Екатерина Оленева

Так становятся звёздами

Часть 1

Глава 1

Шагнув за порог монастырской кельи Гаитэ замерла — навстречу ей выросла огромная фигура, на мгновение заслонив собой тусклый свет, едва пробивающийся из узкого оконца, утонувшего в толще каменных стен.

Не успела она испугаться, как воин, приветствуя, отвесил ей поклон.

— Граф Фэйрас? — узнала Гаитэ визитёра. — Какими судьбами? Что заставило вас нанести мне визит? Дома что-то случилось?

— Увы! Простите меня, сеньорита, но я принёс дурные вести.

Склонив голову, мужчина выдержал паузу, дожидаясь разрешения продолжить.

— Говорите, — потребовала Гаитэ.

— Сеньорита! Ваш дедушка и дяди убиты, а матушка попала в плен. Мы не теряем надежды на то, что, хотя бы ваш брат, юный лорд Рэйвдэйл, жив, но от него долгое время нет известий, так что подозреваем худшее — дом Рэйвов обескровлен.

— Это Фальконэ?

Вопрос был лишним, ответа на него не требовалось, он подразумевался сам собой.

Противостояние двух домов, Фэйлов и Рэйвов, длилось несколько десятилетий. В последнее время вражда обострилось настолько, что слухи о бесчинстве двух кланов, об их нечеловеческой жестокости по отношению друг к другу, доходили даже сюда, в уединённую обитель, надёжно запертую среди гор.

Мать Гаитэ прозвали Тигрицей.

Стелла Рэйвдэйл прославилась несгибаемым характером. Она вызывала неизменное восхищение тем, что так и не склонилась перед узурпатором Алансоном II, в то время как даже сильнейшие мужи Саркассора предпочли благоразумно капитулировать пред превосходящими силами противника.

Стелла презирала трусость. Стелла свято верила во Всевышнего и его благую справедливость. Согласно её убеждениям, те, кто обманом, подкупом, интригами, по трупам пробрались на трон — они не могли владеть им долго, ибо это несправедливо и не по-божески.

Согласно убеждениям Стеллы, чужаки Фальконэ подчинили себе страну лишь потому, что представители местной знати, презренные трусы, позволили себе продаться им.

Стелла собиралась исправить это недоразумение при первом удобном случае. А удобные случаи она устраивала с завидной регулярностью и с упорством, достойным лучшего применения. В результате чего гражданская война в стране не стихала.

Амбиции герцогини Рэйвдейлской простирались высоко. Она собиралась сесть на трон, претендуя на него по праву крови и рождения. Её убеждения в собственной правоте ничто не могло поколебать. Стелла Рэйвдейл не продавалась, не боялась, не покорялась, не смирялась, не преклоняла колен, не шла на компромиссы.

Гаитэ на собственной шкуре пришлось испытать всю несгибаемую принципиальность и железную непреклонность матери. Когда её дар впервые заявил о себе, герцогиня Рэйвдейл не колеблясь отдала дочь Ордену, чтобы Служители Духов огнём могли очистить её дочь от скверны. К счастью для Гаитэ, святые отцы предпочли не искоренять, а использовать дар, благодаря чему она и уцелела.

Орден Духов обучал, опекал, наставлял. Он стал для Гаитэ тем, чем отказалась быть семья. В итоге она пришла к мысли, что приобрела больше, чем потеряла. В монастыре её уважали, ценили, любили. Здесь она была счастлива и пользовалась свободой, о которой у себя дома вряд ли могла мечтать.

Но о том, что мать отдала её на сожжение и никто из родственников не вступился, Гаитэ не забыла. Она заглушила в сердце ростки привязанности ко всем, кто был связан с ней узами крови. Семья — это не столько телесные, сколько духовные узы, а их между Рэйвдейлами не наблюдалось.

Новость о разгроме дома, безусловно, огорчила, но не сокрушила и не опустошила Гаитэ, как это непременно бы случилось при других обстоятельствах.

— Присядьте, граф Фейрас, — предложила гостю Гаитэ мягким голосом. — Примите мои соболезнования. Мне очень жаль слышать о горе, постигшем всех нас. Я скорблю.

Это было правдой — ей было жаль.

Да, Гаитэ видела дедушку от силы всего-то десять раз, из которых до разговора с внучкой он не опустился ни разу. Пусть всё, что Гаитэ могла вспомнить о нём, было то, что её дед помешанный на охоте старый сноб-маразматиком. Всё равно она предпочла бы услышать новости о его жизни, а не о смерти.

Дядьев вспомнить, увы, так и не получилось. Даже в их количестве у Гаитэ не было полной уверенности.

По-настоящему чувства задевало лишь известие об участи младшего брата. В ту пору, когда Гаитэ увезли из дома, Микки был беспомощным, ласковым ребёнком. Сейчас ему должно было быть около семнадцати, но представить его взрослым юношей не получалось. Перед внутренним взором упрямо вставал образ пятилетнего малыша.

— Как же случилось, что Рэйвы пали? — грустно спросила Гаитэ.

— Сезар Фальконэ захватил замок.

— И с каких это пор у Фальконэ появилась армия?

— Это шлюхино отродье удачно женился, в результате чего и заключил союз с королём Валькары, заполучив многотысячное войско.

— Многотысячное?.. — удивлённым эхом выдохнула Гаитэ.

— Доносчики, шпионящие для вашей матушки, не оправдали вложенных в них средств. По их сведениям, наёмники должны были прийти из столицы. К тому времени мы надеялись успеть подготовиться к осаде. Собирались сделать запасы всего необходимого: собрать каждую унцию зерна, всю птицу и скот в округе. Планировали запереть ворота, подготовить пушки к бою, расставить лучников у бойниц. Леса вокруг крепости должны были вырубить, — каждое дерево, каждый куст — все возможные укрытия, оставив перед стенами лишь чистое поле, что сделало бы нападавших отличной мишенью. Ваша матушка продумала всё!

«И какой в этом толк, если в результате проиграла?», — усмехнулась про себя Гаитэ.

Фейрас продолжал:

— Всё пошло не так, как мы планировали. Сезар привёл армию с границ Валькары. Ему удалось, прячась в лесу, подобраться к замку незамеченным, и осада началась внезапно. Нас окружили в тот момент, когда мы совершенно не были к этому готовы, — с болью в голосе рассказывал генерал. — Ударившая артиллерия посеяла среди людей панику, сломив их боевой дух. Внезапность нападения лишила нас провианта, мы не успели им полностью запастись. И считали это единственной опасностью. Толщина стен замка Рэйв — двенадцать футов. Никто и никогда не мог их проломить. Но Сезар — сам дьявол во плоти! — сделал невозможное. Под белым флагом переговоров он сам вызвался быть парламентёром. Пафосно заявил, что не желает воевать с тысячью безоружных людей, предпочитая, как мужчина, сражаться лишь с мужчинами. Мол, к чему подвергать опасности жизни женщин и детей? — говорил он. Не проще ли договориться миром? Требовал у вашей матери немедленно сложить оружие, и открыть ворота крепости. Взамен гарантировал жизнь всем без исключения.

Гаитэ скривилась, чувствуя, как рот наполняется полынной горечью. Она не сомневалась в том, каким был ответ Тигрицы.

— И что сделала матушка?

— Ваша неукротимая, храбрая матушка встретила ублюдка, держа стрелу арбалета на тетиве! Она сказала, что не склонит головы перед жютенскими развратниками, — с гордостью процитировал вояка, не скрывая восхищения госпожой. — И спустила стрелу с арбалета.

— Стреляла в парламентёра под белым флагом? — усомнилась Гаитэ во вменяемости матери.

Это было слишком даже для царственной герцогини.

— Не в него — всего лишь ему под ноги. А я в жизни не встречал лучника лучше герцогини. За всю мою жизнь она не промахивалась ни разу!

— Понятно. Что было потом?

— Потом негодяи стали шантажировать госпожу жизнью её сына. Они выволокли его к осадным башням, растянули на дыбе…

Сердце Гаитэ болезненно сжалось. Разумом она понимала, что пытали юношу, но воображение упрямо рисовало зарёванное личико пятилетнего малыша с пухлыми ручками.

— Сезар требовал от вашей матери немедленно сдаться на его милость, преклонить колени перед его отцом-императором в обмен на жизнь наследника Рэйвдейла. Но даже после того, как мальчику на глазах матери отрезали мизинец, герцогиня не дрогнула.

— Чего ж ей дрожать? — прошептала Гаитэ, задыхаясь от отвращения. — Пальцы-то не ей отрезали.

— «Твоего сына ждёт смерть из-за тебя! — кричал Сезар. — Так каков будет твой ответ?» — «Никогда не преклоню колен перед тем, кого презираю, — ответила герцогиня. — Можешь убить моего сына, я могу родить ещё десятерых. Но честь у меня одна!» — «Это твоё последнее слово?» — «Да», — ответила она непреклонно.

— И они убили моего брата?! — в ужасе сжала руки Гаитэ с такой силой, что хрустнули пальцы.

— Они увели его в лес, сеньорита, и больше никто из наших людей юного герцога не видел.

Гаитэ могла представить себе, что чувствовал Микки в тот момент. Когда-то её тоже поставили ниже чести, совести и долга. Может быть в чьих-то глазах подобные убеждения и заслуживают уважения, но лично для неё они равнозначны бездушному безразличию.

— Выходит, Тигрица пожертвовала тигрёнком ради замка? — холодно протянула Гаитэ. — Что было потом?

— Потом заговорили пушки. Они всё били и били, но не долетали до наших стен, изрядно всех веселя. Однако веселились мы, как скоро выяснилось, рано. Разрушив фундамент в том месте, где был подземный ход, враги заставили одну из башен рухнуть, как сложившийся карточный домик, погребая под собой людей и открывая врагу проход внутрь. Объявив общее построение, Фальконэ повёл своих людей в атаку. Кавалерия под его предводительством ворвалась во внутренний двор. Они выпрыгивали, как демоны, прямо из оседающей серой каменной пыли, что клубами металась повсюду. Они рубили, кололи всех, без разбора, кто попадался под руку: женщин, стариков и детей.

— Разгорячённые боем мужчины хуже дикого зверя, это известно всем, — кивнула Гаитэ. — Проще от голодного медведя дождаться милосердия, чем от воина, обагрившего кровью меч. Матери следовало подумать об этом до того, как она потерпела поражение.

— Как вы можете такое говорить?! — возмутился воин.

— Простите, — скорее из вежливости, чем из чувства вины произнесла Гаитэ. — Продолжайте рассказ, прошу вас.

Она уже предчувствовала историю о героической смерти Тигрицы. Такой же яркой, красочной, величавой и неумолимой, какой была жизнь её матери должна была стать и её смерть.

— Резня и насилие продолжалось до тех пор, как подоспевший Сезар не приказал своим людям остановиться. Тогда ваша матушка шагнула на парапет донжона и прокричала, стоя над головами тысяч мужчин, с ужасом и восхищением наблюдающих за ней: «Хотите меня? Возьмите! Можете стрелять из своих арбалетов и стрел! Я не боюсь!».

Я знал, что моя прекрасная герцогиня собирается сойти вниз. В последний раз. Это понял и Сезар.

«Не делайте глупостей, — прокричал он. — Я оставлю вам жизнь!». — «Но она мне больше не нужна», — со смехом откликнулась Стелла.

Гаитэ чувствовала, как биение сердце причиняет ей физическую боль.

Неужели после стольких лет она способна жалеть свою мать? Ведь всё правильно! Жизнь герцогини, женщины из камня, только так и могла оборваться, как длилась — легендой. Камень можно сокрушить, столкнув его в пропасть. Жизнь Стеллы Рэйвдейл должна была оборвать только сама Стелла Рэйвдейл.

— Она прыгнула?

— Не успела. Наёмники проклятого ублюдка-полукровки схватили госпожу.

Гаитэ сначала не поверила своим ушам, потом вспомнила — ну, конечно! Разговор начался с сообщения о том, что Тигрица Рэйвдейла попала в плен. Они проиграли Фальконэ по всем статьям. Замок пал, семья убита. И даже умереть, красиво выйдя из игры, им не позволили.

— Госпожу заставили обрядиться в одно из самых нарядных её платьев, заковали в золотые цепи и, посадив в клетку, обитую чёрным сатином, отправили в Жютен.

«Я укротил легенду», — хвастался Сезар Фальконэ.

— Теперь тюрьма стала замком вашей матери, — завершил рассказ её верный слуга.

Золотые цепи, золотая клетка, чёрное платье и чёрные султанчики? Пышные вышли поминки по амбициям неукротимой Тигрицы. Вкуса у Фалькане не отнять.

— Сеньорита? — напомнил о себе верный воин. — Простите мою дерзость, но ведь я приехал не только затем, чтобы сообщить о свалившемся на вас несчастье. Фальконэ считают, что победили нас, — продолжил он, — полагая, что никого из Рэйвдэйлов в живых не осталось; что в этой истории ими, наконец, поставлена точка. Они, как и многие другие, забыли о вашем существовании. Но вы есть! Вы — наша надежда. Последняя опора дома Рэйвов. Вы должны вернуться домой.

Пауза, последовавшая за этим, была такой же густой, как сумерки в комнате.

Близился вечер. Солнце садилось. Колокола обители звонили, собирая людей к молитве перед ужином. Жизнь для большинства продолжала идти привычным ходом.

— Я — должна? — глухим эхом откликнулась Гаитэ. — Что-то должна моей семье? Да разве?! Они все отреклись от меня словно от прокажённой. Хотя нормальные семьи и от прокажённых ведь не отрекаются? Прошло столько лет! Никто из них ни разу обо мне не вспомнил. К тому же, возможно, вам не известно? Но я уже не просто послушница — я приняла обет.

— Из любых правил есть исключения, — решительно возразил граф Фейрас. — Отец Ксантий подпишет буллу, дозволяющую вам оставить Духовную Стезю и вернуться к мирской жизни. С учётом сложившихся обстоятельств это ваш долг.

— Чтобы вы тут не говорили, какие бы буллы не подписывали — я никуда не поеду! Не вам решать, ясно?

— Возможно, после аудиенции с отцом Ксантием, вы передумаете?

— Как погляжу, вы не теряли времени даром? Успели спеться с отцом Ксантием? А вы все отдаёте себе отчёт в том, что я вряд ли пожелаю заменить для вас мою мать?

— Буду питать надежду, что после разговора с отцом Ксантием вы измените решение. А пока доброй ночи, госпожа.

Гаитэ, не отвечая, вышла из кельи, с трудом сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью. Чувства, кипевшие в её душе, вряд ли можно было назвать добрыми.

Стараясь остудить разгорячённую голову, она прижалась пылающим лбом к камням, успевшим за века накопить в себя немало отрезвляющего холода.

Слаб человек, иначе он не был бы человеком. За десять лет дочь так и не нашла в себе силы простить мать. Обиженные люди всегда хотят воздаяния как высшей справедливости.

И вот, всё вроде бы случилось так, словно сама судьба лично писала сценарий: Гаитэ в Храм везли в серебряной клетке (считалось, что серебро ограничивает силу нечисти), а Стелла покатилась в столицу в золотой; дочь всю дорогу испытывала страх перед костром, но и мать должна была не меньше дочери бояться неизвестности. Око за око? Да! Так почему Гаитэ не чувствует себя удовлетворённой?

Может быть, потому, что в глубине своего сердца она всегда хотела, чтобы мать пожалела о своём выборе и раскаялась? Не воздаяния желала Гаитэ, а примирения. А его так и не случилось.

А сердце, по-прежнему обливаясь кровью, жаждет любви. Словно не было всех этих лет, когда не раз и не два приходилось глядеть в глаза смерти, когда Гаитэ промывала кровоточащие язвы, к которым не решались прикоснуться другие, заживляла ожоги, сращивала кости, говорила с духами.

И вот, стоило появиться посланнику матери, как старые раны вновь начали кровоточить, превращая её в маленькую, раненную жестокостью самых близких людей, девочку.

После всего случившегося, неужели ей вот так просто взять и вернуться к мирской жизни? Что скрывать, было время, когда это являлось заветным желанием Гаитэ, но теперь перспектива шагнуть в водоворот людских страстей, амбиций и больших возможностей откровенно пугала.

Что ждало её там? Перспектива сделаться марионеткой в руках искусных кукловодов? Никому ведь нет дела до неё самой, всем нужен лишь повод возобновить войну с Фальконэ.

Гаитэ никогда не считала себя человеком большого ума. Признание своих умственных способностей как средних, нисколько её не огорчало, потому что амбициями своей матери она не грешила. Но и не нужно было иметь семь пядей во лбу, что осознать простую истину: желает того Гаитэ или не желает, покорится или нет, в покое её уже не оставят. Вынудят сначала вернуться в замок, потом объявят единственной законной наследницей, тем самым подвергнув сомнениям законность прав Фэйлов на земли Рейва, затем выдадут замуж за человека из партии, оппозиционной правящему дому.

А когда война в стране возобновится, сколько людей погибнут? Сколько вынуждены будут голодать? Останутся без крова? Потеряют близких? И всё ради чего? Будто клан Рэйвов сумеет управлять страной лучше Фальконэ? Да плевать ей на то, что они чужаки! Их политика объединения раздробленных земель под одно знамя вовсе не казалось такой уж ужасной — сжатый кулак всегда мощнее красиво растопыренных пальцев, даже если каждый из них в перстнях.

Там, где большинство людей видели доблесть и честь в поведении великой Тигрицы, Гаитэ мерещилось лишь упрямое и самолюбивое желание дорваться до власти. Кто знает, что ждало бы Саркассор, если бы дражайшие родственнички дотянулись до вожделенного трона?

Кто бы не встал у руля, всё повторится. Что было, то и будет — стяжательство, жадность, глупость, разврат. Для низов не имеет большого значения кто из знати станет пить их кровь, а вот для знати, конечно, разница есть и большая.

На шахматной доске фигурки умело расставлены. Все ждали лишь её появления чтобы партия началась заново.

Всё вокруг казалось таким спокойным и умиротворённым. Заходящее солнце золотило многочисленные крыши из розовой черепицы, колоколенки, белые стены с темнеющими на них бойницами. Колокол продолжал звонить и колокольный звон лился над пустынными дворами и внутренними двориками, окружёнными галереями. В розоватом небе с пронзительным криком носились ласточки, на кучах навоза и соломы кудахтали куры.

Деревянные створки высоких монастырских ворот были ещё распахнуты, и пожилая монахиня в рясе из грубого коричневого сукна дремала рядом с ними на скамеечке. С последним ударом колокола она запрёт их на массивный металлический засов, отделяя зачарованную тихую обитель ото всего остального мира.

Стемнеет. За стенами обители примутся бросить волки, медведи и люди, что хуже тех и других, вместе взятых. И лишь здесь, за толстыми стенами, можно будет продолжать наслаждаться чувством безопасности, часто иллюзорном.

Но иногда цену имеют даже иллюзии.

Поднявшись на несколько ступенек по каменистой лестнице, Гаитэ пересекла узкий коридор, ведущий в общую трапезную. Стоило открыть дверь, как на неё обрушился шум голосов. В очаге плясали яркие языки пламени, за большим столом, уставленном тарелками и медными кувшинами, собрались монашки. Однако присоединиться к ним Гаитэ не успела. Одна из иеромонахинь передала весть, что госпожа аббатиса незамедлительно ждёт её в ризнице.

По дороге, пересекая двор, она приметила великолепную карету с золочёными дверцами, упирающуюся оглоблями в землю. Охваченная смутным беспокойством, Гаитэ заглянула в конюшню. Лошади, жующее сено были породистые, каждая стоила состояние. Невозможно было не отметить, что такие рысаки, как и золочёная карета, слишком дорогое удовольствие для тайного посланника опальной герцогини Рэйвской.

Значит, в монастырь прибыл кто-то ещё?

Стараясь преодолеть сковывающий душу страх, Гаитэ вошла во мрак и прохладу ризницы. Бархатные ковры заглушали звуки шагов. Пахло густым ладаном.

В конце комнаты маячили две фигуры. В высокой измождённой женщине с мрачным лицом невозможно было не признать мать-настоятельницу, а красная мантия её собеседника не оставляла сомнений в том, что перед вами один из князей церкви.

Гаитэ собралась опуститься на колени, вопрошая благословения, но мужчина не позволил ей сделать этого, поспешно подхватив под локоть.

Он сам поцеловал ей руку, выражая этим жестом своё почтение.

— Прошу, сеньорита! Не вам, но мне в пору вставать на колени перед заслугами вашей многоуважаемой матушки.

С красивого, тщательно выбритого лица на Гаитэ глядели искрящиеся умом и энергией холодные голубые глаза — глаза жёсткого дельца и политика.

— Насколько мне известно, дочь моя, вы уже несколько лет пребываете в этой тихой обители? Посвятившие себя Богу и общению с Духами мало знают о мирских заботах.

Кардинал задумчиво потёр ладони.

Он медлил, подбирая правильные слова. Голос выдавал его растерянность, которую не могли скрыть ни величественная осанка, ни нарочито прямой взгляд.

— Однако кое-что должно стать вам известным.

— Вы хотите поведать о печальной участи, постигнувшей мою семью? — предвосхитила его слова Гаитэ.

— Вы знаете? — с облегчением выдохнул мужчина.

— Слуга матери принёс это печальное известие буквально пару часов назад.

По лицу матери-настоятельницы мелькнула тень. Складка тонких губ дрогнула, но что означала эта мимическая игра Гаитэ понять не успела.

Кардинал вздохнул:

— Тем лучше, что вы в курсе дел, дочь моя. Тем лучше. Вы должны понять, что я прибыл сюда издалека не из праздности или желания перемен. Ваша мать сейчас не в состоянии заботиться о вас, а вам как никогда потребуется отеческая поддержка.

Гаитэ перехватила короткий и быстрый, как молния, взгляд аббатисы.

За всё это время та не проронила ни слова, в глубоком молчании перебирая чётки. Их мерное постукивание эхом отдавалось где-то в глубине черноты, окутывающей помещение.

— Ни для кого не секрет, дитя моё, что род Рэйвов одна из древнейших кровных линий Саркасора. Он столь могущественен, что имеет право предъявить претензии на императорский трон, — задумчиво поглаживая подбородок, протянул отец Ксантий. — Ваша матушка поступила крайне опрометчиво, пытаясь запереть вас здесь, в то время, как ваше происхождение делают вас невестой, достойной претендовать на руку и сердце благороднейших принцев или даже королей. Словом, вам не место в церкви, дитя моё. Вы должны вернуться в Рэйвдэйл.

— Но разве замок не разрушен?

— Нет таких стен, которые нельзя было бы отстроить заново, — невозмутимо парировал кардинал, вновь устремляя на Гаитэ взгляд своих слишком ясных, холодных, как сталь глаз.

Гаитэ почувствовала, как ей становится трудно дышать.

— Святой Отец, но я ведь приняла обет!

— Орден обладает широтой взглядов и умеет правильно расставлять приоритеты. В данном случае ваш союз с Духами будет расторгнут ради союза с человеком. Скажу больше: церковь благословляет праведную месть. Вы отомстите за вашу мать и, с божьей помощь, сбросите с трона проклятых Фальконэ. У вас есть для этого всё необходимое — сильные друзья и союзники, о которых вы даже не подозреваете, но которые молятся о вас ежечасно. Ну а пока вы вернётесь в ваш замок вместе с вашим слугой и будете дожидаться дальнейших указаний.

Гаитэ надеялась, что мать-настоятельница хоть слово скажет в её защиту, но та упрямо молчала, продолжая перебирать чётки. Видимо, страх перед кардиналом был сильнее чувства долга и справедливости.

Итак, выбор небогатый: подчиниться и стать поводом вновь посеять смуту в стране. В итоге её либо убьют Фальконэ, не отличающиеся щепетильностью и мягкосердечием, либо посадят на трон Саркассора, предварительно выдав замуж за какого-нибудь принца. А если откажется во всём этом участвовать — сожгут как ведьму. Но это крайний случай.

Изо всех сил стараясь не смотреть на прелата, на его вытянувшиеся в притворной улыбке губы, чтобы он, не дай бог, не прочёл в её взгляде горячей ненависти, Гаитэ холодно кивнула:

— Я уступаю, ваше преосвященство, потому что не имею возможности вам противостоять.

— Прекрасно, — кивнул отец Ксантий. — Возвращайтесь в вашу келью. Спокойно отдохните до утра, а завтра — в дорогу.

Добавить к сказанному было нечего, так что Гаитэ покорно сделала то, что велели — вернулась к себе, в свою келью.

Десять лет эта комната служила ей верным пристанищем, была единственным местом, где можно было остаться наедине с собой. Небольшая, с голыми стенами и с низким ложем в углу, застеленным плоским тюфяком. Постелью дочери герцогини Рэйвской все эти годы служило тонкое одеяло да грубая простыня.

В тёплое время года здесь веяло приятной прохладой. Стоило распахнуть ставень, комната наполнялась влажными запахами ночного леса, мха и грибов. Зимою же здесь царил ужасный холод, согреться было невозможно. Оставалось только мечтать о весне.

И всё же здесь Гаитэ была — нет, не то чтобы счастлива? Здесь она познала мир и покой, целебную силу смирения перед тем, что изменить не в силах.

Она смогла преодолеть бедность, недостаток вкусной еды и холод. Но со сценарием, делающей её марионеткой в руках грязных игроков, она мириться не хотела.

В голове складывались планы, один безумней другого. Несмотря на усталость, спать совсем не хотелось.

— Что же делать? Что же мне делать? — нервно бормотала она, ходя в проходку от стенки к стенке.

В матери-настоятельнице Гаитэ всё же ошиблась. Та вовсе не была равнодушна к её судьбе, просто не хотела привлекать к себе внимание могущественного кардинала. Не столько из трусости, сколько из осторожности. Не следует демонстрировать противнику силу, если есть возможность её скрыть.

Незадолго до полуночи в дверь постучали:

— Гаитэ, ты спишь?

— Нет.

— Открой, это я!

При виде старшей наставницы, долгие года заменяющей ей мать, Гаитэ едва не прослезилась.

— Если бы ты знала, дитя моё, как я переживала во время вашего разговора с его преосвященством! — тяжело дыша после подъёма по лестницы вымолвила игуменья. — У меня не было ни малейшей возможности подготовить тебя к этой встрече. Беда пришла слишком неожиданно.

— Полагаю, дело о моём возвращении к мирской жизни уже решено? — нервно сцепила руки Гаитэ.

— Не сомневайся в этом. Отец Ксантий, как всем нам хорошо известно, человек дальновидный. В его голове всегда теснится множество планов. Например, прибрать к своим захапущим ручкам как можно больше земель, власти и богатства. А земли Рэйвов лакомый кусок. И теперь, когда твоя мать и брат практически выбыли из игры, доступ к желаемому до смешного прост. Всего-то и нужно выгодно выдать тебя замуж. Уверена, он станет настаивать на твоём браке с его племянником, графом Лораном. Отец Ксантий и раньше пытался повлиять на Стеллу Рэйв, надеясь, что та разрешит тебе покинуть монастырь, но герцогиня не могла не понимать, что племянник будет лишь послушной марионеткой в дядиных руках, и тебя ждёт та же участь. Поэтому была непреклонна.

— Не тратьте времени на разъяснения того, что и так очевидно, матушка. У вас есть план, как помешать его замыслам?

— Да, но они столь радикальны, что пугают меня саму. Прости, дитя, за предложение, что я сейчас сделаю, но, учитывая все обстоятельства, я не вижу другого выхода. Раз тебе всё равно не суждено стать одной из Духовных Сестёр, а твоя семья нуждается в помощи, значит, тебе придётся помочь матери вырваться из когтей Фальконэ.

Голос матери-настоятельницы утратил привычную твёрдость. Он был полон печали и слегка дрожал, что было ей совершенно несвойственно.

— Не думаю, что это в моей власти, — возразила Гаитэ. — Да я и не уверенна, что хочу помогать ей.

— Не хочешь спасти мать от смерти? — возмутилась наставница. — Это немилосердно. В любом случае, жизнь твоей матери — это гарантия твоей собственной безопасности. За Стеллой Рэйв стоит реальная сила, способная сдержать таких, как отец Ксантий. Небо свидетель, я хотела для тебя иной судьбы, но всё складывается так, как складывается! А складывается оно не в нашу пользу.

— Расскажите ваш план, — сухо молвила Гаитэ.

— Сядь. И выслушай, прежде чем со мной пререкаться.

Гаитэ села.

— Я отдаю себе отчёт в том, что Фальконэ не святые и что они узурпировали власть. Но я также не могу не отдать им должное — собирая земли Саркасора под одни знамёна, они способствуют централизации государства, укрепляют его. Бесконечные войны из-за вечно враждующей между собой знати разорили людей, обескровили земли. Твёрдая централизованная власть может дать передышку всем!

Гэитэ молчала. Сказать ей было нечего. В политике она разбиралась гораздо хуже, чем в хворях и лекарствах.

— У Фальконэ есть реальная власть, но у них нет на неё древнего права рождения. Они — чужаки. И это даёт возможность таким, как отец Ксантий, постоянно раскачивать лодку, размахивая перед их носом генеалогическим древом со священным правом престолонаследования.

Гаитэ сокрушённо вздохнула. Она начала понимать, куда клонит её суровая, но мудрая наставница.

— У тебя это право есть. Ты — законнорождённая и, как единственная наследница Рэйвов можешь передать право на престол и корону своим детям. Твой сын сможет легитимно носить корону Саркасора. Вот тот козырь, на которой Фальконэ вполне могут повестись. Ты выступишь в роли наживки и подцепишь их на крючок.

— Чем жениться на мне, не проще ли меня убить? — со злым сарказмом поинтересовалась Гаитэ.

— Зачем убивать, если можно использовать? У Алансона, как известно, два незаконнорожденных сына.

— Сезар, как я слышала, недавно женился? А про Торна — вы ведь это не серьёзно? — с тихим стоном проговорила Гаитэ. — Мерзкий, трусливый развратник, алкоголик и сифилитик? Вы не имеете морального права требовать от меня согласиться на брак с ним.

— Дорогая моя, если кто-то и способен справиться с последствиями избыточной любви — это ты. Учти, я в курсе, что ты лечила парней от подобных хворей. И знаю, что, в отличие от жертв докторов, твои пациенты не только выживали, но даже имели наследников.

— Можно лечить болезнь, как следствие. Но причину, сидящую в голове, а не в чреслах, вылечить никому не под силу. Я не стану даже думать о браке с этим гнилым, в прямом и переносном смысле, человеке.

— Жертва лёгкой не бывает, — отрезала мать-настоятельница.

— А с какой радости я должна жертвовать собой ради матери, которая меня бросила?!

— Много ли ты знаешь о своей матери, дитя, чтобы судить её? — непривычно рыкнула в ответ мать-настоятельница. — Ты можешь мне сейчас не поверить, но Стелла многое делала лишь для того, чтобы защитить свою семью. Ноша её была тяжела. С такой не каждый мужчина-то справится.

— Какое мне до этого дело? Я не могла ей помочь. Да она и не желала моей помощи!

— Она заботилась о тебе, как умела! У женщины в мире мужчин связаны руки. Привести тебя сюда, к нам, уже было благом. Думаешь, останься ты с твоим даром рядом с дядьями да дедом, прожила бы долго? А здесь мы сделали всё возможное, чтобы научить тебя управлять им. Здесь ты была в безопасности от посягательств мужчин, жадных до всего необычного. Здесь ты могла бы прожить всю жизнь, не зная страстей… если бы не последние события.

— Моя мать пыталась меня защитить? Хотите сказать, она не отрекалась от меня?

— Нет!

— И я должна в это поверить?

— Правда не перестаёт быть правдой оттого, что ты в неё не веришь. Она существует сама по себе, вне зависимости от наших убеждений.

— Вы просто хотите заставить меня поступить по— вашему, — насупилась Гаитэ.

— Я слишком хорошо знаю тебя, дорогое моё дитя, чтобы сомневаться в том, что ты поступишь правильно, так, как должна и так, как будет лучше для всех, включая тебя саму.

— Ну, конечно! Что же может быть на свете лучше, чем стать женой Торна Фальконэ?! — истерично засмеялась Гаитэ, стряхивая с ресниц наворачивающиеся на глаза слёзы. — Одно утешает, что даже если я на такое и пойду, он сам ни за что не согласится. Этот высокомерный, заносчивый индюк не женится на монастырской простушке, будь она хоть трижды королевский кровей. А во мне-то и осьмушки не насчитывается.

— К одной цели можно прийти разными путями. Да, в последнее время Торн Фальконэ совсем слетел с катушек, потому что знает — дни его сочтены. И он и в курсе, сколь неприятным способом ему придётся их закончить. Последствия лечения ртутью ведь приятными не назовёшь? А ты предложишь ему альтернативное лечение с гарантированным результатом. Возможно, что и сумеешь надеть поводок на это чудовище?

— А возможно, что и нет!

Мать-настоятельница тяжело вздохнула:

— Если Торн не захочет спасения, ты не сможешь его спасти. Но муки сократить можно разными способами, облегчив их. Или сократив время, на них отпущенное.

Гаитэ ушам своим не поверила:

— Вы предлагаете мне отравить моего возможного будущего мужа? Я не ослышалась?

— О! Надеюсь, на такие меры идти всё же не придётся. Я верю, ты найдёшь способ мирно сосуществовать с Фальконэ. Ну а пока не стоит так далеко заглядывать вперёд. Сейчас твоя главная забота — встретиться в Алонсо, предложить ему сделку: свадьбу в обмен на жизнь твоей матери. Если повезёт, сможем одним выстрелом убить двух зайцев. И, как по мне, куда лучше быть снохой Алонсо II, чем отца Ксантия.

Гаитэ откинула голову, устало прикрывая глаза:

— Итак, подытожим наш разговор? Вы предлагаете мне добровольно отдаться заносчивому сифилитику, помешенному на поединках и шлюхах? Человеку, не погнушавшемуся, если верить слухам, обесчестить невесту своего кузена прямо на его свадьбе, пока та из-за ширмы вела разговоры с готовящемся к брачной ночи, супругом. Вы полагаете, мой долг воспользоваться шансом и породниться с человеком, пытавшим и, вероятнее всего, убившим моего брата на глазах у моей матери? Стать женой насильника, распутника и бритёра? Даже его родные предпочитают держаться от Торна подальше, опасаясь его диких выходок. А я, в здравом уме и трезвой памяти, поступлю прямо противоположно?

— Можно надеяться, что слухи, как обычно, преувеличивают недостатки молодого человека.

Судя по тону, мать-настоятельница и сама-то не слишком верила в такой благополучный исход.

Любая сказка заканчивается свадьбой. И на свадьбе невеста всегда в белом. Но белый — это цвет смерти и добавить к вышесказанному нечего.

Торн?

Закрыв глаза, Гиэтэ попробовала вызвать в памяти его образ. Вспомнить братьев Фальконэ оказалось делом несложным. Яркие личности западают в память.

Братья не желали являться по одиночке. Они и в памяти возникли будто в связке: Торн в алом дуплете, Сезар — в чёрном. Оба темноволосые, ясноглазые. Только у Торна глаза жёлтые как у тигра, словно янтарные, а у Сезара — чёрные.

Они были разными и в то же время похожими. Торн — выше и плечистей, Сезар чуть ниже ростом и изящней. Старший брат взрывной и вспыльчивый, младший — остроумный и коварный. Торн мог потягаться силой и мощью со львом, в то время как Сезар напоминал серебристую кобру. Но оба брата были в равной степени порочны и смертоносны; хитры, как лисы и жестоки, как кровожадные гиены.

Что там было написано на фамильном гербе Фальконэ? «Возьмём любую высоту»? Им бы, по мнению Гаитэ, куда больше подошло изречение: «Беру, что нравится».

Что ж? Оказаться в эпицентре интриг и ярких событий перспектива одновременно и пугающая, и (что душой перед самой собой-то кривить) привлекательная.

Гаэтэ готовила себя к решению трудных жизненных задач ради служения людям.

Но разве обуздать неукротимый нрав Фальконэ не менее трудный и интересный вызов?

Глава 2

Поездка в Жютен не была мучительной. Если исключить бесконечную тряску, путешествовать Гаитэ даже понравилось.

Как только монастырские ворота распахнулись, она сразу ощутила себя птицей, сумевшей, наконец, расправить крылья и полететь, с жадным любопытством взирая на окружающий мир, от которого её так долго огораживали.

День выдался лёгкий и прохладный.

Поначалу лес встретил их сверкающим, отливающим в золото, кружевом берёз и клёнов, но, чем дальше они углублялись, тем он становился сумрачнее и гуще, дыша сыростью. Деревья росли ярусами, плотно, сражаясь друг с другом за свободное пространство. Мимолётные солнечные зайчики, залетающие в густой зелёный тоннель, шаловливо прыгали с листка на листок. Ветер трогал ветки, стряхивая солнечные блики на растущий у их подножия папоротник, превращая его в чарующие, мигающие миллионами крохотных глазков, блики. Высоко над головами нахально стучали клювом красноголовые дятлы, подозрительно кося на незвано вторгшихся пришельцев чёрными глазами-бусинками.

Сердце и душа Гаитэ наполнялись священным трепетом: всё вокруг так кипело жизнью, цвело, благоухало и распускалось насыщенными красками! Трудно было себе представить день, выглядевший счастливей этого.

Гаятэ в ноябре минуло двадцать. Саму себя она считала слишком взрослой, слишком серьёзной для всякой любовной чепухи. Но всё же она была рождена женщиной, и, как не подавляй естественные порывы, с природой и с жизнью трудно спорить. Против воли душа наполнялась неопределённым желанием, заставляющим вздрагивать от предвкушения чего-то волнительного и сладкого.

Гаитэ не доверяла любви. Она воспринимала её как всепоглощающий, лучезарный, пьянящий и одновременно с тем порабощающим ум и сердце недуг — недуг, которого следует избегать любой ценой.

Очень сложно совместить в себе веления сердца, требования рассудка и элементарную человеческую порядочность.

«Любовь и страсть родные сёстры, но любовь отличается от страсти так же сильно, как день от ночи, лёд от пламени, а верх от низа, — наставляла их когда-то мать-настоятельница. — Любовь — чувство возвышенное; страсть же низменна. Любовь, как цветок распускается в сердце нашем, в то время как страсть, будто камнями, наполняет похотью чресла. Любовь дарит крылья, любовь возводит человека до ангелов; страсть — порабощает, превращая в суетливого нечистого беса, готового на всё, лишь бы получить свою долю удовольствия, невзирая на цену. Любовь заставляет нас желать счастья любимому, а страсть желает услады лишь для себя. Любовь — источник вдохновения и жизни; страсть ведёт к болезням, моральному разложению и стыду. Любовь — дар божий; страсть — дьявольское искушение».

Лес, хоть и казался бесконечным, всё же имел границы. Ближе к закату они из него выбрались, что, безусловно, было только к лучшему, учитывая, что погода резко испортилась. Некстати начался дождь, грозя размыть и без того далёкую от совершенства, дорогу.

Вместо того, чтобы въехать в ближайшую деревню, граф Фейрас за сотню шагов от её первых садов приказал свернуть.

Полем они направились к одиноко стоявшему домику.

— Куда мы едем? — забеспокоилась Гаитэ.

— Послушайте, сеньорита, я от всего сердца надеюсь, что вы унаследовали способность вашей матушки мыслить разумно? Посудите сами, можем ли мы, убегая одновременно и от слуг отца Ксантия и стараясь оставаться незамеченными для слуг Фальконэ, остановиться на обычном постоялом дворе посреди деревни?

— Почему нет? У нас что, на лбу написано, кто мы такие? Впрочем, поступайте, как знаете. Мне всё равно.

В домике их ждали. Комнаты подготовили. Постели застелили самыми мягкими простынями, на которых Гаитэ только приходилось спать. В очаге развели огонь.

— Ваша спальня, сеньорита. А я жду дальнейших указаний.

Из-за дождя, размывшего дороги, в домике пришлось провести на день дольше, чем планировалось, но ближе к вечеру, когда Гаитэ вознамерилась уже отойти ко сну, был отдан приказ двигаться дальше. Впрочем, пребывая в лёгкой дрёме, она даже легче перенесла путь.

К рассвету миновали около пятидесяти милей.

Вторая остановка походила на первую, а третья на вторую. Граф Фейрас позаботился, чтобы Гаитэ не страдала в пути ни от усталости, ни от холода. Повсюду их встречали с почётом и уважением, повсюду изо всех сил старались услужить, к чему Гаитэ пока не привыкла, но ей это, безусловно, нравилось.

К вечеру седьмого дня пути с вершины холма она заметила огромное скопление домов. Это был Жютен.

Молодую женщину поразила и арка огромных городских ворот, и размеры зданий, следующий за ними. Пришлось дважды переправиться через реку по двум мостам, повернуть налево и, минут через десять, они въехали на большую площадь.

От двери одного дома отделился человек и поклонился им:

— Прошу вас, сюда!

Граф Фейрас одобряюще улыбнулся утомлённой Гаитэ:

— Прибыли, сеньорита.

Стоявший на ступеньках светильник освещал лестницу. Поднявшись, они вышли в коридор с тремя распахнутыми дверями, за одной из которых оказалась столовая, где ярко полыхал огонь и поджидал накрытый ужин.

— Этот дом принадлежит моей семье? — поинтересовалась Гаитэ.

— Нет, сеньорита, это просто дом. Если вы хотите оставаться инкогнито, будет лучше, если о вашем присутствии в городе никто не узнает.

— Верно, — согласилась она. — Есть какие-нибудь новости?

— Новости? Откуда и о ком?

— О моей матери — прежде всего. И о Фальконэ. Нужно придумать, как удобнее всего получить императорскую аудиенцию, не раскрывая себя раньше времени.

— Думаю, встретиться будет не сложно, ведь скоро состоится свадьба императорской дочери и принца Конэ Киэнчи. Приглашена вся высшая знать.

— Но не я, — огорчённо пожала плечами Гаитэ.

— Осмелюсь доложить, что один из ваших дальних родственников, кардинал Каломэн, сумеет достать приглашение.

— Что ж? — улыбнулась Гаитэ. — Остаётся лишь решить извечный женский вопрос — что надеть?

Город словно замер в предвкушении свадьбы. По случаю столь знаменательного события толпы провинциалов наводили столицу и уже начали проявлять нетерпение — приезд принца из Веаполя всё оттягивался.

В толпе вокруг лавчонок, которая никогда не редела, рождались язвительные песенки, стихи, пасквили и памфлеты о том, что никто не желает брать в жёны потрепанную девку из проклятого рода Фальконэ, которая, в ожидании достойного жениха сумела пожить с обоими венценосными братьями, да оба надоели.

Пробегая глазами по замусоленному листку, всунутому в руку за полмонеты, Гаитэ не знала, смеяться ли ей над грубо и остроумно сплетёнными фразами или возмущаться ими? Как не знала, стоит ли верить написанному или принять как грязную сплетню?

Заметив в её руке одну из грязных писулек, граф Фейрас, побагровев лицом, с проворством, которого Гаитэ от него никак не ожидала, вырвал листок, скомкал и выбросил:

— Какой стыд, госпожа! Как вы осмелились принести в дом такую гадость? Где вы это взяли?

— Купила у какого-то голодного писаки на Базарной площади. Он просто сунул мне бумажку в руки и нагло потребовал деньги. Я не осмелилась отказать.

— Наглость этих людей переходит все границы! Иногда ловлю себя на мысли, что закон к ним слишком благоволит. Подумать только, их сажают в тюрьмы, вместо того, чтобы вздёрнуть или четвертовать немедленно!

Гаитэ едва не поперхнулась от такого «милосердия».

— Четвертовать за пасквили?

— Как ещё прикажите бороться с этими грязными людишками?

— Зачастую их пасквили ядовиты, но не лживы. Может быть, знати стоит лучше бороться со своими пороками, вместо того, чтобы рвать языки слугам за сплетни?

— Я бы подобным слугам ещё и глаза выкалывал.

— Ну и руки бы им тогда оторвать, — язвительно фыркнула Гаитэ. — Ваш поступок отличается крайней неразумностью. Он может привести лишь к тому, что вскорости ночной горшок за собой придётся выливать лично..

— Сеньорита, что вы вообще делали одна на улицах? Ни одна уважающая себя женщина не рискнёт прогуливаться без охраны.

— А я прогуливалась с охраной, — поспешила заверить его Гаитэ.

Слуга матери начал порядком досаждать, но отказаться от его услуг она пока не могла. Приходилось терпеть его опеку и быть благодарной. Кстати, было за что благодарить. Служил он верно и не требовал платы. Как сама Гаитэ подозревала, потому, что имел куда более свободный доступ к казне её семьи, чем она.

Празднества по случаю бракосочетания принцессы Эффидели состоялись в среду. Веселье началось с самого утра. Залпы пушек перекликались с колокольным звоном. Городская стража в парадной форме щетинилась пиками, алебардами и мушкетами, заняв свои места на улицах, раздавая листочки с программой торжеств и маршрутом императорского кортежа.

Улицы и площади кишели народом. Гаитэ эта шумная толпа напоминала взволнованное море, где каждая волна словно рокочущий вал. Не имея возможности присутствовать на торжественном императорском выезде среди знати, она решила посмотреть на него с другой стороны — со стороны простонародья. Понимая, что это рискованно и вряд ли получит одобрение со стороны её опекуна, она ни словом ему об этом не обмолвилась. Но, чтобы не попасть в неприятности, прихватила с собой охрану.

Главная церемония встречи гостей состоялась на Площади Всех Святых.

Гаитэ не могла отвести взгляда от крепости — восемь башен со сторожевыми вышками, слепые толстые стены, решётчатые ворота, подъёмные мосты — все впечатляло масштабами и габаритами.

Император на белом иноходце во всём своём великолепии первым проплыл мимо сурового стража его власти, провожаемый ликующими криками толпы. Потом потянулись шеренги высшей знати. Возглавляло их духовенство, за духовенством двигались военноначальники. За военными шли отцы города, за ними трубачи с трубами и отряд лучников. Потом — купечество с эскортом лакеев. И уже в хвосте тянулись городские советники, мастера гильдий суконщиков, бакалейщиков, галантерейщиков, меховщиков, аптекарей и виноторговцев в бархатных костюмах, каждый со своей стражей.

Народ радостно приветствовал всех. Его энтузиазм охладел лишь при виде представителей императорского суда и счётной палаты — символа ненавистных налогов.

Представителей высшей знати приветствовали восторженно. Толпа обожала молодых господ, таких храбрых, таких блестящих! Все словно напрочь забыли об их мотовстве, чванстве, кутежах и бесстыдных дебошах в тавернах, а помнили только о красоте да военной доблести.

Наконец показалась и невеста.

Эффидель Фальконэ ехала в открытой колеснице из позолоченного серебра, в которую была впряжена шестёрка лошадей в алых попонах, расшитых золотом и драгоценными камнями. Под белоснежной длинной вуалью, спускающейся на роскошную, но бесформенную мантию, самой принцессы было и не рассмотреть.

Очень символично: не женщина, а статус. То, что можно выгодно продать, вручить, обменять, невзирая на личные и физические достоинства или недостатки. А раз последние не имеют значения, то и демонстрировать их ни к чему.

Трон под алым балдахином с золотыми кистями установили на верхней площадке лестницы, ведущей к храму. Белые мраморные ступени, по которым должны были подниматься гости, чтобы удостоиться чести коснуться губами императорской длани, устлали коврами.

Жених и невеста под удушающе-роскошными одеждами стояли по правую сторону от императора.

Принцы и герцоги, обладающие властью не меньшей, а подчас и большей, чем сам император, один за другим преклоняли колено перед тем, чьё превосходство признавали, вынужденно или номинально, как уж совесть позволяла.

— Сеньорита, если вы хотите без опозданий попасть на бал, нужно вернуться, чтобы успеть подготовиться.

Служанка была права. Гаитэ позволила ей себя увести.

Фантазировать о том, что всё будет по её воле, легко и ловко, было приятно, пока Гаитэ находилась под сенью лесов, а здесь, видя перед собой всех этих людей во всём кричащем блеске их великолепия и дикой спеси, она понимала, что сегодняшний вечер, вероятно, потребует от неё всего её мужества. И ещё не факт, что его хватит.

«Ладно, самое худшее, что со мной может случиться — мне отрубят голову. Ведь когда-то я верила, что меня вообще сожгут».

Мысль, прямо скажем, не особо одобряющая.

После ванны с благоухающими травами, маслами и притираниями, после лёгкого обеда, которого должно было хватить, чтобы за ужином не накидываться на императорские деликатесы, Гаитэ впервые примерила шикарное платье из белой тафты, приготовленное заранее для такого случая. Шемизетка из тончайшего кружева, украшенного мельчайшими алмазами, выглядевшими, словно капли дождя в лунном свете, была настоящим произведением искусства. Полы платья отвернули и закололи бриллиантовыми аграфами.

К платью прилагались бриллиантовые гребни, серьги с подвесками, полумаска и веер из пушистых перьев.

— Нужно причесаться, сеньорита.

Гаитэ покорно отдалась в руки камеристки. Та ловко приподняла её тяжёлые, светло-русые, с пепельным отливом, волосы, туго оплела их нитями жемчуга и заколола гребнями.

Когда приготовления были завершены, один из слуг подошёл с зеркалом в руке, позволяя Гаитэ увидеть себя в новом обличье.

Вся она, такая хрупкая, нежная, с шелковистой кожей, походила на жемчужину, излучающую мягкое сияние.

«А ведь я красива», — с удивлением подумала Гаитэ.

Служанка опустилась на колени, чтобы поправить шлейф верхнего платья.

— Вы не знаете, старший сын императора Алонсона, герцог Карди, будет на балу? — спросила Гаитэ.

— Конечно, сеньорита, — всё ещё стоя на коленях и не глядя на госпожу, прошептала служанка. — Этот ужасный человек не пропустит возможности заявиться на праздник, на котором будет так много красавиц и лучшего вина в Саркоссоре.

— Ужасный человек, — задумчиво повторила Гаитэ, с трудом подавляя вздох. — Он на самом деле так плох, как говорят?

— Даже хуже! Все Фальконэ прокляты. Я слышала, как один из бесстыдных, всюду проникающих пажей, рассказывал, что во дворце герцога, в его красном, как кровь, палаццо, есть флигель, кому никуда не дозволено ходить. Его охраняет огромный мавр, такой чёрный, как днище годами нечищенного чугуна. Там целыми днями напролёт герцог предаётся оргиям с разными женщинами. У него неистощимая мужская сила и кровожадное сердце льва. Однажды, когда страж на минутку отошёл, паж увидел черед приоткрытую дверь большой зал с огромной кроватью под алым балдахином и длинными цепями, прикрученными к стенам. И плети. Багровое пламя плясало по стенам, танцуя по обнажённым женским телам. Говорят, что непокорных красавиц этот людоед пускает на жаркое, которое готовит лично. Несмотря на жестокое обращение с женщинами, у Торна Фальконэ от них отбоя нет. Видимо, он завлекает их при помощи магических снадобий?

— Просто паж выдумщик, как все мальчишки. Дело не в дьявольских кознях, а в деньгах и власти и нет в мире чар сильнее.

— Увы, сеньорита, — подняла девушка тёмный, застывший взгляд, — не все россказни лживы. Многие девушки, услугами которых пользовался герцог Карди, напуганы до такой степени, что предпочитают хранить молчание о проведённых с ним ночах. В его дворце такое творится… просто срам! Даже родной отец пытался предостерегать сына, но тот никого не слушает.

Из дома выехали затемно.

Звёзды на небе затянуло лёгкой дымкой тумана, отчего луну словно окружал золотой ореол. А на земле повсюду пылали факелы да вино лилось рекой. Окна императорского дворца светились, как зачарованная табакерка. Экипажи так плотно заставили улицы, что почти с полквартала пришлось идти пешком.

Когда Гаитэ, в сопровождении небольшой свиты, вошла в переполненный народом бальный зал, герольды объявили имя вновь прибывшей, но в общем громогласном шуме оно потонуло, как капля в море, чему она была только рада.

Новобрачные спускались со второго этажа по широкой лестнице.

Невеста сменила тяжёлые подвенечные одеяния на нарядное платье, хорошенькое личико теперь было открыто любопытным взорам — вуаль больше не скрывала его. Жених тоже был не дурён собой. Молодые являли собой красивую пару, лучась здоровьем и довольством. Приветственные крики, овации, здравницы, пожелания счастья, процветания, скорейшего обзаведения здоровым потомством слышались отовсюду, стоило молодым поравняться с гостями.

Их обсыпали розовыми лепестками и те взлетали вверх, наполняя зал сладким ароматом. В комнате словно шёл цветочный дождь.

Гаитэ притаилась за одной из колонн, с другой стороны которой, в тени, держался молодой человек с густыми, иссиня-чёрными волосами, волной спадающими на плечи. Чернота волос и блестящих, словно ягоды смородины, глаз, создавали разительный контраст с бледной кожей. Простая одежда из чёрного бархата отличала его от остальных придворных, разодетых в камзолы всех цветов радуги, украшенных драгоценностями сверх меры.

Скрестив руки на груди, молодой человек, хмурясь, наблюдал за проходящей мимо новобрачной четой. В отличие от всех, не проронив ни единого доброго слова.

Бал начался.

Сделав несколько танцевальный па, молодожёны, раскланявшись друг с другом, пошли за новыми партнёрами. Эффидель, не колеблясь, вывела в круг танцующих того самого черноглазого красавца, на которого только что исподволь поглядывала сама Гаитэ.

С досадой обмахиваясь веером, она отошла в сторону, но, сделав несколько шагов, замерла, прислушиваясь к беседе двух мужчин, стоявших неподалёку.

— Ваша сестра очаровательна! — говорил один.

— Знает об этом и отлично умеет этим пользоваться, — насмешливо откликнулся другой.

— Брак может быть благословением, — соловьём распинался первый. — Союз мужчины и женщины перед лицом Божьим — что может быть прекрасней? Вы плачете на свадьбах?

Его собеседник уронил презрительный взгляд, брезгливо поджимая губы. Но первый продолжил, словно ничего не замечая:

— Я всегда плачу. У меня в такие моменты глаза на мокром месте. А вы?..

— На своей, возможно, заплачу, но, надеюсь, она случится не скоро, — прозвучало довольно грубо.

У Гаитэ возникло неприятное чувство, будто к позвоночнику приложили лёд. Сомнений не было — перед ней был старший сын Алонсо, печально известный Торн, герцог Карди.

Такие же волнистые, как у брата, волосы, были на порядок светлее, глаза — не чёрные, а с жёлтым тигриным отливом. Лицо открытое, смелое, волевое, но выражение высокомерия и спеси, а также пока ещё не явная, но всё же читаемая печать порока несколько портили впечатление от приятной внешности.

К ним приблизилась новая группа людей. Судя по агрессивному, даже вызывающему виду, настроенная недружелюбно.

— Добрый вечер, господа, — приветствовал их Торн с улыбкой, которую назвать приятной мешал издевательски скривившийся уголок губ. — Почему не спешите пригласить на танец дам? Позвольте угадать? Изобретаете новый крахмал для воротничков?

— Не угадали, сударь. Мы собираемся отправиться на охоту.

— Вы шутите? — издевательски заломил бровь Торн. — Для охоты сегодня ночью слишком холодно. У вас же кожа на руках потрескается!

— Не беспокойтесь. У нас есть перчатки и подбитые тёплым мехом плащи.

— Это обнадёживает, — Торн подхватил бокал вина с подноса, которым гостей обносили пажи. — На кого собираетесь охотиться, господа? На кабана?

— На тура.

Сцена приобретала новый смысл — туры тотемный зверь Фальконэ.

Улыбка сошла с лица герцога Карди. Он опустил голову, совсем как упомянутое секундой ранее, животное.

— Нам необходима его голова! — с вызовом тихо завершил фразу молодой человек.

Только сейчас Гаитэ узнала в нём Сорхэ Санчаса, ярого сторонника своей матери. Странно, но её симпатии в данный момент необъяснимым образом были на стороне Фальконэ.

Какая бестактность на свадьбе затевать ссору!

— Надеюсь, зверь уже поднят? — вплелся в общий хор голосов новый. Это Сезар Фальконэ подоспел с поддержкой.

Молодые люди с вызовом оглядели его, не узнавая. Или делая вид.

— Вы кто?

Это было почти смешно! Даже Гаитэ, недавно выбравшаяся из дикого провинциального захолустья, знала, кто перед ней. Что уж говорить о царедворцах?

Сезар, усмехаясь, тихо спросил:

— Вы не знаете?

Сорхэ Санчас склонил голову к плечу, с вызовом глядя в лицо противнику:

— Вы не кардинал и не солдат, не принц и не герцог, не муж и не вдовец. Вы, сударь, никто. Если, конечно, сбросить со счетов то, что вы незаконнорожденный ублюдок вашего отца.

— Эй, брат, полегче! — предостерегающе коснулся плеча Сорхэ один из его людей.

Но тот грубо оттолкнул удерживающую его руку:

— Повторяю вопрос: кто вы такой?

— Отдыхай, Сорхэ, — сохраняя невозмутимость, снисходительно проронил Сезар. — Выпей вина. Моего вина. Потанцуй во дворце — моём дворце. Прелестные юные девы Саркассора будут рады доставить тебе удовольствие лишь бы угодить мне.

— Ты не поверишь — мне противно даже думать о прелестных юных распутницах, которыми вы, Фальконэ, наводнили свой дворец!

Торн язвительно расхохотался:

— Не хочешь прелестных распутных дев? Мой брат отведёт тебя к прелестным распутным юношам!

Недолго думая, Сорхэ, явно от большого ума, набросился на говорящего с кулаками. Правда прежде, чем он успел осуществить безумную затею, его, явно более здоровые на голову, друзья, успели его удержать, схватив за плечи и руки.

— Успокойся! Хватит! Успокойся же!

Посмеиваясь, братья Фальконэ, отошли, направляясь к кругу танцующих.

Глава 3

То, что издалека казалось таким простым и естественным: подойти и заговорить с императором Алонсоном о матери, предложив себя в качестве ценного приза и залогом мира, на месте потеряло смысл. Слишком властными, самолюбивыми и алчными выглядели сильные мира сего, а самой себе Гаитэ виделась тем, кем, по сути, и была — скромной пчёлкой, залетевшей в яркий сонм бабочек, мотыльков и стрекоз.

«Отступать поздно», — упрямо вздёрнула она подбородок, заставляя себя выпрямить спину и сделать шаг вперёд. — «Нужно осуществить задуманное. Выполнить то, ради чего пришла».

Мелодично пели флейты. На мозаичных плитах внутреннего двора танцевали девушки в белоснежных платьях из воздушного, как эфир, материала, с лавровыми венками на завитых в локоны волосах. Их ножки в мягких туфельках беззвучно порхали, словно они в самом деле были бесплотными духами. Руки синхронно взлетали, как крылья ангелов.

Гаитэ отыскала взглядом императора. Алонсон стоял на галерее второго этажа, рука об руку с дочерью, любуясь балетом. Нарушить счастливое уединение отца и дочери не представлялось возможным. Самым естественным было бы заговорить с императором во время танца, однако подгадать момент, когда, как бы между прочим, при перемене фигур, их руки встретились бы, оказалось непросто. Но, будучи упрямой, упорной и предусмотрительной, Гаитэ справилась.

Подняв глаза, она встретилась взглядом с чёрными глазами императора. Его сходство с младшим сыном было просто поразительно.

— Душенька моя! Вы столь красивы, что против воли взгляд весь вечер обращается к вам, — отвесил он комплимент Гаитэ.

Несмотря на далеко не юные годы, Алонсон Фальконэ сохранил шарм и мужскую привлекательность. Недаром о его успехе у женщин ходили легенды.

— Прелестница! Доставьте мне удовольствие — назовите своё имя. Как не стараюсь угадать, кто скрыт под маской, память бессильна. Никак не могу вас вспомнить.

— На самом деле сложно вспомнить того, кого видишь впервые, — улыбнулась Гаитэ.

— До сих пор пленительная звезда предпочитала светить в другом месте? Что ж! Я искренне рад, что вы, наконец, озарили своим сиянием и мой дворец тоже.

Гаитэ вздохнула, понимая, что тягаться куртуазностью речей не имеет смысла:

— Боюсь, как только Ваше Величество узнает кто перед ним, мой свет в его глазах померкнет.

Она опустила маску, с испугом и надеждой взирая на императора, но, видимо, сходство с матерью было отнюдь не так велико, как в том пытались убедить её льстецы. По крайней мере, Алонсо её не узнал.

— Что вы хотите этим сказать, душенька?

— Хочу сказать, что осознаю всю неуместность нашей встречи здесь, на балу, и понимаю, что могу вызвать ваш гнев, ваше величество, но у меня не было иного способа встретиться с вами.

— Я всё ещё не понимаю?

— Моё имя Гаитэ Рейвдэйл, — представилась с сильно бьющимся сердцем. — Я дочь герцогини Рейвдэйлской.

Выражение императорского лица мгновенно изменилось. Благость стекла с него, как с гуся вода. Оно сделалось жёстким и холодным, как у идола. От милостивой улыбки не осталось и следа.

«Ну вот и всё, — обречённо пронеслось в голове Гаитэ. — Сейчас он велит заточить меня в крепость. А на рассвете обезглавит. Или четвертует. А, может быть, отдаст приказ отправить на костёр, как еретичку? Вот только не это!».

— Отец? — возник из толпы Сезар, глядя на Гаитэ с инквизиторской подозрительностью. — Всё в порядке?

У Гаитэ было такое чувство, что от взгляда чёрных глаз отца и сына кожа на её лице вот-вот начнёт пузыриться расплавившись.

— Следуйте за мной, — процедил Алонсон, круто разворачиваясь, так, что пурпурная мантия завихрилась вокруг его ног.

Сделав музыкантам знак продолжить играть, а гостям — танцевать, император широкими шагами направился прочь из зала. Люди с поклоном расступалась, освобождая дорогу. Гаитэ покорно семенила рядом, придерживая длинные пышные юбки, чтобы замыкающий шествие Сезар ненароком не наступил на них.

Миновав арку с нишами, они поднялись на галерею. Взгляд Гаитэ невольно цеплялся за непривычную роскошь. В нишах стояли скульптуры в полный, человеческий рост, стены украшали лепнина и фрески. Повсюду в высоких вазонах красовались цветы.

Приподняв гобелен на одной из стен, император открыл потайную дверь, ведущую через узкий коридор в небольшую комнату. Её интерьер представлял собой оригинальное сочетание изысканности с простотой. Окна обрамляли бархатные, с золотой бахромой, шторы. Стены украшало оружие. На столе стояли письменные принадлежности, лежали тонко очиненные перья да несколько листов папирусной бумаги.

— Итак, сударыня? — тяжело опустившись в кресло, прогремел император. — Вы утверждаете, что являетесь дочерью нашего врага?

Множество вариантов ответа вертелось у Гаитэ на языке, но вслух, как ни странно, прозвучало только короткое:

— Да.

— Как такое возможно? Известно, что у Стеллы Рэйвдэйл был сын. Будь у неё дочь, мы бы знали. Вы самозванка, сеньорита! Но чего вы желаете добиться столь жалким лицедейством?

— Это не ложь.

— Повторюсь, — спокойно перебил Алонсон. — У Стеллы Ревдэйл не было дочери.

— Ошибаетесь, отец, — встрял Сезар, не сводя с Гаитэ внимательных глаз. — Была. Помнится, мы даже встречались с вами, сеньорита, когда были детьми?

— Не надеялась, что вы взяли на себя труд меня запомнить, — обрадовалась Гаитэ.

— Так-так, — в задумчивости сложил Алонсо руки домиком. — Выходит, у Тигрицы было два тигрёнка?

— Старшую дочь герцогиня Рейвдэйлская предпочитала не афишировать. Ходили слухи, что она безумна, и потому семья заточила её в монастырь, — проинформировал Сезар.

Молодой человек обошёл Гаитэ по кругу, оглядывая со всех сторон словно лошадь, выставленную на продажу.

— Но на умалишённую вы не похожи, — подытожил он.

Лицо Алонсона оставалось бесчувственным, как у статуи.

— Я не сумасшедшая, — оправдывалась Гаитэ. — У меня особенный, редкий дар. Мать сочла это за одержимость и отослала меня к духовным сёстрам.

— И что? В монастыре духи унялись? — с интересом вопросил Сезар.

— Нет. Я слышу их и сейчас. Иногда — когда хочу, но чаще, когда хотят они. Духи в этом похожи на людей, им плевать на чужие желания. Но осмелюсь сказать, что мой дар, как и моё проклятие, значения сейчас не имеют. В отличие от доказательств моего происхождения. Все необходимые метрики, подтверждающие мою личность, у меня с собой.

— Давайте, — протянул руку Алонсон.

Раскрыв небольшую сумочку, Гаитэ передала документы. Пробежавшись по хрупким листам взглядом, император едва заметно кивнул, подтверждая их видимую подлинность.

— Допустим, вы та, за кого себя выдаёте. Что с того? Чего вы хотите?

— Я хотела бы поговорить об этом с вашим величеством наедине.

— Сын мой, — устало махнул рукой Алонсон, — оставьте нас.

— Сеньорита, — склонил голову Сезар и, щёлкнув каблуками, вышел.

Стоило дверям за ним закрыться, дышать сделалось словно бы легче, но вместе с тем у Гаитэ возникло отчётливое чувство, будто в комнате убавился свет.

— Итак? — тяжело вздохнул император. — Я внимательно слушаю. И надеюсь, ваше сообщение стоит того, чтобы отрывать меня от празднества?

— Я упоминала о сообщении, ваше величество?

— А разве нет?

— Что ж, если у вас сложилось такое впечатление, — со всей кротостью, на которую только была способна, произнесла Гаитэ, — не стану обманывать ваших ожиданий. На западе страны вновь собираются тучи, а зачинщикам смуты глубоко безразличны страдания людей и ослабление страны. Моё существование сыграет им на руку; я — та козырная карта, которую ваши противники с удовольствием против вас разыграют.

— И вы не боитесь вот так, в лицо, бросать мне эти изменнические речи? — грозно свёл брови император.

— Я не бросаю — лишь передаю их. Полагаю, мои уста не сказали вам ничего нового?

— Отчего же? Само ваше существование — новость дня нас, — ворчливо отозвался император. — Могу представить, какую радость испытали наши враги, узнав, что у них вновь есть повод начать войну. Тем сильнее меня удивляет ваше присутствие здесь. Глядя на ваше юное красивое личико, не могу не задаваться вопросом — вы так храбры? Или настолько глупы, чтобы бездумно отдаться мне в руки?

— Я достаточно для этого рассудительна. Можно мне говорить начистоту, ваше величество? Вы достаточно крепко держите власть в руках, но ваши враги не оставят вас в покое, раз за разом припоминая ваше происхождение. Они снова и снова будут твердить простонародью об узурпированной власти и попранной воле богов. Моя семья оказалась не способной править, но именно в нас народ упрямо видит помазанников божьих. Так почему бы нам не объединить усилия? Не создать союз?

— Каким образом?

— Через брак.

— Брак? Фальконэ с Рейвдэйлами?! — на лице Алонсона застыла маска брезгливого изумления.

Правда, всего на несколько коротких секунд. Потом его лицо сделалось нечитаемым.

Император откинулся на спинку кресла, в задумчивости потирая холёный подбородок.

Гаитэ, пытаясь его убедить, с жаром продолжила:

— Вы, конечно, формально завоевали наши земли, но, чтобы владеть ими, придётся прикладывать множество усилий, постоянно подавляя бунт недовольных, в то время как подобный союз позволит сделать это бескровно и безболезненно. Кровь, текущая в моих венах, считается одной из самых благородных. Она даст право нашим общим потомкам претендовать на трон без обвинений в узурпаторстве. И, ваше величество, я не такая, как моя мать. Я хочу мира. Хочу жить в комфорте, в покое и в уважении. Взяв меня в свой дом, вы лишите врагов возможности использовать меня против вас в политических и военных целях, не потеряв душевного покоя.

— Допустим, я сочту предложение интересным и соглашусь принять его? — прищурился Алонсон. — Что ты потребуешь от меня взамен?

— Безопасности — для себя и моей матери. Я понимаю, что освободить Стеллу Рейвдэл невозможно, что это может стать началом новых волнений. Кроме того, она может помешать нашему союзу. И всё же я — дочь. Я должна быть уверена, что в заточении моей матери комфортно и она ни в чём не нуждается. Это и вам сделает честь, как человеку милосердному и гуманному, чтобы не говорили о вас недоброжелатели.

— Бог мне свидетель, я никогда не желал вражды между вашей матерью и мной. Я всегда уважал её как женщину сильную, умную и, что немаловажно, красивую. Приятно видеть, что всё это воплотилось и в её дочери тоже.

Император снова потёр пальцами гладко выбритый подбородок. На его лице вдруг проступило самодовольное, торжествующее выражение. До Алонсона стало доходить, какой триумф над давней противницей он может одержать, повенчав своего сына с её дочерью. Этот брак буквально взорвёт всё то, что она обороняла столько лет! Он, Алонсон Фальконэ, завладеет всем, что было дороге герцогине Рейвдолской! И при этом проявит унизительное для противницы великодушие.

— Мне нравится ваше предложение, сеньорита, — усмехнулся Алонсон. — Я согласен.

Признаться, Гаитэ в первый момент даже растерялась. Желаемое оказалось слишком легко достигнутым. Она думала, что всё будет гораздо сложнее.

— Где вы остановились? — деловито поинтересовался Алонсон.

— В доме неподалёку отсюда.

— Сколько людей вам служат?

— Около десятка.

— Если пожелаете, можете пригласить их сюда, ибо с сегодняшнего дня вы моя почётная гостья. Немедленно прикажу челяди приготовить вам покои.

— Но…

— Душенька, это не обсуждается. После того, как новость разлетится, вам потребуются гарантии безопасности. А, клянусь святым чревом, Жютен сегодня как улей. В любой момент кто-то может ужалить. Понимаю, вам хочется видеть рядом знакомые лица? Не возражаю. Распорядитесь, чтобы ваши люди прибыли во дворец — их пропустят. Я лично дам вашему доверенному лицу пропуска.

— Благодарю, ваше величество.

— Ступайте, дитя моё. Веселитесь. Есть повод, — улыбнулся он. — А если пожелаете уединения, лишь подзовите моего слугу. Вас тотчас же проводят в вашу спальню.

— Вы так добры!

Император протянул руку для поцелуя и Гаитэ, склонившись, прикоснулась губами к красному, как кровь, рубину императорского перстня, в знак признания власти и уважения.

Она чувствовала себя так странно!

Чтобы проветриться и вдохнуть немного свежего воздуха, Гаитэ вернулась во внутренний дворик. Тот успел опустеть — гости перешли во дворцовые комнаты.

Ярко светила луна, да и факелы горели вовсю, однако теней было больше, чем света. Меланхоличное пение флейт долетало сюда из внутренних комнат и около сухой чаши фонтана кружились девушки-балерины. Их лёгкие светлые платья и тонкие белые шарфы летели вслед за ними, напоминая клочья тумана, невесомого и зловещего.

Девушки смеялись. Голоса их гармонично вплетались в атмосферу вечера, перекликаясь с флейтами. Но внезапно они смолкли, словно стайка испуганных птичек.

Повернув голову, Гаитэ увидела высокую фигуру старшего из братьев Фальконэ. Прислонившись плечом к колонне, её будущий муж наблюдал за танцующими.

Лицо Торна было спокойно. Распустившаяся шнуровка на камзоле, растрёпанные волосы и тяжёлый взгляд явно давали понять, что состояние трезвости он утратил давно.

Злой и пьяный? Опасное сочетание. Танцовщицы поспешили ретироваться, устремившись в сторону распахнутых дверей.

Гаитэ пристроилась, было, за ними, но ей преградили путь.

Движения Торна были быстрыми, точными и жёсткими. Схватив девушку за плечо, он рывком припечатал её к стене.

— Нет!!!

Но, игнорируя протесты, с ловкостью и, воистину звериной быстротой, он задрал ей юбки. И прежде, чем Гаитэ успела осознать, что делает, она со всей силы отвесила императорскому сыну оплеуху. Да какую! Рука заныла.

Оба застыли, глядя друг на друга в изумлении. Он — неверующе, она — с испугом и вызовом.

На красивом лице Торна обозначился хищный оскал — он явно собирался отыграться. Гаитэ с ужасом поняла, что осталась один на один с мужчиной, для которого, судя по всему, совершенно не существовало правил.

Движение его руки Гаитэ не отследила, лишь почувствовала, как её оторвало от земли. Спина больно пересчитала все кирпичи на стене. Ловко расправившись со шнуровкой на её платье, Торн нырнул рукой за корсаж, сжимая её сосок между указательным и большим пальцами.

Боль была острой, но бледнела на фоне унижения и стыда.

— Пустите меня! — возмущённо прохрипела Гаитэ. — Прекратите! Мне больно!

Торн слегка ослабил хватку, позволяя ногам Гаитэ коснуться земли, но лишь носочками пальцев. Это куда больше походило на пытку, чем на милосердие.

— Больно, — хмыкнул он. — А ты хотела бы от изнасилования получать удовольствие? — добавил глумливо.

— Я бы вообще предпочла избежать подобного развития событий, — сдавленно прохрипела Гаитэ. — Изнасилование — не лучший способ понравиться девушке!

— Девушке? Вот как? В Саркасоре такие ещё остались?

Оставив в покое грудь Гаитэ, он с силой сжал ей щёки, так, что губы непроизвольно раскрылись, как у рыбки.

Мгновенно воспользовавшись ситуацией, Гаитэ клацнула зубами, вонзая их ему в пальцы.

Сам напросился!

Она рассчитывала, что Торн ослабит хватку, и это даст ей шанс вырваться. Но просчиталась. Зарычав от боли, мужчина не отдёрнул руки. Лишь зло рассмеялся ей в лицо:

— Так-так! Наш маленький зверёк точит зубки?

Внезапно отпустив, Торн позволил Гаитэ мешком рухнуть себе под ноги, но в следующий момент его пальцы грубо схватили её за волосы и мир вспыхнул всеми красками боли. Вырванные с корнем волосы то ещё удовольствие.

Инстинктивно, Гаитэ подняла руки к голове, хватаясь за его ладонь, чтобы ослабить жёсткий рывок, не сразу сообразив, что стоит на коленях. Лишь потом дошло, что эту позу для неё выбрали преднамеренно и она с ненавистью глянула на Торна снизу вверх.

Такое красивое лицо. Такое обманчиво одухотворённое. Но при определённых обстоятельствах даже красота способна вызывать отвращение.

Очередной рывок заставил её, застонав, подняться на ноги. Рука Торна оплела талию, удерживая крепко и властно, не пошевелиться.

Чтобы не упираться подбородком ему в грудь, Гаитэ была вынуждена запрокинуть голову.

— И это всё, на что хватает вашей фантазии? — дерзко фыркнула она, изо всех сил упираясь ему руками в грудь и плечи. — А я-то слышала, что вы умеете обходиться с женщинами! Интересно, сколько денег пришлось заплатить, чтобы обрасти славой хорошего любовника? Ведь, судя по вашим манерам, до сих пор если вы успешно за кем и ухаживали, так это за скотиной на ферме!

Высвободиться не получалось. От ярости и страха кружилась голова:

— Вы жалкий! Ни на что не годитесь! — кипятилась Гаитэ. — Только трус демонстрирует силу безоружной женщине, измываясь над ней, упиваясь своей безнаказанностью! Трус и негодяй! Ни одна женщина в здравом уме вас не захочет!

Гаитэ смерила Торна презрительным взглядом, хотя смотреть на человека свысока, будучи почти вполовину ниже его ростом, задача не из лёгких.

Наклонив голову, Торн с издевательской усмешкой слушал её речи, не выпуская из жадного кольца рук. В жёлтых, тигриных глазах, светилось злое веселье.

— Не захочет, говоришь? Скажи, что может знать о плотских желаниях маленькая скромная монашка, вроде тебя?

— Только то, что вы мне его не внушаете!

— Да я пока и не пытался.

Воспользовавшись тем, что он на мгновение ослабил хватку, Гаитэ сорвалась с места, проворная, как птичка. Но чёртов Торн, несмотря на свой внушительный рост, оказался не менее быстр. Легко, играючи, он перерезал ей отступление в том единственном направлении, в котором Гаитэ могла бы найти помощь.

И удовлетворённо расхохотался. Для него это было забавой. Он наслаждался этой игрой в кошки-мышки.

— Ты же не надеялась, что удастся безнаказанно оскорбить меня и улизнуть?

— Я вас не оскорбляла!

— Да неужели?

— Говорить правду не значит оскорблять.

— Ещё как значит, если правда не по душе. А ты резвая! Скачешь, как коза. Но вот я тебя и поймал!

Торн схватил Гаитэ со спины, и, игнорируя испуганные и возмущённые крики, прижал к себе так сильно, что даже сквозь пышные юбки она ощутила его твёрдый, как камень, член.

— Нет! — крикнула она, но, вновь прислонив её спиной к колонне, Торн навалился сверху, прижимая всем телом, покрывая обнажённую кожу груди и шеи жалящими, как осы, поцелуями.

Он был силен как бык.

— Помогите! — крикнула Гаитэ, потеряв всякую надежду освободиться.

Дом полон людей. Должен же хоть кто-то её услышать?

— Помогите!!!

Подняв голову, он поморщился, будто услышал фальшивую ноту:

— Можешь не драть зря глотку. Дверь сторожат мои слуги. Никто сюда не войдёт, пока я не разрешу.

— Не надо! Не делайте этого! Пожалуйста! — взмолилась Гаитэ. — Проявите великодушие!

— Вот как ты запела, когда тебя положили на обе лопатки? — хохотнул он. — Такая мягкая и вкусная! Так и хочется тебя съесть.

Его язык оставил нарочито влажную дорожку на её солёной от слёз, щеке.

Гаитэ старалась взять себя в руки и сдержать дрожь отвращения и рвущиеся из груди рыдания.

Отвернув голову, она уставилась на освещённый яркими огнями дом.

«Лучше умру, чем выйду замуж за эту скотину», — решила она. — «Или, что ещё лучше, найду способ убить его. Мать была права, что до последнего боролась с этой нечистью».

С удивлением она ощутила лёгкое прикосновение его пальцев к шее, в том месте, где саднило после удушающей хватки. Прикосновение было почти нежным, словно бы даже извиняющимся.

— У тебя такая тонкая кожа. На ней легко остаются синяки.

— У меня ещё и кости хрупкие, и лёгкие слабые. А ещё — мне холодно.

Он снова усмехнулся:

— Похоже, моя страсть тебя не греет?

Гаитэ подняла на него блестящие от непролитых слёз, глаза:

— Нет.

Лицо его исказилось, и он наотмашь, тыльной стороной ладони отвесил ей пощёчину.

Щёку обожгло, словно кипятком. Удар вышел звонкий и хлёсткий. Не ожидавшая ничего подобного Гаитэ с удивлением подняла на него глаза, прижимая ладонь к щеке.

— Мы в расчёте, — прорычал Торн зло. — А теперь — убирайся.

— Что?..

— Я сказал — пошла вон!

Гаитэ не заставила себя просить дважды. Почти бегом она рванулась к дому.

На мгновение мелькнула шальная мысль, вот прямо так, как есть, ворваться в зал, обвиняя Фальконэ в нарушении законов гостеприимства и посягательствах на свою честь. Скандал разразился бы славный. Недругам императорской семьи было бы на руку. Только чего она этим добьётся? Поставит жирный крест на их договоре с Алонсоном, после чего, скорее всего, уже к завтрашнему утру её труп обнаружится в ближайшей сточной канаве. И никто не вступится. Все эти прекрасные рыцари красиво бряцают оружием в романах, а в жизни, когда дело доходит до шкурных интересов, всем резко становится наплевать на всё, кроме личной выгоды.

Нет, если она хочет выжить и остаться хозяйкой в фамильных землях, придётся терпеть.

Бросив взгляд в одно из зеркал, Гаитэ ужаснулась собственному виду: волосы растрёпаны, на щеке багровый след от удара, платье измято. Появляться на публике в таком виде невозможно, если только она не имеет намерения прослыть женщиной лёгкого поведения.

В арке, ведущей в анфилады комнат, подобно призраку, возник Сезар Фальконэ так, словно сторожил, заранее поджидая в засаде. Кого? Да бог знает!

При виде Гаитэ лицо его обеспокоенно вытянулось:

— Сеньорита? — окинул он её взглядом с ног до головы. — С вами всё в порядке?

— Вовсе — нет! И, поскольку я не хочу, чтобы это стало очевидным для всех, прошу, отведите меня в мои покои. Ваш отец обещал, что их для меня подготовят?

По счастью, Сезар не стал пререкаться и задавать лишних вопросов:

— Идите за мной, — распахнул он двустворчатые двери в комнату. — Прошу вас.

К удивленью Гаитэ он последовал за ней. Она испуганно отшатнулась.

— Сеньорита, вам не следует меня бояться, — поспешил он успокоить её. — Напротив, я хотел бы вас защитить. Судя по состоянию вашего костюма, кто-то посмел поднять на вас руку? Позвольте мне наказать обидчика. Назовите его имя.

— Я не могу назвать его имени, потому что почти никого здесь не знаю. Да в заступничестве и нет нужды, меня лишь напугали, не причинив серьёзного вреда.

По большей части это было правдой.

— Но вас ударили, — возразил Сезар.

— Я сама ударилась споткнувшись.

— Сеньорита, это явная ложь.

— Прошу вас! — взмолилась Гаитэ. — День выдался длинным. Я слишком устала для светских разговоров и доказательств чего-бы то ни было. И, признаться, не стану держать на вас обиды, если сейчас вы просто покинете меня.

— Не выяснив, кто посмел на вас напасть?

— Боюсь, что так.

— Я мог бы попытаться…

— Благодарю вас, но, повторюсь, не стоит. Оставим этот инцидент. Пострадала лишь моя причёска, клянусь в этом. Если сомневаетесь, можете завтра созвать медицинский симпозиум и устроить осмотр.

Лёгкая усмешка коснулась губ Сезара.

— Ну что вы, сеньорита, — перебил он её мягким, как мех, обволакивающим голосом, — если вы утверждаете, что защиты не требуется, значит, так и есть. Но, надеюсь, вы не станете возражать против того, что к вашей двери будет приставлена охрана? В доме сегодня слишком много людей, а в толпе всегда не лишнее проявить бдительность.

— Поступайте, как считаете нужным.

— Прикажите позвать служанку?

— Благодарю, но час уже поздний, не стоит никого беспокоить. Я справлюсь сама.

Гаитэ смотрела на Сезара, ожидая, что он уйдёт, но он всё медлил.

— Что-то ещё? — вопросительно приподняла бровь она.

Сезар снова криво усмехнулся:

— Отец поделился со мной, рассказав о вашем с ним договоре. Вы уже видели Торна? Как вам понравился ваш будущий муж?

— Мужчины Фальконэ славятся горячим темпераментом, — холодно ответила Гаитэ. — Но, что греха таить, ваш брат показался мне несколько… несдержанным.

— Несдержанным? Это так теперь называется? Хм-м!.. Что ж? Будем надеяться, вашей сдержанности, как и благоразумия, хватит на двоих.

Сезар всё не уходил, словно ждал чего-то.

Может быть, что, утратив терпения, она сама попросту вытолкнет его за дверь? Гаитэ непременно так бы и поступила, будь у неё хоть толика уверенности в благополучном исходе дела.

— Почему вы выбрали моего брата? — неожиданно спросил Сезар, прямо глядя ей в лицо блестящими, как бусины агата, глазами.

— Простите?..

— Почему вы выбрали Торна, а не меня?

Гаитэ в первое мгновение даже растерялась от подобной дерзкой прямоты, но честно ответила:

— Потому что вы уже женаты.

— Пришлось жениться, чтобы найти армию, с чьей помощью я взял замок вашей матери.

— Верно. Вы привезли Тигрицу Рейвдэйла в столицу в цепях, многим преподав хороший урок. Я быстро учусь, поэтому предпочитаю не воевать, а выходить замуж.

— Жизнь с моим братом может быть невыносимой.

— Жизнь с вами была бы легче?

— Несомненно.

— Тогда мне остаётся лишь сожалеть о том, что вы поторопились, избрав неверный способ завладеть имуществом моей семьи. Богиня Любви в который раз докажет своё превосходство над богом Войны, не так ли?

Сезар отступил, отвесив короткий прощальный кивок.

— Ещё увидим. Приятных снов, сеньорита.

Глава 4

Опочивальню нельзя было назвать скромной. Двуспальную кровать словно приготовили для новобрачной. Обшитые кружевами простыни напоминали снежно-белую пену.

Кое-как расшнуровав платье и избавившись от корсета, Гаитэ легла в широкую постель. Она очень устала и была морально опустошена: непосильно тяжёлая эта ноша — быть последним представителем рода. Не менее приятно чувствовать себя жертвенным барашком в стае волков. Грызущее со всех сторон беспокойство заставляло нервно вертеться с бока на бок.

В большинстве случаев Гаитэ осознавала, что уже спит, что ускользнула в царство грёз или кошмаров, но в этот раз грань перехода была ею пройдена незаметно.

Приподнявшись, она пошарила на прикроватном столике в поисках кремня и свечи. Получилось не сразу, но вскоре мерцающий огонёк затанцевал на тонком фитильке, озаряя всё вокруг неровным светом.

Закутавшись в халат, засунув ноги в туфельки без каблуков, Гаитэ, крадучись, направилась к двери, словно растворившейся под её рукой.

Жемчужное сияние окутывало коридоры, щупальца тумана висели в густом воздухе. Всё вокруг выглядело необитаемым. Ни драпировок на стенах, ни ковров на полу, ни стульев, ни столов, ни свечей в подсвечниках. Никакой челяди: ни слуг, ни стражи у дверей — лишь гулкое эхо её шагов. И вдруг в этой глухой, вязкой тишине раздался смех, приглушённый и недобрый. Он разбудил в Гаитэ нездоровое любопытство.

Наверное, какая-то часть её сознания всё-таки понимала, что она спит, потому что в реальности Гаитэ никогда не стучалась в чужие двери и не пыталась подглядеть чужие тайны. А здесь сдвинула металлическую задвижку, открыв светлый кружок глазка, чтобы заглянуть в соседнюю комнату.

Поначалу не было видно ничего, кроме светлого круга дрожащих свечей. Потом свет убавился, открывая взгляду кровать с откинутым красным пологом.

На кровати на коленях стояла обнажённая женщина, за ней пристроился мужчина. Несмотря на наготу Гаитэ признала в нём Торна.

Женщина стонала, выгибая спину. На широкой обнажённой груди Торна под кожей играли мышцы.

Оторопевшая от ужаса и чарующей силы увиденного Гаитэ наблюдала, как его руки обшаривают пышную женскую грудь, легонько щиплют её за соски, заставляя издавать журчащий стон.

Потом она увидела, как Торн повернул голову в ту сторону, где за дверью подглядывала Гаитэ.

Он смотрел прямо на неё, и похотливая улыбка кривила его губы.

Он знал, что Гаитэ видит его и наслаждался этим.

Резко отпрянув, она очнулась в постели, в первый момент не в силах понять, что всё увиденное было лишь тяжёлым сном.

Гаитэ помнила, как накануне заснула, плача от усталости и обиды, от довлеющего одиночества. Всё это вполне могло навеять морок, но неприятный осадок после отвратительного сна продолжал держаться даже несмотря яркое солнце, вливающееся в окно.

Служанка, сдержанная и бесстрастная, пришла помочь ей одеться. Слуги внесли в комнату огромные, обитые железными полосами, сундуки из сыромятной кожи.

— Прислали ваш гардероб, сеньорита, — с поклоном оповестил служанка.

Хотелось спросить: «Кто прислал?», — но Гаитэ вовремя прикусила язык. Не хватало ещё добровольно давать повода для сплетен! Возможно, что сундук привезли из домика, что снял для неё граф Фейрас, но, скорее всего, то был подарок императора, не желавшего видеть будущую невестку в монастырских серых обносках.

Пока Гаитэ раздумывала да сомневалась, девушки-служанки выкладывали содержимое сундуков на пол, кресла, кровать. Чего тут только не было! Она никогда такого не видела. Тончайшее бельё, ленты, кружевные отделки, зеркальца, красивые перчатки, пояса и ещё тысячи каких-то мелочей, о назначении которых вчерашняя монашка не подозревала.

И платья. Конечно же, платья. Множество платьев. Роскошных.

Гаитэ всегда считала себя скромной и способной довольствоваться малым, но при виде таких богатств испытала детскую, незамутнённую радость. Она впервые поняла, что в ней куда больше от женщины, чем она привыкла думать.

Служанки помогли облачиться в великолепное платье из белого бархата с квадратным вырезом, пышными бантами и алмазными застёжками.

«Воистину Фальконэ сказочно богаты, раз могут разбрасываться такими подарками», — подумала Гаитэ, но отчего-то без должной доли возмущения по этому вопиющему поводу.

— Его Величество просил сеньориту оказать честь — отобедать вместе с ним и его семьёй, — передал сообщение паж.

Резные двери распахнулись, и Гаитэ последовала за провожатым.

Не успели они дойти до лестницы, как навстречу юркой змейкой скользнула хорошенькая девушка, лет шестнадцати, не старше. Девушка могла быть только Эфиделью, младшей из Фальконэ, единственной дочерью Алонсона.

Вчера её волосы поочерёдно скрывал то плат, то вуаль, то головной убор, сегодня же они струились свободным каскадом по спине.

Как и утверждала молва, каким-то неподражаемым образом Эффи в семье жгучих брюнетов уродилась блондинкой, правда, локоны её отливали не золотом, а медью. И, несмотря на круглую форму личика с ямочками на щёчках, было в ней что-то от хитрой, хищной лисички.

Вроде бы милая да игривая, мягкая, но всё равно зубки-то острые не спрячешь.

Эффидель не таясь разглядывала Гаитэ, как какую-нибудь диковинную заморскую зверюшку. Взгляд её можно было расценивать и как детскую непосредственности и как откровенную дерзость.

— Вы — Гаитэ Рейвдэл? Дочь Тигрицы с Гор? — звонким, высоким, как у малиновки, голосом пропела девушку.

Небольшой, курносый, чуть вздёрнутый носик делал её внешность менее совершенной, чем у красавцев-братьев, но в то же время придавал образу живую теплоту. Вся она словно лучилась, источая жизнерадостной сияние.

— Рада знакомству, ваше высочество, — присела в реверансе Гаитэ.

Выражать симпатию было легко. Девушка ей понравилась.

Видимо, почувствовав это, Эффидель тоже решила явить себя с лучшей стороны. Смерив Гаитэ взглядом от макушки до щедро расшитого вышивкой подола платья, она вновь улыбнулась, отчего на щеках появились обаятельные ямочки:

— Вы прекрасны! Вы даже красивее вашей матери, слывущей одной и первых красавиц в королевстве.

— Мужчины часто называют прекраснейшими тех женщин, к чьим богатствам вожделеют, — усмехнулась Гаитэ.

Эффидель понимающе хихикнула. Смешок у неё вышел такой же живой и искрящийся, каким был падающий в окна солнечный луч.

— Это верно. Но я-то говорю искренне. Ведь теперь у вас не осталось ничего, кроме вашей красоты. Мой брат, одержав победу, забрал все ваши замки и земли. Они теперь наши. Поэтому вы хотите породниться? Чтобы забрать их обратно себе?

— Вы меня раскусили, — холодно ответила Гаитэ.

Эффидель сочла за благо оставить неприятную тему:

— Вы идёте в кабинет папочки?

Она называет императора «папочкой»? Какое умиление.

— Его Величество пригласили меня на завтрак, — не меняя ледяного тона ответила Гаитэ.

Эффидель облизала розовым язычком губы, сделавшись похожей на кошку, лакомящуюся сливками.

— Папочка желает вас видеть? Наверное, хочет обсудить вашу свадьбу? Или желает сообщить брату о своём решении в вашем присуствии? Скажите, вы правду верите, что Торн женится на вас? Зачем ему это делать, теперь, когда мы выиграли, а вы — проиграли?

— Может быть, из милосердия пожалеет бедную сироту?

Эффидель в изумлении похлопала густыми ресницами:

— Вы, должно быть, шутите? Торн в жизни никого, кроме себя любимого, не жалел. И вообще, для вас же было бы к лучшему, если бы он наотрез отказался на вас жениться.

— Не могу не согласиться с вами, — вздохнула Гаитэ. — К сожалению, мне нечего возразить.

— Вас, наверное, удивляет, что я в такую рань подстерегаю вас у лестницы, вместо того, чтобы быть сейчас со своим мужем? — понизив голос до едва различимого шёпота, заговорила Эффидель, — Но я умирала от любопытства, желая вас увидеть. А моему мужу, кажется, всё равно, — обиженно надула она губки. — В этом дворце так много мужчин, что мне не хватает женского общества. Обещайте, что придёте в мои апартаменты познакомиться поближе?

— Обещаю, — охотно согласилась Гаитэ. — Если ваш отец, конечно же, не будет против.

— Он не будет. Он никогда не отказывает мне в невинных удовольствиях. Так что скоро увидимся. До встречи, — пропела Эффидель и, крутанувшись, так, что пышная юбка колоколом завертелась вокруг её стройных ножек, упорхнула прочь.

А Гаитэ побрела за сопровождающим её пажом, попутно отмечая, что императорский дом и при свете дня поражает роскошью. Все комнаты заполнены фресками, изящными гобеленами. Повсюду настоящий праздник полированного дерева и розового мрамора.

Миновав большой двор, с его декоративным фонтаном и аркадой, они вошли в большой зал, к которому примыкало множество комнат. В одной из распахнутых дверей Гаитэ увидела возвышение, украшенное цветами. На нём стоял богато сервированный стол, за которым сидел император в компании своего младшего сына Сезара.

Паж, посчитав свое дело сделанным, беззвучно поклонился Гаитэ и убежал.

Не решаясь нарушить уединение мужчин, о чём-то увлечённо беседующих, Гаитэ нерешительно застыла на пороге.

Оба собеседника, ни отец, ни сын, не выглядели довольными.

— При всём моём уважении к вам, отец, я не могу позволить брату предъявить права на то, что принадлежит мне!

— Ни тебе, а семье, Сезар. Всё, что мы делаем, мы делаем не ради себя, а ради всех нас! И чтобы ты не говорил, решение уже принято. Я предоставлю девочке убежище. Она заслужила это своим храбрым поступком.

— Храбрым? — поморщился Сезар. — Она действовала из безысходности. И, к слову, её власть чисто номинальная, люди вряд ли станут ей повиноваться. Девчонка совершенно бесполезна.

— Хватит, сын! Довольно. Твоя алчность и жадность не делают тебе чести. Я могу понять твою досаду, но не разделяю её. И, кстати, если бы мы раньше вспомнили о существовании этой девушки, тебе, возможно, ненужно было бы идти на… некоторого рода, жертвы, — понизил голос Алонсон. — Но с этим уже ничего не поделаешь. А этот союз примирит многих.

— А мой брат, ваш возлюбленный сын, в очередной раз получит всё, — и титул, и невесту, — не ударив палец о палец.

— Брак, который нам так кстати предложили, введёт Торна в число старой знати и сделает его законным владельцем герцогства Рэйв, — довольно проронил имперотор. — Ну разве это плохо?

— О! Меня это несказанно утешает! — Сезар вонзил кинжал в окорок с таким видом, будто ему не терпелось кого-нибудь прикончить. — А вы не думали, отец, что за те десять лет, что Тигрица воевала с нами, её поданные изрядно обнищали? Видели вчера платье этой девочки? У неё потрёпанные манжеты. Ваши надежды пополнить нашу казну подобным образом могут потерпеть фиаско. Конечно, девчонка с удовольствием выйдет замуж за одного из нас, но разве пустая, номинальная корона, висящая над её головой, способна сделать нас более могущественными или менее уязвимыми?

Гаитэ видела, как перекосилось от бешенства лицо императора. Так что даже на щеках набухли багровые вены.

— Ты осмеливаешься давать мне советы?! Пытаешься манипулировать мной?! Жалкий мальчишка! — рявкнул он на Сезара.

Отец и сын уставились друг на друга, как два врага. Гаитэ даже показалось, что напряжение между ними можно потрогать руками.

Сезар с холодной, преднамеренной чёткостью, произнёс:

— Исполни желания этой девчонки, и мы все об этом пожалеем.

— Ты точно пожалеешь и прямо сейчас, если не прикусишь свой поганый язык!

— Ты словно разум потерял! Эта женщина не может быть нашим другом. Не забывай, какой непримиримый яд, вместо крови, струится по её жилам? Её мать не смогли смирить даже железные кандалы.

— А она не похожа на свою мать! К тому же твой брат, когда захочет, умеет обращаться с женщинами.

— Воля ваша. Я не могу помешать вам пустить к себе в овчарню волчицу, жаждущей нашей крови.

Гаитэ кипела от гнева. Вчера этот лицемер вёл себя с ней совсем иначе! Был галантен и предупредителен, а за её спиной пытается настроить отца против неё.

Она стояла не прячась, в ожидании, когда же хоть кто-то из Фальконэ одарит её своим вниманием.

Император заметил Гаитэ первым. Хотя, может быть, Сезар просто игнорировал?

— А, вот и вы, сеньорита! — натянул он на себя маску добряка и благодетеля, которого так любил из себя изображать. — Подходите, душенька, присаживайтесь, — пригласил он её к столу.

Несмотря на ранний час, на столешнице стояло множество аппетитных блюд с жареной дичью, свежими салатами и горами фруктов.

— Воспользуюсь случаем и передам вам радость Торна по случаю известия о возможности союза между нашими домами, — пафосно заявил император.

От Гаитэ не ускользнуло едва уловимое движение плечами у Сезара, будто он собирался пожать ими и лишь в последний момент сдержался.

Её охватила душевная борьба. Хотелось выплеснуть в лицо этим невыносимым людям всё то, что она думала об их милостях и фальшивом лицемерии, об их масках, которыми они столь небрежно прикрывали свои пороки.

Хотелось, ой, как хотелось!

Но жить хотелось ещё сильнее.

— Нужно сказать, узнав о вашем браке, мой сын был глубоко потрясён.

От ироничного смешка со стороны Сезара Гаитэ пробрала дрожь.

— О! Я могу дословно передать вам то, что кричал тут полчаса назад мой драгоценный брат, — улыбка, как кинжал, рассекла его рот. — «Вы решили, что так можно?», — причитал он. — Я, Торн Фальконэ и — дочь опальной Тигрицы? — передразнил он того, кто, видимо, действительно получасом раньше имел несчастье причитать по этому поводу. — Батюшка сказал ему то, что вы уже и сами слышали: мол, союз с вами нам якобы очень важен. Но Торн продолжал стенать, что сыну самого императора не по чину жениться на опальной герцогине…

— Сын, довольно! — с пугающей страстностью прорычал император. — Не заставляй меня стыдиться тебя.

— Чтобы ни делал я, вы всегда будете стыдиться меня. И — гордиться Торном. Хотя, в последнем случае, гордиться явно нечем. Моё почтение, сеньорита.

Отбросив салфетку, Сезар порывисто поднялся и покинул их общество.

— Не обращайте внимания. Я бывал слишком снисходителен к моим мальчикам, из-за этого оба вышли изрядные олухи. Но вы ни к чему не притронулись? — нахмурился Алонсо. — Почему не едите?

Как он не старался, маска заботливого, добродушного старца то и дело норовила соскользнуть. Она была ему не по размеру, и тут неважно, мала иль велика.

— Стоит ли мне предположить недоверие с вашей стороны? — продолжил Алонсон. — Я знаю, о нашей семье ходят упорные слухи якобы мы отменно пользуем недругов ядами. Надеюсь, вы ни в чём подобном меня сейчас не подозреваете?

Гаитэ покачала головой:

— Конечно, нет. Использовать яд в данном, конкретном, случае расточительная трата ценного ресурса. Вы можете запросто придушить меня гарротой в любой удобный для вас момент. Дешевле и эффективнее.

Император посмотрел на неё, задумчиво прижимая палец к губам.

— Откровенно говоря, услышав отзывы Сезара обо мне я просто потеряла аппетит, — призналась Гаитэ. — Моё положение так шатко и неясно, что о еде думается в последнюю очередь.

— Молодость, дитя моё, молодость. Лишь с годами начинаешь понимать, что нельзя пренебрегать ничем из того, что сможет пополнить запас твоих духовных или физических сил. А что касается вашего положения, то даю вам слово, что пока вы не попытаетесь предать моих интересов я буду блюсти ваши. Так что ешьте, душенька, ешьте. Фазаны восхитительны. А вино привезено из лучших виноделен Жютена.

— При всём уважении, не люблю вино, ваше высочество.

— Тогда налегайте на фазанов и фрукты. Попробуйте вот этот виноград.

Гаитэ покорно взяла протянутую ей тарелку с императорскими угощениями. Отказаться было бы невежливо.

— Я знаю, какие сплетни распускают обо мне и членах моей семьи наши враги. Мол, эти Фальконэ вероломны, им нельзя верить, они коварны, они жестоки. И все как-то забывают, что жестокость и вероломство мы проявляем лишь в ответ на такую же жестокость и вероломство в нашу сторону.

Здесь бы императору следовало бы произнести небольшой спич о том, что к друзьям Фальконэ относятся иначе, чем к врагам, да выходила маленькая неувязка — друзей у них не было. Только союзники и прихлебатели.

Алонсо откинулся на спинку кресла, устало прикрыв глаза:

— Когда поднимаешься на вершину горы, дитя моё, то видишь весь мир, а мир видит тебя. И всем, стоящим внизу, кажется, что это необыкновенно здорово — стоять выше всех. Тебе завидуют, на твоё место хотят попасть, а ты сам готов на всё, лишь бы не допустить этого. Потому что, когда стоишь на вершине, знаешь, с такой высоты есть лишь одна дорога — падение вниз. И это падение смерти подобно. Чтобы этого не случилось, ты готов заплатить любую цену.

Гаитэ слушала очень внимательно. Ей всегда было интересно, как рождается эта неуёмная страсть к власти? Ничего привлекательного для неё самой во власти не было. А Фальконэ будто целого мира мало?

Что движет их бесконечно алчущей, не способной насытиться, натурой? Почему им мало всего, сколько не дай?

— Никто не рождается чудовищем, душенька, никто. И хотя про моих детей, даже про Эффи, говорят, что они прямо из чрева матери выскочили с зубами и когтями, это не правда. Просто им приходится платить ту же цену, что и мне, за возможность остаться на вершине.

Гаитэ не знала, что ответить.

Не знала, должна ли вообще что-то отвечать? Ждут ли от неё этого? К чему эти странные разговоры?

— Выйдя замуж за моего сына, вы войдёте в нашу семью, станете её частью, ещё одним кирпичиком, укрепляющим цитадель. Наши интересы должны стать выше ваших.

Наконец она поняла, куда клонит старый интриган и греховодник, с трудом переводя дыхание от внезапно охватившего её гнева.

— Я поставлю интересы вашей семьи наравне с моими, но стоит ли мне так далеко заходить в своём лицемерии, чтобы объявлять их выше собственных? Вы этому поверите?

— Вольнодумство и дерзость не красят женщину. Я ожидал большего от воспитанницы Святого Ордена.

— Вам не по нраву искренность? Вы же прекрасно понимаете, что, если я сейчас с пеной у рта начну доказывать мою вам преданность — это будет ложью. Откуда такой преданности взяться? Вы уничтожили всю мою семью, всё наше имущество; ваши сыновья ненавидят меня за одно моё происхождение и только одно примиряет их со мной — чувство выгоды и осознание того, что, если что-то пойдёт не так, в любой момент меня можно будет бесцеремонно устранить.

— Подбирайте выражения!

— Я подбираю, — заверила его Гаитэ. — Вчера вечером я имела, нет, не честь, к сожалению, а огромное несчастие столкнуться с тем, кого столь опрометчиво попросила сделать моим мужем. Впечатление, оставленное им, крайне неприятное — настолько неприятное, что участь узницы в темнице уже не кажется такой страшной. Ваши дети необузданные, безнравственные и алчные чудовища…

— Молчать! — прорычал Алонсо, поднимаясь. — Вы, видимо, совсем ума лишились, что смеете так говорить со мной?!

— Я в полном рассудке, ваше величество, — дрожащим голосом проговорила Гаитэ. — Просто я хочу быть честной. Я не могу обещать вам преданности. Я не могу обещать вам отстаивать ваши интересы, если они будут диаметрально противоположны моим.

Алонсо смотрел на неё немигающим, змеиным взглядом:

— Хватит. Я не люблю, когда мне дерзят! Не будь вы женщиной, я бы взыскал за подобную дерзость, но, памятуя о том, кто вы и что у вас действительно может быть повод для недовольства… — Алонсом поморщился. — Сезар говорил, что вчера вы едва не подверглись насилию? Это был Торн?

Мгновение поколебавшись с ответом, Гаитэ спокойно встретила пронзительный, вопрошающий взгляд Алонсона:

— Видимо, Сезар что-то напутал. Ничего подобного я не припомню. Просто вчера немного заблудилась. Здесь так много комнат.

— Ну, и отлично. А в комнатах у вас ещё будет время разобраться, ведь вы останетесь здесь до самой вашей свадьбы. Вашу матушку уведомят о наших планах.

— Сомневаюсь, что она согласится дать родительское благословение.

— Ну, вы недооцениваете силу убеждений. У меня есть парочка аргументов, которые, я надеюсь, сделают нашу неукротимую тигрицу куда более сговорчивой, — перехватив испуганный взгляд Гаитэ, император вскинул руки в примиряющем жесте. — Я помню свои вчерашние обещания и вовсе не намерен угрожать. Напротив, сделаю выгодное предложение. Если Стелла проявит благоразумие, за свадебным столом мы будем пировать все вместе.

В это слабо верилось. Но о политическом гении Фальконэ тоже ходили легенды, так что — вдруг?

— Душенька, ваше дело развлекаться да хорошеть, чтобы в брачную ночь муж мог сполна насладиться вашей красотой. А все политические и прочие дрязги оставьте нам, старикам. И да, ещё — я бы хотел, чтобы, несмотря на ваше предубеждение против Сезара, вы попытались бы с ним помириться.

— У меня нет предубеждения против Сезара. И ещё вчера мне нравилось думать, что и он относится ко мне вполне дружественно, — со вздохом закончила Гаитэ, отодвигая от себя тарелку с едва надкушенным крылышком фазана.

— Лёгким человеком его не назовёшь, — согласился Алонсон. — Что ж? Если вы закончили завтракать, можете идти. Надеюсь слышать ваше имя только в связи с приятными слуху новостями, — сказал он, протягивая руку для поцелуя.

На бледном безымянной пальце, с отлично ухоженным ногтем, красовался перстень с кроваво-алым глазком, прикрывающим почти всю фалангу — знак неограниченной императорской власти, которой невозможно не подчиниться.

Глава 5

Краем глаза Гаитэ заметила тень, порывисто повернулась и оказалась перед лестницей, поднимающейся наверх из внутреннего дворика. Словно зачарованная, она положила руку на мраморные перила, почти до горяча разогретые жарким полуденным солнцем.

Наверху лестницы кружевом возвышалась аркада, казавшаяся смутно знакомой. Где она видела это место? Запах краски и гипса? Отсутствие мебели? С каждой ступенькой чувство, словно Гаитэ бывала здесь раньше, усиливалось, хотя она твёрдо знала, что пришла сюда впервые.

На втором этаже всюду после ремонта валялся мусор: деревянные балки, ведро с засохшей краской, сломанные молотки и мастерки. Тёмный длинный коридор освещался единственным чадящем факелом.

Словно молнией озарило — этот коридор она точно видела, но не наяву, а во сне! Зачарованная этим открытием, потерявшая чувство реальности Гаитэ брела вперёд, будто кто-то невидимый вёл её за руку.

Вот она, та самая дверь!

Едва толкнув её, Гаитэ вздрогнула от скрипа несмазанных петель. С удивлением осмотрела мебель, незамеченную во сне: открытые кофры, разбросанные стулья, полусорванные со стен гобелены. Канделябр с обломанными, оплывшими свечами, наполовину оплетённый паутиной.

А вот и ещё дверь. В точности такая же, как первая, а на ней — глазок.

Мистический страх охватил Гаитэ. С ней давно не было ничего подобного.

«Увижу ли я ту сластолюбивую парочку, что преследовала меня ночью?» — задалась она вопросом. Узнать можно было одним способом — сдвинув металлический кружок с места, чтобы заглянуть в соседнюю комнату.

В ней царил полумрак. Пришлось напрягать зрение, чтобы различить… нет, хвала небесам, не красную кровать и обнажённых любовников, а обыкновенный стол. На столе графины, кубки и большой хрустальный шар, какой часто используют гадалки на ярмарках.

Человек сидел на стуле, а у его ног, согнувшись, стоял другой мужчина и что-то нащупывал у него в паху.

Гаитэ замутила от отвращения, когда она узнала Торна. Неужели и в мужеложстве его тоже обвиняли не зря? Хотелось завизжать и выдавить себе глаза. Ночное видение и то было лучше! Но потом разум отметил не стыковку в общей картинке. Выражение лица Торна отнюдь не напоминало любовный экстаз, а мужчина, стоявший перед ним на коленях, был плешив. В его движениях не наблюдалось ничего возбуждённого, скорее — осторожное, суховато-деловитое, как у врача, осматривающего пациента.

Первое же сорвавшееся слово подтвердило правильность догадки.

— Плохи ваши дела, сударь — скрипящим голосом сообщил коленопреклонённый эскулап. — Очень плохи. Я давно предупреждал, что ваша похотливость до добра не доведёт. И вот, пожалуйста!

Доктор, поднявшись с колен, направился к своим колбочкам и скальпелям, разложенным между мерцающих свечей.

— Это правда, что, якобы, болезнь разрушает мозг? — тихо, низким сдавленным голосом спросил Торн.

— Ну, что вам сказать, сеньор? Разрушение вашего мозга началось задолго до начала болезни. Она скорее следствие, чем причина терзающих вас демонов.

Торн опустил голову. Влажные волосы скрыли выражение его лица.

Доктор всё перебирал и перебирал колбочки на столе, пока не достал тёмную баночку с плотно завинченной крышкой.

— Эту болезнь лечат ртутью, — прокомментировал он свои действия. — Вернее, её солями. Их полагается вдыхать. Использовать можно только малыми дозами, иначе само лекарство убьёт вас раньше, чем недуг. А ещё вам придётся время от времени использовать вот этот скромный предмет.

Доктор продемонстрировал нечто, что Гаитэ с первого взгляда показалось похожим на металлический гвоздь или пипетку.

Торн поднял голову. На красивом лице отразились ярость и отвращение:

— Что это? — прорычал он.

— Сейчас объясню, — кивнул доктор. — Инструмент вводится в ваш детородный орган. Это больно, — услужливо пояснил он для непонятливых. — Потом я нажимаю вот на эту кнопочку, и зонд раскрывается, подобно зонтику.

Гаитэ вздрогнула, когда на конце гвоздика вышло множество маленьких металлических волосков.

Можно было только догадаться, какие эмоции это вызвало у Торна, которому лечебная процедура предназначалась, если её и то в дрожь бросало.

— Затем инструмент извлекается, соскребая и увлекая за собой скопившийся гной, — завершил речь доктор. — Ну что, мой сеньор? Вы готовы?

— Нет, — с кривой усмешкой покачал головой Торн, нервно сглатывая.

Однако он мужественно держался, пока доктор обеззараживал металл. Будь Гаитэ на его месте, у неё бы сейчас, наверное, сейчас истерика случилась.

— Вот, возьмите, — протянул доктор дощечку, обёрнутую войлоком.

Торн взял, с недоумением повертев её в руках.

— Зажмите зубами.

Тяжело вздохнув, молодой человек последовал инструкции, используя это весьма своеобразное обезболивающее средство. Эскулап вновь опустился на колени, намереваясь провести все те манипуляции, которые только что озвучил.

Гаитэ оказалась не в силах смотреть на это. Она отпрянула от двери.

Торн пытался держаться, но всем известно, насколько детородный орган мужчин чувствителен к любому воздействию, а тут — такое! Сдавленный, животный крик прокатился по пустынным переходам, заставив Гаитэ убежать.

Стоят ли плотские радости мук? Определённо — нет. Но большинство людей предпочитает над этим не задумываться до тех пор, пока не станет слишком поздно.

Гаитэ прислонилась к колонне, переводя дыхание. Увиденную сцену никак не удавалось выбросить из головы. Торн словно отпечатался на сетчатке глаза и возникал снова и снова: влажные волосы, страдальческое лицо, голые ноги, белая рубаха, липнущая к телу.

А в голове сквозь тяжёлый туман ужаса формировалась мысль — эта болезнь может дать власть Гаитэ над Торном. По крайней мере, накинуть на него узду, заставить считаться с ней, потому что только она, Гаитэ, способна помочь, заменив малоэффективный зонтик с жестокими усиками на милосердное лечебное средство в форме таблеток и мазей. Гаитэ не сомневалась в успехе. Она избавит Торна от участи разлагающегося живьём, чем неизменно заканчиваются подобного рода недуги, несмотря на целебные пары ртути. А может быть, именно благодаря им.

Ртуть добивает жертву вернее пистолетного выстрела.

Приложив все усилия, чтобы остаться незамеченной, Гаитэ вернулась на ту половину дома, где находились её покои. У дверей опочивальни она столкнулась с двумя служанками. Одна была приставлена к ней Фальконэ, другая — Фейрасом. Третьей в их компании была лисичка Эффидель. Все выглядели встревоженными.

— Сеньорита, где вы были? — набросились они на неё втроем.

— Простите, я снова заблудилась.

— В следующей раз берите с собой охрану, — недовольно повела округлым плечиком Эффидель. — Небезопасно блуждать по переходам дворца в одиночестве. Мало ли, что может случиться? Ваши люди и без того предъявляют нам беспочвенные обвинения.

— Мои люди? — нахмурилась Гаитэ. — О чём вы?

— Граф Фейрас и Сорхэ Ксантий прямо сейчас обвиняют моих отца и брата в том, что они, якобы, силой удерживают вас в нашем доме после того, как заманили обманом. Грозят взбунтовать против нас весь город. А вас, как назло, нигде не найти!

— Извините, но я не знала…

— Надеюсь, вы скажите вашим генералам о том, что их подозрения беспочвенны до того, как они открыто объявят нам войну?

— Не сомневайтесь.

* * *

— Вы заманили несчастную девушку в ловушку! — словно литавры гремел голос Сорхэ Ксантия.

Он забивал слова в воздух, как гвозди, так, что их было слышно издалека.

— Вы опасаетесь за жизнь вашей подопечной, — голос императора был преисполнен терпения и мягкой кротости. — Это делает вам честь. Но повторяю — Гаитэ Рейвдэйл моя гостья. Под крышей нашего дома ей ничего не грозит.

— К сожалению, до сих пор мы так и не смогли увидеть госпожу, что противоречит сказанным словам.

— Я здесь, сеньоры! — впорхнула в зал Гаитэ. — Прошу прощения за то, что, задержавшись, заставила всех волноваться.

Неторопливо приблизившись, она склонилась в реверансе сначала перед императором, потом перед его сыном Сезаром, и только в последнюю очередь приветствовала лордов.

— С чего такая суматоха? Разве вы не получили моего письма, в котором я уведомляла о происходящем? — спросила она их.

— Получали, сеньорита. Но его содержание заставило усомниться в том, что письмо писала дочь вашей матери.

— Его писала герцогиня Рейвдэйлская! — загремел император. — Разве этого недостаточно, чтобы повиноваться? Чего вы добиваетесь? Чтобы вас бросили в острог за дерзость?

— При всём уважении, титул герцогини Рэйва принадлежит Стелле до тех пор, как бьётся сердце в её груди. Мы надеялись…

— Я отлично знаю, на что вы надеялись. Вы! — палец императора обвинительным жестом нацелился в лицо непокорным лордам. — Вы рассчитывали вновь найти повод для продолжения войны. Не отпирайтесь! Нам отлично известно, какую службу вы несли при Тигрице с Гор — вы были первым лицом в её армии! Именно вам мы обязаны всеми волнениями, что пришлось претерпеть за последние месяцы. И вы ещё осмеливаетесь появиться перед нашими очами? Да ещё сыпать обвинениями?

— Ваше Величество…

— После измены, в которой повинна эта женщина, вы смеете чтить её госпожой? Да она не имеет никаких прав! Ни на что! Слышите?! И лишь моей великой милостью девочка, что стоит сейчас перед вами, может претендовать на земли своих предков!

— Ваше Величество…

— Посмейте перебить меня ещё раз, и я велю отрубить вам голову, как смутьяну и изменщику, коим вы, сеньор, и являетесь. Если потребуют обстоятельства, если не прекратите ваши бунтарские речи, вы вынудите меня отдать приказ о казни Стеллы Рэйв, после чего ни у кого в Саркасоре не останется сомнений в том, кто истинная герцогиня Рейвская!

Гаитэ вздрогнула, с тревогой вглядываясь в лицо императора в надежде понять, насколько серьёзно им сказанное.

— У этой юной особы хватило разума на то, что до сих пор никак не возьмут в толк мудрые мужи вроде вас: война не может и не должна длиться вечно. Все жаждут мира. Любой ценой. И есть два пути положить конец этому безумию. Либо полное уничтожение всех побегов на Рейвдолском древе, либо… — император обвёл взглядом присутствующих, — либо объединиться, тем самым положив вражде конец. Свадьба — чем не отличный повод поставить точку в кровавом противостоянии? Именно так мы и поступим. Именно так искореним застоявшийся очаг зла.

Фейрас и Сорхэ Ксантий переглянулись между собой, бледные от бессильного гнева.

— Закон запрещает принуждать девушку высокого положения к замужеству, которому противится её сердце, — пророкотал Сорхэ.

— Душенька, — поманил пальцем Алонсон, обращаясь к Гаити. — Подойди.

Она подчинилась.

— Скажи этим господам, повинен ли я в том грехе, в котором они столь несправедливо меня обвиняют?

— Нет, ваше величество, — не минуты не колеблясь, твёрдо отчеканила Гаитэ. — Я говорила ранее и повторюсь при свидетелях, что согласна на брак с вашим сыном, Торном Фальконэ. Уверяю, что решение исходит из моего сердца, без всякого принуждения или угроз с чьей-либо стороны. Так же заверяю благородных лордов в том, что прибываю под покровительством Вашего Величества по доброй воле и готова подтвердить мои слова хоть под присягой.

— Отлично, — довольно улыбнулся Алонсон, расслабленно откидываясь на высокую спинку кресла. — Вы слышали, лорды? Можете возвращаться к себе И вы, сеньорита, тоже.

— Ваше Величество, — Гаитэ отступила, намереваясь воспользоваться полученным разрешением, однако Сорхэ Ксантий, гневно сверкая глазами, забывшись, сделал шаг вперёд:

— Какими пытками и угрозами вы заставили бедную девочку предать свои интересы и замарать великий подвиг её матери?

Сезар выразительно положив руку на эфес меч:

— Великий подвиг? — его смех звенел, как ударяющая сталь. — Проиграть всё из-за неумения вовремя признать силу противника теперь называется именно так? Хотя, нужно отдать даме должное, собственный замок она обороняла куда лучше, чем честь.

Сорхэ побагровел от ярости. Было такое чувство, что эти оба схватятся за оружие прямо здесь.

— Довольно! Прекратите ссору, — приказал император. — Сезар! Извинись перед герцогом Ксантием за то, что посмел оскорбить герцогиню Рейвдолскую.

— Но отец…

— Немедленно.

Белый от ярости, как полотно, Сезар, тем не менее, подчинился, тихо произнося: «Прошу прощения за мою несдержанность», — голосом, зажатым, как кулак.

— Лорд Ксантий? Граф Фейрас? Вы принимаете извинения Сезара?

— Безусловно, — кивнули оба.

Гаитэ, воспользовавшись секундной передышкой в словесной дуэли, поспешила покинуть зал.

Добравшись до комнаты, заперлась, радуясь, что может уединиться хотя бы и ненадолго, но в дверь сразу же постучали.

Отворив, Гаитэ обнаружила, что Эффидель по-прежнему не торопилась вернуться к мужу.

— Ты мчалась по переходам дворца так быстро, что я за тобой не успевала, — жизнерадостно сообщила девушка, бочком просачиваясь в комнату, как бы между прочим, позабыв, испросить разрешение войти.

Будь на месте Рыжика кто-то другой, Гаитэ бы наверняка рассердилась, но настолько же, насколько братья Фальконэ казались невыносимыми, настолько же их сестра была очаровательна. Сердиться на неё не получалось.

— Ты была такой смелой, когда говорила с этими грозными мужчинами, — захихикала Эффидель, зажимая рот ладошкой. — Я думала, что ты с ними заодно, а ты, оказывается, наш друг? И очень рада этому! Я бы хотела, чтобы мы с тобой по-настоящему подружились, но с женщинами так трудно ладить. С мужчинами это гораздо проще, правда?

Гаитэ не знала, что ответить. В монастыре она привыкла к женскому обществу и все, кому до сих пор случалось доверять, тоже были женщинами. Мужской мир, с его напором, коварством, необузданностью, непомерными амбициями и страстями скорее пугал и отталкивал, чем привлекал.

— Меня окружают одни служанки, — посетовала Эффи, — а общаться со слугами это ведь не одно и то же, что с ровней? Правда, иногда приходится проводить время с папиной любовницей, но это ещё хуже, чем с прислугой. Те хотя бы просто пресмыкаются, а эта прикидывается другом, но на самом деле ненавидит меня. Ведь папочка любит меня сильнее, чем её. Но ты ведь не станешь меня ненавидеть, когда выйдешь замуж за Торна? — заглянула Эффи в глаза Гаитэ с детской непосредственностью.

— Если ты постараешься полюбить меня, я отвечу тем же, — пообещала Гаитэ.

Эффидель прошлась по комнате, делая вид, что рассматривает роспись на стенах, изображающих единорогов и дев, кустистые рощи и белые курчавые облака под потолком.

— Тебе нравятся твои покои? — спросила она.

— Нравятся, — кивнула Гаитэ.

— Они лучше тех, что были у тебя раньше?

Гаитэ усмехнулась, вспоминая унылую келью, размером меньше шкафа в этой комнате, продуваемую всеми ветрами и заливаемую дождём.

— Гораздо.

— А я слышала, что Рейвдэйлы богаче нас?

— Мать предпочитала воспитывать меня в строгости, поэтому фамильные богатства мало влияли на мой образ жизни.

У Эффидель, кажется, был талант наступать на больные мозоли.

— Торн правда на тебе женится? — спросила она после небольшой паузы. — Он ведь ужасно привередлив и чванлив. И весьма щепетилен в выборе жён. Папочка уже несколько раз договаривался о его свадьбе, но каждый раз, в самый последний момент, свадьба расстраивалась. И всё из-за Торна! То невеста казалась ему недостаточно знатной, то недостаточно красивой. Вы, конечно, очень красивая, но, откровенно говоря, ваша красота не во вкусе моего брата. Он любит всё кричащее и безвкусное. Ему нравится, когда у женщины вот такая грудь, — девушка со смехом выставила руки перед собой чуть ли не на всю длину, — и вот такая попа. Торн всегда предпочитал женщин попроще, без заморочек, как он любит говорить. Для него даже я порой кажусь слишком сложной.

Слова Эффи задели Гаитэ за живое, обидев.

— Да имей я возможность выбрать мужа по сердцу, — сказала Гаитэ, — в свой черёд, предпочла бы найти в спутнике жизни совсем другие качества, чем у вашего брата.

— Торн вам не нравится? — удивилась Эффидель. — Странно! Все женщины, которых я знала, рано или поздно влюблялись в моих братьев. Разве он не красив?

— Не берусь судить. Да и какая разница? В династических браках важны не я, не он и не наши вкусы. Даже если нас обоих будет друг от друга с души воротить, ничего это не изменит.

— Ну я бы так не сказала! Торн слишком своеволен и самолюбив, если он решит, что вы ему не нравитесь, даже папочка не сумеет его убедить жениться на вас. И никакое чувство долга тут не поможет.

— Думаю, ваш брат женится на мне. Уверена в этом.

— Хорошо, если так. Но, знаете, если даже заартачится — не огорчайтесь. Для вас же будет лучше. Если бы невестой была бы я, я бы из двух братьев Фальконэ выбрала Сезара.

— Ваш брат Сезар уже женат.

— Брат как-то мне обмолвился, что его брак не консумирован. Так что его легко можно расторгнуть.

Безмятежное выражение, застывшее на фарфоровом личике Эффидель, наводило на мысль, что разговор не случаен. Уж не нарочно ли Сезар подослал к ней эту рыжую лису?

— Вы молчите? — голосом капризного ребёнка потянула Эффи.

— Я должна что-то ответить?

— Просто подумайте о таком варианте. Сезар лучше относится к женщинам, чем Торн. Он добрее, не так любвеобилен. С ним вы могли бы быть гораздо счастливее.

— Мне безразлично, за кого из ваших братьев выходить замуж, — с наигранным спокойствием оповестила Гаитэ. — Я не повторю ошибку моей матери, не проявлю своеволия — сделаю то, как велит ваш отец. Скажет пойти за Торна — пойду за Торна, отдаст за Сезара — выйду за него.

— Разве не грешно так говорить? — насупилась Гаитэ.

— Грешно лгать, а я говорю правду.

— Значит, против Сезара вы ничего не имеете?

— Он убил моего брата, а мою мать посадил на цепь. Он принёс клятвы своей жене, женившись на ней по политическим расчётам, а теперь, не колеблясь, готов нарушить их, потому что видит перед собой новые выгоды за другим политическим союзом. Как вы думаете, какие чувства это у меня вызывает?

— Я не знаю. Скажите.

— Ваш брат умён, беспринципен и силён. В какой-то степени он вызывает восхищение, но, с другой стороны, отвратителен.

Кукольное личико застыло. За приторной напускной детскостью проступили совсем другие черты. Удивительно, но Гаитэ это не оттолкнуло. Это нормально — любить своих близких и оставаться на их стороне, часто даже в ущерб справедливости. Большинство людей поступают именно так.

— Мой отец всегда всё самое лучшее отдаёт Торну. Хотя Сезар завоевал ваши земли, их корона достанется не ему! — притопнула маленькой ножкой принцесса. — По-вашему, это справедливо?

Вот что значит ещё ребёнок! Или фамильная кровь Фальконэ настолько горяча, что их истинные страсти прорываются через любые маски?

— Хотите правду? — Гаитэ заглянула в горящие негодованием лисьи глаза. — Мне всё равно, справедливо или нет, мне всё равно, Торн или Сезар. Я просто хочу выжить!

— Вы отвратительны! — снова притопнула ножкой Эффидель гневливо. — Вы порочны! Вы даже не пытаетесь соблюсти приличия! Прямо говорите, что для вас не существует любви, а есть только расчёт и жажда собственной выгоды!

— Если бы я сказала, что люблю Торна до безумия и потери сознания, я была бы менее отвратительной и порочной? — не удержавшись, Гаитэ рассмеялась. — Как понимаю, ваше предложение дружбы вы забираете обратно? Только потому, что я не стала вам льстить?

— Не знаю. Может быть, мы всё же ещё подружимся, — передёрнула плечиками Эффи.

Глава 6

Шаг к взаимопониманию девушки сделали очень быстро.

— Скажи, как я выгляжу? — вертясь перед зеркалом, спросила Гаитэ.

— С чего такой вопрос? — удивилась Эффидель.

— Собираюсь нанести визит моему жениху, твоему брату. Хотелось бы, чтобы первое впечатление было как можно лучше.

— Тогда распусти волосы.

— Распустить? Зачем?

— Они у тебя такие красивые, немилосердно стягивать их в узел вокруг лица. Ну-ка, присядь.

Не без сомнений Гаитэ отдалась в руки Эффи, но, как вскоре убедилась, не зря. Волосы под умелыми руками покорно приняли задуманную Лисичкой форму, выгодно подчёркивая точёные черты Гаитэ, делая лицо мягче и женственней.

— Так и вправду лучше, — поблагодарила она.

— Пойдём, провожу, — предложила Эффидель. — Возможно, моё присутствие заставит Торна вести себя сдержанней?

— Проводи.

Гаитэ не видела причин отказываться от помощи.

— Со мной путь будет короче, правда? — улыбнулась Эффи и на мягких щеках заиграли игривые ямочки. — Идём, сестра. Я ведь могу называть тебя так, правда? За кого бы из братьев ты не вышла замуж, мы всё равно породнимся?

— Надеюсь на это.

— Вот и пришли — покои Торна перед тобой. Даст бог тебе терпенья с ним, нрав у него тяжёлый. Особенно теперь, когда излишествами он довёл себя до крайности.

Из полумрака так внезапно вынырнула фигура, что Гаитэ остановилась, прижимая руку к невольно заколотившемуся от испуга сердцу.

— Слуга моего брата, — представила Эффидель, — Маркелло.

— Сеньориты, вас не ждали, — проговорил мужчина мрачным голосом.

— Конечно, не ждали. Мы без предупреждения. Папочка пожелал, чтобы брат познакомился со своей невестой, герцогиней Ревиндэйлской.

Маркелло вклинился между девушками и дверью:

— При всём уважении, — пробормотал он, — не думаю, чтобы господин принял вас.

Но Эффи не собиралась отступать. Вскинув голову, напустив на себя самый властный вид, она высокомерно молвила:

— Ты всего лишь слуга и не тебе решать, желает ли мой брат видеть меня или нет. Если он против нашего визита, пусть сам скажет об этом! А сейчас — немедленно отойди в сторону.

— Как прикажите, госпожа.

Эффи, подхватив Гаитэ под руку и подвела её к двойным дверям.

— Как думаешь, что с ним не так? — шёпотом затараторила Лисичка. — Торн болен? Или, что куда более вероятно, снова пьян? Будь с ним поосторожней.

— Хорошо, — пообещала Гаитэ.

Эффи заколотила в дверь.

— Торн, это я, — не допускающим возражения голосом позвала она. — Впусти меня!

Ответа не было.

Гаитэ расслабилась, с облегчением подумав, что встреча не состоится, и тут ключ в замке провернулся. Дверь приоткрылась. Эффи тем же манером, каким обычно проскальзывала к Гаитэ, просочилась в образовавшуюся щель. Гаитэ — за ней.

В комнате было темно. Плотными гардинами Торн устроил в ней искусственную полночь, посреди которой он, в своей белой рубахе, висевшей мешком, походил на полупрозрачный призрак.

— Какого чёрта ты сюда явилась? Что надо?

Голос его звучал глухо и ровно.

— Папочка попросил зайти, — высоким сладким голосом пропела Эффи. — Он очень беспокоится за тебя. Считает, что ты болен. Ты только посмотри на себя!

Эффидель хотела взять Торна за руку, но тот резко дёрнулся, избегая её прикосновения.

— Да ты весь горишь, — воскликнула девушка. — Тебя лихорадит!

— Ерунда, — нервно дёрнул он головой. — Просто подцепил простуду. Скоро пройдёт.

Ненужно было быть лекарем, чтобы распознать ложь. Расшнурованный ворот рубахи промок от пота и лип к груди так, словно Торн только что вымылся и оделся, не вытираясь.

— Брат, тебе лучше лечь, — запричитала Эффи. — Нужно немедленно позвать врача.

— Да не суетись ты! Я уже его звал и принимаю поганое лекарство.

Заметив Гаитэ, беззвучно стоявшую в дверях, Торн нахмурился, распрямляя плечи:

— Это ещё кто с тобой?

Взгляд его поначалу словно вскользь мазнул по Гаитэ, но тут же вновь вернулся задержавшись.

В нём читалось узнавание:

— О! Да гостья не нуждается в представлении. Герцогиня Рэйвская, если не ошибаюсь?

От сухого грубого смеха мороз продрал по коже.

— Конечно же, я не ошибаюсь. Это с вами мы довольно близко познакомились на днях? Что ж вы сразу-то своего имени не назвали?

— Вот что за бред ты сейчас несёшь? — всплеснула руками Эффидель, но Гаитэ отметила, что глаза у Лисички острые, пытливые, ничего не упускающие.

Господи, помоги ей, Гаитэ, дай терпения с этим семейством. И помоги накинуть узду на этого одичалого жеребца! С чего только она взяла, что сможет справиться с ним?

«С того, что выбора изначально не было», — напомнила она себе.

— Прости, сестра, — по бледному лицу Торна снова скользнула усмешка. — Но так неожиданно оказаться помолвленным для меня не совсем приятный сюрприз. Вернее сказать, совсем неприятным. Вот я и занемог.

— Не понимаю, почему? — с наигранным, показным возмущением проговорила Эффи. — Гаитэ красива и знатного рода. Чем тебе быть недовольным?

В сумеречном свете затемнённой комнаты казалось, что глаза Торна залиты сплошным мраком, будто ярость поглотила его зрачки.

А Эффидель продолжала читать нотацию:

— Сделай так, как хочет папочка, пока кое-кто другой не поспешил выполнить его желания за тебя.

Стоило Эффидели закончить фразу, как Торн уставился на неё с таким выражением, что Гаитэ всерьёз начала беспокоиться, как бы он не ударил свою, не в меру болтливую, младшую сестрёнку.

— Госпожа, не могли бы вы оставить нас? — поспешила Гаитэ вмешаться, чтобы разрядить ситуацию. — Я хотела бы переговорить с вашим братом наедине.

Эффидель охотно выполнила желание подруги.

Взглянув на Торна, Гаитэ с трудом сдержала дрожь. Он казался таким громадным! Просто башня, сплетённая их твёрдых мышц и сухожилий. А какой ледяной взгляд? Нет, нельзя показывать, что она боится. Страх лишь спровоцирует новый конфликт.

— Тебе так не терпится попасть в мои жаркие объятия, женщина, что ты сама заявляешься, не дожидаясь официальных представлений? — с сарказмом процедил Торн.

— Я пришла потому, что считаю, что нам необходимо поговорить наедине.

В ответ раздался грубый издевательский смех:

— «Нам необходимо поговорить наедине», — передразнил он её. — О чём мне говорить с тобой, Тигриное отродье? Нужно было свернуть твою шею ещё в прошлую встречу и разом освободиться от твоей навязчивой персоны.

— Крайне неразумное решение, — твёрдо глядя в его одичалые глаза, произнесла Гаитэ. — Это лишь подбросило бы дров в костёр, что ваш отец пытается погасить и…

Он схватил её за плечи, сжимая их до боли:

— Прийти сюда с твоей стороны было глупо. Приезжать — глупо. Весь этот фарс с нашей свадьбой — сплошной идиотизм!

Самообладание Гаитэ тоже дало трещину:

— Что вы себе позволяете? Да если бы не обстоятельства, я бы предпочла любого другого лорда в Саркасоре, лишь бы это были не вы! Но только так я могу спастись сама и спасти моих людей — выйдя за вас замуж! Очень жаль, что ваш брат уже женат. Он-то не такой грубиян, как вы.

При упоминании брата Торн зарычал как дикий зверь. Судорога дикой ярости прошла по его лицу и… бесследно исчезла. Оно вновь приняло спокойное, безмятежное выражение.

— Я понимаю, — кивнул Торн. — Всё это я успел выслушать от отца несколько раз: свадьба Фальконэ и Рэйвдэйлов равняется миру. Что ж? Вынужден признать, во всём этом есть определённый смысл.

Гаитэ была удивлена тем, с какой быстротой у Торна поменялось настроение. Впрочем, это могло быть лишь следствием издёвки. Вероятнее всего, именно издёвкой это и было.

Скользнув от плеча к кисти, его рука сжала ладонь Гаитэ. Она была горячая, как раскалённая печка. Подтащив к кровати, он толкнул Гаитэ на неё:

— Пожалуйста, сядь.

Она вырвала руку, глядя возмущённо и испуганно:

— Сесть на вашу кровать?

— Я прошу вежливо, — всё та же злобная усмешка продолжала искажать его лицо. — Сядь! — прозвучало уже как приказ.

А ещё так, словно он втайне надеялся, что Гаитэ станет сопротивляться, тем самым дав ему право высвободить всех, просящихся на волю, демонов.

Гаитэ не стала его провоцировать. Она медленно села на кровать, с тревогой наблюдая за тем, как Торн запирает дверь на ключ. Как, крадучись, словно кошка, он быстро возвращается назад.

Отерев рукой блестящие бисеринки пота со лба, он опустился на корточки рядом.

— Когда мы с Сезаром были детьми, — произнёс Торн, — начали одну увлекательную игру. Знаешь, как она называется?

Гаитэ помотала головой в знак отрицания.

Торн улыбнулся ядовитой улыбкой:

— Соперничество. Это игра называется «соперничество». Видишь ли? Мы братья лишь по крови, но не по духу. Мы никогда не были с Сезаром близки. Наши бесконечные ссоры портили жизнь всем вокруг: родителям, слугам, сестре, просто случайным, не вовремя подвернувшимся под руку, людям. Мы постоянно проверяли, кто из нас сильнее. Сначала дрались на простых палках, с годами перешли на мечи. Сначала матери, потом оруженосцам не раз и не два приходилось разнимать нас. Отец всю жизнь пытался установить между мной и Сезаром неустойчивое перемирие, но даже он не в силах унять нашу вражду, что с годами лишь крепнет. Несмотря на то, что мы оба вышли из одного чрева, мы чужаки, несовместимые во всём. Сезар всегда хотел занять моё место — получить мои доспехи, мои земли, поиметь моих женщин. Ему мало того, что предназначено ему — он хочет моё. Чтобы мне не предназначалось это сразу же становится для него желанным.

Взгляд Торна медленно скользнул по фигуре Гаитэ.

— Даже если мне это не так уж и нужно — всё равно хочет. Годы идут, а детская игра не заканчивается. Лишь повышаются ставки.

Он казался больным, но его реакции, воспитанные войной и насилием, было молниеносными. Стремительно схватив Гаитэ за руки, он рывком завёл их над её головой, нарочно причиняя боль. От неожиданности она не смогла удержаться и вскрикнула, что явно ему пришлось только по вкусу:

— Эта мелкая гадина, моя драгоценная младшая сестрёнка, всегда бегает за Сезаром, словно сучка во время течки. Она готова ради него на всё. Скажи, Эффи уже подкатывала к тебе с разговорами о том, какой хороший Сезар и какой нехороший я?

— Пусти меня!

— Говори, — холодно требовал он.

— Перестань! Какие ответы ты хочешь от меня получить? Да какая разница, что мне предлагают Сезар или Эффи, если сам ты спишь и видишь, как от меня отделаться?

Его пальцы впились ей в подбородок, не давая возможности отвернуться от его жестоких глаз и приближающихся губ:

— А ты так рвёшься за меня замуж? — хохотнул он.

— Нет!

— Тебе всё равно? Что один брат? Что другой? Да?

— Да!

— И ты не хочешь ни одного из нас?

— Нет!

— Лгунья!

Гаитэ разозлилась:

— Вы оба — жестокие, бессердечные ублюдки! Ты ещё и с гнилым нутром! Кем нужно быть, чтобы желать тебя?!

Одним стремительным рывком Торн бросил её на кровать, упав сверху, прижимая всем телом.

— Повтори, что ты сказала?! Ну?!

— Пусти! Я закричу! Я буду звать на помощь! Это безбожно, зная о таком недуге, как у вас, вести себя подобным образом, обрекая других на те же муки!

Торн приподнялся на локтях, по-прежнему нависая над Гаитэ. Его тигриные глаза светились угрожающим, опасным светом.

— Как ты узнала? — тяжело дыша, прорычал он.

— О твоей болезни? Это несложно. Я ведь была не просто послушницей в монастыре — я исполняла обязанности Белого Лекаря. Так что признаки данного недуга мне так же хорошо известны, как признаки чумы или холеры.

— И, зная о моей позорной, хуже того, заразной болезни, ты согласилась выйти за меня замуж? — зло рассмеялся он. — Надеешься, что не дотяну до первой брачной ночи?

— Есть средство, что предохранит меня от заражения. Скажу больше, я и тебя могу исцелить. По-настоящему. Не так, как это делают лекари и шарлатаны.

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверил?

— А что ты теряешь, поверив? Если у меня не получится, вернуться к чудовищной хирургии и ртутным парам, всегда ведь успеешь?

— От этой болезни нет других методов.

— Есть, — уверенно заявила Гаитэ. — Из-за определённой специфичности мой метод невозможно распространить широко, но для друзей и близких моей жизненной энергии хватит. Слово даю, не пройдёт и месяца, как будешь здоров. При условии, конечно, что станешь выполнять абсолютно все мои указания. Но в ответ за мою услуги я тоже кое о чём тебя попрошу.

— О чём же? Давайте, назначайте цену. Во сколько вы ставите ваши услуги, сеньорита?

— А во сколько вы оцениваете собственную жизнь, сеньор? — фыркнула она в ответ. — По мне, так любая стоит не дёшево, но если чужие жизни для вас, Фальконэ, как камни под ногами, то свои-то собственные вы цените? Ваш лекарь уже успел рассказать о последствиях, ждущих вас впереди? Болезнь уродует и калечит всех, вне зависимости от социального статуса. Сначала ваше лицо станут есть язвы, потом возникнут проблемы с речью, глотанием, дыханием. И, наконец, она доберётся до ваших внутренностей, до самых костей…

— Назовите цену, — презрительно сощурился Торн.

— В обмен на твою жизнь я хочу свою.

— Не понимаю?..

— Рядом с вами я не чувствую себя в безопасности.

— Почему же?

Его издевательская улыбка стала ещё шире.

— Потому, что вы не берёте на себя труда сдерживать ваши порывы, а это может наполнить мою жизнь отнюдь не самыми приятными сюрпризами, — с иронией проговорила Гаитэ. — Я не хочу терять себя, свой душевный покой. Из-за затворнической жизни, что меня вынудили вести, мой опыт общения с мужчинами не богат, но и его вполне достаточно, чтобы понять — вы из тех, кто смотрит на женщину сверху вниз.

— Я по-прежнему не понимаю.

— Так вы не желаете понимать! Ну так я выскажусь напрямую! Я спасу вашу жалкую, никчёмную жизнь, а вы, в свой черёд, дадите мне слово, что никогда не будете обходиться со мной так, как привыкли это делать со своими шлюхами. Никогда не поднимете на меня руку так, как сделали это в нашу первую встречу или сейчас. Станете уважать мои чувства, считаться с моими желаниями…

Торн усмехнулся, но усмешка не задела янтарных глаз. В чертах его лица Гаитэ чудился намёк на нечто непристойное. Указательным пальцем он провёл по её горлу, отодвигая кружевную шемизетку в сторону.

Гаитэ стиснула зубы, заставляя себя лежать смирно, неподвижно, и глядеть ему прямо в глаза. Она ещё надеялась избежать обострения конфликта, не желала бросать открытый вызов. Но при одной мысли, что это может продолжиться, пересыхало во рту.

— Итак, моя жалкая ничтожная жизнь в обмен на твою? — проговорил он, продолжая щуриться. — Я оказываю тебе уважение — ты избавляешь меня от последствия моего слишком легкомысленного отношения к жизни? Так?

— Так, — подтвердила Гаитэ, перехватив его ладонь и удерживая в своей руке.

Торн усмехнулся, ложась на неё сверху. Их тела полностью соприкоснулись. Благо, хоть одежды была препятствием. Хотя — достаточным ли?

— Ваше поведение означает — «нет»? — вопросительно приподняла бровь Гаитэ, изо всех сил стараясь не терять самообладания.

— Не бойся, так не заразишься, — прошипел он насмешливо и одновременно зло, как рассерженный кот. — И даже так.

Он крепче прижал её к себе, заставляя Гаитэ чувствовать его напряжённые мускулы под ладонями. Она безрезультатно стремилась его оттолкнуть, изо всех сил упираясь руками ему в широкие плечи.

— Пустите! Мы же договорились!

— Договорились о том, что я не причиню тебе вреда, не оскорблю и не унижу, — насмешливо прошептал он ей в ухо, обжигая горячим дыханием. — Но я ничего такого и не делаю.

Его руки огладили её талию, словно холку породистой лошади.

— От поцелуя моя болезнь не передастся. Сама же знаешь?

— Нет у меня никакого желания целоваться!

— Зато такое желание есть у меня. Как твой будущий муж я хочу попробовать, каковы на вкус эти губы.

— Нет!

Её протест мало кого волновал, заботил или трогал. Торн прижался своими губами к губам Гаитэ. Язык взыскующе проникал в её рот.

Гаитэ пыталась противиться, но он был силён, как бык — хватка была железной, плечи крепкими, как слоновая кость. И в то же время податливыми и гладкими, на ощупь — как шёлк.

Желание, неожиданно просочившиеся в кровь, стало для Гаитэ открытием. Она считала себе не способной на подобные чувства. Она вообще не думала, что нечто подобное существует, и что страсть может порабощать тело до такой степени, что разум теряет контроль над ситуацией.

Её тело желало его — грубого, жёсткого, прогнившего насквозь душой и загнивающего телом.

Ну как такое вообще могло быть?!

Собрав волю в кулак, Гаитэ всё-таки оттолкнула его от себя. Хватая ртом воздух, отползла на другой конец кровати, подальше.

— Как это понимать? — разъярённо прорычала она. — Это отказ или вызов?

— Не то и не другое, — рассмеялся он. — Иногда поцелуй это просто поцелуй и ничего больше.

— Отлично! — кивнула Гаитэ.

Её взгляд, против её воли, скользил по его взмокшей рубашке, прозрачной настолько, что та не скрывала ни длинной шеи, ни тёмной тени растительности на широкой груди, ни розовых камешек, темнеющих под материей, сосков.

Она впервые сталкивалась с тем, как трудно глядеть полуобнажённому человеку в лицо — взгляд то и дело норовит соскользнуть куда-то в другую сторону.

— Отлично? — с усмешкой кивнул он, не сводя с неё глаз. — Пожалуй, соглашусь с твоей оценкой. Правда неплохо.

Гаитэ не знала, смеяться ей или плакать?

Она-то думала, что отличается от толпы бессмысленной, как стайка бабочек-однодневок, легкомысленных женщин, всегда увивающейся вокруг таких мужчин, как Торн.

Но хватило неделю под этой крышей, чтобы в сердце бурным цветом расцвело горячее безумие.

Что же будет дальше?

Глава 7

В стараниях предать своей семье блеск Алонсон не жалел расходов. Всё вокруг сверкало золотом, от фресок до одежд, когда, рука об руку с Эффидель, Гаитэ двигалась через пышно убранные коридоры, мимо стражников, выстроенных по обе стороны по ранжиру.

Служанки несли за ними шлейф, чтобы тот не волочился по полу, похожий на дохлую змею.

— Жаль, нельзя сделать ещё пару кругов по залу, оттягивая неизбежное, — вздохнула Эффи.

— Ты это о чём?

— Я это о муже! Вот и он, — тяжело вздохнула Лисичка.

Гаитэ не могла понять печали императорской дочки. Да, муж Эффи выглядел обыкновенным: был не высоким, не низким; ни красавцем, ни уродом. Просватай родня за такого Гаитэ, она, наверное, была бы довольна жизнью?

Жозэ Рокор, принц Веапорский, встав в центре, между девушками, взял их за руки и, согласно этикету, повёл вперёд.

Император Алансон сидел на троне, установленном в центре зала на возвышении. Его алая мантия, отделанная золотой нитью, была приметна издалека. На ступеньках перед Его Императорским Величеством лежали цветные подушки. Именно на них девушки и устроились.

Гости продолжали прибывать, заполняя пространство в хаотичном порядке. Церемониймейстер выкрикивал всё новые и новые имена.

Когда все собрались, Алонсон официально представил Гаитэ как главу дома Рейвдэлов, огласив помолвку между ней и своим сыном.

Новость встретили аплодисментами. Если кому-то и показалось странным, что жених отсутствует во время оглашения, никто вслух об этом не говорил. Императорские незаконнорожденные сыновья позволяли себе много вольностей, куда более опасных, чем простое пренебрежение правилами приличия. Подчёркнутое неуважение к будущей жене со стороны Торна никого не удивило, за исключением её самой.

Гаитэ старалась не показывать вида, но в глубине сердца болезненно восприняла подобное унижение. У них с Торном был договор. Стоило ли его отсутствие воспринимать как несоглашение? Или, привыкший к тому, что ему всё сходит с рук, он плевать хотел на её условия? А если так, стоит ли ей выполнять свою часть?

Самое отвратительное, у Гаитэ практически не было выбора. Конечно, можно оставить всё, как есть, но тогда есть все шансы на то, что рано или поздно лечиться придётся самой.

После официальной части торжеств начался праздничный ужин. Столы накрыли в соседнем зале, украсив дорогой посудой из тончайшего фарфора, живыми цветами и серебреными подсвечниками. Застолье показалось Гаитэ, привыкшей к воздержанному приёму пищи, бесконечным. Жареная дичь и окорока, кабанина, оленина, горы свежих салатов и фруктов — всё это заливалось кувшинами вина. Чем дольше гости поглощали яства и вино, тем громче и неприятнее звучал их смех.

Ни один из императорских сыновей так и не появился среди гостей, а без них Гаитэ заскучала. Все эти надушенные, разряженные господа казались безжизненными куклами.

— Постарайся не выглядеть такой печальной, — пробормотала Эффидель, сочувственно пожимая подруге руку.

Заиграла музыка. Запели мелодичные скрипки, их поддержали флейты и лютни. На небольшой помост поднялись актёры в белом, чьи головы закрывали великолепные уборы и маски, изображающие мифических животных.

Началось представление.

По сюжету одна из балерин изображала невинную деву, приручающую единорога, которого, как известно, способна укротить только девственница.

Артист, исполнявший роль единорога, была великолепен. Атласные тёмные рейтузы обтягивали его стройные бёдра и тонкую талию как вторая кожа, свободная белая рубаха распахнулась на груди. Острый позолоченный рог, украшенный бриллиантами, торчал из середины лба на маске, полностью покрывающей голову.

Единорог выделывал ногами пируэты. Балерина в вихре юбок кружилась вокруг зверя и, когда её рука игриво прошлась вдоль острого нароста, в зале раздались сдавленные смешки — слишком много неприкрытого эротизма присутствовало в этом движении.

Наклонив голову, словно бык, готовый к нападению, агрессивно и напористо, в то же время со страстью, свойственной разве лесного духу похоти, единорог завертелся вокруг девушки, но, неожиданно сделав резкий выпад, вытянул руку вперёд, бросая букет цветов Эффидели.

Польщённая таким внимание со стороны красивого танцора, Лисичка зарделась, как маков цвет, принимая подарок.

Гаитэ покосилась на Жозе Рокора. Но тот, если и заметил наглую выходку артиста, никак этого не показал, продолжая улыбаться и постукивать пальцами по кубку с вином в такт мелодии.

Вернувшись к партнёрше, единорог обхватил её за талию и, выходя за рамки приличия, поцеловал в шею долгим поцелуем. Глаза его сверкали в прорезях маски и, со странной смесью чувств, Гаитэ поняла, что он смотрит прямо на неё.

Закончился танец более, чем пристойно. Целомудренно соединив руки, Зверь и Дева покружились, и он преклонил колено. Так Сила в очередной раз сдалась в плен Красоте.

— Тост! — вскинув руку, лёгким движением поднимаясь на ноги, провозгласил Единорог. — За прекрасную невесту! — склонился он перед Эффидель в изысканном, элегантном поклоне.

— За прекрасную невесту! — прогремело по всему залу. — Салют!

— А теперь — бал! — спрыгнув со сцены с тигриным проворством, Единорог стремительно направился в сторону Гаидэ. — Окажите честь, откройте его со мной? — протянул он ладонь ей.

— Это невозможно. На императорском балу только особы королевских кровей достойны подобной чести.

Резким движением сдвинув маску, танцор открыл лицо с густо подведёнными чёрными глазами. Краска придавала оттенок опасной порочности красивому лицу.

— Сезар? — удивлённо отдёрнула Гаитэ руку от протянутой к ней ладони. — Единорога играли вы?

— Надеюсь, не разочаровал вас в этой роли?

Приблизив лицо, он заговорил тихим, бархатным голосом:

— Как известно, единорога способна приручить только девственница. Такая, как вы, — с усмешкой он провёл по ней взглядом почти так осязаемо, словно рукой.

— Но у меня нет намерения приручать животных!

— Возможно, некоторым животным удастся изменить ваше намерения?

Сезар, не принимая отказа, потянул девушку за собой на середину зала. Сопротивляться означало вызвать скандал — глаза всех присутствующих были прикованы к ним двоим.

Проходя мимо брошенного актёрского реквизита, Сезар сорвал с себя маску, отбрасывая её в сторону.

Гаитэ видела, как помрачнело лицо Алонсо и как засветилось от любопытства и одобрения личико Эффидель. Вредная девчонка явно одобряла поведение своего несносного братца. И восхищалась им.

Гаитэ и Сезар встали лицом друг к другу, соединив ладони. Он держался так близко, что тепло его тела невозможно было не ощущать.

«Какое-то наваждение, — с тоской подумала Гаитэ. — Несколькими часами ранее Торн держал меня в объятиях почти так же, и мне это, кажется, нравилось? Танцевать с Сезаром мне тоже нравится. Может, я просто распущенная женщина?».

Сезар поднёс руку к бедру и танец начался.

В чёрных глазах, обращённых к ней, Гаитэ видела отражение мерцающих свечей.

— Сестра рассказала о том, что сегодня вы встречались с Торном. Сами ходили в его спальню. Это правда?

— Какой смысл вашей сестре лгать?

Он так крепко обвил рукой её талию, что китовые пластины корсажа впились Гаитэ в рёбра. Их лица разделяло всего каких-то жалких несколько дюймов.

— Зачем вы пошли к нему?

— Я должна перед вами отчитываться?

Сезар вёл в танце, при чём делал это в довольно жёсткой, даже агрессивной, манере. Также же он танцевал и на подмостках.

— Почему вы не глядите мне в лицо, когда разговариваете со мной? Вам неприятен мой вид?

— Ещё не решила.

Следуя рисунку танца Гаитэ выдернула пальцы из его руки, резко отворачиваясь и переходя к другому партнёру.

Но передышка была временной, скоро все вернулись к исходной позиции.

— Вы знаете, что в этом зале, где собралось столько прославленных красавиц, нет женщины желанней вас?

Голос у Сезара был бархатным, как дорогой чехол для ножен. Гаитэ подозревала, что в нём запрятан стальной кинжал. Скорее всего, отравленный.

— До сих пор мне не приходило в голову ни с кем соперничать, — пожала она плечами.

— Жаль. Уверяю вас, это одно из лучших удовольствий в жизни.

— Только при условии, что побеждаешь именно ты.

Его улыбка сделалась шире.

— Ведя жизнь скромной отшельницы в затерянных среди гор руинах, могла ли ты подумать, что мужчины станут драться за твою улыбку?

Взгляд Сезара прожигал насквозь. Умный, циничный и неожиданно страстный. Гаитэ хотелось вырваться, высвободиться, выскользнуть из опытных, жарких объятий, затягивающих её в бездну, как зыбучие пески.

Вырваться и умчаться. Неважно куда — лишь бы подальше. Тошно и противно чувствовать себя загнанной дичью; чем-то, вроде блюда, ценного своей особенной питательностью.

— Нет, милорд. Девушки без приданого редко питают надежду на то, что в их честь мужчины примутся ломать копья и луки. Без блеска золота любые глаза всего лишь глаза, а красивых глаз, как известно, много. Гораздо больше, чем сундуков с золотом. Ну а тех, кого можно увести прямо из-под носа ненавистного брата, потешив своё самолюбие, и вовсе наперечёт.

— Вы не допускаете мысли, что я могу желать вас ради вас самой?

В чёрных, подведённых краской, глазах Гаитэ прочитала опустошительное, алчущее вожделение. Оно было таким огромным, что грозило поглотить.

— Верите вы мне или нет, но я желаю вас, — заявил Сезар. — Желаю так страстно, как умею. И вы будете моей, рано или поздно, клянусь!

— Вы сумасшедший? — вопрос не был риторическим. Гаитэ и правду казалось, что с Сезаром не всё в порядке. — Или слишком много выпили за вечер?

— Я разведусь с Марией и возьму тебя.

— Вас так привлекает возможность претендовать на трон Саркассора, используя десятую долю королевской крови, текущей во мне, что вы готовы нарушить все существующие правила?

— Совмещая приятное с полезным, — утвердительно кивнул он.

Притянув Гаитэ к себе, Сезар закружил её в последнем пируэте. На финальном аккорде он застыл, удерживая в объятиях так, что не пошевельнуться, и зашептал на ухо:

— Я люблю вас.

На его лице играла странная усмешка, то ли озорная, то ли подначивающая вступить в затеянную им странную игру?

— Любите? — даже смеяться над этим диким утверждением было странно. — Вы бросаетесь этими словами всякий раз, как встречаете принцессу «на седьмой воде кисель»? Или мне первой выпала такая честь?

— Вам первой. Ведь других я не любил.

Вот ведь циничная сволочь! Настолько циничная, что его смех оказался заразительным. Гаитэ, не сумев сдержаться, прыснула.

Надо же быть таким наглым, беспринципным, самоуверенным наглецом?

Но стоило засмеяться ей, как Сезар смолк.

Несколько коротких мгновений они, застав, смотрели друг другу в глаза, выпав из окружающей реальности.

Торн вырос между ними, словно чёрная тень. С небес на землю их вернул знакомый голос:

— Развлекаешься, обхаживая мою невесту, брат?

Сезар многозначительно улыбнулся.

— Мы оба знаем цену женской любви, брат — она похожа на химеру. Красотки привязаны к мужьям, равно как и к женихам, лишь до тех пор, пока не подвернётся под руку кто-то ещё.

Глаза Торна превратились в злые щёлочки:

— Ты не боишься называть мою невесту шлюхой, брат?

— Разве я это сделал?

— А разве нет? Ты только что бросил мне вызов, — ухмыльнулся Торн. — Хочешь снова проиграть? Ты, маленький, жалкий неудачник.

Чёрные глаза Сезара сверкали как горячие угли. Подведённые краской, они выглядели совсем жутко. Но, бросив взгляд на испуганно затихшую Гаитэ, он всё-таки сдержался.

— Здесь не место и не время для выяснения отношений, Торн.

— Так встретимся в другом месте?

— Можешь на меня рассчитывать.

— Отлично! А теперь оставь нас. Пришёл мой черёд танцевать с любезной невестушкой. И свидетели нам ни к чему. Правда?

В их сторону уже косились все. Даже сам император. Положив руку на локоть Торна, Гаитэ встала между братьями:

— Пожалуйста, прошу вас, хватит ссориться. Вы лишь даёте врагам лишний повод очернить вас. Благодаря вашему поведению завтра моё имя станут трепать во всех городских тавернах, — выговорила она им.

Лицо Сезара смягчилось:

— Простите, прекрасная дона. У меня не было желания становиться источником ваших неприятностей. Но у вас есть прекрасный повод задуматься, пока не поздно. Как видите, мой брат ужасно ревнив, поскольку сам не в состоянии хранить верность дольше минуты, он не верит и в способность других сотворить сей подвиг.

И, не дожидаясь ответа, шагнул прочь.

— Прогуляемся, — Торн подхватил Гаитэ под руку.

— С вами? Сейчас?

Гаитэ попыталась упереться, но ничего не вышло. Он почти волоком потащил её к выходу:

— А что такого?

— Глупый вопрос!

— И всё же — почему?

— Потому что я боюсь.

— Чего же вы боитесь? Что я вас ударю? Или снова поцелую?

— Отпустите, — вскинула она голову. — Или я закричу!

— Не закричите.

— Вы так уверены?

— Конечно. Вы тысячу раз обещали сделать это, но ни разу не сделали. К тому же истошно вопить на балу, ни с того, ни с сего, ужасно глупо. Вы не рискнёте стать посмешищем. К тому же, клянусь, что бояться вам нечего. С чего вы вообще решили, что я зол?

— Потому что видела ваш взгляд.

— Ну да. Всё правильно, я ненавижу. Но не вас.

Его рука, до этого заботливо поддерживающая Гаитэ, превратилась в железный обруч.

— Что вам говорил мой брат?

— Он не далеко ушёл. Спросите у него сами, — огрызнулась она.

— Непременно спрошу, но сейчас хочу услышать вашу версию. Не желаете отвечать? Ну и не надо. И так знаю. Я сотню раз говорил то же самое разным маленьким глупеньким дурочкам, когда желал поразвлечься.

— Он не поразвлечься хочет, а жениться на мне. Идущие мне в приданое земли кажутся вашему брату весьма привлекательными. Вы всерьёз решили сломать мне рёбра или у вас это выходит уже непроизвольно, по привычке?!

— Прошу прощения.

— Возможно, мне стоит рассмотреть предложение Сезара?

— Ты о чём?

— О том! Сами вы не желаете жениться на мне, даёте всячески понять, что я вам не капельки не нравлюсь. Вдобавок, вы больны венерической болезнью, капаете гноем и ядом при каждой встрече. Протянутую мной оливковую ветвь принять не желаете. Тут любой задумается об альтернативе. Возможно…

Зажав ей рот, Торн затащил Гаитэ за ближайшие портьеры, прижимая к стенке.

— Возможно, наглая сучка, что твой труп найдут в речке завтра утром. Возможно, твоё хорошенькое личико обгложут рыбы, отложив в нём личинки, и не одна живая душа не хватится пропажи, потому что никому нет и не будет до тебя никакого дела, — с жестокой улыбкой проговорил он прямо в широко распахнутые, испуганные глаза девушки. — Шлюхи из рода Рэйвов слишком переоценивают собственную значимость. Есть ты, нет ли тебя, твои богатства всё равно отойдут нам. И можешь сколько угодно сверкать выразительными глазками — это ничего не изменит. О! Сегодня ты прячешь свои жемчужные зубки? Не пытаешься больше кусаться? Боишься, что моя отравленная кровь просочится сквозь твой хорошенький ротик и на твоей, такой ровной да гладкой коже, появятся язвы? Отлично! Хотя вкус борьбы распаляет желание…

Гаитэ мотнула головой, но ей удалось издать только слабое мычание.

— Ты, кажется, хочешь что-то сказать? Как интересно! Но стоит мне убрать руку, и ты произнесёшь очередную банальность, разбив очарование неизвестности к чёрту… или, может, всё-таки стоит рискнуть?

Он медленно отнял ладонь ото рта Гаитэ.

— Ты знаешь, — его палец задержался на её нижней губе. — А у тебя припухли губы, словно от поцелуя. Мой брат тебя ещё не целовал?

Гаитэ отрицательно замотала головой.

— Он много потерял. Губки сладкие, как мёд, со вкусом слёз и невинности. Эту дрожь первого желания ни с чем не спутаешь, и она встречается так редко. Поэтому, пожалуй, я не стану тебя убивать. Во всяком случае — Пока.

— Ваша Милость так добры! — саркастично ответила Гаитэ.

— Поцелуй меня.

Гаитэ сердито посмотрела на него снизу вверх:

— Поцелуй! — прорычал он, наваливаясь, сильнее прижимая к стене. — Сезару ты подарила танец, но я хочу большего!

— Умерьте ваш пыл! Только безумец способен на него ответить, зная, какие последствия ждут его.

— Но ты всё же ответила?

— Я… я была не в себе.

— Тебя никогда не целовали, верно?

— Верно. Вы были первым. Довольны?

— Вполне. Быть первым и последним мечта любого мужчины, — его смех, несмотря на мелодичность, звучал издевательски. — Но я готов повременить с первым уроком, — он заправил прядь волос Гаитэ за ухо почти ласково. — Скажи, утром ты говорила серьёзно? Ты всерьёз можешь избавить меня от этого… насморка? И когда, госпожа-лекарь мне прийти к вам на осмотр?

— На самом деле, чем раньше, тем лучше.

— Тогда — завтра.

Усмешка вернулась на лицо Торна. Его руки, скользнув по талии, поднялись к её груди, слегка сдавливая их.

— Освободи меня от этого проклятия, и я отблагодарю тебя, малышка. Поверь, я умею обходиться с женщинами. В моих объятиях ты познаешь блаженство.

— Мне не нужно блаженства! Всё, чего я хочу, это безопасность и свобода.

— Да уж! Дешевить ты не любишь. Видишь ли, крошка? Весь мир хочет безопасности и свободы, — развёл руками Торн. — Но безопасность и свобода, в совокупности, это почти что рай, а мы на грешной земле. Тут свои правила игры.

— С землёй я уж как-нибудь управлюсь, — заверила его Гаитэ. — Боюсь, с вами будет гораздо сложнее.

Торн, скрестил руки на груди. Усмешка кривила его рот, но не затрагивала глаз. В тёмном, тягучем, как мёд, взгляде, читалась застарелая злость, а под ней, словно корни большого дерева — тоска.

— Со мной — сложно? Думаешь, с Сезаром легче? Думаешь, я стану тебя подавлять, а он — держаться на равных?

Заложив большие пальцы за широкий пояс, опоясывающий тонкую, особенно по сравнению с широкими плечами, талию, Торн качнулся с пяток на носок:

— Смешно! Сезар никого не считает равным себе. Для него все окружающие люди делятся на тех, кого можно использовать для собственной выгоды, и на тех, кого использовать нельзя. Последние подлежат уничтожению. Вечный Единорог в поисках Вечной Девственницы, Сезар всегда был и будет себялюбивым негодяем. Для него никаких высот не будет достаточно. Он каждое слово воспринимает как новый удар меча, каждое препятствие — как вызов. В его душе бесконечно борются Ангел и Зверь, да вот только ещё ни разу не было случая, чтобы Ангел одержал победу. Учти это, когда будешь делать свой выбор. А теперь, вероятно, сеньорита пожелает, чтобы её проводили до опочивальни? В этих, с виду шикарных, дворцах по ночам ходить небезопасно. Особенно юным и прекрасным девам.

— Как вы заботливы!

— Я заинтересован в вашем благополучии самым прямым образом. Возьмите меня под руку.

— Зачем?

— Я так хочу.

Они вышли на галерею на втором этаже. Отсюда открывался вид на внутренний дворик, тот самый, с фонтаном, где они встретились впервые.

Пламя факелов лизало ночной воздух. Их дымок с ароматом цитрусовых разгонял комаров.

Какое-то время они оба молчаливо наблюдали, как слуги убирают со стола остатки еды, складывая в атриуме горы еды. Её хватило бы на половину квартала бедных, даже не мечтающих о такой роскоши, как марципаны.

В один грязный комок полетели полотняные скатерти, ещё недавно кипельно-белые, а теперь заляпанные жиром и пятнами пролитого вина.

Дворец выглядел роскошным, но по сути был грязнее любой крестьянской лачуги. Большое скопление людей обеспечивало слишком много липучей ко всему грязи.

Сверху были видны покрытые лишайниками старинные статуи, разбросанные в хаотичном порядке, словно кости. А между ними собрались в тесный кружок группы шепчущихся и подвыпивших аристократов.

Положив обе руки на широкий, как подоконник, мраморный поручень, Торн оглядел свои владения:

— Шепчутся повсюду, как пауки. Может быть, именно в этот самый момент, попивая наше же вино, они, в очередной раз, замышляют заговор против нас же? Ладно, пусть мечтают. Мы обезглавим любого заговорщика, устраним любую угрозу.

— Вы говорите это на случай, если я в сердце своём лелею тайную надежду освободить мою мать?

— А вы лелеете?

— Нет. Лишь надеюсь смягчить её участь.

— Сезар этого не допустит, — голос Торна зазвучал жёстче. — Если только вы не пообещаете ему что-то взамен. Но если вы это сделаете, я лично сверну шею… не знаю, не решил ещё, кому — ему или вам?

— А мне казалось, что в этом деле решающее слово не за вашим братом, а за вашим отцом. Именно его я и намерена молить о милосердии. Спокойной ночи, мой господин.

— До завтра. Буду с нетерпением ждать вердикта самого прекрасного из лекарей, что встречал в моей жизни.

Глава 8

— Госпожа, проснитесь!

Гаитэ спросонья села, в испуге прижимая руки к груди и потерянно озираясь. В первый момент она вообще не поняла где она и кто перед ней.

— Граф Фейрас желает незамедлительно встретиться с вами, — доложила служанка.

— О, господи! — сжала пальцами виски Гаитэ, морщась. — Он понимает, о чём просит? И где он предлагает увидеться?

— Здесь, во дворце, у фонтана во внутреннем дворике.

— Какая прелесть! Чтобы нас все видели? Хотя, может он и прав? Лучше уж у всех на виду, чем тайком. Подай платье.

— Какое прикажите? Из ярко-красного шёлка или изумрудного бархата?

— Да какая разница? Лучше всего подойдёт то, что ближе лежит. Давай быстрей!

Горничная метнулась исполнять приказ.

— Ты, случайно, не в курсе, о чём планируется вестись речь? — Гаидэ нервно передёрнула обнажёнными плечами. — Впрочем, догадаться не трудно. О моей матери, конечно же!

— Возможно, у господина графа есть о ней какие-то важные новости?

Простодушная служанка всерьёз полагала, что известия о Стелле способны принести радость Гаитэ?

Граф Фейрас дожидался Гаитэ в тени подстриженных деревьев. Одет он был как в дорогу. Так одеваются наёмники: кожаный дуплет с поясом-перевязью с болтающимся у бедра в ножнах кинжалом.

— Сеньорита! Рад, что вы согласились со мной встретиться, — приветствовал он её.

— Не уверена, что император одобрил бы моё решение.

— С каких это пор вам важно его одобрение? Вы же не пленница — вы ведь его гостья. Хотя вы правы и следует соблюдать осторожность. Скажите, вы уже условились о встрече с вашей матушкой?

— Нет, — холодно и кратко ответила Гаитэ.

— На это не нашлось времени? Вы ведь успели договориться обо всём, кроме этого! Например, о предстоящей помолвке?..

— Это было несложно. В данном союзе Фальконэ заинтересованы едва ли не больше меня, но вот о свободе Тигрицы с Гор и речи не ведётся. Нужно подождать.

Уже не пробуя изображать учтивость, граф Фейрас, встав между лестницей, ведущей во дворец и Гаитэ, выразительно положил ладонь на рукоять кинжала.

— Я согласился доставить вас в Жютен с условием, что вы возьметесь облегчить участь моей госпожи, но во всё, чем вы занимаетесь здесь, это танцы и флирт! Да с кем?! С ублюдками Фальконэ! Вы ведёте себя не как преданная дочь, а как настоящий предатель!

— Вы забываетесь, полагая, что можете указывать, что мне делать! Не я ваш вассал, а вы — мой.

— Это вы ошибаетесь, думая, что безнаказанно можете манкировать своими обязанностями. Отринув союзников, готовых стоять за ваше дело, вы не приблизите свою победу, госпожа. Вы лишь останетесь в одиночестве.

Пальцы его нервно сжимали рукоятку кинжала, так, будто генералу не терпелось прямо сейчас пустить кровожадную сталь в ход.

— Вы мне угрожаете? — выгнула бровь Гаитэ со всей высокомерностью, на которую только была способна.

— Лишь предупреждаю — не позволяйте смрадному воздуху, наполнившими этот дворец и город, затуманить вам голов. Не забывайте, для чего мы здесь.

— И для чего же вы здесь? — раздался бархатный, зловещий голос, — Простите, если помешал, но просто очень любопытно узнать вашу точку зрения.

— Сезар Фальконэ? — поднял голову Фейрас к галерее, с высоты которой за ними наблюдал незамеченный соглядатай. — Вижу, вы зорко следите за своими гостями?

— И, судя по всеми, правильно делаю.

Сезар небрежно облокотился на поручень, с явной, неприкрытой угрозой.

— У меня создалось впечатление (возможно, ложное!) что вы пугаете даму, а мне никогда не нравилось читать огорчение на хорошеньких женских лицах.

— Если даму что-то и огорчает, — теряя терпение, прорычал генерал, — так это то, что вы вероломно лишили её законного права на принадлежащие ей по праву земли, изнасиловали, оболгали её мать, а потом подло заточили в острог!

Уперев руку о белый мраморный парапет, Сезар перемахнул через ограждение, с довольной внушительной высоты приземлился точно между Гаитэ и графом, склоняясь перед Гаитэ в нарочито выверенном поклоне:

— Прекрасная сеньорита, если какие-то из моих действий огорчили вас, я готов принести извинения. Но, смею заверить, ничего вероломного в моих поступках не было. После того, как ваша мать решила не подчиняться власти моего отца-императора, я был вынужден призвать её к благоразумию. Однако, послушавшись неправильных советов, она отказалась внять голосу разума, не оставив мне иного выбора, как подчинить её силой. Это была прямая измена с её стороны, за которую любой мужчина поплатился бы жизнью. Что же касается изнасилования — клянусь, я не опускался до такой низости. Да в этом никогда не было нужды. Женщины, которых я желаю, мне не отказывают, — закончил он, уперев руки в узкие, стройные бёдра.

На губах Сезара зазмеилась улыбка, от которой кровь стыла в венах.

— Но, если вы тоскуете о матери, — продолжил молодой человек, — не правильнее ли было обратиться с просьбой о свидании с ней к нам, вашим родственникам, вместо того, чтобы назначать свидания человеку, отошедшему от дел и давно уже ничего не решающему?

Сезар откровенно упивался новой игрой, в очередной раз демонстрируя собственное превосходство над всеми окружающими.

Поколебавшись, Гаитэ ответила:

— Генерал Фейрас был доверенным лицом моей матери и единственным человеком, на поддержку которого до сих пор могла надеяться. Полагаю, он будет верно служить мне и дальше.

— А вот я так не полагаю, — взмахнул рукой Сезар. — Как по мне, так он пытается настроить вас против законной власти. Такое вряд ли можно назвать верной службой, ведь очередной бунт приведёт вас прямо на плаху.

Улыбка сошла с лица Сезара. Оно приняло спокойное, сосредоточенное выражение.

— Право, тут нечего обсуждать, — выдохнула она испуганная Гаитэ. — Ведь не случилось ничего серьёзного.

— Вы так думаете? — сверкнул глазами Сезар.

— Граф просто хотел, чтобы я встретилась с герцогиней, моей матушкой, и убедилась, что с ней всё в порядке. Разве это измена?

— Герцогиня теперь, милостью моего отца, это вы. И не признавать это значит не подчиняться власти.

— Да, конечно, простите. Я ещё просто не привыкла к собственному титулу.

— Вы ненавидите меня, не так ли? — бесцеремонно перебив её, повернулся Сезар к набычившемуся графу Фейрасу. — За всё то, что есть у меня. И чего нет у вас — нет и никогда не будет! Моё происхождение, красота, талант. Мой успех на войне и в любви.

— Всё это существует исключительно в вашем воображении, а в действительности есть лишь пустое бахвальство, — ледяным тоном отрезал старый вояка. — Вы просто избалованный лестью мальчишка.

— Не могу с вами согласиться, — невозмутимо пожал плечами Сезар. — Я любимец Удачи. Хотите это опровергнуть? Примите вызов.

— Вы? Бросаете вызов? — удивлённо рыкнул Фейрас. — Мне?

— Я. Вам.

Сезар гордо вскинул красивую голову, с прищуром глядя на противника. И от непередаваемого высокомерия, написанного на его узком лице, у Гаитэ защемило сердце от тоски вперемешку с дикой, змеиной злобой. Ей захотелось, чтобы меч графа разрезал эту самоуверенную плоть до самых костей, обрызгав всё вокруг кровью.

Она так явно увидела это, словно воображаемое стало явью. Увидела и испугалась собственных желаний.

— Вы проиграли мне битву, проиграли любимую женщину, — насмешливо процедил Сезар. — Ну так я готов вам дать шанс отыграться! Никаких армий, никаких посредников — только ты и я, Фейрас. Только ты — и я. Любое состязание, любое оружие, любое время, которое назовёшь.

Глаза Фейраса полыхали от ярости до такой степени, что Гаитэ показалось, будто зрачки его покраснели, как у Зверя в Святом Писании.

— Я принимаю вызов, ты! Жалкий, самоуверенный ублюдок! Надутый индюк!

— На чём пожелаете сразиться? — угодливо поинтересовался господин насмешник.

— На мечах, разумеется! — заявил Фейрас.

— Ну, разумеется, — с презрением протянул Сезар. — Время и место?

— Сегодня вечером, на закате. У таверны Роз.

— Буду с нетерпением ждать встречи, — отвесил поклон Сезар, делая шаг назад с таким расчётом, чтобы соперник мог удалиться.

Что тот и сделал.

В принципе, ничего другого в данной ситуации графу и не оставалось.

Гаитэ с отчаянием посмотрела вслед широкой, коренастой фигуре старого друга. Как только дверь за ним затворилась, она, подобрав юбки, шагнула к лестнице, но Сезар заступил дорогу:

— Прошу вас, не уходите! Давайте воспользуемся утренними часами прохлады и прогуляемся в саду?

Гаитэ попыталась обойти его, но, положив руку на перила, Сезар не позволил ей этого сделать, упрямо продолжая стоять на пути.

Длинный алый кафтан, перехваченный широким поясом, оставлял сухопарую грудь обнажённой почти до пояса. В отличие от груди Торна, на ней не было растительности. Она была гладкая.

— Прошу вас, — повторил он с мягкой настойчивостью.

— К чему прогулки? — тряхнула головой Гаитэ, словно отгоняя наваждение. — Свои угрозы вы можете изложить мне прямо здесь, не сходя с места.

— Угрозы? — улыбка у него была мальчишеская, открытая, полная огня и лукавства. — Вам? Никогда! У меня вообще нет привычки угрожать женщинам.

— Ну да. Моя мать тому свидетель.

— К черту вашу мать! — тихо рыкнул Сезар в досаде. — Она слишком часто встаёт между нами!

— Проблема. Которую вы решили. В отличие от вашего брата, которого так просто не подвинешь. А теперь — дайте пройти!

— Невозможно. Как только вы это сделаете, я не увижу вас до самого вечера.

— Вы хоть понимаете, до какой степени ужасно себя ведёте?!

— Конечно. Но, признайте, вам нравится то, как я это делаю? Моё ужасное поведение исполнено очарования, свойственного падших ангелам. Оно производит неизгладимое впечатление.

— Я понимаю, что мои чувства не должны вас волновать…

— Но они меня волнуют!

Он навис над ней, сцепив руки за спиной, словно подавляя искушение немедленно схватить Гаитэ в объятия.

Красное сукно бархатного кафтана, блестящая кожа, горящий взгляд — всё отпечатывалось в памяти, заставляя задыхаться. Отчего? Гаитэ сама не понимала. Вернее, не хотела понимать.

— Хватит! Я вам не игрушка! Не канат, который можно и нужно перетягивать! Ваше желание обладать моим герцогством понятно, но, сударь, у вас же тоже есть сестра! И вы, кажется, любите её? Скажите, хотели бы вы, чтобы к ней относились так, как вы сейчас ко мне?

Лицо Сезара омрачилось, словно затянулось облачком. На мгновение в его выражении Гаитэ даже померещилось нечто вроде раскаяния или сомнения.

Но очередная самоуверенная улыбка убедила её в том, что она ошибается.

— Хотите присутствовать на поединке? — внезапно сменил он тему.

— О чём вы?

— О возможности пойти сегодня со мной.

— Нет, конечно.

— Боитесь, что мой брат не одобрит? Ну а если Торн пойдёт с нами?

— Вы дадите мне пройти или нет? — еле сдерживаясь от клокотавшей в душе ярости, прошипела Гаитэ.

— Обязательно, — с мягкостью кошки, готовой вот-вот выпустить когти, отозвался Сезар.

И добавил:

— Как только ответите на мой вопрос.

— Зачем вам моё присутствие?

— Хочу увидеть восхищение в ваших глазах, когда отрежу уши вашему генералу. Или, может, лучше отрезать ему что-то другое?

Сузив глаза Сезар сделался удивительно похожим на Торна.

— Чтобы ваша нездоровая фантазия не подсказала ему отрезать, сильно сомневаюсь, чтобы меня это восхитило, — фыркнула Гаитэ. — Вот если бы наоборот?

— Вас бы порадовали мои раны?

— Возможно, я сочла бы их справедливой карой за всё, что вы сделали с моей семьёй.

Гаитэ поднялась на ступеньку выше, приближаясь к нему вплотную, принимая не озвученный вызов:

— А может быть, мне плевать на мою семью? Может быть, вы бесите меня сам по себе вашим беспринципным цинизмом и самоуверенной наглостью? Бесите до такой степени, что я не побрезгую радоваться вашим отрезанным ушам?

Сердце колотилось от испуга и какого-то сладкого, незнакомого чувства. Гаитэ наслаждалась вызовом, который бросала. Наслаждалась тем, что рисковала.

Ударит он её? Или — поцелует?

Но прежде, чем Сезар окончательно определился с решением, Гаитэ с проворством птички поднырнула ему его руку и опрометью поднялась по ступенькам, сопровождаемая заразительным, весёлым смехом Сезара.

Глава 9

На душе скреблись кошки с острыми когтями. Поводов для веселья не было. Упрёки Фейраса достигли цели. Против воли, через обиду и застарелую вражду, испытываемую к Тигрице с Гор, Гаитэ чувствовала угрызения совести.

Да, она должна позаботиться о благополучии матери. И вовсе не собирается слагать с себя эту ношу. Но граф Фейрас хотел всего, сразу и слишком быстро. Чтобы добиться желаемого, Гаитэ сначала нужно получить рычаги управления на Фальконэ, пока же её положение столь шатко, что любое неосторожное движение повлечёт за собой не спасение Стеллы, но её, Гаитэ, падение. А возможно даже и гибель.

Единственная надежда, единственный козырь в этой игре против превосходящего по всем фронтам противника, это болезнь Торна и те преимущества, что давал Гаитэ тот самый Дар, за который когда-то семья от неё отреклась.

Нужно доказать свою полезность, необходимость, незаменимость, чтобы Фальконэ согласились хотя бы выслушать её просьбу.

Войдя в комнату, Гаитэ подошла к зеркалу, внимательно вглядываясь в своё отражение. Она была красива, но красота эта была аскетичной, классически тонкой: бледная кожа, густые, тяжелые, тёмно-русые волосы, большеглазое лицо. С таких лиц рисовать святых, а не куртизанок.

Вся жизнь Гаитэ была направлена на подавление чувств, любого проявления чувственности. Её с малых лет готовили в монахини, а не блистать при дворах.

Гаитэ не верила, что способна внушить мужчинам столь горячую страсть, чтобы те согласились выполнять её прихоти. Более того, привыкшая смотреть на вещи прагматично и трезво, она вообще не верила, что кто-либо из женщин смог бы сотворить такое чудо. Мужская страсть и вожделение столь преходящи, что строить на них собственное благополучие так же глупо и безответственно, как возводить фундамент дома на зыбучем песке — рано или поздно пески тебя поглотят, в лучшем случае оставив не с чем.

Все власть имущие мужчины прагматичны и жестоки. Рассчитывать обуздать и подчинить их с помощью любви так же глупо, как сесть на жеребца горячих кровей, вооруживших лишь тоненькой шёлковой уздечкой — тебе сломают шею и выбросят из седла на первом крутом повороте, а может и раньше.

Увы, но люди только тогда считаются с тобой наверняка, когда зависят от тебя. И Гаитэ благодарила Духов и Создателя за то, что они дали ей возможность накинуть аркан на одного из необузданных сыновей Фальконэ.

Причём если верить слухам, на того самого, кого сам император выделял как своего любимца.

Гаитэ всегда ревниво относилась к врачеванию, но на этот раз дело было не просто в облегчение мук страждущих (большой вопрос, вызывали ли в ней сочувствия эти страждущие); от этого зависело её будущее и, возможно, будущее всех земель под её протекторатом.

Заперев дверь, Гаитэ открыла заветный сундук, что по её приказу доставили в императорский дворец ещё накануне вечером.

В монастыре для приготовления микстур и лекарств у неё была своя лаборатория. При первом же удобном случае нужно будет вытребовать у Торна место для сходных целей. Учитывая обстоятельства, Гаитэ надеялась, что сделать это будет не так уж сложно.

Одному из слуг было велено отправляться в покои к Его Светлости и узнать, когда господину Торну будет угодно принять свою будущую невесту.

У Гаитэ промелькнула мысль послать записку с объяснением цели своего визита, но, не имея уверенности, что письмо не прочтут чьи-то любопытные глаза, она решила ограничиться устным изъяснениями, не доверяя ничего лишнего бумаге.

Отложив всё необходимое для первичного осмотра, она беспощадно затянула волосы на затылке в тугой узел и спрятала их под чепец, чтобы не мешались.

Слуга вернулся быстро и с поклоном доложил, что Его Светлость готовы принять Её Милость незамедлительно.

Всучив парню тяжёлый поднос, в целях дополнительной стерилизации и сокрытия от ненужных глаз своего истинного содержания, накрытый корпией, Гаитэ решительно направилась по крытой галерее в другое крыло дворца.

Днём здесь было многолюдно. Слуги сновали туда и сюда, прибирая всё после бурного празднества. Многие бросали любопытные взгляды в сторону Гаитэ, но ненужных вопросов никто задать не посмел. Госпожа Удача была благосклонна: ни Эффи, ни Сезар ей не встретились и до комнат Торна Гаитэ добралась без приключений.

Но, постучав, отворила дверь, опешила. Впрочем, «опешила» слабое слово для описания её эмоций на тот момент.

По непонятной причине, подходя к двери и услышав странные звуки, похожие на сдавленные крики или всхлипы, Гаитэ ни коим образом не связала их происхождение с тем, что предстало перед её глазами, стоило двери открыться.

Она застыла, наблюдая обнажённую, грудастую девицу с распущенными по безупречной фигуре волосами. Та сидела на коленях, а сзади, словно умелый наездник на своевольной кобыле, пристроился Торн. За спиной девушки можно было видеть лишь верхнюю половину его тела, скромно прикрытую рубашкой, но это не спасало положение — картина в целом была красноречива и так далека от целомудрия, как луна от солнца.

С громким стоном удовольствия откинув голову, Торн уставился на Гаитэ с таким выражением, что сомневаться не приходилось — сиё непотребное представление он устроил специально в её честь.

— О! Да у нас гости? — насмешливо протянул он, довольно похлопав по пышному бедру девицы. — Прости, любимая, но я не ждал твоего визита так скоро.

Девица фыркнула, словно подавилась смешком, явно очень довольная.

Интересно, что, по мнению Торна, должна была в этот момент испытать Гаитэ? Ревность? Восхищение? Унижение?

Что творилось в его голове, прямо за тигриными глазами, по молодости лет ещё пока выразительными?

— Вы в своём уме? — холодным, как лёд, голосом, проговорила Гаитэ, чётко выговаривая каждое слово.

— Поставьте поднос на стол, — не дожидаясь ответа, велела она слуге.

Поддев носком мягкой атласной туфельки валяющееся на полу платье, явно не служанке принадлежащее, добавила:

— Помогите даме одеться и немедленно проводите её отсюда.

Девица недовольно надула губы и повернула голову, явно в ожидании, что Фальконэ, никогда не отличающийся мягким и спокойным нравом, поставит зарвавшуюся нахалку на место.

Гаитэ, сощурившись, задержала взгляд на своей возможной будущей пациентке.

Торн ожидания любовница обманул, поднявшись с постели и набросив на широкие плечи бархатный халат.

— Но Бернадетта не собиралась пока уходить, — с ухмылкой сообщил он.

— Не понимаю, в какие игры играете вы, но предупреждаю, что я играть по вашим правилам не намерена, — спокойно отчеканила Гаитэ. — Смешно слышать о том, что вы не ждали гостей после предупреждения о моём визите. Я прибыла с намерением осуществить то, о чём мы договаривались накануне, но, если вы не нуждаетесь в моей помощи, буду рада оставить вас… с Бернадеттой.

— О! Не стоит так быстро поддаваться ревности. Бернадетта всего лишь помогает мне…

— Видимо, ваше недуг распространился дальше, чем я думала, нарушив способности мыслить логически. Причина моего негодования кроется совсем в другом, но, если вам приятней видеть её в ревности, не стану мешать.

Гаитэ шагнула к двери, но слуга с самым тоскливым видом заступил ей дорогу:

— Прочь! — велела она ему.

Слуга опустил глаза:

— Простите, сеньорита, но в первую очередь я служу моим господам Фальконэ, а только потом уже Вашей Милости.

— Не будем ссориться. Что поделать, красавица? — обратился Торн к черноволосой девице, — когда появляются жёны, любовницам всегда приходится отодвигаться на второй план. Таков закон жизни.

— Мне уйти?! — возмущённо вскинулась Бернадетта.

— Увы! И давай побыстрей.

Подобная бесцеремонность по отношению к подруге по несчастью возмущала Гаитэ не меньше, чем всё остальное.

Торн приблизился, останавливаясь рядом, почти вплотную, наклонил голову. На губах его играла глумливая, подначивающая усмешка.

— Ну, вы довольны, моя будущая дорогая жёнушка?

Ярость, накрывая девятым валом, смыла всю решимость оставаться невозмутимой и спокойной. Размахнувшись, Гаитэ со всей силы отвесила оплеуху по этому красивому, наглому, порочному лицу.

— Животное! — тихо зарычала она.

Когда Гаитэ злилась по-настоящему, она никогда не повышала голоса. Напротив, злость словно лишала горло способности дышать и от этого слова звучали ровно и тихо.

Голова Торна мотнулась и вновь вернулась в исходное положение Взгляд потяжелел настолько, что в какое-то мгновение Гаитэ показалось, что он сейчас ударит её в ответ, как в прошлый раз.

— Безответственная глупая скотина! Трахаешь всё, что движется!

— О! Какое изящное выражение в устах столь хрупкой и элегантной дамы! И кто тут отрицает, что ревнует?

— Ревную?! Да ты что, не понимаешь разве, что, не ограничивая себя в своих аппетитах, ты заражаешь каждую несчастную женщину, с которой был? Что эти женщины понесут заразу дальше, а поскольку при дворе твоего отца адюльтер возведён в ранг нормы, то через полгода при таких темпах вы все рискуете остаться без носа! А через год все сливки саркосорского общества превратятся в психованных идиотов! Кто вы, Торн Фальканэ? Неотесанный деревенский увалень, не знающий элементарных правил? Беспринципное чудовище, нарочно распространяющее заразу в качестве вендетты за поруганную честь? Или слабак, не умеющий управляться с собственным удом?

— Полегче! — ошарашенно пробормотал он. — Мой лекарь заверил, что болезнь не передаётся в той стадии, в которой…

— В таком случае твой лекарь просто дешёвый шарлатан и идиот!

— Дешёвый? — хмыкнул Торн, покачав головой. — Ну, я бы так не сказал! Он мне обошёлся очень даже дорого.

— Первое, что ты должен был сделать, это исключить из своей жизни всех женщин!

— Да что ты?! Я — мужчина! Это невозможно.

— Если для тебя это невозможно, то ты просто слабак.

— Повтори это ещё раз, и я… — Торн взял паузу, хмурясь, подбирая слова.

Бросаться угрозами на ветер он явно не привык.

— И ты?

— Мужчинам я резал глотки и за меньшее. Женщины обычно расплачивались тем, что у них ниже талии, — его рука выразительно и грубо легла сверху на её лоно, чувствительно надавливая, заставляя рдеть щёки Гаитэ от смущения и бессильной ярости. — Но что делать со своей будущей женой? Одновременно и такой невинной, и такой сведущей в столь…хм-м?.. скользкой теме? Ума не приложу!

— Трудно к чему-то прикладывать то, чего нет, — оттолкнула его от себя Гаитэ.

Отвернувшись от него, она привела в порядок платье, заправив в чепчик выбившуюся прядь волос.

— Жаль. С локоном твоё лицо выглядело не таким строгим, — вздохнул Торн. — Ну, ладно, мы что-то отвлеклись. Кажется, ты пришла сюда с определённой целью?

— Прежде попроси прощения.

Челюсть Торна сжалась, скулы обострились:

— Прощения — за что?

— За то, как обошёлся со мной. И с этой несчастной женщиной. За то, какой ты есть.

Торн снова сделал шаг вперёд, приближая своё лицо к лицу Гаитэ глядя ей прямо в глаза:

— А если не попрошу, то?..

Гаитэ ядовито выплюнула:

— А если не попросишь, прежде, чем перейти к моим эффективным и безболезненным методам, попрошу твоего дорогого лекаря обработать твой слишком прыткий и активный орган тем самым зонтиком, с которым ты наверняка уже успел близко познакомиться.

Она думала, что он сейчас её размажет по стенке, но вместо этого Торн рассмеялся:

— В который раз убеждаюсь, что ты дочь своей матери. Вы смиряетесь только тогда, когда вас закуёшь в цепи. Но в цепях ты для меня бесполезна. Похоже, ты припёрла меня к стенке? — он склонил буйную голову в шутливом поклоне. — Приношу извинения за то, какой я есть. — Вскинув её, с улыбкой добавил. — Довольны, сеньорита?

— Нет. Но условия выполнены.

— И что теперь?

— А теперь — раздевайтесь.

На лице Торна отразилось сомнение:

— Я не ослышался? Вы предлагаете мне раздеться? Это такая шутка?

— Нет, Ваша Светлость, это начало первичного осмотра. Мне нужно осмотреть ваши кожные покровы на наличие сыпи и язв и по их виду понять, как далеко зашла болезнь.

— Но у меня нет никакой сыпи.

— Прекрасно. Я хочу сама в этом убедиться.

— Такого оригинального предлога для того, чтобы заставить меня обнажиться, не придумывала ещё ни одна женщина!

Гаитэ глубоко вздохнула, стараясь набраться терпения.

— Вы хотите моей помощи или нет? Если да, то очень прошу вас, не усложняйте мне и без того нелёгкую задачу.

Торн, в свой черёд, глубоко вздохнул:

— Вы предлагаете мне избавиться от одежды полностью?

— Для вас это так сложно?

Гаитэ с трудом удержалась от того, чтобы не хихикнуть.

Не вязался образ могучего Торна, охотно демонстрирующего мужскую силу с приступами скромности. Хотя никаких противоречий нет — даже самые самоуверенные люди без одежды чувствуют себя уязвимыми. Нельзя сказать, чтобы и сама она испытывала удовольствие от создавшегося положения.

— Ну что ж? Можно раздеться по частям. Хотя в первом варианте всё было бы быстрее и проще.

— Вы меня убедили. Можете смотреть.

Сложен Торн был отлично. С таких тел впору лепить скульптуры — отличны образец идеальной мужской красоты. Поневоле при взгляде на такое идеальное сочетание пропорций испытываешь восхищение и трепет. Каждая мышцы была выпуклой и функциональной, всё в этом теле дышало силой и мощью.

И Торн был прав. Никаких признаков сыпи на его теле не наблюдалось. Кожа была чистая и гладкая, как у младенца, за исключением тем мест, где кустилась растительность — подмышечных впади, паховой области, груди.

Ни розеол, ни папул, ни кондилом.

— Ну что? — встревоженно спросил Торн.

— Судя по состоянию коже, либо ваша болезнь находится в фазе засыпания, либо…

— Либо? — встревоженно отозвался он.

— Либо это другая болезнь, — подвела черту Гаитэ. — Скажите, а на вашем пенисе появлялись безболезненные язвы?

— Нет, никаких язв не было. Но с него то и дело течёт, а стоит помочиться, так боль такая, словно я его в огонь сунул! — сдавленно прорычал Торн, при этом не глядя на Гаитэ.

Только теперь Гаитэ сделалось понятной странная терапия лекаря. Судя по всему, она ошиблась в первичных предположениях.

— Обязательно это показывать? — угрюмо поинтересовался Торн.

— К сожалению — да. Я должна убедиться в своих подозрениях. Ошибочный диагноз ведёт к неправильному лечению и, как следствие, отсутствию результата.

Хватило одного лишь взгляда, чтобы понять, что её догадки справедливы.

— И почему у вас такой довольный вид? Чему вы улыбаетесь? — раздражённо отбросил волосы с лица Торн.

— Тому, что всё гораздо лучше, чем я думала по началу. Ваша болезнь один из даров разгневанной богини Любви, которой вы служили через чур усердно, но своё жестокое ожерелье она вам, — пока! — по счастью, не подарила.

— Вы хотите сказать?.. — с надеждой протянул Торн.

— Большинство современных лекарей две болезни не разделяет, что является одной из главных причин неуспешной терапии…

— Говорите проще! — нетерпеливо мотнул головой Торн.

— Проще? Пожалуйста. В отличие от Ожерелья Любви, ваш недуг во внутренности забирается гораздо медленней и, хотя его симптомы более мучительны на первых порах, он куда менее смертоносный и гораздо легче лечится. Если станете следовать моим советам, практически со стопроцентной гарантией излечитесь без всяких последствий как для себя, так и для других в ближайшие же недели.

— Это правда? — повеселел Торн.

— Лгать не в моих интересах.

— Верно. «В горе и радости» мы вскоре станем едины. Это нужно отметить! Выпейте со мной, мой прекрасный лекарь!

— Нет! — решительно оборвала его Гаитэ.

Улыбка, преобразившая красивое лицо Торна, сделавшая его почти прекрасным, разом увяла.

— Нет? — разгневанно фыркнул он.

— Вам нельзя пить во время лечения.

— Даже рюмку?

— Даже каплю, — решительно настаивала на своём Гаитэ. — На ближайшие месяцы вы должны будете отказаться от вина, копченного мяса, солёностей и всего острого.

— И что?! Мне теперь есть пареную капусту?! — взревел Торн.

— Можно добавить в неё морковь. И даже чуточку присолить, — как могла, утешила его Гаитэ.

— Прекрасно! Стану питаться как последний крестьянин в моём королевстве!

— У всего своя цена. За грехами следует покаяние, за излишествами — пост. Но вы можете продолжать вести ваш образ жизни, Ваша Светлость. И тогда вскоре не сможете мочиться без уже наверняка известного вам металлического устройства. Либо катетер — либо капустка.

Торн с бессильным гневом сжал кулаки, в негодование глядя ей в лицо:

— Признайтесь, вам ведь нравится изводить меня?

— Признаюсь. Забавно наблюдать за тем, как прославленный воин, объявленный бесстрашным, жестоким завоевателем, покорителем женских сердец, ведёт себя как капризный ребёнок. Лучше смиритесь. Любые наши поступки ведут к последствиям. Вам не на кого обижаться, кроме как на самого себя.

— Почему это не утешает? — с отвращением Торн поставил бокал на стол с такой яростью, что хрупкое стекло едва не хрустнуло, а малиновая жидкость расплескалась вокруг.

— И как долго я буду пребывать на положение кающегося грешника?

— Пока бесследно не исчезнут последние симптомы, — просветила его Гаитэ.

— Просто отлично! Ладно, капуста — так капуста. Но одним постом недуг из тела не изгнать?

— Увы, но нет.

Гаитэ подошла к принесённому с собой подносу. Она выбрала два флакончика, один с драже на основе сульфаниловой кислоты, в Храме её добывали из каменноугольной смолы, другой — с настойкой на основе пиролюзита.

— Вот средство для лечения, — повернулась Гаитэ к Торну. — Вот из этого будете делать состав для промываний. Пока воспаление бурное, раствор делайте слабый — не больше 2-х наперстков на ковш с водой. Это поможет удалить весь гной с уретры. На первых порах можете почувствовать ложное ухудшение вашего состояния. Это нормально. Так происходит из-за отёка тканей под воздействием препарата, благодаря чему создаются неблагоприятные условия для возбудителей болезни. Вот эти таблетки начнёте принимать внутрь, три раза в день перед едой. После их приёма тоже может чувствоваться головная боль, тошнота или сонливость. Симптомы временны и преходящи. Если всё пойдёт как надо, через десять дней будете здоровы.

— Всего через десять дней? — недоверчиво протянул Торн, с сомнением взглянув на Гаитэ. — Я не слышал, чтобы кому-то удавалось справиться с этим недугом так быстро!

— Так пошлите шпионов в горы и наведите справки о моих бывших пациентах и узнаете много интересного. А пока будете ждать вестей и результатов — по возможности, оставайтесь в покое, избегайте горячих ванн и исключите любые контакты подобные тому, что продемонстрировали мне полчаса назад. И да, составьте список всех тех несчастных женщин, которые, по вашей милости, тоже должны пройти курс лечения.

— Ты сможешь излечить их всех?

— Нет, к сожалению. Мои средства для лечения ограничены.

— Есть способ пополнить их?

— Да. Но для этого мне нужны ингредиенты, помещение и оборудование.

— Если твоё лечение будет столь же эффективно, как ты ручаешься, ты получишь всё, что захочешь. И даже больше. Нам нужно распространить то, что может реально помочь нашим подданным, — в задумчивости погладил ухоженную щегольскую бородку Торн. — Или, подобно другим, ты не станешь распространять свои тайны?

— Я бы охотно распространила, Ваша Светлость, но проблема в том, что большинство мужчин отвергают даже самую непреложную истину, если она исходит их уст женщины.

— Посмотрим, как они посмеют что-то отвергнуть, когда наши мечи станут блестеть из-за твоей спины. Но это дело будущего, пока же от души стану надеяться, что твои средства подарят мне не только надежду.

— Организм любого человека уникален, всегда есть возможность погрешности, но до сих пор тех, кому мои средства не помогали, я не встречала.

— Аминь, — кивнул Торн.

Гаитэ, поправив корпию, закрывающую поднос, выпрямилась и, переминаясь с ноги на ногу, в нерешительности подняла глаза на Торна.

Тот слегка свёл брови:

— Что-то ещё?

— Да. Видишь ли, сегодня утром, когда во дворец по моей просьбе доставили лекарства и прочие средства для лечения, их сопровождал генерал Фейрас.

— Имя этого изменника нам прекрасно известно.

Тон Торна оставлял мало надежды на получение милости.

Гаитэ терпеть не могла ставить условия в момент оказания медицинской помощи, считая, что так действовать не этично. Да что говорить? Она вообще не любила просить кого-либо о чём-бы то ни было. Но в данный момент речь шла не о её желаниях, а о жизни другого человека.

Поэтому, пересилив себя, она продолжила.

— Понимаю, что рискую вызвать ваш гнев, но не могу не заострить внимание на том, что мнение ваше несправедливо. Граф Фейрас присягал на верность моей семье, и он остался верен данным клятвам. Так какой же он изменник? Это именно он принес мне известие о поражение моей семьи, помог выбраться из монастыря до того, как другие лорды налетели подобно стервятникам, в надежде использовать меня в своих грязных, политических играх. Это он обеспечивал мою безопасность, хотя я ничего ему не платила и даже не обещала за верную службу.

— Короче, сударыня! Каких благ вы желаете для своего верного слуги? Озвучьте. Если это не пойдёт вразрез с интересами моей семьи, я подумаю, как выполнить вашу просьбу.

— Граф Фейрас проявил резкость. Он упрекал меня в том, что я плохая дочь и думаю лишь о собственном благе…

— Ах, вот что! — лицо Торна словно закаменело. — Если вы намерены вести речь о вашей матери…

— Вовсе нет! — сжала руки Гаитэ. — Хотя — да, но не в этот раз. Просто ваш брат, Сезар, услышал нашу перепалку, ввязался и, пользуюсь случаем, бросил вызов графу Фейрасу.

— Это вполне в духе Сезара, ввязывать в то, что его совершенно не касается.

— Он был настолько дерзок, что предложил мне присутствовать на поединке!

— И что вы ответили? Отвергли его предложение?

— Конечно!

Лицо Торна потемнело. От гнева крылья носа Торна затрепетали, но ничем другим он не выдал своего неудовольствия.

— Не вижу смысла отказывать ему.

— Что?!

— Почему бы нам и не посмотреть на этот поединок? Что в этом плохого? — похлопал густыми ресницами Торн.

Гаитэ душила ледяная ярость. До чего же они все несносны, бесчеловечны и жестоки!

— А вы не допускаете возможности, что потерпеть поражение может ваш брат?

— К сожалению — нет. Сезар отлично владеет любым видом оружия и не знает поражение. Я единственный, кто может драться с ним на равных. Мне жаль говорить вам это, это, кажется, вас расстроит, но ваш преданный генерал уже всё равно что труп.

— Так нужно этому помешать!

— Дерзайте. Я не стану этим заниматься.

— Но почему?!

— А с какой стати, дорогая, я должен препятствовать уничтожению нашего врага? — бросив взгляд на гневное, расстроенное и разочарованное лицо Гаитэ, Торн смягчился. — Понимаю. После того, что вы пытаетесь для меня сделать, вы ожидали другого ответа. Но, во-первых, при всём уважении, дальше обещаний и счастливых прогнозов дело пока не пошло. А, во-вторых, попросите всё что угодно из того, что так любят женщины: от цветов и томиков со стихами, до драгоценностей и дворцов. Я буду рад вам угодить. Но политику и войны оставьте мужчинам.

— Мне плевать на политику! Я прошу за жизнь человека, который проявил ко мне заботу и доброту!

— Я вас не знаю, сударыня. И у меня нет гарантий, что завтра этот человек, проявляющий к вам заботу и доброту, по вашей же просьбе не постарается перерезать глотку мне или моему отцу. Без людей, подобных вашему генералу, вы всего лишь женщина. Прелестная, как рассвет, и безопасная, как ромашка. Но оружие мужчин способно превращать женщин в ядовитых опасных змей. Мне это ни к чему.

— Как низко вы мыслите, сударь!

— Я мыслю здраво. И вам советую сделать тоже. Придержите гнев. Напомнить, что это не я иду на поединок с вашим верным слугой? И если это способно укротить вашу праведную ярость, (так, к слову), так то, что я не желаю вмешиваться в развитие ситуации вовсе не означает, что, вмешавшись, я смогу изменить её к лучшему. Напротив, моя просьба о милосердии будет как масло в огонь. Сезара она не остановит, а лишь подстегнёт.

— И что же мне делать? — всплеснула руками Гаитэ.

— Можете попробовать уговорить его сами. Возможно, ваши чары окажутся волшебными и Сезар вас послушает. Но учтите, мой брат ничего не делает бескорыстно. И пока он не болеет болезнями Венеры, вам совершенно нечем прижать его к стене, — криво усмехнулся Торн.

— Вы очень великодушны. Беседа с вами просто сняла огромную тяжесть с моей души, — язвительно проговорила Гаитэ, намереваясь уходить.

— Так вы примите приглашение Сезара? Будете присутствовать на поединке? — поинтересовался Торн.

— Какое вам до этого дело? — вскинула голову Гаитэ.

— Вы моя будущая жена. Мой лекарь. И одна из моих прекраснейших подданных, — Торн рассмеялся, оставляя напыщенный тон. — Словом, я не могу допустить, чтобы вы без меня наслаждались зрелищем отменного поединка. А то, что он будет именно таким, я не сомневаюсь. Сегодняшний вечер обещает быть интересным. Чего-чего, а развлекаться Сезар всегда умел весело!

Глава 10

За час до назначенной дуэли Сезара и графа Фейраса в дверь постучал один из слуг Торна, чьё лицо наглухо закрывала маска. Это создавало крайне неприятное впечатление, вызывая тревогу.

Гаитэ сильно сомневалась в том, что людям, предпочитающим скрывать лица, стоит доверять, пусть даже и в малом.

— Накиньте плащ, скройте ваше лицо под вуалью, госпожа, — посоветовал слуга.

По голосу Гаитэ узнала Маркелло и это её немного успокоило.

— Готовы прогуляться со мной по городу, дорогая невестушка? — хохотнул Торн, поджидавший её у выхода.

Как и у слуги, его лицо скрывала маска.

От кареты и носилок пришлось отказаться. Не хотелось привлекать к себе излишнего внимания. Брезгливо подбирая юбки, стараясь не отставать от мрачного проводника, Гаитэ шагала по улицам, на одной из которых их появление вспугнуло, заставив разбежаться, стаю бродячих собак, на другой в канаву торопливо утрусила роющаяся в грязи посредине улицы свинья.

Пройдя мост, перейдя реку, ступили на узкую тропу, ведущую в хитросплетённый лабиринт зданий — сердце Жютена.

Гаитэ поразило, насколько захудалым всё вокруг здесь выглядело: скопление крыш красной черепицы, ветхие фасады, заплесневелые скульптуры, безлико таращащиеся на мощёную брусчаткой площадь.

Солнце ещё не зашло. Воздух разогрелся, как от печки. То тут, то там улицы перекрывали гвардейцы. Видимо, следили за порядком, обеспечивая безопасность, но, судя по печальной статистике смертей и убийств, это не особенно помогало.

Несмотря на непоздний час, проститутки уже вышли на свой нелёгкий, опасный заработок. Их легко можно было отличить от других женщин по полупрозрачным юбкам, затянутым в корсет.

Маркелло подвёл к Торну громадного, боевого, коня.

— Дальше поедем верхом? — обрадованно спросила Гаитэ, бросая на жениха неуверенный взгляд. — Но у меня нет опыта верховой езды.

— Ничего страшного. Просто держись за меня, — порекомендовал он. — И желательно — покрепче.

Торн жёстко вонзил шпоры в коня. Они галопом понеслись вперёд. Редкие прохожие при виде их жались к стенам, не желая попасть под копыта разгорячённого жеребца.

Съёжившись позади жениха, прижавшись лицом к его спине, чуть ли не каждый момент ожидая падения, Гаитэ перестала смотреть по сторонам. Она перевела дыхание лишь тогда, когда конь остановился перед массивными воротами. Барельефы, украшающие их, показались Гаитэ препротивными.

За воротами открылась квадратная площадка, со всех сторону окружённая стенами. Старый камень снизу покрывал бурый налёт, между мощёных плит на земле не пробивалось ни травинки — настоящий каменный мешок.

— Добрый вечер, — шагнул им навстречу генерал.

Кажется, появление Гаитэ его обескуражило:

— Моя госпожа? Что вы тут делаете? — воскликнул он.

— Я настоял на присутствие моей дорогой невестушки, чтобы завтра она не сомневалась — мой брат убьёт вас сегодня абсолютно честно, согласно всем законам дуэльного кодекса.

Улыбка Торна была открытой и очаровательной, но от неё тошнило.

— Сеньора, вы не должны были приходить! Это опасно, — встревоженно проронил граф Фейрас побелевшими губами.

Генерала сопровождал уже знакомый Гаитэ Сорхэ Ксантий, граф Рифа. Он с неприкрытым, бесстыдным любопытством рассматривая Гаитэ.

— Сегодня просто вечер сюрпризов! — хохотнул Сорхэ. — Та, кого мы не надеялись увидеть — здесь, а тот, кого ждали, задерживается.

В ответ на дерзкую реплику врага Торн снова широко улыбнулся и вкрадчиво произнёс:

— Жизнь полна сюрпризов и неожиданностей. Видимо, мой бесшабашный братец задержался у юбки какой-нибудь очаровательной цветочницы. Уверен, он появится с минуту на минуту, а если нет, я охотно заменю его. Буду иметь честь, сударь, обрезать вам уши на лету. И, может быть, не только уши. Тогда всё, что вам останется, отныне и навсегда, так это только смотреть на чужих невест. Кроме взгляда вы ничем угрожать их будущим мужьям не сможете.

— На что вы намекаете? — вызывающе задрал подбородок Сорхэ.

— Намекаю?! Да я говорю открытым текстом: не смейте таращиться на мою невесту!

— Я буду таращиться на всё, на что пожелаю!

— Только до тех пор, пока у вас есть глаза!

— Довольно! — прогремел Фейрас. — Вы оба присутствуете пока лишь в качестве секундантов. Ваш брат, Ваша Светлость, не явился вовремя, что, безусловно, не украшает дворянина…

Лицо Торна исказилось от ярости, рука выразительно улеглась на эфес шпаги.

— Господа, — примирительно вскинула руки Гаитэ. — Не стоит распаляться по пустякам. Тем более, что вот и сам Сезар Фальконэ, собственной персоной.

Он приблизился с небрежной, нарочитой неторопливостью.

— Доброго вечера, сеньоры и, — стрельнув взглядом в Гаитэ, стоявшую чуть поодаль, подчёркнуто уважительно склонил голову перед ней голову, — сеньорита.

— Вы позволили себе опоздать, — в голосе Сорхэ слышалось лёгкое раздражение.

— Напротив, — сохраняя невозмутимый вид ответил Сезар. — Я пришёл слишком рано и решил в ожидании вас немного прогуляться.

Он с усмешкой оглядел соперников, уделив особое внимание не Фейрасу, а Сорхэ.

— Ну так что, сеньоры? Условия поединка мы не оговаривали. Я готов выслушать ваши предложения.

— Возможно, пока не поздно, лучше всего будет завершить миром? — Гаитэ, как единственной женщине среди присутствующих вовсе не стыдно было выступить с подобным предложением.

— Ну уж нет! — фыркнул Торн. — Не будем превращать драму в фарс! Не зря же мы тащились на ночь глядя в такую даль? Или кто-то из господ желает принести извинения?

— Откровенно говоря, это затруднительно, поскольку никто перед вами не виноват, — высокомерно фыркнул Сорхэ. — И нам совершенно не в чем извиняться.

— Вы оскорбили мою невесту, — подал голос Торн, — и я считаю вправе требовать сатисфакции.

— Странно, что невеста ваша, а дерётся ваш брат, — окинув Торна насмешливым взглядом, процедил сквозь зубы Сорхэ.

— Ничего странно, ведь именно мой брат стал свидетелем оскорбления!

— Да я не оскорблена! — возмутилась Гаитэ.

Но никто из мужчин не желал её слушать. Им не нужна была правда — им нужны была причина. Возражать против этого было столько же резонно, как драться с мельницей.

— Я с радостью поучаствую в жеребьёвке. Нас двое на двое, мой слуга Маркелло и моя невеста станут свидетелями.

— Согласно Дуэльному Кодексу, женщина не может считаться свидетелем, — напомнил Сорхэ.

— И всё же, как мы знаем, к свидетельствам высокородных сеньор прислушиваются. Надеюсь, вы не станете отрицать, что имя Рэйвов достаточно высокородно? — пожал плечами Сезар.

— Я предпочитаю оставаться секундантом, — скороговоркой процедил Сорхэ, скрежеща зубами.

— Речь истинного храбреца! — хохотнул Торн.

— Ваше право, — коротко кивнул Сезар. — Ну что, ж! Начнём.

Он сбросил колет и в одной рубахе прошёл к центру площадки. Фейрас, слегка поколебавшись, последовал за ним. Оба встали в позицию: Сезар — справа, граф Фейрас — слева.

Повисшая тишина давила на психику не меньше жуткой улыбки Сезара.

В это самое мгновение Гаитэ впервые возблагодарила судьбу за то, что та привела её к Торну. Старший брат, несмотря на внешнюю грубость и резкость, был вполовину не так жуток и опасен, как младший.

Должно было произойти что-то страшное — не могло случиться иначе. Такие жуткие ощущения не во сне, а наяву Гаитэ уже и забыла, когда испытывала.

Граф Фейрас пошёл в атаку первым, медленно и аккуратно обнажив шпагу, переминаясь с ноги на ногу, будто ему жали сапоги. Сезар же не шелохнулся. В своей неподвижности он легко мог поспорить со статуями.

Сделав пробный взмах шпагой Фейрас не достиг цели. Сезар легко ушёл от удара, даже не обнажив меча. Разозлённый подобным пренебрежением Фейрас нанёс удар сбоку, но, снова не поднимая оружия, Сезар отступил.

Следующая атака генерала стала для него последней. Стремительным движением Сезар поднял шпагу и её острый кончик оставил тонкую алую нить на шее его противника. Глупое тело продолжало по инерции двигаться вперёд, затем бег резко прервался и Фейрас рухнул на каменные булыжники.

Всё произошло так молниеносно и быстро, что Гаитэ не успела ещё ничего осознать, а уже всё было кончено.

«Как мало крови», — только и пронеслось в голове.

Она всегда считала, что, если перерезать горло, кровь бьёт фонтаном. В действительности всё было не так. Тонкая струйка, очень тонкая струйка — и всё.

Торн заулюлюкал, громко аплодирую.

Сезар, повернувшись к нему, отвесил щегольский поклон, пристукнув каблуками, как в танце.

Сорхэ был в ярости:

— Проявите уважение! Человек умер!

— Только не надо играть, — издевательски покачал головой Торн. — Если бы в схватке погиб мой брат, ты бы смеялся!

— Вы! Два мерзких червяка, выползших не из чрева матери, а прямиком из преисподней! — рыкнул Сорхэ, подходя ближе.

Глаза его сверкали бешеным огнём.

— Если я правильно вас понял, сеньор, вы поменяли своё мнение? Желаете драться?

Сорхэ пошёл по кругу, обходя неподвижно стоявшего Сезара, чередуя серию быстрых шагов с сериями коротких:

— Желаю намотать твои кишки на свою руку, ублюдочная сволочь!

Сезар не счёл нужным что-то отвечать. Выпад Сорхэ прошёл мимо — Сезар лишь слегка качнулся.

Гаитэ не была сведуща в фехтовальном искусстве, но некоторые вещи и не требуют изучения для того, чтобы оценить деяния мастера. Сезар Фальканэ в совершенстве владел как своим телом, так и своим клинком. Сорхэ отлично владел шпагой, удары были точно и смертоносны, но его несчастье заключалось в том, что в соперники на этот раз ему достался полубог.

Удар из верхней позиции с заходом влево — мимо!

Ложный выпад в поясницу — мимо!

Возвратный выпад в голову — и снова клинок не нашёл свою цель.

Не получилось достать шею противника из полупозиции снизу вверх.

Всё это время Сезар лишь уходил в защиту, не атакуя в ответ до тех пор, пока Сорхэ словно не обезумел, начав наносить беспорядочные удары вне всякой стратегии.

Лицо Сезара снова выглядело каменной маской.

Видимо, игра утомила его. Поединок продолжался, но роли переменились. Фальконэ, наконец, перешёл в атаку: лёгкий поворот корпуса, шаг правой вперёд и такой же молниеносный выпад. Со злой усмешкой на лице брат Торна играл шпагой, выделывая финт за финтом, как кошка, играет с обречённой ею мышкой.

Двое людей медленно двигались по кругу.

Лицо Сезара больше не выглядело спокойным — оно было жестоким и алчным. Он хотел убить и не скрывал этого. И Гаитэ видела по его лицу, читала по нему — верная смерть!

Теперь Торн не улюлюкал и не аплодировал.

— Пожалуйста, не нужно! — сорвалось с губ Гаитэ одновременно с тем, как Сезар издевательски изящным движением вогнал шпагу в очередную шею; перед тем как второе тело рухнуло на землю в аккурат рядом с первым.

— Сеньора? — обернулся Сезар к ней, дрожавшей от ужаса перед двумя увиденными смертями. — Вы что-то сказали?

Она чувствовала себя в этот момент беспомощной, словно обнажённой.

Ненависть, негодования, понимание, что всё изначально было подстроено, что её использовали как наживку для того, чтобы расправиться с двумя самыми верными людьми её матери — всё это пришло позже.

В тот самый момент Гаитэ ни о чём не могла думать, кроме одного — как быстро гаснет пламя жизни. О том, что кто-то может быть настолько чудовищен, что гасит его, не колеблясь и не зная раскаяния, словно настоящий зверь.

— Это… это мерзко, — попятилась она.

— Мерзко — что, сударыня? — вежливо поинтересовался Сезар.

— Оставь её в покое! — велел Торн.

— Я отвечу, — собственный голос казался Гаитэ чужим, когда, шагнув вперёд, она остановила ненавидящий взгляд на Сезаре. — Мерзко то, что вы задумали сделать это, используя мою наивность и доверчивость. Из-за моей глупости пострадали те, кто был наиболее предан…

— Вам? — переспросил Сезар, качая головой. — Не обольщайтесь. Любой из этих господ, не задумываясь, перерезал бы глотку и вам и мне, будь это в интересах их обожаемой Тигрицы!

— Только резать мне глотку моей матери не интересно от слова «совсем», — бесцветным голосом возразила Гаитэ. — Пользуясь случаем, вы избавились от противника, подло и беспринципно. Да ещё заставили меня смотреть на это. Вы отвратительны!

На этот раз воцарившаяся тишина была звенящей.

— Я понимаю твоё огорченье, — произнёс Торн, подходя ближе, так, что Гаитэ почувствовала тепло, исходящее от его тела и почувствовала поддержку. — Откровенно говоря, братец, я тоже не думал, что ты зайдёшь так далеко, что оставишь за собой два трупа. Хотя мог бы и догадаться. Ты никогда не умеешь остановиться вовремя. Но насчёт «подло», — милая, это перебор. Поединок был честный. Ты же сама видела, брат рисковал жизнью дважды там, где каждый из них рискнул лишь раз. Правда, менее успешно, — хмыкнул он.

— Ненавижу! Ненавижу вас обоих! — в отчаянии закричала Гаитэ, сжимая кулаки в бессильной ярости и горьком отчаянье.

Смерть не была ей в новинку. Она встречалась с владелицей острой железной косы, срезающей жизни под корень и раньше, но то были жертвы старости, болезни или несчастного случая, но никогда — убийства.

— Маркелло, — кивнул Торн, — позаботься о телах. Сделай всё возможное, чтобы их доставили родным и похоронили с почестями.

Он слуге кошелёк, звякнули монеты.

— Да, мой господин, — покорно отозвался слуга, поймав кошель на лету.

Гаитэ отвернулась, не в силах смотреть на слишком простые, примитивные действия. С людьми обращались как с дровами, перетаскивая с одного места на другое с бесчувственной, небрежной деловитостью.

— Мне жаль, что так получилось.

Услышав грустный голос Сезара над своим ухом, она покачала головой:

— Ложь. Вам не жаль.

— Послушайте! Когда утром я пригласил вас на поединок, я просто шутил. Привести вас сюда со стороны Торна было…

— Что? — гневно сверкнула она глазами, порывисто к нему оборачиваясь. — Было ошибкой?

— Ошибкой? — Сезар криво усмехнулся. — О, нет! Не ошибкой — тонким расчётом! Торну только на руку, чтобы вы меня ненавидели.

— При чём здесь Торн? Вы сами сделали всё для того, чтобы заслужить мою ненависть: соблазнили мою мать, убили брата, разорили подвластные земли, прикончили последних людей, сохраняющих мне верность!

— Вы пристрастны и несправедливы ко мне. Насчёт вашей матери — согласитесь, трудно принудить к чему-то женщину, превосходящую вас годами, умом и опытом?

— Довольно! — попыталась гневно оборвать его Гаитэ.

Но Сезар продолжил скороговоркой:

— То, что было между мной и вашей матерью, нельзя назвать иначе, чем приятной интрижкой. Я понимаю, это отталкивает вас от меня, но прошлого изменить никому не под силу — даже мне.

— Даже вам? Почему — даже вам? Вы чем-то отличаетесь от прочих смертных?

— Отличаюсь.

— Разве что в худшую сторону!

— Однажды я стану императором Саркассора. Не номинальным, как мой отец, а обладающим реальной властью. Я положу конец бесконечным междоусобицам в стране, объединив провинции и превратив наш край в великое государство, процветающее, благоденствующее. Я стану великим правителем, прославившемся в веках.

— У вас грандиозные планы, Ваша Светлость, — зло сощурилась Гаитэ. — Но разве в этой очереди мой будущий муж, ваш старший брат, не стоит первым? Вы, видимо, уже придумали, как решить этот вопрос?

По лицу Сезара промелькнула судорога ярости и оно тут же застыло уже знакомой Гаитэ, неподвижной маской, надёжно скрывающей все душевные порывы.

— Что ж? Вы правы, — пожал он плечами. — Мой брат стоит у меня на пути во всех направлениях, обойти его будет трудно. Вы сделали правильный выбор, мадонна! Что остаётся мне? Лишь шпага! В то время как Торна ждёт императорский венок.

— Зато шпагой вы владеете мастерски, что с пафосом и продемонстрировали, только что беспощадно расправившись с моими друзьями.

— Это был честный бой! Вы не имеете никакого права смотреть на меня, как на убийцу!

— Я буду смотреть на вас так, как вы того заслужили. Формально — да, дуэль была честной, но на деле же вы прекрасно знали, что противник слабее? Могли бы проявить великодушие!

Сезар посмотрел на Гаитэ так, словно усомнился в её умственных способностях:

— Проявить великодушие? — сдавленные от ярости голосом выплюнул он. — Зачем? Чтобы оба негодяя продолжили плести против меня и моей семьи интриги? Ну нет! Если противник не капитулирует, его уничтожают. Это касается как львов, так и змей, сударыня. Советую вам это запомнить!

— Это угроза? — отшатнулась Гаитэ.

— Скорее предупреждение. Впрочем, — дёрнул Сезар плечом, — расценивайте, как вам угодно. Ваше желание быть предубеждённой, из чего бы оно не исходило, очевидно! Я мог бы казнить этих двоих тупиц. Или подослать к ним наёмников. Но я позволил им умереть с честью, держа шпагу в руке, как и подобает воину. У них был шанс одержать победу или умереть. Они проиграли — горе павшим. Но я отказываюсь считать себя неправым, потому что я прав! Я понимаю ваши чувства, но не позволяете эмоциям взять верх над разумом.

Их взгляды снова встретились.

Гнев Гаитэ куда-то испарился, осталась лишь тоска и неуверенность — во всём.

Кому же верить, если даже собственное «я» вызывает сомнение.

Кто прав? Кто виноват? И вообще, если ли в этой жизни правые и виноватые? Или только те, кто дорог нам, за кем мы готовы и в огонь, и в воду, чтобы там не случилось и те, кто нет — последним мы не прощаем ничего.

— О, братец! Гляжу, ты пытаешься подружиться с моей будущей жёнушкой, пока я и мой верный слуга прибираем за тобой?

Вместо ответа Сезар резко оттянул жёсткий воротник, словно ему внезапно стало нечем дышать.

— Я пытался объяснить моей будущей родственнице, что не так плох, как всем вокруг хотелось бы.

Торн засмеялся, тяжело закидывая руку на плечо Сезару:

— О, мой вечное несчастный, вечно непонятый младший брат, — с издевкой протянул он. — И когда тебе надоест ныть? Перестань искать чужого одобрения и жить сразу станет легче.

С этими словами он отпил несколько глотков из фляжки, что держал в руке. Судя по неровным движениям, в ней была вовсе не вода. И прикладывался он к ней уже не впервые.

Спрашивается, зачем утром Гаитэ потратила на него столько лишних слов?

— Будешь? — протянул он фляжку Сезару.

Тот отрицательно мотнул головой.

— А ты, дорогая? — развязно вопросил Торн.

Вместо ответа Гаитэ отвернулась и направилась к калитке в воротах.

— Э! Нет, дорогая! Я бы не советовал тебе отрываться от компании, — пьяным голосом проревел Торн ей в спину. — Жютен и днём-то небезопасен, а ночью его улочки смертоносней трясины.

— Ну так иди за ней, дурень, — хмыкнул Сезар. — Иначе потеряем так же внезапно, как нашли.

— Этого никак нельзя допустить. Отец будет недоволен. Да и я, кажется, тоже, — засмеялся Торн.

Братья Фальконэ вели себя так, словно два человека только что не превратились в два трупа! Словно ничего, ровным счётом ничего не произошло!

В характеристиках Жютена они оказались правы. Не успела Гаитэ дойти до конца улицу, как дорогу заступили три человека, с виду, прилично одетых, но источающих угрозу.

— Смотрите, кто попался? Похоже на благородную даму? Но ведь благородные дамы по ночам одни не гуляют? — издевательски пропел тот из тройки, что стоял в центре.

Молодые люди вызывающе заложив руки на широкие пояса.

— Что ты сказал, смерд?! — рыкнул Торн, и напрасно Сезар пытался удержать его за плечо. Он стряхнул её, как досаждающую муху.

— Ничего, сеньор. Должно быть, мы обознались, — заискивающим, лебезящим тоном пропел второй, с тонкими усиками над слишком пухлой нижней губой, молодой человек. — Мы приняли даму за другую. Просим прощения.

— Извинить? — тёмной башней надвигался на ночных бандюг Торн. — Ну, нет! Никто не смеет косого взгляда поднять на моих шлюх, а ты только что встал на пути моей невесты! Ради твоего же блага я преподам тебе урок вежливости.

Гаитэ не сразу поняла, что случилось. Отчего парень заорал, как ошпаренный, хватаясь рукой за левую сторону лица. Почему Торн наклонился и что-то поднял с земли, протягивая нападавшим:

— Вот. Заберите его ухо. На память о том, какими осторожными следует быть на улице Жютена, особенно по ночам. И благодарите судьбу за моё хорошее настроение. Я удовлетворюсь одним только ухом. А ведь мог бы выколоть смерду оба глаза, — засмеялся Торн.

— Дорогая, — обернулся Торн, протягивая к Гаитэ руку, залитую кровью незадачливого воришки. — Пора возвращаться во дворец.

Глава 11

Обратный путь не оставил следа в памяти: город, охранники, оба брата Фальконэ — всё превратилось в неясный фон. С неба бледным ледяным диском равнодушно светила луна.

Гаитэ многое отдала бы за то, чтобы стать такой же, как ночное светило — далёкой, равнодушной, для всех недосягаемой, недоступной. Ничего не чувствовать, ни за кого не переживать, никого не любить не из-за чего не печалиться — просто плыть в вышине, бездумно созерцая тех, кто ходит под тобой, купаясь в успокаивающих серебристых лучах. Не знать ни сомнений, ни печали, ни сожалений.

— Эй? Что-то ты подозрительно притихла? — бросил через плечо Торн. — Ты в порядке, мышка?

— Не называй меня так.

Он хмыкнул:

— Не нравится быть мышкой?

— Не нравится. И нет, я не в порядке. Но скоро буду.

Странно, но тепло от тела Торна действовало на неё успокаивающе, хотя Гаитэ прекрасно осознавала, насколько иллюзорно это ощущение твёрдой опоры, что дарит ей его присутствие.

— Ты знал, что он убьёт их. Зачем же позволил мне поехать? — тихо спросила она, прижимаясь к широкой спине всадника, умело управляющего поводьями.

Подковы коня глухо и чётко звучали в сонной тишине задремавшей улочки.

— Хотел, чтобы ты видела это.

— Видела — что? Насколько виртуозен твой брат во владении клинком?

Дома, сторожившую дорогу, бегущую между ними, словно медлительная река, светлели, подобно призрачным утёсам. Цокот копыт отдавался далёким эхом. Мир казался таким огромным. И Гаитэ чудилось, что душа её, крохотная и замёрзшая, падает в какую-то бездну. Всё ниже и ниже. Будто она по доброй воле участвовала в убийстве двух самых верных её семье людей.

И то, что сейчас она спокойно едет в дом кровных врагов, лишь усугубляло её предательство.

— Я хотел, чтобы ты видела, каким жестоким и несгибаемым может он быть Сезар.

— Зачем?

На этот раз Торн не ответил.

Гаитэ закрыла глаза.

У Торна такая мускулистая спина, такие широкие плечи. Спрятавшись за ними невольно чувствуешь себя под защитой.

Защита — это то, что так ей необходимо. Она ведь совершенно одна. Некому верить, а те, кто ещё мог бы вступиться, теперь, после сегодняшнего, отвернутся от неё окончательно.

Сезар сжёг мосты, по которым она могла бы попытаться скрыться. Хитрый, беспощадный, опасный враг. Хищник, дышащий ей в спину и желающий заполучить то, что наметил — заполучить любой ценой.

Какое ужасающее чувство — одиночество. Одиночество со всех сторон. Надвигающаяся беда, всепоглощающий страх и беспомощность. Как трудно быть неопытной, глупой женщиной в мире жестоких, алчных, умных мужчин. При таком раскладе трудно надеяться на счастье — лишь бы выжить.

Ей нужна опора.

Единственный, на кого она может здесь надеяться — это Торн, потому что он единственный, кому она может быть нужна. Необходимо сделать всё возможное, а может быть, и невозможное, чтобы привязать его к себе, заставить себя любить.

Единственный способ, которым женщина может защитить себя в этом мире — найти мужчину, способного отстоять её интересы.

— Чувствуете, как безветренно и душно? — хмыкнул Торн. — Кажется, будет гроза.

— Гроза? — испуганно откликнулась Гаитэ.

— Да. Видите, впереди свинцовые тучи?

— Вон та тень?

— Она самая. Следует торопиться.

Они едва успели добраться до дворца, как налетел ураганный порыв ветра, задувая светильники на высоких бронзовых треногах, освещавших подъездные ворота.

Одна за другой вспыхивали зарницы, озаряя нижний край туч и белые призрачные статуи с фонтаном во внутреннем дворе дворца.

Стоило забежать по лестнице на галерею, как прогремел оглушительный раскат первого грома. Зарницы, как стрелы, продолжали расчерчивать небо зловещим фейерверком. Резкие порывы ветра стучали ставнями, которые нерадивая прислуга поленилась закрыть на ночь. В воздухе разливалось такое напряжение, которое бывает только перед яростной грозой.

Упали первые капли дождя, а потом сразу, почти мгновенно, хлестанул ливень. Забарабанил по листьям, черепице крыши, гранитным белым статуям, да так сильно, словно вокруг гремели барабаны.

Словно сама природа оплакивала потерю дома Рэйвов.

Очередной налетевший порыв ветра обдал Гаитэ мириадами брызг — дождь был такой силы, что галерея больше не могла служить надёжным укрытием.

Снова сверкнула ослепительная молния в синем зловещем свете позволяя различить в сплошной стене рушащейся воды движущуюся фигуру Торна, вынырнувшего прямо из сплошной пелены мрака и осязаемых потоков воды.

— Вы ещё здесь? — смеясь, спросил он, тряхнув головой. — Почему не уходите?

— Жду вас.

— Зачем?

— Всё ещё плохо знаю дом. С вами как-то надёжнее.

— Значит, мы теперь друзья?

Торн шагнул вперёд, сокращая разделявшую их дистанцию. Странно видеть такую лёгкость движений у высокого, атлетически сложенного мужчины. В который раз Гаитэ подивилась тому, каким невероятным образом несокрушимая мощь в этом человеке сочетается с мягкой грацией.

Дождь шумел, словно река.

Сердце её билось так, будто вот-вот разорвётся, когда он легко, словно играючи, подхватил Гаитэ на руки и понёс через длинный ряд выбеленных стен, между колонн, поддерживающих своды галерей, до самой её комнаты, где было тепло и уютно. На стенах шевелились отблески от догорающего в камине огня. Блики пламени отражались от полированной поверхности мебели, от мраморных плит на полу. На столе горел один единственный канделябр, резко освещая широкую кровать, пустующую под поднятым пологом.

Торн осторожно поставил Гаитэ на пол, а она под его взглядом остро ощутила себя невинной девочкой, какой, по сути, и была. В его лице проступило что-то жадное и хищное.

Взяв двумя пальцами её за подбородок, он повернул лицо Гаитэ к себе.

— Нет! — отпрянула она.

— Нет? — улыбнулся Торн насмешливо, как предвкушающий сладкий момент триумфа кот, уже успевший зажать обречённую мышку в угол. — Вы не согласны подарить мне даже один единственный поцелуй?

— Не сегодня, прошу вас! Я так устала и…расстроена. У меня на глазах убили двух самых моих верных слуг. И пусть это случилось в честном поединке, смерть от этого не перестаёт быть смертью. Мне трудно чувствовать сейчас что-то иное, кроме печали. Поймите меня правильно.

— Я понимаю: смерть… Да и кроме того, вы знаете мою постыдную тайну, что не может не отвращать. Ваши чувства понятны. Как и мои, — вздохнул Торн. — Вы так красивы сейчас, так испуганы и печальны — всё это делает вас желанной вдвойне. Но не хочу оскорблять ваших целомудренных чувств. Я подожду. Подожду, пока моя болезнь пройдёт, а моя страсть будет иметь под собой законные права. Вот когда я назову вас своей, сеньорита, я смогу с вами сделать всё, что захочу!

Его рука скользнула по её плечу, по груди. Задержалась на ней, сжимая довольно чувствительно, но между тем не причиняя боли.

Потом Торн вдруг резко отстранился и, шагнув к столу, задул свечу.

— Спокойной ночи, моя маленькая мышка, — прозвучал из темноты его насмешливый голос.

Дверь тихо скрипнула, подарив Гаитэ странную смесь чувств из разочарования и облегчения.

Она долго лежала без сна, вглядываясь в еле различимый в багровом сумраке догорающего в камине огня полог над головой. Прислушиваясь к шуму дождя за стеной, который сейчас действовал умиротворяюще.

* * *

Проснулась Гаитэ от громкого стука в дверь, от которого сотрясался даже косяк. Набросив на плечи халат, она, путаясь в длинных полах, вихрящихся вокруг босых ног, опрометью бросилась к двери — отодвинуть засов.

За дверью оказалась взволнованная Эффи со служанками. Стоило Гаитэ отворить дверь, как девушки, словно вихрь, ворвались в комнату.

— Что-то случилось? — испуганно воскликнула Гаитэ.

— Папочка вызывает тебя к себе!

— Зачем?

— Не знаю. Кажется, хочет что-то сообщить. Но не стоит заставлять его ждать.

Эффидель всё взяла в свои руки, давая служанкам чёткие указания, благодаря чему всего через полчаса Гаитэ смогла покинуть комнату при полном параде.

Дождь как лил с ночи, так и не переставал. Хлестал каплями по зарослям глициний, оплетающих переходы галерей, по подстриженным карликовым деревьям в мокрых горшках. Всё вокруг выглядело серым, неприглядным и скорбным. Воздух, перенасытившийся влагой, зябко обнимал обнажённые плечи, заставляя вздрагивать от холода. Вокруг держались сумерки, как будто наступил вечерний час, а не утро. Всюду горели факелы, источая запах лимона. Всполохи огня отражались на влажном кафеле.

Влага окутала всё вокруг, как мантия.

Стражник отворил дверь и Гаитэ увидела, как Сезар стоит навытяжку перед отчитывающим его, словно нашкодившего малчишку, отцом.

— Сколько раз я тебя предупреждал? — бушевал Алонсон, ударяя по столу кулаком. — Сколько раз требовал, чтобы ты не давал волю своему темпераменту, своей неуравновешенности?! Ты нарушил хрупкий баланс сил! Ты снова поставил нас на грань войны!

Заметив Гаитэ, император процедил сыну сквозь зубы:

— Уйди с глаз моих долой.

Белый от ярости, Сезар отвесил отцу поклон и стремительным шагом вышел, едва не толкнув Гаитэ плечом, как ей показалось, вполне себе преднамеренно.

Алонсо устало вздохнув, смерил девушку взглядом:

— А вы, душенька, подойдите ближе.

Гаитэ не оставалось ничего другого, кроме как подчиниться.

— Вы уже в курсе, что оба ваших генерала убиты? — прямо спросил император.

Гаитэ кивнула:

— Я знаю о том, что ваш сын одержал верх в поединке и не проявил милосердия.

— Да. Милосердие ему несвойственно. Но хуже то, ему свойственны недальновидность и импульсивность. Используя смерть своих военачальников как предлог, ваши лорды готовы взбунтоваться и пойти на нас войной. И это в то время, как наши войска позарез нужны нам на западе, чтобы отразить агрессию Валькары! Вынужденные воевать на два фронта, мы утратим наше численное преимущество, и можем потерять куда больше, чем приобретём.

Алонсо поглядел на Гаитэ исподлобья, словно пытаясь одновременно заглянуть к ней в душу и принудить сделать именно то, что ему необходимо.

— Вы пришли ко мне добровольно, с предложением стать членом моей семьи. Значит ли это, что вы готовы послужить на благо своему новому дому?

Гаитэ ответила вполне искренне:

— Да, но при условии, что вы не потребуете от меня ничего такого, что могло бы навредить людям, о которых заботиться — мой прямой долг.

Алонсо снова вздохнул, будто ему не хватало воздуха.

Дышалось и впрямь тяжело.

— Мой младший сын один из лучших воинов, которых я знал. Подающий большие надежды стратег и военачальник, умеющий обратить во благо даже то, о чём другие попросту не подумали бы. На войне он бог, — император грузно опустился в кресло у камина, где яркое пламя плясало и весело, и неистово. — Но бог войны — это не тот бог, которому я хотел бы вручить правление. — Взгляд императора снова обратился к Гаитэ. — Я знаю, ваши наставницы не одобряли войны.

— Большинство тех, по кому последствия распрей знати проходится как косой, её не одобряют, — сдержанно ответила она.

Алонсо кивнул:

— Да, я знаю. Но нравится мне самому или нет, войны необходимы. Это неминуемое зло, как тень от предмета. Как не крутись, войн не избежать. И уж лучше обойтись десятью малыми, чем одной большой. Древние кровавый боги, влияние которых мы не признаём, по-прежнему требуют то, что они так любят — людскую кровь.

Наклонившись вперёд, император поворошил пламя, оживляя его, побуждая возобновить уснувший, было, танец.

— Но войну нужно держать под контролем, — продолжил он, выпрямляясь, — а это куда сложнее, чем взнуздать самого бешеного жеребца. Не все войны следует выигрывать оружием. Скажу больше, душенька, большинство войн выигрывается как раз не им. К сожалению, Сезар этого не понимает. Ему верится, силой можно решить любой конфликт, привести любую задачу к нужному знаменателю. И если мой сын не поумнеет с годами, война, с помощью которой он готовится поглотить весь мир, может пожрать его самого. Мне, как отцу, хотелось бы этого избежать.

— Вас можно понять. Большинство родителей любят своих детей, какими бы те не были.

— И мы любим своих детей куда сильнее, чем нам самим бы хотелось.

— Ваши дети не осознают своего счастья.

Алонсо снова скользнул по Гаитэ быстрым, как молния, всё вбирающим в себя, взглядом.

— Я люблю моих детей, но я понимаю, что Сезар слишком вспыльчив, горяч и самонадеян, а Торн слишком любил удовольствия жизни. И всё же Торн мой первенец, и именно он унаследует власть после того, как мы оставим этот мир. А вам, как истинной супруге, придётся наставлять вашего мужа, утешать и разделять с ним как радости, так и бремя власти. Но это случится при условии, если вы докажите, что достойны чести стать императрицей. Достойны доверия, которое мы готовимся вам оказать.

Теперь стало понятным, к чему весь этот приступ фальшивого откровения и излияния в родительской любви.

— Что вы хотите, чтобы я сделала?

— Вы отправитесь на запад и поможете Сезару заручиться поддержкой Рейвэра.

— Но, — растерянно, почти испуганно, вскинула глаза Гаитэ, — я всего лишь женщина. Я никогда никем не правила. Меня не послушают!

— Так найдите способ заставить их себя услышать.

— Как?

— Лорды — ваши вассалы. Они связаны с вашим домом клятвой. Ваша задача сделать так, чтобы они об этом вспомнили.

— Сделать это было куда проще до того, как ваш сын перерезал горло моим генералам, чем после! — вспылила, не сдержавшись, Гаитэ.

— Спорить с этим бессмысленно, но что есть, то есть. Править нелегко, моя милая. Власть — не только богатство и сладости. Увы! Куда чаще власть — это бремя, ответственность и опасность. Опасность, опасность и ещё раз — опасность. Я прожил в Саркассоре сорок лет. Из них правлю этим государством пять. Я принял его в руинах, как после пожара, пепелищем. Я сделал для государства столько, сколько другим даже и не мечталось, но… я всё равно остаюсь чужаком для своих подданных. Какая-то молоденькая соплячка, вроде вас, способна спутать все карты лишь на том основании, что в ней течёт древняя кровь с каплей королевского рода, сгинувшего до того, как я имел счастье появиться на свет. Одного происхождения становится достаточным, чтобы весь мой опыт, сила и достижения оказались в небрежении! Глупцам невдомёк, что знать просто рвёт друг у друга из глоток куску покрупнее, а бедняков от смены режимов ждёт только одно — они будут жить ещё хуже. Голодный станет голоднее, а жаждущего жажда томить будет сильнее. Никому из власть имущих нет дела до людей.

— Почему вы так говорите?

— Потому что стар и повидал в жизни достаточно, как бы цинично это не звучало. Всё это я к чему? Ступайте и докажите, что способны принять то, что хочет всучить вам народ — власть!

— Если мне так необходимо ехать в Рэйвэр, то пусть со мной поедет Торн.

— Дорогая моя! Вы что, оглохли?! Вы едите с Сезаром.

— Но мой жених — Торн…

— А мой маршал — Сезар! Я вас не на свадьбу отправляю, а на переговоры! И если всё пойдёт ни к чёрту, вместо слов зазвучат пушки и никаких вам тогда свадебных фанфар! И впредь не смейте мне перечить, ясно?!

— Да, ваше величество, — склонила голову Гаитэ, трепеща.

Она всегда плохо переносила, когда на неё повышали голос.

— Ступайте. И постарайтесь найти нам друзей среди врагов. В качестве приятного бонуса можете навестить вашу матушку, — смягчился Алонсон. — Попробуйте заручиться её советом и поддержкой. Если вам удастся это сделать, я смягчу режим в её отношении. Можете ей это обещать.

— Да, ваше величество.

Алонсо протянул руку со зловеще мерцающим перстнем. Гаитэ оставалось лишь преклонить колено, что она и сделала.

— Мы выражаем соболезнования вашим утратам. И желаем удачи в вашем предприятии, поскольку оно и наше тоже. В случае успеха благодарность будет соразмерной.

Аудиенция была закончена.

Пятясь, Гаитэ вышла из малого тронного зала. Подойдя к перилам, она подставила под брызги разгорячённое, пылающее от волнения, лицо.

Она чудовище? Она должна обрадоваться? Наверняка, должна. Алонсон разрешил ей увидеться с матерью, разрешил вернуться на свои земли. Но она пойдёт туда с вражеской армией и с известием о смерти двух генералов Рэйва.

Её люди должны будут ненавидеть её. Мать ненавидит её. Весь мир ненавидит её!

А она вынуждена тащиться через всю страну с человеком, от которого каждая клеточка её тела желала бы держаться подальше. Почему, кстати? Из страха? Презрения? Ненависти?

Дождь продолжал лить. Поливал, не переставая.

— Отец сказал что-то, что расстроило вас?

Эффидель словно поджидала её. Возможно, так оно и было — поджидала.

— Он желает, чтобы я отправилась в Рэйвдэйл, вместе с вашим братом.

— С Сезаром?

— Да, — обречённо кивнула Гаитэ. — И это тогда, когда мне начало казаться, что я начинаю достигать хоть какого-то взаимопонимания с Торном.

— Торн расстроится, когда узнает.

В голосе Эффи не прозвучало ни тени сочувствия старшему брату. Кажется, она была довольна тем, как складываются обстоятельства?

— На твоём месте я бы только обрадовалась. С Сезаром ладить гораздо проще, — прощебетала Лисичка. — Он иногда жесток с мужчинами, но с женщинами — никогда. К тебе он будет добр, я знаю. Не следует его бояться.

— Я его не боюсь.

Вздохнула Гаитэ, вновь устремляя взгляд на струи косого дождя.

Хотелось бы верить, что мнение Торна может что-то изменить, но на самом деле Гаитэ понимала — раз император принял решение, вряд ли просьба сына его остановит.

Да это и правильно. Мир стоит выше чувств.

Ещё бы его, этого мира, ещё суметь добиться!

В небе не было ни просвета. Оно, казалось, вот-вот совсем упадёт на город и поглотит его в водной пучине. Было слышно, как где-то рядом хлопает ставень от напора ветра.

— Ваш отец разрешил мне встретиться с матерью, — медленно проговаривая слова, поделилась Гаитэ.

— Это ведь хорошо? Или вы не рады?

Глава 12

Заручившись у императора верительной грамотой, предназначенной обеспечить беспрепятственный вход в крепость Бёрст, Гаитэ отправилась с визитом к Тигрице.

Дворец окружала широкая площадь овальной формы, украшенная мозаикой. Несмотря на запреты, обычно здесь шла бойкая торговля всем подряд, от ладана и свечей до специй, но сегодня непогода всех разогнала по домам. Под порывами ветра и низким серым небом всё выглядело неприглядно и уныло: площади, украшенные позолоченными изваяниями на длинных столбах, триумфальные арки, широкие улицы, мощённые мрамором и даже разодетые в шелка вельможи, изредка попадающиеся на пути.

Ливень, длящийся несколько дней, всё окрасил серым: роскошные портики дорогих лавок, колоннады вдоль домов, многочисленные статуи совершенных форм, фонтаны, многоэтажные дома со светлыми, пастельных тонов, фасадами и окнами.

Воздух сделался прохладным настолько, что при дыхании изо рта вырывалось облачко густого пара. Небо над головой выглядело переливчато-серым бархатом. Словно фосфоресцировали металлические запоры, заклёпки на дверях и шпили флюгеров.

Негромко поскрипывала вывеска над какой-то лавкой.

Запертые ворота на западной стороне города сторожила городская стража, но благодаря императорскому приказу карета беспрепятственно их миновала.

Чуть в стороне мглились кудрявые силуэты садов во внутренних двориках дворцов знати.

Лошади время от времени всхрапывали, когда под их копытами начинала чавкать грязь. Страшно было подумать, во что превратились проселочные дороги, если даже мощёные улочки походили на болота?

Всё было зыбким, неустойчивым сквозь пелену моросящего дождя. В воздухе словно висела мгла. Гаитэ зябко куталась в шёлковый плащ, жалея об отсутствии в карете жаровни. Какого приходилось тому, кто в такое время вынужден был пребывать без укрытия думать не хотелось, а таковых, без крова и тёплой одежды, увы, в Жютене было не мало.

Потом Гаитэ увидела крепость Бёрст и все мысли выветрились из головы.

На бастионах и башнях замка пылали огни. На фоне тёмного дождевого неба они смотрелись особенно эффектно. В колеблющихся, переменчиво мерцающих отблесках старинные зубчатые башни выглядели ещё величественнее и мрачнее.

Между тёмными зубьями стен, приглядевшись, можно было увидеть стальные шлемы стражников-лучников. Они медленно двигались, держа аркебузы на плечах.

К тому времени, как комендант поспешил им навстречу, они успели миновать вторые ворота. Ознакомившись с письмом, он повёл Гаитэ по боковой лестнице на второй этаж.

Обступившая со всех сторон мёртвая тишина ощущалась почти физически. На лбу, несмотря на холод, выступали бисеринки пота. Колеблющийся свет, подрагивающий шлем на голове проводника, падающая под ноги причудливая тень — всё вызывало нервный озноб.

Гаитэ отчего-то ожидала увидеть решётку, но её подвели к обыкновенной двери.

— Прошу, сеньорита, — отпер её комендант.

Комната оказалась похожей на подвал, просторной её не назовёшь. Условно её можно было разделить на два уровня. В центре низкого стоял стол и две скамьи, высокий усыпали полусгнившей соломой.

Гаитэ не сразу заметила тонкую женскую фигуру, сидящую на топчане, покрытом овечьими шкурами. На женщине было платье из грубого домотканого сукна, широкого не по фигуре — платье простолюдинки, прислуги, но не герцогини.

Женщина в упор смотрела на Гаитэ. В узком, надменном, по-своему привлекательном и всё же змеином лице не было ни тени меланхолии или сломленности.

Внезапно женщина резко подалась вперёд, буравя Гаитэ взглядом:

— Кто это? — осипшим от долгого молчания голосом, прошипела Тигрица.

— Вы не узнали вашу дочь? — удивился комендант.

— Мою дочь?.. — сузила глаза Стелла.

Голос её звучал с придыханием, отчего походил на змеиный свист:

— Да, помню. Когда-то у меня действительно была дочь.

— У вас отличная память, сударыня, — невесело усмехнулась Гаитэ. — Я вот не могу вспомнить тех времён, когда бы у меня была бы мать. Сеньор Мэрсюбер, не могли бы вы оставить нас? Мы так давно не виделись. Хотелось бы переговорить о личных делах без свидетелей.

Гаитэ сама удивилась, откуда в её голосе взялась эта спокойная уверенность и властность?

Комендант невольно потупился:

— Конечно, Ваша Светлость.

Пронзительно завизжали петли, заскрипела засовы. Мать и дочь остались наедине.

У Стеллы осталась всё та же привычка — глядеть на собеседника прямо, словно погружая взгляд ему прямо в зрачки. И как в давние времена, когда Гаитэ была маленькой, зависимой ото всех девочкой, в душе, словно илистый осадок, поднялись смущение и раздражение.

Какое-то время они молча разглядывали друг друга, словно два противника перед поединком, оценивая силы и прикидывая шансы друг друга.

— Итак, ты здесь? — хрипловатым низким голосом протянула Стелла. — В шелках и драгоценностях, именуемая «Вашей Светлостью»?

— Вы намерены начать встречу с упрёков, сударыня?

— Нет, — покачала головой Стелла. — Я рада тому, что ты сделала правильный ход. Сама ли до него додумалась, или кто подсказал — но поступила ты хоть и рискованно, но верно.

— Этот ход я придумала сама, а осуществить его помог граф Фейрас. За что успел поплатиться. Сезар Фальконэ вчера перерезал ему горло от уха до уха.

— Мой генерал мёртв?

— Как и Сорхэ Ксантий, граф Рифа.

— Проклятье! — воскликнула Стелла, стремительно поднимаясь со стула. — Будь он трижды проклят! Чтоб ему сгореть в геенне огненной! Да чтоб ему полыхать, не сгорая, в мучительных муках ещё при жизни! Пёс! — заметалась она по комнате, пока, словно внезапно надломившись, не застыла в углу, встав у амбразуры узкого оконца.

— Он приказал их казнить?

От желания сохранить спокойствие любой ценой голос Стеллы звучал сдавленно.

Гаитэ невольно задалась вопросом, какие чувства связывали ныне уже покойного генерала и её мать, что оба были так преданны друг другу? Но тут же отбросила мысль от себя, как ненужную прошлогоднюю листву. Чтобы там не было, какая теперь разница?

— Это был честный поединок.

— Сезар так сказал?

— Я сама это видела. Меня заставили присутствовать.

Тут Гаитэ погрешила против истины. Никто не заставлял. Это был её выбор. И хорошо, что он был — теперь не приходилось ни в чём сомневаться.

— Вы знаете, что император собирается объявить о моей помолвке со своим старшим сыном? — поменяла тему Гаитэ.

При этих словах Стелла вздрогнула. Щёки её покрыла смертельная бледность. На мгновение взгляды их скрестились и ни одна из женщин глаз не опустила.

— Откуда мне это знать? — наконец проронила Стелла. — Вот уже три месяца, может, чуть дольше, как я нахожусь в заточении и полной изоляции. Всё, что до меня доходит, это зловещий вой в трубах, когда непогода, да удушающий зной, когда солнечные лучи раскаляют камни. У меня нет ни сорочки, ни стула. Мне подают ту же бурду, что и стражникам. А камин горит не больше часа.

— Как прискорбно, что бывшая, почти всесильная, герцогиня и, возможно, мать будущей императрицы вынуждена вести подобное существование. Думаю, будет лишним напоминать вам о том, что, когда мне было одиннадцать, по вашей милости меня отправили в каземат, по сравнению с которым ваша сегодняшняя камера — настоящие хоромы. Там вообще не было каминов и окон, а похлёбку, который брезговали даже крысы, выдавали один раз в три дня. Да и за ту приходилось драться с другими узниками. Взрослыми, бывалыми бродягами. Вы когда-нибудь вообще думали обо мне, матушка? Думаю, нет. В вашей душе не находится место раскаянию или угрызению совести.

— Что я могла сделать?

— Попытаться меня защитить. Вы же моя мать!

И снова две женщины, связанные между собой узами крови столь тесно, сколько это вообще возможно, уставились друг на друга, как на врага.

В тусклом свете пасмурного дня, едва пробивающегося через узкие окна, в алых отблесках факелов, Гаитэ могла в подробностях, до малейшей чёрточки разглядеть лицо матери. Оно походило и не походило на её собственное.

Несмотря на то, что Стелла Рэйв перешагнула сороковой рубеж, она сохранила прославленную красоту, передавшуюся и её дочери. Но если красоту Гаитэ можно было назвать нежной и одухотворённой, то черты Стеллы были резче, глаза запали. Милые ямочки, порой возникающие на щеках дочери, у матери давно не появлялись — на их месте обозначились морщинки.

«Возможно, через много лет, познав всю горечь жизни, я буду выглядеть так же?», — с грустью подумала Гаитэ.

— Вы станете проклинать меня за то, что я не поддержала вашу войну? — спросила она вслух.

— Я её проиграла, — чётко и ясно произнесла Стелла. — И сейчас расклад сил не на нашей стороне. Упорствовать в данной ситуации означает проявлять глупость. Ты сделала единственный правильный шаг, чтобы не потерять последнее влияние, что у нас осталось. Проклинать тебя за это с моей стороны было бы глупо.

До Гаитэ только сейчас начало доходить, что даже находясь за решёткой, её мать продолжала плести интриги, тайных смысл которых она сама едва улавливала. Оторванная от всего, спутанная по рукам и ногам, Тигрица продолжала бороться, не погнушавшись использовать в борьбе давно отвергнутую дочь. Возможно, что вовсе не случайно граф Фейрас приехал за ней в монастырь и вовсе не случайно согласился проводить в Жютен?

Гаитэ в этот момент испытала весьма противоречивые чувства. Неприятно быть разменной пешкой в игре. Но, с другой стороны, какова же сила духа у людей, которые, даже поверженные в прах, претерпев полное фиаско, всё равно не сдаются?

В это самое мгновение она в равной степени как ненавидела свою мать, так и восхищалась ею.

— Я боялась идти сюда, потому что ждала ваших упрёков, матушка. Но, судя по всему, сама того не подозревая, выполнила вашу волю?

— Это было твоим собственным решением. При чём тут я?

— Давайте не будем лгать друг другу? Вы манипулировали мной, чтобы иметь возможность выйти отсюда. Сам по себе факт достаточно отвратительный, но мне он на руку. Быть герцогиней, как я имела возможность убедиться, гораздо приятнее, чем монахиней. Истинное же положение наше с вами таково: чтобы вы имели возможность выйти отсюда, а я сохранить влияние над Рэйвом, необходимо погасить пламя войны, вами же, матушка, и разожжённое. Власть моя номинальная, навыков управления нет, ваши вассалы не жаждут мне подчиниться. Им нравится положение дел, каким оно существует на данный момент, но так оставаться не может. С нами или без нас, Фальконэ получат то, что хотят. Так уж лучше пусть с нами. Я могу рассчитывать на ваше содействие? О том, могу ли я доверять вам, вопрос бессмысленный. Задавать его не стану.

— Я была плохой матерью.

— Прекрасно, что хоть в этом вопросе мы сходимся во мнениях.

— Не только в этом. Как и ты, я предпочитаю сохранить жизнь и свои земли. Мы в одной лодке. И, поскольку наши интересы совпадают, я бы хотела, чтобы ты прислушалась к моим советам. В политике ведь у меня больше опыта.

— И потому вам несложно будет подставить под удар всё то, что я бы хотела сохранить.

— Я не желаю твоего падения. Ты всё, что осталось от нашей семьи, нравится мне это или нет. Ты — единственное будущее Рэйвов. И если для продолжения нашей кровной линии её придётся смешать с кровью ненавистных мне Фальконэ… — Стелла замолчала, с такой силой скрипнув зубами от ярости, что это стало слышно. — У всего своя цена. Жизнь и е власть стоят компромисса.

— Раньше вы думали иначе.

— Раньше я не была в кандалах. У меня была армия, пушки, подданные. Я могла себе позволить принципиальничать.

— А теперь, когда сила на стороне врага, вы готовы уступать?

— Многие называли меня кровожадной стервой, воительницей, тигрицей, но, дочь моя, меня никто никогда не называл дурой. Не признать очевидного факта значит быть фанатиком. Я признаю поражение. И буду делать всё, чтобы мы выжили. А ты поможешь мне в этом. Беду можно переждать. А с врагом поквитаться позже, — добавила Стелла с ненавистью.

— А если я не хочу ни с кем квитаться? Если я искренне желаю союза с Фальконэ?

Перехватив взгляд матери, Гаитэ нервно передёрнула плечами:

— Почему нет? Я стану императрицей. И Торн достаточно привлекателен и силён, чтобы завоевать женское сердце.

— Ты действительно хочешь стать одной из проклятых?

— Я хочу, чтобы никто не был проклят, и все были помилованы. Мне надоела бесконечная грызня между знатью, из-за этого страдают все, а выигрывают единицы. От всего сердца, от всей души я желаю слить две реки в одну. Я не собираюсь играть роль преданной невестки и жены — я намерена по-настоящему стать и тем, и другим.

— Думаешь, получится?

— У Фальконэ правильные цели. Объединив государство, мы станем сильнее. Путь реформ всегда сложен, как любая реконструкция, но в отреставрированном, усовершенствованном строении жить удобнее. Да и в любви жить приятнее, чем в ненависти. Алонсон дал мне шанс, я хочу воспользоваться им для всеобщего блага.

— Пока все его шансы приводили только к смерти невинных людей, — покачала головой Стелла.

— Вы поможете мне? Или, делая вид, что мы за одно, ударите в спину?

Стелла бросила на неё загадочный взгляд и Гаитэ невольно затрепетала от волнения.

— У меня больше нет других детей. Фальконэ убили твоих братьев, — ответ прозвучал уклончиво.

— С тем же успехом можно сказать, что их убили вы сами, сударыня, отказавшись принять власть законного сюзерена. Вы подставили под удар всех из-за своих амбиций и потерпели фиаско.

Похоже, слова Гаитэ всё же задели Стеллу за живое. Её голос утратил насмешливость и бесстрастность, в нём зазвучала злость:

— Как легко судить, не правда ли? Жить гораздо сложнее. Я не стану отрицать, твои намерения чисты и благородны, Гаитэ, и, достигни ты своей цели, возможно, всё было бы к лучшему. Только твои намерения — это твои намерения, а твоя чистота и неискушённость лишь на руку старому волку Алонсо и его злобным волчатам. Но правда и в том, что другого плана нет. Мы обе с тобой пленницы, я — в рубище, ты в шелках, но пусть последние тебя не обманывают. Мы несвободны — обе.

— Думаете, я не осознаю этого? Да, мы обе на волоске. Поэтому не имеем право на ошибку. Поэтому помогите советом. Скажите, что мне сделать, чтобы заставить склониться Рэйв перед моей волей и принять власть Фальконэ без лишнего кровопролития?

Стелла поднялась и, медленно обойдя комнату, вновь подошла к окну, откуда, сколько ни нагибайся, как ни верти головой, ничего иного, кроме шлема лучника, рассмотреть всё равно не удастся.

Звук падающих капель дождя, мерные шаги стражи да реже, хруст прогоревших поленьев в очаге — вот и все развлечения для той, что привыкла вести бурную, активную, полную событий жизнь.

Воистину, всё в жизни возвращается к нам. Жизнь — колесо. Чем выше точка, на которую взлетаешь вверх, тем глубже придётся падать, когда придёт время опускаться вниз.

Гаитэ была уверена, что встреча с матерью не затронет её сердце. Она ошиблась. Что являлось причиной боли, можно было думать долго, анализировать, но факт остаётся фактом — видеть мать в заточении оказалось мучительно.

— Спрашиваешь, как устроить всё без лишнего кровопролития? Ко всеобщему удовольствию? — задумчиво протянула Стелла, глядя на капли дождя. — Переговоры иногда помогают брать города не хуже осады. Любой сильный удар должен быть встречен с той же силой, но порой нападающий может ударить слабо специально, чтобы либо спровоцировать противника открыться, либо дезинформировать его о своей подлинной силе. А если тебе не хватает силы для удара, можно использовать силу противника, обратив его против него самого.

Скривив губы, Стелла скорчила презрительную гримасу:

— Именно так Сезар и поступил со мной. Он использовал против меня мою самоуверенность и самомнение. Я рассчитывала получить удар в одном месте, а он нанёс его в другом; мои преимущества обратил в свои. Он отлично разбирается в ключевых принципах искусства войны. Здесь с ним мало кто способен потягаться.

— Зачем вы говорите мне это? Я спрашивала о другом.

— Потому что Сезар — главный твой враг! Ты должна это знать, принять, и никогда не забывать. Потому что, если ты знаешь своего врага и знаешь саму себя, ты выиграешь любую битву. Не думай, что я говорю это из обиды — нет. Сезар спит и видит, чтобы править Саркоссором в одиночестве, завладев всей полнотой власти на континенте. Пока он связан волей отца, но Алонсон не вечен. Он болен. Сезару совсем ни к чему быть вторым после брата. Он хочет всё! А ты для него можешь стать либо средством к достижению цели, либо преградой. Стань средством — он постарается тебя защитить, стань преградой — сделает всё, чтобы устранить.

— Не понимаю, к чему вы клоните? — испуганно поглядела на мать Гаитэ.

— К тому, дурёха, что если хочешь, чтобы твои планы осуществились, ты должна вернуться их этой поездки живой. А это сложно будет сделать, если ты станешь кроить из себя целомудренную монашку, преданную высоким идеалам. Как только Сезар поймёт, что получить тебя не удастся, ты можешь стать следующей его жертвой. И дважды он колебаться не станет! Ты для него никто. И с этим нужно что-то делать.

— Я по-прежнему не совсем вас понимаю! Вы что?! Хотите, чтобы я… — Гаитэ смолкла, возмущённо глядя на мать.

— Что? Договаривай? Обольстила его? Соблазнила? Стала его любовницей? — Стелла покачала головой. — После этого тебе трудновато будет выйти замуж за его брата. В лучшем случае, тебя снова вернут в монастырь, на сей раз без малейшей возможности выйти оттуда. Нет, дорогая! Твоя задача гораздо сложнее. Ты должна проскочить между молотом и наковальней, сквозь огонь, воду и медные труды, обещая и маня, но ничего не давая взамен. Твоя невинность — твой капитал, запомни это. Один неверный шаг, и ты полный банкрот! Это для торговок рыбы и счастливых мещанок секс удовольствие либо, в худшем случае, супружеский долг. Для герцогинь и королев — дело государственной важности. Однако секс без чувств, как скорлупа без яйца — ничего не стоит. Ты должна действовать тоньше. Твоя задача привязать к себе Сезара до такой степени, чтобы его рука на тебя не поднялась; поманить надеждой на то, что он может получить твою руку вместе с твоим дрогнувшим перед его мужским обаянием, сердцем, но при этом держать осаду и оставаться целомудренной. Ты должна внушать уважение в первую очередь, и лишь во вторую — страсть. Одной рукой манить, другой — отталкивать, попутно решая вопрос, для решения которого Алонсо всё это и затеял. И да, самое главное — ни в коем случае не влюбись всерьёз. Последнее будет полной катастрофой. Твоя голова должна оставаться холодной и ясной, твои уста — источать мёд, а то, что творится в твоём сердце должно быть полностью тебе подотчётно. Если удастся решить все проблемы разом, может быть, ты и сумеешь подкрасться к трону. И даже сесть на него.

— Боже! Какой кошмар! — засмеялась Гаитэ. — Не слишком ли много всего я должна успеть за такой короткий промежуток?

— Было бы неплохо найти человека, верного тебе всем сердцем. Преданного слугу, которому можно доверять. Но это уж как бог пошлёт, дочь.

Гаитэ потрясла головой:

— Вы сказали так много. Но вы так и не ответили на мой вопрос…

— Как покорить непокорных герцогов? Сезар решит эту проблему, я уверена. Всё, что от тебя требуется, просто быть рядом, своим присутствием придавая его действиям абсолютную законность. По-настоящему твоей проблемой в этой поездке станет он сам.

— Может быть есть способ заствить Торна поехать вместе с нами?

— Этого нельзя делать ни в коем случае! — смерчем развернулась к ней Стелла, хватая за плечи и заглядывая в глаза. — Если ты допустишь этого, один из братьев может назад не вернуться. И ставлю своё обручальное кольцо против дохлой мыши, это будет не Сезар!

— Но… не слишком ли чёрными красками вы рисуете младшего сына Алонсона, матушка? Простите мне мою дерзость, но, может быть, в вас говорит обида? Если верить слухам…

— Он действительно был моим любовником. Я подпустила его достаточно близко, потому что не дооценила, посчитав мальчишкой, которого смогу использовать. Вместо этого он использовал меня! Я не хочу, не могу допустить, чтобы ты повторила мою ошибку. Я знаю, у нас были в прошлом разногласия, я была тебе скверной матерью…

— Да не то слово!

— Но сейчас наши цели с тобой совпадают. Мы обе хотим выжить. Обе хотим иметь положение в обществе. Обе желаем процветания нашему государству. Слушайся меня, и ты выйдешь замуж за Торна, станешь править Саркассором, подаришь мне замечательных внуков, а стране долгожданных законных наследников, чьё рождение положит конец многовековой вражде.

Глава 13

Гаитэ вышла от матери в полном расстройстве.

В том, что Стелла её не любила, она не сомневалась, как не сомневалась она и в том, что в данный, конкретный момент, их интересы с матерью действительно совпадали. Было ли прямодушие Стеллы подлинным или тщательно разыгранным, не так уж и важно. Главное, что зерно истины в её словах есть.

Гаитэ понимала, что не сможет контролировать Сезара; что, как только они выедут за пределы Жютена, она окажется полностью в его власти и, если он в самом деле так порочен и чёрен, как рисует мать, ей остаётся только тихо молиться.

Но может ли человек быть настолько плох?

Рассеянно попрощавшись с комендантом Бёрста, Гаитэ спряталась в бархатном нутре императорской кареты. Раздался свист бича и небольшой кортеж тронулся.

Пока они ехали, Гаитэ позволила себе полностью погрузиться в невесёлые мысли. В пути она не предвидела никаких сомнительных задержек. Да и с чего бы их было ожидать?

Однако она плохо знала Жютен и коварную реку, опоясывающую город. В засушливые дни та пересыхала до едва-едва струящегося по пересохшему руслу ручья, но почти сутки без перерыва хлещущего ливня заставил воду подняться, выйти из берегов и залить набережную. Пришлось ехать окружной дорогой, в объезд, через грязную торговую площадь гудевшую, словно улей. Люди толкали друг друга локтями, пробираясь куда-то вперёд.

— Что там происходит? — поинтересовалась Гаитэ у одного из охранников, гарцующих на лошади рядом с каретой.

— Кажется, казнь.

— Казнь?

— Да, сеньора. Должны казнить какого-то смерда за срамный грех.

— За что? — не поняла Гаитэ.

Но стражник, потупившись, сделал вид что не расслышал вопроса, отставая.

Народ, как на весёлое развлечение, стекался со всех сторон. Праздному и жестокому людскому любопытству не мешала даже разбушевавшаяся стихия.

Попав в людской водоворот, выбраться их которого без причинения увечья какому-нибудь неосторожному ротозею не было возможности, волей-неволей, пришлось остановиться.

Гаитэ поразило множество вооружённых людей вокруг. Повсюду виднелись начищенные шлемы, слышалось бряцание стали, гулкий топот подбитых гвоздями сапог.

На сбитый посреди площади помост по грубо сколоченной лестнице поднялся палач, волоча за собой на верёвке тело в лохмотьях.

Стоило парочке показаться, как толпа ответила весёлым улюлюканьем.

Гаятэ поразило выражение напряжённого внимания на лице осуждённого. Похоже, человек этот даже сейчас, стоя рядом с палачом, пытался придумать, как ему выкрутиться.

Тем временем судья в алой мантии вышел вперёд и, подняв обе руки вверх, жестом, призвал толпу к тишине.

— Друзья! — воззвал он. — Друзья мои! Слушайте и смотрите! Человек, что стоит сейчас перед вами, выглядит так же, как любой из нас, но отличается от нормальных людей так же, как плевел от зерна! Он отвернул от бога свой богомерзкий лик — он возлёг с мужчиной, как с женщиной! Какой грех может быть исполнен большей скверны?! Он подлежит жестокой каре! Да будет Кристоф Кастанэ проклят на веки вечные! — раскатистым громом пронеслось над площадью. — А имя его предано поруганию! Аминь!

И вновь толпа радостно поддержала жестокое решение.

Приговорённый мужеложец, обшаривая глазами толпу, ухитрился встретиться с Гаитэ взглядом. В следующую же секунду он врезал под рёбра палачу, естественно, ошалевшему от такого поворота событий, увернулся от тюремной охраны, перескочил оцепление, в лёгкую раскидав с добрый десяток горожан, толпившихся вокруг и отчаянно ухватился за дверцы кареты.

Скорость, достойная восхищения!

Гаитэ сделала знак охране не оттаскивать несчастного.

— Ваша Светлость, сжальтесь! — прорычал приговорённый, продолжая цепляться за дверцу, всем видом давая понять, что если его и удастся отсюда оторвать, то только вместе с нею. — Я понимаю, что проявляю дерзость! Что достоин моей участи. Пусть меня казнят, но не так!

В первый момент Гаитэ растерялась, не сообразив, отчего он просит у неё защиты. Как он узнал, кто она такая? Потом сообразила — гербы на карете!

— К какой казни тебя приговорили?

— К четвертованию, Ваша Светлость.

— И твоя вина только в том, что ты… предпочитаешь мальчиков?

— Меня оклеветали, клянусь!

Гаитэ усмехнулась. Паршивец, возможно, лгал, но в его положении странно было бы говорить чистую правду. К тому же, прости господи, если все его прегрешения состоят лишь в странных сексуальных пристрастиях, то встречаются в этом мире грехи и похуже.

— Клянётесь? — переспросила Гаитэ.

— Ваша Светлость! — вновь уцепился за дверцу кареты преступник, словно клещ, со всей силой отчаяния. — Спасите меня! И, даю слово, я стану служить вам верно, как собака! Спасённая вами жизнь будет вам же и принадлежать!

Гаитэ посмотрела в светлые, дымчато-серые глаза.

Верность — то, что стоит дорого. Не государственного же преступника из оков правосудия вынимает? Даже не воришку? На мгновение промелькнула тень сомнения: что скажут по этому поводу Алонсон или Торн? Но письмо за корсажем, написанное Стеллой, где содержались требования к вассалам Рэйва признать власть Гаитэ, подчиниться её решениям с той же покорностью, с какой вассальные лорды уважали власть прежней герцогини, внушало уверенность, что на спасение какого-то мелкого правонарушителя Фальконэ посмотрят сквозь пальцы.

А ей верный человек нужен.

Просто позарез нужен!

Гаитэ встречалась с людской неблагодарностью не реже других, но решила, что ничем особенно не рискует, спасая несчастного от четвертования. Впереди многонедельный поход в обществе Сезара. Верный человек, если такого удастся сыскать, будет более, чем кстати. Нужен кто-то, кто станет служить только ей, и чтобы этот кто-то был не учтён Фальконэ, иначе его легко может постигнуть участь несчастных генералов.

— Освободите, — кивнула она своим стражникам.

— Но… на каком основании? — всплеснул руками судья.

Гаитэ ответила ему самым строгим взглядом, который только смогла изобразить:

— Именем императора.

И, чтобы у судьи не возникало лишних вопросов, бросила ему небольшой кошель с монетами — всю наличность, что имелась у неё с собой.

— Садитесь на козлах, позади кареты, — велела она спасённому проходимцу. — Впрочем, если предпочтёте сбежать, дело ваше.

— Я не нарушу данного слова, Ваша Светлость, — отвесил поклон мужчина.

Толпа, поняв, что представление отменяется, довольно быстро разошлась. Продолжающий лить дождь не способствовал прогулкам.

Гаитэ опустила кожаные занавески и собралась, было, облегчённо откинуться на спинку, как взгляд её наткнулся на закутанную в плащ, с опущенным на лицо с капюшоном, фигуру.

Не успела она испуганно ойкнуть, как затянутая рукой перчатка взметнулась вперёд, но не зажала ей рот, в всего лишь приложила к губам палец.

— Тс-с! Тихо!

Мужчина рывком сорвал с головы капюшон. Блеснули в полумраке тигриные глаза, сейчас показавшиеся Гаитэ совсем тёмными:

— Торн? О! Святые Духи! Как ты меня напугал!

Он гортанно засмеялся. Ровные белые зубы сверкнули между губами, как плотоядный жемчуг.

— Что ты здесь делаешь? — недовольно фыркнула Гаитэ.

Улыбка ещё продолжала играть на губах Торна, в то время как взгляд сделался серьёзен.

— Слежу за тобой, дорогая невестушка.

Гаитэ смотрела на него, чувствуя, как сердце горячими толчками колотится в груди.

— Зачем?

Где-то вдалеке прозвучал колокол. Порыв ветра сотряс карету, захлопав занавесками. Не отдавая отчёта, Гаитэ инстинктивно испуганно схватилась за руку Торна и в тот же миг, словно подхваченный этим залётным вихрем, Торн сорвался с места, пересев на скамью к ней, вцепившись ей в плечи.

— Чтобы ты не наделала глупостей, конечно. И, как думается, не зря. Зачем тебе вдруг потребовался этот жалкий срамник?

— Я пожалела его. По опыту знаю, что людям свойственно наговаривать друг на друга напраслину, а казнь слишком жестока, и…

— К черту его! Мне плевать, жив он или мёртв.

Он обнял её, прижимая к себе. Гаитэ не понимала, что происходит и почему Торн делает то, что делает. Но думать о причинах его действий у неё, по правде говоря, не было желания.

В раскачивающемся, туманном, холодном мире так приятно было оказаться в тёплых, сильных, надёжных руках.

«Ему нельзя верить. Никому нельзя верить», — с горечью напомнила себе Гаитэ.

Взгляд Торна тёмен и глубок.

— В городе наводнение, — промолвил он. — Погибло несколько пьяных нищих и несколько пьяных шлюх, не успевших вовремя подняться на возвышенность. Теперь горожане долдонят о каре божьей, повсюду вспыхивают беспорядки. Вот я и беспокоился о тебе.

О ней никто никогда не беспокоился. Все верили, что Гаитэ сильная. Что она со всем справится сама. А оказывается, это так приятно — когда кто-то просо беспокоится? Истосковавшись по простому человеческому теплу, участью, обществу Гаитэ против воли и разума, инстинктивно прильнула к обнимающему её Торну.

— Но зачем было тайком проникать карету?

— Тайком? От кого? — засмеялся Торн. — От стражников что ли? В этом не было необходимости. Они пропустили меня, как только узнали. Поцелуй меня.

Его требование застало врасплох. Гаитэ ожидала не этого.

— Что?

— Поцелуй меня.

— Но я… я не могу…

— Не можешь? И ты права! О поцелуях не просят. Вся прелесть поцелуя в его внезапности. После просьб и уговоров поцелуй теряет вкус.

Она не сопротивлялась в тот момент, когда, бережно взяв её лицо в свои ладони, словно переполненный до краёв кубок, Торн притянул её к себе и поцеловал.

Этот поцелуй не был похож на те, предыдущие. Он был упоителен, нежен до головокружения. И всё же долго сдерживать природный бешенный темперамент у Торна не вышло. Он с силой сжал податливое тело Гаитэ, покрывая поцелуями её губы, шею, грудь с такой нарастающей алчностью, что становилось трудно дышать. Но стоило Гаитэ испугаться этого неистового огня, как он тут же улёгся. Пусть и с сожалением, пусть с видимым усилием, но всё же Торн отпустил её.

— Не здесь, прошу вас… не так, — спрятала у него на груди пылающее от страсти и смущения лицо Гаитэ.

— Конечно, — легонько щёлкнул он её по носу. — В первый раз я возьму тебя на белых простынях, в свете луны и звёзд, а не посреди утопающих в грязи улиц, в окружении солдатни. Ты ещё новичок в искусстве любви. Обещаю, что буду терпелив и нежен.

— Не нужно ничего обещать, — грустно сказала Гаитэ.

Её ладонь неторопливо скользнула по его руке, под рукавом. Гаитэ про себя удивилась тому, как нежна его кожа на тыльной стороне предплечья, упругая и гладкая.

— Вообще не говори ничего. Нет хуже обманутых ожиданий.

— Я не обману твоих надежд, дорогая. Вовсе не даром у меня слава одного из лучших любовников.

Почувствовав, как Гаитэ вся сжалась от его слов, Торн взглянул на неё пытливо, действительно желая понять, что её задело.

— Я не сомневаюсь в вашем искусстве любви, сударь.

— А в чём сомневаешься?

— В том, что для вас я буду хоть чем-то отличаться от других женщин, побывавших в вашей постели.

— Конечно, будешь, — крепче обнял её Торн. — Все они были либо потаскухами, либо фаворитками. Ты станешь женой.

Гаитэ отвернулась:

— Это ещё не решено, — глухо сказала она.

— Как это понимать? — сверкнул глазами Торн.

— Разве твой отец не отсылает меня вместе с Сезаром в Рейвдэйл? А ведь там может случиться что угодно.

— Отсылает в Рейвдэйл? С Сезаром?

Торн выглядел удивлённым, даже обескураженным.

— Ты не знал?

— Откуда? О, нет! Они не посмеют так со мной поступить! — вспылил Торн.

— Боюсь, что тут ты ошибаешься — уже посмели. Мне недвусмысленно дали понять, что честь войти в вашу семью мне только надлежит заслужить.

— Исполняя роль заложницы Сезара?!

— Не кричи на меня. Это не я придумала.

— Я не… — Торн стих, сумев совладать с охватившей его яростью. — Я кричу не на тебя. Сама мысль о том, что ты окажешься во власти моего часто весьма далёкого от сдержанности и уравновешенности, брата, мне претит.

В сердце Гаитэ, против её воли, оживала надежда. В конце концов, всем известно, что старший сын был любимчиком императора? Вдруг Торну удастся повлиять на решение отца? Или, хотя бы, отправиться вместе с ними?

Тем временем кортеж добрался до императорского дворца. Но, к сожалению, попасть домой оказалось не так-то легко. Между входом и каретой собралась целая толпа.

— Проклятые короли! Из-за вас Духи наслали на город потоп! Из-за вас мы все обречены на гибель! — раздались выкрики из толпы.

Не говоря ни слова, Торн вытащил из ножен меч. Клинок тускло блеснул в сером, призрачном свете дождливых сумерек. Этого оказалось достаточным, чтобы те, кто стояли ближе всего к проходу, в спешке натыкаясь друг на друга, отошли.

Гаитэ было страшно. И непривычно. До сих пор ей никогда не приходилось бояться обычных людей или их ненависти.

Но меч и стража оказались убедительней кипевшего в их венах гнева. Гаитэ и Торн беспрепятственно дошли до ворот и, когда сняли засовы, просочились внутрь.

Звуки шагов гулко разносились по дворцу, особенно когда шагал Торн стуча каблуками.

— Отец дома? — поинтересовался он у одного из стражников.

— Его Величество ещё не возвращались из Собрания. Обещали быть к ужину.

— Ясно. Ты! — ткнул Торн пальцем в сторону ценного приобретения Гаитэ. — Следуй за нами.

Не успели они войти в комнату, как Гаитэ поспешила занять место у камина. Она замёрзла и, несмотря на плащ, промокла.

Кристоф Кастанэ остановившись на середине комнаты, выглядел не слишком дружелюбно. Он стал ещё менее дружелюбным, когда кончик меча Торна, поднявшись, упёрся ему в горло.

— Торн! Не надо! — сорвалось с губ Гаитэ, но в ответ он только оскалил в усмешке, куда больше похожей на оскал, чем на улыбку, зубы.

— Полагаю, смерд, ты хочешь получить работу? — обратился к проходимцу он, щуря глаза, отчего вокруг них пролегли выразительные лучики. — Но, чтобы служить самой императрице, нужно представлять себя нечто больше, чем ничто. На что ты способен, парень? Если ты, конечно, парень? Давай, покажи!

Взгляды мужчин встретились. Один глядел с вызовом и любопытством, второй — мрачно и обречённо.

— Ну же? Или ты хочешь, чтобы я велел выкинуть тебя на улицу немедленно? Всякая шваль мне не нужна.

Прежде, чем Торн успел договорить, Кастанэ крутанулся, отклоняясь назад, уходя от угрожающего ему оружие и в следующую секунду неведомо откуда взявшихся в его руках два клинка нацелились на горло противника, заставив сердце Гаитэ испуганно оборваться.

— Ого! — фыркнул Торн. — Неплохо!

Гаитэ не разделяла его веселья. Они с проходимцем были наедине, стража — за дверью. Беспечный Торн явно не до оценивал серьёзность угрозы.

— Ты проворней, чем я думал! — продолжал криво ухмыляться Торн, игнорируя холодный и острый кончик металла, не позволяющий ему опустить голову, из опасения получить второй рот, чуть ниже подбородка. — Слишком проворен для обыкновенного мужеложца.

— Значит, я необыкновенный, — прохрипел Кастанэ. — Вы для императорского сыночка тоже ничего дерётесь.

Торн рассмеялся.

Несмотря на обмен любезностями, ни один, ни другой противник не спешили отвести клинок.

— А ты дерзок. Слишком. Если учесть, что я тот, кто будет платить тебе жалование.

— У меня уже есть хозяин.

— Сколько бы он тебе не платил, я заплачу вдвое.

Гаитэ почудилось, что Кристоф слишком напирает на рукоять своего меча.

— Довольно! Опусти оружие! — сорвалось с её губ.

К её удивлению, Кристоф послушался безоговорочно.

— Как прикажите, миледи, — потом он вновь повернулся к Торну. — Вынужден отказать, сеньор. Я дал слово служить сеньорите, пока не выплачу долг жизни.

— Вот и отлично! В этом наши желания совпадают. Я буду платить тебе за то, чтобы ты служил ей. Но если ты не справишься, если навредишь хоть в малом, я найду тебя из-под земли, и ты пожалеешь о том, что не умер сегодня.

Кристоф снова поклонился:

— В угрозах нет нужды, сеньор. Я дал слово и сдержу его.

— Вижу, ты ловкий и верный. Но достаточно ли ты умный?

В отличие от Кристофа, Торн и не думал опускать оружие. Уличив момент, когда тот отвлёкся, он обезоружил его, выбив клинок из рук. В следующее мгновение острый локоть прижал слугу к колонне, а приставленный к рёбрам клинок не давал даже вздохнуть без опасения быть выпотрошенным.

Торн, как все Фальконэ, никому не прощал своего поражения. И всегда стремился взять реванша, заставить заплатить противника ли, соперника, двойную цену.

— Я далеко не глуп, сеньор. Я понял из ваших слов, что мы может послужить одной и той же цели. Не убивайте меня. Я нужен вам.

— Торн! Пожалуйста! — взмолилась Гаитэ, отнюдь не уверенная в том, что её будущий муж не прирежет её протеже, словно рябчика к ужину.

— Глупо уничтожать то, что может принести пользу, — медленно выдохнул Кристоф, медленно поднимая руки в знак смирения и подчинения.

Торн приблизил своё лицо к лицу противника почти так же, как перед тем нависал над Гаитэ. Движения его были полны силы, удали и страсти, не сексуальной, но полной агрессии и азарта.

— Торн! — снова позвала его Гаитэ. — Прекрати! Ты пугаешь меня.

Он повернул голову, по-прежнему по-волчьи скаля зубы:

— Почему бы мне его сейчас не убить? Он посмел поднять на меня руку.

— Потому что я прошу тебя об этом! Не убивай! Ну не затем же я вытащила его из лап палача, чтобы ты оросил его кровью пол перед моей спальней!

Вопреки её ожиданиям, Торн внял её просьбе и медленно отодвинулся от намеченной жертвы, всё ещё крепко зажимая клинок в руке. Должно быть в надежде, что Кристоф нарвётся на неприятности неосторожным действием.

— Ты говорил, что моя жена не найдёт второго такого верного слугу, как ты? — хмыкнул он. — Готов повторить свою клятву?

— Да, — уверенно кивнул Кристоф.

— А я могу быть уверен, что твой клинок никогда не обернётся против меня самого?

— Если ваш клинок не будет угрожать моей госпоже — никогда.

— Хорошо. Тогда поговорим об условиях?

— Поговорим, — кивнул Кристоф.

— Они просты. Видишь ли, я сделаю всё возможное чтобы отговорить моего отца от одного предприятия, но, если не получится… рядом с этой светлой жемчужиной будет весьма безжалостный тип, а мне, скорее всего, не дадут возможности быть рядом. Поэтому ты будешь в той поездке моими руками, ушами и глазами.

— Буду охранять госпожу, как святыню, Ваша Светлость, — кивнул Кристоф.

— А я не поскуплюсь на оплату за верную службу.

— Договорились. Маркелло! — позвал Торн.

— Да, мой господин? — тут же возник в дверях верный, как пёс и неотъемлемый, как тень, старый слуга принца.

— Проводи этого человека в людскую. Пусть о нём позаботятся. Выдадут одежду, снаряжение и жалованье.

— Да, мой сеньор.

— Ступайте.

Оставшись наедине, молодые люди обменялись взглядами.

Торн улыбнулся Гаитэ. Он подошёл ближе. И снова от его взгляда Гаитэ окатило холодом и, одновременно, опалило жаром.

— Если с тобой случится беда… — медленно проговорил он, коснувшись её щеки. — Моя жизнь тоже сладкой не будет.

Гаитэ усмехнулась, правильно поняв намёк:

— Как ваше самочувствие, мой принц?

— Гораздо лучше, чем я смел надеяться. Твои порошки, волшебница, оказались действенней чем всё, чем подчивал меня лекарь.

— Не спешите расслабляться. Болезнь коварна.

— Как и всё, связанное с любовью? — он притянул её к себе, обнимая. — Не буду расслабляться. Обещаю сделать всё возможное, чтобы к вашему приезду быть полностью здоровым и во всеоружии. Да, кстати об оружии? Вы добились от Тигрицы того, зачем ездили?

— Да.

— И что это было?

— Письмо.

— А что в письме?

— Требования к лордам оставаться верными вассальной клятве, что они принесли нашему дому. И верности вашей покорной слуге — как его главы, разумеется.

— Неужели наша воительница так быстро сдалась?

— Не быстро. Кроме того, ваш отец обещал, что условия содержания моей матери улучшатся, если она проявит покорность и сговорчивость.

— Когда моему отцу что-то нужно он мастер обещать. Правда, когда нужна в чём-то отпадает, он так же легко забывает о данном слове.

Гаитэ испуганно вскинула глаза:

— А когда надобность во мне отпадёт к чему мне готовиться?

— К свадьбе, конечно же! В вас, моя дорогая, надобность будет всегда.

— Если бы только я могла этому верить, — вздохнула Гаитэ. — Да могу ли? Когда вы получите всё, что хотите, не бросят ли меня в застенок рядом с матерью?

— Этого можете не опасаться. Вы слишком ценны, моя дорогая. В нашем с вами случае гораздо проще быть честным, чем воевать с разъярённой страной. Не говоря уже о том, что я хочу вас.

— Хотите?

— Так сильно, как только мужчина может хотеть женщину. Разве вы всё ещё сомневаетесь в этом? Будь моя воля, да я бы женился бы на вас хоть завтра! Может быть, удастся убедить отца сначала сыграть свадьбу, а потом уже отправляться в этот проклятый поход во главе с моим проклятым братом!

При упоминании о последнем Торн злобно скрипнул зубами.

— Не думаю, что следует всё усложнять и настраивать отца против себя, переча его воле. Я сделаю то, что он желает. В конце концов, так будет лучше для всех.

Глава 14

Дождь продолжал лить. Возможно, особенности местного климата или аномалия, но у Гаитэ создавалось ощущение, словно она попала в мутное подводное царство — холодное, бесконечное, тревожное.

В комнаты принесли жаровни, призванные хоть в какой-то степени разогнать влагу и сохранить тепло. Сердце Гаитэж тревожно ныло, ведь улицы города были полны теми, у кого не хватало денег даже на крышу над головой, не говоря уже о дровах или лучинах!

— Какая холодина! — причитала служанка. — Боюсь, как бы снег не пошёл! Повсюду дурные предзнаменования. Говорят, статуи святых в храмах плачут кровавыми слезами. А ведь сезон гроз ещё даже не начался!

Гаитэ сообщили, что её желает видеть император.

Коридоры были заполнены людьми. Она понятия не имела, кто они и что здесь делают, но самолюбие приятно грело неприкрытое восхищение, светившееся во взглядах мужчин.

Стражники раздвинули алебарды, пропуская в частные императорские покои и Гаитэ замедлила шаг, с любопытством рассматривая обстановку. Под светильниками сверкали драгоценными камнями статуи, стены и потолки обильно разукрашены красками, яркими даже в такой тусклый, тоскливый день.

Почувствовав чьё-то приближение, Гаитэ, обернувшись, встретилась взглядом с Сезаром.

— Добрый вечер, сеньорита Рэйв. Вы поразительно хороши сегодня, — кивнул он приветливо.

— Благодарю за комплимент, — как можно прохладней ответила Гаитэ.

— Кажется, вы не рады встрече? Всё ещё сердитесь на меня?

Она предпочла пропустить вопрос мимо ушей:

— Торн — он уже пришёл? Или будет позже?

— Жаль вас огорчать, но Торна на ужине не будет. Приглашены только мы с вами, — со странной, показавшейся ей крайне неприятной, улыбкой молвил Сезар. — Отец отослал его.

— Как отослал? — нахмурилась Гаитэ. — Куда?

— Не могу утолить вашего любопытства. Увы, но я и сам этого не знаю. Отец не счёл нужным уведомить меня о своих целях и планах, он часто так делает. Но могу с уверенностью заявить, чем бы это дело не было, оно связано с семьёй и с выгодой.

Сезар явно наслаждался создавшимся положением и лёгким замешательством Гаитэ.

В какие игры играет Его Величество Алонсон? Почему, объявляя о её помолвке с одним сыном, упрямо оставляет её в обществе другого? Возможно, предупреждения матери были более, чем обоснованы? Фальконэ коварны и бесчестны, они могут попытаться заполучить с её помощью власть во всё ещё подвластных Рэйвам землях, но, вместо того, чтобы сделать законной женой старшего сына, постараться скомпрометировать и оставить на положении официальной любовницы младшего. Сезару не привыкать играть грязные роли. Бесчестия он не боится.

«Мне следует быть очень осторожной, — напомнила себе Гаитэ, — я словно иду по тонкому льду».

— Для чего ваш отец пригласил меня? Чтобы узнать результаты миссии, с которой отправлял меня к матери?

— Сомневаюсь. О том, что всё прошло успешно, мы и так знаем. Вашей матери, впрочем, как и любой женщине, дай только повод сдаться…

Блестящими глазами Сезар смотрел на Гаитэ, как будто дожидаясь возражений с её стороны. Он словно провоцировал. Гаитэ решила не обманывать его ожиданий:

— Женщины, вообще-то, бывают очень разные, но, когда находишься в тех условиях, в каких сейчас пребывает моя мать, простительно пытаться изменить собственную участь к лучшему. Особенно, когда осознаёшь, что сопротивление уже ни к чему не приведёт.

Сезар кивнул:

— Мы ещё несколько часов назад получили известие о том, что вы успешно справились с заданием. Торн был рад лично сообщить об этом отцу.

— Если ваш отец не ждёт от меня отчётов, зачем же я здесь?

— За тем, чтобы разделить со мною чудесный ужин.

— С вами?..

— Почему вы спрашиваете об этом таким тоном? Что плохого в том, чтобы отобедать в приятной компании?

— Здесь?!

— А почему нет? Я сын моего отца и всё, что принадлежит ему, рано или поздно станет принадлежать мне.

— Вам? А как же мой муж?

— Рискну напомнить, вы ещё пока не замужем.

Гаитэ чувствовала, как от гнева на лице вспыхнул горячий румянец. Щёки словно огнём жгло, когда Сезар, рассмеявшись, обронил:

— У вас всё ещё есть шанс сделать правильный выбор между братьями.

— Это становится невыносимым! Вы что? Насмехаетесь надо мной?

— Насмехаюсь? — похоже удивление Сезара было искренним. — Почему?

— Рискну напомнить, — стараясь как можно ближе скопировать его тон и интонации, проговорила Гаитэ, — что вы, в отличие от меня и вашего брата, уже женаты.

— Что ж, вы правы! Давайте оставим пока мои планы на далёкой будущее и просто отведаем деликатесов? Как видите, я решил обойтись без общества слуг и лизоблюдов. В любых других покоях это было бы невозможно без урона для вашего честного имени, но здесь… все знают, что мой отец может появиться в любую минуту и никто не посмеет заподозрить нас в адюльтере. Видите, я пекусь о вашей репутации словно добрый крестный дядюшка? Ну а сейчас, разделите со мной радость — вкусите прелести этой замечательной фаршированной утки и тонкого вина?

Сезар отодвинул высокий стул, больше похожий на трон, от заранее сервированного стола.

— Подавать буду сам, — пообещал он.

Гаитэ не знала, как себя вести. Больше всего на свете ей хотелось сбежать, но самое грустное — какая-то часть её была не прочь здесь остаться и это заставляло злиться на саму себя.

— Я не голодна, — отрезала она. — Благодарю за приглашение, но, пожалуй, лучше вернусь к себе. Будущему императору, — с иронией заметила она, — не пристало прислуживать.

— А раз я император, так и не смей мне перечить! — резко произнёс Сезар.

Удивлённая такой вспышкой Гаитэ молча воззрилась на младшего из Фальконэ.

Сам поняв, что перегнул палку, он деланно засмеялся, пытаясь обратить всё в шутку:

— Прошу вас сесть, сеньорита.

— Если так звучат ваши просьбы, боюсь даже представить, какого это — выслушивать ваши приказы.

Гаитэ и не подумала выполнять то, что от неё требовали. По-птичьи резкое и тонкое лицо Сезара потемнело от гнева, но тон его оставался деланно легкомысленным:

— Боитесь растолстеть до свадьбы и огорчить моего брата? Уверяю вас, для него одинаково привлекательным как толстушки, так и такие большеглазые тонкие феи, вроде вы. Толстушки ему нравятся даже больше — они, по его словам, полнокровнее.

— Вы оскорбляете меня при каждой встрече вряд ли случайно?

— Оскорбляю? О чём вы?

— Да бросьте! Вы далеко не такой солдафон, каким пытаетесь выглядеть. Значит, говорите гадости осознанно. Но дело не в этом. Если вас это развлекает, я могу и потерпеть, но мне представляется, для нас обоих будет лучше, если вы сразу изложите: зачем я всё-таки здесь?

— Вы не допускаете возможности того, что мне просто приятно ваше общество?

— Нет.

— А зря, — пожал он плечами, сам усаживаясь за стол. — Мне не очень приятно сидеть в присутствие дамы, но вы же не оставляете мне выбора? Я весь день не ел, голоден, как волк, и откладывать приём пищи больше не намерен.

— О! Если всё дело в этом, рада пожелать приятного аппетита.

— Благодарю, — с приятной улыбкой кивнул Сезар.

Разломив утку прямо руками, он принялся есть её с жадностью, какой вряд ли ожидаешь увидеть у аристократа. Видимо, правда был голоден? Или пытался шокировать?

Сезар ел, нарочито активно двигая челюстью, а Гаитэ продолжала стоять посредине комнаты, не сводя с него глаз. Она тоже делала это нарочно, не рассчитывая, впрочем, что как-то подействует. Но, к её удивлению, подействовало. Сезар занервничал.

Проявлялось эта нервозностью в движениях и в волчьем, остром взгляде. Тряхнув головой, отчего густые волосы взметнулись над плечами тёмным облаком, он хмуро уставился на Гаитэ в ответ:

— Вы меня ненавидите из-за вашей матери? — неожиданно спросил он.

Гаитэ едва уловимо пожала плечами, не отвечая.

— Вы понимаете, что любой другой на моём месте попросту казнил бы её? Я же предпочёл сохранить ей жизнь.

— Зачем?

Ей померещилось или в чёрных глазах промелькнуло удивление?

— Зачем?.. То есть — как это «зачем»? То есть, вы не рады? — удивлённо распахнул он глаза.

— Мы с матерью едва знаем друг друга. Для неё я всегда была пустым местом, но её страдания меня всё же не радуют. Однако суть моего вопроса в другом. Почему вы поступили так, как поступили? Что заставило вас проявить снисходительность? Судя по слухам, подтверждённым тем, что я наблюдала, к милосердию вы не сильно склонны?

— Вообще не склонен, — подтвердил Сезар, наполняя бокал вином. — Но лишать женщину жизни для мужчины всегда труднее, чем убить другого мужчину в бою. В бою вообще убивать легче всего, а ваша мать… я рад, что отец не отдавал прямого приказа казнить её.

— А если бы приказал?

Их взгляды встретились. Во взгляде Сезара промелькнуло сожаление о том, что правда, возможно, ранит Гаитэ.

— Если бы приказал, мне пришлось бы выполнить приказ. Мой отец не только отец, он, в первую очередь, император. Несправедливо ненавидеть меня за то, что я хороший солдат.

— Я не за это вас ненавижу. Вернее, я вообще не ненавижу вас, — нервно передёрнула плечами она.

— Рад слышать! — с энтузиазмом взмахнул руками Сезар. — В ближайшее время мне и вам предстоит сотрудничество. Для всех будет только лучше, если мы подружимся. Мы ведь скоро станем одной семьёй.

— Мысль о том, что я стану женой вашего брата больше не торчит костью в вашем в горле? — насмешливо приподняла брови Гаитэ. — Что ж? Может быть, родственниками мы и будем, но точно не станем друзьями.

Лицо Сезара мгновенно потемнело, будто внутри погасла свеча.

— Но вы же только что сказали, что не ненавидите меня? Солгали?

— Ненависть — сложное чувство. Как правило, его нужно заслужить. Пока же вы мне просто антипатичны. Надеюсь, так это и останется.

— Не надейтесь, — резко бросил Сезар. — Я люблю сложные, противоречивые чувства. И, клянусь жизнью, я заставлю вам либо любить себя, либо ненавидеть!

— Как будет угодно Вашей Светлости, — отозвалась Гаитэ. — Теперь я могу идти?

Сезар недовольно свёл брови. Губы его вытянулись в ниточку, отчего выражение лица сделалось угрожающим.

— Нет, — от его ледяного тона, казалось, падающие дождевые капли на миг превратились в льдинки, а в комнате словно бы даже сделалось тише. — Перестаньте уже испытывать моё терпение и сядьте!

Прозвучало это неоднозначным приказом.

Сопротивляться значило искушать судьбу и давать повод этому человеку приблизиться к себе. Гаитэ предпочла сохранить достоинство и дистанцию. Подметая дорогие ковры пышной юбкой, прошла к столу и села как можно дальше от Сезара.

— Так лучше, Ваша Светлость? — её тон был сама вежливость.

Правда, проявляемая покорность была столь откровенно натянута, что это не могло не бросаться в глаза.

— В походе вы окажетесь в полной моей власти. Вам не кажется, что с вашей стороны разумней сохранять мир?

— Мне расценивать ваш вопрос как угрозу? Но всё не совсем так, как вы говорите. В дороге, безусловно, моя жизнь будет в ваших руках, но, как только мы достигнем границ Рэйва…

Чёрные глаза Сезара полыхнули столь яростно, что сердце Гаитэ сжалось от страха. О нём ходили дикие слухи. И сейчас, глядя на искажённое яростью лицо можно было поверить, что слухи правдивы.

— Как только мы достигнем границ Рэйва, сударыня? — ноздри его тонкого птичьего носа трепетали от гнева. — Что будет дальше?

Гаитэ зачем-то взяла в руки вилку и нарисовала воображаемый узор на скатерти.

— Торн не скрывал от меня того факта, что у вас недостаточно сил, чтобы взять замок в том случае, если лорды снова взбунтуются.

— Это не проблема. Я найму больше людей, — высокомерно передёрнул плечами Сезар.

Но Гаитэ видела, что бравада его ложная.

— В случае гражданской войны вам потребуется не меньше десяти тысяч солдат. А времени, чтобы найти так много жестоких и смелых людей, готовых не только продаться, но и отработать полученные деньги, нет. Но есть одна женщина, за которой люди готовы следовать, сохраняя пусть сомнительный и непрочный, но мир. Неужели вы столь глупы и мелочны, что готовы поставить под угрозу всё, что провозглашаете приоритетом в политике, лишь бы указать мне на место, которое считаете моим?

Гаитэ с удивлением наблюдала, как Сезар резко наклонил голову, сжимая пальцами виски, словно от озвученной проблемы обострилась и без того долго терзающая его мигрень.

— Вы изображаете меня каким-то деспотом, сударыня. Почему на все мои попытки сблизиться, найти общий язык, подружиться, вы отвечаете очередной колкостью?

Гаитэ не сдержала внезапно охватившего её веселья, прорвавшегося смехом:

— Подружиться?.. Ваша Светлость, помимо военных талантов пытается овладеть искусством дипломатии?

Улыбка сошла с её лица. Гаитэ вновь напустила на себя строгий и серьёзный вид.

— Мы с вами давно не дети, сударь, а ваши попытки к сближению вовсе не так невинны, как вы тут пытаетесь изобразить. Вы оскорбляете этим меня и провоцируете очередную ссору с вашим братом.

— Даже так? Что ж! Оставим дружбу и дипломатию, — с жестокой усмешкой, которую уместнее было бы назвать гримасой, процедил сквозь зубы Сезар. — Если ваши герцоги посмеют не подчиниться мне вновь, я уничтожу их. Сотру в порошок. И для этого мне потребуется не десять тысяч человек, а всего десять. Я перевешаю у вас на глаза всех ваших генералов. И учтите, это будет далеко не так изящно, как тот поединок, который вы имели честь наблюдать. А потом я отвезу вас обратно к моему брату. Но когда вам будет нечего предложить императору Алонсону, большой вопрос, останется ли ваша помолвка с Торном, нигде не озвученная, в силе? Или вас вышвырнут из дворца как блудливого котёнка? Вот тогда любое моё предложение, даже стать простой содержанкой, возможно, не покажется таким уж возмутительным? Вы согласитесь на всё, что угодно, лишь бы продолжать жить в роскошном дворце, а не торговать собой на улице.

Гаитэ, не веря своим ушам, смотрела в тонкое лицо, горящие злым огнём глаза и с трудом подавляла желание плюнуть на всю эту красоту небесную самым что ни на есть простым, как у кухарки, способом.

Но, естественно, сдержалась. Она же не кухарка. Да и уверенности в том, что в ответ её не размажут по столу ровным слоем, тоже не было.

— Вы молчите? — с деланным удивлением вопросил Сезар. — Не возражаете? Вы что, не верите в любовь моего брата?

— Я нисколько не обманываюсь на счёт чувств вашего брата ко мне, вернее, их отсутствия. Но — вы? Вы не понимаете, что, говоря подобные вещи демонстрируете мне не силу, а слабость?

Сезар непонимающе сдвинул брови, нарочито вальяжно разваливаясь на стуле в позе хозяина жизни.

— Счастливые люди никогда не бывают столь желчными по отношению к другим. Сильные мужчины никогда не запугивают женщин. Тот, у кого всего много, не станет позорно мелочиться. Вы ведь прекрасно знаете, чего стоите, правда? Как бы не пыжились, не выпячивали сейчас вперёд грудь колесом словно индюк на скотном дворе, в глубине души вы, как и всякий из нас, знаете себе подлинную цену. Великий воин? Прославленный полководец? Да я вас умоляю! Вы всего лишь избалованный папочкин сынок, на чьи военные компании уходят все средства государственной казны. Ваши траты ничем не ограничиваются. Да при таких условиях любой конюх станет героем войны! А ваша величайшая победа? Всего лишь победа над женщинами. Вы обманываете нас, используете и, в лучшем случае, выбрасываете вон, а в худшем запираете в клетку. Вы злобный и жалкий неудачник. Вечный младший брат.

Сезар медленно поднялся со стула. Рука Гаитэ непроизвольно потянулась к серебряному ножу, пальцы сжались на рукоятки.

— Это чтобы убить меня? Или перерезать себе глотку? — тихо прорычал он, задерживая взгляд на столовом приборе.

Он вышел из-за стола и твёрдым шагом двинулся вперёд, оттягивая воротник от своей шеи:

— Если я так плох, а вы так смелы, сударыня, можете сделать то, что желаете. Давайте! Станьте той, кто, наконец, посмеет применить оружие против Сезара Фальконэ!

Он рывком сорвал девушку со стула, поднимая на ноги. Пальцы так больно сжали предплечье левой руки, что Гаитэ болезненно охнула. Боль в кисти была более глухой, отдалённой, словно не до конца принадлежала телу. Железный захват не давал возможности даже пальцев разжать.

Приставив зажатый в её ладони нож к собственному горлу, Сезар с ненавистью, вызовом и презрением, сверху вниз глядел на Гаитэ.

Казалось дикой, необузданной яростью пропитан сам воздух между ними. Каждая мышца, каждая клеточка его сухопарого тела, твердого словно железо, словно сплетённого из мышц и сухожилий, излучала страсть, гнев, огонь.

— Что же ты не торопишься дать волю ярости? — рычал он.

«А вот он меня сейчас точно убьёт», — с ужасом подумала Гаитэ.

Не разжимая рук, Сезар сделал шаг вперёд, вынуждая Гаитэ отступать, чтобы сохранить хотя бы ту минимальную дистанцию, что оставалась между ними.

— Я заставлю проглотить каждое гневное слово, сорвавшееся с губ, — пообещал он. — Ты будешь любить меня, покорно и робко, как рабыня, которой ты, по сути, и являешься!

— Думаешь, если закуёшь меня в кандалы, станешь милее? — хоть и перепуганная, Гаитэ находила в себе силы шипеть и огрызаться.

— Да, кандалы осложняют отношения, не спорю. Но и придают им невероятную пикантность. Только посмей предать меня, — он толкнул её и Гаитэ ударилась спиной о стену.

Отступать было больше некуда.

— Только сделай попытку, и я получу полное право тебя убить.

— Тебе не привыкать. На твоих руках много крови. Моя уже ничего не изменит.

На лбу Сезара вздулись вены, глаза сверкали.

«Убьёт вряд ли, — пронеслась шальная мысль, — но точно ударит».

Но он сдержался, отступая.

— Отправляйся к своему будущему мужу, Гаитэ, и, если повезёт, он поделится с тобой своим Ожерельем Любви.

— Если это случится, Ваша Светлость, клянусь быть куда более сговорчивой, чем сегодня.

— Пошла вон!!!

Гаитэ, поняв, что ещё немного и…

Словом, просить себя дважды она не заставила и почти бегом рванула к дверям.

Не успела она домчаться до дверей, как те распахнулись, и она с ходу оказалась в объятиях Торна. Гаитэ, столкнувшись с ним, чуть не упала и мужчина вынужденно, по инерции поддержал её.

Глаза Торна вспыхнули, лицо дрогнуло в недоброй усмешке. Он мгновенно оценил и растрёпанный вид своей невесты, и разгорячённый — брата, следующего за девушкой, как коршун за голубем.

Как и Гаитэ, Сезар не успел сбавить шага, когда старший брат, отшвырнув девушку за спину, со звоном выхватил шпагу.

Глава 15

Через секунду острый кончик клинка упёрся Сезару в грудь, прямо против сердца, заставляя того замереть на месте.

На губах Торна играла недобрая, зловещая усмешка:

— Я заказал у оружейника новый клинок для дуэли, брат, — обманчиво мягким тоном проворковал он. — Тонкий и такой же острый, как наша братская любовь.

На лице Сезара растерянность сменилась замкнутостью. Он выжидающе смотрел на Торна:

— Не терпится проверить его в деле?

Торн отвёл лезвие шпаги вверх, а потом несколько раз крутанул кистью, заставляя оружие со свистом рассекать воздух:

— Слышишь, как поёт? — почти влюблённо пропел он.

А потом отсалютовал, приглашая Сезара встать в позицию.

Тот коротко кивнул и вытянул одну из шпаг, отдыхающую в подставках, стоявших вдоль стен у входа в императорские палаты, в свой черёд разрезая воздух перед собой, отвечая на брошенный вызов.

— Что вы делаете? — сдавленно выдохнула Гаитэ, прижимая руки в взволнованно поднимающейся груди.

Корсет затруднял дыхание, она задыхалась.

— Прекратите!

Но кто её слушал?

— Ты оскорбляешь меня раз за разом, — заявил Торн Сезару.

Глаза его превратились в две угрожающие, недружелюбные щёлочки.

— Чем? — невозмутимо откликнулся Сезар.

И непроизвольно дёрнулся, когда клинок Торна, взлетев столь быстро и точно, что глаз не успел отследить мгновенное, как у нападающей кобры, движение, упёрся ему в горло.

— Тем, что смеешь поднимать на мою женщину не только взгляд, но и руку.

Схватив клинок голой рукой, Сезар отвёл его в сторону, не обращая внимание на обогревшиеся кровью пальцы:

— Отец запретил нам драться, — проговорил он, вынужденный отступать.

На миг опустившееся лезвие, прокрутившись колесом, вновь поднялось вверх, по-прежнему нацеленное на него, словно зверь, вот-вот готовый сорваться с поводка.

— Считай, что это шутка, брат, — засмеялся Торн.

— Шутка? — фыркнул Сезар.

— Конечно! Такая же, как твои ухаживания за моей невестой. И угрозы, которые ты, кажется, решил источать в её адрес. Ты ведь не всерьёз решился на то и другое?

— Ты явно что-то путаешь. Я не угрожаю зависящим от меня женщинам. И не дерусь с тем, кто вряд ли сумеет защитить себя.

— О! Меня снова оскорбили. Как вижу, ты всё-таки решил поссориться всерьёз?

Без всякого предупреждения Торн атаковал. Зазвенели клинки и через секунду у горла Сезара вновь дрожал клинок, уже не острым, тонко заточенным концом, а рубящей стороной лезвия.

Гаитэ дрожала от напряжения, но надежда на благоразумие обоих Фальконэ всё ещё теплилась в её сердце.

В тоже время она была благодарна Торну за то, что он вступился за неё. То, что он готов был сражаться за неё, грело душу. Лишь бы не перегнул палку!

Атаковал Торн, яростно, страстно, не просто с азартом — с неприкрытой ненавистью, словно давая выход гневу, которого, судя по взятому темпу, в нём накопилось немало.

Сезар ушёл в глухую оборону. Гаитэ не могла понять, то ли он намеренно держится лишь контратаки, то ли взятый Торном темп не оставлял ему иного выбора.

Последняя надежда на то, что поединок будет носить состязательный характер покинула Гаитэ, когда Торн принялся с размаха наносить колющие удары, пытаясь достать противника. Сезар увёртывался с явным трудом.

— Да перестаньте же! — заломила она в отчаянье руки.

На пол полетела мебель — Сезар пытался соорудить между собой и противником искусственный заслон, который Торн легко его перемахнул.

— Стража! — завопила Гаитэ не своим голосом, когда, после очередного взмаха шпаги Торна на белой рубашке Сезара расцвела алая клякса. — Стража! Ко мне! Сюда!

Гвардейцы вбежали, но вместо того, чтобы разнять дерущихся, застыли рядом столбом. Никто не решался вмешаться в драку принцев.

— Да сделайте же хоть что-нибудь! — вне себя от гнева и отчаянья воскликнула девушка, понимая, что сейчас один из Фальконэ убьёт другого прямо у неё на глазах.

В ловкости и сноровке Сезар и Торн не уступали друг другу. Торн был мощнее и сильнее, Сезар — выносливей и подвижней. Каждый знал свои сильные и слабые стороны, поэтому Сезар и стремился затянуть поединок, чтобы противник выдохнулся, а Торн, в свой черёд, пытался достать соперника как можно быстрее, пока силы оставались при нём.

Сезар постарался атаковать, но добился лишь того, что очередным мощным ударом старший брат выбил оружие из его рук. Сталь зазвенела о каменные плиты, и снова жаждущий напиться крови меч Торна замер напротив сердца младшего Фальконэ.

В комнате стало очень тихо. Все забыли, как дышать. Братья, тяжело дыша, глядели друг другу в глаза. Их лица были искажены такими яркими эмоциями, словно все дьяволы гнева вселились им в сердце.

Все ждали, что вот-вот Торн опустит или отведёт шпагу в сторону.

— Если ты убьёшь меня, отец не простит, — сдавленно прохрипел Сезар.

Глубоко в душе Гаитэ не могла не радоваться тому, что Торн взял вверх, но смерти Сезара она никак не желала, поэтому облегчённо выдохнула, когда, он отшвырнул клинок в сторону, словно желая избавить себя от возможности поддаться искушению воспользоваться оружием.

В следующее мгновение кулак Торна ударил в тонкое птичье лицо Сезара.

Снова, снова и снова.

Время замедлилось. Всё сделалось далёким, будто отодвинувшись. Толпа людей, гомонившая, подобно птицам на крыше, бессмысленно и бесполезно. Глухие звуки ударов. Залитое кровью лицо Сезара. А на месте Торна появился дикий, жуткий зверь, необузданный и кровожадный, совершенно потерявший над собой контроль, как тигр, вкусивший крови.

— Разнимите же их! Они убьют друг друга!

Собственный голос тоже показался далёким, не ей принадлежащим. Вопиющем в пустыне. Никто не посмел приблизиться к обезумевшему принцу, пойти наперекор его воле, взять на себя ответственность.

Оставалось сделать это самой.

— Торн! Остановись! — кинулась к нему Гаитэ, повисая на плече.

Он смахнул её легко, точно пушинку отшвырнув от себя. Гаитэ с глухим стоном повалилась на мраморные плиты, больно ударившись спиной. И только тут кто-то из толпы бросился между Сезаром и Торном, становясь между ними.

— Ваша Светлость, хватит! — тихо, но весомо проговорил Кристоф Кастэнэ. — Остановитесь. Довольно.

Торн замер, тяжело дыша, словно загнанный зверь. На лице его наконец проступило осознанное выражение, хотя ярость все ещё продолжала искажать его черты.

— Гаитэ! — протянул он руку, заставляя девушку испуганно шарахнуться в сторону. — Прости! Прости! — тянул он к ней окровавленные пальцы. — Я не хотел тебя обидеть. Я не отдавал себе отчёта… ну же, милая? Возьми меня за руку!

Страх отступал, вслед за схлынувшей волной безумия, но его горький привкус его держался солью в горле.

Гаитэ не смогла заставить себя прикоснуться к руке Торна. Она поднялась самостоятельно, не сводя взгляда с тонкого, хоть и иначе, чем у Сезара, большеглазого, красивого лица будущего мужа. Словно взглядом пыталась удержать, не дать ему к себе приблизиться.

В сторону Сезара смотреть было ещё страшнее, но сделать это было необходимо.

— Святые духи! — простонала она. — Что ты наделал, Торн? Ты убил его! — в отчаянии вцепилась она в плечо мужа, комкая рукав потемневшей от пота, рубашки.

— Так ему и надо. Он перешёл все границы, — голосу Торна не доставало уверенности.

Кристоф, опустившись на колено, приложил сначала ухо к разбитым губам Сезара, потом пальцы к тыльной стороне кисти, где тонкой нитью, но продолжался биться пульс.

— Успокойтесь, госпожа. Он дышит.

— Что за толпа?! Что тут творится? — прозвучал, как гром, голос императора, не нашедшего лучшего времени чтобы вернуться домой.

Гаитэ с трудом подавляла в себе желание втянуть голову в плечи и нырнуть в толпу стражников и служанок, наводнивших императорские покои. Но это было бы глупо и безрезультативно, от обличительного императорского взгляда её бы это точно не уберегло. Так что всё, на что её хватило, это стоять неподвижно, изо всех сил стараясь держать спину ровно, не сгибаться под гнётом тяжести обвинительных взглядов, обращённых к ней со всех сторон.

Бледный, с горящими глазами и каменным лицом, Алонсон медленно пошёл вперёд, продвигаясь вглубь комнаты. Послышались быстрые, лёгкие, словно бы детские шаги и в палату белоснежным вихрем влетела Эффидель.

Влетела и замерла, прикрывая рот ладошкой. Глаза её наполнились ужасом при виде разбитого лица Сезара, находящегося в бессознательном состоянии, потом полыхнули гневом, обратившись в сторону Торна.

— Ты!.. — начала она, было, но смолкла под взглядом отца.

— Выйдите все вон, — негромким, но не допускающим возражения голосом, велел Алонсон. — Ты, — кивнул он в сторону Кристофа, — ступай и немедленно приведи моего личного врача. Вы ещё здесь? — повысил он голос.

Всех словно вихрем сдуло. Сразу стало просторней и словно темней, будто каждый из присутствующих светился собственным светом и без него одним лучиком стало меньше.

Эффидель бросилась к Сезару, глотая слёзы, укладывая его голову к себе на колени и гладя по волосам.

— О вас далеко шла громкая слова, леди Рэйв. Будто бы вы умеете разводить людские хвори руками? — негромко, словно боясь расплескать кипящий в душе гнев, проговорил император. — Это правда?

Гаитэ кивнула, отводя глаза в сторону.

— Именно за это вас когда-то и пытались признать ведьмой, верно?

— Верно, — подтвердила она.

— Окажите помощь моему сыну. Ему это сейчас будет совершенно не лишним.

Гаитэ, подобрав юбки и подоткнув их под колени, чтобы удобней и мягче было стоять, осторожно опустилась рядом с Эффидель.

Глаза девушки были полны слёз. Судя по всему, за брата она переживала вполне искренне.

— Позвольте ваш платок? — протянула она руку. — Мне нужно смыть кровь, чтобы увидеть всё картину целиком и оценить тяжесть повреждений.

— Он едва дышит… — всхлипнула Эффи.

— Ему сейчас лучше оставаться без сознания, — заверила её Гаитэ. — Не переживайте. Редко кому удаётся всерьёз изувечить человека голыми руками, — постаралась успокоить она взволнованную девушку.

Но у самой дрожали руки. Впрочем, приступая к целительству, она всегда словно отрешалась от самой себя и собственных ощущений, будто её тело наполняло нечто иное, куда более светлое, мощное и сильное, чем сама Гаитэ.

У Сезара оказались сильно разбиты губы, но, судя по всему, зубы остались целы, основная часть удара пришлась выше. Челюсть тоже не пострадала, а вот нос, судя образующемуся отёку и затруднённому дыханию, был сломан. Под глазами начали наливаться синяки.

— Нужно приложить к затылку холод, — проинструктировала Гаитэ, — намочите полотенце холодной водой.

Закрыв глаза, она сосредоточилась, стараясь как можно быстрее впасть в транс.

Если бы её попросили описать то, что она видела и чувствовала в подобном состоянии, она вряд ли могла бы дать этому точное определение. Знание о заболеваниях и травмах как будто приходило извне, как бывает, когда читаешь книгу. Не картинка, а словно бы тайный шифр, система символов, который она давно научилась читать без всякого труда. Стоило впасть в транс, Гаитэ видела всё, словно на чёрно-белом чертеже.

На самом деле нос Торн Сезару всё же не сломал, лишь носовая перегородка искривилась, но в голове осталось несколько небольших гематом от удара, правда, хвала Святым Духам, ничего серьёзного и непоправимого. Даже без её вмешательства молодому человеку пришлось бы пролежать в постели несколько дней, потом дело всё равно пошло бы на поправку.

Мягко войдя в световые потоки, тянущиеся в том странном пространстве, куда Гаитэ всегда попадала в подобном состоянии, она протянула несколько целительных нитей через тело Сезара, и они закрыли тёмные пробои изнутри, стирая чёрные, грязные метки повреждений. Когда тёмных пятен не осталось, когда весь силуэт человека, лежавшего перед ней, начал светиться ровным платиновым свечением, Гаитэ «оттолкнулась» от поверхности, как делаешь, всплывая с большой глубины. Ощущения были весьма похожими.

Эффидель по-прежнему сидела рядом, держа на коленях голову брата, а Торн и Алонсон нависали над ними, изумлённо глядели на дело рук Гаитэ.

— Немыслимо! — выдохнул с восхищением Торн. — Ни следа побоев! Он выглядит так, будто спит.

Прозвучавшие слова были как ушат холодной воды, вернувший всех присутствующих с горних высей к миру сущему.

— Если Сезар и цел, то не твоими стараниями, брат! — гневно воскликнула Эффи.

Стоило ей шевельнуться, как Сезар пришёл в себя. Выглядел он так, словно потерял ориентацию в пространстве. Взгляд удивлённо метнулся от сестры к отцу, потом задержался на Гаитэ и тут память, судя по тому, как потемнели и без того чёрные глаза, вернулась. В них сверкнула молния гнева.

— Ты в порядке? — ласково спросила Эффи.

— Кажется, да.

Пошатываясь, Сезар поднялся, поддерживаемый сестрой.

— Мы рады, что всё обошлось, — проронил император, скрещивая руки на груди.

Братья отводили глаза и опускали голову под гнётом отцовского гнева, под которым угадывались печаль, боль и разочарование.

— Но нам хотелось бы знать, что на сей раз побудило вас сцепиться практически на глазах у прислуги, дав повод врагам лишний раз поливать грязью нашу семью?

— Отец! — принялся оправдываться Торн. — Сезар посмел от вашего имени вызвать мою невесту к себе! Он нагло приставал к ней! Сколько это будет продолжаться?! Как долго он будет испытывать моё терпение?!

Торн смолк.

Алонсон обратил гневный взгляд на младшего сына:

— Это правда?

— Конечно, отец, я бы… — снова начал Торн.

— Я не тебя спрашивал, — осадил его отец. — Сезар приставал к вам, Гаитэ? Он виновен в том, в чём обвиняет его брат? Отвечайте!

Гаитэ колебалась. Что сказать? Что будет правдой? В этот раз Сезар не делал столь прямых намёков на сближение, как обычно, и всё же…

— У Торна был повод быть недовольным поведением Сезара, Ваше Величество. Их Светлость в своём стремлении подружиться иногда действительно переходит черту.

— Бросьте громоздить слово на слово! — рявкнул Алонсон так, что на ум приходило внезапное и грозное рычание льва, столь же оглушительное, как раскаты грома. — Отвечайте прямо. Приставал или нет?

Колебаться, выбирать линию поведения, просчитывать правильность ходов было некогда. Гаитэ решила сказать правду:

— Он не приставал ко мне сегодня, но в прошлую встречу поцеловал меня. И предлагал рассмотреть его кандидатуру в качестве возможного супруга.

Она услышала, как Сезар зашипел, словно ядовитый змей, которому отдавали хвост.

— Довольно, — устало махнул Алонсо и Гаитэ замолчала.

— Вот видишь, отец! — дрожа от гнева, что едва сдерживал, вскинулся Торн. — И ты ещё смеешь настаивать на том, чтобы Сезар сопровождал Гаитэ в Рейвдэйл…

— Я сказал — довольно! — вновь обрёл полноту звучания голос Алонсона.

Император тяжёлой поступью дошёл до высокого кресла на возвышении, заменяющего в этом покое трон, и с трудом опустился, уронив руки со вздувшимися венами на резные подлокотники. Его взгляд, горький, как миндаль, перебегал с лица одного сына на другого, а те, хоть и пристыженные, всё никак не желали расстаться с воинственным пылом.

Алонсон кивком велел подойти сыновьям ближе, вытянув вперёд руку с перстнем, символизирующим его власть, призывая их к повиновению.

Торн, сжав челюсть и развернув плечи, всё же опустился на колено, коснувшись перстня губами, тем самым признавая над собой превосходство отца.

Взгляд Алонсо устремился к Сезару. Он ответил волчьим взглядом исподлобья, словно вопрошая и требуя одновременно — но чего? Пощады себе? Наказания брату?

— Значит, — протянул император, переводя взгляд с одного сына другого, — не желаете образумиться? Позволяете себе эту вражду перед лицом нарастающей опасности, — с осуждением покачал он головой. — Пытаетесь отнять друг у друга жизнь, словно нарочно играя врагам на руку? Чтобы рассчитаться с теми, кто предал нас — а это почти вся высшая знать Саркассора, — мы должны быть едины! Должны быть во всём заодно друг с другом. Наша задача — месть. Лорды будут подчиняться нам только в том случае, если станут уважать или, хотя бы, бояться. Да только подобное ваше поведение не способствует ни тому, ни другому!

— Я заставлю их считаться с нами, — процедил сквозь зубы Сезар.

— Не ты, а мы. Фальконэ. А ты, Сезар, — рука Алонсона легла на плечо к сыну и легонько сжала, — ты будешь нашим мечом. Ты отправишься в поход на Рэйвдэйл и вырвешь там последние ростки недовольства не одним, так другим способом. Заставишь каждого виновника, по очереди, испить последствия своих ошибочных действий. Не пойдут под нашу эгиду добром — бери силой! А вы, сударыня, — обернулся Алонсо к Гаитэ, — окончательно определитесь, кем хотите быть в будущем: Рейвдэлом или Фэйлом. Член ли вы нашей семьи или наш кровный враг. Тот, кто не подчинится, будет повержен, любое предательство — отмщено.

— Кем? — хмуро вопросил Сезар, не глядя на отца.

— Вами. Вместе вы — несокрушимая скала, сила! Но для того, чтобы стать этим, вам, мальчики, необходимо прекратить драку! Стать тем, кем должно — одной семьёй. Мы — едины! Только так, только вместе одержим победу. Если вы не в состоянии этого понять, сыновья, мы обречены на поражение. Перед нами лежит высокая цель — реформаторство прогнившего насквозь государства. Нужно вернуть Саркассору процветание, мир, былую славу. Но чтобы достичь цели нужно одержать победу над самым страшным врагом — самим собой! Отриньте ненависть, сыновья и станьте тем, кем я произвёл вас на свет — братьями! Едины — навек! Хочу услышать это от вас! — протянул к ним руки Алонсо, покрытые глубокими морщинами, но сложно было назвать их немощными или старческими.

Торн и Сезар обменялись неприязненными взглядами. Сама необходимость лицемерить вызывала у обоих глубокое отвращение. Или, возможно, они не желали давать клятву, в исполнении которой сомневались?

— Ну же! — возвысил голос Алонсо. — Дайте мне ваши руки!

С неохотой, но Торн и Сезар выполнили требование отца.

— Поклянитесь, здесь и сейчас, дорожить друг другом, беречь друг друга, любить — быть семьёй.

Свет закатного солнца пробивался в высокие стрельчатые окна, ложась пожарным отблеском на лица.

— Клянусь, — первым проговорил Торн.

— Клянусь, — сдавленно вторил ему Сезар.

— Ну, вот и хорошо, — откинулся в кресле Алонсо, прикрывая рукой воспалённые глаза. — А теперь оставьте меня. Я устал. Мне нужно побыть одном.

— Отец? — встревоженно воскликнула Эффидель. — Вы не здоровы?

— Я же сказал — устал. Ну, ступайте же.

Озадаченные, обескураженные и присмиревшие, они покинули покои императора.

Глава 16

Гаитэ опасалась, как бы братья вновь не сцепились между собой, но склоки всех порядком утомили, продолжать ссору ни у кого не оставалось ни сил, ни желания. Все предпочли разойтись в разные стороны, хотя и чувствовалось, что ссора не исчерпала себя, а лишь затихла, затаилась до поры, до времени.

Торн предложил Гаитэ руку. Её взгляд невольно задержался на сбитых костяшках.

— Позволишь проводить?

— С радостью, если обещаешь, что мы не станем говорить о случившемся.

После сеансов исцеления она всегда испытывала дурноту и головокружение. Этот раз не стал исключением. А низкое атмосферное давление лишь усугубляло общее состояние.

— Это сложно, — проронил Торн. — Хочу попросить прощение за свою несдержанность, особенно за то, что грубо толкнул тебя. Я не хотел причинить боль, просто в пылу драки от мужчин лучше держаться подальше. В такие минуты плохо себя контролируешь.

— С самоконтролем в вашей семье вообще всё плохо. С учетом того, как много от вас зависит — это грустно.

Лицо Торна в момент словно затянуло грозовым облаком:

— Ты осуждаешь меня? По-твоему, я должен был молча проглотить такое оскорбление?! Или тебе нравятся домогательства Сезара? Нравятся, признайся?

Схватив за руку, он резко развернул Гаитэ, с ревнивой ненавистью заглядывая ей в лицо. Она с трудом удержалась, чтобы не начать топать ногой, закатывать глаза и кричать — повышенный эмоциональный фон, кажется, заразителен?

— Мне не в чем признаваться, а тебе не в чем меня упрекать. И я не осуждаю тебя, но ты меня пугаешь. Такая необузданность и ярость… ты потерял контроль, Торн.

— И это называется — не осуждаю?

Гаитэ покачала головой:

— Поведение Сезара меня не радует. Откровенно говоря, пугает даже больше твоего. И ещё — я ужасно устала. Этот дождь, предстоящая поездка, в которой придётся во всём зависеть от твоего брата, неприкрытые угрозы твоего отца. Я словно иду по тонкому льду! Ни в чём нет уверенности.

Лицо Торна смягчилось. Он сжал её ладони между своих, заглядывая в глаза:

— Меня тоже бесит необходимость подчиняться! Отец должен был послать с тобою меня! Не понимаю, какие цели он преследует? Чего добивается?

— Возможно, моя кандидатура на роль твоей жены не так сильно его прельщает, как он хочет показать? — поделилась предположениями Гаитэ. — Другого объяснения найти не могу. А роль игрушки твоего брата никогда меня не устроит.

— Как и меня! — сверкнул глазами Торн. — Если я узнаю, что он посмел досаждать тебе, кастрирую собственными руками! На сей раз разбитым смазливым личиком не отделается!

— Прошу тебя, давай не будем больше говорить о Сезаре! С меня на сегодня его больше, чем достаточно. Как думаешь, этот Кристоф — он сумеет защитить меня от твоего брата?

— Думаю, да. Он силён и хитёр, как лис. Ловкий парень. И, что немаловажно, кажется, предан тебе? Благодарность редка в нашем грешном мире, но бродяга решил её проявить. На наше счастье.

— Можно устроить так, чтобы он поехал с нами?

— Можно? Нет, не можно! — тряхнул головой Торн. — Это необходимо сделать!

Они остановились у двери в покои Гаитэ. Торн, судя по настроению, надеялся, что невеста предложит зайти, но она не собиралась этого делать. Слишком далёким от лирического был её настрой, а ведь именно на романтику он, как жених, и вправе был рассчитывать.

— Я не поблагодарил тебя за твои чудодейственные рецепты, а ведь они действительно заставили меня забыть о мучениях, терзающих вот уже несколько месяцев. Благодарю! Ты настоящая чародейка.

— И всё же до настоящего выздоровления тебе следует сохранять целибат. Полный.

Торн усмехнулся, ехидно, недовольно и, одновременно с тем, понимающе.

— Ну, конечно. Разрешите откланяться, прекрасная дама?

Гаитэ протянула руку для поцелуя.

Легко коснувшись губами ей пальцев, Торн удалился лёгкой походкой, насвистывая незамысловатый мотивчик легкомысленной песенки. Гаитэ с облегчением толкнула дверь, надеясь, наконец, на одиночество и небольшую передышку.

Но, к её неудовольствию, в комнате её дожидался гость. Или, вернее, гостья.

— Эффидель? Что ты здесь делаешь? Как сюда попала?

— Не удивляйся. Тут повсюду тайные ходы, по ним можно попасть в любую комнату замка.

Информация Гаитэ не порадовала.

— А пришла я, чтобы поговорить, — решительно заявила Эффи.

— Отлично! Давай поговорим. Что ты хочешь обсудить? — стараясь сохраняться спокойствие, спросила Гаитэ.

— Хочу спросить, зачем ты поступила так с Сезаром?

— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— Всё ты отлично понимаешь! Зачем ты выставила его в таком свете перед отцом?

— Я всего лишь сказала правду. Сезару не следовало весте себя со мной подобным образом, тогда у меня не было бы причин жаловаться. Я несколько раз просила его об уважении…

— Ты не поверишь мне сейчас, но придёт время, и ты пожалеешь, что вела себя сейчас подобным образом.

Гаитэ вздохнула. Потом ещё раз. Нет, она не сорвётся на крик и не опустится до банальной визгливой ругани. Они обе, она и Эффи, королевских кровей, и потому не станут собачиться между собой, словно торговки на базаре.

— Прости, Эффи, но с меня сегодня достаточно угроз. Сначала Его Светлость ваш брат Сезар, потом Его Величество ваш отец Алонсо, теперь вы…

— Я тебе не угрожаю, — сжала девушка крохотные, как у куклы, кулачки. — Я констатирую факт. Ты выбрала не того брата, Гаитэ.

— Не тебе судить.

— А кому тогда? Я знаю обоих с детства. Знаю, кто из них и на что способен.

— Ладно. Допустим, ты права. Ты знаешь их лучше. Но с какой стати тебе стараться ради меня?

— Я стараюсь ради Сезара. Не знаю, что он нашёл в тебе, но ты ему нравишься.

— Эффи, прошу, довольно. Я не хочу казаться грубой, но мои отношения… нет, даже не так! Выбирала не я — за меня выбрал жребий. Так случилось, что Сезар, по многим причинам, не может быть моим избранником. Он женат.

— И что с того?! Это так важно? Для тебя важнее чувства или благопристойность?

Гаитэ с изумлением уставилась на девушку.

Что это сейчас такое было? Эффи на самом деле ещё такое наивное дитя? Или её считает за дурочку? Ладно, если она так хочет, Гаитэ ей подыграет, тем более что особо сильно кривить душой не придётся — Торн ей нравился.

— Можешь допустить возможность того, что я люблю твоего старшего брата?

— Могу! Потому и говорю — ты допускаешь ошибку. Ты думаешь, он лучше и честнее Сезара, думаешь, Сезар интриган, расчётливый и холодный, который желает использовать тебя против Торна…

— Очень сложно думать что-то иное в сложившейся ситуации, — усмехнулась Гаитэ, скрещивая руки на груди. — И, откровенно говоря, не то, чтобы твоё заступничество сильно играло кому-то на руку, ведь, едва зная тебя, доверять я тебе не могу. С первых дней знакомства ты явно выказала привязанность к Сезару и откровенно встала на его сторону. Это твоё право, хотя мне и непонятно, как можно так откровенно держать лишь одну сторону? Они оба тебе братья.

На лице Эффи появилась гримаса неприязни.

— Я этого не отрицаю. А твоя попытка быть верной достойна уважения, только слепая вера скорее глупа, чем восхитительна.

— Кто говорит о слепой вере? Торн пока ничем всерьёз меня не обидел.

— Правда? — зло рассмеялась Эффи. — А то, что он чуть не изнасиловал тебя в первый же день вашей встречи, тебе не о чём не говорит? Да, конечно, когда он узнал, кто ты такая, чем ты можешь быть ему полезна и, судя по слухам, ещё и помогаешь решить ему одну деликатную, далеко не маленькую проблему такого свойства, о которой в приличном обществе предпочитают не распространяться, он изменился. Но первая встреча тебя не настораживает?

— Как быстро распространяются здесь слухи, — холодно обронила Гаитэ.

— У стен во дворце повсюду уши и двери, так что лучше быть начеку.

— Спасибо за совет. Учту.

— Вернёмся к теме нашего разговора, — у Эффи была хватка взявшей след гончей. — Твоя проблема в том, что ты полагаешь настоящим того Торна, который явился с утра, в то время как его истинное лицо ты видела, как раз вечером. Именно так он говорит с теми, в ком не нуждается. Именно так он поступает с другими людьми — вытирает о них ноги и забывает.

— В тот вечер он был сильно пьян.

— Его это оправдывает? — с иронией тряхнула головой Эффи.

— Нет. Но это многое объясняет.

— Если ты решила быть слепой и глухой, решила оправдывать Торна во чтобы-то ни стало, любой ценой, я не в силах помешать твоему самообману. Всё отлично ведь складывается, правда? Ты выйдешь замуж за наследника, станешь императрицей, будет управлять мужем… но это всё иллюзия, Гаитэ. Вся картинка в твоей голове — лишь мираж! Он рассеется от первого порыва ветра реальности. Торн не станет считаться с тобой. Или со мной. Или с кем бы то ни было, кроме отца — единственного человека, который может хоть как-то ограничить его низменных, животные порывы и непомерные аппетиты. Хочешь знать, почему я так прямо и безыскусно пытаюсь свести тебя со Сезаром? Тому есть причина. За тобой может встать реальная сила северо-западных провинций, а под его предводительством это может помешать занять трон Торну.

— С чего бы мне ему в этом мешать?

— Да с того, глупая ты гусыня! — всплеснула руками Эффи. — Если с отцом что-нибудь случится, нам всем не поздоровится. Меня брат отошлёт в дальние провинции или, так или иначе, разрушив мой теперешний брак, постарается продать ещё раз. Тебя отправит в монастырь, уверив всех, что в том твоё истинное желание и предназначение, а, если не в монастырь, так в дальний дворец. Но самая незавидная участь у Сезара! Торн избавится от него при первом же удобном случае. Сезар умнее, сильнее, храбрее, образованнее. Он во всех отношениях лучше Торна. И Торн его за это не пощадит.

— Ну хватит, Эффи. Твои речи попахивают заговором. Вот предположим, что я поддалась на твои провокации и решила броситься в объятья Сезара, став его возлюбленной. Как, по-твоему, это улучшило бы ситуацию? Предположим, тебя Сезар бы никуда не стал отсылать и оставил бы при дворе, Торна он бы устранил совершенно так же и из тех побуждений, что и в первом случае, а я? Что ждёт меня?

— Ты стала бы королевой.

Голосу Эффи не доставало уверенности.

— Что не помешало бы мне, в итоге, оказаться в том же монастыре или захудалом дворце. К слову, эта участь меня не пугает. Я прекрасно умею жить вдали от столицы. Весь ваш придворный серпентарий кажется мне занятным, странным и неприятным. И да — за глупую гусыню отдельное спасибо.

— О! — щёки Эффидель заметно покраснели. — Прости! Не знаю, как сорвалось с языка. Я так вовсе не думаю.

— В твоей ситуации только и остаётся, что утверждать нечто подобное. Но, конечно же, я тебя прощаю. Однако слушать весь этот, попахивающей изменой и заговором бред, больше не стану. По счастью, твой отец жив и здоров, и есть надежда, что он будет жив и здоров в ближайшее десятилетние. Так что к тому времени как придётся делить трон, возможно, и у твоего брата с женой и у меня с Торном, и даже у тебя, моя дорогая, уже дети подрастут, а наши страсти поутихнут вместе с пылом ушедшей молодости.

— Правду говорят — обречённого не вразумить. Хочешь видеть в Торне прекрасного принца? Время всё расставит на свои места. Меня он всегда травил. И когда ты надоешь ему, тебя ждёт та же участь.

— Что ты подразумеваешь под словом «травить»? — усмехнулась Гаитэ, но усмешка её увяла под слишком тяжёлым для такой юной и хрупкой девушки, взглядом.

— Например однажды, на моих глазах раздавил сапогом котёнка. Всё из-за того, что хотел довести меня до слёз. Нужно признаться, у него получилось. А ещё отрывал крылья у птенчиков, и бросал их живых обратно в гнёзда.

— Прекрати! — скривилась Гаитэ. — Это всё выдумки! Ты просто лжёшь!

— Утешай себя этим, если хочешь. Но знай, если этот человек не брезговал приставать даже ко мне, к своей единокровной и младшей сестре, то подумай, какая горькая и незавидная участь ждёт тебя, когда ты будешь во всём зависеть от его воли. И не жди от Торна ни пощады, ни жалости. Он — чудовище.

— Вы все тут чудовища! — не выдержала Гаитэ.

Она всерьёз разозлилась.

Прежде всего из-за того, что слова Эффидель прекрасно попадали в цель, зарождая в её душе зёрна сомнения. Не в том, что нужно плести интриги по изничтожению Торна во славу Сезара, а в том, стоит ли, можно ли доверять старшему из Фальконэ?

Могли ли слова Эффи быть правдой? Если да, то всё просто отвратительно. Человек, способный раздавить беспомощное существо и наслаждаться болью другого, сгорающего от жалости к страждущему, воистину конченное создание. И не стоит ждать, что он может перевоспитаться. Люди либо способны на какие-то поступки, либо нет, а уж если могут…

— Я не склонна верить ничему на слово. Не поверю, пока не увижу собственными глазами. Слишком легко одному человеку оболгать другого.

— Когда увидишь своими глазами, будет слишком поздно, — без всякого выражения поставила точку в разговоре Эффидель.

И, не сказав ни слова, направилась к одной из книжный полок. Потянув за рычаг, открыла тайный проход. Не оборачиваясь, исчезла в чёрном чреве подземелья, словно червивые ходы, пронизывающие замок насквозь.

Гаитэ, как зачарованная, смотрела ей вслед не шевелясь, слушая тихий ропот бесконечного дождя, роняющего капля за каплей в тесный оконный переплёт.

Она не поверила Эффидель. Но тревога, тяжёлым грузом лежавшая на её душе, возросла.

«Как же я устала! Как бы я хотела хоть кому-нибудь верить!», — подумалось с тоской.

Глава 17

Последующие несколько дней пролетели в вихре дел. Вместе с прислугой и вездесущей, неугомонной, энергичной Эффи они собирали сундуки и кофры в поездку. В общении старались придерживаться только общих тем, избегая даже намёка на нечто личное.

— Я бы порекомендовала добавить сухие благовония в сундук с бельём, — Если этого не сделать, бельё пропахнет плесенью в такую-то погоду…

— Буду благодарна, — покорно кивала Гаитэ.

С Торном перед отъездом они увиделись ещё один раз. Или, правильнее сказать, всего только раз?

За ужином служанка передала Гаитэ записку с предложением выйти в сад. Подняв глаза, она сразу же наткнулась взглядом на фигуру в алых одеждах, маячившую у стены, разрисованной фресками. Торн стоял так неподвижно, словно был частью нарисованного пейзажа.

Он едва уловимо кивнул в сторону, потом развернулся и быстро направился к выходу.

Зал был набит придворными почти до отказа, но никому здесь не было до неё никакого дела, чем Гаитэ и воспользовалась, нырнув в толпу, почти вслепую пробираясь мимо шепчущихся, флиртующих, травящих анекдоты, аристократов.

В освещённый факелами коридор выводили высокие створчатые двери. Проскользнув мимо них, Гаитэ, подобрав юбки, устремилась за маячившей впереди фигурой, двигающейся легко и целеустремлённо, несмотря на высокий рост и атлетическое сложение.

Так они пересекли сад, пока не остановились у наружной стены, в тени кипарисов. Полная луна светила ярко, было светло, как днём.

Торн смотрел на Гаитэ так, словно видел её в первый раз. Под его внимательных взглядом она едва сдерживала желание натянуть повыше на плечи, обнажённые полукруглым вырезом, объёмистые рукава.

— Ты выглядишь так изысканно, — тихо проговорил он. — Я почти не узнаю в этой красавице ту скромную монастырскую воспитанницу, что встретил недавно в этом самом саду.

— Это плохо? — с сомнением протянула Гаитэ.

— Это очаровательно. Но наблюдая за тобой последние дни издалека, я всё больше и больше укреплялся во мнении, что в твоём облике для полноты образа кое-чего не хватает.

— О чём ты?

— Вот об этом.

Торн вытянул из-под плаща объёмную коробочку, а когда открыл её, Гаитэ ахнула от восхищения. Перед ней на чёрном бархате сверкало жемчужное ожерелье.

Гаитэ всегда в душе немного презирала женщин, падких на драгоценности и подарки, но, видя перед собой такое чудо не восхищаться мог разве только лицемер?

Особенно грела душу мысль о том, что Торн думал о ней, старался порадовать, приятно удивить и сделать ещё прекрасней.

— Позволишь? — подхватив указательными пальцами ожерелье за тонкий, изящно выделанный замочек, Торн извлёк его из мягкой бархатной ямки, в которой драгоценность покоилась.

— Не уверена, что так правильно.

— Тогда моей уверенности хватит на двоих, — он обвил тонкую шею Гаитэ жемчужной нитью и щёлкнул замочком.

Она почувствовала на коже приятную тяжесть и прохладу драгоценных камней. Они составляли такой странный, приятно парализующий контраст с дыханием Торна, согревающим чувствительную кожу у ямочки на затылке.

— Твои волосы сейчас, в свете луны, похожи на корону, — прошептал он.

Гаитэ не хотелось говорить ни о чём, связанным с властью. Хотелось, чтобы он просто обнимал её. Просто говорил нежные слова. И чтобы этих слов было как можно больше, чтобы потом хватило на предстоящую разлуку. Она станет греть в воспоминаниях о них своё иссохшее без любви сердце.

Когда руки Торна принялись мягко массировать обнажённые плечи, Гаитэ ничего не могла с собой поделать — сладостное тепло нахлынуло по всему телу, наполняя собой каждую клеточку, каждый мускул, избавляя от надоевшего за многие годы, холода.

— Правду про тебя говорили — ты ведьма! — хрипло шептал Торн ей на ухо. — Я почти постоянно думаю о тебе. Ты меня словно околдовала. Я изнываю от желания. Оно столь сильно, что временами мне хочется тебя ударить, потому что ты не желаешь облегчить мои муки, не желаешь дать от них избавления. И я схожу с ума от одной мысли, что все эти дни ты будешь рядом с Сезаром, который, я знаю, хочет тебя не меньше, чем я. И мне не будет покоя… я словно в аду…

Резко развернув её к себе лицом, он обнял её.

Гаитэ была полна намерения оттолкнуть, призвать к благоразумию, напомнить о приличиях — наговорить всякой чепухи, лишь бы выстроить между ними пусть шаткую, но преграду.

Но не проронила ни слова. Не смогла. И не захотела.

Торн впился в её рот поцелуем такой силы, словно собирался высосать из неё жизнь. Удивительно, но ничто в ней не противилось, напротив. Его жестокий призыв был встречен волнами тепла, поднимающимися в теле. Под напором языка губы её раскрылись подобно разогретым цветочным лепесткам, руки обвились вокруг широких плеч.

Это было совершенно новое, ни с чем не сравнимое ощущение. А когда его умелые руки принялись ласкать её незнакомые с мужской лаской, груди, то уже не волна, а горячий вал грозил вырваться и затопить остатки того, что сама Гаитэ считала благоразумием.

Торн словно бы поделился пламенем, снедающим его, и оно перекинулось на неё тоже.

— Что ты делаешь? — попыталась отстраниться Гаитэ, когда, дюйм за дюймом, не отрывая от неё сияющих глаз, Торн медленно стал поднимать её пышную юбку.

— Перестань! — устыдилась Гаитэ, когда край юбки поднялся до середины бёдер, а ладонь Торна, соревнуюсь с прохладным дыханием ночи, скользнула выше.

Его пальцы свершили мучительно сладостное, интимное вторжение, открывая девушке новые, захватывающие по своей силе, ощущения. В этот странный момент Гаитэ забыла о своём прошлом и настоящем, забыла свои сомнения — забыла всё, утонув в проснувшемся желании.

Всё, что существовало, что имело значение — тепло его тела, токи, идущие от него и мучительная потребность в более полном слиянии. Примитивный зов плоти, в который всю жизнь отказывалась верить, торжествовал над разумом.

Руки Торна словно были везде — на бёдрах и на спине, на позвоночнике и щиколотках, заставляя судорожно кусать губы, глуша стоны наслаждения.

Внезапно хрупкий мир их зарождающихся чувств был безжалостно разрушен топотом ног и хриплыми голосами. Гаитэ вскрикнула и испуганной ланью отшатнулась, вырываясь из рук Торна.

— Чёрт бы всех побрал! — прорычал он, поправляя на неё одежду. — Какого чёрта им не сидится во дворце!

Возмущение его было таким искренним, что Гаитэ, не сдержавшись, расхохоталась:

— Действительно! Как бестактно с их стороны!

— Вот именно! — буркнул он в ответ, а в глазах зажглись насмешливые, весёлые искорки. — Гаитэ! Я желаю тебя так, как никогда не желал ни одной женщины в своей жизни. Скоро ты будешь принадлежать мне по всем законам, так почему, скажи, мы должны отказывать себе в том, что обоих нас способно сделать счастливыми?

— Потому, что некоторые вещи стоят того, чтобы подождать.

— Только следуя подобной логики, самого важного в жизни можно так и не дождаться. Прошу, доверься мне! Пойдём со мной туда, где нам уже никто не помешает.

Гаитэ колебалась.

В её голове вихрем мелькали сомнения — в благоразумии, в доверии к этому человеку, в том, что будет завтра, если…

Но с другой стороны, ещё совсем недавно она и мечтать не смела о том, чтобы познать не то, чтобы любовь, а просто, обычную близость с мужчиной. Ей скоро двадцать один и в теле девицы ей давно тесно, как бабочке, перезревшей в коконе. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и — пожалеть.

Завтра они едут на войну, где может случиться всё, что угодно. Вдруг случится так, что ей не придётся узнать, какого это — сорвать плод любви целиком, а не просто надкусить? Да и близость с Торном может оттолкнуть от неё Сезара — не каждый согласится есть объедки со стола соперника.

— Возьми меня, если хочешь, — протянула она к нему руки. — Я твоя.

Она плохо помнила, как они поднимались по лестнице, как оказались в его комнате.

Было темно. И дрожали руки. И взгляд словно умоляюще зацеплялся за балдахин над огромной кроватью.

Помнила только, как он снова целовал её. Как опускался на колени, чтобы снять с неё туфли. Помнила, как стонала, когда его быстрые, проворные, нетерпеливые пальцы освободили её от платья, и нежные холмы её грудей оказались в плену его горячих ладоней.

— В реальности ты ещё красивей, чем виделась мне в мечтах, — хрипел Торн, покрывая поцелуями фарфоровую белизну её горла, горстями зачерпывая половодье высвобожденных из прически волос, разметавшихся по плечам.

Опустив Гаитэ на кровать, Торн принялся сбрасывать одежду и с себя, открывая для её жадного взгляда атлетически мощное тело, позволяя любоваться широкой грудью, плоским животом, слегка припорошенной кудряшками узкой талией, длинными ногами.

Гаитэ потянулась к нему, когда он лёг рядом. А потом уже сложно было понять, что с ней: парит она или падает? Он сжимал губами её соски, заставляя стонать, извиваться и жаждать чего-то ещё… чего-то большего.

Она застыла в тот момент, когда он вошёл в неё, избавляя от бремени невинности, вводя в новый мир.

Любое рождение неразрывно связанно с болью. Впрочем, боль была краткой и преходящей, несмотря на резкость. Так бывает, когда наколешь подушечку пальца — как ожог, но в следующее мгновение всё прошло.

Потом какое-то время Гаитэ не испытывала ничего, но медленные волны, колышущиеся в её теле, понесли вверх, на вершину, пока она не растворилась в жарком потоке с мучительно сладким стоном.

— Ты— удивительная! — с восхищением говорил Торн, крепче прижимая Гаитэ к себе. — Не каждая способна познать радость любви с первой главы в книге.

— Это ты удивительный, — искренне выдохнула она. — Это было чудесно. Благодарю!

— Да ты уже сполна меня отблагодарила, — смеялся Торн.

Они так и заснули вместе, в обнимку.

* * *

Открыв глаза Гаитэ не сразу поняла, где она. Некоторое время с удивлением разглядывала балдахин над головой. Затем память вернула её к действительности, и она резко села. Взглянув туда, где лежал Торн, обнаружила, что он всё ещё спит.

Какой же сильный у него торс и руки, их так и хочется погладить. Твёрдые, как гранит, плечи, притягивали, как магнит.

Гаитэ поспешила отвести взгляд.

Огонь в камине погас. Свет с трудом проникал в щель между опущенными гардинами. И весь этот нетопленный полутёмный кавардак вызывал неприятное, тягостное чувство, как похмелье после весёлого вечера.

Как она смогла допустить то, что допустила — как случилось, что она отдалась Торну? Он был ей небезразличен, нравился, вчера она познала в его объятиях рай, так откуда сейчас такая тоска и злость? Прежде всего на саму себя. На кого ещё злиться?

Откуда чувство, что она допустила непоправимую ошибку и грядёт катастрофа?

Понять бы ещё, чего она страшится?

Людское осуждение Гаитэ не трогало, ей было мало дела до праздной болтовни, да и знали-то её столь немногие, что сплетен можно не опасаться. Поскольку именно Торн предполагался её мужем, то потеря невинности вряд ли имела такое уж фатальное значение?

Ну так откуда это ощущение неправильно искривляющегося пространства? Чувство, будто она вывалялась в грязи? Ведь не из расчёта отдалась она этому мужчине, а…даже додумать: «по любви» — не получалось.

Что-то внутри противилось, ускользало, не желало произносить этого определения ни вслух, ни даже про себя.

Гаитэ, осторожно выскользнув из постели и тихо, на цыпочках, стараясь не шуметь, принялась собирать разбросанные по полу вещи.

Но ускользнуть незамеченной, как планировала, не получилось.

— Эй, что ты делаешь?

Спросонья голос Торна звучал лениво, врастяжку.

— Одеваюсь, — бросила Гаитэ раздражённо.

Платье шнуровалось на спине. Тут справиться без постранней помощи дело мудрёное.

— Хочешь вернуться к себе? — зевнул Торн, прикрывая рот ладонью.

Гаитэ вдруг поразило, что у него вовсе не длинные пальцы. Короткие и хваткие, как крабья клешня.

Интересно, почему она раньше этого никогда не замечала?

— Собралась ускользнуть по-тихому? — скатившись с кровати, он, не стесняясь собственной наготы, подошёл к ней и по-хозяйски, со знанием дела, продел серебристые шнуры в специально предназначенные для этого лямки и петельки.

«Видимо, не раз это делал?», — с досадой подумала Гаитэ, с трудом подавляя желание стряхнуть его руки со спины.

— Не хотела со мной попрощаться? — обнял он со спины, пристраивая подбородок на её плече. — Ведь наедине мы можем больше до твоего отъезда не увидеться.

«Может, и к лучшему», — вздохнула она.

Вслух, естественно, свою мысль не озвучивая.

— Не хотела тебя будить, — улыбнулась она вымеченно. — Ты казался утомлённым.

— Утомлённым? С чего бы? — искренне удивился Торн.

— Не знаю. Наверное, ошиблась.

Она говорила ровным голосом, но Торн чутко улавливал настроения. Он медленно отнял руки, а потом, схватив за плечо, резко развернул её к себе лицом:

— Ты чем-то рассержена? Или расстроена? Но чем? — свёл он брови. — Я сделал что-то не так? Обидел тебя?

— Нет, Торн. Просто мне пора и…

— Ты не куда не пойдёшь, пока мы не закончим!

— Это приказ, Ваша Светлость?

— Прекрати! Я не понимаю… всё же было отлично? Я чувствовал себя счастливым и думал, ты тоже счастлива. А ты с утра пытаешься сбежать от меня, как отработавшая смену шлюха…

— Что?.. Я — шлюха?!

— О, нет, Гаитэ! Прости. Я вовсе не это хотел сказать. Я… чёрт! Не умею вести задушевных бесед! — взлохматил он волосы. — Я хотел сказать, что твоё желание, вот так улизнуть — оно меня бесит! Почему ты пытаешься удрать, поджав хвост, словно воровка?

— Отлично, — засмеялась Гаитэ. — Вы столь куртуазны, милорд. За одно мгновение вы обозвали меня всеми обидными словами, какие только на ум приходят.

Торн снова взлохматил пятернёй густые волосы. Выглядел он при этом одновременно растерянным, почти как ребёнок и разгневанным, как волкодав, у которого отбирают косточку.

— Да, я понял, с каждым словом я делаю всё только хуже, но… ты злишься. Почему? Ты что, считаешь, что я тебя совратил?

— Имеет значение, что я считаю? — попыталась отмахнуться Гаитэ.

— Конечно, имеет! Ты не должна так считать. Разве мы оба не делали то, что хотели? Разве не произошло то, что и должно было произойти? За что ты на меня обиделась?

— Да не обижалась я на тебя. Я…

Гаитэ устремила взгляд в пространство, стараясь привести мысли в порядок.

— Ты — что, Гаитэ? Мне из тебя каждое слово клещами тянуть?

— Я не уверена, что поступила правильно. Не уверена, что могу верить тебе, что моя слабость не обернётся против меня же самой.

— Каким образом она может против тебя обернуться?

— Что будет, если завтра ты решишь, что я недостаточна хороша, чтобы стать твоей женой?

— С чего мне так решить? Я теперь точно знаю, что до встречи со мной ты была невинна, что ты целиком и полностью принадлежишь мне, душой и сердцем. В мире лжи и грязи чистота и верность имеют высокую цену. Кто откажется от такого сокровища? Нет, дорогая! Ты не упала в моих глазах. Теперь, когда я познал, какое наслаждение способно дать твоё горячее тело, не знавшее других мужчин, кроме меня, я хочу тебя ещё сильнее. И не отступлюсь от тебя, хоть сам ад обернись против нас! Так не мучь себя напрасными сожалениями. Давай разделим радость на двоих и просто будем счастливы?

Он распахнул ей объятия и, поколебавшись всего мгновение, Гаитэ обняла Торна за шею, позволяя себе окунуться в горячее тепло его сильных рук.

А надёжных ли? Покажет жизнь.

Торн снова поцеловал её. На этот раз поцелуй был именно таким, каким Гаитэ мечтала его получить — нежным, успокаивающим, мягким.

— Тебе лучше?

Она кивнула, улыбаясь.

— Гораздо!

— Как себя чувствуешь?

— Немного разбитой, — не стала врать Гаитэ.

— Это пройдёт. Поспишь, отдохнёшь, выкинешь лишние глупости из головы. Не переоценивай значение девственности. Этим сокровищам кичатся лишь те, у кого нет других. Рано или поздно это случается с каждой… ну, почти, — усмехнулся Торн, ещё раз целуя Гаитэ перед тем, как отпустить.

— Понимаю, — вздохнула Гаитэ, в задумчивости накручивая на палец локон волос. — Просто всё случилось так быстро. Я не успела подумать…

— В любовных делах думать — это лишнее. Уж поверь мне! — засмеялся Торн, по-быстрому облачаясь в одежду.

— Стоит ли? С учетом того, до чего тебя доводит твоё бездумное поведение? — приподняла она брови.

— Не напоминай! — отмахнулся Торн. — Но твои травки отлично помогли. Мой лекарь был в крайнем недоумении, но вынужден оказался констатировать, что я чист. Впрочем, ты ведь и сама это знаешь? — подмигнул он. — Не настолько ты вчера отдалась чувствам и не думала, чтобы забыть о таких вещах.

— Это упрёк?

— Упрёк? Нет! Скорее зависть. Как тебе удаётся быть такой сдержанной и осторожной? Никогда так не умел.

— К сожалению, не всегда я бываю сдержанной, в чём ты вчера имел прекрасную возможность убедиться.

— Мы же договорились: ты больше ни о чём не жалеешь?

— А мы об этом договорились? — засмеялась Гаитэ.

— Ты ведёшь себя как капризный ребёнок, — фыркнул он, в несколько ловких движений зашнуровывая на груди колет.

— Нет, — огрызнулась Гаитэ. — Это ты пытаешься быть деспотом.

— Я стремлюсь совершенно к другим вершинам, — со смехом Торн подскочил к Гаитэ, схватил её в охапку и покружил по комнате. — Я хочу стать единственным в твоей жизни, первым и последним мужчиной.

Потом лицо его вдруг резко помрачнело:

— Святые духи, Гаитэ! Ты едешь фактически на войну, а на войне женщинам не место! Я должен поговорить с отцом…

— Разве ты уже не говорил с ним?

Торн помрачнел ещё больше:

— Говорил. Отец непреклонен. Ему нужны эти чёртовы провинции, чтоб им сгореть!

— Надеюсь, гореть никому не придётся. Именно потому твой отец и настаивает, чтобы предотвратить новые войны и пожары. Я одного не пойму, почему вместо твоего брата не можешь поехать ты?

— Потому что войско, которое возглавляет брат, представляют собой приданное его жены, от которой он теперь пытается отречься…

Мгновенно заметив перемену выражение лица Гаитэ, которая в глубине души опасалась того же: что, получив желаемое, Фальконэ и её сбросят со счетов, он тряхнул головой.

— С тобой этого не произойдёт. Наш брак не только политический. Нас связывает любовь.

— Ты так легко говоришь об этом? Любовь самое дорогое, что есть в нашем мире, но вот парадокс — ничто иное люди не ценят так дёшево. Если даже армия не может гарантировать верность твоего брата его жене, как могу я не волноваться?

— Дорогая, союз моего брата и его супруги изначально был фиктивным. Одним из условий его брака была негласная договоренность о том, что на права супруга Сезар никогда не станет претендовать, что вернёт своей дорогой жёнушке свободу при первой же возможности. За свой статус замужней женщины не обременённой супругом дамарасплатилась армией наёмников. Так что, сняв оковы с этой дамы, предпочитающей, к слову, девочек мальчикам, брат всего лишь последует принятому соглашению.

Гаитэ с удивлением слушала Торна и не понимала, отчего с облегчением воспринимает мысль о том, что Эффидель и Сезар не лгали — по крайней мере, в этой части.

А может быть, вообще не лгали? Может быть семейство Фальконэ не такой уж и серпентарий, как она вообразила?

— Мы способны быть вероломными к врагам, но своим мы верны. А ты теперь часть семьи. Тебе не о чем беспокоиться. Договорились?

Гаитэ кивнула.

— Пошли, провожу тебя до твоих покоев.

— Прилично ли это?

— Прилично, — уверенно заявил Торн, беря её за руку. — А если и нет, то никто не посмеет даже намекнуть об этом в моём присутствии. Не рискнёт. Ты — моя женщина. Обидеть тебя — бросить вызов мне.

Гаитэ не была так уж уверена в том, что хочет афишировать случившееся. Но, с другой стороны, влиять на Торна она всё равно не могла. Надеялась, что в будущем он научится считаться с её мнением в большей степени, чем готов был делать это прямо сейчас, но пока всё, что оставалось, это следовать за ним.

Словно назло, не успели они дойти до лестницы, как столкнулись с Сезаром. Тот был в запылённом костюме для верховой езды. То ли не ночевал дома, то ли успел с утра уже съездить куда-то и вернуться.

Скользнув непроницаемым, жёстким взглядом по счастливой парочке, он поклонился с отменной вежливостью:

— Доброе утро брат. Доброе утро, сеньорита. Или, — уголок его надменных губ презрительно искривился, — правильнее будет сказать — сеньора?

Гаитэ с ненавистью глянула в жёсткое, горбоносое лицо, при этом изо всех сил стараясь выглядеть равнодушной. Не выказывать ни своего смущения, ни злости.

С чего ей смущаться? С чего её вообще должно интересовать мнение этого выскочки?

Некстати вспомнились слова, что приписывали Сезару, сказанные о её матери: «Свои крепости она защищала куда решительней, чем свою честь». Стоило подумать об этом, как Гаитэ ощутила приливающую к щекам краску. Вот демон!

— Иди, куда шёл, Сезар, — тихо проговорил Торн. — Отцу не понравится, если мы вновь поссоримся. Да и твой нос ещё до конца вряд ли успел зажить, брат.

— Я вовсе на намерен с тобой драться. Просто невежливо было бы с моей стороны пройти мимо и не поздороваться.

— Раз ты выполнил свой долг, ничто не мешает тебе двигаться дальше.

— Увидимся, сеньора, — без тени улыбки кивнул Сезар Гаитэ и сердце её сжалась от страха, хотя ни в самих словах, ни в тоне, каким они были сказаны, ничего угрожающего не было, она всё же явственно слышала угрозу.

Глава 18

Подгоняемые жёсткими порывами ветра, пытающегося разогнать бесконечные тучи над Жюстеном, они выехали из города длинным обозом в сопровождении армии. Мулы, тискающие друг за другом грязь, тянули телеги, нагруженные скарбом, провизией и пожитками.

Торн провожал их до городских ворот, выходящих на главный тракт, по которому предстояло тащиться, утопая в грязи, всю ближайшую неделю. Он скакал на белоснежном коне и управлял им так умело, что из-под копыт почти не разлеталась грязь.

Толпа зевак, собравшаяся, чтобы поглазеть на торжественный отъезд знати, приветствовала принца радостными криками. В ответ на что Торн, державшийся в седле с грациозной непринуждённостью, посылал воздушные поцелуи.

Перед воротами он спешился и прижал Гаитэ к груди:

— Скоро увидимся, — с самодовольной улыбкой пообещал он. — Это всё ненадолго.

После этого Гаитэ вернулась в свою карету.

Хотя каретой странное сооружение, в котором ей предстояло провести ближайшие дни, назвать было сложно. Настолько громоздкое, что, чтобы сдвинуть его с места, потребовалось восемь мулов, запряжённых в богатую сбрую.

Сама карета представляла собой прямоугольный длинный кузов, в длину примерно футов пятнадцать, в ширину не менее восьми, поставленный на четыре колеса. Снаружи это чудо задрапировали парчовыми занавесками, изнутри зал на колёсах сплошь выложили мягкими подушками и на них можно было возлежать, как вздумается.

Это была настоящая комната, способная передвигаться с места на место.

Заниматься было особо нечем. Читать Гаитэ не хотелось, оставалось лишь наблюдать за дорогой, глядя в окно.

По обе стороны тянулись пустынные поля, только кое-где в тёмных рощах виднелись зубчатые башни замков. Пахло древесными соками и горьковатым дымком.

Сезар ехал впереди своей разношёрстной армии на чёрном, как ночь, тонконогом красавце-жеребце. Воины были снаряжены кто как: кто-то в длинную кольчугу, кто-то в куртку из буйволовой кожи, обшитую металлическими бляхами, но классических кованных лат практически никто не носил.

Предместья Жютена выглядели безрадостно. То там, то тут вдоль дороги тянулись нищие селения. Взгляд натыкался на бредущих ребятишек, с раздутыми от голода животами и паучьими, босыми ножками, чёрными, как земля. Они смотрели им вслед горящими голодными глазами.

Пару раз Гаитэ бросила им в окно золотой и с болью в сердце наблюдала за тем, как мальчишки сцепились драться между собой, словно дикие волки.

— Не стоит так делать, госпожа, — предупредил подъехавший к окну Кристоф. — Вы не поможете детишкам подобным подаянием, лишь спровоцируете кого другого перерезать им горло. Золото в этих краях стоит дороже человеческой жизни.

— Если бы только в этих, — вздохнула Гаитэ. — Есть ли возможность бросить им хотя бы краюху хлеба?

— Вряд ли Его Светлость одобрит ваш порыв. Эдак мы раздадим все припасы до того, как достигнем цели.

— Но мы ведь не на год туда собрались! Не обеднеем от парочки милосердных жестов!

Кристоф невозмутимо поклонился:

— Прикажите, мидели, передать вашу просьбу господину Сезару?

Представив себе возможную реакцию своего будущего родственника, Гаитэ мрачно покачала головой. Не стоило напоминать о себе. Сезар наверняка воспримет её просьбу как чудачество или очередной женский каприз. Или, ещё того хуже, как способ напомнить ему о себе.

Большинство людей думает, быть принцессой здорово! А на деле женщина бесправна, зависима от чужой воли везде — как в избе, так и во дворце.

Страна пухнет с голоду и холоду, а у знати одна забота — собственные разборки, кто круче, сильнее, больше достоин славы. Ни один из власть имущих мужчин даже взгляда не бросил на голодных детей, а ведь обозы полны хлеба, способных утолить муки голода у несчастных. Но великие и сильные мужи попросту не замечают страдания слабых. Им нет до сиротливых, некрасивых, слабых никакого дела, как нет дела тебе до ползущей по стеклу мухи.

Какой смысл стоять у самого трона, если не способен на элементарный жест милосердия? Когда она займёт престол, её дни заполнятся заботами о том, как не дать импульсивному, горячему, склонному к авантюрными поступкам, мужу завести очередную любовницу и опустошить казну на всякую ерунду.

Торн Фальконэ, конечно, красавец и очень привлекательный мужчина, но — каким он может быть королём? Что ждёт несчастную страну в тот момент, когда он получит власть? Все эти люди, полностью зависящие от решений знати, как дитя зависит от воли родителя, с надеждой взирающие на них снизу вверх — на что они могут рассчитывать?

Один брат думает только о развлечениях, женщинах и выпивке, второй — о военной славе. Боже, спаси Саркассор!

Дорога пошла на подъём. Копыта лошадей и мулов заскользили по мокрой земле.

Парчовая занавеска приподнялась и Гаитэ получила возможность лицезреть своего будущего деверя.

Она привыкла к тому, что в их краях мужчины одевались подчёркнуто просто, избегая любых украшений. В монастыре даже женщинам возбранялось всё, что не белые чепец да передник. Гаитэ большую часть её жизнь прививалось мнение, что внешнее не столь важна, как духовное содержание человека. Что при правильном поведении и врождённом чувстве достоинства даже чёрная сутана может смотреться нарядней кричащей парчи, расшитой драгоценностями.

Сезар Фальконэ словно нарочито бросал вызов всем её кредо. Окружившей себя нарочитой роскошью, раздушенный и длинноволосый, без признаков растительности на лице, он не выглядел ни изнеженным, не нелепым, ни женоподобным.

— Сеньорита, вынужден просить вас выйти из кареты.

Гаитэ вся подобралась, не ожидая от его появления ничего для себя хорошего.

— Что случилось? Зачем мне выходить? — голос её прозвучал прохладно, даже высокомерно.

— Впереди сложный участок дороги. Из-за крутого подъёма он труднопроходим. Так что восьмёрку мулов, тянущую вашу карету, придётся заменить волами.

— Волами? Но для чего? — удивлённо взглянула она на него.

— Эти сильные и упрямые, но медлительные животные внушают надежду, что, несмотря на все тяготы пути ваша позолоченная коробчонка всё-таки дотянет до места назначения.

Гаитэ бросила на него обиженный взгляд:

— Не я выбирала это средство передвижения.

— Я знаю. Мой брат, заботясь о вашем благополучии, всё проконтролировал лично.

— Правда? — расцвела Гаитэ от известия о такой заботе.

— Правда. Но, к вашему несчастью, при всей помпезности в этой кибитке мало смысла. Парчовые занавески куда удобнее было бы заменить на деревянные, — пожал плечами Сезар. — Если пожелаете, вы можете оставаться на месте, но для вас безопасней и приятней будет какое-то время продолжать путешествие верхом.

Гаитэ, почти выбравшаяся из кареты, замерла:

— Верхом? Но…

— Что-то не так, сеньора?

— Нет… то есть — да. Я не умею ездить верхом, — сообщила Гаитэ, краснея, словно признавалась в чём-то постыдном.

— Не умеете? Какая досада!

На мгновение Сезар прикусил губу, словно раздумывая. Потом оживился.

— Что ж? Тогда предлагаю пройтись немного пешком. Войско двигается следом, с нами лишь небольшой отряд, дорога ещё пока не напоминает непролазное болото. Подышите свежим воздухом. Только накиньте плащ, ветер прохладный.

Пейзаж вокруг был мирный: пышные луга, невысокие холмы, на которых красовались кустарники, древние дубы да вязы. А где-то дальше, ближе к горизонту, щетинился ветками далёкий лес. К нему текла кажущаяся отсюда узкой ленточкой, дорога.

— Позвольте составить вам компанию?

— Разве у вас нет срочных дел, Ваша Светлость?

— Судя по вашему тону, даже если и нет, мне полагается о них вспомнить? — хмыкнул Сезар. — Я не последую вашему совету, сеньорита. Мне хочется немного пройтись по полю в вашем обществе невзирая на то, что вы отказываетесь признать меня своим другом, — вызывающе засмеялся он, блеснув белоснежными зубами.

— Вы, как всегда, сама любезность, — передёрнула плечами Гаитэ, набросила на голову капюшон и медленным шагом двинулась вперёд по траве.

Идти по дороге не представлялось возможным, там то и дело приходилось бы перешагивать через камки грязи и лужи.

Впрочем, в обществе Сезара она чувствовала так, будто не по мокрым комкам земли шагает, а по горячим углям, по дну жерла не до конца уснувшего вулкана, когда пламя может вспыхнуть под ногами в любое мгновение.

— Это оттого, сударыня, что в вашем обществе я готов гулять бесконечно долго. Откровенно говоря, не могу не чувствовать удовольствия от того, что теперь вы вынуждены быть рядом. Огорчает лишь ваш откровенный страх и то, что в конце нашего с вами пути нас ждёт война.

— Я вас не боюсь, — покачала головой Гаитэ.

— Правда? Ну так докажите это! Хотя бы взгляните в мою сторону? Тысяча тёмных духов! Ужасно раздражающая манера — этот ваш вечно уклоняющийся взгляд и уклончивый тон. Клянусь, в нашу прошлую встречу вы проявляли отвагу куда более убедительно.

Гаитэ резко остановилась, развернувшись к нему. Отмечая про себя, что глаза Сезара блестят ярче обычного, а на высоких скулах горит румянец.

— Я вас не боюсь, — повторила она спокойно, — но само ваше присутствие для меня тягостно.

— Отчего же? — поднял бровь он. — Разве я был с вами груб?

— А разве не были?

— Но вы ведь не грубости с моей стороны опасаетесь? — в его голосе послышалась лёгкая досада.

А в обведённых синими тенями чёрных глазах плясали злые искры.

— Как раз именно её, — тряхнула головой Гаитэ, — впрочем, вы, возможно, считаете это не грубостью или дерзостью, а прямотой и честностью.

— Не желаете обсуждать то, как выбросили белый флаг при первом же боевом залпе?

Она не сразу сообразила, о чём он. Потом поняла и щёки вспыхнули от прилившей к ним крови.

— Вы правы, — с чувством произнесла Гаитэ, — не желаю.

И отвернувшись, пошла дальше.

Нисколько не смущённый ни её тоном, ни отповедью, Сезар двинулся следом, быстро приноравливаясь к её шагу.

— Желание дамы — закон. Приказывайте, я буду повиноваться. И прошу извинить меня за то, что вы посчитали грубостью.

— Нет, — спокойно ответила Гаитэ, не прибавляя, не сбавляя шага.

— Нет? — в голосе Сезара прорезалось удивление.

— Нет. Я не собираюсь лицемерно изображать дружелюбие, которого между вами и мной нет в помине и быть не может. Вы мне глубоко неприятны. Я считаю вас опасным человеком, в котором вижу непримиримого врага. Я знаю, в этой войне, на которую вы меня везёте, я не более, чем заложник. Мне в любой момент перережут горло, если что-то пойдёт не так. Поэтому вы не ослышались — нет. На все ваши лицемерные предложения иного ответа быть не может.

— Как жёстко и недипломатично, но вполне в духе вашего непримиримого семейства, — с расстановкой произнёс Сезар, не проявляя ни капли раздражения в ответ на её ледяную отповедь. — Вам я не враг. Пока. Будь на то моя воля, предпочёл бы избежать противостояния. Вы мне нравитесь. Сломать вас было бы жалко.

— А не ломать вы не умеете?

— Почему любую мою реплику вы используете как трамплин для следующей своей шпильки?

— Потому что хочу, чтобы вы обиделись и оставили меня, наконец, в покое.

На этот раз смех Сезара звучал искренне и жизнерадостно:

— Какая прелесть! Обиделся? Я могу представить себя оскорблённым, но обиженным, словно трёхлетний малыш? Нет, сеньорита, я не умею обижаться. А если меня оскорбляют, я не оставляю человека в покое — я ему мщу. Так что, если желаете избавиться от моего докучливого внимания, то вы выбрали неважную тактику, уверяю вас. Пока со мной сражаются, я никогда не потеряю к противнику интерес.

— Пока не одержите победы, не оставив камня на камне? Всё вокруг обратив в руины?

— Победы бывают разными. И не всегда взятые крепости разоряют и грабят, иногда, наоборот, ценят и берегут. Впрочем, тут многое зависит от ценности захваченного трофея.

— Вы всегда женщин сравниваете с трофеями? Надеюсь, хоть чучело из особо ценных экземпляров не делаете?

— Признаться, до сих пор подобной идеи мне в голову не приходило, — нехорошо улыбнулся он.

— Я не трофей и не крепость. И я не хочу бороться с вами. В отличие от вас, меня противостояние никогда не привлекало.

— А что привлекало?

Вопрос прозвучал так, будто Сезара и впрямь интересовал ответ. Гаитэ скользнула по нему удивлённым взглядом.

— О чём думают девушки, вроде вас, Гаитэ? О чём вы мечтаете, когда остаётесь в одиночестве? Чего хотите от жизни?

— Вы серьёзно об этом меня спрашиваете?

— Вполне.

— Сомневаюсь, что это вам может быть интересно, — пожала она плечами.

— А зря. Знаете, я ведь помню вас ещё маленькой девочкой? Вы были тем ещё бесёнком и интереса к богословию не испытывали ни малейшего. Из любопытства я навёл кое-какие справки…

— И что? — перебила Гаитэ.

— Узнал кое-что интересное. По слухам, вас определили в Храм, якобы, из-за того, что вы слышали голоса духов. Это правда?

Говорить на эту тему у неё не было ни малейшего желания.

— Я сомневался в этом до того, как вы так ловко избавили меня от последствий гневливости моего несдержанного братца. Переломанный нос зажил без следа в считанные минуты. Так что, возможно, молва правильно судачит на ваш счёт?

Вопрос Сезара прозвучал как утверждение, а губы его по-прежнему складывались в так хорошо ей знакомую, ставшую почти привычной, высокомерную насмешливую улыбку.

— Почему вы молчите? — настаивал он на продолжение диалога.

— А что сказать? Что вы хотите услышать? Какие признания? Служители Храма давно признали меня не виновной в…

— Я не обвиняю вас ни в чём, — решительно тряхнул головой Сезар. — Просто интересно. Вы, наверняка, не в курсе, но, когда я был мальчишкой, фанатически верил в духов. Я так рьяно желал получить подтверждения своим верованиям, что часами простаивал у Святых Алтарей, обращая взор к их изображениям. Я хотел получить хоть какой-нибудь знак существования тех, кто, якобы, управляет нашей жизнью, хоть малейшее доказательство их присутствия в этом мире. Я истово молился, постился, даже занимался самобичеванием. Но что бы я не делал, в ответ всегда было одно и тоже — немое молчание. Так молчать может лишь тот, кого нет. Я шептал, молил, заклинал, даже кричал в вышину, но ничего не менялось. И я сжёг те алтари, потому что перестал верить во всё сверхъестественное. С тех пор верю лишь в себя и в удачу.

— Верить в удачу всё равно, что верить в Судьбу — пустое суеверие.

— Вы не верите в судьбу?

— Нет, — покачала она головой.

— Почему?

— Потому что судьбы нет.

Теперь пришёл черёд Сезара смерить её удивлённым взглядом:

— Странно слышать такое от заклинательницы духов.

— Духов нельзя ни заклясть, ни подчинить. — поморщилась Гаитэ. — Повезёт, если сам не станешь их рабом. Я не заклинаю, просто слышу их…

— Духов?

— Да.

— И какие они? — жадно спросил Сезар, глядя на неё так, словно готов был силой вырвать ответ.

— Разные. Но почти никогда не похожие на то, во что нас заставляет верить религия. Духам безразличны обряды и церемонии, для них важно то, что содержится в человеческой душе. А ещё они на многие вещи смотрят совсем иначе, чем люди.

— Но действительно существуют злые и добрые духи.

— Можно сказать и так. Мне сложно порой разбираться в том, что я слышу и вижу, ведь я подхожу к этому с человеческими мерками и знаниями. Моего разума не всегда хватает, чтобы понять Ту Сторону.

— Но вы сказали, что не верите в Судьбу?

— Смотря что вы называете судьбой. Жизнь похожа на школу, где каждый должен усвоить свой урок. Все испытания, все события в ней будут таковы, чтобы мы уяснили…

— Что?..

— Не знаю. Каждый — что-то своё.

— То самое пресловутое спасение души?

— Я сама не конца понимаю этот момент, но Духи говорят, что душа не может погибнуть, она — часть Создателя и рано или поздно вернётся к нему.

Гаитэ и не глядя в сторону Сезара чувствовала на себе его горячий, обжигающий взгляд, полный неподдельного интереса — интереса и к ней, и к предмету разговора.

— Это то, во что вы верите? В то, что все люди хорошие? — приподнял он брови.

— Я не верю в то, что все люди хорошие. Я верю в то, что хочу быть с теми, кто пытается оставаться добрым в нашем, таком не добром, мире.

— Зачем вам это? Если вы не верите в Бога и в высшую благодать? — презрительно усмехнулся Сезар.

— Во-первых, я не говорила такого, я лишь утверждала, что духи иначе видят тот мир, чем его описывают наши религии. А, во-вторых, быть добрым куда сложнее, чем злым, а я с детства предпочитала сложные задания… Вы надо мной смеётесь?!

— Над вами? Нет! — всё ещё смеясь, тряхнул он головой. — Но ход ваших мыслей кажется мне занятным. Как и вы сами. Скажите, а вы не думали, что всё это ваше общение с духами всего лишь самообман? Что на самом деле это не более, чем разыгравшееся воображение?

— К сожалению, я совершенно точно знаю, что они реальны. Но в последнее время я вижу их всё реже. И рада этому.

— Почему?

— Потому что это очень страшно видеть то, чего не видит никто.

— Разве это не делает вас особенной?

— Это делает меня странной, непохожей на других.

— Но так это же хорошо!

— Вовсе нет. Вам не понять. Никому не понять, пока не переживёшь. Это как уродство или клеймо, которые ты вынужден скрывать от людей.

— Но благодаря вашему дары вы способны лечить.

— Ничто не даётся даром. Исцеляя, я чувствую ту же боль, что и человек, которому я помогаю, а это тоже нельзя назвать приятным.

— Чувствуете боль? Вот как? — в задумчивости Сезар заложил руки за спину. — Не знал. Мне жаль.

— А мне — нет. Чтобы спасти чью-то жизнь, можно немного и потерпеть. Особенно, если эта жизнь дорога тебе. Но иногда люди готовы требовать невозможного, ведь даже мой дар не всегда может спасти. А когда человек доведён до отчаяния, его поступки бывает сложно предугадать. В общем, всё запутано и непросто. Мой дар сложный, и всё же он часть меня, и я сумела примириться с его существованием.

Гаитэ, увлечённая разговором сама не заметила, как перешла к простому, дружескому тону. Не часто ей удавалось с кем-то поговорить об этом, а когда случалось, люди либо благоговели, либо пугались, но Сезар проявлял лишь здоровый интерес и не более.

— Все мы со временем учимся ладить с худшей своею частью, — улыбнулся он.

Они шли мимо нежных голубых цветов, распустившихся среди других плевелов. Цветы были прелестны и, перехватив взгляд Гаитэ, Сезар стремительно наклонился, сорвал и протянул их ей. И тут же пожалел об этом. Хрупкое равновесие, на мгновение восстановившиеся между ними, было нарушено этим жестом, пусть отдалённо, но романтическим.

А Гаитэ приняла решение избегать всякого намёка на нечто подобное.

— Прошу вас, возьмите! В благодарность за нашу приятную беседу, — со вздохом проговорим Сезар.

Гаитэ, поколебавшись, всё-таки приняла цветы из его рук.

— Кажется, карета уже миновала сложный участок дороги? Да и ветер слишком прохладный. Я хотела бы вернуться.

— Как пожелаете, сеньорита, — со вздохом кивнул Сезар. — Если вы замерзли, я прикажу подать в карету жаровню.

— Это лишнее. Не стоит задерживаться из-за мелочей, — вежливо улыбнулась она.

Уже почти дойдя до своего возка, она обернулась, чтобы увидеть, как Сезар стоит и тоскливо смотрит ей вслед, а холодный ветер треплет его густые, чёрные волосы.

Гаитэ и в самом деле чувствовала себя замершей, словно бы душа её была стеклянной колбочкой, покрывшейся изнутри первым налётом инея. Удивительно неприятное чувство, какое бывает, когда подойдёшь к обрыву или к краю пропасти. Щемит сердце, такая оторопь и страх перед высотой, что так и хочется сделать шаг вперёд, чтобы избавиться от всех ощущений разом.

Она так и сделала — шагнула, торопясь сжечь за собой мосты, отрезая себе путь к отступлению. Не потому ли она так поспешно уступила Торну, чтобы излечиться от подвешенного состояния, в котором пребывала с первого дня появления во императорском дворце?

Даже наедине с собой, мысленно, Гаитэ старательно избегала думать о том, что в обществе Сезара она чувствует себя комфортнее и естественнее, чем рядом с Торном. Избегала с такой осторожностью, как если бы у воздуха, окружающего её в одиночестве, были уши, глаза или мысли.

Почему? Почему так происходит? Что с ней не так?

Торн — её наречённой и совсем недавно она познала в его объятиях наслаждение. Он был так нежен с нею.

Да, возможно, они поторопились, но ведь рано или поздно то, что случилось, всё равно должно было произойти. Так откуда эта леденящая тоска и ощущение потери? Будто она предала часть самой себя?

В какой-то степени её сомнения понятны. Гаитэ выросла в строгих правилах, привыкла к жестким рамкам, которые в глубине души сама же ненавидела. Она хотела сломать их, поступить так, как ей представлялось смелым, чтобы обрести свободу. Вот и поступила. Только теперь чувствовала себя какой угодно, только не свободной.

Наконец она поняла, почему с самого начала совместное путешествие с Сезаром так пугало её. Гаитэ никогда не имела тенденцию отрицать правду, какой бы та не была. И она понимала, что назревает проблема. Совместный путь, общая дорога, когда невозможно друг от друга умчаться, когда нет возможности запереть дверь на ключ и спрятаться за высокой стеной; дорога, стирающая рамки, ограждённая лишь горизонтом, не лучший способ держать дистанцию между мужчиной и женщиной.

Гаитэ пыталась успокоить саму себя, убеждая, что пригрезившееся понимание между ней и Сезаром было лишь миражом.

Нет, ну какое понимание может быть между ней и этим человеком, жестоким, коварным, беспринципным в достижении цели? Его энергия и сила не могут не привлекать, но сложно отрицать то, что человека более неприятного она в жизни не встречала.

«Положа руку на сердце, разве Торн чем-то лучше своего брата? — пронеслась шальная и в тоже время удивительно разумная мысль. — Вся разница в том, что на старшего брата ты изначально смотрела как на необходимое зло, с которым придётся смириться, к которому необходимо искать подход. В Торне ты видела средство для выживания и обретения власти, но, поскольку такой трезвый, холодный, жёсткий подход слишком напоминает тех, кого ты презираешь, проще было убедить себя поверить во внезапную влюблённость. Это не мешает продолжать видеть в себе бедную, неискушённую, ни в чём невиноватую провинциалочку? Но давай смотреть правде в лицо: не так уж ты бедна и не искушена. Ты интуитивно выбрала Торна потому, что тебе кажется — управлять им будет проще, чем Сезаром».

От подобных мыслей начинала болеть голова. Они словно не ей принадлежали. Не той, какой она привыкла быть — доброй, честной, готовой к самопожертвованию, а той, кто воистину была дочерью своей матери.

«Хорошенькое дело, — с грустной иронией подумала Гаитэ. — Как легко считать себя порядочной и доброй вдали от искушений. Не прошло и месяца, как я покинула стены Храма, и — что? Я без боя дала себя совратить, не столько уступив желанию, сколько придумав его, одним глазом с интересом поглядываю в сторону Сезара, другим щурюсь, прикидывая, каким способом лучше его устранить, в случае, если он отважится встать между Торном и его законным троном, который, в глубине души я считаю почти своим. В кого я превращаюсь?».

Глава 19

На ночлег остановились засветло, на обширных, прилегающих к воде, лугах. Разбили лагерь, поставили палатки. Гаитэ, как предполагалась, должна была ночевать там же, где и дневала — в карете, день-деньской надоевшей, как горький лук.

Вечер выдался дивный. Небо наливалось глубокой синевой, сумерки сгущались до тех пор, пока на небе не вспыхнули колючие алмазные головки звёзд.

— Гнаться за невозможным — безумие, — прозвучавший голос заставил Гаитэ вздрогнуть.

— Ваша Светлость? Вы здесь?..

— Как и вы, любуюсь звёздами. Они сегодня диво, как хороши.

На Сезаре была лишь чёрная рубашка, свободно распахнутая у ворота. По мнению Гаитэ, ему должно было быть холодно, но он не выглядел замёрзшим. Напротив, глаза его разгорячённо блестели.

Чтобы не смотреть на мужчину, она отвернулась, делая вид, что звёзды и впрямь её очень интересуют.

До его появления так и правду было.

— Вы разбираетесь в созвездиях, сеньорита?

— Не особенно.

— Странно для заклинательницы духов.

— Я же говорила, никакая я!.. — в гневе она повернулась, было, к нему, но, наткнувшись на сверлящий взгляд, вновь поспешила отвернуться.

— А вот мне в своё время пришлось основательно изучить звёздную карту, — как ни в чём не бывало продолжил Сезар. — Звёзды, в самом деле, неплохие путеводители, при условии, что точно знаешь, за какой идёшь. Хотите, покажу самые яркие созвездия?

Гаитэ кивнула. Почему нет? Небо — вполне невинная тема для разговора.

Она почувствовала, как он приблизился, останавливаясь рядом, почти касаясь своим плечом её плеча.

— Взгляните вон туда, — указал Сезар на скопившиеся в замысловатую геометрическую фигуру, звёзды.

— На тот сверкающий поломанный треугольник? — уточнила Гаитэ.

— Это созвездие Большого Волка. В старинных легендах говорится, что Большой Белый Волк является цепным псом Повелителя Теней. Он охраняет врата между Жизнью и Смертью.

— Да, — кивнула Гаитэ, против воли заинтересованная, — я слышала нечто подобное.

— Знаете, чем занят Волк?

— А он чем-то занят? — усмехнувшись, Гаитэ обернулась, бросая взгляд на Сезара.

Он, в свой черёд, смотрел на неё долгим взглядом исподлобья, и в этот момент сам показался похожим на волка, о котором говорил.

— Да. Он гонится за Ней.

— За ней?..

— Белой Лисицей из созвездия Стаи. Вон там, взгляните — видите? Всегда в бегах. Ищет свою настоящую любовь, того, у кого надеется найти защиту от преследующего её Волка. Только она не знает одного: её преследуют вовсе не для того, чтобы убить и съесть. Волк любит её, по-настоящему любит, — добавил он. — Но она не желает этого понять и продолжает бежать по кругу в плену своих страхов.

— Возможно, у страхов Белой Лисицы есть основания? — вздохнула Гаитэ. — Возможно, ей известны имена лисиц, успевших до неё поверить в чувства Волка и достаться ему на обед?

— Можно узнать имена лисиц?

— Конечно, нет, — смущённо засмеялась Гаитэ, сочтя, что разговор принимает слишком серьёзный оборот, — сказки тем и хороши, что большинство имён остаётся в тайне. Вы пришли пожелать мне спокойной ночи?

— Я хотел пригласить вас присоединиться к ужину на совете. Он через четверть часа состоится в моей палатке.

— Что за собрание?

— Совещание по поводу стратегии в отношении ваших провинций. Пойдёте?

— Конечно! Моё любопытством сильнее моего благоразумия.

— Вам совершенно нечего опасаться. Я скорее умру, чем позволю волоску упасть с вашей головы. И вашей чести с моей стороны также ничего не угрожает… по крайней мере до тех пор, пока…

— Вы сейчас о чём, милорд? — резко обернулась Гаитэ.

— О том, что нет нужды глядеть на меня с гневом и укором. Перед вами ваш покорный слуга.

Она закусила губу.

— К чему эта игра, сударь? Я вовсе не желаю обострения конфронтации, но что мне ответить на столь лицемерные заявления?

Сезар шагнул вперёд, нависая над Гаитэ чёрной тенью.

— То, что вы не верите мне, прискорбно. Но называть меня лицемером не имеете права.

— Даже так? — подняла бровь Гаитэ.

— Именно. У вас нет для этого оснований.

Скользнув по ней таким взглядом, что девушку бросило в краску, Сезар указал рукой:

— Прошу, сеньорита. Ужин ждёт. И совет — тоже.

* * *

— Добрый вечер! — кивнул Сезар генералам, дожидающимся его у стола. — Чего стоите? Садитесь. В ногах правды нет. Эй, человек! Огня! Здесь не хватает света.

После разговора с Гаитэ он явно был не в настроении и не скрывал дурного расположения.

— Я не стану надолго задерживать вас, сеньоры, — хмуро прорычал он. — Всё очень просто. Мы выдвигаем ревьерцам свои требования — они либо подчиняются, либо терпят поражения. Не станем угрожать дважды — угрозы, неподкреплённые действием, слабнут. Как только приблизимся к Западным Землям, требуем беспрекословного подчинения.

— А у нас достаточно людей для таких действий? — возразил один из генералов. — Мы подготовлены для небольших карательных операций, но наша армия не в состоянии укрощать Ревьер.

— Ах, мой друг, — покачал головой Сезар со зловещей усмешкой. — Вы недооцениваете мои таланты.

— Просто вы молоды, Ваша Светлость. Простите мне мои сомнения, но я сомневаюсь…

— В чем? — с угрозой в голосе протянул Сезар, разваливаясь в кресле и встряхивая своей чёрной гривой. — В том, что мой план по укрощению мятежных провинций достаточно хорош? Дорогая сестрица, — развернулся он всем телом в сторону Гаитэ, сидящей по правую его руку, — у вас, кажется, появился сильный союзник. Спешу представить: Ферасио Корнеза, как и вы, считает, что мои амбиции мешают мне командовать армией.

— Я такого никогда не говорил, Ваша Светлость, — поспешно открестился генерал.

— Конечно, не говорили. Вы слишком осторожны и осмотрительны, чтобы сказать мне прямо в лицо, то что думаете.

— Ваша Светлость, я уверен, что думаете вы исключительно об интересах Саркассора, — на лбу генерала, пересечённого тремя горизонтальными морщинами, выступили капельки пота.

«Он что? Боится? — пронеслось в голове у Гаитэ. — Чего? Не опасается же сеньор Корнезе, что Сезар вызовет его на дуэль прямо здесь?».

— Интересы Фальконэ и интересы Саркасора — одно!

Сезар не сводил с генерала тяжёлого, презрительного взгляда.

— Чем сыпать лестью, Корнеза, свяжитесь-ка лучше с нашими шпионами в Рэйве.

Перехватив взгляд Гаитэ, Сезар поднял бровь в уже знакомой, даже ставшей привычной, манере:

— Да, сеньорита, наши шпионы есть везде. И среди преданных вашей семье людей — тоже, — он перевёл взгляд на Ферасио Корнезе, обращаясь уже к нему. — Я хочу знать о размерах, силах, преданности войск Рэйва. А вы, сеньорита, не огорчайтесь. Ничего не едите? Нет аппетита? На вашем месте я бы не был столь разборчив. Кто знает, когда нам в следующей раз подадут такую сочную, хорошо прожаренную утку?

— Это индюшка, Ваша Светлость, — не моргнув глазом, поправила Гаитэ.

— Индюшка?.. — удивлённо приподнял голову от тарелки один из военачальников. — Помилосердствуйте! Какая же это индюшка? Это самая настоящая утка!

Сезар громко рассмеялся, приподнимая бокал с вином:

— Индюшка или утка — неважно. Главное, что мясо её нежное и белое. За дичь! — отсалютовал он и остальные подхватили.

— За дичь!

Пока остальные занялись своими тарелками, Сезар наклонился к Гаитэ и зашептал:

— Так или иначе, но скоро люди, которых вы по праву можете считать своими, узнают, что у нас небольшое число солдат.

— По вашему виду не скажешь, что вам это беспокоит.

— Помните, я говорил, что возьму вашу крепость без единого выстрела? И для этого мне потребуется жалкая сотня солдат?

— Помню, как вы хвастались. Число солдат выветрилось из моей памяти.

— Уверен, шпионы Рэйва уже обсчитали наше войска и теперь ломают голову, когда и где ударит настоящая армия.

— Вы выбрали не того собеседника, милорд. Я в армиях, стратегиях и дорожных картах не сведуща.

— И прекрасно. Все эти карты — всегда такая условность. А это вино — ужасная кислятина!

— Так не пейте его. Лучше расскажите, каков ваш план атаки? Если вы, конечно, и во мне не подозреваете шпиона.

Улыбка Сезара была насмешливой и тонкой.

— Мой план атаки можно назвать…

— Каким? — подначила его Гаитэ.

— Экономным!

— Экономным? В каком смысле?

— В прямом. Я не пролью ни капли крови моих солдат и постараюсь сделать всё возможное, чтобы люди, которых вы имеет полное право считать своими, также уцелели.

— Иными словами, вы намерены победить без битвы?

— Совершенно верно, — довольно кивнул Сезар.

— Иногда я готова вами восхищаться, порой ваша жестокость меня откровенно пугает, ну а когда вы начинаете так беззастенчиво хвастать, вы делаетесь похожим на мальчишку-школьника.

— И тогда какие чувства вы испытываете ко мне? — подался вперёд Сезар.

Казалось, его нисколько не волнуют и не смущают любопытные взгляды, обращённые к ним со всех сторон. Жаль, но о себе Гаитэ того же сказать не могла. Пустая молва никогда её не волновала, но давать настоящий повод для осуждения она была не намерена.

— В такие моменты мне хочется щёлкнуть вас по носу, сбить с вас спесь и вернуть с воображаемых высот на грешную землю.

Сезара её ответ, похоже, вновь повеселил. Хотя, возможно, так действовало выпитое им уже в изрядных количествах вино, которое он сам признавал слишком сухим и надушенным.

— Хотите пари?

— Нет.

— Трусите?

— Проявляю благоразумие. Пари подразумевает расплату, а в случае с вами это слишком рискованно. И вообще, я никогда не любила азартная игры.

— Жаль. Но вынужден настаивать. Если я проиграю, выполню любое ваше желание, каким бы оно не было, а если проиграете вы, и ваши крепости сдадутся мне не только без битвы, но даже без той записульки от вашей многоуважаемой матушки, которую вы так бережно храните у груди, тогда…

— Я же сказала, что не намерена ввязываться ни в какие ваши грязные игры! — процедила она сквозь зубы, дрожа от гнева, прекрасно понимая, что за предложение сейчас последует.

— Вы обо мне слишком плохого мнения, сеньорита, — он подался ещё ближе, так, что их лица разделяли всего каких-то несколько дюймов, и его чёрные, возбуждённо блестящие, насмешливые, жестокие глаза, где светилось неприкрытое желание, оказались совсем близко. — Или — сеньора?.. — еле слышно вымолвил он, повторяя фразу, сказанную им на лестнице в то утра, когда она так опрометчиво уступила домогательствам Торна. — Говорите нет, даже не удосужившись выслушать условия? Я хотел попросить всего лишь танец. Неужели вам жаль для вашего брата такой малости в награду за подвиг?

— Всего лишь танец? — недоверчиво протянула Гаитэ.

— Клянусь! О большем не помышляю, — недобро сузил он глаза и не его взгляд, ни улыбку нельзя было бы назвать невинными.

— Вы серьёзно думаете, что город сдастся вам без битвы? — фыркнула Гаитэ, всем своим видом выражая сомнения.

— Именно это город и сделает. А вы, моя прекрасная Белая Лисица, будете танцевать со мной, открывая бал в честь нашей победы!

— Хорошо. Если вы получите ключи от города без битвы, считайте, что павана ваша, милорд. А сейчас, прошу прощения, но я устала и хочу удалиться на покой.

Заметив, что Сезар сделал движение, чтобы подняться, Гаитэ упредила его:

— Не утруждайтесь, Ваша Светлость. Мой слуга проводит меня до моей кареты. Всем спокойной ночи. Сеньоры, — кивнула она на прощание перед тем, как направиться к выходу.

К её величайшему облегчению, Сезар не стал навязывать своё общество.

Порой он проявлял удивительную тактичность, какую от человека его типа ждёшь меньше всего.

Лагерь походил на муравейник. Повсюду острыми пиками торчали палатки, между ними то здесь, то там горели костры. Пахло снедью и гарью.

Кристоф молчаливой тенью следовал за Гаитэ, не говоря ни слова, не задавая вопросов. Она была ему за это благодарна. Его присутствие было столь ненавязчивым, сколь это возможно было желать.

Так, в молчании, неторопливо, они дошли до её домика на колёсах.

Служанка уже успела подготовить всё ко сну: расстелила меховых шкуры, ночную сорочку, согрела воды для омовений.

Скинув в себя платье и совершив вечерний туалет, Гаитэ с облегчением растянулась на постели.

Удивительно, как, ничего не делая целый день, можно так устать?

Несмотря на усталость уснуть получилось не сразу. Мужские голоса, словно рычание дикого зверя, казались угрожающими. На грани сна и бодрствования сердце замирало от странных, навеянных кошмарами, страхов — вдруг кто-то забудет погасить огонь и в лагере начнётся пожар? Вдруг начнётся землетрясение? Вдруг нападут дикие звери? Сердце, как на огромных качелях ухалось вниз, и Гаитэ снова просыпалась.

Но стоило заснуть, спала как младенец.

Проснулась Гаитэ под весёлое щебетанье птиц. Иногда всхрапывали лошади, людских голосов было не слышно. Быстро облачившись в самое простое платье, с которым она смогла управиться и в одиночку, Гаитэ выбралась из своего пристанища.

Только что народившийся день был ясным, как улыбка младенца и радовал безоблачной голубизной небес, особенно приятной после беспросветной хмури последних недель.

Стоило шагнуть за границы лагеря и отойти чуть в сторону, как у Гаитэ сложилось ощущение, что она попала в огромный цветник. Полевым цветам недоставало пышности садовых бутонов, но всё искупалось обилием цвета — оранжевые дикие ноготки, лиловые колокольчики и, словно солнышко на земле, невинные и радостные лупоглазые ромашки.

Полоска луга была небольшой. Её, словно рамка картину, ограничивали небольшие холмы. За ними, чуть поодаль, щетинился тёмными ветками лес. Гаитэ знала, что, тёмный и сырой, он потянется до самых её владений. Леса Рэйва полны мрачных тайн и страшных сказок. Земля под сенью вековых ветвей изрыта гротами, пещерками и норами. Людское воображение населило их различными сказочными существами, как добрыми, так и злыми. Но сейчас опушка встречала взгляд сверкающим золотым кружевом листьев, словно распахивала руки навстречу гостям.

Замерев на мгновение, Гаитэ с каким-то горьким восторгом впитывала в себя окружающий пейзаж. Она так давно не была на природе, так устала от постоянного, навязанного ей общества, что искушение насладиться небольшим одиночеством оказалось непреодолимым.

Трава была высокой и шаловливо пробиралась под юбку, щекоча щиколотки.

Деревья росли ярусами. Крохотный солнечный лучик, залетевший сюда, шаловливо прыгал с листика на листик, стоило залётному порыву ветерка чуть тронуть ветку. Солнечный свет, причудливо попадая на папоротник, густо разросшийся у подножия деревьев, распадался на тысячу маленьких, мигающих, как звёздочки, бликов. На вершине нахально стучал клювом красногрудый дятел.

Стоило сделать несколько шагов вперёд, как взгляду открылась чудесная земляничная поляна. Ягоды, зреющие на кустах, были огромные, сочные и спелые, такие, что Гаитэ не устояла перед соблазном положить их себе в рот, пачкая губы сладким соком.

Впервые за последнее время у неё было так легко на душе. Всё вокруг, пригретое солнышком после дождя, зрело и цвело, благоухало и распускалось, было до краёв напоено свежестью и пьянящей, утренней силой.

Гаитэ не ожидала опасности и, когда она появилась, оказалась застигнутой врасплох.

Услышав негромкое похрюкивание, не слишком обеспокоенная по началу, она повернула голову и замерла.

Огромный массивный дикий бык стоял всего в каких-то пятидесяти футах от неё. Тяжёлый, ярко-бурый, в рыжину. Густая гривы походила на бороду, спускающуюся с морды, а короткие, толстые рога в этот момент казались опасней любых остро заточенных ножей.

Бык заурчал и стал наклонять голову вперёд, ударяя копытом по прелой, пахнувшей дождём, листве на мокрой земле.

Гаитэ попятилась.

Мозг отказывался работать. Гибель казалось неминуемой. Этот огромный мощный зверь длиной до трёх метров, при всей кажущейся неповоротливости способен скакать галопом в том же темпе, что и лошадь, а в прыжке легко преодолевает заборы до двух метров.

Подобрав юбки, она с громким визгом бросилась под прикрытие деревьев. Раздражённо урча, зверь двинулся за ней.

Гаитэ чувствовала, как содрогается земля от его мощных копыт и неслась зигзагами. Она успела запрыгнуть за дерево как раз в тот самый момент, когда бык ударил рогами о, сотрясшийся до основания, ствол.

С его губ во все стороны летела пена. Он фырчал так, что даже рычание вряд ли воспринималось более угрожающе.

Гаитэ, не сбавляя темпа, бросилась к следующему стволу. Она не была уверена, что залезть на дерево у неё получится. Ствол был голым, почти до середины не видно ни одного сучка.

От неминуемой и весьма незавидной участи быть растоптанной на месте и разорванной рогами, спасли деревья, стоящие так плотно, словно не первый год боролись за жизненной пространство. Они, словно частокол, задержали животное.

Потом послышался топот коней и угрожающие крики.

Ещё пару раз ударившись массивным лбом в подвернувшиеся под копыта деревья, бык предпочёл уйти прочь.

Гаитэ как сквозь воду видела Сезара, Кристофа, незнакомые лица других солдат.

Спрыгнув с лошади, Сезар стремительным шагом направился к ней.

Видимо, в поднявшейся суматохе он не успел одеться и выглядел сейчас как бог войны, растрёпанный, блестящий от пота, с гневным, искажённым лицом. Наверное, в любой другой раз она бы сама до смерти его испугалась — такого. Но после быка никто из людей уже не страшен.

Схватив её за руку, Сезар дёрнул Гаитэ на себя, вытягивая из кустов как морковку из земли, охватывая всё, от макушки до пятки, цепким взглядом:

— Вы в порядке? Не пострадали?

Из-за шока у Гаитэ не сразу получилось ответить.

— Вы не ранены? — сдвинул Сезар брови.

Она помотала головой.

— Я в порядке. Всё нормально. Просто… просто сильно испугалась.

Об обнял ей за плечи, прижимая к обнажённой груди, баюкая, словно маленькую девочку, прижимаясь губами к её макушке:

— Всё хорошо! Бык ушёл. Вы в безопасности.

Гаитэ кивнула, молча упираясь лбом ему в плечо.

— Боже! Как вы меня напугали! — выдохнул Сезар, мягко отстраняя Гаитэ от себя и заглядывая ей в лицо. — Вы хоть понимаете, что могли погибнуть.

Конечно же, она понимала.

— Какая нужда заставила вас отойти от лагеря? — он говорил мягко, но взгляд был острым. — Крайне опрометчиво и неосмотрительно с вашей стороны. Звери, шпионы, наши собственные солдаты, наконец — все могут представлять опасность. Я не стану наказывать вас за ваше легкомыслие, дорогая, вы и так сами себя наказали, но пообещайте, что больше не станете без моего ведома и разрешения совершать такие прогулки. Это не прихоть и не тиранические причуды с моей стороны. Мы — на войне. Любое своеволие опасно.

— Я не хотела причинять беспокойства. Просто день был такой солнечный, ясный… я забыла о том, что опасность в этой жизни подстерегает повсюду.

Лицо Сезара смягчилось.

— Обещаете впредь быть осмотрительней?

— Конечно, — вздохнула она. — Простите за беспокойство.

— Не извиняйтесь. Всегда рад оказать услугу, но, боюсь, не всегда смогу успеть. Ну, не огорчайтесь, — со вздохом проговорил он. — И извините, если был резок. Я испугался, что с вами может что-то случиться.

— Мне смерть под зверинами копытами тоже не показалась привлекательной. Кстати, — сделала Гаитэ попытку усмехнуться, — символично, не правда ли? Ведь сакральным зверем вашего рода является тур?

— Не стоит искать символы в простых совпадениях. Давайте возвращаться в лагерь.

Напуганная и пристыженная, Гаитэ беспрекословно повиновалась. Она не любила создавать проблемы и обычно ей удавалось оставаться от них в стороне.

Спрятавшись в свой короб на колёсах, молодая женщина затаилась там, зализывая раны стыда и уязвлённого самолюбия, пока армия, под развивающимися стягами на пиках и барабанный бой, задающий ритм шагу, продвигалась вперёд.

Глава 20

Вторую остановку сделали уже вблизи сторожевых башей Рэйва. На этот раз Гаитэ больше не тянуло любоваться природными красотами. Ни закат, ни рассвет не казались настолько привлекательными, чтобы вновь рискнуть испытать судьбу и наткнуться на острые рога.

Сезар вновь пригласил её к ужину в общую палатку. Согласившись прийти, она застала его в раздумье над какими-то бумагами.

— Доброго вечера.

— А! Это вы? Проходите! — махнул он рукой. — Рад сообщить, что ваши вассальные лорды только что отклонили моё приглашение, — с сарказмом усмехнулся он. — Очень в их стиле. И как это отважно, сидеть, спрятавшись за высокой стеной, словно трусливая крыса, посылая вперёд себя других. Не решаясь выступить самому, на миг рискнуть одной головой, чтобы спасти сотни, а порой и тысячи, других. Что скажете по этому поводу? Гордитесь вашими подданными?

— Я их не знаю, но, если бы меня пригласили на совет, я бы приняла другое решение.

— Не сомневаюсь в этом. Однако, пользуясь тем, что вас там нет, они требуют от меня убрать войска подальше от их замков, смело лепят ложь про то, что армия короля Руала спешит к ним на помощь, чтобы спасти вашу герцогскую корону.

— Почему вы так уверены, что они лгут?

На лице Сезара играла весёлая, азартная улыбка, освещая хищные, птичьи черты.

— Вы ожидаете поддержки от руальцев, сиятельная герцогиня?

— Я тешу себе мыслью, что мне ничто не угрожает и без их поддержки. Но мне всё равно интересно, на чём основана ваша уверенность в том, что мы не столкнёмся с армией короля Валькары?

Сезар пожал плечами:

— У Его Величества не хватит храбрости выступить как против Саркассора, так и против меня лично. Ваши лорды могут до посинения ждать помощи, всё равно — не дождутся.

— Значит, вы будете атаковать? — волнуясь, спросила Гаитэ. — Боюсь, Рэйв ещё не оправился после предыдущей стычки, а ведь больше всего страдают именно те, кто меньше всего виноват!

— Согласен. Поэтому я нацелен на то, чтобы избежать кровопролития.

— И как вы намерены это сделать?

Улыбка исчезал с лица Сезара, брови сошлись в одну линию на тонкой переносице:

— Если управители Рэйва не придут ко мне — я сам пойду через них к людям, — и вновь внезапная улыбка, словно вспышка, засветилась на его лице. — Если хотите знать, уже идут: прямо сейчас нас ожидает Гильдия Торговцев. Они разделят с нами ужин. Вы ведь не против немножко пообщаться с теми, в ком не принято видеть высокородное благородие?

— Я-то не против. Но по-прежнему ничего не понимаю.

— Идёмте. Всё поймёте, увидев собственными глазами.

Сезар всё больше и больше напоминал Гаитэ смерч, и она начала подозревать, что её угораздило попасть в самый его эпицентр. Ну что ж? Раз уж поделать с этим ничего нельзя, придётся наслаждаться игрой и мельтешением красок.

Одет он был с нарочитой небрежностью, длинный камзол алого сукна больше напоминал домашнюю одежду. Глубокий V-образный вырез на груди оставлял скульптурно вылепленное тело открытым для взора от подбородка до самого широкого пояса, оплетающего тонкую, в сравнении с плечами, талию. Волосы тёмным нимбом обрамляли птичье горбоносое лицо с блестящими, чёрными глазами.

К удивлению Гаитэ, за длинным столом, заставленным различными аппетитными яствами, уже сидело с два десятка мужчин.

Сидели с каменным выражение на лицах.

— Дорогие горожане, — приветствовал их всех Сезар. — Рад видеть вас за своим столом.

Гаитэ почувствовала себя некомфортно под обращенными к ней взглядами.

— Не тратьте лишних слов, Фальконэ, — резко произнёс один из мужчин.

Он был тучен и даже под шапочкой Гильдии Торговцев можно было заметить, что он совершенно лыс.

— Мы пришли не на ваш зов, а лишь потому, что в курсе — вы удерживаете нашего законного сюзерена, дочь Великолепной Тигрицы. Наша Гильдия заключила союз с семейством Рэйвов, и мы пришли убедиться, что наша герцогиня, попавшая в ваши зверские лапы, всё ещё жива и не заключена в кандалы, как её мать.

Сезар парировал со всей возможной невозмутимостью:

— Какой трогательный жест преданности! Но как видите, ваша госпожа жива, здорова и необыкновенна прекрасна. Даже красивей своей матери.

Сезар услужливо пододвинул Гаитэ стул, помогая ей поудобнее устроиться за столом.

— Её Светлость проявила мудрость, решив заключить союз, который, в своё время, так недальновидно отвергала её гордая мать. Этот союз принесёт мир и процветание в ваш край, в то время как неповиновение лишь разжигает пламя никому ненужных войн.

Сезар медленно прошёлся вдоль стола, двигаясь за спинами сидящих словно чёрная, угрожающая тень.

— Я слышал, Рейвдэйл прекрасный город. Здесь есть всё, чем можно гордиться: великолепные храмы, университет, красивейшие сады и фонтаны. Моё сердце замирает при мысли о том, что всё это может быть разрушено, обречено сгореть в опустошительном пламени. Но почему — спрашиваю я себя? К чему такие крайности? Зачем воевать? Ради чего? Ведь, как совершенно справедливо было замечено ранее, ваша госпожа, ваш законный сюзерен, хочет мира. И я хочу мира. Уверен, вы все желаете того же. Войны так дороги. Для их финансирования нужно повышать налоги, а это непопулярно. Цена войны должна тяжело лечь именно на ваши плечи, господа — плечи тех, кто платит налоги.

Обойдя стол кругом, Сезар встал за своим пустующим стулом, положив длинные пальцы на его спинку, обведя всех орлиным, жёстким, вопрошающим и одновременно требующим ответа, взором.

— К чему так много слов? — снова резко произнёс лысый толстяк, походивший бы на хомяка, если бы не змеиный взгляд. — Говорите яснее!

От взгляда Гаитэ не укрылось, как заострилось от гнева лицо Сезара, но он сдержался, медленно кивнув.

Не спеша усевшись за стол, уставился прямо в глаза толстяку:

— Хорошо, будь, по-вашему. Я постараюсь говорить предельно ясно. Так, что мои слова поймёт и несмышлёный ребёнок. У меня ко всем вам лишь одно предложение: вы сдаёте вашей законной владелице Рейвдэйл вручая мне ключи от главных городских ворот. А я властью, которой уполномочен от имени моего отца, императора, сокращаю налоги на вашу Гильдию.

— На сколько сокращаете, Ваша Светлость? — алчно подался над столом толстяк.

Сезар откинулся на спинку стула, небрежно поигрывая серебряной вилкой в длинных пальцах:

— Скажем, на пятьдесят процентов, — с ленцой в голосе протянул он.

Лёгкий, радостный и возбуждённый шепот голосов пронёсся над столом, словно рой потревоженных пчёл. Кажется, предложение всем показалось таким, каким и было — весьма щедрым.

Однако, человеческая глупость и жадность не знает границ. Толстяк продолжал буравить взглядом Сезара:

— Всего пятьдесят процентов? Этого мало. Наша верность стоит дороже.

— Верность — кому? — подала голос Гаитэ, которой с одной стороны надоело сидеть куклой во главе стола, а с другой хотелось свести на нет намечающийся конфликт. — Я, герцогиня Рейвдэла, прибыла в свои законные владения и требую открыть мне ворота. Те, кто не повинуются моим приказом не более, чем мятежники. За верность вашему законному владельцу, за исполнение того, что является вашим долгом, господин маршал делает вам весьма щедрый дар. Где ваша благодарность?

Когда глаза представителя гильдии обратились в ней, у Гаитэ возникло стойкое и неприятное ощущение, будто по её коже пополз липкий, ядовитый паук. Чувство было таким явственным, что она с трудом удерживалась от того, чтобы не смахнуть с себя воображаемой насекомое.

— При всём уважении, — протянул толстяк, — но наша законная владелица не вы, сеньорита, а ваша матушка.

— Ошибаетесь, — возразила она представителю Гильдии. — Вот письмо, в котором моя матушка передаёт свои титул и свои полномочия мне, как единственной представительнице рода Рэйвов, оставшейся в живых и не находящейся под следствием.

Вытянув из-за корсажа ещё теплое от соприкосновения с кожей, пахнущее духами, письмо, она протянула её второму торговцу, сидящему по левую руку с ней.

Тот с поклоном взял его и зачитал вслух.

— Всё это прекрасно, сеньорита, — елейным тоном протянул толстяк. — Но ни у меня, ни у моих людей нет никакой гарантии, что это письмо действительно писала наша герцогиня.

— Помилосердствуйте, Войл, — протянул другой торговец, в противовес первому тощий, как жердь. — Это однозначно подчерк госпожи Стеллы. Я тысячу раз получал от неё письменные приказы. Готов свидетельствовать под присягой — подчерк её.

— Подчерк можно и подделать! — стоял толстяк на своём.

Во время их пикировки Сезар сидел, словно статуя, не шевелясь. Только глаза яростно блестели.

— Ваша Светлость, — повернулся к нему толстяк. — Вы приносите войну, словно кровожадный орёл, никак не желающий насытиться. И, как вы верно заметили, война — дорогая шлюха. Но если правильно поставить дело, то на ней можно заработать целое состояние. Каждый из нас может сильно разбогатеть, поставляя оружие и удовольствия для враждующих армий. Вы желаете, чтобы мы отказались от этого? Тогда вам придётся заплатить двойную цену.

Гаитэ и не глядя на Сезара, ощущала идущие от него тугие, горячие, как вскипающая лава, волны ярости. Опустив густые ресницы, он смотрел прямо перед собой, на пустующую тарелку, словно боясь, что его злоба, как порох от искры, рванёт в любой момент.

Толстяк всё не унимался:

— Мы хотим больше, чем заявленные вами пятьдесят процентов.

— Хотите больше? — выдохнул Сезар, пожимая плечами.

Потянувшись за вилкой, он неторопливо вонзил её в кусок мяса, поднял и покрутил в воздухе, переводя угрожающий взгляд на толстяка.

— Хотите больше? Получите больше.

Поднявшись, он шагнул к креслу торговца, держа вилку перед собой.

Все замерли, в ожидании уставившись на него.

Изящно склонившись, с вежливой улыбкой он протянул угощение, поднося его к влажно блестевшим, жирным губам оппонента. В недоумении толстяк открыл рот, осторожно снимая ртом сочный, отлично прожаренный кусок с вилки.

— Жуйте, — мягким, как шёлк голосом, от которого кровь стыла в венах, прошептал Сезар.

Торговец принялся интенсивно двигать челюстью.

Тишина стояла такая, что было слышно, как хлопают стяги в ночном небе над их головами.

Не успел торговец прожевать, как новый кусок мяса красовался перед ним на столовом приборе.

— Ещё кусочек? — с ласковостью кровожадного льва промурлыкал Сезар. — Открывайте рот. Ну? Живо! — рыкнул он и, когда торговец попытался возмутиться, Гаитэ увидела, как вторая рука, с зажатым в кулак кинжалом уперлась в объемное пузо несговорчивого толстяка.

— Жуйте! Вы же хотели ещё?

Отбросив вилку в сторону, Сезар пальцами схватил следующий объёмной кусок и запихал его в глотку жадного торговца.

— И ещё?

У толстяка был набит уже полный рот.

— И ещё!

Сезар силой пропихивал в несчастного пищу. Глаза торговца наполнились запредельным ужасом. Он протестующе замычал.

Отбросив показную мягкость, сбросив маску добродушия, Сезар, не от кого не скрывая больше выражение своего иконно-строгого, узкого, по-птичьи острого лица, с подчёркнутой жестокостью продолжал душить едой осмелившегося перечить его воле противника:

— Я набью ваше рыхлое пузо вашей же непомерной жадностью и заставлю это переварить, — тихий голос звенел и бил в уши. — Клянусь адским пеплом, на сей раз я утолю ваши непомерные аппетиты!

Надавив на затылок толстяка, он опустил его лицом в подставленное блюдо с жаренным гарниром и кусочками дичи, щедро сдобренных жиром.

— Жри, свинья, покуда не подавишься собственным добром!

Несчастный хрипел, и хрип этот был едва ли не предсмертным.

Все в ужасе замерли на местах, не в силах найти в себе мужество вступиться за несчастного товарища хотя бы словом.

— Прекратите! — взмолилась Гаитэ.

Слова её не возымели никакого действия.

Она вообще сомневалась, слышал ли их Сезар, потерявший от ярости контроль. Или не желающий себя контролировать — кто знает?

— Прекратите немедленно! — сорвавшись с места, она вцепилась ему в плечо и в руку, стараясь оторвать от задыхающегося торговца. — Хватит, оставьте! Вы же сейчас убьёте его! Что вы делаете?!

Она ожидала, что Сезар отшвырнёт ей от себя так как сделал это в своё время Торн. Но, бросив на неё совершенно дикий, взгляд, от которого Гаитэ вся заледенела, он всё же медленно разжал руки, отбрасывая с лица гриву тёмных волос.

Торговец хрипел, сипел, то ли выплёвывая, то ли выблёвывая остатки пищи из кровоточащего рта.

Сезар чёрной башней нависал над притихшим столом.

В багровых отсветах факелов он походил скорее на демона из преисподней, чем на человека — такой же угрожающий, чуждый и непонятный.

Торговцы, казалось, забыли, как дышать. Старались не шевелиться, боясь спровоцировать очередную вспышку агрессии.

Щёки толстяка вздрагивали. Во взгляде, поднятом на Сезара, светился тихий ужас.

— Хотите, я расскажу вам, здесь и сейчас, что ждёт вашу провинцию если вы осмелитесь противостоять законной власти вообще и мне, Сезару Фальконэ, в частности? После того, как под залпом моих пушек падут стены ваших оборонительных сооружений, я, один за другим, разрушу ваши великолепные замки и соборы, дотла сожгу ваш почтенный университет, от ваших чудесных садов и цветников останутся лишь обугленные головёшки, мои войска во время штурма убьют ваших храбрейших сыновей, а когда Рэйвьер падёт, изнасилуют ваших красивейших дочерей! Впрочем, и дурнушки тоже кое на что сгодятся. А когда от вашей плоти и крови ничего не останется, на месте вашего города я построю новый и назову в свою честь! Выбор за вами господа, только за вами. Пойдёте за мной по любви ли, по расчёту ли, повинуясь моей плети и силе — но вы всё равно пойдёте! Те из вас, кто согласен сделать правильный выбор, прямо здесь, присягнёте на верность Гаитэ Рэйва, герцогини Рейвдэйлской, поцелуете край её одежды и герцогский перстень, чтобы скрепить наш договор. А завтра мы будем ждать вас у городских ворот в два часа пополудни. Вы вынесете ключи как символ вашей покорности и верности. А чтобы наказать вашу непомерную алчность, подкупите стражу, оставшуюся верной мятежным лордам, своими деньгами!

Гаитэ испытывала весьма противоречивые чувства, когда почтенные мужи, поднимаясь с места, один за другим, покорно опускались на четвереньки, целуя сначала землю под её ногами, затем край платья, а потом прикладываясь губами к её руке.

Её возмущали грубость и грязная демонстрация силы со стороны Сезара, в тоже время она готова была рукоплескать ему. По-своему он был великолепен, как великолепны любые разрушительные силы природы в своём апогее — несущийся по небу чёрный смерч, вздымающаяся девятым валом волна, вскипающая в жерле вулкана, готовая выплеснуться на поверхность земли, магма.

Сила всегда притягательна, а разрушительную силу люди вынуждены созерцать в разы чаща, чем созидательную. Возможно, причиной тому человеческая природа, несовершенство людского зрения, способного видеть лишь то, что угрожает и разрушает, а не то, что возвышает и облагораживает душу и существование.

Сезар был беспощаден и жесток, но на фоне других он смотрелся выигрышно. Стоило льву издать первый грозный рык, как вся эта стая паршивых гиен кинулась пресмыкаться, поджав хвосты. Гаитэ не оставляло желание вытереть руку, а лучше отмыть её с мылом от всех этих фальшивых, неискренних поцелуев, полных ненависти и лести.

Но она стояла, замерев, точно была не живой женщиной, а статуей, воплощающей власть Фальконэ.

Когда церемония завершилась, Сезар непринуждённо уселся на стул и вальяжно взмахнув рукой, небрежно бросил:

— Сезар Фальконэ отпускает вас!

Торговцы, сгибая спины, не глядя в глаза ни гостям, прибывшим к ним из Жютена, ни друг другу, торопливо спешили покинуть негостеприимную поляну.

Стражники, словно идолы, стояли на своих местах с каменными лицами, словно всё, чему они были свидетелями, их не коснулась. Флаги на пиках их копьях развевались на ветру. Пламя то удлиняло языки, то опускалась в металлических жаровнях.

Сезар выглядел свирепым и самоуверенным, но, стоя рядом с ним, Гаитэ не могла не заметить не только жёсткого блеска в чёрных глазах, но и то, как нервно двигался кадык на его гибкой, словно змея, шее; как видимо бился учащённый пульс, выдавая волнение, которое он столь искусно скрывал.

«Как не демонстрируй силу и бесчеловечность, ты всё же такой же, как и все другие люди — из плоти и крови. И тебе ведомы человеческие страхи и сомнения», — с грустной нежностью подумала она.

— Вы не присядете? — раздражённо бросил он, обращаясь к Гаитэ.

— Вам нервирует моё присутствие, Ваша Светлость? — насмешливо откликнулась она.

— Только когда вы дышите мне в затылок. Предпочитаю видеть ваше лицо, — довольно резко процедил он. — Садитесь, перекусите. Здесь столько деликатесов пропадает зря.

Гаитэ не стала провоцировать судьбу и послушно отошла от взвинченного до предела маршала. Но садиться не спешила, встав за стулом и положив ладони на высокую спинку.

— Если я откажусь, что вы сделаете? Макнёте в миску с жиром?

Сезар перевёл на неё тяжёлый взгляд:

— Вы не одобряете моего поведения?

— Это будет зависеть от того, какое действие оно возымеет завтра. Это и был ваш экономный план?

Сезар подобрался. Он был весь как натянутая струна:

— Вы надо мной насмехаетесь, герцогиня?

— Нет. Подкупить торговцев чтобы без боя войти в Рэйв — хорошая идея. При условии, что её удастся реализовать. И я склонна полагать, что у нас получится.

— У нас?..

— Мы на одной стороне, не забывайте. Я, как и вы, хочу мира и желаю сохранить жизнь моим подданным.

— И всё же вы не одобряете?

— Не одобряю.

— Что именно? — откинулся Сезар на спинку стула.

— То, как вы потеряли контроль над собой.

— Я не терял. Я продемонстрировал именно то, что хотел. Я ведь южанин, сеньорита. У нас южан горячая кровь, но — холодные головы.

— Я бы поверила вам, если бы не была свидетельницей недавней стычки между вами и Торном.

Сезар переменился в лице. Он явно был в очередном шаге от нового приступа ярости.

— Я знаю, что не следует говорить об этом, — продолжила Гаитэ, — что за моими словами может последовать очередная ссора, но я скажу — ради вас самих. Вы этого заслуживаете. Вы сильный и умный человек, но держите крепче на поводке вашего внутреннего зверя. Свирепость и ярость — плохие советчики. Дав волю гневу, вы заставили не только бояться себя, но и ненавидеть.

— Пусть ненавидят. Мне плевать, лишь бы сделали то, что мне нужно, — холодно сверкнул глазами Сезар.

— Часто тот, кто ненавидит, желает отмщения. Зачем превращать во врага того, кто мог бы стать союзником или, в крайнем случае, мог бы оставаться просто нейтральным?

— К тому, что мои угрозы заставили их сдаться быстро, а с вашими уговорами да увещеваниями мы бы потеряли ещё не один час! И ещё неизвестно, чем кончилось бы дело. Чего вы от меня хотите? В чём обвиняете?

— В том, что ваша ярость — она как волна. Пока вам удаётся её оседлать, словно несущую лошадь — полбеды. Но может наступить час, когда она вас погубит.

— Ну если даже и погубит, вам-то что? Не всё ли равно?! Что вам за дело до моего нрава и привычек? Какого чёрта вы, сеньорита, вмешиваетесь не в свои дела?

Гаитэ застыла, словно его уже не просто резкие, а откровенно грубые слова, заморозили её искренние порывы.

— Я бы рекомендовал вам обуздать нрав моего брата, он не менее горяч, чем мой, если не более. И вообще, сеньорита, вы уж определитесь, кто вы — скромная монастырская воспитанница или бунтарка.

Гаитэ заметила, как дрожат её пальцы и опустила их, убирая со спинки стула, чтобы не дать увидеть собеседнику, до какой степени задели её его слова.

— Благодарю за совет, милорд. Прошу прощения за дерзость. Спокойной ночи, — проговорила она, резко крутанувшись на каблуках, намереваясь удалиться.

Но Сезар остановил её, перехватив за руку.

— Не уходите!

— Уже поздно, милорд…

— Я был не прав! Мне не следовало быть с вами таким грубым. Извините, прошу вас.

— У вас странный для просителя тон. Вы совершенно не умеете просить.

— Так научите меня!

У него были горячие ладони. Такие горячие, что их прикосновение Гаитэ чувствовала сквозь бархат платья на предплечьях. От его близости кружилась голова, а сердце переполнялось горечью.

— Боюсь, вы обратились с вашей просьбой не по адресу, милорд.

Его лицо, бледное, словно светящееся изнутри недобрым светом, было так близко… слишком близко, чтобы это могло оставаться приличным или безопасным.

Она вдруг поймала себя на мысли, что её неудержимо влекут его пунцовые губы и это показалось ей кощунственным. Сезар Фальконэ брат Торна, человека, которому она фактически уже стала женой!

Он словно с участием наклонился ниже:

— Мне искренне жаль, если я напугал, расстроил, причинил вам боль…

— Пустите меня, сеньор! Уберите руки! Я не стану играть с вами в ваши игры!

— О чём вы? — нахмурился он.

Его дыхание касалось её лица. От огня, пылающего в его теле у неё кровь начинала шуметь в голове.

Они застыли друг против друга, глядя друг другу в глаза.

Сердце билось тяжёлыми редкими ударами, а по венам словно струился расплавленный свинец. Душа как будто озарялась вспышками молний. Становилось трудно дышать от безумного влечения.

Лунный свет, льющийся потоком с неба, заставлял светиться воздух. Всё вокруг казалось сделанным из серебра и в тоже время было хрупким, непрочным, обманчивым, как призрак.

— Вы пугаете меня…

— Пугаю? — поднял брови он.

Она медленно подняла влажные ресницы. Её испуганные глаза встретились с устремлённым на неё взглядом.

Чёрные глаза Сезара горели на напряжённом лице от едва сдерживаемой страсти. Он чувствовал это так же остро, как она, но, в отличие от неё, вовсе не собирался сдерживать свои порывы.

— Как вы правильно заметили, я всего лишь скромная монастырская воспитанница и столичные нравы внушают мне отвращение. Вы — брат моего будущего мужа и если вам всё происходящее сейчас кажется нормальным, то меня всё это лишь пугает и отталкивает. Прошу вас, оставьте меня. Найдите для утоления ваших страстей кого-нибудь другого.

Сезар с явной неохотой подчинился её требованиям:

— Если бы вы были для меня лишь очередной прихотью, боюсь, я вряд ли бы посчитался с вашими чувствами, Гаитэ. Но я понимаю их и уважаю, хоть и сожалею… боюсь, тот, ради кого вы пытаетесь быть честной и целомудренной, не сумеет оценить сокровище, которым владеет.

— Я пытаюсь быть честной и целомудренной, в первую очередь, для себя. Как ни смешно, возможно, для вас это не прозвучит. Спокойно ночи, милорд.

— До завтра, сеньорита, — с грустью кивнул Сезар.

Возвращалась в себе Гаитэ в растрёпанных чувствах, но на сей раз на сердце у неё было ясно и светло. И то, что Сезар обманул её самые нехорошие ожидания не могло не радовать.

Плохо одно, с расчётом он это делал или от чистого сердца, в её мыслях и сердце его становилось слишком много.

Глава 21

Хорошее настроение испарилось вместе с хлынувшем возбуждением, оставив по себе неясное чувство тревоги и тоски, вьюгой воющей на сердце. Гаитэ казалось, что вся она превратилась в сплошной оголённый нерв. Всё доставляло неудобство и страдания.

«Так мне и нужно за мою непомерную гордыню, — строго выговаривала она себе. — Смотрела свысока на придворных дам, считала их безмозглыми курицами, чьи сердца с напёрсток, а нравы легки, как пух, облетевший с одуванчика — летят эти воздушные зонтики, куда ветер дует. Сегодня один любовник, завтра второй. А ведь я всерьёз думала, что мужчины меня мало интересуют, что я выше всех этих незатейливых интрижек — и что? Меня угораздило влюбиться в обоих мужчин сразу! Да ещё в родных братьев!».

Гаитэ была собой очень недовольна.

«Но что можно поделать с некстати замирающим сердцем? Как перестать чувствовать то, что чувствуется? Стоит невольно задуматься, как взгляд непроизвольно ищет Сезара в толпе других, шагающих по дороге. А я обещала себя другому, отдала себя другому и то, что чувствует глупое сердце — его проблемы. Нужно оставаться верной долгу и слову. Стелла предупреждала — нельзя верить Сезару. Пусть он даже и не так плох, как я думала о нём с самого начала — всё равно опасный хищник. Стоит дать слабину, обгложет мои косточки, выплюнет — не вспомнит. Всё, что у меня есть в этом мире — это самоуважение и осознание, что я всегда поступала так, как правильно. Нужно думать о том, что стоит сделать один неосторожный шаг и вокруг разверзнется пропасть. Оба брата получат право меня презирать. Кроме того, у них будет ещё больше поводов для грызни, а их и без меня достаточно. Так что, чувствуй я влечение в сто раз больше, чем сейчас — сердце на замок. Нельзя даже думать о Сезаре. Отныне он для меня должен быть всё равно, что родной брат».

Проблема только в том, что к брату испытываешь совсем другие чувства. Гаитэ точно знала. Она не забыла того, как в своё время любила Микки, младшего брата. Гибели которого, к слову, поспособствовали те же Фальконэ.

Армия чётко, в заданном барабанной дробью, ритме, продвигалась вперёд. Казалось, сама земля эхом отвечает на каждый пружинящий шаг. Впереди отчётливо виднелись зубцы каменных башен и каменные стены, опоясывающие Ревьер.

Гаитэ неоднократно задавалась вопросом, что она ощутит, увидев землю, ей принадлежащую? И теперь вдруг поняла, что не чувствует ничего. Стены Ревьера были ей не дороже стен Жютена, население вызывало сочувствие, но не переживание. Возможно, было бы всё иначе, не отошли её Стелла отсюда совсем ребёнком? Но что гадать, как было бы? Ведь всё так, как есть.

Карета остановилась.

— Что случилось? — выглянула в окошко Гаитэ.

— Приказ его Светлости, — ответил высокий мужчина южной наружности. — Он велел, чтобы вы оставались на месте, не приближаясь к городским стенам.

— Почему?

— Здесь вы вне зоны досягаемости стрел, сеньорита. Его Светлость придаёт большое значение вашей безопасности.

Гаитэ велела опустить подножку и спустилась на землю.

Секретарь Его Светлости недовольно свёл брови:

— В карете вы были в большей безопасности.

— Хочу подышать свежим воздухом, — нетерпеливо отмахнулась она. — У меня всё тело затекло. Нужно немного размять ноги.

Поднявшись на пригорок и изо всех сил напрягая зрение, Гаитэ удалось разглядеть маленькие человеческие фигурки у запретных ворот города. Сезар на великолепном вороном скакуне, крытым раззолочённой алой попоной, возглавлял длинную вереницу военного обоза. Не сходя с коня, он снял с головы сверкающий на солнце шлем с длинным жёстким гребнем.

Кажется, тот, кто стоял впереди цепочки людей, что-то говорил Фальконэ и, судя по тому, что пока никто не обнажал мечи, что-то обнадёживающее.

— Что происходит? — спросила Гаитэ у секретаря Сезара.

— Гильдия Торговцев принесла ключи от города, — удовлетворённо прокомментировал тот.

— А вы неплохо осведомлены о происходящем.

— Никто не делал из этого тайны, сударыня.

— Вам не кажется странным, что герцоги не воспротивились такому исходу?

— У них не было возможности. Их опоили и посадили в клетку в подвале крепости.

— Мило, ничего не скажешь, — недовольно поджала губы Гаитэ. — Его Светлость точно обо мне радел, когда предпочёл оставить в арьергарде? Или просто не пожелал, чтобы я вмешивалась в его расправу над присягнувшими мне людьми?

Секретарь пожал плечами:

— Затрудняюсь ответить, ваша милость. Не могу знать, что на уме у Его Светлости. Он нечасто делится мыслями.

Гаитэ дала себе слово при первой же возможности брать уроки верховой езды. В монастыре скорость была ни к чему, но в новом своём положении без возможности быстрого передвижения она чувствовала себя беспомощной, как перевёрнутая на спину черепаха.

Ворота перед Сезаром распахнулись. Он широким шагом двинулся в чёрный проём арки, окружённый генералами и телохранителями.

Судя по всему, его «экономный» план сработал.

— Что ж? Нам, тоже следует двигаться вперёд, — сухо молвила Гаитэ, намереваясь вернуться в ставшую за дни пути ненавистной, парчовую коробку на колёсах.

— Сеньорита, такого приказа не было.

— В таком случае я вам его отдаю! — резко ответила она, сузив глаза. — Или вы прикажите двигаться дальше, или я пойду пешком. Если, конечно, вы не осмелитесь удерживать меня силой.

Поезд тронулся дальше.

До городских ворот, как Гаитэ и предполагала, они добрались без происшествий. А у входной арки в город её, с самой что ни на есть постной физиономией, встретил вчерашний, недодушенный Сезаром, толстяк-торговец.

— Приветствую, моя госпожа.

— Проводите меня к Его Светлости.

Толстяк засеменил впереди.

— Куда мы идём? — уточнила Гаитэ.

— Туда, куда вы просили, — с мягкой, не внушающей доверия, вкрадчивостью, произнёс толстяк. — К Его Светлости. Он сейчас разговаривает с герцогами Пелуччи и Ксанти.

Сделал знак стражником распахнуть огромные двустворчатые тяжёлые двери, окованные железом. Те с явным усилием провернулись в петлях, раскрываясь. Картина, открывшаяся взгляду, сердце не радовала, хотя пока ещё и не особенно ужасала.

Оба герцога сидели, согнувшись в три погибели, запертые в низкой клетке, а Сезар стоял перед пленниками, широко расставив ноги, демонстрируя доминантное положение, вызывающе положив руки на длинный меч, висевший у левого бедра.

Обернувшись на скрип, он окинул Гаитэ тяжёлым, полным недоброго сарказма, взглядом.

Её появление его не порадовало, зато приободрило несчастных пленных.

— Вот и вы, сударыня! Рад представить вам ваших неверных подданных. Жаль только, что это происходит не в самых приятных для них обстоятельствах, — насмешливо поиграл он бровями. — Итак, сеньоры? Даже не знаю, с кого начать? Кого представить даме первым?

— Иди к дьяволу! — прорычал один, сплюнув Сезару под ноги.

Гаитэ подумалось — зря. Незлобивостью и легкостью нрава Фальконэ не страдали.

— Джен, замолчи! — сдавленно одёрнул говорившего второй пленник.

— Не стану я молчать! — рыкнул Джен. — Предупреждаю тебя, Фальконэ! Освободи нас немедленно, или…

— Или?

— Или месть императора Варкаросса не заставит себя долго ждать!

— Да ну? — недоверчиво протянул Сезар, облокачиваясь на клетку. — Он правда прибудет вам на выручку? Как интересно! Что ж? Тогда подождём его прибытия. Кстати, а что будет потом? Чего мне следует бояться или опасаться? — откровенно насмехался он. — Не проще ли, чем сыпать жалкими угрозами, сразу перейти к просьбам о помиловании, господа?

— Конечно же, мы просим нас помиловать! — воскликнул второй, тот, что был старше, разумнее и казался сговорчивей.

— Отлично! Первый шаг сделан. Вы попросили. Теперь попробуйте меня убедить.

Лорд Пелуччи поднял усталые глаза. Они горели с осунувшегося, исхудавшего лица голодным, фосфоресцирующим, как у зверя, блеском.

— Когда-нибудь, скорее рано, чем поздно, вы вступите в противостояние с вашим братом, сеньор Фальконэ. Вы и сейчас не ладите, это всем известно. Но придёт время бороться за трон и…

— И? — холодно откликнулся застывший чёрной статуей Сезар.

— И вам потребуются союзники.

Рот Сезара неприязненно скривился.

Пленник продолжал:

— Казнив Джена и меня вы испортите отношения со многими…

— И что же мне делать? — задумчиво развёл руками Фальконэ. — Я не могу освободить вас, казнить было бы проще, но — крови будет много. А пощадить — тем более опрометчиво. Вы что скажите, Гаитэ?

Он бросил вопрос небрежно, через плечо, играя с ней так же, как играл с остальными. Это было оскорбительно. Гаитэ предпочла не отвечать, понимая, что её слова ни на что не повлияют.

— Что ж? Раз совета ждать не приходится, приму решение сам. И оно будем таким, — говоря это, Сезар прохаживался по камере, меряя её ногами, туда-сюда. — Один из вас вернётся ко двору императора Варкаросса, другой останется здесь и будет кормить собой крыс, пока не умрёт.

Достигнув очередной стены, Сезар вновь круто повернулся, возобновляя движение.

— Осталось только решить, кто останется, а кто уедет? Ну, сеньоры? Помогите определиться? Кто? Ты? — он поглядел на одного. — Или — ты? — взглянул в лицо другому. — Давайте же! Приведите аргументы. Приступим к дискуссии, — насмешливо фыркнул он, вновь зависая над клеткой, скрещивая руки на груди. — Кто рискнёт высказаться первым?

— Я, — подала голос Гаитэ.

Ей надоело попеременно созерцать то горбоносый профиль Фальконэ, то его спину и она вышла из тени на свет, отбрасываемый кроваво мерцающими факелами.

— Это моя земля, мои лорды и моя миссия.

— Что?! — откинув голову, Сезар желчно расхохотался. — Ваша миссия?..

— Так сказал ваш отец, император. Именно его решением объясняется моё присутствие здесь, не так ли? Я приехала подтвердить законность власти перед поднявшими мятеж повстанцами. Призвать их подчиниться.

Сезар, схватив ей за руку, оттащил подальше от клетки, сверкая глазами, как голодный зверь:

— Какого чёрта вы творите?! — зашептал он зло. — Вы же понимаете, что вы всего лишь марионетка? Что будете делать то, что я прикажу.

— Нет, — вырвала руку Гаитэ. — Я не марионетка. Я — законный представитель власти. И, кроме того, здесь я глаза и уши вашего отца. Мы прибыли сюда усмирить бунтовщиков, призвав их подчиниться? Они подчинены. Куда уж больше? Вы блестяще провернули компанию, не пожертвовав ни одной жизнью. Я готова рукоплескать вам первой. От всего сердца! При условии, что вы усмирите вашу неуёмную жажду крови, Сезар! В демонстрации силы большенет нужды.

— Чёрта с два — нет нужды!!! Вы всего лишь женщина, Гаитэ, вот и займитесь пяльцами! Кто разрешал вам спускаться сюда?

— Это уже не важно, раз я здесь…

— Да уж! Неважно… вы мешаете мне раздавить двух опасных змей одним махом.

— Те, кого вы называете змеями — мои подданные, до конца оставшиеся верными данному слову и вассальной клятве. Вы уже убили двух генералов у меня на глазах. Убить ещё двоих я вам не позволю.

— Не позволите? Рискну спросить — каким образом? Что вы сделаете? — снова скрестил руки на груди он.

— Сезар, прошу вас! От всего сердца прошу — давайте закончим с угрозами. Сидят эти двое в клетке и пусть ещё посидят. Отвезём их в крепость, пусть их поселят рядом с моей матерью, и все будут счастливы.

— А если я скажу — нет?

Их взгляды встретились. Его — гневный, жаркий и настойчивый, её — стремящийся уклониться, ускользающий до последнего… но, припертая к стенке, Гаитэ оказалась вынуждена принять этот поединок взглядов.

— Говорить вы можете что хотите, Сезар. Но если во вашей воле снова погибнут мои люди…

— Ваши люди? — усмехнулся он с издёвкой.

— Да. Мои люди! Мы не будет друзьями.

— А мы друзья?

— Пощадите их! Я прошу вас! — выйдя из себя, Гаитэ повысила голос. — Вы хотели, чтобы я поверила в ваши чувства ко мне? Так докажите, что я значу для вас хоть немногим больше вашей пряжки на башмаках или стакана выпитого вина! Воспринимайте моё желание как причуду, каприз, глупость — но оставьте им жизнь! Умоляю!

Они оба говорили тихо, так, что услышать их было практически невозможно. Хотя двое в клетке, безусловно, пытались. Даже шеи вытянули. Картина могла бы быть комичной, если бы речь не шла о смерти. Тут у кого угодно уши, как у осла, вытянутся.

— Умоляете? Вы ведь не из тех, кто легко о чём-то просит, — тихо выдохнул Сезар.

Откинув голову, он, прищурившись, изучающе смотрел на неё сверху вниз.

— Мне интересно, если бы речь шла о вашей собственной жизни, просили бы вы меня о помиловании с таким же жаром?

— Вряд ли.

— Что вам помешало бы? Гордость?

— Скорее, застенчивость, Ваша Светлость.

— Вы не перестаёте меня удивлять. Такая хрупкая и такая храбрая, вы наивны до глупости. Но, будь, по-вашему. Я пощажу их.

Глаза Гаитэ загорелись благодарностью:

— Правда пощадите? Вы ведь не обманите меня? Не стане играть в ваши любимые игры в коварного кота?

Слова вырвались у неё стремительным потоком, прежде, чем она осознала смысл того, что говорит.

— В коварного кота? — от удивления прищуренные глаза Фальконэ распахнулись.

— О! Простите. Мне не следовало так говорить. Но иногда вы действительно напоминаете мне это красивое и жестокое создание.

— Нет. С вами я играть не буду. Но с ними наиграюсь досыта. Если вы не даёте мне насладиться, пустив кровь этой падали, которую вы называете преданными вам людьми, позвольте не отказать себе в удовольствии, продемонстрировать вам их гнилое нутро в полной мере?

Сезар двинулся к клетке. Зависнув над ней, постучал по металлическим прутьям:

— Ну что, пташки? Решились выбрать?

— Я! Я скажу первым! — затараторил Петруччи, хватаясь за прутья решётки и заискивающе глядя высокомерного Сезара.

— Говори, — снисходительно кивнул Сезар, бросив в сторону Гаитэ насмешливый взгляд. — Только громко, чтобы даме не пришлось напрягать слух.

— Я знаю тайну!

— Какую? — в растяжку протянул Сезар.

— Император Варка финансирует заговор с целью отравить вашего отца.

В темнице повисло тяжёлое молчание.

Гаитэ с трудом перевела дыхание, понимая, что, если пленники продолжал в том же духе, их уговор с Фальконэ может треснуть, как орех, разлетевшись вдребезги.

— Говори, — тихо потребовал Сезар.

— Если всё пройдёт успешно, вашего старшего брата, Торна, удастся отравить вместе с вашим отцом, а когда избавятся от вас, единственной наследницей престола останется…

Сердце Гаитэ замерло. На мгновение она с ужасом подумала, что назовут её имя, подписав ей смертный приговор.

— Кто?!

— Ваша сестра, а вместе с ней и её муж Жокэ Рокор. Принц Веапорский сможет занять престол Саркассора.

— И каким же образом было решено избавиться от меня? — с ледяным спокойствием поинтересовался Сезар.

Лишь побелевшие костяшки пальцев, сжимающих рукоять меча, выдавали овладевшую его душой ярость.

— Как только ваш отец скончается, войска императора Линтона Руала войдут в земли Саркассора и поддержат притязания принца Рокора, принудив Совет выбрать его на престол.

Профиль Сезара казался начерченным на барельефе.

— Сказанное вами правда?

— Клянусь!

— И когда же намечается это милейшее мероприятие по очередному государственному перевороту?

— Этого я не знаю! Клянусь, милорд!

— Плохо. Ваших сведений не так уж и много.

— Я сказал все, что знал!

Гаитэ видела, каких усилий стоит Сезару сдерживаться. Глаза его, обращённые к ней, налились кровью, но голос звучал по-прежнему, уверенно, размеренно и в растяжку.

— Я решу вашу участь сегодня вечером, за бокалом вина. А сейчас разрешите откланяться, господа.

Поравнявшись, Сезар подал руку Гаитэ:

— Сеньорита?

— Что вы намерены делать? — бросила она на него встревоженный взгляд. — Необходимо как можно скорее поставить в известность императора, ведь так?

— Несомненно, — то ли прохладно, то ли рассеянно откликнулся он.

— И — что? Отдадите приказ возвращаться в Жютен? — нетерпеливо осведомилась Гаитэ.

— Возвращаться в Жютен? С какой стати?

— Но вы же сами только что слышали, — от недоумения она замедлила шаг. — Или вы не доверяете полученным сведениям? Думаете, этот человек лжёт?

— Ему нет никакого смысла делать это.

— Но тогда… я вас совсем не понимаю. Вы подозреваете, что Эффидель состоит в заговоре и не хотите, чтобы она пострадала?

Сезар развернулся к ней и его побледневшее лицо исказилось такой дикой яростью, что Гаитэ отскочила. В какой-то момент она уверовала, что он сейчас её ударит.

— Уверен, моя сестра не причастна к заговору! Не более, чем вы или я, или даже мой брат! Ни я, ни отец никогда не поверим, что она может запачкаться в чём-то подобном. Эффи не пойдёт против семьи. А вот вы?.. Доверять вам было бы глупо!

— Тем больше оснований как можно быстрее покинуть это место и вернуться в столицу.

— Почему вы так жаждите развернуть войска? Не потому ли, что хотите сорвать миссию? — сощурился Сезар.

— Не говорите ерунды! Вы же разумный человек. У меня нет причин для того, чтобы блюсти интересы людей, от которых я не видели ничего, кроме безразличия и желания использовать меня в своих целях. Если я кому-то и сочувствую в этой ситуации, так только простому люду. Они, словно дети, зависят от наших решений, а никому из знати и дела нет до их страданий или жизней. Мы думаем только о своём богатстве, власти, влиянии, славе, а они в наших бесконечных партиях оказываются пострадавшей стороной.

— Такова жизнь. Кто бы не был у власти, заботиться о черни никто не станет. Но я согласен их щадить до тех пор, пока они безобидны. Вы не ответили на мой вопрос. Почему вы хотите вернуться в Жютен?

— Потому что не чувствую себя здесь в безопасности. Мой внутренний голос прямо-таки кричит о необходимости мчаться отсюда как можно быстрее.

— Быстрее не получится. Военный обоз, как вы могли заметить, двигается очень медленно. Так что пока мы вернёмся в столицу, наши сведения давно перестанут быть новостью.

Сезар толкнул дверь в комнату и коротким кивком пригласил Гаитэ следовать за собой.

По счастью (или, скорее к несчастью, потому что события последних часов были весьма противоречивыми) в данный момент он был далёк от романтических настроений.

Гаитэ это более, чем устраивало.

Широкими шагами подойдя к окну, Сезар замер, глядя вниз. Гаитэ могла бы поклясться, что его глаза видят не улицу, не внутренний двор, на который смотрят, в что-то другое.

Судя по всему, он был встревожен куда сильнее, чем готов был показать.

С одной стороны, истоки такого недоверия были понятны, но с другой Гаитэ чувствовала, что её это ранит. Как-то так незаметно получилось, что она видела свой интерес на стороне семьи Фальконэ, а не той, которой служила её мать и семья.

— Так вы пошлёте к отцу гонца?

Заслышав её голос, Сезар дёрнулся, нервно и словно бы раздосадовано. Лучше бы ей помолчать. Ещё решит, что она шпионит? Смешно! Для кого ей так стараться? Единственный, кто у неё был, это Торн.

Хотя, если подумать, то был ли?..

— Именно так и поступлю, — коротко кивнул Сезар.

Под его пристальным волчьим взглядом она почувствовала себя маленькой и ранимой.

— Что? — покачала она головой. — Почему вы так на меня смотрите?

— Вы спрашивали, чего стоят мои чувства к вам? И стоят ли они хоть чего-то? Вы слышали ваших людей!

— О чём вы? Я не понимаю…

— Я объясню. Имя моей сестры было названо просто, чтобы не называть другое…

— Вы моё имеете в виду?

— Именно, — кивнул Сезар. — И, приехав сюда, мы позволили заманить себя в ловушку. Вернее, в ловушке я. Вы-то у себя дома.

— Сезар, да о чём вы говорите? Я кроме матери-настоятельницы и членов вашей семьи в последние месяцы даже не разговаривала ни с кем из здешних краёв! Какие заговоры? Не нужна мне эта власть и плевать мне на корону. Если заговорщики и намерены меня использовать, я здесь не при чем! Я сделала всё возможное, чтобы доказать вам мою лояльность. Но если этого мало… — она развела руками. — Я не знаю, что ещё можно сделать.

— Гаитэ, вы как овца, попавшая в стаю голодных волков. Ваша наивность и чистота играют на руку всем, делают более лёгкой добычей, — устало потёр Сезар переносицу. — Но плохо то, что сама ваша жизнь ставит под угрозу существование моей семьи.

Она похолодела, пытаясь понять, насколько серьёзно он сказал то, что сказал. Во всему выходило — вполне.

Она — ступень к тому, чтобы переход от законной династии к новой, узурпировавшей трон, прошёл более гладко. Заговор, сплетённой за её спиной, сделал Гаитэ слишком опасной. В создавшейся ситуации действительно проще избавиться от опальной принцессы, чем пытаться сохранять и использовать. На высших ступенях власти жизни лишались и за куда меньшее.

— Первым человеком, которого я убил, был охранник герцога Фитертольда. Я тогда был вынужден сделать это, он напал на меня первым, — безжизненно прозвучал голос Сезара. — Мне было четырнадцать. Я заколол его ударом в живот. Помню те непередаваемые, незабываемые ощущения. Лезвие вошло в плоть мягко, как нож в масло, почти не встречая сопротивления, а руки как будто погрузились в горячую воду. Только вода была красного цвета. Вы когда-нибудь убивали? — обернулся он на неё.

Гаитэ покачала головой:

— Нет. Но я видела смерть людей и не раз. Смерть часто видишь, когда работаешь в госпиталях.

— Это разные вещи. Вы пытались удержать ускользающую жизнь, я — ускорить её уход. Не хотите спросить, что чувствуешь, отнимая человеческую жизнь в первый раз? Мне всегда казалось, что это будет что-то особенное. Но я не испытывал ничего. Ни злости, ни радости, ни сожаления. Просто убил. И это было легко.

Гаитэ слушала, затаив дыхание.

— Хуже того, когда он умер, я почувствовал себя живым, словно поглотил его жизнь. Я смог это сделать! Не струсил, когда подошло время. Потом убивать приходилось много. Чаще всего это были мужчины — в поединке, в бою, но случалось убивать и женщин. Реже. Гораздо реже. Убивать женщин сложнее. Не знаю почему, может быть, это только моё ощущение. Мне претит убивать слабых.

— Зачем вы всё это мне говорите? Хотите напугатья?

— Нет. Хочу, чтобы ты знала — я не трону волоса на твоей голове. По крайней мере, до тех пор, пока у меня не будет весомых доказательств твоей измены. Знаешь почему? Потому что ты — часть меня, часть моей семьи, часть всего того, за что я дерусь — здесь и сейчас. Ты вошла в моё сердце, хотел я того или нет, но вошла и вырвать тебя можно только с кровью и болью. У тебя такие чистые глаза. Такие же чистые, как у моей сестры. И мне так хотелось бы верить, что за их небесным омутом нет очередной бездонной пропасти.

— Как же всё это сложно, — вздохнула Гаитэ. — И всё ради чего? Ваша власть — сплошные кандалы да шоры на глазах. Повсюду — враги, завистники, соперники. Всем нужно доказать, что ты — самый сильный, а если оступишься, тебя сожрёт шайка шакалов, стремящаяся занять то адском место, на котором ты горишь сейчас. Стоит ли кусок повкусней и постель помягче всего того ада, что люди, вроде тебя, несут в своём сердце? Вечную ненависть и вечный страх к тому, что рано или поздно неизбежно. Всегда найдётся тот, кто окажется сильнее, умнее, быстрее. Бесконечная гонка — ради чего? Станешь ли ты меньше или ничтожнее, сняв со своей шеи эту тяжёлую золотую цепь, Сезар? Сбросив этот плащ, подбитый куньем мехом? Станет ли твой хлеб горьким, если ты возьмёшь его с миски, а не с золотого блюда? На самом деле человеку не много надо. Родное плечо, солнце — чтобы видеть, небо, чтобы очертить линию горизонта, к которому нужно стремиться, глоток воды, вздох воздуха да ломоть хлеба. Всё остальное лишь плод нашего воображения. Власть, к которой ты так стремишься, Сезар, ради которой, словно кровожадный лев, готов растерзать родного брата — это тяжёлая ноша.

— Я знаю. Но у меня нет выбора — либо я понесу её, либо умру. Думаешь, я могу прекратить игру, подняться и уйти? Нет! И ты — не можешь. Мы — короли, либо царим, либо умираем. Третьего не дано. Горе — павшим.

— Но мы ещё не пали.

— Нет. Однако ты не осознаёшь всей тяжести нашего положения, — вздохнул Сезар. — И это естественно.

— Наше положение тяжёлое?

— Да. Я всё просчитал и, как получилось, просчитался. Я посчитал недавно полученные мной донесения ложными и дезинформирующими, но, судя по последним сведеньям, ошибся. Войска императора Линтона Руала движутся в сторону Рэйва. Мы в ловушке. Они вдвое, если не втроем, превосходят нас числом. Если выдвинемся из крепости, столкновение с ними обернётся неминуемым поражением.

— О, Духи! — выдохнула поражённая Гаитэ. — Думаете, оставаясь здесь, мы окажемся в меньшей опасности?

Уперев руку в оконный косяк, Сезар покачал головой, не считая нужным озвучивать то, что было ясно без слов.

— И что нам делать? — воскликнула Гаитэ. — У вас ведь есть хоть какой-то план? Вы всегда выходили сухим из воды. Наверняка и сейчас можно придумать какую-то хитрость?

— Можем попытаться держать осаду, но, откровенно говоря, рассчитывать тут не на что. О преданности людей данной провинции нам говорить не приходится. Вы это понимаете?

— Да. Понимаю. Что же остаётся?

— Выждать момент и бежать.

— Бежать, бросив армию? Но это невозможно! Мы не можем так поступить!

— Гаитэ! — мозолистая, жёсткая ладонь воина на миг коснулась её щеки. — Какое вы ещё дитя! Мне жаль, что во многом придётся разочаровать вас, но… слишком много поставлено на карту. Поэтому я не намерен щадить врагов. Как бы вы не молили меня об их жизнях, ради вас самих и ради себя я их уничтожу. Жизнь — это большая и грязная драка. И, если приходится выбирать, пусть лучше умрут наши противники, а не мы.

— Нет, Сезар! Нет! Ты не сможешь драться с повстанцами и регулярной армией одновременно! У тебя и тысячи солдат нет. Нас всех покрошат в капусту. Нужно действовать дипломатией, а не мечом. Говорить о мире.

— Даже если бы и стал, кто ж станет меня слушать? Я не буду унижаться, заведомо зная, что никто щадить меня не намерен! Нет. Просить пощады у врага я не стану.

— Я созову людей. Потребую возобновить вассальную клятву…

— Бесполезно. Предадут при первой же возможности.

— Но так мы хоть что-то сделаем! А пока я постараюсь заручиться их преданностью, пошли весть к отцу и потребуй подкрепления. В подчинении у Торна достаточно людей, чтобы дать отпор Варкароссу и Валькаре, а Рэйв убедить, что хранить верность выгоднее, чем предавать меня. Не теряйте надежду. Даже проигранная битва — ещё не проигранная война, а мы и битвы не проиграли.

— Мы? — блеснул глазами Сезар.

— Конечно, — уверенно ответила Гаитэ.

— Утопающий хватается за соломинку. Но ты права, соломинка лучше, чем ничего.

Глава 22

Гаитэ никогда не любила отчий кров. По иронии судьбы нигде и никогда она не ощущала себя настолько узницей, как под теми сводами, что сама судьба назначила ей быть защитой и убежищем. С годами толстые стены замка лишь сильнее напоминали ловушку.

Толстые стены, не пропускающие звуков, редкие масляные светильники, красноватые отсветы, бросаемые на завешенные коврами сводчатые проходы — всё дышало враждебностью, таило угрозу. Каждый переход, каждую башню замка окружали зловещие тайны. Отовсюду мерещился лязг — цепей, оружия, цепей опускаемого моста.

Опочивальня Гаитэ находилась рядом с покоями Сезара. У дверей сторожил верный Кристоф. И всё равно она не чувствовала себя в безопасности. Тревога и беспокойство снедали душу. От них никак не отмахнуться.

Что будет с ними, если заговор увенчается успехом и Алонсо падёт от руки заговорщиков? Кто бы не были эти люди, они должны понимать, что разом срезать три головы, уничтожить таких людей, как Фальконэ, не получится. Значит, герцоги сознательно шли на то, чтобы развязать в стране гражданскую войну. Их интересовала лишь та выгода, которую лично они смогут урвать для себя во взбаламученной, вставшей, словно лошадь на дыбы, стране.

Жёсткая централизованная власть, сосредоточенная в одних руках, безусловно, пошла бы на пользу Саркассору, простому населению, торговле, но никак не устаивала властьимущих князьков, привыкших единолично царствовать в своём наделе.

Однако политика — политикой, но Гаитэ в данный момент интересовали лишь судьбы конкретных людей: её, Сезара, Торна. Участь Эффи и Алонсона тоже не оставляла равнодушной, но, если, положа руку на сердце, трогала куда меньше, чем возможная смерть её самой и двух братьев.

Ещё была Стелла, заточённая в башне. Если заговор потерпит поражение, её, несомненно, обезглавят. А какой бы Тигрица отвратительно матерью не была, она всё же дала ей жизнь. Да и теперь, повзрослев, немного иначе взглянув на мир, Гаитэ сомневалась, так ли уж враждебно отнеслась к ней её родительница, отослав подальше от всех эти вечных склок, интриг, подковёрных змеиных танцев двора? Надёжные монастырские стены давали защиту, пряча, делая Гаитэ незаметной, ни для кого неинтересной. Все её братья мертвы, лишь Гаитэ до сих пор удалось сохранить жизнь. Шапка-невидимка, что надела на неё Стелла, стала лучшей бронёй.

Гаитэ не занимали ни власть, ни политика, но ей очень хотелось жить. А вот для того, чтобы выжить, ей необходимо заняться политикой и обрести реальную власть — круг замыкался.

Обрести власть — сложная задача, с учётом того, что за плечами Гаитэ кроме вереницы опочившей царственной родни да голубой крови, ничего нет. Даже элементарного опыта. Как сказал недавно Сезар? Её невинность и неискушённость в житейских делах весьма ценны для всех, кто желает использовать её в собственных интересах.

Со всех сторон опасность, со всех сторон — гибель, со всех сторон предательство. Она словно в трясину попала! И не за что зацепиться. И утягивает всё глубже, всё сильнее.

Когда Сезар ближе к вечеру передал приглашение явиться в приёмные покои замка, Гаитэ невольно ощутила нервную дрожь. При одной только мысли о том, что предстоит изображать полновластную хозяйку положения перед десятком высокородных графов и баронов, становилось дурно. Она не справится. У неё не получится. Она всего лишь на всего скромная монастырская воспитанница.

«Возьми себя в руки! — обратилась она к своему отражению в зеркале. — Не смей раскисать, не смей показывать свою слабость. Никто не станет подчиняться неуверенной в себе пигалице, а если они не подчинятся, разорвут нас на части».

Пока она шествовала к высокому креслу, стоявшему на возвышении у центральной стены, завешенной стягами и украшенной гербом рода, лорды держались почтительно, хоть и с достоинством.

Стоявший у ступеней Сезар выглядел мрачным, но спокойным. Стоило ей приблизиться и протянуть руку для церемониального поцелуя, как он первым склонился перед ней в низком поклоне.

Голос его, когда он заговорил, был негромким, но властным:

— Ваши верные подданные, герцогиня, рады приветствовать вас.

Мужчины обнажили головы, преклоняя колена в едином порыве, будто заранее репетировали этот момент или было подхвачены единым порывом сквозняка, залетевшим в зал из ниоткуда.

— Не только рады, но и безмерно удивлены, — проговорил тот из них, кто стоял к Гаитэ ближе всех. — Мы полагали, никого из рода Рэйвов в живых не осталось.

— Слухи, — надменно проговорил Сезар, заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок с самоуверенным видом. — Слухи существуют для того, чтобы питать чьи-то мечты, — многозначительно закончил он фразу, с насмешкой глянув на барона Йорфа. — Но слухи, как вы, наверное, знаете, распространяются в оба конца.

Сезар сделал несколько шагов в сторону. Театрально замерев, по-волчьи, исподлобья, бросил в сторону барона злобный взгляд.

— До нас докатывались вести, что твоя семья вместе с семьей Ксанти планирует не только захватить земли Рэйва, но и двинуться на Жютен.

— Ваша Светлость!..

Сезар вскинул руку, призывая к молчанию:

— Фактически это измена, сеньор Йорфа. Но, учитывая обстоятельства и… слухи, я могу понять, почему вы поступили так, как поступили. Герцогством ведь должен кто-то управлять? Вы в тяжёлые времена решили примерить эту ношу на себя.

— Ваша Светлость…

Сезар повторил свой жест, давая понять, что ещё не закончил речь:

— Поскольку вашей госпоже уготовлена высокая честь стать супругой моему брату, Торну Фальконэ, герцогиней Рэйва она останется чисто номинально. Поэтому я предлагаю вам должность прямого наместника и соправителя этих земель. Вам также назначат жалованье за вашу службу. Что скажите на моё щедрое предложение, сеньор?

Барон сощурился и развёл руками:

— Что можно сказать, Ваша Светлость? Ответ может быть один: конечно, я принимаю должность.

— В таком случае вы понимаете, что началом вашей службы будет разрыв отношений с Его Величеством королем Варкара, Линтоном Руалом? — с подчёркнутым нажимом вопросил Сезар.

Барон, сцепив короткие пальцы под животом, несколько секунд созерцал паркет у себя под ногами, потом знаком велел людям, стоявшим за его спиной, удалиться.

Те подняли вопросительные взгляды на Гаитэ. Поскольку никаких возражений со стороны Сезара против их ухода Гаитэ не заметила, она кивком разрешила им удалиться.

— Господа, попрошу дождаться нас в пиршественном зале, где для всех уже приготовлен ужин, — нежным голосом малиновки прощебетала она.

Дождавшись их ухода, сеньор Йофа, приблизившись на несколько шагов, вновь замерев в смиренной позе. Правда, во взгляде хитрых глаз, утопающих в слое жирных щёк, под высоким, выдающим не дюжие умственные способности, лбом, не было и тени показного смирения.

— Если я правильно понял Вашу Светлость, вы предлагаете мне в обход Руала обновить наш с вами альянс?

— Вы понимаете совершенно правильно, — кивнул Сезар. — Заключая соглашение с королём Варкасарра вы позволите вторгнуться в наши земли врагу, в то время, как забыв обиды и выступив на одной стороне, мы поспособствуем укреплению нашего государства, — вкрадчиво промурлыкал он.

Тонкие губы барона сложились в недоверчивую усмешку:

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, Ваша Светлость, но разве, вторгаясь к нам в прошлый раз, вы не возглавляли армию того, кого сейчас во всеуслышание объявляете врагом?

— Времена меняются, — холодно блеснул глазами Сезар.

— Как и обстоятельства, — со вздохом понимающе кивнул головой барон. — В прошлый раз вы использовали ваши военные навыки, для того, чтобы возглавить армию Варкары и усмирить нас, — он бросил скользящий взгляд на Гаитэ, и вновь перевёл его на Сезара. — Теперь желаете возглавить нас, чтобы прекратить их вторжение и готовы нам же платить за помощь? Мы станем воевать против того, кого совсем недавно вы называли вашим братом? Ведь вы женаты на сестре Их Величества, если я ничего не запамятовал?

— Я не собираюсь платить за вашу память. Только за службу! — резко осадил его Сезар. — Мы оба пытались увидеть в короле Руале друга, но в тяжёлые времена друг должен быть рядом. Никто ведь не станет отрицать, что сегодня они настали? А Жютен и Рэйвдэйл друг к другу гораздо ближе, чем к Варкаре.

Барон многозначительно усмехнулся:

— Здесь и сейчас мы можем вместе создать будущее, — кивнул он, не слишком стремясь к тому, чтобы сказанная лесть хотя бы на грамм меньше отдавала приторной ложью. — Это будет век Саркассора! — поклонился он Сезару.

Подобострастно пятясь, он покинул приёмный зал.

Гаитэ тем временем молчаливой куклой продолжала восседать на герцогском троне.

На лице Сезара играл уже знакомый Гаитэ оскал улыбки, от которой у неё холодела кровь в венах. Как только дверь за бароном закрылась, улыбку сменил смех, оглушительный сатанинский хохот, похожий на рёв.

— Жалкие лживые продажные червяки! — простонал он сквозь смех. — Нет ничего более отвратительного, чем иметь с ними дело.

— Вы всерьёз полагаете, что он вот так легко продался вам? — недоверчиво покачала головой Гаитэ.

— Вы за идиота меня держите? Конечно, нет. Все эти стервятники собираются в одну кучу с одной единственной целью — уничтожить нас и поделить разорванные куски королевства между собой. В этом я нисколько не сомневаюсь.

— Но зачем же тогда?..

— Что? — обернулся к Сезар. — Сегодняшнее собрание? Не люблю ужинать в одиночестве. Приятно угостить дорогих гостей хорошим вином.

— Не понимаю… — она чувствовала приближение чего-то тёмного и страшного, но старалась сохранять хотя бы видимость спокойствия.

— Только откушать придётся быстро. Нам нужно как можно скорее вернуться в Жютен. Королевство под угрозой.

— Вернуться?! Но несколько часов назад вы говорили обратное!

— Мне нужно было сделать все приготовления и учесть каждую возможность…

— Какие приготовления? Возможность чего, Сезар Фальконэ, ты учитывал?! — спросила Гаитэ, поднимаясь с кресла, в котором сидела.

— Мы бежим, дорогая моя. А для успешного побега лучше всего исключить возможность побега.

Гаитэ не смогла удержаться от невольного возгласа, в недоумении подняла брови:

— Как вас понимать, сеньор?

— Надеюсь, вы понимаете, сеньорита, что не время сейчас пререкаться и затевать ссору?

— Упаси меня Духи затевать с вами ссору. Я просто пытаюсь…

— Сейчас поймёте.

Как ни вглядывалась Гаитэ в лицо Сезара, оно в этот момент оставалось непроницаемым. Она старалась ровно дышать, но дыхание сбивалось от волнения. Её не оставляло чувство, что в этот самый момент происходит что-то скверное.

— Идёмте на ужин, сеньорита. Уверен, наши гости уже заждались.

Бросив на Сезара быстрый взгляд, Гаитэ привычно подчинилась. Когда всю жизнь проводишь под опекой, в строгой дисциплине, смирение — первая наука, которую постигаешь. Да и против чего восставать? Чему противиться? Неясным предчувствиям и ощущениям?

Переходы собственного замка Гаитэ знала неплохо. Скользя, как тени, они беспрепятственно миновали все многочисленные выступы в стенах, толстые колонны, глубокие ниши окон. Наконец достигли дверей, ведущих в гостиную, откуда раздавался гомон приглушённых голосов.

Крепко зажав ладонь Гаитэ в своей руке, Сезар неторопливо двинулся вперёд, вдоль длинного стола, сервированного на столичный лад. Прямо на скатерти, между красивыми цветами, пылали дорогие белые восковые свечи. По бокалам из новомодного тонкого стекла, стоящих в здешней глуши целого состояния, разливали красное вино.

Заметив того, кто это делает, Гаитэ дёрнулась, переводя испуганный, умоляющий взгляд на Сезара, но тот лишь крепче сжал её руку. Это уже была не вежливая поддержка, а почти прямое насилие.

Вино разливал Кристоф Кастанэ, который никогда не числился в списке челяди и лакеев.

Подойдя к столу, Сезар поднял бокал с белой скатерти, обведя общество насмешливым, жестоким взглядом.

При виде Его Светлости и герцогини Рэйва, барон Йорф сорвался с места, поднимаясь и поднимая со стола бокал алого вина:

— Позвольте предложить тост? Выпьем за дружбу, новые союзы и всеобщее процветание. Салют!

— Салют! — поднялись бокалы.

— Я предлагаю второй тост, — поддержал доброе начинание кто-то их присутствующих, глядя на Сезара с насмешливой издёвкой. — За метафору! Она необычайно гибка, почти, как дипломатия. Можно быть принцем, а стать… всего лишь дохлой обезьяной.

Это было откровенное оскорбление, брошенное в лицо. Сезар и за меньшее рвал людей на части, но сейчас в ответ он лишь тонко улыбался.

— Тогда, позвольте, ещё один, третий, заключительный тост, — его голос звучал с привычным саркастичным спокойствием и властностью человека, никогда, не при каким обстоятельствах, не утрачивающего самоуверенности. — За обезьян. Такие потешные зверушки! То лижут вам руки, то норовят укусить за шею. Бешенные звери. А всем известно, что взбесившегося пса проще и безопаснее убить, чем пытаться усмирить.

С этими словами Сезар опрокинул свой бокал, осушив его до дна.

Не успел он допить вино, как один из лордов вскочил, судорожно хватаясь рукой за горло. На губах его вскипала кровавая пена.

Тут же поднялись второй, третий, хрипя, раздирая на себе одежды.

— Святые Духи! — в ужасе вскрикнула Гаитэ.

— Приятного вечера, господа.

Схватив Гаитэ за руку, Сезар поволок её к выходу, не обращая внимание на сопротивление девушки.

— Что ты наделал?! Зачем?! Какая подлость! Отравить всех!..

— Ядом, которым они собирались угостить меня? Не исключено, что и тебя — тоже. Да. Я достаточно дерзок для подобного шага.

— У тебя нет доказательств!

— А они мне нужны?! Я перекупил слуг и вместо твоей и моей тарелки, они насыпали яд в бокалы своих недавних нанимателей.

— Я видела Кристофа. Он явно служил не Йорфу! Всё можно было уладить миром, а ты лишь повысил градус конфронтации! Ты обманул доверие всех. Ты и меня обманул — тоже!

— Молчи! Слушай и запоминай, Гаитэ. Исход поединка, как правило, предрешён — в конце один умрёт, а другой выживет. И всегда лучше, чтобы умер кто-то другой, а не ты.

— Я не хочу драться!

— А тебя о твоих желаниях никто не спрашивает. Благодаря мне ты жива, а на твоих руках нет крови. На том и закончим.

Он толкнул потайную дверь, о существовании которой Гаитэ даже не подозревала, и они оказались во дворе, рядом с конюшней. Гаитэ не была уверена в том, что может доверять Сезару, что должна следовать за ним. Возможно, правильнее было бы вернуться к отравленным людям и попытаться им помочь? На троих-четверых её дара могло бы хватить, но, на счастье её или на беду, Сезар действительно не оставлял ей выбора, довольно жёстко волоча за собой.

Ей хотелось рыдать от ярости и разочарования. Ей было страшно. И всё дальнейшее было как во сне. Она вскоре начала смутно понимать, что происходит.

Они стояли рядом с латниками. И их было много. Человек шестьдесят, а может, и больше. Свет факелов, суета, тени. Её подвели к носилкам, подсадили в паланкин, задёрнули занавески. Не прошло и минуты, как вся кавалькада поспешно двинулась в обратный путь.

В замке Рэйв было не до того, чтобы устраивать погоню. А войска Варкары были ещё далеко. Никто не ожидал подобных действий и бдительность врагов была усыплена.

Читай Гаитэ о чём-то подобным в жизнеописаниях, наверное, рукоплескала бы чужому жестокому гению. Но в жизни на подобную жестокость смотреть было тяжело.

Перестаёшь понимать, на чьей ты стороне и кому желать победы.

На сей раз продвигались без барабанного боя. Тихо, быстро, с максимальной скоростью. Убаюканная мерным покачиванием, Гаитэ заснула.

Глава 23

Проснулась Гаитэ с чувством непоправимого несчастья. Слышался гомон вспугнутых птиц. Благоуханье леса смешивалось с тошнотворным запахом крови и гари.

Осторожно раздвинув полог, она обнаружила, что рядом никого. Это походило на продолжение страшного сна.

Путаясь в тяжёлом от налипшей грязи подоле платья, она с трудом продралась сквозь небольшие заросли, выбираясь из канавы, где оставили паланкин.

Выбравшись на сухую тропу, огляделась. Справа слабо блестела гладь реки. По сторонам угадывались тени огромных сосен. Лес казался глубоко спящим, если бы к привычным сырым запахам не примешивался горьковатый дым.

Чтобы встревожиться, проснувшись в гордом одиночестве в лесу, дополнительных поводов не требуется, но слух улавливал отчётливый шум впереди, пронзительные выкрики, ржание лошадей.

Ей бы остаться на месте, но Гаитэ как магнитом потянуло вперёд. Не в силах противиться влекущему чувству, она, цепляясь руками за корни и траву, принялась карабкаться вверх, на вершину оврага или лощины, в темноте не разобрать. Подъем делался всё круче, сердце тяжело стучало. Наконец она выбралась на возвышенность, где было светлее от отдалённого зарева.

Подкравшись к краю рухнувшей стены, Гаитэ спряталась за грудой камней, напряжённо вглядываясь в сторону горящих построек.

Едкий дым, поднимавшейся наверх, нёс с собой нестерпимое зловоние. Сквозь его завитки смутно вырисовывалась картина боя.

Кто-то отбивался, кто-то бежал. Все носились, словно злобные духи-бесы. Всадники в островерхих шлемах и развевающихся в огненных отблесках плащах способные внушить трепет любому. Их мечи поднимались и опускались, отражая огни. Тяжёлые, ошалевшие от бойни кони врезались в толпу, топча тех, кто оказался на пути. Клинки разили направо и налево. Понять, кто есть кто, где свой, где чужой во мраке и запале драки было невозможно.

Потом Гаитэ чуть не задохнулась от волнения и ярости, узнав Сезара. Он выделялся в толпе ярким плащом с опушкой на плечах, львиной гривой густых волос, свободно падающих на плечи, неудержимой, почти нечеловеческой яростью. Его гнедой конь взвивался над врагами, опуская копыта им на головы, в то время хозяин без устали работал мечом.

Тесно прижавшись плечом к плечу, группа людей раз за разом отбивала атаки нападающих. Когда кто-то падал, ряды молниеносно смыкались, и враг вновь упирался в нерушимую стену щитов. Однако не прошло и несколько минут, как один из тех, кого Гаитэ сочла сражающихся на их стороне, выдвинувшись вперёд, подрезал сухожилия великолепному вороному коню Сезара и тот рухнул на землю, увлекая за собой хозяина.

Но и рухнув, Сезар не пожелал сдаться. Достав кинжал, атаковал двух, ближайших к нему гвардейцев. Прежде, чем налетевшие, как вороньё, наёмники, успели его повязать, он убил, как минимум, троих.

Прежде, чем Гаитэ довелось увидеть, как толпа расправится с Сезаром, кто-то, подкравшийся сзади, с силой ударил её по затылку, и она почти потеряла сознание от удара.

«Слава богу! — только и успела подумать. — Святые Духи! Пусть я умру до того, как попаду в руки этих варваров. Кто бы они не были, пощады ждать не придётся».

Но небо оказалось глухо к её молитвам. Сознание стало тотчас же проясняться. Сквозь звон от удара в голове слышались громкие крики, лязг железа. Шелестела трава под тяжёлыми шагами. Кто-то остановился совсем близко.

Гаитэ медленно подняла глаза.

Над ней стоял юноша, держа под уздцы громко фыркавшую лошадь. Он был без шлема. Гладкие, светло-каштановые волосы, того же оттенка, что и у неё самой, плотной завесой спадали ему на лицо до самых глаз.

Оставив лошадь, юноша приблизился. Опустившись на колено, внимательно разглядывал Гаитэ, не спеша убивать.

Выражение слепой ярости на его лице не внушало ей особой надежды на спасение.

— Вы узнаёте меня, миледи? — протянул он.

В ленивом голосе Гаитэ послышался лёгкий валькарийский акцент.

Она медленно покачала головой в знак отрицания. Хотя в том, как юноша протянул к ней руку, Гаитэ померещилось нечто до боли знакомое.

— Не узнаёте? Прискорбно!

Схватив за руку, юноша резко рванул её, поднимая с колен на ноги, так сильно сжимая ей предплечье, что она вскрикнула.

— Я Микиэл Рейв, сударыня. Ваш единокровный брат.

— Микки? — недоверчиво протянула Гаитэ.

И в тот же момент поняла, что это действительно он.

Конечно, ведь никому вечно не бывает пять лет. Хотя сложно было признать в разъярённом схваткой, окрылённой победой, юноше когда-то любимого младшего брата. Сейчас его глаза смотрели на Гаитэ с неприкрытой ненавистью, все мускулы на лице мелко дрожали, ноздри раздувались. Он дышал шумно, как разъярённый лев.

— Рад сообщить вам, сударыня, что мы одержали победу нам нашим врагом. Несмотря на ваше вероломное предательство, малодушие и двуличие, мы по-прежнему хозяева на своей земле. А вы ответите перед судом за ваше вероломное предательство. За то, что посмели присвоить вам не принадлежащее.

— Мики, я понятия не имела о том, что ты жив!

— И это давало вам право впустить к нам сюда Фальконэ?!

— Я хотела мира.

— И потому позволила отравить наших людей?

— Я не позволяла. Меня никто не спрашивал. Я предала интересы семьи не больше, чем сейчас, разговаривая с тобой, предаю интересы Фальконэ. От меня НИЧЕГО не зависело и не зависит. Не смей меня ни в чём обвинять. Слышишь?!

— Прекрасно слышу, сестра. Мы обсудим это позже. А сейчас вынужден уделить несколько минут моего драгоценного внимания нашему царственному пленнику.

Гаитэ увидела, как люди брата волокут почти бесчувственное тело Сезара и ощутила, как сердце сжали неумолимые тиски. Оно рвалось, в ушах шумело и хотелось выть от собственной бесполезности и беспомощности.

— Ну, здравствуй, Сезар Фальконэ, — процедил Микиэл.

Сезар с явным усилием поднял голову. Гаитэ увидела, что его тонкое лицо разбито в кровь.

Сезар смотрел на её брата не мигая.

— Не представляешь, как я рад видеть тебя, дружище, — проворковал Микиэл.

— А я, признаться, тебя — не очень, — с хрипом ответил Сезар. — Думал, ты давно сдох, щенок.

— Как видишь — ошибся, — невозмутимо откликнулся Микиэл. — Но ты оказался куда более лёгкой добычей, чем я думал, — усмехнулся юноша. — Оказалось так легко поймать знаменитого фальконского вепря.

— Кончай трепаться, мальчик. Что ты сделаешь? Прикончишь меня?

— Твоя проблема в том, Фальконэ, что собственное непомерное самомнение мешает тебе видеть достоинства других. А недооценивать врага опасно.

— Я не недооценил тебя. Думал, ты труп. Если выживу, оторву голову моим шпионам.

— Если выживешь, — кивнул Микаэл. — Но это вряд ли. Твоя жизнь никому не нужна, в отличие от твоей смерти.

— Так чего ты ждёшь?

— Было бы глупо убить тебя прямо сейчас, — скривил губы в надменной улыбке Микиэл. — Такой ком блевотины, как ты не заслуживает лёгкой смерти. Мы придумаем что-нибудь повеселее. Я подумаю, что лучше сделать: посадить тебя на кол или с живого содрать кожу? Ты ответишь мне за смерть каждого из моих людей, за отнятую жизнь моих дядей и кузенов, — Микиэл наклонился к самому уху Сезара и прошептал едва слышно, но Гаитэ отчётливо расслышала каждое его слово. — И за честь моей матери, и за бесчестие моей сестры. — Микиэл выпрямился, глядя на пленника, которого двое его сильнейших воинов с трудом удерживали на коленях. — Клянусь, ответишь. А пока…

Микиэл сделал знак и двое закованных в латы ратника подволокли раненного вороного Сезара.

Сохранявший до этого показное спокойствие, Сезар дёрнулся. Лицо его исказилось мукой и звериной, всепоглощающей ненавистью.

— Великолепный конь, — огладил Микки идущую мелкой дрожью шею раненного животного. — Я слышал, ты очень дорожил им? Но он всё равно уже мертвец, так что…

Выхватив тонкую шпагу из ножен, Микиэл вонзил клинок в грудь вороному красавцу, издавшему тонкий, мучительный вскрик.

— Нет! — рявкнул Сезар, рванувшись в руках удерживающих его стражников.

Конь катался в пыли и издавал мучительное ржание.

А Микиэл стоял над умирающим, ни в чём неповинным животным, радостно смеясь.

Медленно и безнадёжно горделивая голова коня на гибкой лебяжьей шее опустилась на траву, несколько раз взметнулась в попытке подняться и замерла.

Гаитэ опустилась на колени в мокрую от росы траву и заплакала.

Она держалась всё это время. Держалась, когда её, как корову, пытались продать мужчине посильнее и помогущественней. Держалась, когда братья Фальконэ перетягивали её словно канат, друг у друга. Не плакала, когда Сезар убивал её людей, одного за другим, кого сталью, кого ядом, а родная мать не таясь, искала способ разыграть её, словно козырь в колоде карт.

Но смерть невинного, ни в чём неповинного животного что-то оборвала в её душе.

Будто лопнула тонкая, перетянутая струна.

— Проводите нашего гостя в его апартаменты, — с издёвкой велел Микиэл. — Прости, Фальконэ. Золотой клетки, наподобие той, в которой ты вёз мою мать, у меня для тебя не найдётся. Есть только самая обычная. Но прежде, чем посадить туда нашего вепря — разденьте его. Разденьте до нага. Пусть чернь повеселится.

Сезар изворачивался, пытаясь сопротивляться, но несколько вооружённых людей, навалились на него сверху и, как он не отбивался, его скрутили, оглушили ударом дубинки, сорвали с него одежду и бросили в клетку из прочных дубовых брусьев, скрепленных железными скобами, установленную на одну из повозок.

— Вставай, сестра, — небрежно бросил ей Микиэл. — Несмотря на все ваши грехи мы одной крови. Так что, пусть вы и моя пленница, вас ждёт почёт и комфорт.

— С чего бы такая милость?

— С того, что его величество король Валькары имеет на вас свои планы.

Гаитэ опустила глаза. Сейчас она не способна ни на что другое, кроме как плакать. Но завтра будет новый день. Утраченные силы вернутся.

И тогда ещё посмотрим кто кого, милый брат!

Лошадь ещё тяжело дышала. Судя по всему, даже убивать этот молокосос не умел.

Или, что хуже, возможно, вид чужих страданий просто доставлял ему удовольствие?

«Да поможет нам бог», — подумала Гаитэ.

Но боги помогают лишь тем, кто сам способен позаботиться о себе.

Глава 24

Поглядеть на легендарного пленённого Сезара собралось чуть ли не всё население Рэйва. Толпа вопила и свистела, бросая в закованного в цепи пленника камнями, тухлятиной и навозом. Воинам Микаэлла пришлось теснить простонародье, чтобы охранить пленника. Но и оттеснённая, толпа издали продолжала реветь, проклиная покрытого грязью и кровью Фальконэ, который отождествлял в этот миг для них всё, что они ненавидели.

Сезар раненный, спотыкающийся, гремящий цепью, тем не менее продолжал держаться с непринуждённым достоинством, чем ещё сильнее распылял гнев толпы.

Клетка была так тесна, что Сезар не мог в ней выпрямиться во весь рост, не мог и сесть.

Наверняка, Микиэл нарочно придумал эту пытку. Гаитэ было больно и стыдно.

Она думала, что хоть немного отдохнёт душой, оказавшись в уединении. Но желанного облегчения не наступило. Было сухо, тепло, уютно. Слуги заранее знали о возвращении своей госпожи. Пучки свечей потрескивали на высоких каменных треножниках, источая благоухание чистого воска. Не было только главного — покоя и мира в душе.

Прислужницы, присланные Микаэлом, суетились вокруг, помогая переодеться, принять ванну, придвигая госпоже тяжёлое дубовое кресло, пододвигая к ногам скамеечку. С кухни принесли кубок с подогретым вином. Все действия людей были пронизаны подобострастностью и страхом, но не любовью и заботой — только ужасом перед возможным неудовольствием молодого хозяина.

Отказавшись от еды, Гаитэ потребовала оставить её одну.

Сидя неподвижно и не отводя взгляда от трепещущих язычков пламени на кончике воскового фитилька свечей, она непрестанно думала о Сезар, Торни и о брате.

Что будет? Как всё обернётся?

За себя она не боялась совершенно. Во-первых, до поры до времени Микки, в надежде выгодно сбыть её с рук, поостережётся проявлять жестокость. Во-вторых, старшие братья и сёстры редко боятся младших. В их памяти слишком живы те времена, когда они вели за собой беспомощного малыша. Рефлексы, вырабатываемые жизнь, слишком живучи, и младшие, иногда против своей воли, слишком привыкают повиноваться, также, как старшие — повелевать.

Когда-то маленький Микки любил Гаитэ, а Гаитэ искренне любила маленького брата. Правда, между ним и теперешним молодым хозяином Рэйва было мало общего.

И всё же это Микки. Тот самый, который боялся засыпать в темноте и ему приходилось подолгу петь колыбельные; тот самый, которого она учила собирать ягоды и обучала первым буквам. Маленький мальчик, подрастающий у её колен, пока жестокая судьба не вырвала его их её рук, в младенчестве заменивших ему материнские.

Мог ли он всё забыть? Значили ли для него детские воспоминания ещё хоть что-то? Увы! Но на это мало надежды. Гаитэ и в собственном-то сердце находила мало чувств к юноше, способному на такую скорую расправу и жестокость.

Хотя, чего ещё ждать от того, кого воспитали в убеждении — проявляя милосердие и доброту ты поддаёшься слабости.

Даже будучи на стороне Фальконэ, Гаитэ поразило вероломство и лёгкость, с какой Сезар отравил лордов Рэйва, так что же говорить о тех, кто стоял во вражеском стане? Для них Микиэл — молодой герой, лидер, за которым стоит идти. Только почему-то близорукое зрение большинства отказывается видеть простую истину — идут они все к пропасти.

С каждым новым днём жертв и ненависти всё больше, пламя войны — всё выше и ни у кого не хватает разума прекратить это безумие. Ведь, казалось бы, ну, что ж проще? Сесть за стол переговоров и решить, как лучше для всех, но воистину гордыня самый страшный грех.

Гаитэ позволили отдохнуть. Брат навестил её только на закате.

Пройдясь по комнате, Микиэл уселся в кресло напротив, небрежно уронив руки на резные подлокотники. Он был весь в тёмном, лишь на пальцах поблескивали драгоценные камни. Сапфиры — камень их семьи.

— Неважно выглядишь, сестра, — удовлетворённо протянул юноша. — Тебе следует как можно лучше отдохнуть, привести себя в порядок.

— Я стану выглядеть лучше, когда ты дашь мне слово, что не тронешь Сезара.

Микиэл удивлённо поднял брови. Взгляд, устремлённый на Гаитэ, сделался жёстче:

— С чего ты так печёшься о нём? Насколько я знаю, ты ведь вовсе не с ним помолвлена, а со старшем выродоком Фальконэ?

— Не забывайтесь, брат. Вы говорите о вашем будущем короле и брате.

— Ерунда. Никогда этот дешёвый развратник не сядет на трон Саркассора. В семействе Фальконэ единственный, кто представляет угрозу — старый лис Алонсон, но скоро ему придёт конец. А что касается твоей помолвки с этим безмозглым ветреным красавчиком, Торном, по которому сохнут все глупые бабы, от прачки до принцессы, то можешь о нём забыть. Сам король Руал просил твоей руки.

— Я уже помолвлена с Торном.

— Помолвку расторгнут.

— Я люблю Торнаи стану его женой.

Лицо Микиэла перекосило от ярости, но он постарался держать себя в руках.

— Забудь. Женщины твоего положения не выходят замуж по любви. То, что в монастыре тебе не дали должного воспитания, сестра, это просто возмутительно. Не заставляй меня напоминать тебе, что принцессы Саркассора не имеют права голоса, когда речь идёт о замужестве. Что союзы правителей устраиваются по иным соображениям, нежели простое продолжение рода или исполнение прихотей.

Брат говорил спокойно, бесстрастным голосом, но у Гаитэ складывалось чёткое ощущение, что таким же тоном он мог говорить со своим рабом, а не с сестрой.

«Подумать только, ему ведь всего семнадцать», — то ли с ужасом, то ли с тенью восхищения подумала она.

У мальчика слишком жёсткая хватка.

На какое-то мгновение в зале повисла тишина. Гаитэ молчала, глядя на пол, застланный дорогим ковром. Брат окружил её роскошью и заботой, а в ответ требовал безоговорочной покорности. Так же поступали и Фальконэ. И не только с ней — со своей сестрой тоже.

Ей отчаянно хотелось верить, что Микки не стал чудовищем. Что таково время и нравы. Что его вины в том, какой он есть, нет.

— Отложим пока вопрос о моём замужестве. Я не готова обсуждать это сейчас. Вернёмся к Сезару? Я повторю вопрос, брат, что ты намерен с ним сделать?

Микиэл поморщился:

— Однако, ты слишком заботишься о нём. С чего бы? Что, как и мать, успела по достоинству оценить качества этого бравого воина, признанного несравненным? И всё же я сумел одержать над ним победу! — с мальчишеским бахвальством закончил он.

— Микки, ты не понимаешь, что говоришь. Выиграть сражение это не означает выиграть войну. Я не стану лукавить, судьба Сезара мне не безразлична, но и твоя — тоже. Ты молод, горяч, действуешь опрометчиво. Проходя по мосту на другой берег не стоит сжигать за собой путь к отступлению. Что, если твои надежды на союз с Валькарой не оправдаются? Ведь до тебя точно такое же соглашение король Руал заключил с Сезаром? Он переменчив, как погода ранней весной. Ты можешь не дождаться подкрепления. Вместо него сюда нагрянут регулярные войска Саркассора под предводительством Торна. А что ты им противопоставишь? Тех людей, что сейчас под твоим началом едва хватило на одну роту ратников. Тебе не выстоять против Фальконэ, так зачем тигру палить усы? Если даже наша мать, на которую вся провинция чуть ли не молилась, не смогла объединить всех лордов вместе, тебе этого точно не удастся. Я уже не говорю о том, что последние события хорошенько проредили ряды знати и поубавили их воинственный пыл. Ты уже посеял бурю, последствия которой избежать будет совсем не просто. Не усугубляй же и без того плохое положение.

— Что ты несёшь?! Я не могу уступить Фальконэ. Не так глуп! Продав голову Сезара Руалу, я получу возможность сохранить корону герцогства, и мне глубоко плевать, в составе чьего королевства оно будет числиться.

— Этим ты подпишешь смертный приговор нашей матери. Ты же не можешь этого не понимать?

— Всегда приходится чем-то жертвовать. Ей всё равно уже не вырваться из лап Фальконэ. Лучше умереть, чем жить в плену.

— Это ты так думаешь! Ведь не тебе придётся умирать! Аккуратнее, брат! Король Руал гораздо дальше, чем тот, кого в нашей семье упрямо величают ублюдком Фальконэ, хотя Торн давно признан законным сыном и наследником короны. И, готовясь пожертвовать двумя головами, не лишись своей! Между тобой и пропастью очень тонкая грань.

— У меня нет дороги назад. Думаешь, после того, как я унизил проклятого любовника матери, по которому ты, сестричка, тоже не таясь слюни пускаешь, меня кто-то пощадит? Кто-то пощадил моих дядьёв? Нет! И я тоже смотрел в глаза смерти, выжил только чудом! Нашу семью загнали в угол. Мы будем драться.

— Да не можешь ты драться, Микки! Услышь меня, сбрось шоры — тебе нечего противопоставить Фальконэ.

— Тогда, — негромко, но решительно проговорил он, — прежде, чем умереть самому, я увижу, как умрут мои враги.

Гаитэ смерила младшего брата взглядом:

— Вариант, при котором выживут все и никто не умрёт, ты не рассматриваешь?

— Мне следует поверить, что ты готовы предать меня и обречь на смерть ради Фальконэ? — холодно ответил Микки. — Ты — моя сестра. Кроме нас двоих никого в живых из семьи не осталось. Мы должны быть на одной стороне.

Гаитэ отвернулась, стараясь взять эмоции под контроль.

Быть на чьей-то стороне — это значит подчиниться чужой воле и смиренно поступать так, как решат другие. И добро бы ещё сам Микки, но поверить в это не получалось. За спиной брата Гаитэ упрямо мерещились другие фигуры. И всем этим людям было плевать как на неё, так и на её брата.

— Кому ещё мы сможем верить, если не друг другу? — глянул на неё Микиэл исподлобья.

— Ты прав, — поспешила согласиться Гаитэ, так как была не в том положении, чтобы перечить или открыто демонстрировать неповиновение.

Хотя последнее, что она собиралась делать, так это доверять кому бы то ни было в ближайшее время.

— Нужно держаться вместе. Я, как и ты, хочу, чтобы наша фамилия продолжила своё существование, поэтому, умоляю, не торопись слушать врагов Фальконэ. Сохранив Сезару жизнь, ты проявишь милосердие и осмотрительность, ведь отрубив эту голову однажды назад ты её уже не приставишь. Сезар может стать отличным щитом против своей семьи. Его жизнь можно будет попробовать обменять на жизнь нашей матери.

— Как ты смеешь просить за него? После того, как он отравил всех знатных людей Рэйва?!

— Смею, — не моргнув глазом, ответила Гаитэ. — Если бы только Сезар посоветовался со мной, а не рубил сплеча, как у вас, мужчин, принято, люди остались бы в живых, а он не сидел бы сейчас у тебя в подземелье.

— Что может в политике смыслить женщина? — пренебрежительно дёрнул плечом Микки.

— Наша с тобой мать тоже была женщиной, а ведь смыслила же кое-что? И если бы самовлюбленность и самоуверенность не вскружили ей голову, до сих пор могла бы возглавлять провинцию. Не повторяй её ошибки, брат, не будь слишком самоуверен. Уж поверь, найдётся много желающих устранить такого человека, как Сезар Фальконэ чужими руками. Убийство — всегда грязное пятно. И любой здравомыслящий политик предпочтёт держать свои руки чистыми.

— И что, по-твоему я должен сделать? — с иронией спросил юноша. — Может быть, отпустить пленника на волю?

— Нет, — покачала головой Гаитэ. — Оставь его в заложниках, но обращайся с ним с почтением и уважением, приличествующим его положению. Как человек, обличённый властью и положением, ты на можешь унижать противника без опасения себя унизить тоже.

Гаитэ понимала, что сейчас не при каких условиях не сумеет выторговать Сезару свободу. Её целью было сохранить ему жизнь.

А ещё эта её паршивая способность видеть точку зрения собеседника, проникаться ей! В чём-то Микки был прав — одна жестокость, как правило, влечёт за собой другую, а брошенное в пространство зло всегда возвращается.

Прежде она не знала страха, но теперь он нашёл дверцу в её сердце и, кажется, надумал прочно там обосноваться. Она боялась всего: того, что Микки, вопреки её уговорам, не станет щадить Сезара; того, что Сезар, получив свободу, не пощадит Микки; своих чувств к брату своего жениха и того, что рано или поздно придётся вернуться к Торну.

Ну, это если всё благополучно завершится. И все останутся живы. Что в данном раскладе маловероятно.

— Я подумаю над твоим предложением, сестра. А пока отдыхай.

— Микки! Дай мне слово, что не убьёшь Фальконэ, не предупредив меня!..

Но дверь за братом уже затворилась.

По сути Гаитэ была такой же пленницей, как и Сезар, пусть клетка её и выглядела нарядной.

Всё, что оставалось сейчас Гаитэ — выжидать. Ждать удобного случая для того, чтобы вновь начать действовать. Стараться сделать так, чтобы обернуть обстоятельства себе на пользу, хотя каким образом можно было этого добиться, она представляла плохо.

Утро принесло с собой новый визит. На сей раз кукловод пожаловал лично. Величественный, спокойный, как мудрый змей, греющийся на солнышке.

— Отец Ксантий, — Гаитэ заставила себя улыбнуться, — добро пожаловать.

— Доброе утро, дитя моё, — благостно отозвался он. — Надеюсь, хорошо отдохнули?

— Насколько возможно в данных обстоятельствах. Но нужно иметь жестокое сердце или не иметь его вообще, чтобы сохранять безмятежность в нашем положении. Скажите, святой отец, выжил ли кто-то из тех несчастных, кого напоили вином из погребов Фальконэ?

— По счастью, почти все. Судя по всему, даже Сезар оказался не настолько безумным, чтобы убить лучший цвет провинции. Судя по всему, отрава применялась скорее с целью обезвредить врага, чем уничтожить.

Гаитэ почувствовала, как гора спала с её плеч. Хвала Духам! Хоть этого греха нет на их совести, и она может с лёгким сердцем выступать просителем за жизнь самого Сезара.

Теперь, когда она знала, что он не виновен, его жизнь словно удвоила цену в её глазах.

— Не представляете, как я рада слышать об этом! — на сей раз улыбка Гаитэ была как никогда искренней.

— У вас доброе сердце, дочь моя. Об этом говорят все, кто имел с вами дело.

— Приятно знать, что вы верите в меня.

Гаитэ ни на мгновение не сомневалась в том, что отец Ксантий видит в ней глупую строптивую девчонку, которую, однако, можно использовать для собственных нужд. Пусть так и остаётся. Когда противник тебя недооценивает, он даёт тебе фору.

— И вы, в свою очередь, миледи, всегда можете на меня положиться. Я надеюсь стать для вас таким же доверенным лицом, каким являлся для вашей матушки и вашего брата.

— Я тоже на это рассчитываю, — лицемерно кивнула Гаитэ.

— Жаль только, что наша прошлая с вами встреча принесла столько горького разочарования. Ваша взбалмошная выходка стоила очень дорого.

— У меня были самые благие намерения.

— В юные годы легко сбиться с пути.

Гаитэ опустила ресницы, изо всех сил стараясь удерживать на лице слащавую маску милой девочки.

Милой, недалёкой, растерянной девочки, которая легко попадает под влияние более сильной личности.

— Но сейчас мы можем исправить последствия ваших опрометчивых действий, — вкрадчиво продолжал отец Ксантий. — Вы ведь в курсе, что король Валькары просит вашей руки? Как только его послы окажутся здесь, мы проведём встречу. Его Величество будет счастлив поддержать кандидатуру вашего брата как основного претендента на престол Саркоссора, а когда это произойдёт, мы подпишем пакт о Вечном Мире между двумя государствами и в наш край наконец-то придёт благоденствие и процветание.

«Тебе-то что с того, старый лис?», — подумала про себя Гаитэ.

А вслух сказала:

— Ваши речи отдают изменой. Пристало ли это доброму священнику? Я не могу ответить согласием королю Руалу потому что уже обручена с другим. А Рэйв входит в состав объединённой империи. Пусть так и останется.

Лицо священника заострилось, приняло недоброе выражение:

— Боюсь, вы не понимаете….

— О, нет! Боюсь, это вы не понимаете. Рэйв останется верным своему сюзерину. Моя мать, в итоге, согласилась признать вину и ошибку, она послала меня сюда её исправить. Но подстрекаемые вами к измене лорды вынудили Сезара Фальконэ прибегнуть к самым непопулярным мерам. Признаться, я винила его в излишней жестокости, но ваши действия лишь подтверждают — у него не было другого выхода, кроме как пытаться сбежать.

— Миледи! Боюсь, вынужден настаивать…

— На чём?! — резко шагнула к нему Гаитэ. — Остерегитесь, Ваше Святейшество! Вы ходите по очень острой грани. Если бы не вы, мой брат не посмел бы пленить законного представителя власти и её посла. Вы в очередной раз ставите наше герцогство под удар. Вы — изменник. И в ваших интересах как можно скорее покинуть мой замок.

— Ваш замок?!

— Мой! Потому что брат несовершеннолетний, а поскольку наша мать находится далеко, законным представителем является тот, кого вы бросили в казематы. Думаете, это сойдёт вас с рук?

— Нужно было убить Фальконэ на месте!

— Вы слишком кровожадны для священнослужителя. Ещё раз повторяю — не смейте вмешиваться в дела, вас не касающиеся. Иначе за исход событий я поручиться не могу. Как и за вашу жизнь.

— Вы не понимаете своего положения, миледи! А оно весьма шатко.

— Как и ваше, — парировала Гаитэ, смело глядя мужчине в лицо. — С той лишь разницей, что я храню верность стране, моему королю и моему суженому, в то время как вы предаёте всех и вся. Это вам выйдет боком. И думать забудьте о ваших играх с короной. Я никогда — слышите? Никогда не дам согласие на брак с Руалом.

— Это мы ещё посмотрим! — рявкнул отец Ксантий. — Вы всего лишь женщина! А долг любой женщины — повиноваться!

— Именно этим я и собираюсь заняться. Но повиноваться я буду не изменнику, а моему королю, мужу и матери. И не надейтесь, что силой сможете принудить меня. Ещё посмотрим, кто подоспеет первым — конница или кавалерия, Фальконэ или Руал?

— Посмотрим!

Отец Ксантий вышел, с такой силой хлопнув тяжёлой дверью, что комната содрогнулась.

Гаитэ с отчаянием услышала, как ключ провернулся в замке.

До ужина её не беспокоили. Лишь служанки появлялись, молчаливые и услужливые. Завести с ними разговор Гаитэ даже не пыталась, прекрасно понимая, что ей они не союзники. Бессмысленно унижаться лживым дружелюбием. У неё даже денег не было, чтобы кого-то подкупить.

В жизни нет ничего хуже неопределённости, приправленной ожиданием. Ожиданием тягостным, тягучим, как патока. Когда невозможно отвлечься от размышлений о будущим, но, сколько не думай, разум и интуиция, словно сговорившись, выдают далёкие от радужных, перспективы.

На что надеяться? На то, что из столицы прибудет подкрепление? Даже если и так, они-то с Сезаром полностью зависят от воли врага, свирепого, как рой потревоженных ос. Конечно, будь у Гаитэ время и свобода передвижения, она смогла бы подобрать ключи к Микки, но отец Ксантий понимает это не хуже неё. Поэтому ни времени, ни свободы перемещения у неё нет и не будет.

Маясь, она чутко прислушивалась к малейшим изменениям за дверью. Не поймёшь, с надеждой или со страхом?

Однообразное течение времени угнетало, но новости могли быть ужасающими, так что не знаешь, что и лучше?

Наконец дверь отворилась. Слуга передал Гаитэ просьбу спуститься к ужину. Служанки принесли красивое платье и помогли принарядиться.

Гаитэ больше всего на свете хотелось послать всех к чёрту, но она понимала, что новой порции дерзости ничего не добьётся. Лучше уж точно не станет.

В том самом зале, в том самом высоком кресле, что испокон веков занимали её предки, расселся отец Ксантий. Микки навытяжку стоял перед ним, как мальчишка.

Впрочем, именно им её младший брат и являлся.

Стражники продолжали держать тяжёлые створки дверцы распахнутыми, дожидаясь, пока Гаитэ переступит порог. От неё не укрылось, что Микки бросил на неё взгляд украдкой и тут же отвёл его в сторону. Интересно, что у него на уме? Опасается ли он её противостояния с отцом Ксантием? Или надеется на него?

Неторопливо, как и полагается особе королевских кровей, Гаитэ вошла в зал.

— Добрый вечер, — приветствовала она собравшихся. — Отец Ксантий, надеюсь, вам удобно в фамильном кресле Рэйвов? Оно вам не велико?

— В самый раз, — дерзко ответил наглец с лицемерной смиренной улыбкой, противоречащей действиям и тону. — Проходите, прошу вас, миледи. У меня для вас сюрприз.

— Сомневаюсь, что ваши сюрпризы придутся мне по вкусу.

Но выхода у неё не было. Медленно приблизилась она к подставке, на которой висело несколько массивных золотых цепей. Под ними в подставках стояли мечи — военные трофеи, среди которых с болью в сердце заметила и мечь Сезара.

Отец Ксантий, всё с той же змеиной улыбкой на устах, спустился по ступеням, подбирая полы сутаны и, подойдя, встал рядом.

— Не стань вы жалкой подстилкой Фальконэ, останься верны долгу и семье, моё послание порадовало бы вас. Вы ведь узнали это оружие, правда?

— Несомненно, — холодно кивнула Гаитэ.

— Настанет день, когда дети наших врагов станут бродягами и погрязнут в нищете.

— Ну, у них они хотя бы будут. Вам же по сану иметь детей не положено, — не моргнув, парировала Гаитэ.

Улыбка исчезла с лица отца Ксантия. Развернувшись, он вернулся к герцогскому трону. Приказал, взмахнув рукой.

— Введите пленника.

Раздался звон цепей, пронзительный и тоскливый. Гаитэ впилась ногтями в ладонь.

Она ни за что не позволит себе раскиснуть. Этому жалкому выродку, раззявившему свой алчный рот на все аппетитные куски сразу, не довести её до слёз. Вернее, плакать она, может быть и станет, но не здесь и не сейчас. Она сломается не раньше, чем уничтожит отца Ксантия, заставив заплатить за его вероломство, лицемерие и алчность.

Выглядел Сезар ужасно. Его лодыжки оплетала тяжёлая металлическая цепь, они выглядели в тяжёлых оковах удивительно тонкими и хрупкими.

Без одежды, избитый, истощённый (его, видимо, не кормили за эти часы ни разу) он походил на тень самого себя.

Отец Ксантий неторопливо перешёл к столу, стоявшему у стены, а не привычно, по центру. Взял сочный фрукт и нарочито принялся очищать сочный фрукт от кожуры.

Стражники то ли поддерживали Сезара с двух сторон под руки, то ли удерживали.

Гаитэ передёрнула плечами. Даже в платье с тёплым рукавом ей было прохладно в этом огромном зале. Какого же ступать босыми ступнями по ледяным плитам?

— Что это значит? — гневно обернулась она к отцу Ксантию. — Кто позволил вам содержать пленника в таких ужасных условиях?

Гаитэ гневно обернулась к стражникам:

— Немедленно снимите с пленника кандалы.

Стражники переглянулись между собой и покосились на отца Ксантия, испрашивая его разрешения.

— Вы слышали приказ госпожи, — кивнул он.

Стражники нагнулись. Слуха Гаитэ достиг звук распадающихся оков.

— Прошу за стол, Ваша Светлость, — с издёвкой произнёс отец Ксантий.

Стражники дотащили скрюченное тело Сезара и грубо швырнули его на ближайший стул. Только тут Гаитэ заметила, что руки его сковывает такая же тяжёлая цепь, что гремела на ногах.

Сезар поднял разбитое лицо. Оно было обезображено. Левый глаз заплыл, судя по всему, нос снова был перебит, а губы кровоточили. Никто бы сейчас в этом нагом оборванце не узнал блистательного красавца, который так поразил Гаитэ в её первые дни в Жютене своим самонадеянным нахальством.

На высоте парить красиво легко. Сохранить достоинство пав способны лишь единицы. Нагой, замёрзший, голодный любой человек выглядит жалким земляным червяком.

— Наши слуги плохо служат нам. Ведь мы дали чёткие инструкции, чтобы с тобой обращались соответственно твоему положению, — с показным сожалением проговорил отец Ксантий.

— Оставьте нас, — велела Гаитэ стражникам.

Те снова обратили вопрошающий взгляд — не к её брату, к отцу Ксантию. И лишь дождавшись от него подтверждающего кивка, вышли.

— Вы голодны? Я могу покормить вас, — угрожающе склонился над пленником святой отец.

Взгляд Сезара был как у попавшего в капкан волка. Загнанный, ненавидящий.

— Как вы в своё время покормили моих людей, — с угрозой в голосе продолжил священнослужитель. — Помните? Тогда вы чувствовали себя победителем. Теперь ты сам побеждён.

— Нет, — мотнул головой Сезар.

— Нет? Посмотри на себя!

Отец Ксантий спихнул Сезара на пол и ударил ногой в живот, вырвав из пленника глухой стон.

— Жалкий червяк!

— Довольно! — зарычала Гаитэ.

Отец Ксантий повернулся к ней, злобно сверкая глазами, но тон его был как всегда, патока и елей.

— Когда же ты поймёшь, где твоё место, женщина? Для всех будет проще, если…

Договорить он не успел. Словно невидимая рука схватила его и впечатала в стену.

— Что ты?…

Прежде, чем Микии успел броситься на помощь своему пастору, его постигла та же участь — быть оторванным от земли и распластанном по стене.

— Ведьма!!! — брызгая слюной, кричал преподобный Ксантий. — Я сожгу тебя на главной площади страны!

— Я сказала — заткнись!!!

Ярость, копившаяся в Гаитэ все эти дни, спрессованная, не находившая выхода, вдруг словно обрела свою, отдельную от неё, жизнь. Все её страхи, печали, страдания обратились в одну гигантскую, удушающая, карающую длань, разбрасывающую людей, как игрушечных солдатиков из коробки.

Её крик ударил в уши, сквозняком пролетел над свечами в канделябрах, заставляя погаснуть. Цветы в вазах мгновенно почернели, будто их тронуло тленом в одну секунду. Посуда покрылась трещинами.

А обе фигуры обмякли и бессознательно распластались на полу. Но даже не подходя к ним, Гаитэ чувствовала, что оба лишь потеряли сознание — живы.

Сезар приподнялся на руках, с удивлением озираясь по сторонам. Стражники попытались ворваться в дверь, но та не поддавалась их напору.

Он вдруг заразительно, весело захохотал.

Гаитэ непонимающе смотрела:

— Почему ты смеёшься? Что тут смешного?

— Прости… — смахнул он набежавшие от смеха на глаза слёзы, — прости… но всё это так… если ты могла заставить их замолчать раньше, то чего ждала?

— Я не могла так раньше. Я… я сама не знаю, как это у меня получилось. Раньше я только лечила, и… ладно, неважно. Нужно торопиться. Можешь переодеться? Думаю, мантия отца Ксантия придётся тебе в пору?

Не задавая лишних слов, Сезар быстро сорвал одежду с ненавистного врага и натянул на себя.

— Как мы отсюда вырвемся? Есть план? — деловито спросил Сезар.

— Через подземный ход. И нет, никакого плана нет.

Сезар кивнул.

— Ладно. Как ты недавно сказала — что-нибудь всё же лучше, чем ничего.

Глава 25

Сезар стремительным шагом приблизился к подставке, снимая с неё свою широкую цепь и доставая меч, так привычно улегшийся в ладонь, словно он с самого рождения был её продолжением.

— Что ты делаешь? — встревоженным шёпотом осведомилась Гаитэ.

— Планирую перерезать этой лживой твари горло. На этот раз тебе меня не остановить, — бесстрастным и, от этого ещё больше леденящим душу голосом, проговорил Сезар.

— Я не позволю тебе и пальцем тронуть моего брата!

Сезар на мгновение заколебался, потом коротко кивнул:

— Ладно. Твоего брата я трогать не буду.

С этими словами, собранно, спокойно и деловито он коротко, словно цыплёнку, распорол отцу Ксантию шею от уха до уха. В горле того забулькало, глаза распахнулись, на мгновение в них отразился ужас. Потом всё застыло в бесстрастной маске смерти.

Гаитэ ощутила, как в душе поднялась и опала очередная волна, неся за собой опустошение. Каждый раз, как перед ней убивали кого-то, кусочек души и сердца уходили вместе с другими людьми, правыми или неправыми, сильными или слабыми — неважно. Часть Вселенной оказалось стёртой вместе с очередным огоньком, погасшем в очередной паре глаз.

И даже становясь обыденностью это не теряло ни остроты, ни ужаса.

— Ты слишком легко убиваешь, — невыразительным голосом, борясь с подступающей к горлу дурнотой, процедила Гаитэ. — Слишком легко и слишком много.

— Пошли, — коротко бросил Сезар.

Усилием воли она заставляла себя молчать, из опасения сказать что-то лишнее. Слишком много противоречий, слишком мало точек соприкосновения.

Скользнув к небольшому окошку, Сезар глянул вниз, на лужайку, где отдыхали стражники.

— Сейчас весь гарнизон потопает в трапезную. Постараемся этим воспользоваться, — сказал он.

Гаитэ кивнула.

На мгновение она подумала подбросить Сезару мысль взять Микки с собой в качестве заложника. Это помешает младшему брату наворотить щдесь лишний дел в её отсутствие. Но как миновать все преграды с сопротивляющимся пленником на руках? У них и без того немного шансов на побег.

В комнате тошнотворно пахло кровью. От дурных предчувствий было никак не отделаться. Мрачная тишина не способствовала поднятию настроения. Ни звука не доносилось со стороны коридора. Стихли пьяные голоса, не слышно стало стука подносов и кувшинов.

Гаитэ боялась, что Микки с минуты на минуту может прийти в себя. Чем это обернётся, можно было только гадать. Ей не терпелось выбраться из комнаты. Неизвестность, убитый отец Ксантий — всё заставляло нервы искрить. Гаитэ была на волоске оттого, чтобы потерять над собой контроль.

Или впасть в оцепенение, что ничуть не лучше.

— Чего ты ждёшь? Почему мы медлим? — напряжённым шёпотом спросила она.

— Тс-с! — шикнули на неё в ответ.

Прижавшись лбом к оконному витражу, Сезар, казалось, весь обратился в слух. Затаив дыхание, он напряжённо вслушивался в каждый звук.

— Как только полностью стемнеет, постараемся отсюда вырваться, — зашептал он. — Я не предлагаю тебе остаться, Гаитэ. Если мне удастся сбежать, их месть падёт на тебя.

— Я и сама не хочу здесь оставаться, — заверила его Гаитэ.

— Ну и отлично.

По мощённым каменным плитам за дверью раздались гулкие шаги. Кто-то спешил сюда. Гаитэ с Сезаром переглянулись.

Сердце пропустило удар, когда незнакомый голос из-за двери позвал:

— Ваше Преосвященство? Дверь заперта, а у меня нет ключа и…

За дверью послышались звуки борьбы, сдавленные стоны и вновь — тишина.

— Госпожа? — послышался голос Кристофа. — Госпожа, вы можете отпереть дверь? Здесь, кроме меня, никого.

— Отопри! — велел Сезар и Гаитэ позволила створкам распахнуться.

Цепким взглядом оценив обстановку, Кристоф коротко кивнул Сезару в знак приветствия.

— Рад, что вы здесь, милорд. Не придётся тратить время на то, чтобы вызволять вас из подземелья. Оставшийся у меня порошок я подмешал к вину стражников, он оказал прекрасное действие.

— Ты снова всех отравил?! — от отчаяния Гаитэ едва не заломила руки.

— Прекрати! — одёрнул её Сезар. — Это изначально было сонное зелье.

— Но некоторых оно убило…

— Видимо, что-то в их организме не ладилось, сеньорита. Здоровым людям эта отрава не грозит ничем, кроме сладкого сна да начальственного гнева поутру, — заверил Кристоф, стараясь успокоить Гаитэ.

— Значит, пусть свободен? — деловито уточнил Сезар.

Он оживал прямо на глазах. За несколько дней плена он сильно исхудал, но сейчас выглядел куда бодрее, чем полчаса назад.

— Да, сеньор. Но надо спешить.

Не говоря ни слова, крепко схватив за руку Гаитэ и зажимая меч другой рукой, Сезар, пригнувшись, покинул их временную темницу.

Перед тем, как последовать за ним, Гаитэ бросила взгляд на брата. Он так и не успел прийти в себя, и она была этому рада.

— Как пойдём? — спросил Сезар у Кристофа.

— Через кухню.

Поднявшись на несколько ступенек, они пересекли коридор и несколько тёмных комнат.

— Ты вооружен, Кристоф? — внезапно спросил Сезар.

— У меня есть кинжал и гаррота, сеньор.

Все трое замедлили шаг и только тут Гаитэ обратила внимание на маячившую впереди тень — какой-то несчастный пытался бороться с сонным порошком и честно исполнить свой долг. Столкнувшись с узниками, он не успел издать ни звука — Сезар с размаху ударил его кулаком по лицу. Голова несчастного стукнулась о камень стены и, съехав вниз, он распластался на полу.

— Вперёд! Живее!

Они поспешно миновали трапезную, где чадили факелы и мирно дрых весь гарнизон. Кто-то развалился на скамьях, кто-то на полу, кто — навалившись прямо на столы. То же зрелище ждало их и на кухне, освещённой слабым отсветом дотлевавших под огромными котлами углей.

— Сюда, госпожа, — Кристоф указал на чулан. — Вам нужно переодеться мальчиком. Будет удобней, теплее и не так приметно.

— Только быстрее, — процедил сквозь зубы Сезар.

— Помогите мне расшнуровать платье.

Пробормотав какое-то витиеватое ругательство, Сезар мгновенно ослабил тесёмки. Гаитэ с облегчением освободилась от пышных юбок, мысленно благодарила Кристофа и за верность, и за предусмотрительность. В этой одежде было намного теплее и комфортней.

Сезар тоже не терял время даром, сменив дурацкую сутану на одежду одного из лучников.

— Куда теперь?

— Туда!

В чулане, где переодевалась Гаитэ, оказалось пробитым слуховое окошко. Это естественное отверстие было достаточно большим, чтобы через него протиснуться.

Кристоф, их добрый гений, достал верёвочную лестницу. Её привязали к оконной раме. Сезар полез первым, Гаитэ — за ним, Кристоф замыкал спуск.

Гаитэ старалась думать о чём угодно, только не о том, что она делает. Она — обычная девушка, не самого храброго десятка, уцепившись за шаткую лестницу, скользит вдоль стены в тридцати футах от земли.

А если она сорвётся? Она же расшибётся насмерть!

«Не думать об этом! Просто не думать».

В этот момент как назло из-за зубца стены свесилась голова в шлеме.

— Кто здесь? — огласил чей-то голос ночную тишину.

Трое беглецов, вцепившись в верёвочную лестницу, прижались к стене. Пальцы ломило, с такой силой Гаитэ вцепилась в верёвку.

Между тем часовой, убедившись, что всё спокойно, продолжил обход. Скоро звук его шагов затих, и они продолжили спуск.

Вскоре они благополучно достигли земли и сели в седло. Гаитэ пришлось уцепиться за спину Сезара. Было ужасно неудобно, но выбирать не приходилось.

— Потерпите совсем немного, сеньорита. Вскоре доберёмся до реки, там ждёт лодка.

Пересесть в лодку было сущим наслаждением. Гаитэ затруднялась сказать, что переносить было тяжелее — скачку, когда, казалось, она в любой момент могла соскользнуть в мокрую от росы, траву на земле или близость горячего тела Сезара.

— Благодарю тебя! — Сезар протянул руку Кристофу, в нарушении обычая, запрещающим аристократии пожимать руку черни. — Ты спас наши жизни.

— Рано пока благодарить, сеньор, — не смотря на сказанные слова, Кристоф охотно пожал протянутую ему ладонь. — Вот когда доберёмся до Жютена, тогда и поблагодарите.

— Идёт, — засмеялся Сезар. — Но до этого далеко.

— Быстрее, чем думаете. Чуть дальше мы зафрахтовали корабль. Ведь сеньорите будет тяжело добираться до столицы верхом на лошадях.

— Зафрахтовали корабль? — изумлённо воскликнула Гаитэ. — Но как ты сумел?.. Сеньор, что вы делаете? — изумлённо воскликнула она, заметив, что Сезар, поднявшись в полный рост, снимает с себя камзол и рубашку.

— Я промок. Пусть воздух высушит меня.

Гаитэ хотелось сказать ему, насколько неуместно сейчас блистать телом.

И почему человеческое тело так по-разному смотрится? Там, перед отцом Ксантием, обнажённый торс Сезара не казался ей красивым. Взгляд не цеплялся с полной беспомощностью за сильные плечи, гибкую шею. Эти несколько дней, принесших столько несчастья, заставили Сезара похудеть, но от него так и веяло силой и энергией. А взошедшая луна словно нарочно обливала его серебристым светом, тщательно обрисовывая все мускулы на груди, спине и животе.

— Друг беглецов и сообщница влюблённых, — перехватив её взгляд, усмехнулся Сезар.

— Ты это о чём?

— О луне конечно, — снова засмеялся он. — Она так прекрасна. Удачно мы проскочили, правда?

Гаитэ с удивлением осознала, что улыбается ему в ответ.

Она остро чувствовала, как по коже и влажным от ночных испарений волосам, струится ночной ветерок, напоённый запахом трав.

Река, чёрная и непроглядная, струилась вдоль лодки, а вёсла вздымали фонтан сверкающих брызг.

И не глядя на Сезара, Гаитэ чувствовала, что он не сводит с неё глаз. Взгляд его был полон лестного, пугающего, совершенного неуместного в их положении, чувства.

«Слава богу, что мы не одни. Что с нами Кристоф!», — думала Гаитэ.

Она корила себя, но ничего не могла поделать. Взгляд её, стоило хоть на мгновение ослабить контроль, возвращался к высокому, словно литому, торсу, к горделивому подбородку, к жёстким вьющимся волосам.

«Скоро весь этот кошмар закончится. Скоро я вернусь к Торну и всё будет, как прежде».

Но в глубине души Гаитэ осознавала, что занимается самообманом. По-настоящему кошмар не заканчивался. Она просто открывала ещё одну главу.

И как прежде всё, увы, быть не может.

Но, по крайней мере, они выжили. А это уже немало. Эту битву они выиграли. Хотя сама война, вероятно, у них ещё впереди.

Мужчины устроились в середине лодки, Гаитэ уселась на носу. Она старалась сосредоточиться на будущем, но мысли рассыпались, всё время кружили вокруг одной и тоже же темы.

Отделаться от смутных и неприятных, даже тягостных ощущений не получалось.

Всё казалось гнетущим, но более всего взгляды Сезара и его присутствие.

Он вёл себя так, будто между ними что-то определилось, что-то вот-вот должно было произойти.

Кого в том винить? Его? Или — себя? Гаитэ, с её развитым чувством ответственности и комплексом вины, больше склонялась ко второму.

Сезар, опытный волокита, не мог не заметить её чувств и, со свойственными ему поспешностью и самонадеянностью, не трактовать их самым лестным для себя образом. А теперь, когда в своих фантазиях он практически получил всё, неминуемый отказ Гаитэ не может не вызвать какую-нибудь очередную вспышку, дикую выходку с его стороны.

А впереди встреча с Торном. И хотя всё, в чём Гаитэ могла себя упрекнуть, это сердечная слабость, проявляющаяся лишь в душевных терзаниях, а не в поступках, она чувствовала себя так, словно предала его.

Да, кто-то скажет, что глупо с её стороны вообще этим озадачиваться. Торн далеко не агнец, и уж кто-кто, а он, почувствовав зов плоти или сердечный жар, сдерживать себя точно не станет. Возможно именно сейчас, когда она терзается угрызениями совести, он принимает очередную любовницу на своём ложе и Гаитэ ещё повезёт, если к ней же не придёт с печальными последствиями своей неразборчивости.

И всё же она ничего не могла с собой поделать — чувствовала себя изменщицей и предательницей.

Наверное, было бы проще, испытывай Гаитэ к Сезару лишь простое вожделение. Но всё обернулось гораздо хуже. Уж скорее под определение «похоть» походило то, что она приняла за любовь по отношению к Торну — восхищение красотой и наслаждение, что она испытала в его объятиях. А душе в этом союзе всё время чего-то не хватало.

С Сезаром, несмотря на все его недостатки, Гаитэ чувствовала себя иначе. С ним было то, что глубже и сложнее похоти — то самое созвучие, гармония, которые никогда не достигаются искусственным путём, которые идёт словно бы от истоков самой природы, как данность — либо есть, либо нет. Ни привычка, ни искусственное выстраивание отношений, ни многолетнее сожительство этого не дают.

Наверное, такое полное созвучие, совпадение с другим человеком, непрерывная тяга к нему и называются любовью?

Какая ирония судьбы! Так ошибиться с выбором!

Но так или иначе, Гаитэ дала слово Торну. А Сезар, номинально или нет, женат на другой женщине. Как бы не пела душа, как не рвалась бы к нему — этот союз невозможен.

Может быть с Торном Гаитэ никогда не познает всей полноты счастья, но совершенно без сомнения, если поддастся своей слабости, не только она сама, но и другие смогут испить несчастья и бесчестья полным ковшом.

Лунный свет и мужчина, созданный для неё. Такой близкий и — такой недоступный.

Был бы он доступней, если бы она столь опрометчиво не сделала всё возможное, чтобы заполучить Торна?

Впереди стал вырисовываться небольшой посёлок. Высокие башни охраняли берег, а перед ним покачивалась небольшая рощица мачт — это стояли на рейде торговые судёнышки и баржи, на которых плавала по каналам местная знать.

Вскоре они поравнялись с одной из барж и перебрались на неё. Гаитэ смертельно устала, но хотела не столько отдохнуть, сколько просто побыть в одиночестве, чего на барже сделать было невозможно.

— Ваша Светлость, — приветствовал Сезара человек с рябым лицом, — прошу вас. Вам лучше присесть там.

Они оба устроились на мягких подушках, разбросанных на южный манер по дну баржи.

Гаитэ с облегчением заметила, что романтические настроения покинули её спутника. Лицо его вновь выглядело осунувшимся, озабоченным и сердитым. Ей даже показалось, что он выругался в ответ на какую-то фразу незнакомца.

Впрочем, ничего удивительного в смене настроений Сезара не было. Удавшийся побег — это хорошо, но какого это прославленному воину, гордому, как владыка преисподней, под покровом ночи бежать от повергнувшего его врага? Впрочем, если бы армия не предала его, не было бы этого бесчестия и позора. Никогда не стоит доверять наёмникам, да ещё и иноземцам, в придачу.

Да. Миссию они провалили. Мечтали остановить междоусобицу в истерзанной стране, а вместо этого — постыдный побег и унизительное поражение.

— Духи свидетели, я отомщу, — бормотал Сезар. — Не будь я собой, если всех и каждого не заставлю заплатить за это!

Глава 26

Как Гаитэ и предполагала, слухи опережали их прибытие в столицу. И, как всегда это бывает, поражение ни у кого не находило сочувствия.

Горе павшим. На их долю достаются лишь насмешки.

«Может быть я зря беспокоюсь о будущем?», — размышляла Гаитэ. — «Может быть, Торн сам откажется от нашей помолвки и всё само собой разъяснится?».

Стоило им переступить порог императорского дворца, Эффи кинулась на шею брату с искренней радостью, которую не подделаешь:

— Сезар! О, Духи! — отпрянула она с искажённым лицом. — Я ладонями чувствую твои кости! Как же ты исхитрился так исхудать всего за пару недель?

Её взгляд обратился к Гаитэ:

— И ты тоже похудела. Сейчас же прикажу принести чего-нибудь с кухни!

— Не стоит утруждать себя ради нас, — покачала головой Гаитэ.

Сезар резко озвучил вопрос, терзающий и её:

— Где Торн? Почему он нас не встречает?

— Торн отправился по моему секретному поручению, — донеслось из-за спины, заставляя всех обернуться на голос вошедшего Алонсона. — Но он вот-вот вернётся и будет счастлив увидеть свою невесту.

Все склонились в поклоне, но Алонсон, перехватив руку сына, помешал тому завершить церемониал:

— Я не устану благодарить Духов, что они вернули тебя ко мне целым и невредимым, сын! — с чувством проговорил Алонсон.

Гаитэ на мгновение сделалось горько оттого, что её мать никогда не скажет ей ничего подобного.

— Отец, — заговорил Сезар, — мне нужно сообщить вам важные новости. Это не терпит отлагательств.

— Отлично! Как только приведёшь себя в порядок, передохнёшь…

— Я же сказал: безотлагательно!

— Ну, хорошо, — сдался Алонсон, — ступай за мной.

Мужчины вышли.

Эффидель с любопытством разглядывала мужской костюм, в который, по воле случая, пришлось облачиться Гаитэ.

— Твой вид необычный, — от улыбки на щеках девушки появились лукавые ямочки. — Но по-своему очень милый.

— Спасибо, — кивнула Гаитэ. — Но, как бы то ни было, я предпочту переодеться.

— Конечно! Немедленно прикажу слугам приготовить горячей воды для ванны.

— Буду благодарна.

Обмен любезностями прошёл без сучка и задоринки.

Гаитэ видела, что Эффи не терпится вызнать подробности, но у неё не было желания разговаривать. Причиной тому была не только усталость. Пусть отец и братья Фальконэ сами сообщат о несчастьях, ей лучше придержать язык за зубами и не давать лишнего повода для сплетен.

При новости о том, что Торн их не встретил, Гаитэ испытала противоречивые чувства. С одной стороны — облегчение, с другой — огорчение. Отчего-то мерещилось, что первая встреча будет самой трудной и определит дальнейшее направление их отношений.

Гаитэ с наслаждением искупалась, переоделась в нарядное платье. Чтобы волосы быстрее высохли, растянулась прямо на полу, на большой медвежьей шкуре, перед весело пылающем пламенем в камине. Его розовые блики плясали, переливаясь, на потолке, отражались от гладких плит, она лениво следила за их мерцающим отражением.

Дверь скрипнула, впуская в жарко натопленную комнату холодный воздух.

Приподнявшись на локтях, Гаитэ увидела стоявшего на пороге Торн, державшего в руке только что снятый доспех.

— Здравствуй, дорогая невестушка, — с сарказмом протянул он.

И этого наигранно весёлого тона было вполне достаточно, чтобы понять, что подозрения и опасения Гаитэ насчёт грядущих сцен ревности и отсутствия тёплого приёма, кажется, не только не лишены оснований, но и вот-вот сбудутся.

Она села и, чтобы сдержать дрожь, обхватила руками колени, выжидающе глядя на жениха снизу вверх.

— Я не знал о том, что вы вернётесь сегодня. Иначе встретил бы тебя лично. Разумеется, я не удивлён тому, что вы здесь — ты и Сезар. Раз провозглашён мир и опасность миновала?

Гаитэ продолжала молча смотреть на его кривящееся в злой усмешке лицо.

— Ты же знаешь, что это не так, Торн. К чему насмешки? В том, что с нами случилось, нет ни моей вины, ни вины твоего брата.

— Это ты не знаешь, о чём говоришь, дорогая!

— Наёмники предали нас.

— Может быть, не следовало доверять тем, кто дерётся за деньги?

Гаитэ поднялась на ноги, по-прежнему не сводя с Торна глаз:

— Это ты мне скажи, стоит или нет. Ты воин и мужчина. Это вы решали, что и как делать. Я лишь подчинялась.

Лицо Торна дрогнуло, смягчившись:

— Тебя никто и не винит. По крайней мере, в провале этой операции.

— Признаться, я ожидала других речей от тебя после нашей разлуки. Но похоже политика — единственное, что интересует тебя в нашем союзе?

Торн швырнул на земь доспехи, наполняя комнату резким и вызывающим металлическим гулом.

— Иди сюда, и я докажу тебе, насколько ты ошибаешься! — прорычал он.

С первого раза и не разберёшь, страстно или яростно. Возможно, в голосе его органично прозвучали обе тональности.

— Медлишь? Кажется, это ты не так сильно соскучилась, как мне бы того хотелось?

— Ты злишься на меня, — вздохнула Гаитэ. — Я чем-то провинилась перед тобой.

— Это ты мне скажи, — развёл Торн руками. — Раз тебе упрямо мерещится мой гнев, тому должна быть причина.

Гаитэ едва заметно усмехнулась, уголки губ приподнялись скорее грустно, чем лукаво:

— Если бы я и впрямь была виновата, разве бы призналась? Лжеца труднее всего уличить во лжи. Он яростней всего отрицает свою вину.

— Тебе и не нужно ничего говорить.

Торн двинулся вперёд. Шаги его были тяжёлыми. Он походил на оживший монумент, сошедший с пьедестала.

— Твоя холодность, весь твой вид говорят сами за себя.

— И что же они говорят?

Он остановился в нескольких шагах, глядя на неё внимательно. Взгляд его был тяжёлым, но сложно было прочесть чувства, кроющиеся за спокойным, словно каменным, лицом.

— У тебя что-то было с Сезаром? — спросил он с обескураживающей прямотой.

Гаитэ спокойно встретила его взгляд. Благодаря ли стечению обстоятельств или собственному благоразумию, но она могла правдиво ответить:

— Нет.

Формально это было правдой. Ни одно их слово, ни один жест, ни одно действие даже самый пристрастный свидетель не смог бы назвать компрометирующим или сомнительным.

Торн поймал пальцами подбородок Гаитэ и с угрозой заглянул ей в глаза. Так, словно хотел силой вырвать правду, вторгнуться в её мысли, вытянуть из неё истину.

— Ты лжёшь!

— В чём? — не дрогнув, откликнулась Гаитэ.

— Не знаю. Но ты совсем другая! Ты не смотришь на меня так, как смотрела раньше. А я знаю на что способен Сезар. И не знаю женщин, которые отказали бы ему.

Гаитэ презрительно скривилась:

— Похоже, ты всё уже решил заранее? Ещё до этой нашей встречи? А может быть, даже до прощания? Назначил виновных? Должно быть, придумал кару? Но я ни в чём не виновата. И если ты ждёшь, что я стану оправдываться, ошибаешься — не стану. Мне не в чем.

Видимо, ожидавший от неё другой реакции, Торн побледнел от гнева, сжав пальцами тонкое девичье предплечье.

— Вот, значит, как мы научились разговаривать с будущем мужем в походе с его любимым братцем, да? — ядовито протянул он.

— Научились? Я всегда это умела. Но кое-чему я действительно в походе научилась. И вовсе не у твоего, как ты называешь, «любимого» брата, Торн. Лучше не цепляйся ко мне. Я слишком устала сейчас, чтобы терпеть твои капризы.

— Мои — что? — ошарашенно и зло рыкнул он.

— Чего ты от меня хочешь? Чего добиваешься? — рванулась она, пытаясь освободиться от его железной хватки. — Считаешь, что я недостойна стать твоей женой? Именно об этом ты говорил с самого начала!

— А ты будешь рада от меня освободиться?

— А что, если — да? — приняла она вызов. — Думаешь, только одному тебе кто-то может подходить или нет? Только от тебя зависит, что будет, а чему быть не суждено? На самом деле, если отбросить твой статус, такой ли уж ты лакомый кусочек, как привык о себе думать? Ты богат, красив, знатен — да! Но задумывался ли ты хоть когда-нибудь о том, что ни в одной из этих характеристик нет твоих личных заслуг? Богатством ваша семья разжилась, грабя этот край; знатность — пустой звук, случайное рождение; а красота?.. Посмотрим, во что ты превратишься после сорока лет, когда тяга к вину, женщинам и разгулу оставит следы на твоём лице.

— Это такая шутка? — недобро прищуренные глаза не обещали Гаитэ ничего хорошего. — Определённо, маленькая войнушка всем идёт на пользу! Закаляет характер, позволяет лучше узнать себя. Беда только, что с некоторыми приятными иллюзиями заставляет расстаться. Я на это насмотрелся.

Улыбка сошла с лица Торна. Он сбросил маску и сейчас выглядел серьёзным. Серьёзным, сосредоточенным, очень злым и словно раненым, уязвлённым.

— Выходит, я теперь не так сильно хорош для тебя, да? Достаточно было недели — всего недели, чтоб тебя!.. — выругался он, — в обществе Сезара, чтобы я стал вдруг не самой подходящей кандидатурой в мужья для маленькой глупой монашки? Все мои недостатки вдруг резко выросли в размерах! Можно подумать, что Сезар выказал себя героем, храбро дрался в Рэйве, а не пытался действовать, словно дешёвый перекупщик, который, в итоге, проторговался! — снова скривил он губы в неприятной усмешке. — Что он достойно защищал имя Фальконэ, а не прятался за юбкой женщины!

Торн стоял близко, он нарочно вторгался в её личное пространство, сокращая все возможные дистанции.

Тигриные глаза смотрела на неё не мигая, губы кривились.

— И в итоге бежал, как позорный трус.

— Всё было не так! — не выдержала Гаитэ. — Это не правда!

Левый глаз Торна нервно дёрнулся, странная дрожь волной прошла по его телу и на короткое мгновение Гаитэ показалось, что он её сейчас задушит. Страха не было. Какой-то адреналин, недобрый, словно лава, выплёскивающая из жерла вулкана, как скопившийся под кожей гной.

— А как? — прошипел Торн. — Как оно было? В чём она — твоя правда?

— Наёмники — это всегда наёмники. Нужно создавать свою армию, только тогда на неё можно опереться.

— Это было очень простое задание, Гаитэ. Очень простое. Но всеми обожаемый храбрец Сезар не справился. По его милости мы на всю страну выглядим слабаками и идиотами. Слабаками и идиотами! — повторил он громче, с досады ударяя кулаком в стену с такой силой, что сбил кожу на пальцах, но, кажется, даже не заметил этого. — И это теперь, когда нам как никогда надо, чтобы в нас видели силу.

— Вины твоего брата в том, что случилось, не было. Нас предали…

— Да неужели? А твой драгоценный Кристоф доложил мне иначе. По его словам, брат попросту, проиграл сражение, а уже остатки выживших и не подумали пойти за ним. Вместо того, чтобы взять крепость под контроль, он бросился в бега на ночь глядя и, как мальчишка, угодил в засаду, бездарно положив людей! Это провал! Громогласный и позорный! Его не скрыть! Мы стали посмешищем! Отовсюду несётся злобный лай! А ты?! Ты после всего случившегося обольстилась… чем?!

Перехватив взгляд Гаитэ Торн рассмеялся:

— Или тебе просто нравятся слабаки, как всем постным сёстрам милосердия? Нравится жалеть и нянчиться? Да ты, радость моя, созрела для материнства! Я охотно набью твоё пузо собственным семенем.

— Хватит! — не выдержала Гаитэ. — Закрой свой грязный рот и не смей оскорблять меня, слышишь?!

— А если не закрою? Если посмею? — жёстко наступал он на неё. — Что тогда? Что ты сделаешь?

Грудь его тяжело вздымалась, волосы выглядели влажными, на лбу выступил пот. Только сейчас Гаитэ заметила, насколько нездоровым он выглядит и всю её злость как рукой сняло.

— С тобой всё в порядке?

Реакция, последовавшая за этим, была неожиданной и непредсказуемой. Торн схватил её за запястья вывернул их так, что Гаитэ больно было даже пошевелиться. Перехватив руки, он прижал её к стене. Уже не больно, но всё равно не вырваться. Он прижимал её к каменной кладке всем телом.

«Кажется, это входит у нас в привычку», — с невесёлой усмешкой подумала Гаитэ.

А вслух прошипела привычное:

— Пусти меня!

Но добилась только очередной кривой усмешки.

— Да что с тобой не так, Торн?! Я всего лишь спросила…

— В порядке ли я? — шёпотом проговорил он. — О, да! Более чем, что сейчас тебе и докажу.

Глаза цвета тёмного мёда горели дьявольским огнём, грудь Торна опускалась и поднималась в рваном, неравномерном ритме. Влажные волосы растрепались. Его рука скользнула по подбородку к шее и, не тратя больше слов попусту, он поцеловал её.

— Нет! — дёрнулась Гаитэ, стараясь уйти от его поцелуев, выскользнуть из его объятий.

Она была не готова. Не уверена, что в прошлый раз, отдавшись Торну, поступила правильно, что готова продолжать отношения, что согласится выйти за него замуж.

Думать дальше казалось святотатственным предательством, Гаитэ мутило от отвращения к себе при одной формулировке, но…пока она окончательно и бесповоротно не определится для себя с тем, кто из братьев Фальконэ ей ближе и дороже, она не собиралась позволять себя целовать ни тому, ни другому.

Торн ощерился в ответ:

— Нет?!

Он повёл тонкими, презрительно очерченными ноздрями совсем по-звериному, будто стремясь вобрать в себя её запах и по нему определить, какие чувства владеют её сердцем.

— Сучка! Хочешь сказать, что тебе не понравилось?

В каждом его слове Гаитэ мерещились тягучая угроза и ненависть.

— Но я же знаю… мы оба знаем, что это не так! Или мой брат всё же оказался лучше?! Я это исправлю. Сейчас я поимею тебя так, как никто…

— Пусти! Нет!!!

Схватив её за затылок Торн дёрнул его назад так сильно, что из причёски посыпались шпильки.

— Да! Я покажу тебе твоё место, дрянь! Я заставлю тебя подчиниться!

Гаитэ изо всех сил упёрлась ему в грудь, твёрдую, словно камень и горячую, как будто под тонкой гладкой кожей пылали угли.

— Оставь меня в покое!

Он намотал её разметавшиеся волосы на руку и снова потянул назад, заставляя запрокинуть голову.

Сильно тянул. С губ против воли сорвался стон.

Гаитэ застонала от боли снова, когда он грубо сжал грудь. Ткань на плотном лифе платья жалобно затрещала. Торн разорвал его одним движением, между его жаждущими алчными пальцами и белой, противоестественное гладкой, будто скользкой девичьей кожей осталась лишь тонкая преграда — сорочка.

В прорехе его разошедшийся на груди рубахи тоже белела кожа, странно белая по контрасту с тёмными сосками.

— Не смей! — прорычала Гаитэ, хватая ртом воздух, когда его рука приподняла юбку, путаясь в пышном подъюбнике.

— Я! Сказала! Нет!!!

Гаитэ словно взорвалась. Поток того, что её родная мать называла бесовской тьмой, вырвался из неё, неуправляемый, бурный, отбрасывая Торна к противоположной стене комнаты, но не давая ему упасть, а словно приклеивая к стене.

В разорванной, искромсанной одежде Гаитэ ощущала себя больше, чем голой и постаралась стянуть разорванные края, закрываясь от взгляда Торна.

Его пристальный взгляд не отпускал её ни на миг. Мягкий влажный смешок заставил напрячься.

Торн вскинув голову, обнажил зубы в злой усмешке. Даже приклеенный к стене он ухитрялся смотреть свысока и с вызовом.

— Ты не сможешь держать меня так вечно, ведьма!

— Нет, не смогу. Но если ты ещё раз попытаешься причинить мне боль или унизить, я буду защищаться. Я больше никому не позволю причинить мне боль!

Торн запрокинув голову, захохотал. Отчаянно. Дерзко. Надрывно. Смех его оборвался так же неожиданно, как начался. Резко вскинув голову, он перехватил её взгляд.

— Значит, боль причинили тебе? Маленькая наивная идиотка! Ты ничего не знаешь о боли!

— Но ты делаешь всё возможное, чтобы познакомить меня с ней поближе? Послушай, Торн! Послушай меня, очень внимательно, и уясни для себя одно: я не шучу, когда говорю, что не позволю вести себя со мной так, как ты привык вести себя с другими женщинами. Не насиловать, не бить меня ты не будешь.

Торн дёрнулся в своих невидимых цепях, но у него не получилось сдвинуться даже на миллиметр.

— Неприятно, правда? — горько проронила Гаитэ. — Не владеть ситуацией, оказаться в положении, когда всё зависит от воли противника, а от тебя — практически ничего? Легко быть сильным, когда никто не в состоянии дать отпор? Легко выглядеть гордым, когда ты на коне или пьедестале. Но как сохранить достоинство, когда тебя собьют с ног, изваляют в пыли и продолжают пинать ногами? Выглядеть красиво в шелках — одно, но раздетым до нага это гораздо труднее: не спрятаться, не скрыться от чужих алчных, злобных глаз не за чем.

Ты судишь своего брата жестоко и беспристрастно, не задумываясь. Ты готов осудить и меня, хотя — за что? Может быть, твой брат принимал и неверные решения, но поверь, там у нас не было времени продумывать каждый шаг, приходилось действовать быстро, пусть и ошибочно. И мы достигли самого главного — мы выжили!

— Какое многообещающее «мы»!

Гаитэ скривилась, будто зачерпнула полной ложкой нечто кислое или горькое.

— Когда только это кончится? И — кончится ли? Вы оба готовы вцепиться друг другу в глотки по любому поводу, в то время, как для того, чтобы выжить, нужно стоять друг за друга горой и насмерть! Вы разобщены, отравлены враждой! Дерётесь за власть друг с другом, как взбесившиеся олени в период гона — с животной страстью, достойной лучшего применения. Власть же, тем временем, вот-вот выскользнет из ваших рук. И я очень хорошо её понимаю: ваши страсти опустошают, испепеляют, ранят и заставляют бежать, куда глаза глядят!

— Отпусти меня, — потребовал Торн, очередной раз дёрнувшись в невидимых оковах.

Гаитэ постаралась ослабить воздушные оковы с максимальной осторожностью, позволяя Торну сохранить лицо, а не валиться на пол, как куль с мукой.

— Так лучше?

— Определённо, — буркнул он, опираясь рукой о стену, стараясь удержаться на ногах.

— Ты не здоров?..

Гаитэ подалась, было, вперёд, но застыла, как изваяние, натолкнувшись на взгляд Торна.

— Не стоит делать вид, что тебе не всё равно! — прорычал он.

— Но мне действительно не всё равною.

— Мне не нужны твои подачки, твои жертвы, твоя жалость. И очень может быть, что сама ты мне скоро будешь не нужна.

Торн, хромая, зашагал к двери.

— Ты ранен? — сдавленно простонала Гаитэ, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься ему на помощь.

Её мягкое, склонное к состраданию, сердце, всегда было готово болеть за страждущего, а руки — оказать ему помощь.

Но как помочь тому, кто помощь принять не готов? Кто упивается своей обидой и гордыней?

Рука Торна скользнула вниз и, когда он едва не рухнул, Гаитэ, наплевав на всё, подскочила к нему, подставляя плечо. Только тут она заметила, что кожа на штанине правой ноги потемнела от крови.

— О, духи! Торн! — с укором воскликнула Гаитэ. — Это же безумие вести себя подобным образом. Тебе нужна помощь, а мы тут битый час выясняем отношения!

Но он грубо отпихнул девушку от себя, презрительно кривясь:

— Ты предала меня, Гаитэ! Неужели ты сама этого не понимаешь?

— Только в твоём воображении, — всплеснула она руками, но тут же вынуждена была вновь броситься к Торну, потому что он осел на пол. — Ты порой ведёшь себя как глупый мальчишка, — попеняла она ему. — Подожди, я сейчас постараюсь все исправить.

Торн, вытянув ногу, откинулся головой на стену, судорожно сглатывая.

Гаитэ, достав маленький нож, ловко разрезала штанину. В нос ударил неприятный запах, заставив невольно поморщиться. Рана была получена не сегодня и не вчера и успела не просто воспалиться, а нагноилась.

— О, духи, Торн! Тебя ни на минуту нельзя предоставить самому себе, чтобы ты не подхватил какую-нибудь заразу!

— Я не просил тебя о помощи! — рванулся он, пытаясь подняться, но Гаите не позволила ему сделать этого.

— Сиди смирно! Да, успокойся ты уже наконец! — прикрикнула она на него, усмиряя взглядом. — Или ты хочешь ноги лишиться? А может быть, и самой жизни?

— Всё настолько плохо?

Гаитэ нахмурилась.

Пугать Торна не хотелось, но радоваться было нечему. Поверхность рядом с раной было отёкшей и горячей, в самой ране были видны омертвевшие ткани и скопление гноя.

— Остаётся только удивляться, как тебе в таком состоянии хочется чего-то большего, чем ледяной компресс.

— Ты недооцениваешь собственные чары, — снова усмехнулся Торн. — И что? Вместо поцелуев меня снова ждут процедуры?

— Да. Если ты не планируешь запустить процесс дальше.

— Это срочно?

— Чем раньше, тем лучше.

С одной стороны, рана Торна давала возможность свести последствия их ссоры на нет, может быть, хотя бы на время, но забыть о ней. С другой, Гаитэ говорила правду. В таком состоянии воспаление может развиться молниеносно! А она так смертельно от всего устала!

— Вставай, — прокомандовала Гаитэ, помогая Торну подняться с пола и дотащиться до камина, где ярко и весело пылал огонь.

Пододвинув стул, помогла ему поудобней на нём устроиться. Поставила воду кипятиться, достала из дорожного сундучка металлический маленький ножик.

— Где ты умудрился получить рану?

— Стрелой задело, — хмуро ответил Торн. — Что собираешься делать?

— Очищать рану от гноя.

— А ты не можешь залечить мою ногу также, как в своё время залечила сломанный нос Сезара? — с показным весельем протянул Торн.

— В ранах Сезара воспаления не было, а в твоей цветёт бурным цветом.

— Могу понять, почему из нас двоих ты готова предпочесть брата. Тебе не приходится лечить его тем или иным способом почти каждую встречу, — невесело пошутил Торн.

Скрутив волосы и кое-как закрепив их на затылке, не думая о красоте, а лишь бы не падали на лицо и не попали в рану, Гаитэ тщательно промыла руки с мылом. С сожалением подумав о том, что в её комнате не было вина, которое не мешало бы плеснуть Торну для храбрости и затуманивания рассудка, она, смазав края раны обеззараживающей мазью из целебных трав, приступила к операции.

— Вот, зажми между зубами, — протянула она ему специальную палочку.

Торн подчинился молча.

Он мужественно вытерпел операцию. Впрочем, насколько могла, Гаитэ постаралась обезболить процесс, но её силы тоже не бесконечны. Она человек, а не волшебный дух.

Очистив рану, она исцелила её настолько, насколько могла. Рубец оставался свежим и багровым, но кожа срослась достаточно для того, чтобы инфекция не возобновилась.

— Вот и всё. Теперь постарайся уснуть, — сказала она, помогая перебраться ослабевшему Торну со стула на кровать. — Сон — это то, в чём ты нуждаешься сейчас больше всего.

Торн казался ослабевшим, обессиленным. Пока Гаитэ прибиралась, он следил за ней взглядом. Поскольку кровать к комнате была одна, а усталость была свинцовой, она не стала церемониться и растянулась рядом. Благо, размеры кровати позволяли им друг другу не мешать.

Какое-то время оба лежали молча. Гаитэ уже начала проваливаться в лёгкую дремоту, когда почувствовала прикосновение его пальцев в своим. Повернув голову, натолкнулась на его взгляд, на этот раз мягкий, словно обволакивающий.

Моргнула, борясь со сном.

— Возможно, нам лучше забыть о вражде? — протянул Торн.

— Ты себя и меня имеешь в виду? Или себя и брата? — уточнила Гаитэ. — Между мной и тобой никогда не было вражды.

— Нам стоит начать всё сначала? Я — твой мужчина. И я готов душой и телом защищать наш союз. Только скажи — ты меня ещё любишь?

Возможно, Гаитэ поступила неправильно. Возможно, ей следовало повременить с ответом или проявить чуть больше храбрости, но ей не хватило силы духа, чтобы промолчать или уклониться. Подобный ответ был бы равносильно отказу. И второго шанса на примирения у них могло и не быть.

Её тяга к Сезару, её влечение; то чувство взаимопонимания, которое она испытывала, слушая его, действуя рядом с ним; то восхищение, которое он порой вызывал в ней, сменяющееся ужасом перед беспощадностью и быстротой его действий — они неправильны и невозможны. В любом случае, она связана с Торном и в определённом смысле уже принадлежит ему. Так какой смысл колебаться?

Она ответила: «Да».

И это было правильно. Единственным верным решением. И вспыхнувший свет в медовых глазах лишь укрепил её уверенность в этом.

Его напряжённое лицо, глаза, окружённые тёмными тенями, мокрые от испарины волосы словно запечатлелись на сетчатке глаза.

Так же, как сказанные слова запечатлелись в её памяти:

— Если ты захочешь отнять у меня свою любовь… это равносильно тому, что мой отец прикажет оставить мне мой меч, моё положение, моё достоинство… не знаю, каким образом, но тебе удалось проникнуть в моё сердце. Если ты решишь его у меня забрать, что мне останется?

Притихнув, боясь пошевелиться, Гаитэ вслушивалась в непривычной тихий, едва различимый голос.

Когда Торн резко приподнялся на подушках, облокачиваясь на правую руку, она едва удержалась от испуганного вскрика, заметив зажатый в левой руке стилет.

Глаза её испуганно распахнулись, когда Торн навис над ней, зажимая острый кинжал в руке, а затем, развернув его, приставил острие к собственному горлу.

— Заберёшь свою любовь — забери так же и мою жизнь. Она всё равно принадлежит тебе. Ббез тебя я был бы приговорён к смерти уже дважды.

— Торн, хватит! Ты пугаешь меня!

Гаитэ боялась шевельнуться, чтобы не спровоцировать ещё какую-нибудь дикую выходку с его стороны.

— Прекрати, пожалуйста! — взмолилась она. — Я всё уже сказала. Между мной и Сезаром не было ничего, кроме общего дела. Не было и быть не могло! Я люблю тебя и буду принадлежать тебе одному. А сейчас, прошу, умоляю, дай нам обоим необходимую передышку. Иначе у меня просто начнётся истерика, честное слово.

Она мягко отвела его руку, зажимающую кинжал в сторону. Торн позволил ей разжать себе пальца и убрать нож.

— А сейчас, ложись спать, — потянула она его на подушки.

Покорно, словно ребёнок, он опустился на место. Лёгкая дрожь ещё продолжала сотрясать его тело.

Гаитэ заботливо, словно мать, укутала широкие плечи пледом и прилегла рядом.

Ей очень хотелось плакать. Но такой роскоши она позволить себе не могла.

Так и уснули, держать за руки и глядя в потолок, думая каждый о своём.

Глава 27

Гаитэ надеялась, что, когда проснётся, Торна рядом уже не будет. Ей необходимо было побыть в одиночестве, отдохнуть от всех треволнений, как следует всё взвесить. И, хотя сама для себя она считала решение принятым и на попятный идти не собиралась, всё же ей требовалась пауза, чтобы привыкнуть к принятому решению.

Уже то, что она колебалась, являлось сигналом — увы, не всё так просто и однозначно.

Но почему?! Она ведь никогда не была легкомысленной, ветреной женщиной; не была склонна к тому, чтобы избегать ответственности или решений. Если рассмотреть ситуацию бесстрастно, разве был у неё повод для колебания? Разве между ней или Сезаром шла речь… да вообще хоть о чём-то шла речь? Нет! Так откуда это чёртово ощущение, что она должна выбирать? Не должна. Да и не из чего.

Всё так, если придерживаться фактов и голоса разума. Но шестым чувством, более глубоким, чем доводы рассудка, Гаитэ знала, что не обманывается — между ней и Сезаром было неуловимое для других созвучие, которое трудно объяснить, если не пережил когда-то нечто подобное сам.

Торн Гаитэ нравился. Ещё совсем недавно она считала, что любит его. Он не был безразличен и сейчас, и всё же… всё же, если бы она могла выбирать без оглядки на обстоятельства и чувства других людей, долг перед страной, герцогами и духи знают, чем ещё — она бы выбрала Сезара.

Но так нельзя. Жить по зову сердца было бы прекрасно, но в мире никто не свободен, и она не исключение. Счастлив тот, кто может дать волю чувствам, но таких в мире единицы. Слишком часто выбор стоит ребром: своё счастье оплатить чужой бедой и слезами. Кому-то цена кажется пустячной, кому-то непомерной.

В случае с Торном Гаитэ понимала, что его чувства к ней искренни и горячи, но не глубоки. Как у капризного ребёнка, тянущегося за новой игрушкой в намерении получить её любой ценой. А то, что игрушка была нужна кому-то ещё, кроме него самого, лишь укрепляло его упрямство и решимость. Но стоило поддаться слабости и обострения конфликта между братьями не избежать. С учетом всего, это может обернуться катастрофой как личной, так и куда большего масштаба.

С братьев Фальконэ, страстных, безоглядных, станется схлестнуться из-за неё всерьёз, на самых высоких ставках. И учитывая характер обоих, у Сезара куда больше шансов выйти победителем.

Дай Гаитэ ему хоть малейшую надежду он не остановится не перед чем.

Сердце Гаитэ замирало и волновалось при одной мысли о том, что даже смерть Торна вряд ли остановит Сезара. Это как решит разом все его проблемы; откроет доступ к тому, что столь желанно для его сердца — к любимой женщине и к власти.

Гаитэ не знала откуда и почему, но уверенность в том, что подобные мысли не только бродят, но и укрепляются в голове Сезара, не оставляла её.

Они не были с Сезаром похожи ни в чём: ни характером, ни склонностями, ни убеждениями, но она отчего-то чувствовала его душевные порывы так, словно слышала обрывки мыслей.

«Если Торна не станет… И если подозрения не падут на него самого…».

Гаитэ испуганно села, рассеивая остатки сна или как ещё назвать то странное полузабытьё, в котором она прибывала?

— Что случилось? — спросонья зевнул Торн, прикрывая рот рукой.

— Ничего. Приснился кошмар, — буркнула она, пытаясь подняться.

Но просто встать и уйти не получилось. Торн поймал ей за руку и потянул на себя, обратно в кровать.

— Куда это ты так торопишься?

Гаитэ не была настроена на лирический лад. Меньше всего ей сейчас хотелось ласк, объятий и поцелуев. Когда голова рвётся от тяжёлых мыслей, а сердце — от тягостных предчувствий, тело становится бесчувственным. Но отказать Торну сейчас было равносильно тому, что поставить точку в их отношениях и признать, что его подозрения имели под собой основания. Поэтому Гаитэ уступила, лишь бы не усложнять, не затягивать слишком и без того запутанный, противоречивый клубок.

«Я сделала свой выбор, — внятно произносил голос внутри Гаитэ. — И ничего не изменить. Если я отвергну его, это приведёт к очередной ссоре, укрепит в уверенности, что я не люблю его. Или люблю, но недостаточно сильно, чтобы не грезить о другом. И о ком?! О его брате. Как так случилось, что человек, которого я совсем недавно считала последним негодяем, внезапно стал столь притягательным для меня? Что за наваждение?».

Поначалу Гаитэ ощущала лишь невыносимую горечь. Она ведь выросла с убеждением в том, что брак — это сделка. Что он не имеет ничего общего с любовью. И уже одно то, что её будущий муж хорош собой, молод и любит её можно считать дарами судьбы.

Хотя — любит ли?..

В сероватом рассветном сумраке лицо Торна было словно незнакомым. Тело, лежавшее на ней, было тяжёлым, а под своими руками, обнимавшими его, Гаитэ ощущала сильные, словно витые канаты, мышцы.

Но у него были тёплые, мягкие губы. И прикосновения, вопреки ожиданиям, были такими нежными, что Гаитэ почувствовала, как потихоньку словно оттаивает, слабеет и действительно подчиняется ему, увлекающему за собой, как поток увлекает упавшую в него песчинку.

В теле начало разгораться тепло, всё жарче и жарче, пока не превратилось в пламенеющий, яркий цветок, опаляющий её блаженным, ослепительным светом.

Это было словно волна, накрывающая внезапно и с головой, так, что Гаитэ невольно не смогла подавить тихий полувсхлип-полустон.

— Доброе утро, госпожа герцогиня, — улыбнулся Торн.

А Гаитэ, всё ещё потрясённая своей внезапной капитуляцией, нашла в себе силы лишь слабо кивнуть.

В дверь постучали. Упреждая возражения Гаитэ Торн поспешил сам отворить замок, предварительно грубо осведомившись:

— Кого чёрт принёс?

— Господин, откройте, это я.

— Маркелло? — Торн рывком распахнул дверь. — Чего тебе надо?

— Господин, вас повсюду ищут. Его Величество срочно вызывает к себе.

— Что-то случилось? — нахмурился Торн.

— Не могу знать. Меня никто в тайны не посвящает.

— Ладно. Сейчас приду. Ступай, — махнул он рукой. — Боюсь, сеньорита, что я не могу наслаждаться вашим обществом столько, сколько планировал. Долг вынуждает меня повиноваться приказам отца.

Откинув рукой полог, Гаитэ взглянула на Торна с улыбкой:

— Я не смею вставать между вами и вашим долгом. Но я буду ждать вас, как и полагается преданной… хм-м? Невесте? Или — любовнице?

Гаитэ пыталась пошутить, но Торн слишком буквально воспринял её слова.

— Я поговорю с отцом о нашей свадьбе и постараюсь, чтобы дату назначили, как можно быстрее.

Отчего-то в последнем Гаитэ не сомневалась. Всё лучше всего сбывается именно тогда, когда тебе не очень-то этого и хочется.

Впрочем, близость с Торном принесла покой в душу Гаитэ. В жизни по-всякому бывает. Иногда тело идёт вослед за душой, иногда — душа вслед за телом.

Гаитэ успокоилась, поняв, что её мимолётное умопомрачение не могло быть ничем больше, чем «вспышкой молнии». В глубине души она надеялась, что её странная одержимость Сезаром пройдёт также внезапно, как накатила.

«Это как болезнь. Нужно просто подождать до выздоровления», — сказала она самой себе и решила больше об этом не думать.

Приставленная к ней придворная дама (как странно, никогда раньше Гаитэ не прислуживали даже обыкновенные крестьянки, а теперь ей, оказывается, полагается личный придворный штат!) решила, что её госпоже необходимо добиться полагающегося положения блеска. Несмотря на то, что Гаитэ раздражали властные холодные манеры приставленной к ней знатной наперсницы, она старалась сдерживаться.

В комнату доставили лохань для купания, наполнили её горячей, на грани терпения, водой. В воду добавили миндаль, порошок с запахом листьев лавра и отвара из лаванды. После того, как Гаитэ разомлела от кипятка, её уложили на кушетку, и толстая банщица с четверть часа растирала кожу пронзительно пахнущим розовым маслом.

И всё это время новоявленная придворная дама не уставала её распекать:

— Конечно, в Храмах умеют заботиться о душе, но тело пребывает в приступном небрежении. Только взгляните, как огрубели ваши руки? С этим же надо что-то делать? Да и лицо ваше покрыто загаром, словно у крестьянки. А у принцессы кожа должна был, как лепесток лилии.

Гаитэ слышала её, но не вслушивалась. Может быть, кожа её и не эталон для знатной дамы, но, как показала жизнь, чтобы нравиться мужчинам не обязательно походить на идеал без изъянов. В любом случае загар на её лице нисколько не оттолкнул ни Торна, ни Сезара.

После косметических процедур Гаитэ, словно в футляр, упаковали в платье из тёмно-алого бархата, отделанного, как каймой, тонким дорогим кружевом с золототканой оторочкой. Шею оплело тяжёлое жемчужное ожерелье.

Гаитэ было, решила, что её готовят к какому-то событию, но оказалось, то было обычное рядовое утреннее одевание. И теперь, когда туалет завершён, она свободна распоряжаться собственным временем, как пожелает.

Поскольку никаких планов и желаний у неё не было, а в комнате суетилось слишком много прислуги, она решила выйти на галерею, пройтись и подышать свежим воздухом.

Не успела Гаитэ сделать несколько шагов в сторону от двери, как из-за колонны тихий, как тень, выскользнул Сезар:

— Наконец-то! Я всё утро тебя жду.

Против воли сердце в груди забилось сильнее. Из всех человеческих органов этот — самый своевольный. Его совершенно невозможно контролировать!

А кожа слишком чувствительно отреагировала на прикосновение его пальцев, увы, но даже тяжёлый бархат не стал достаточным препятствием.

Это было сиюминутным порывом, не похожим на объятия — она слишком быстро шла, он, выскользнув ей навстречу, словно ненароком сжал ладони на неё предплечьях.

Спокойно, стараясь не показывать своего смятённого состояния, Гаитэ мягко отступила на шаг, высвобождаясь. Если бы могла, она бы закрылась от взыскательного, внимательного и вопросительного взгляда, нацеленного в лицо, если не в душу.

— Всё в порядке? Торн… тебя не обидел?

Его беспокойство по этому поводу одновременно грело душу и оскорбляло.

— Почему вы думаете, что он способен меня обидеть?

Мгновенно почувствовав её настроение, Сезар тоже отступил на шаг назад.

— Зная брата я не мог не беспокоиться, — улыбка скривила его губы так, что её сложно было назвать приятной. — Не уверен, что рад увидеть, что между вами всё хорошо.

Что на это ответить?

Гаитэ сложила руки на животе, под грудью.

Платье, в которое её обрядили было красивым, но ужасно неудобным. Один волокущийся длинным хвостом по плитам шлейф чего стоил? В нём чувствуешь себя не живой женщиной, а ходячим величием; статусом, но не человеком.

Но сейчас это, может быть, к лучшему?

— О чём вы хотели поговорить? — спросила Гаитэ, медленно двинувшись вдоль парапета, оплетающему галерею.

Сезар, заложив руки за спину, шёл рядом, примеряя свой шаг к её.

— Не выходи за Торна.

Это прозвучало не как просьба. Скорее, как требование. Учитывая ситуацию, взятый Сезаром тон, был, по меньшей мере, странен.

— Я знаю, он умеет кружить женщинам головы, но это подлая душа в смазливой оболочке. Он не принесёт тебе счастья.

Возмутительно! До такой степени, что даже не возмущает.

Гаитэ пожала плечами:

— Браки существуют не для счастья. Вам, как человеку женатому, Ваша Светлость, об этом должно быть прекрасно известно. К тому же не все в этом мире рождены стать счастливыми. Видимо, я счастья заслуживаю не больше других.

— А я не принесу вам счастья?

Гаитэ остановилось, резко повернувшись к собеседнику.

Сезар выглядел бледным и сосредоточенным. И в выражении его лица читался скрытый вызов.

— Нет, Ваша Светлость. Особенно — вы.

Он опустил ресницы, наклоняя голову. Пришла его очередь прятаться от её взгляда.

— А как же чувства? — в тихом голосе звучала злость. На себя, на ситуацию и на неё — тоже.

Снова предательское сердце застучало сильнее. Вот какого чёрта оно так волнуется, а? Почему пресекается дыхание? Это из-за туго затянутого корсета она задыхается, и мир вокруг качается, как волна? Так бывает, когда на качелях сначала взмываешь вверх, а потом летишь вниз — резко, словно с обрыва.

И нечем дышать.

— Чувства?.. — едва слышно переспросила Гаитэ.

Сезар, расставив ноги и заложив большие пальцы за широкий пояс, опоясывающий тонкую, по сравнению с плечами, талию, вновь смотрел на неё и Гаитэ физически ощущала тяжесть его взгляда.

— Ты станешь делать вид, что не понимаешь о чём я говорю? — с тихой яростью протянул он.

А потом двинулся на неё, решительно и твёрдо:

— Гаитэ, я уже давно выбрал себе дорогу в жизни, но сейчас мне всё это кажется пустым.

Он остановился рядом, видимо, не желая пугать её. Лицо Сезара просветлело, озаряясь такой неожиданной, редкой, и от того ещё более привлекательной улыбкой. И это была именно улыбка — не усмешка, не ухмылка, без сарказма, привычной иронии или язвительности. Улыбка это преобразила его лицо, словно освещая каждую чёрточку изнутри:

— Я люблю тебя, — сказал он простых три слова, которые из-за частоты употребления почти потеряли свой сакральный смысл, но в устах Сезара они отчего-то прозвучали, как клятва.

Гаитэ сомневалась, что в обычае Фальконэ было разбрасываться такими словами.

И этот отблеск света на его лице…

Нет, она не сомневалась в том, что Сезар говорит правду. Тем более горько становилось от сознания, что этот мимолётным отблеск сейчас вот-вот погаснет. Кто знает, повторится ли когда-нибудь впредь?

Видимо, выражение её лица сказало ему больше любых слов. Ощущение было такое, словно на солнце наползла туча и всё вокруг погасло, утратило краски, вылиняло, сделавшись серым, бесцветным и пресным.

— Ты молчишь? — с тоской спросил он.

— Каких слов вы ждёте от меня, Ваша Светлость?

— К чёрту титулы!.. Я открываю тебе душу, а ты прячешься за вежливыми словами?! — взорвался он. — Ответь мне прямо: ты любишь меня или нет?

В том-то всё и дело — не может она сказать прямо! Вернее, то, что хочет, не может, а то, что должна сказать… то что должна сказать — будет ложью. Лгать Гаитэ не любила, потому и делала это плохо. Но раз разговор на эту тему между ними неизбежен, так тому и быть — они поговорят.

— Некоторые дороги бывают прямые, как стрелы, а иные — петляют, как зайцы.

— О чём ты? — с досадой тряхнул головой Сезар. — Я тебя не понимаю. К чему сейчас эти метафоры?

— К чему? — с горечью поглядела ему в глаза Гаитэ. — Требуя от меня прямоты и правды, готовы ты сам говорить столь же откровенно и открыто?

— Испытай меня и увидишь!

— Хорошо. Изволь. Мне известно, что вот-вот, несмотря на наш проигрыш, а может быть, именно благодаря ему, потому что твой отец желает, чтобы ты как можно скорее загладил свои промахи, ты возглавишь императорскую армию, как всегда и мечтал. Тебе придётся отправиться на военные квартиры, а потом — в Валькару, восстанавливать подорванный опрометчивыми, с обеих сторон, действиями, союз.

— Почему, когда я говорю с тобой о любви, ты предпочитаешь говорить о политике?

— Почему?! — возмутилась Гаитэ. — Потому что, если ты потребуешь развода с твоей женой, союзу с её братом, королём Руалом, это никак не поспособствует. Выходит, требовать развода ты не сможешь. И не понимать этого сейчас — тоже. Говоря мне о любви, что ты пытаешься мне предложить, Сезар? Жаркую страстную ночь на сеновале? Или, того меньше, поспешный, ускользающий час в одной из заброшенных комнат этого дворца? Интрижку?! — она видела, как бледнеет и искажается от гнева его лицо и покачала головой. — Предположим, я отвечу тебе сейчас — да? Да, я люблю тебя, Сезар Фальконэ! Что дальше? Я изменю твоему брату, человеку с подлой душой в смазливой оболочке, как ты его щедро характеризуешь, а дальше — что? Уйду от него с твоим бастардом бродить по улицам Жютена, побираясь, как нищенка или бродяжка, дожидаясь твоих подачек? Всеми презираемая и забытая? Или, выйдя замуж за него, стану ежечасно лгать Торну, живя с вами обоими попеременно, не в силах даже для себя точно решить, кто их вас двоих станет отцом моих детей? Такое будущее ты видишь для женщины, которую, по твоим словам, любишь? И ещё вопрос: если ты думаешь, что я способна согласиться на такое — то, кто я, по-твоему? Дура? Или отъявленная, беспросветная, бесчестная лгунья без проблеска совести? А если я такая, то как меня можно любить?

— Ты всё извращаешь!

— Неужели? Тогда скажи — ты намерен бросить всё ради меня? Свою страну? Свои честолюбивые мечты? Свою семью? Сейчас, когда всё висит на волосе и так многое зависит от твоих умений и твоей преданности?

— А ты этого от меня хочешь?

— Конечно, нет! Я хочу, чтобы ты понял: то, чего ты у меня просишь, того, что от меня хочешь — невозможно, Сезар! А если ты будешь упорствовать в своих стремлениях, ты погубишь меня. Рядом с тобой у меня нет и не может быть честного, достойного будущего. Ты — женатый человек. Ты — брат человека, с которым я помолвлена. Пойдём на поводу у чувств, станем игрушками собственных страстей, потеряем право уважать самих себя и причиним боль тем, кому любим. Ты — мужчина. Ты богат, знатен, красив. Тебя общество простит, рано или поздно, но что будет со мной? Если я открыто пренебрегу общественным мнением, оставлю твоего брата и пойду за чужим мужем? Оступившихся женщин общество не прощает. Их удел жалок и бесславен. Чем выше их положение, тем заметнее пятна на их репутации. А жить в постоянной лжи — это не для меня. Я не стану женой одного и любовницей для другого! Никогда! От одной мысли о подобном меня тошнит. Если в твоих словах есть хотя бы искра живого чувства, хоть капля искренности, а в твоём сердце — хоть грамм доброты и чести, не преследуй меня, Сезар.

Он стоял перед ней, сжав кулаки, опустив глаза в пол, кусая губы.

— Я не мог заснуть прошлой ночью. Не мог перестать думать о тебе. Всё никак не мог определиться с тем, кто же ты для меня? Почему то, что началось как игра, вдруг стало таким серьёзным, таким важным? Важнее всего! Даже моей непреходящей жажды власти. Моя жена… я до свадьбы никогда её не видел. Мне было всё равно, на какой из принцесс жениться. Взял ту, которую посол посоветовал. Посмотри на меня?

Гаитэ с усилием удержала взгляд на одухотворённом, и в тоже время жёстком, даже жестоком, лице.

— То, что было у тебя с моим братом… этой ночью или другой… оно в прошлом. А я не брожу в прошлом, я бегу в будущее. Мы можем быть в нём вместе. Можем иметь всё…

Гаитэ застыла, как будто рядом ударила молния. Широко распахнутыми глазами глядя на Сезара:

— О чём ты?

Сезар снова сделал шаг вперёд и Гаитэ дёрнулась, опасаясь, как бы Сезару не пришло в голову прикоснуться к ней. Не потому, что она боялась ему уступить. Потому, что в контексте их разговоры любое сближение было бы дурным фарсом.

— Когда часто смотришь в лицо смерти, понимаешь, что порой она совсем не так страшна. И бывают вещи, ради которых стоит вглядываться в Бездну. Порой желаемое кажется таким близким, что ты готов поцеловать её в губы. Гаитэ! На моей душе мельничным жерновом висит множество грехов. Когда я умру, я знаю, что мне гореть в адском пламени. Но пока я жив, я хочу взять от жизни всё, что смогу. Всё, что хочу.

Он одновременно нервным и самоуверенным жестом отбросил с лица падающие на него волосы.

— «Деспот повержен, как только он теряет пыл в борьбе», — процитировал Сезар.

— Деспот? Ты о себе сейчас говоришь? — взволнованно спросила Гаитэ. — И к чему эти странные, туманные намёки, Сезар?! Я не стану делать вид, что не поняла их. Да неужели ты думаешь, что я позволю тебе даже думать о таком?! Ты не пойдёшь против родного брата!

— Я знаю, что не добьюсь ничего в жизни, пока Торн жив. Насколько было бы проще, если бы он умер…

— И думать об этом не смей!

— Думаешь, можешь мне это запретить?

— Ты ведь не всерьёз сейчас? О, Духи! Сезар! Ты ведь не стал бы говорить вслух о таких намерениях, если бы они у тебя были? И уж, тем более, не у меня искал бы понимания, правда?

— А почему бы мне не искать понимания у тебя?

— Потому что я никогда не буду на стороне отнимающего жизнь. Мне даже думать о таком страшно. Я надеюсь, в тебе говорит досада, обида, слабость — всё, что угодно. Только не злой расчёт.

На сей раз улыбка Сезара не была светлой.

— Но ты ведь в сердце своём знаешь правду, Гаитэ? Мне нужен трон. И мне нужна ты. А по природе своей я не милосерден. Рано или поздно я возьму то, что хочу.

— Нет, Сезар! Посеяв ветер, ты пожнёшь бурю. И если трон ты, может быть, и сможешь взять силой, то насчёт меня — даже не надейся.

— Женский ум прозрачнее мужского. При определённых обстоятельствах он меняет решения.

Гаитэ чувствовала холодную ярость и горькое разочарование. Как глупо! Как глупо было с её стороны поверить, что можно найти понимание, договориться, остаться друзьями.

— Думай, что хочешь, Сезар. Но действовать — остерегись. Объявляя войну брату, ты объявляешь её всей семье. В том числе своему отцу и мне. И не надейся, что я буду на твоей стороне. Какие бы чувства в моей душе не кипели, я — женщина твоего брата и действовать буду соответственно. В этой войне мы будем по разные стороны баррикад. Лучше направь свои силы на общее благо. Поверь, быть вторым не так уж и плохо. Гораздо лучше, чем быть мёртвым. Или стать братоубийцей.

— Вот, значит, как ты заговорила?

— Я с самого начала сказала — нет. И моё слово не измениться, Сезар. Вне зависимости, жив будет твой брат или умрёт. Овдовев, по всем законам, я не смогу выйти за тебя замуж, принеся тебе все бонусы, которые ты изначально видел в браке со мной. Да и кроме того, разве ты забыл — мой брат жив. А значит, законный наследник он.

— Это легко исправить.

Гаитэ смотрела на Сезара почти с ненавистью. Но потом выражение её лица смягчилось:

— Уверена, ни одной женщине не доводилось выслушать такого страстного признания. На алтарь нашей любви мы положим жизни наших братьев, а потом вкусим небесного блаженства? Воистину, истинная страсть не знаем преград! — с иронией произнесла Гаитэ.

И неожиданно для ней Сезар ответил невесёлым, горьким смехом. Он облокотился на парапет, глядя вниз, на струящиеся потоки воды в фонтане.

— А ты воплощённое благоразумие и благородство. Я не шучу. Ты мудрая, можно даже сказать, хитрая и осторожная особа. Нашему королевству когда-нибудь повезёт с королевой, кто бы из нас с братом королём не стал. Где бы и мне разжиться такой же драгоценностью, как чистота помыслов и безусловное великодушие?

— В своём сердце. Других источников нет.

Какое-то время оба молчали.

— Сезар, мы не должны больше видеться наедине, — тихо вздохнула Гаитэ.

— Почему?

— Глупый вопрос. Потому что я вот-вот свяжу себя брачными узами с твоим братом.

— Себе же в наказание, — огрызнулся он. — Не лги себе. Ты никогда не будешь с ним счастлива.

— Почему — нет? Потому что тебе так хочется? Торн не хуже тебя, хотя, может быть, и не лучше. Вы похожи. Жаль, что не отдаёте себе в этом отчёта.

— Вот как? Это твоё последнее слово? Так не плачь же потом, когда твой муж начнём душить тебя в своих объятиях.

— Ты делаешь тоже самое. Тебе только кажется, что обнимаешь.

Смерив её яростным взглядом, Сезар развернулся и стремительно пошёл прочь.

Видимо, боясь искушения не сдержаться.

Чего он боялся? Ударить её? Или поцеловать?

Гаитэ осталась стоять на галерее, до боли сжимая ладонь парапет и глядя перед собой невидящими глазами.

Глава 28

Гаитэ охватила странная апатия. Со стороны могло показаться, жизнь её складывается как нельзя лучше: невеста одного из самых завидных женихов, претендента на трон. Но, даже если исключить её сомнения в том, что будущий брак принесёт счастье хоть кому-то из них двоих с Торном, причин для тревог было предостаточно. Её мать по-прежнему томилась в крепости, судьба брата в любой момент могла оказаться под угрозой, а сама Гаитэ была на сомнительном положении наполовину заложницы, наполовину гостьи.

Возможно Алонсо, будь на то его воля, счёл бы, что её законное место рядом с матерью. Император был более, чем холоден с будущей женой своего старшего сына.

Политическая обстановка в стране накалялась, оставляя желать лучшего. Герцог Форсева взял гавань в Тиосе и поднял варкаросский флаг вместо саркаросского.

Торн во всём винил Сезара, утверждая, что, если бы не его провал в Рэйве, империя удержала бы гавань. Сезар винил в своём поражении продажность и трусость наёмников, требуя создать регулярные войска, но его начинания требовали времени и материальных средств, императорская же казна была почти пуста. Да и времени не было. Действовать нужно было срочно.

Торн клялся отцу, что сможет собрать новую армию, гораздо более боеспособную, чем ту, что предала Сезара за три оглядки, предпочтя службу своему истинному королю.

Задумка хорошая. Проблемы возникали с реализацией.

Как собрать армию? Знать продажна и изнежена, а простонародье не владеет боевым искусством. Сошлись на идее призвать войска верных герцогов, владеющих личной ратью и объединить их под единым знаменем.

Торн должен был возглавить войска, а Сезару вменялось в обязанность должность главного советника и секретаря при первом маршале Саркассора.

— Вы должны оставаться вместе и сражаться на одной стороне, объединившись перед лицом общего врага, — обняв сыновей, положив одну руку на плечо Сезару, другую — Торну, провозгласил Алонсон. — Только вместе мы сможем победить наших врагов и удержать власть. Вместе до конца, каким бы он не был — как и пристало братьям.

Ни Сезар, ни Торн не смотрели друг на друга во время этой пафосной речи. И Гаитэ сильно сомневалась, что они смогут ради общей цели, как бы велика она не была, наступить на горло собственной вражде и укоренившемуся с детства соперничеству.

Пока братья собирали армии, Алонсо отослал к герцогу Форсева гонца с требованием вернуть гавань под императорскую юрисдикцию. Как и следовало ожидать, тот отказался и Форсева лишили гражданских прав и титула. Номинально. Потому что для всего остального руки были пока коротки.

Сезар, в очередном послании тому пожелал врагу наслаждаться тёплым призом пока может, ибо в аду климат гораздо жарче.

Но пока слова Фальконэ оставались лишь пустыми угрозами. На улицах Жютена царила паника. Саркоссор был на грани вторжения иноземцев. Тут и там слышались возгласы, что Фальконэ имеют хорошо подвешенные языки, но, чтобы спасти город, одних слов мало.

С этим трудно было не согласиться. Требовалась стратегия. И Сезар такую предложил.

Чтобы разбить варкароссцев он предлагал заманить их как можно глубже в Саркассор, а затем отрезать от обозов с провиантом, оборвав связь основной части армии со своей страной. Главная армия Саркассора должна была замаскироваться и нанести удар ночью, подобно хищникам.

Выслушав предложения брата, Торн усмехнулся:

— Ты полагаешь, это поможет нам выиграть?

Сезар так крепко сжал челюсть, что желваки на щеках заходили:

— Полагаю, это существенно приблизит нас к победе.

— Ты полагаешь! — фыркнул Торн, закидывая ногу на ногу и пожимая плечами. — Но что ты знаешь? Одну битву ты проиграл. Я бы на твоём месте занялся сплетнями и балами.

— Займись ими на своём, — огрызнулся Сезар, сверкнув глазами. — Мой проигрыш был случайностью. Если бы мне не ударили в спину…

— Ночью, кстати! — засмеялся Торн. — Ты предлагаешь мне воспользоваться тактикой безбородого мальчишки? А что, если наш противник не такая лёгкая добыча, как ты, брат?

Гаитэ не нравились провокационные речи Торна. Не нравилось то, как он всё время задирал и наскакивал на Сезара при любом удобном случае, порой не гнушаясь вытаскивать семейные склоки на общественное обозрение.

Но кому тут было дело до её мнения?

Торн настаивал на том, чтобы их свадьба с Гаитэ состоялась до начала военных игр. Он аргументировал это тем, что грандиозный праздник поможет поднять людям настроение, а солдатам — боевой дух. Да и он сам, зная, что его ждёт любимая прекрасная жена будет куда более дружен с госпожой Удачей.

— Свадьба может подождать, — пытался убедить сына отец. — И потом, в связи со сложившимися обстоятельствами выгоды от брака с домом Рэйвов весьма сомнительны.

— Но я не желаю ждать! И не желаю жениться ни на ком другом, кроме моей возлюбленной невесты!

До Гаитэ доходили слухи о происходящем. Наверное, она как-то не так устроена, потому что вместо того, что напугать, они одарили её сердце надеждой.

Конечно, будучи отвергнута одним братом, она не коим образом уже не сможет достаться другому, и всё же… как счастлива была бы она покинуть дворец! Снова принадлежать самой себе. Даже вернуться в монастырь.

Но — всё сбудется, стоит только расхотеть.

Желай она брака с Торном всей душой, кто знает, как бы оно вышло? Но то, чего не хочешь, сбывается с точностью смены дня и ночи.

— Нам нужно поговорить, — недовольно бросил Алонсон в сторону Гаитэ после завтрака.

— Прямо сейчас?

— Вы чем-то сильно заняты? — со злой иронии, надменно бросил император.

Он опустился в своё любимое кресло, махнув рукой стражником, приказывая закрыть дверь.

Гаитэ осталась стоять перед ним навытяжку, словно провинившаяся школьница перед учителем. Чувствуя себя приблизительно так же.

— Как нам известно, вы хотели уйти в монастырь? Хотели посвятить себя богу? Вы молились каждый раз, как вам приходилось поступать не по-божески, а при дворе, увы, это случается слишком часто.

— На что вы намекаете, ваше величество? — спокойно выдержала Гаитэ тяжёлый взгляд Алонсона. — Желаете, чтобы я вернулась в Храм? Только прикажите, и я покорюсь вашей воле.

Лицо Алонсо странно дрогнуло. Он моргнул, опуская руки на широкие подлокотники:

— Не обязательно быть монахиней, чтобы посвятить себя богу. Здесь, в миру, сильные и порядочные люди богу нужны не меньше. При всей моей нелюбви как к вашей семье в целом, так и к вам лично, вынужден признать, что вы оказываете положительное влияние на моего сына, исцеляя его больную душу, наставляя на путь добродетели. Он хочет вас и не согласен долго тянуть с венчанием.

— Значит, вы не желаете, чтобы я вернулась в монастырь?

— Не желаю. Мы желаем исполнить желания нашего сына и чаяния моего народа, чьё расположение вам, бог весть каким образом, удалось сыскать. Мои подданные рады видеть вас в роли своей будущей императрицы. И это тем более странно, что они вас почти не знают.

Гаитэ не стала перечить, но подданные её знали. И отлично. В Храме она вылечила такое количество народа, облегчила муки стольким страждущим, что её почитали бы за святую, не будь она столь юной и красивой.

В провинции простонародье почитало её доброй феей. Да и в столице, несмотря на стеснённое и почти бесправное положение, Гаитэ успела склонить несколько знатных богатых дам к меценатским пожертвованиям, восстановив в городе фонтаны с чистой родниковой водой, из которых бедняки могли брать воду, не боясь заразиться какой-нибудь кишечной болезнью.

Со слугами Гаитэ держалась ровно и уважительно, признавая за ними право на человеческие желания и слабости. Во дворце прислуга обожала её. К тому же, увлечённый молодой невестой принц перестал пьянствовать по борделям, снимать шлюх прямо на улице, предварительно опустошив со своими людьми все винные погреба таверен. Перестав менять любовниц, как перчатки, Торн в последнее время не пьянствовал и не затевать бесконечные драки и дуэли. Он, казалось, наконец, образумился, на радость отцу и своим будущим подданным.

Сама Гаитэ почитала его поведение временным. К тому же Торн боялся, что его поведение заставит отца пристальней присмотреться к Сезару, который, будучи хитрым лисом, никогда не выставлял свои пороки на показ. И поспешил перенять манеру брата.

Но людям, которым всегда нравится верить в сказки, приятно была мысль, что юная, прелестная и добродетельная невеста, вселив в сердце ветреного, склонного к легкомысленному поведению, жениха искреннюю и чистую любовь, исцелила его от всех пороков.

Они восторженно встречали молодую пару, добавляя звено в крепкую цепь, связывающую Гаитэ с Торном.

— Как я уже сказал, тянуть со свадьбой мы не будем. Торн прав — празднества, да ещё по такому прекрасному поводу, как свадьба, укрепит и поддержит дух наших подданных.

— Как прикажите, ваше величество, — ровным голосом ответила Гаитэ.

Что ж? Раз участь её решена, она примет её смиренно и с достоинством.

В конце концов, разве она не научилась любить Торна? Не идеально, но — какая любовь идеальна? Нужно быть реалисткой. С Сезаром её счастье тоже не было бы безоблачным.

На земле нет ничего безоблачного. И может быть это к лучшему? Ведь прямые солнечные лучи, не будь смягчающего влияния облаков, выжгли бы всё вокруг, превратив землю в стерильную пустыню.

Император потребовал в приданное за Гаитэ в двести тысяч. Она уже было вновь подумала, что свадьба расстроится, но каким-то волшебным чудом, Микиэл согласился всё выплатить! Наверное, немаловажным стало и то, что, обескровленная последней стычкой провинция, во главе со своим юным лордом, вовсе не стремилась к новой войне и ухватилась за возможность оплатить мир в денежном выражении.

Император, со своей стороны, сделал невесте воистину императорский подарок — согласился подарить свободу Стелле Рейвэр, потребовав публичной вассальной клятвы, а также её обязательного присутствия в столице на первое время, пока не улягутся треволнения в провинция.

О свадьбе было широко объявлено, чтобы не только Саркоссор, но и все соседние королевства могли разделить общую радость.

Тем временем из Тиоса от Сезара пришли вести. Герцог Форсева был взят им в плен вместе с тремя сыновьями. Пленников доставили в подземелье, где двоих отпрысков герцога казнили сразу, а третьего, самого младшего, временно пощадили, но лишь затем, чтобы пятнадцатилетнему мальчишке Сезар перерезал глотку лично. На глазах вопящего от горя отца. Говорят, он произнёс перед казнью: «Мы все должны пожертвовать сыновьями на благо других».

После этой дикой выходки Сезару дали прозвище «Принц чертей». Бессердечная, в чём-то даже бессмысленная жестокость Фальконэ настолько потрясла людей, что один из самых преданных его генералов пошёл на измену, присоединившись к заговору против императорской семьи.

Говорят, несчастный отец, воя, как зверь, над трупами растерзанных сыновей, сыпал проклятьями: «Может быть я и проиграл, но и тебе не победить!».

— Сезар словно с цепи сорвался! — заламывая руки, со слезами на глазах передавала новости Эффидель. — Всюду, где он появляется, он заливает землю кровью. Что за кровожадный зверь в нём проснулся?

Гаитэ слушала молча, чувствуя, как сердце покрывается тонкой коркой льда. Находить оправдания подобным бесчинствам было сложно. Да, с одной стороны злая слава и страх, преобладающий даже над ненавистью, играли им на руку. Страх действовал на врага, как взгляд удава на кролика и противник цепенел, теряя силу.

Но… какой ценой? Кровь и боль всегда кровь и боль. Говорят, можно пожертвовать одной жизнью чтобы спасти десять? По мнению Гаитэ моральное право на это давалось только тогда, когда жизнь, которой собираешься жертвовать принадлежит тебе самому. Жертвовать чужими жизнями — малодушно.

Но разве новость для неё, что в сердце братьев Фальконэ живёт страстный и жестокий зверь, жадный до всего? Хищник, не знающий ни страха, ни пощады?

Но одно делать знать о чём-то гипотетически, другое — увидеть в действии.

Даже император Алонсон не смог одобрить действия сына.

— Сколько крови на наших руках, — с тяжёлым вздохом прокомментировал он полученную весть. — Трое сыновей мертвы, а сердце отца разорвалось от горя. Стоят ли завоевания и корона такой цены? Стоит ли за царство платить душой?

Но, несмотря на трагические события на границах государства, столица готовилась к празднествам.

— Рэйв теперь будет служить буфером для Фальконэ, чтобы Варкаросс не вмешивался в его завоевания. Да, редко, когда любовь и политика пересекаются. А нам прижизненно повезло стать свидетелями такого чуда, — был вердикт лучших умов государства.

Перед свадьбой Гаитэ часто посещала молельню. Не то, чтобы она верила в желание Духов помочь ей, но в этом месте обычно было пустынно, темно и тихо, а её смятённая, утратившая ориентиры, душа, так нуждалась в уединении.

О том, что её мать освободили, Гаитэ не доложили. Поэтому появление Стеллы стало для неё неожиданностью.

Огоньки, словно мотыльки, плясали на кончике свечных фитильков, разгоняя мрак в огромном помещении с закрытыми ставнями ровно настолько, чтобы угадывать очертания силуэтов. Но и этого освещения, как и редких свиданий, оказалось достаточным, чтобы Гаитэ угадала фигуру матери, приметив её лишь краем глаза.

Беззвучно ступая, Стелла опустилась рядом с ней на колени перед алтарём.

Какое-то время обе женщины молчали.

Мать заговорила с дочерью первой:

— Извини, что помешала. Не думала, что здесь кто-то будет, кроме меня. Когда не объявлен официальный молебен, храмы обычно пустуют.

— Я редко видела, чтобы вы молились, — словно нехотя отозвалась Гаитэ. — Но я рада, что вы теперь свободны. И что первое наше свидание состоялось без свидетелей.

— Я не любила молиться. Наверное, слишком мало верила в поддержку высших сил. Увы мне! Но и теперь не верю. Поднимая глаза вверх, я не вижу ничего, кроме густого беспросветного мрака и сильно сомневаюсь, чтобы оттуда снизошло озарение.

— Озарение следует искать не под балками храма, матушка, а в своём сердце.

Стелла повернула голову, с любопытством вглядываясь с лицо дочери, которая, по сути, была для неё совершенной незнакомкой:

— А ты веришь, что бог существует?

— Да, — не задумываясь ответила Гаитэ.

— И он отвечает тебе, когда ты молишься?

— Вера в него даёт мне силы примиряться с собой и с людьми.

— Ты не думаешь, что это… несколько наивно?

— Наивно или нет, но так мне легче оставаться самой собой и жить в ладу с совестью. Я никому не навязываю мою веру и буду благодарна, если вы ответите мне тем же, не настаивая на вашем неверии.

— Если тебе и вправду так легче, — кивнула Стелла. — За кого же ты молишься?

— За нашу несчастную семью. За недостойного человека, несущего в мир хаос и разрушения, но убеждённого, что горой стоит за порядок. За то, чтобы духи укрепили мою волю.

— А мне остаётся молиться только за моих детей: тебя и твоего брата. Если это поможет вас защитить, я готова сделать всё, что угодно. Даже уверовать в того, кого так и не могу рассмотреть за всей этим бессмысленным нашим существованием.

Гаитэ посмотрела на мать. Она давно простила Стеллу, решив для себя, что не вправе судить и ненавидеть того, чьих действий и мотивов до конца не понимает. Если её мать и была в чём-то виновата, если она была неправа перед ней, своей дочерью, так она за это уже заплатила сполна.

— Если верить в то, что этот мир не конечен, что он лишь подготовительная часть к чему-то большему, можно найти смысл, — тих проговорила Гаитэ.

— В чём же он? — спросила Стелла.

— В том, чтобы, вопреки всему оставаться, человеком, сохранять в себе то, что отличает честного от лжеца, милосердного от убийцы, целомудренного от прелюбодея.

— Сохранить свою душу? — с насмешливой горечью пожала плечами Стелла. — Если это поможет тебе, скрасит твои дни… но придёт момент, когда ты не сможешь прятаться от реальности за иллюзиями, дитя моё. Оставим эти разговоры о спасении души. Скажи мне правду — ты любишь Торна?

— А вы любили нашего отца?

— Нет. Никогда. Но у твоего отца не было и десятой доли животного магнетизма Фальконэ. Рискну предположить, что раз твоё сердце принадлежит не Торну, значит, я была права насчёт Сезара?

— Между мной и ним ничего не было.

— Кроме того, что он занял твоё сердце и мысли? Иногда для женщины проще отдаться нелюбимому, чем заболеть этой страшной, иссушающей болезнью под названием «любовь».

— А вы? — с вызовом обернулась Гаитэ к матери. — Вы его любили?

— Кого? Сезара? Нет, конечно! Моё сердце слишком иссушила жизнь, оно даже не камень, а что-то гораздо более ломкое и странное. Нет, дитя. Я его не любила. Но во мне достаточно сохранилось от женщины, чтобы понимать, какие чувства подобные мужчина способны будить.

— Сейчас меня мучает не столько любовь, сколько страх.

— Ты тоже чувствуешь это? — краешками губ усмехнулась Стелла. — Ты боишься того, кого любишь? Или за того, кого любишь?

— Не знаю. И то, и то. Слишком много проклятий, как стрелы, летят в сторону Фальконэ. Слишком много крови на их руках. А когда проклятия заслужены, они обязательно сбываются.

— Не забывай, что на руках твоего драгоценного Сезара и наша кровь тоже. И мои проклятия звучат в общем хоре голосов. Я рада, что, несмотря на всю его никчёмность и громогласность, твоим мужем станем Торн, а не Сезар.

Поднявшись, Стелла тихо удалилась их храма, оставляя Гаитэ в одиночестве.

Гаитэ закрыла глаза. Ей не хотелось плакать, но слёзы, словно живя отдельной жизнью, тихим бисером катились из глаз.

Глава 29

Подвенечное платье было готово. Оно стояло на огромной подставке, в полный рост, прямо напротив кровати и при пробуждении Гаитэ казалось, что перед ней парит чей-то зловещий призрак.

Дорогой, струящийся материал, через который были пробиты золотые нити. Великолепное. Пышное. И в тоже время — строгое. Достойный наряд для будущей императрицы.

Почти каждый день в просторных пышных залах проводились балы. Обильные и искусные пиршества дополняли череду бесконечных праздников. Остатки еды выбрасывались в мусорные баки. Ничего не доставалось даже псам, в то время, как бедняки голодали, а на улицах города свирепствовали различные эпидемии.

У людей было тысячи поводов быть недовольными, и праздное веселье знати не могла не раздражать.

Но, словно нацепив тёмную повязку на глаза, высокородные дамы и лорды ничего не желали знать, кроме веселья, роскоши, роскоши и веселья — ещё раз.

Вино лилось рекой, в неограниченном количестве. Его принимали без меры, до потери человеческого облика.

Гаитэ не пила, но под конец вечера у неё было такое чувство, словно всеобщее тяжёлое похмелье и ей заволакивает разум. Хотелось встать, распахнуть окна и поджечь тут всё, к чёртовой матери! Чтобы встряхнуть человеческую биомассу в шелках и бархате, чьи алмазные застёжки стоили дороже их душ.

Сезар Фальконэ вернулся в столицу неожиданно, не оповещая заранее о приезде. Гаитэ сначала подумала, что ей просто мерещится появление знакомой фигуры — но нет. Это действительно было он. Высокий, широкоплечий, двигающийся с непринуждённой грацией уверенного в себе хищника.

— Смотри-ка кто пришёл? — насмешливо протянула Стелла, мгновенно материализуясь рядом с дочерью. — Похоже кто-то очень торопился попасть на свадьбу к брату? Добрый вечер, Ваша Светлость, — с улыбкой протянула она руку приблизившему молодому человеку.

Надменная улыбка придала гордому лицу Сезара ещё более неприязненное выражение:

— Сеньора Рэвьэр? Какая приятная неожиданность! Пожалуйте во дворец моего отца и будьте как дома. Вы уже имели возможность оценить статуи, привезённые мной из Тиоса?

— Какие статуи? — недоуменно нахмурилась Гаитэ.

— Украденные у горожан Тиоса, — невозмутимо пояснила Стелла, не моргнув глазом.

Улыбка Сезара стала ещё больше походить на оскал, когда он поправил:

— У их тирана.

— Тирана? Вы, по всей видимости, намекаете на мятежного и несчастного герцога Форсева, чью семью, как и нашу, вы вырезали почти подчистую? — по-прежнему с милой, вежливой улыбкой вопросила Стелла, не меняясь в лице, сохраняя самое приятное, вежливое выражение.

Гаитэ заметила тревожный, взволнованный взгляд, который Сезар бросил на неё перед тем, как ответить:

— Герцог не только поднял знамя мятежа, он жестоко, бесчеловечно притеснял свой народ, к тому же изменил клятве, данной мне лично. Я несколько раз прощал этого человека. Но любому милосердию есть предел.

— Кому, как не мне, знать это? — фыркнула Стелла.

Их взгляды скрестились, и Гаитэ ощутила неприятный укол, до тошноты напоминающий ревность.

— У вас слишком острый язык, — с ледяной резкостью бросил Сезар. — С учетом положения, в котором вы находитесь.

— И в каком же положении я нахожусь? — с хищной мягкостью кошки протянула Стелла.

— Довольно, хватит! — не выдержала Гаитэ. — Я не желаю слушать, как вы ссоритесь, и, если спокойно разговаривать друг с другом вы не в состоянии, с вашего разрешения, покину вас.

Щёки её пылали. Она спиной, не оборачиваясь, чувствовала на себя взгляд Сезара.

Выступив из-за колонны, Торн заключил свою молодую невесту в объятия:

— Что за видение предо мной? Сама Богиня Очарования! — с этими словами он поцеловал её у всех на виду.

Гаитэ не сопротивлялась, скромно потупляя очи и краснея под любопытными взглядами, как и полагается молодой девице.

— Вижу, ты уже поздоровалась с моим братом? — зашептал Торн на ухо. — Отец, должно быть, счастлив, что он, наконец, в безопасности? Ходили упорные слухи, что Сезар заперт в Тиосе, а его армия окружена. Но как оказалось, очередные слухи. Увы! Ему ничего не грозит.

Гаитэ померещилось или в голосе Торна и правда прозвучало сожаление?

Зазвучала музыка. Торн увлёк Гаитэ в круг танцующих.

— Королева моего сердца, — с искрометной улыбкой сыпал комплиментами он, — с каждым шагом ты всё прекрасней.

Гаитэ на всё отвечала выученной улыбкой. Но стоило поднять глаза, как улыбка угасла под тоскливым и жёстким взглядом Сезара, наблюдающего за ними, не сводящего с них горящих, как у тигра в ночи, глаз.

Ужинали в узком кругу. За столом были лишь члены императорской семьи. Все старательно разыгрывали приподнятое настроение, хотя, возможно, у кого-то оно действительно было отличным.

— Как чудесно, отец! Достаточно взгляда на Торна и Гаитэ, чтобы понять правду — они влюблены и счастливы. А я ревную.

Сезар говорил шутливым, весёлым тоном и лишь глаза были как у тоскующей змеи.

— В такой близости к ним моё сердце бьётся чаще. Ведь я тоже люблю Гаитэ.

Все принуждённо смеялись.

— Вино поможет. Я уверен, — заявил Хозе Рокор, муж Эффи. — За молодых! — провозгласил он очередной тост.

— За молодых! — взлетели бокалы.

— За конец эпохи цинизма с бесконечной череды браков по расчёту. Да здравствуют браки, заключённые во имя истинной любви!

Гаитэ хотелось расплакаться и убежать отсюда прочь. Но так поступить могла маленькая деревенская девчонка, которой она давно уже не была.

Она не сбежала. Продолжала сидеть и улыбаться ставшей почти ненавистной, натянутой, словно приклеенной к губам улыбкой, от которой её изрядно тошнило.

Торн тоже улыбался. С надменным превосходством. Он, наконец, получил то, что хотел — обошёл ненавистного брата, отчего приз лишь вырастал в цене.

Гаитэ считала мгновения до конца вечера и, как только это сделалось возможным, поспешила покинуть общество. Тем более, что повод представился отличный — Эффидель поднялась из-за стола первой, ссылаясь на головную боль.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — пробормотала Гаитэ. — Благодарю за прекрасный вечер.

— Позвольте проводить вас, — поднялся Сезар.

К удивленью Гаитэ, Торн не стал возражать. Разве не странно? Но, вероятно, у её будущего мужа были свои планы на вечер, что также не внушало ей оптимизма. Правильней было бы именно Торну проводить сестру и невесту, но мужчины слишком много выпили за вечер и, судя по энтузиазму, с каким они продолжали расслабляться, останавливаться на достигнутом никто не собирался.

Дворец погрузился в полумрак, в лунные лучи, редкие отблески свечей и полудрёму. Стоило отойти от освещённых комнат, ты словно попадал в другой мир. Здесь мог притаиться враг или демон, но отчего-то странное спокойствие снизошло на душу Гаитэ.

Сезар шёл посредине между двумя женщинами, поддерживая их под руки с равным вниманием, нежностью и предупредительностью. Дойдя до своей комнаты, Эффидель с полуулыбкой обернулась, переведя взгляд с Сезара на Гаитэ:

— Вы не войдёте?

— Пожалуй, будет лучше проводить Гаитэ. Завтра нашей новой родственнице может потребоваться выносливость марафонца. Сестра, надеюсь ты извинишь нас, если мы оставим тебя?

— Не сомневайся в этом, брат. Спокойной ночи! — послала им Эффидель воздушный поцелуй перед тем, как скрыться за дверью.

Стоило остаться наедине, как Гаитэ повернулась к Сезару, мгновенно сбрасывая с себя маску счастливой, умиротворённой невесты. С его лица тоже сползла мина самоуверенного, самовлюблённого наглеца, так старательно демонстрируемая всем весь вечер. Теперь оно приняло напряжённое, даже грустное выражение как у человека, обречённого на нечто тягостное для себя.

— Я думала, что не увижу вас до свадьбы, — вздохнула Гаитэ.

— И кажется, вы не рады встрече? — грустно откликнулся он.

Гаитэ пожала плечами:

— На этот вопрос нет однозначного ответа.

— Что же в нём неоднозначного?

Неожиданно Сезар взял её за руку, заглянув в глаза:

— Скажите, что печалит вас? Даже когда вы появились здесь впервые, всеми оставленная, загнанная, в ваших светлых глазах не отражалось столько печали? Чего вы боитесь, Гаитэ? Вы под надёжной защитой. Мы позаботимся о вас и вашем будущем. Неопределённости больше не будет…

— О! Боюсь, что всё как раз слишком определённо.

— И это пугает вас?

— Не пугает. Скорее печалит.

— Что печального в браке с наследником престола? — Сезар спросил об этом без насмешки или сарказма. Это был просто вопрос.

— Никогда не думала о браке, как о способе найти политическую выгоду, но среди знати, чтобы ты не делал, тебя беспрестанно окружает кровь, предательство, бесконечное насилие. Не важно, шагнёшь ли ты вправо, пойдёшь ли налево — всё равно будет тоже самое. Мне сложно представить, что вся мой жизнь пройдёт рядом с вашим отцом, братом, рядом с вами или моей матерью. Я не такая, как вы.

— Да, я знаю — вы чуткая и мягкая. Вы во всех стараетесь видеть хорошее, — губы Сезара горько скривились. — Даже в тех, в ком хорошего почти нет.

Он смотрел ей в глаза, словно взглядом пытался удержать от чего-то. Или удержаться самому?

Гаитэ встретила его взгляд таким же прямым, ищущим ответа, взглядом:

— Скажите, это правда — то, что о вас говорят?

— Обо мне говорят много чего. Какая правда вас интересует?

— Вы действительно убили всех Форсева? И не просто отдали приказ, а перерезали горло им лично?

Сезар поморщился, непроизвольно поднимая пальцы к лицу, устало потирая переносицу:

— Вас это тревожит?

— Ваша кровожадность? Признаться, да! Зачем вы это сделали? Разве недостаточно было самого факта победы над врагом?

— У вас завтра свадьба, а вы стоите здесь, со мной, и пытаетесь выяснить мотивы моих поступков? — с усмешкой протянул Сезар.

— Всё именно так. Я получу ответы на свои вопросы? Почему вы столь жестоки? Вам нравится проливать кровь?

— С каким упрямством вы идёте к цели. Успели научиться этому у нас?

— О чём вы, Сезар? Я ведь Рэйвдэйл. Фамильное упрямство моих предков успело войти во многие поговорки, но дело, на самом деле, в другом. Я просто хочу понять вас. Подобная жестокость, коварство и кровожадность не могут не отталкивать людей. Вы же понимаете это?

— Конечно, любовь моя. Я выиграл много боёв, но ваше сердце мне уже не завоевать, добром ли, неволей — оно принадлежит другому, и вы неоднозначно дали мне это понять.

— Прошу вас, не нужно играть со мной! Просто скажите — зачем вы убили мальчишек, почти ещё детей? Это же не принесло вам славы?

— Это внушило страх в сердце наших врагов и в сердца тех, кто колеблется с выбором. Верность не всегда заслуживается любовью, Гаитэ. Куда чаще к ней вынуждают другие средства.

— Это ваше кредо? Становясь между выбором — любовь или страх, — выбирай второе?

— Только когда дело касается войны. С женщинами всё иначе.

Они как раз дошли до лестницы и Сезар галантно предложил Гаитэ руку, о которую она оперлась, малодушно пользуясь случаем и возможностью сближения под таким, пусть нехитрым, предлогом.

— Вы могли бы проявить милосердие.

— На самом деле я его и проявил. Ещё до того, как я приехал в Тиос ко мне прибыли посланники с просьбой избавить их от семейства Форсева. Они не в первый раз сеяли смуту. Предыдущее восстание было подавлено года два назад, не больше. Провинция не смогла самостоятельно избавиться от алчного семейства, тратившего состояние богатого портового города на свои нужды. А, как известно, жадный человек — слабый человек.

— С каких это пор слабость стала поводом, чтобы вырезать всю семью под корень? — возмутилась Гаитэ. — Я достаточно успела узнать за это время мужчин, особенно в вашем пылком семействе. Гордость служит первоосновой вашего естества, но, Сезар, есть же предел? Это показательное кровопролитие — чем можно его оправдать? Обязательно ли было демонстрировать всему миру свою силу таким способом?

— Это было необходимо.

— Убивать детей?

— Самому младшему из убитых волчат было семнадцать. Конечно, ещё не матёрый волк, но тому, кто рождён мужчиной, достаточно лет, чтобы успеть отрастить острые зубы. Разве ваш собственный брат тому не пример?

— Если и пример, то леденящий душу. Судя по вашим поступкам, у него дурные перспективы. И вы должны понимать, что у подобного вашего поступка будут последствия.

— Я понимаю. Именно потому он до сих пор жив. А что касается Форсева, то изначально у меня не было столь кровожадных намерений на их счёт. Я заранее объявил о своём прибытии, договорился о перемирии, пытался устроить переговоры. Но всё кончилось тем, что их войска устроили нам засаду, истребив наш эскорт. Вместо того, чтобы, как полагается мужчинам, решать вопрос боем или разговорами, они подло пытались сбежать, бросив людей, зависящих от них, на произвол судьбы. Пытаясь бежать, Форсева сыпали не только проклятиями — их можно терпеть. А вот их обещания вернуться с варкаросскими войсками и кораблями меня напрягали гораздо сильнее. Когда же до меня дошли слухи о том, что выродки Форсева угрожали безопасности моей сестры… и твоей тоже…

Сезар замолчал, сжимая челюсть едва ли не до хруста.

— Ты знаешь, как погибла моя мать? — спросил он.

— Твоя мать?..

— Да, моя мать! — с горечью усмехнулся он. — Тебя удивляет, что у нас с Торном была мать? Думала, мы с ним выскочили прямо их пекла, с рогами и копытами, как гласит молва?

— Нет, конечно. Просто я не ожидала, что ты упомянешь о ней.

— Да. В нашей семье не любят её вспоминать. Знаешь, почему? Потому что мы подвели её. Мы все: мой отец, мой брат и я. В очередной мелкой междоусобицы никому не пришло в голову позаботиться о её безопасности и простой солдат вспорол её брюхо после того, как изнасиловал, словно простую крестьянскую девку! Потом я отыскал ублюдка, похваляющегося тем, что был там же, где сам император, и намотал его кишки на свой меч. Но этим я не сумел ничего исправить. Я не вернул жизнь своей матери, не очистил её честь. Я до сих пор не знаю, какими были последний часы женщины, подарившей мне жизнь, но у меня есть все основания предполагать, что она познала ад ещё при жизни. И я скорее умру, чем допущу, чтобы это повторилось снова — с моей сестрой или с тобой. И мне плевать, что мои действия считают слишком жестокими. Если один пожар можно остановить с помощью другого, а большую жестокостью предотвратить меньшей — так тому и быть. Я готов платить эту цену. И пусть меня судят, как хотят.

Гаитэ слушала внимательно. И, как ей казалось, кое-что смогла не только услышать, но понять.

— И всё же, Сезар, не думаешь ли ты, что, если перегнуть палку, можно скорее не предотвратить, а скорее, наоборот, спровоцировать новую волну насилия? Знаешь, твои жестокие поступки подняли настоящую волну восстаний?

— Конечно, знаю! — раздражённо откинул Сезар падавшие на лицо волосы. — Кому, как не мне, приходится иметь дело со всем этим дерьмом, пока мой брат, словно паук в центре паутины, сидит и ждёт смерти отца, желая воспользоваться всеми преимуществами сразу.

— Не говори так!

— А как я должен говорить? Ты же понимаешь, что как только мой братец дорвётся до короны, он попытается меня уничтожить? Или ты надеешься, что его родственные чувства или твои прекрасные глаза заставят его изменить отношения ко мне?

— Я надеюсь, что твой отец проживёт достаточно долго для того, чтобы этот кошмар не воплотился в ближайшие дни. Возможно, вы оба успеете поумнеть.

— Я бы на это не слишком рассчитывал.

Гаитэ, всегда чуткая по отношению к настроению других людей и сейчас чувствовала, как за первым планом показной бравады фоном тлела тревога в душе Сезара. Если не сказать — страх. Сентиментальная чувствительность не была ему свойственна. Вряд ли история о смерти матери была из тех, которой делятся на досуге.

— Всё настолько плохо?

— О чём вы, сеньорита?

— Прошу, не лги! Я ни с кем говорить об этом не буду, но я хочу знать правду: какова вероятность того, что всё вот-вот заполыхает?

— Вероятность? — в коротком смешке Сезара можно было различить что угодно, кроме веселья. — Тут речь не о вероятности, а об неизбежности. Лорды спят и видят, чтобы изгнать нас из Саркаросса. А ещё того лучше — уничтожить. Они сделают всё от них зависящее, чтобы наше правление стало мифом, а само наше имя — ругательством. Ксантисиер, Тиослан, Лайстрин обратились к королю Варкаросса, надеясь на его поддержку и план «срочного и окончательного поражения Фальконэ», — как они это называют. Да вы поговорите с вашей дражайшей матушкой. Наверняка, она тоже в курсе.

— Если и так, со мной делиться этим она точно не станет.

— Нас спасает только то, что пока они разобщены. В этом наша надежда, потому что, если у них хватит ума объединиться и выступить против нас одним флангом, мы падём.

— Значит, нам нужны сторонники и союзники? Но жестокость не тот фактор, который позволяет быстро ими обрасти, Сезар. Перерезая своим подданным глотки, вы публично расписываетесь в политическом бессилии!

— Когда мне потребуется совет кого-то, у кого грудь больше мозгов, я скажу вам об этом!

Оскорблённой Гаитэ себя не почувствовала — понимала, что это уязвлённое самолюбие делало Сезара грубым, но всё же, сказать, что обидно не было, значило бы погрешить против истины.

— Сам ваш тон говорит о том, что, в итоге, вы всё же осознаёте, что неправы. Иначе вы бы сейчас не повышали на меня голос. Спокойной ночи, сеньор. И да хранят вас добрые духи.

— Подожди! — крепко схватил Сезар её за руку, не давая скрыться за дверью комнаты. — Прости, я… я не хотел быть грубым. Особенно сейчас, перед тем, как мы в последний раз можем говорить друг с другом вот так…

— Не думаю, что после того, как я стану женой вашего брата, что-то помешает нам чистосердечно обсуждать общее положение нашей семьи или политику.

— Вы понимаете, что я хочу сказать. Я не хочу расставаться в соре. Помиримся? — протянул он Гаитэ раскрытую ладонь.

— Помиримся, если хотите. Хотя, как по мне, мы и не ссорились. И всё же, Сезар, прошу вас, не забывайте, что, несмотря на все ваши воображаемые и реальные достоинства, вы всего лишь живой человек и вам, как любому смертному, может потребоваться убежище. Найти его будет сложно, если вы продолжите упрямо палить за собой мосты.

— Благодарю за добрый совет, милая сестра. Хотя я предпочёл бы получать из ваших уст кое-что другое.

— Кое-что другое?..

— Слова любви, а не дружбы. Но вы отказали мне в счастье, так что теперь стоит ли разбрасываться крохами, не способными никого удовлетворить?

— Вы прекрасно понимаете причины моего выбора.

— О, да! Вы действуете из лучших побуждений. Только кому станет от этого легче? Моему брату, которого вы не любите? А вы его не любите. Мне? Или вам?

Гаитэ чувствовала, как глаза против воли наполняются слезами.

— Доброй ночи, Сезар.

— Сладких снов и вам. Я буду охранять ваш сон, пока хватит сил, — со странной, многозначительной улыбкой добавил он перед тем, как раствориться во мраке длинного коридора, сливаясь с многочисленными тенями, становясь одним из них.

Глава 30

Как и большинство девушек, Гаитэ считала, что день свадьбы — особенный день. День, в который венком сплетутся множество лучей, превращаясь в яркую гирлянду. И это будет величайшим счастье. Или величайшим несчастьем.

Но это был просто день. Такой же, как и тысяча других.

Гаитэ чувствовала себя куклой, которую умасливают, полируют, обряжают. Бесчувственной и холодно-отстранённой, словно деревяшка. Нельзя сказать, что душой она была далеко отсюда — нет. Душа была рядом с телом, просто всё происходящее либо не задевало, либо тяготило.

Да и поведение Торна порядком озадачивало. С тех пор, как их свадьба стала делом решённым, он словно утратил часть интереса, сделавшись куда менее азартным.

«Мне следует подумать не о том, как отпустить Сезара, а о том, как удержать внимание и интерес Торна, — думала Гаитэ, безучастно взирая на собственное отражение. — Мужчины не могут оставаться долго рядом с одной женщиной. А с учётом характера и аппетитов моего будущего мужа мне следует готовиться к настоящей войне, где гневом и напором битвы не выиграть. Моё оружие — терпение, сдержанность, хитрость. Но боже мой, как всё это бесконечно далеко от тех грёз о счастье, что живут в нашем сердце пока мы молоды и не искушены жизнью».

В подвенечном платье Гаитэ напоминала себе воздушное облако или взбитые сливки на торте, приторные до дурноты. Подчёркнутая тонкость, переигранная невинность. Сусальный ангел, лишённый плоти.

«Кукла», — презрительно подумала она о себе.

Откуда это неприятное, но весьма отчётливое чувство, будто она, настоящая, такая, какой Гаитэ всегда себя знала, осталась в комнате, а сознание и тело двинулось в путь отдельно, оставив душу позади себя.

Она и вправду стала куклой. Марионеткой, управляемой долгом, чужими желаниями, представлениями, понятиями и приличиями. Её чувства ни для кого не имели значения и в первую очередь — для неё самой.

Так лучше. Просто стать куклой — фарфоровой до белизны, пустой и ничего не чувствующей.

Гаитэ усадили в щедро покрытую позолотой карету. Свадебный кортеж двинулся вперёд, через длинную стену безликих машущих рук и орущих ртов. Словно из ниоткуда то тут, то там расцветало ароматное облако розовых лепестков, дождём осыпающихся вниз.

Торн возглавлял свадебную процессию на белом огромном коне, лучась от гордости и самодовольства. На плечах его красовался парадный плащ, струясь вниз красивыми складками. Стройное тело было затянуто алым бархатным камзолом, на чьих широких, с золотыми полосками, рукавах, щетинились опущенными рогами вытканные чёрной нитью, туры. Воротник его камзола сверкал и переливался драгоценными камнями. В руке он сжимал шляпу с широкими пышными перьями. Стоило взмахнуть ею, как воздух оглашался радостными криками, больше похожими на рёв: «Фальконэ! Фальконэ!».

В ответ Торн по-мальчишечьи легкомысленно встряхивал головой, и его длинные волосы струились по ветру. При виде такой замечательной картины женщины кричали вдвое громче, с самозабвением, приводящем Гаитэ в состояние холодной ярости.

Обезумевшие горожане напирали на ограждения, грозя сломать линию кордона. В ответ на это Торн с ухмылкой полез в висящий на поясе кошель, набрал горсть монет и щедро рассыпал их в толпе. Люди кинулись подбирать щедрый дар, усиливая всеобщую давку.

Словно не замечая этого, Торн пустил коня вперёд лёгким галопом, управляя им так умело, что с дороги не поднималась пыль.

Император Алонсон двигался следом за своим сыном и наследником. Тоже на белом коне, окружённый гвардией. Его голову венчала трёхъярусная царственная тиара с малахитовой эмалью и кровавыми капельками рубинов наверху.

При виде всё ещё представительной фигуры императора, простонародье падало на колени, прося царственного благословления. Мужчины почтительно снимали шапки, дети выгибали шеи, провожая взглядами царственную процессию.

«Кто бы, глядя на эту восторженную толпу сейчас, смог бы поверить речам Сезара о том, что наша власть висит на тонком волоске, который может оборваться в любую минуту?», — думала Гаитэ.

Пропели фанфары. Процессия остановилась у главного храма столицы.

На белоснежное платье, напоминающее пену, ушло тысячи монет и сотни часов. Несмотря на иллюзию нежности и лёгкости, весило оно словно доспехи. Болели ноги, сжатые узкими, хоть и очень красивыми, но крайне неудобными туфлями. Перевитые жемчугом косы и локоны спускались до пояса.

Всё внимание людей было приковано к невесте, о которой так много слышали, но которую почти никто не видел.

Кто-то из придворных дам, опустил на лицо Гаитэ вуаль — согласно древнему обычаю, во время брачной церемонии оно должно быть скрыто от взгляда жениха.

Торн появился рядом внезапно. Только что его не было и вот они уже стояли рядом, рука об руку. Он кивком велел женщинам отойти и медленно двинулся вперёд по проходу между перевитыми гирляндой цветов, колонн храма, заполненного людьми так тесно, что яблоку негде упасть.

При каждом шаге Гаитэ шлейф ощутимо натягивался на пояснице, особенно когда они стали подниматься на возвышение перед священником.

Физически становилось тяжело под множеством взглядов. Стоило повернуть голову, как тут же натыкаешься на каменные или дышащие откровенным любопытством лица людей. Шорохи, шёпот, всполохи света над восковыми свечами, ото всего этого кружилась голова.

Губы Торна шевелились. Что он там шептал? Слова молитвы? Или её имя?

Они встали перед священником на колени согласно древнему обычаю, и тот поднял меч над их головами в знак предупреждения любому, кто осмелится нарушить данные обеты.

Холодный безликий голос, звучавший словно отовсюду и разом, поинтересовался, готовы ли они принять и принести брачные клятвы. Кто-то голосом Гаитэ выразил согласие, после чего на их пальцы одели кольца, а на руки — брачные браслеты.

Церемония грозила затянуться. Священник принялся со всем пылом излагать плюсы брачного жития, но Торн нетерпеливым движением руки прервал его.

Хорошенькие, как херувимы, девочки-подростки принялись в очередной раз осыпать молодожёнов белыми цветочными лепестками из корзинки, что держали в руках. Все присутствующие разразились аплодисментами.

А Гаитэ все никак не оставляло ощущение, что всё происходит не с ней — с куклой, у которой её лицо, тело, разум. Сама она, настоящая, дожидается окончания всего этого фарса где-то в комнатах императорского дворца.

Бесконечные гости в каком-то незнакомом зале стояли в очереди, чтобы вручить молодожёнам свои дары. Гаитэ и Торн принимала поздравления. Очередь была такой длинной! Казалось, всё тянется долгие часы.

Не исключено, что всё реально так и было. Искаженное восприятие времени и пространство никак не отпускало её.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — поинтересовался Торн, бросив на новобрачную обеспокоенный взгляд. — Хоть завтракала сегодня?

— Не беспокойся о пустяках, — улыбнулась она в ответ, невольно тронутая его грубоватой заботой.

— Ничего, скоро настанет время застолья. Мы все умираем с голоду.

Сезара в толпе поздравляющих не было. Не мудрено. Он, как и Гаитэ, плохо переносил всякие церемонии.

Столы накрыли прямо на улице, чтобы все желающие могли насладиться грандиозным зрелищем. Места распределялись заранее и с огромной тщательностью, согласно регламенту и происхождению знатных гостей.

Гаитэ отметила, что её мать посадили за дальний стол, с теми, кто не имел большого политического веса или значения среди высшей знати королевства. И это было преднамеренное, тонко рассчитанное оскорбление.

Визгливо играла музыка. Танцевали жонглёры, акробаты и шуты.

— Невеста и жених! — объявили герольды. — Гаитэ Рейвдэйл и Торн Фальконэ!

И снова — гром аплодисментов, в ответ на который приходилось улыбаться, разыгрывая безоблачное счастье, посылая людям в ответ воздушные поцелуи.

Рука об руку, под визгливые звуки волынки, они прошли к своим местам за столом на длинном высоком деревянном помосте, возвышающемся над половиной площади. Торн заботливо пододвинул молодой жене стул. Гаитэ молча села по левую руку от мужа. По правую рядом с ним сидел его отец, император Алонсон.

Стоило молодожёнам занять свои места, как император поднялся с трона, и все последовали его примеру, поднимая бокалы.

— За моего любимого старшего сына, Торна и его прекрасную юную невесту. Пусть эта прелестная юная дева привнесёт в дом Фальконэ не только красоту, но и нравственность. Да пребудет с нами благодать! Салют!

— Салют! — подхватили все вокруг.

Вновь заиграла музыка. Началось застолье с его бесконечной переменой блюд. В кувшинах было столько вина, что им можно было залиться. Но не успели гости как следует приложиться к нему, как Гаитэ заметила, что толпа придворных, из тех, кому не посчастливилось занять сидячие места даже в отдалении от императорской четы — они заполняли собой пространство между оградой и площадью, — расступалась, как волны перед идущем на полном ходу кораблём.

— А! Вот и драгоценный брат пожаловал! — процедил Торн с улыбкой, от которой по коже бежали мурашки.

Сезар, не оглядываясь, быстро шёл вперёд. Дойдя до стола, поклонился.

— Мы рады видеть вас в числе гостей, Сезар, — откинулся на спинку захмелевший Торн. — Я опасался, что ты проигнорируешь мою свадьбу, брат. Ведь известно, что наш красавец-маршал больше всего на свете ценит войну.

— Не настолько сильно, как тебе бы того хотелось, брат, — отозвался Сезар. — В любом случае прежде, чем посвятить себя новой битве, я хотел преподнести твоей жене подарок. В знак старой дружбы.

Гаитэ с опаской покосилась на Торна, понимая, что поведение Сезара можно трактовать двояко и это едва ли сочтут приемлемым.

Но муж продолжал улыбаться:

— Что ж? Твоё право, Сезар! Неси свои дары.

— Я не знал, какие камни вы предпочитаете, сестра. И решил выбрать на свой вкус.

В руках Сезара словно развернулась окровавленная змея с золотой чешуёй — пояс, украшенный рубинами.

— Алый, как известно, цвет нашего дома. И хотя лазурные оттенки дома Рэйвов несомненно более вам к лицу, Гаитэ, всё же смею надеяться, что подарок придётся вам по вкусу.

Сезар протянул пояс на вытянутых руках, видимо, намереваясь перевить им тонкий стан Гаитэ, но Торн, поднявшись с места, подхватив переливающуюся на солнце яркую броскую вещь и поспешил надеть его на свою жену сам.

Торн улыбался, но Гаитэ видела, что он в бешенстве. И она нисколько не сомневалась в том, что Сезар специально провоцировал брата, наслаждаясь положением, вниманием и безнаказанностью.

— Извините возмутительное поведение моего брата, — прошипел Торн ей на ухо. — Сейчас я ничего не могу с этим поделать, но за своё неслыханное нахальство он ответит.

Сказано это было достаточно громко, чтобы Сезар смог услышать.

— О! И это ещё не всё! В своё время я и моя будущая золовка поспорили, и твоя жена потерпела поражение.

— О чём это вы? — недоумённо взглянула Гаитэ на Сезара, как на сумасшедшего.

— Вы должны мне танец, сударыня. И я прошу вас оплатить старый долг.

— Танец?..

Как на зло, в памяти всплыло пари, состоявшееся, казалось, в другой жизни.

— Сезар, чтоб тебя!.. — прорычал Торн. — Что ты творишь?!

— Не злись, брат. У меня осталось всего несколько дней. Этот перл будет принадлежать тебе всю жизнь, так стоит ли жадничать из-за одного танца?

И прежде, чем Торн успел помешать, Сезар сжал пальцы на ладони Гаитэ и увлёк её за собой. Это шло вразрез не просто с обычаями — это нарушало все правила приличия. Свадебный бал полагалось открывать молодожёнам, и то, что Сезар позволил себе, было прямым оскорблением.

Гаитэ видела, как Алонсон удерживая Торна за руку, что-то говорит ему, хмурясь. Наверное, увещевает? Вот только вряд ли это поможет.

— Что вы себе позволяете? Вы не имели право так поступать, — сказала Гаитэ.

— Так зачем же вы тогда пошли со мной?

— Потому что я действительно проспорила.

— Для вас так важны долги в азартных играх? — продолжал подзуживать Сезар.

— Рэйвы всегда платят свои долги.

По взмаху руки Сезара плавная, ленивая музыка сменилась чётким ритмом. Застучали кастаньеты.

Гаитэ едва ли хорошо умела танцевать жаркие южные танцы. Она была дочерью ледяных ветров, скорее остужающих чувства, чем раздувающих их. И всё же что-то кружило голову, заставляя бросать вызов всему, что их окружало: Сезару, его родне, матери, придворным и черни — самой судьбе!

Встав лицом к лицу, Сезар и Гаитэ соединили ладони.

Сезар всегда брал на себя ведущую роль, Гаитэ отлично умела подчиняться. Правда лишь до тех пор, пока сама этого хотела.

Резкие хлопки и повороты, страстный жёсткий взгляд, который Сезар даже не брал на себя труд скрывать, его стальные руки, смыкающиеся на талии Гаитэ с такой силой, что она чувствовала их прикосновения даже через жёсткий панцирь корсета, пока они кружились в танце, меняя движения.

Десятки жадных взглядов, устремлённых им вослед.

Десятки ушей жадно ловили их дыхание и слова, чтобы завтра, преувеличивая и приукрашивая, разнести слухи и сплетни по всему Саркароссу.

Кружась в танце рядом с Сезаром Гаитэ словно позабыла о тяжести собственных одежд. И не только о них.

Торн решил напомнить о себе, резко вырвав молодую жену из рук брата. Толпа одобрительно заулюлюкала, разразившись бурей аплодисментов.

Краем глаза Гаитэ заметила бледное лицо поднявшего из-за стола императора, заострившиеся черты матери. Напряжение витало в воздухе, как во время грозы.

— Ты получил свою плату, Сезар, — ухмыльнулся Торн. — Никто не посмеет встать между мной и тем, что мне принадлежит. Даже ты. Особенно — ты!

Сезар молча поклонился и отступил.

Теперь всё приняло правильное положение. В центре круга танцевали молодожёны. Но осадок, тёмный и тревожный, остался.

— Ты сердишься на меня? — не глядя Торну в лицо, спросила Гаитэ, хлопая ладонями в такт музыке согласно рисунку танца.

— Как ты думаешь? Терпение никогда не было сильной стороной моего характера, дорогая. А брат делает всё возможное, чтобы испить те малые крохи, что мне отмерены. Ты зачем-то ему помогаешь.

— Я не виновата…

— В чём? — он так жёстко обнял её за талию, что Гаитэ вскрикнула от боли. — Хочешь сказать, что не спала с ним? Здесь, положим я тебе верю — пока. Но будь добра, не пытайся выставить меня глупцом. У меня есть глаза и они, хвала Духам, не утратили способности видеть. Не надейся, что этот танец сойдёт вам с рук!

— Как это понимать?

— В вашей семье женщины обладают слишком свободолюбивым духом, дорогая моя.

— Я не хочу ссориться.

— Об этом лучше было бы подумать раньше.

Музыка, взвизгнув в последний раз, оборвалась.

Торн выдернул потную руку из руки Гаитэ, делая шаг назад и кланяясь. Потом, довольно жёстко взяв молодую жену под локоть, повёл её к столу, нарочно усаживаясь рядом с младшим братом.

— Салют! — поднял бокал Сезар. — Пью за вас! Пусть ваше счастье будет долгим и плодовитым!

Торн кивнул, не сводя с брата прищуренных глаз, поднёс к губам бокал и пригубил его.

— Наше счастье будет куда более полным, если тебя не будет рядом.

— Не будем ссориться, брат, прошу. Не в такой день.

— Ты плохо умеешь выполнять приказы, Сезар. Своеволие — твоё второе имя, вечный младший брат.

«Зачем он его задирает?», — с тоской подумала Гаитэ.

Но внушало надежду, что на виду такого количества народа, да ещё практически трезвые, братья проявят максимум благоразумия и не сцепятся.

— Ты — наш главный главнокомандующий, Сезар. Прекрасно зная о том, что никто не будет рад тебя здесь видеть, ты покинул свой пост, чтобы взыскать долг с моей жены… кстати, что за долг такой?

— В Рэйве я и твой брат поспорили, что ему удастся отпереть ворота моего родового замка, не пролив крови.

— Да? И что?

— Так и было. Мы вошли в замок без боя.

— Точно! С боем вам пришлось из него вырываться, и уж там крови было залейся, — глумливо усмехнулся Торн и Гаитэ с досадой в сердце пришлось признать, что в итоге муж-то прав.

— Ты проиграл две битвы, брат, — всё так же щурясь, проговорил Торн. — Это слишком много. У тебя есть все шансы проиграть и третью, если в ближайшее время не вернёшься в Тиос.

— Не учи меня моему долгу. У меня он, в отличие от тебя, хотя бы есть.

— Я слышал, что положение обостряется. После твоей дикой выходки с Форсева половина твоих союзников объединилось против нас же, окружив верные нам войска? Это правда?

— Да, — нехотя процедил Сезар. — Союзники — ненадёжные твари. В некоторых делах можно доверять только родне, — с недоброй усмешкой закончил он. — Не так ли?

— Доверие даётся в ответ на доверие, брат. А как показывает жизнь, доверяющие тебе живут либо недолго, либо несчастливо.

— Что ж? Думается, намёк я понял. И в чём-то ты прав. Мне пора покинуть любящую семью, — с сарказмом протянул Сезар, поднимаясь из-за стола. — Но прежде ещё один маленький дар тебе брат. И твоей прекрасной жене.

Поднявшись, Сезар стремительном шагом вышел вперёд, встав перед музыкантами и одолжив у одного из них лютню. Над площадью раздались тонкие и грустные звуки плачущих струн, аккомпанирующих низкому вибрирующему баритону:

«В сердце горящую рану

Время, боюсь, не остудит.

Образ прекрасной девы

Вечность со мною будет.

В бурном течении жизни

Я словно чёлн одинокий.

Пристани не найти мне

В гавани этой жестокой.

И, навсегда расставаясь,

Печаль, как вино, пригубим.

Мы с тобой не свободны

И никогда не будем».

Гаитэ не собиралась плакать. Она не хотела этого, но сдержать слёзы не получалось, и они горячим жемчугом повисали на ресницах.

Грустить была нельзя. Грустить было опасно не только для себя — для всех.

Но что делать с сердцем?

Да, они не свободны. Все — лишь рабы. Кем бы ты не родился на земле, ты все равно будешь зависим. И лучше подчиниться, потому что с каждым рывком кандалы становятся лишь тяжелей.

Свобода — иллюзия. Свобода — это смерть. Только она освобождает нас от рабства жизни.

— Дорогая, ты плачешь? — с показной весёлостью протянул Торн.

Но его притворства не хватало на то, чтобы скрыть злость. И Гаитэ не могла осуждать его за досаду. Кто был бы рад сейчас оказаться на месте Торна? Он не виноват. Но и она не виновата — тоже. Мы может контролировать лишь наши поступки и действия, иногда — даже мысли. Но сердце? Сердце самый непослушный орган в организме. Оно никогда не подчиняется голове. Оно любит и страдает тогда, когда само того пожелает, невзирая на выгоды, страхи, опасности.

Гаитэ могла сохранять верность Торну. Но она не могла ничего не чувствовать к Сезару. Единственное, на что её хватило, так это постараться скрыть свои чувства.

— Нет. Это просто затянувшаяся простуда. А здесь сильный сквозняк.

— Сквозняк? — фыркнул Торн. — Ну-ну. Я так и понял. Ладно, скоро сквозняком вынесет отсюда всё лишнее, а мы, дорогая моя девочка, постараемся использовать свой шанс на счастье, любовь и мир. Что поделать? Радости в жизни не даются просто так. За них надо бороться.

С их первой встречи Гаитэ решила, что Торн красивый и сильный, но не очень далёкий малый. Но чем лучше она его узнавала, тем больше понимала — показная грубоватая простота всего лишь маска, скрывающая ум гораздо более глубокий, чем хотелось бы его врагам.

Торн прав. Ничто в мире не даётся просто так. За всё нужно бороться. За богатство материальные и уж тем более — богатства душевные.

Любовь — это не раз и навсегда данный дар. Любовь к ближнему это труд и неустанная работа, в первую очередь, над собой.

Нет ничего проще, чем позволить себе тянуться к тому, к чему рвётся сердце. И ничто в мире, в итоге, не обходится дороже.

Тянуть к себе естественней. Разжать руки и отпустить то, что дорого, для всеобщего блага — гораздо труднее. Потому людям и кажется, что добиваться желаемого всеми возможными путями есть проявления характера, а отпустить, дать возможность уйти, несмотря на то, что всё в тебе рвётся на части от боли, горит, как при пожаре — слабость.

Но иногда единственный способ сохранить то, что любишь — дать ему возможность уйти. Таким, каким ты его помнишь — сильным, красивым, смелым. Законсервировать в памяти, как мошку в янтаре, и потом годами черпать оттуда силы.

Иногда правильное решение оставить прошлое в прошлом и идти вперёд не оглядываясь.

Идти во что бы то ни стало.

Именно так и становятся звёздами — отряхивая с себя всё земное. Чтобы сиять уже не для себя, а для других.

Весело играла музыка. Кружились весёлые пары. И небо было безоблачным и ярким. Вместе с музыкой, ветром и ярким солнечным днём уходило всё то, что должны было остаться в прошлом.

Сезар сел на своего вороного жеребца — точной копией того, что зарезали в Рэвирдейле. Отсалютовал молодым. И, помахав на прощание рукой, тронулся в пусть.

— Тебе нравятся музыканты? — с улыбкой спросил Торн.

— Кому может не понравиться такое волшебство? — улыбнулась в ответ Гаитэ.

— Тогда — ещё один танец. Теперь нас в нём будет только двое — я и ты.

Гаитэ подарила ему очередную улыбку, беспечную, как нарождающийся день и светлую, как у младенца.

Улыбку, за которой никто не должен был угадать боль в её душе и тонкую трещину в сердце.

Выпрямив спину, подняв голову, она спускалась по ступенькам вниз.

Держать осанку и лицо чтобы не случилось — удел королев. Корона должна безупречно сиять на голове, шлейф за платьем тянуться идеальной ровной линией.

Именно так и становятся звёздами. Потихоньку вытравливая из себя человеческое, естественное, живое.

— Ну, моя дорогая жёнушка? Вперёд? В новую жизнь? Берущую начало в старой, но построенную по-новому?

Гаитэ склонилась в реверансе, предписываемой фигурой церемониального танца.

На душе, сквозь ровную печальную апатию пробегали редкие язычки догорающего пламени — неповиновение, бунт, печаль.

Если для того, чтобы стать звездой и королевой приходится платить такую цену, то вопрос — стоит ли платить её? Или проще объявить себя банкротом?

«Я люблю тебя, Гаитэ», — эхом раздался в памяти голос Сезара.

И потонул в грохочущей весёлой музыке, смехе, ритмичном топоте ног по каменной брусчатке.

Канул, как падает камень на дно чёрного озера.

Но, невидимый, он все же остаётся в озере — никуда из него не девается.

Лежит на дне, дожидаясь своего часа.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Content

Екатерина Оленева
Так становятся звёздами
Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30