

— Что творят, что творят, — причитала Манька, — ни с чем не считаются, никаких родительских усилиев не ценят. Бывало, справят свадьбу — и на всю жизнь, живешь, терпишь. А она, нонешняя, разве будет так? Кончила десять лет, отучилась, брюки надела — и сам черт не брат: хошь в волейбол посередке деревни прыгать, хошь в контору, хошь в полеводство — ну, думаю, ладно, пойду за него, а не поживется — не пропаду, голова-руки при мне. И никаких покорностев не жди от нее. А мужики молодые тоже пока ума не набрались…

— Я что слышала, — понизила голос Марфеня: — Еленка-то Боканова сошлась на стройке с одним. Да-а. Сюда уже привозила. По за то воскресенье в волейбол играл — в белой майке, рыжеватый такой, кучерявый — видела? Все еще вот так бил, вот так бил. Вечером по деревне ходили. А Ириша не признается.

— Ну и пусть живут, — рассудила Манька опять по-своему, — разве в свадьбе дело? А то наладили, как купцы какие али помещики, — знай наших! Чего знать-то? Спустят сразу до нитки все, а потом ей капрон не на что купить — и опять муж нехорош. На кой ляд сдались нам свадьбы эти? У нас теперь другой корень жизни должон быть.

— Ну как же это без свадьбы?

— А вот придет твой из армии, тоже скажет — свадьбу давай. За три года мать ему тут наработала, наготовила, валяй выкладывай!

— Ну, пущай сперва человеком станет, — как-то неопределенно и не очень уверенно отвечала Марфеня.

И долго еще судили женщины, отчего это получается чаще, чем хотелось бы: не успеют сойтись — разбегаются. Слишком ли молодые женятся, торопятся, или не желают уважить друг другу, приспособиться, а может — потребности выросли или еще что в том кроется? («Может, и любовь-то другая стала. Теперь вот надо зачем-то, чтоб не только ты, но и другие, решительно все уважали бы твоего мужа — или все равно жену! Чего в жизни могут они, чего умеют — вот ведь что важно. И от этого всё, всё…»). Нет, не снимали они с себя этой обязанности: глядеть не только за хозяйством, но и за обществом.

А я слушала их, думала, и вдруг показалось мне, что и правда, может, не добрались еще до того люди, не дошли у них руки — развернуться да вогнать в основание жизни что-то новое, надежное, как те сваи в речное дно, а не вязать допотопные поэтические мостки, смываемые шалой весенней водой. И тут силы, силы нужны и полнокровие, как той чистой, живой, шелковой реке…

1971

Content

ПОВЕСТИ

ЖИТИЕ СТЕПАНА ЛЕДНЕВА

ТЫ МОЯ ЖЕНЩИНА

РАССКАЗЫ

ЭТО БЫЛА ТАНЯ

ЮЛЬКА

ТОПОЛЬ ЦВЕТЕТ

МОРСКОЙ ЧЕРТ

НАД РЕКОЮ