Эдуард Анатольевич Овечкин

Норд, норд и немного вест

© Э. Овечкин, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Норд, норд и немного вест

Моему другу, Вячеславу Тихонову, посвящается.

Часть I

И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.

* * *

— Капюшон, Егорка, — тронула его за плечо мама.

Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было абсолютно не видно за плотной, серой стеной толпы и только редкие звуки долетали с проспекта, да люди периодически вспыхивали аплодисментами и криками «Ура!». И от этого становилось ещё грустнее: если люди кричат «ура», значит им весело — так же? А ты стоишь и пялишься им в спины. Егорка терпел, терпел, но чем больше терпел, тем меньше видел в этом хоть какой-то смысл. Парад и по телевизору можно было бы посмотреть — пусть и чёрно-белому, но в сухости и тепле.

— Мам, — не выдержал Егорка, — мне не видно ничего.

А ещё он замёрз, и кто-то наступил ему на ногу, но это можно было бы и пережить, если бы вот не то, что не видно.

— Егорка, ну что мне сделать? Поздно мы с тобой пришли, малыш. Сами виноваты. Может, домой пойдём?

— Я не хочу домой, — шмыгнул носом Егорка, — я хочу парад посмотреть.

И выставил вперёд красный шарик на палочке с подвязанным у основания жёлтым цветком из гофрированной бумаги — цветок они сделали прошлым вечером сами и, пока делали, получили столько удовольствия от предвкушения праздника, что теперь ну никак невозможно было сдаться и уйти просто так. Люди, которые стояли впереди, периодически оглядывались на Егорку, но уступить ему своё место в первых рядах так никто и не собрался — хоть бери и обижайся на их чёрную чёрствость. Цветок медленно намокал и тускнел. А может и правда — домой?

— Разрешите? — пробасил кто-то сзади и сильные руки подхватили Егорку, понесли вверх.

— Ой, — сказала где-то внизу мама.

А Егорка и сказать ничего не успел, как уже сидел на плечах высоко-высоко и говорить было некогда: вот он парад, — весь, как на ладони.

— Ура! — закричал Егор и замахал шариком.

— Ура-а-а! — радостно поддержали его серые люди, которые были теперь не так впереди, как снизу, и Егор их немедленно простил, хотя и обидеться-то ещё толком не успел. Да и не такими уж серыми они казались отсюда — вон на той даме шикарный зелёный берет, а у усатого дядечки пальто и вовсе жёлтое. Да серого-то почти и не видно, когда смотришь сверху. В людях не видно.

Серая от собственной унылости погода, обычная для Ленинграда почти в любое время года, тоже обрадовавшись тому, что Егорка перестал страдать, выключила дождь и чуть-чуть показала солнышко. На минутку, правда, — вековые традиции из-за маленького мальчика никто отменять не станет.

С плеч незнакомца видно было далеко и во все стороны — Невский был вымыт, украшен и выглядел торжественным сам по себе: разноцветные транспаранты (в основном красные), шары и прочие изыски советского праздника скорее вовсе и не украшали его, а выглядели посторонними и какими-то даже детскими среди монументальных домов, колонн и мостов. А народищу-то стояло и ходило вдоль него — мама дорогая! Где они бывают, эти люди, в обычные, будние дни, куда прячутся? Егорка был слишком маленьким, чтоб понимать, любит он этот город или нет, — дети в его возрасте умеют только любить, а понимать учатся много позднее. Но то, что он видел вокруг себя сейчас, его точно радовало.

— Мама! Как здорово! Ты себе не представляешь!

— Ты ничего не забыл сказать, Егор? — мама улыбалась, и это было слышно даже в строгой интонации её голоса.

— А, да! Дяденька, спасибо! — и Егорка глянул вниз.

Лица мужчины он не рассмотрел, но понял, что тот был моряк — в чёрной шинели, черных брюках, чёрных ботинках и чёрной шапке с обшитым кожей верхом. Ярко-белый шарф — вот и всё разнообразие в цветовой гамме костюма. А ещё он был высок — мама едва доставала ему до плеча.

— Смотри на здоровье! Для чего же проводить парады, если их не видят дети? Без детей любой парад — пустая трата времени, вот что я тебе скажу, малыш!

— Я не малыш! Мне скоро десять лет!

— Правда? — мужчина пошевелил плечами, взвешивая возраст Егорки, — а сейчас сколько?

— Пять!

— О, ну да, какой же ты малыш. Как звать-то тебя? Я Слава.

— Егорка.

— Ну будем знакомы, Егорка.

И Слава протянул вверх правую ладонь, Егорка солидно, не торопясь, пожал её, хотя делал это первый раз в жизни: мамины подруги, обычные их гости, так не здоровались, а всё норовили целоваться, а Егорка этого не любил, — от них всегда душно пахло духами и приходилось потом оттирать губную помаду со щёк.

— Вячеслав, — протянул мужчина руку маме.

— Мария, — мама замешкалась, стягивая перчатку, и подала руку, — очень приятно. Спасибо вам, но может, право слово, не стоит… Вам, может быть, тяжело?

Рукопожатие её было коротким, но не безвольным, а твёрдым — Слава удивился, но оценил.

— Знакомиться с людьми на улице? Нелегко, да, это вы верно подметили! Ну я заставляю себя, — борюсь со скромностью!

— Нет, я про Егорку… на плечах его держать…

— Мария, я же военный моряк, волк, можно сказать, просоленных жидких степей и на плечах своих держу щит и отчасти даже меч нашей Родины. А сейчас в отпуске. И знаете — не по себе даже как-то с пустыми плечами. Глупо и бессмысленно так ходить. А тут — Егорка. Спасибо ему, — выручил меня от невыносимого безделья.

Мама засмеялась. Не в голос, как с подругами на кухне и когда Егорка всё собирался спросить: мама, ну зачем ты так смеёшься, даже мне понятно, что тебе не смешно, а тихонечко и зачем-то отвернувшись (Егорку ещё не успели научить, что люди иногда стесняются). А дальше он отвернулся и не слышал о чём говорят взрослые, — слышал, что они говорят, но вот о чём, в памяти не отложилось. Он кричал «ура» вместе со всеми, вместе со всеми махал своим шариком и любовался на ровные строи и красивые знамёна, плескавшиеся в сыром ленинградском воздухе.

* * *

Когда колоны прошли и сняли оцепление, толпа с тротуаров медленно потянулась по Невскому в сторону Дворцовой.

— Пойдём? — спросил Слава, — или вы торопитесь?

— Нет, — обрадовался Егорка, — мы абсолютно свободны!

— Егорка, ты же замёрз уже.

— Ну нет, мама, совсем нет.

— Да? А почему тогда нос синий? — придержав за плечо Славу, который уже было пошёл, мама встала на цыпочки и вытерла Егорке нос платочком.

— Просто посинел! — отрезал Егорка, застеснявшись, что ему на людях мама вытирает нос. — Ну пошлите уже, а то пропустим что-нибудь!

Именно с того момента Слава (если бы кто его потом спросил), пожалуй, и влюбился в Машу, первый раз уловив её запах, — легкий, едва уловимый, чуть горьковатый и с нотками цитрусов. Если бы тот же кто-то спросил у Славы про то, какой на Маше был шарф и был ли он вообще, какие были перчатки или, например, сапоги, то вряд ли он вспомнил бы. Или вспомнил, но подумав, а вот запах этот не забывал уже никогда.

Идти в толпе было весело, но пропускать уже оказалось нечего — транспаранты свернули и люди просто ходили туда-сюда, видимо, ожидая, что кто-то устроит им праздник и они в нём с готовностью поучаствуют. Некоторые устраивали праздник сами себе и даже прямо на Невском, разливая из рукавов и заметно веселея после того, как выпьют.

— Мария, а вы ведь тоже замёрзли, может зайдём и по чаю? Я угощаю.

— Егорка, как ты, насчёт чая?

— С пышками?

— Егор, ты меня удивляешь даже, разве я осмелился бы предложить озябшей даме чай без пышек?

Егорка прыснул — ему показалось смешно, что его маму называют дамой. В его понимании дамой называть следовало только строгих женщин в очках и с наброшенным на плечи платком, и непременно дежурящих на каком-нибудь посту: в музеях на стульчиках в уголках, например, вот точно сидят дамы. А мама его бывала строгой редко, очков не носила вовсе и улыбалась при любом подходящем случае. Ну какая из неё дама?

В пышечной на Желябова народу было страсть как много — очередь, загибаясь, тянулась из дверей на улицу ещё метров на десять.

— Подождём? — уточнил Слава. — Или дальше куда двинем?

— Вот нечего вам делать, — обернулась к ним бабушка, человека за три спереди от них, — вы же с ребёнком! Идите так, мы же не в Москве, знаете, душиться тут!

— А если остальная очередь против? — засомневался Слава.

— А если остальная очередь будет против, — бабушка сняла очки и оглядела улыбающихся людей, — то скажите им, что вы от Виолетты Аристарховны, и дело с концом!

— Да проходите, проходите, — немедленно согласилась очередь.

— Мы не знаем, кто такая Виолетта Аристарховна, — заметил мужчина откуда-то спереди, — но звучит это довольно серьёзно!

Взрослые взяли себе кофе с молоком и Егорке — чаю. С тарелочками дымящихся пышек уселись у окна, сняли верхнюю одежду и помахали Виолетте Аристарховне. Та, оторвав взгляд от какой-то потрёпанной книжонки, выставила вверх большой палец.

Чай обжигал, и Егорка, помня о том, что на людях прихлёбывать нельзя (а желательно этого не делать вообще, но так уж и быть, говорила мама, потерпим лет до шести), долго и сосредоточенно дул в чашку перед тем, как отпить первый раз. Взрослые смотрели на него с умилением (к чему Егорка уже привык и не обращал внимания) и жевали пышки молча. Да и как-то не по себе было бы растягивать удовольствие разговорами, когда вон очередь за окном стоит и, хотя никто на них не смотрит, но, наверняка же, в душе осуждают за медлительность и слабое человеколюбие: хоть за окном и Ленинград, но не до такой же степени.

— Предлагаю на брудершафт, пока есть чем и перейти на «ты», — протянул Слава маме свой почти пустой стакан кофе.

— Хм, — ответила мама, — не больно то вы высокого мнения о ленинградских женщинах, раз думаете, что они с первыми встречными незнакомцами на брудершафты выпивают в пышечных.

— Мама, — поднял руку с пышкой Егорка, потом дожевал и продолжил, — ну какой же он незнакомец? Он же Слава-моряк, который показал мне парад!

— Действительно! — с готовностью поддержал Слава. — Какой же я, после того, что у нас с вами было, незнакомец?

— Вечно вы, мужчины, заодно, ты посмотри! — мама шутливо погрозила Егорке пальцем. — Давайте тогда без брудершафтов, а то неудобно — люди смотрят.

— Маша? — как бы попробовал её имя Слава.

— Слава! — утвердила договор Маша.

После пышечной на улице стало намного уютнее и Егорка захотел ещё погулять.

— А никто не будет волноваться, что вас долго нет?

— Нет, — махнул Егорка, — мы одни живём вдвоём, и только мама у нас дома и волнуется!

— Эх, — сдвинул шапку на затылок Слава, — а ведь была мысль в ресторан вас завести, но, думаю, а вдруг — муж есть и будет некрасиво?

— Нет у нас мужа, — ответил Егорка, а Маша покраснела и засмущалась.

— Ну обязательно, что ли, муж? А, может, у меня жених есть?

— Странно… — хмыкнул Слава.

— Что странно?

— Что мы уж больше часа, как знакомы, а ты до сих пор говоришь «есть» вместо «был», когда дело жениха касается.

Маша даже остановилась:

— Ничего себе, моряки-то прыткие какие!

— Решительные, Маша, — Слава взял Машу под локоток и они пошли дальше, — это называется — решительные!

Жили Маша с Егоркой в коммуналке возле площади Восстания, и гулять решено было в ту сторону: Маше нужно было ещё закончить домашние дела и вовремя лечь спать — завтра же на работу.

— А я в отпуске, — сообщил Слава, — у друга тут живу. Наслаждаюсь культурной столицей. А где ты работаешь, Маша? Давай я тебя завтра встречу после работы? А Егорка днём где? В садике?

— В садике, да, я после работы его забираю.

— Ну вот — видишь, как всё ловко складывается: тебя встречу, Егорку заберём и сходим куда-нибудь. Ненадолго. А потом, на выходных — можно будет и надолго.

— Я не знаю даже… Мне в магазин ещё нужно будет сходить… хотя бы.

— Так давай я схожу! Я же в отпуске! И встречу тебя прямо с продуктами, чем значительно сэкономлю время!

— Я — за, — сказал Егорка.

— А вас, молодой человек, никто и не спрашивал! Слава, я не знаю даже, как-то всё странно выходит… быстро… мне же надо подумать.

— Да что тут думать, Маша? Я же не замуж тебя зову, а просто погулять! Диктуй список, что надо в магазине купить. А завтра на работе и подумаешь. Проблемы надо решать по мере их поступления. Правильно? Правильно!

И Слава незаметно подмигнул Егорке. Егорка мигать одним глазом ещё не умел и поэтому подмигнул в ответ обоими.

Почти стемнело, и Невский стал ещё красивее: всего временного, цветного и трепещущего на ветру видно не было, а жёлтый свет от окон и фонарей прижимал тени к стенам, отчего они становились чёрными и загадочными, вместо серых и обыденных. Да, и в серых была история, но, вы же меня понимаете — чёрный совсем не то, что серый. И обелиск на площади Восстания, если смотреть издалека, казалось, будто парит над тёмной площадью. Или если и не парит, то вот-вот собирается взлететь.

Слава проводил их до двора, — обычного ленинградского стакана, изнутри которого казалось, что обрамляющие его дома тянутся до самого неба и окон в них столько, что в одном таком дворе расселить можно чуть не маленький городок. Все пожали друг другу руки, поблагодарили за приятную компанию и, условившись встретиться завтра, разошлись.

* * *

Слава не сразу ушёл. Подождав, пока Маша с Егоркой скроются в парадной, он долго стоял в арке и смотрел на окна, но зажигались и гасли они так бессистемно и лихорадочно, что не было ни малейшей возможности угадать, какие же из них — те самые. Поздоровавшись с прошедшей мимо него пожилой парой с собачкой на поводке, он достал из кармана пачку сигарет, закурил и ещё посмотрел на окна, но уже не угадывая, а что-то себе представляя. И видно было, что то, что он представлял, ему нравилось, а иначе — зачем бы он улыбался?

И когда шёл до метро, продолжал улыбаться и кивал прохожим, которые улыбались ему навстречу. И потом, передумав, пошёл дальше, до следующей станции метро, на которой они условились встретиться завтра и постоял там, глядя на поток людей, поднимающихся по эскалатору, всё ещё улыбаясь. Домой ехать решительно не хотелось, как и стоять здесь дальше, и Слава пошёл гулять. Гулял долго, но никуда не заходил и поехал домой уже сильно поздно, изрядно устав и даже немного замёрзнув, но от этого приятно устав и не мучаясь долгими ожиданиями завтрашнего дня.

* * *

Маша, придя домой, забегалась по хозяйству, а потом, читая Егорке сказку на ночь, чуть не уснула раньше, чем он сам. С утра, за привычными делами, которые можно было делать и не до конца проснувшись, Маша вспомнила про Славу и воспоминание это ей было приятно, а потом как-то затерялось в трудовом дне бухгалтерского отдела и затерялось до того, что Маша даже ойкнула (тихо — никто и не слышал), когда увидела Славу, стоящего с сумкой и букетом на выходе с эскалатора станции «Маяковская».

Слава заметил Машу позднее, и ей было приятно наблюдать пару секунд, как он выискивает глазами в толпе её и даже… волнуется, что ли?

— Маша!

— Слава! Ты что, волнуешься?

— Волнуется море, Маша, а я чуть не умер тут от страха уже, что ты меня обманула!

— Просто на работе задержали. Ну ты же знаешь в каком доме мы живём, — караулил бы там, тоже мне. Всему вас учить приходится.

— Ну здравствуйте, караулить! А гордость? А самолюбие и это, как его там, — независимость?

— Не пошёл бы?

— Между нами?

— Ага.

— Никому ни слова?

— Ни единого даже звука.

— Пошёл бы, да. Но, когда думал об этом, то стыдно как-то становилось, понимаешь? Ну, мало ли, ты настолько интеллигентна… Нет, нет, погоди, я не в том смысле. А вот, кстати, цветы. Тебе. И вот. Ты не смогла отказать мне просто, а я такой чурбан и намёков даже не понимаю. С другой стороны… ну это, в общем, не важно. Решил, что буду в сторонке так стоять — случайно вроде как тут оказался. И… вот. Куда мы сейчас? Может такси возьмём? Нет, я абсолютно не расточителен, что ты, просто хочу впечатление произвести.

— А в сумке — то у тебя что, Слава? Вон наш троллейбус — побежали!

В троллейбусе было тесно и шумно. Слава наклонился и говорил Маше на ухо:

— Продукты, что ты вчера диктовала, и Егорке там кое-что.

Маша держалась за его руку, — до поручней было не достать.

— Слава, ну ты правда в магазин сходил? Я шутила же, когда список диктовала. Эх, знала бы, надо было икры заказать!

— А что такого? Мне делать всё равно нечего — я же в отпуске. А икра у меня есть тут. Две банки — я с собой привёз, я же с Севера, а у нас там икры этой, знаешь — в каждом ларьке Союзпечати на сдачу дают!

— Да ладно.

— Да-а-а. Купишь газету «Правда» или там «На страже Заполярья», а тебе говорят: ну где мы вам сдачу с пяти рублей возьмём? Вот, икры возьмите на четыре восемьдесят. Две банки.

— Врёшь ведь?

— Я? Отнюдь, сударыня!

— Нам выходить на следующей, давайте к выходу, сударь, пробираться. Вот врунишка-то, а!

— Мне же следует тебя опасаться, да, Слава?

— Опасаться? — Слава остановился и посмотрел в небо. Поморщил лоб. — Слушай, скорее нет, чем да. Ты можешь, конечно, но вряд ли тебе это поможет. Видишь, какой я честный? А здесь красиво летом, да?

Они шли вдоль аллеи из озябших деревьев, которым нечем было укрыть свои голые ветки и кутаться приходилось в сырой туман — ни осень не кончится никак, ни зима не начнётся: самое противное время года. И голые ветки, и голые заборы, и желтый двухэтажный дом с аптекой на первом этаже по другой стороне и люди, которые спешили не потому, что опаздывали, а потому что быстрее хотели уйти с улицы — да, наверняка, летом здесь было красиво.

— Мама! — выбежал из группы Егорка. — О! И Слава пришёл!

И Егорка сразу стал солиднее и протянул руку для приветствия Славе, оглянувшись в сторону группы — видят ли, а уже потом повис у мамы на шее.

— Вот, Егорка, смотри что мы тебе принесли, — Слава достал из сумки коробку, — Луноход-1!

— Ого! — Егорка подпрыгнул на месте. — Ничего себе! А открыть можно? О, он с пультом! Ого! Ничего себе! А можно я в группе покажу? Я сейчас, я быстро, я на секундочку!

— Слава, — тихонько сказала Маша, когда Егорка убежал, — это же дорого, наверное?

— Не помню, — отмахнулся Слава, — зато смотри сколько радости.

Егорку из группы пришлось звать и даже включать строгость после «ну-у ма-а-ам, ну ещё минуточку» — дети уже начали строить трамплин из кубиков для лунохода.

Из-за этого же лунохода решили никуда не идти, а пойти просто домой ужинать и пить чай. Маша и сама устала и идти никуда не хотелось, а тут как раз и Егорка категорически запросился домой, топая между ними в обнимку с коробкой.

По лестнице шли гуськом: впереди топал Егорка («Я сам покажу, где мы живём!»), потом шла Маша и смущалась, не видит ли Слава стоптанные каблуки на её сапогах, а Слава замыкал и смотрел совсем не на сапоги.

* * *

Жили Маша с Егоркой в крохотной коммуналке всего из трёх комнат — узкий коридор, справа ванная, а слева в ряд до кухни три комнаты. Самая ближняя к кухне — их. Маша помогла раздеться Егорке, Слава помог раздеться Маше, и, когда уже раздевался сам, Егорка гонял по коридору луноход.

— Так, так, — открылась первая дверь, в аккурат против вешалки, — нарушаем покой жильцов транспортными средствами?

Выглянувший из двери мужчина был стар, помят, одет в застиранную и заношенную тельняшку без рукавов, ситцевые трусы синего цвета, бос и пах не то, чтобы плохо, но явно спиртным.

— Дядя Петя! А у меня луноход!

— Ого, — сказал дядя Петя, уставившись на Славу, — военные в городе! Тащ адмирал, какими судьбами в нашу гавань? На постой или так — абордажная операция?

— Петрович! — вроде как строго, но подозрительно ласково прикрикнула Маша.

— Я капитан-лейтенант, — поправил Петровича Слава, — в гости зашёл.

— Надо же, — подбоченился Петрович, — экий гусь, а всего лишь капитан-лейтенант!

— Петрович! — и Маша пнула дверь ногой, не сильно, но настойчиво. — А ну-ка прекрати мне!

— Тоже мне, командирша нашлась! — фыркнул Петрович, но дверь закрыл.

— Он хороший, правда, — шепнула Маша на ухо Славе, — ты не обижайся. Он выпивает, но порядочный и помогает нам всё время. Одинокий — скучно ему, вот он и цепляется к тебе, ты не обижайся, ладно?

Славе было так приятно от этого шёпота в ухо и от того, что он чувствовал движение Машиных губ так близко, что, пожалуй, Петрович стал ему даже несколько приятен.

— А я и не думал, — Слава тоже зашептал Маше на ухо, — тоже мне, обидчик нашёлся!

— Ну вот и хорошо! Так, руки мыть и в комнату — мне на кухне не мешать!

Интересно, отчего она покраснела, подумал Слава, неужели…

Комнатушка была и вовсе крохотной: справа от двери стоял шкаф до потолка, потом диван, напротив и наискосок от него, ближе к окну — стол с зеркалом, за столом упиралась в подоконник тумбочка с радиолой, над тумбочкой висела книжная полка, а напротив и от дивана до стены — уголок Егорки, судя по игрушкам, вроде как сложенным в кучки различного объёма.

— Поможешь мне, Слава?

— О чём речь, Егорка! А что делать будем?

— Испытывать луноход! Бери вон те книжки, бери-бери, те мама разрешает, а я вот тут кубиков… наберу и пойдём препятствия строить!

Луноход справлялся отлично — ездил по горам из книг, двигал кубики и маневрировал по лабиринтам из пирамидок и солдатиков. Из кухни скоро вкусно запахло котлетами и Слава, ползая по полу начал мысленно уговаривать живот не бурчать и не выдавать его сегодняшнее меню — кофе на завтрак и кофе с сигаретой на обед.

— Мужчины, — крикнула Маша с кухни, — пять минут до ужина! Наводим порядок и снова моем руки!

— А строго тут у вас, да? — спросил Слава у Егорки.

Егорка пожал плечами — строгой мама не была, а к порядку он давно уже привык и не находил в этом ничего особенного. Мама никогда не говорила ему, что ей тяжело с ним одной, но вот подруги её любили по-вставлять эти посылы в свои воспитательные беседы с ним. Пока мама не слышала.

— Петрович, — крикнула Маша, когда все уселись за стол, — иди покормлю! Что ты там бурчишь, я не слышу?

Скрипнула дверь.

— Говорю, корсара своего корми, я сыт!

— Петрович! Иди, говорю, по-хорошему! Только штаны надень!

— Марья! А может, мне ещё и руки помыть скажешь, а? Нос, может, мне посморкаешь, а то я же, что, знаю разве порядки какие…

Егорка хихикал, Маша закатывала глаза, а Слава думал: взять ему три котлеты или ограничиться двумя и доесть с хлебом, чтоб не показаться обжорой. Есть-то хотелось. Хорошо ещё, что без Петровича не начинали и было время подумать.

Петрович мало того, что помыл руки, так ещё пригладил волосы во что-то типа причёски и облился одеколоном. Тельняшка была торжественно заправлена в тренировочные брюки (все в заплатках, как звёздное небо).

«Куда он сядет?» — подумал Слава.

— Да у вас тут и сесть негде, — оглядел крохотную кухоньку Петрович, — на вот, положи мне, я у себя поем. Зря только штаны надевал. Куда ты мне столько пюре валишь? Я столько за неделю не съем, мы же алкоголики, знаешь, едим как воробушки. О, каклеты! Широко живёте в наше непростое время!

— Так это Слава фарша вон сколько накупил!

— Ясно. Клинья фаршем решил подбивать!

— Иди, Петрович. Принесёшь тарелку потом — помою.

— Без тебя я тарелку не помою, можно подумать! Может, и штаны ещё мне заштопаешь вон, а то в люди выйти совестно?

— А то тебе их добрая фея до того штопала, а не я!

— Сварливая ты баба, Машка, как есть мегера. Смотри, флибустьер, согнёт тебя в бараний рог!

— Петрович!

— Я уж семьдесят лет скоро, как Петрович. Ладно пошёл, а то остынет. Приятного вам аппетита, товарищи господа!

— Такой языкастый он, да? — спросил Слава, когда за Петровичем хлопнула дверь.

— Не то слово! Это я ещё отучила его выражаться при Егорке! Он хороший, правда, жена у него умерла года три назад, вот он, с того времени совсем и сдал. А так он, знаешь, воевал тут где-то, у него наград всяких — пиджака под ними не видно. Потом метро строил. Обе комнаты остальные — их с женой, та, что посередине, так и стоит закрытая. Пусти, говорю ему, жильцов, деньги хоть будут, что там твоя пенсия? Не хочет. Егорка — локти! А так он и с Егоркой сидит, когда надо, и телевизор мы у него смотрим, и помогает, что тут починить или порядок навести. Пьет только много, но домой никого не водит. Жалко его, а не слушается — кол на голове теши. Егорка, не жди — котлета сама себя не съест. Слава — ещё подложить?

— Ой нет, Маша, так вкусно, что съел бы и ещё, но боюсь лопнуть! Спасибо. Ты сама-то и не ела почти ничего!

— Да я устала что-то, да и напробовалась, пока готовила. Я чаем потом с пряниками. Посуду в ванную, будьте добры.

— А чего в ванную? Вон же умывальник у вас.

— Слушай, течёт внизу там, как Ниагара, Петрович говорит, что не барское это дело — умывальники чинить, и вообще он электрик, а сантехника никак дозваться не можем.

— Ну-ка я посмотрю. Я инженер же, как ни крути! Фонарик есть?

Поковырявшись под раковиной минут пять, открыв и снова закрыв воду, Слава вынес вердикт:

— Десять минут работы, но прокладки нужны. Я бы завтра мог сделать. Какие у нас планы на эту замечательную субботу?

— Кино! — поднял руку Егорка.

— Музей! — подняла руку Маша.

— Мама, — не согласился Егорка, — я маленький, меня слушаться надо!

— А я — женщина, как ни крути, но мне уступать нужно!

— Ну это не честно!

— А что вы кипятитесь-то оба? С утра зайду — починю кран, потом в кино, а оттуда уж в музей, что за проблемы-то?

— Ну… как-то, может, неудобно…

— Маша, а как мне было неудобно с тобой вчера знакомиться, ты бы знала! Теперь твоя очередь, потерпи уж.

— Хорошо! — вскочил Егорка, — Мама, а спать не пора ещё? А когда будет пора? А это скоро? Ну тогда я с луноходом играть!

Слава помог Маше помыть посуду, они поговорили о том о сём, и он чувствовал, что пора уже идти, хотя страх как не хотелось. Но (и он этому даже удивился) и ничего более того, чтоб смотреть, говорить и слушать он более и не хотел. Нет, ну как, хотел, но не прямо уж чтобы невтерпёж. Так уютно было и спокойно, что уже и хорошо. «Уместно ли поцеловать её в щёку на прощание? — думал Слава, раскланиваясь до завтрашнего дня. — Нет, наверное, совсем рано ещё, надо подождать пока придёт время, но, чёрт, оно же ни разу ко мне не приходило, оно же только уходит. А, руку! Можно же просто поцеловать руку. И надо спросить, что это у неё за духи, но не сейчас, а потом, как-нибудь невзначай…»

* * *

Уйти сразу Слава опять не смог, хотя из парадной вышел решительно, что вполне логично — раньше усну (думал Слава) раньше наступит завтра, а ни о чём другом думать уже и не хотелось. Но в арке опять закурил: теперь-то он точно знал, где их окно, и вот оно горит полным светом, а вот, позже, когда сигарета давно уже закончилась — в полсилы. Маша, видимо, выключила свет и зажгла настольную лампу. Читает? Просто сидит и думает о чём-то? А может, обо мне? Ну не спит же точно. А что она читает, если читает? Уместно ли будет предложить ей своего Ко-нецкого или Ремарка? А если не читает, а думает, то о чём? Я не слишком тороплю события? Да нет же — я их вообще не тороплю, хотя несколько дней до конца отпуска можно было бы и поторопить, а то что потом? Зря не попробовал поцеловать — ну что такого в этом безвинном поцелуе в щёчку? Ничего, вот поэтому, видимо, и хорошо, что не полез, а то было бы… Так, стоп, я влюблён? Определённо. Как это произошло так быстро и почему? И что теперь с этим делать? Да, ладно, можно выкурить ещё одну сигарету и сойтись на мысли, что утро вечера мудренее, но мудрости как раз и не хочется, а чего хочется? Обнять, прижаться и целовать — определённо да. Везти с собой на Север? Из Ленинграда? Поедет ли? Нет, поднимет, наверняка, на смех, и как это, два дня знакомы всего, что за ребячество?

И полусвет погас в окне: всё — легла спать и стоять тут нечего. Слава бросил сигарету и ушёл. Уходя, не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, что Маша, отодвинув занавеску, выглядывает и видит его, уходящего. И увидев это, он не сутулился бы, а, расправив плечи, шёл бы, как настоящий морской офицер, но — он и так настоящий морской офицер. Подумаешь — плечи, как будто это что-то изменило бы в дальнейшем развитии событий. А, может, и изменило бы — кто сейчас разберёт?

* * *

Маша уснула не сразу и, скорее всего, из-за того, что, выглянув в окно (она и сама не понимала зачем — ну не думала же она, что он там стоит), увидела Славу. И увидев, удивилась, но не только удивилась, а ещё и обрадовалась, хотя сама точно и не поняла чему. Слава ей определённо понравился, но никакого огня в груди и слабости в ногах (как было в первый раз, с отцом Егорки) она не чувствовала, а что чувствовала и понять пока не могла. Да нет, наверное, могла, но не примеряла всё это на себя — вся её жизнь сейчас (и давно уже) была сосредоточена на Егорке, на том, что и её вина была в том, что с отцом его у них не сложилось и он давно уже не давал о себе знать, а Егорку это не то, что всегда, но мучило, и она это видела и старалась, старалась, старалась за двоих, а на себя времени и сил уже не оставалось. Правильно это? Ну нет, но порассуждать с подругами об этом она ещё могла, но делать так не хотела, хотя всем говорила, что хочет, но не может — нет сил. На самом деле, силы были, а вот желаний — нет. Она была довольно красива, хотя это мало волновало её, как и всех красивых людей в принципе. Знаки внимания, ухаживания и попытки сблизиться с ней, скорее, раздражали её — больше всего своей банальностью, неумелостью и неказистостью. А тут — Слава. И ведь не делал ничего особенного — просто вошёл в их жизнь так, как будто тут и есть его место. Не спрашивал (хотя вид-то делал), не ходил окружными путями и не робел, а просто взял и встал вот тут вот, рядом. Откуда он? Кто он? Что дальше? Чёрт, а ведь уже за полночь, а завтра рано вставать — Егорка в садик вставал когда как, а на выходных — как будильник: семь ноль-ноль и вот он, тормошит уже и желает доброго утра. А как уснуть-то? А почему не уснуть-то? Что это так волнует? Да нет, не могла же я влюбиться вот так вот, с ходу и даже хоть бы и в морского офицера. Не могла и всё тут…

— Мама! Мама-а-а! Ну сколько мы будем спать? Ну когда вставать уже?

«Если не открывать глаза, то, может, даст поспать ещё минуток десять…»

— Мама, ну я же вижу, что у тебя глаз дёргается, ну ты не спишь же уже! День уже, вставай! И я есть хочу!

«И козырь под конец выложил» — Маша вздохнула и открыла глаза.

По оттенку серого за окном было видно, что никакой ещё не день, а самое что ни на есть раннее утро. Солнце-то во двор не заглядывало к ним почти никогда и только по цвету маленького клочка неба в верхнем левом углу окна (если смотреть лёжа в постели) можно было научиться определять время суток и погоду.

— Я к дяде Пете уже ходил, но у него только кильки в томате! — Егорка улыбался, рад был, что разбудил маму. — Да и Слава же скоро придёт!

Часы на стене показывали семь двадцать.

— Да не скоро ещё, на девять же договаривались.

Пришёл Слава ровно без одной минуты девять. Пахло от него морозом.

— Там зима началась? — понюхал рукав его шинели Егорка.

— Ну почти, немного подмораживает и ветер холодный, а вот снега нет.

— Ты пахнешь, как Дед Мороз. Я думаю, что дед Мороз вот так должен пахнуть.

— Ты меня раскрыл, Егорка! Я — он и есть! Но, пока нет Нового года, притворяюсь моряком!

— Смешно, у тебя даже бороды нет, какой из тебя Дед Мороз?

— Безбородый, значит!

— Завтракать будешь? — Маша взяла у Славы шапку и перчатки.

— Нет, давай кран сначала, а потом уже посмотрим, что по времени будет выходить.

На кухне Слава снял тужурку и на секунду задумался.

— Я что-то не подумал с собой переодеться взять. А полуголым как-то неудобно.

Маша посмотрела на выглаженную кремовую рубашку и подумала, что полуголым было бы и неплохо, но вслух говорить этого не стала, хотя почувствовала, что немного краснеет.

— Петрович! — крикнула она в коридор, — а дай Славе майку какую почище, будь так любезен!

— А может на него комнату свою сразу переписать, чо так издалека начинать-то? — Петрович пришаркал на кухню, но майку принёс: когда-то ярко-синюю и с эмблемой олимпиады восьмидесятого года, а теперь застиранную почти до белизны.

— Да он нам кран чинить будет на кухне, что ты бубнишь опять!

— Кран на кухне? Ну ты погляди, каков жук! Всё, Машка, считай хана тебе, знаю я эти приёмчики!

— Петрович!

— Петровичай, не петровичай, а пропала ты девка, как пить дать! Потом, посмотришь, в кино тебя поведёт, да в ресторацию какую, а потом уже и целоваться полезет и всё, считай, как муха в паутине ты — сколько не рыпайся, а свободы больше не видать!

Слава прыснул смехом из-под раковины.

— О! — Петрович поднял палец вверх, — Петрович прав! Слушайся Петровича!

Маша села на табуретку и подумала: а какого, собственно, чёрта?

— А на кой она мне, та свобода? Может, и надоела уже хуже горькой редьки.

— Дык я разве же против? Я же о том, что приличные ведь люди ходили, а тут этот… гусар. Погубит тебя, Машка, попомнишь мои слова!

— Так, так, так! А вот с этого места поподробнее, я попросил бы, — Слава выглянул из-под раковины, — что за люди, насколько приличные и в каком количестве?

— Да, — поддержала его Маша, — мне тоже было бы ужасно интересно это послушать!

— Ой, вот набросились на больного старика! Ну приврал немного, для яркости, чего смотрите, как сычи на болото?

— Да ты, Петрович, врёшь как сивый мерин!

— Я пью как сивый мерин, а вру иногда, чтоб жизнь вам малиной не казалась. И вообще, Машка, иди вон с Егором «Утреннюю почту» смотреть, мы тут без твоих женских чар с краном справимся.

— Славон, — заглянул Петрович под раковину, когда Маша, хлопнув его полотенцем по спине, вышла, — пи-сят грамм будешь?

— Петрович, ну ты что! Мне же ещё гражданских в кино вести и в музей!

— Тогда я сам, если ты не против.

— А открой-ка кран мне заодно. Нет, подкапывает ещё — закрывай взад!

— Ты, Славон, на меня не обижайся, — Петрович чем-то позвякивал, а потом булькал и крякал наверху, — я против тебя лично ничего не имею. Парень ты, вроде как, ничего. И Машке мужик нужен, это и сове понятно, но вот после того своего, отца Егорова, как она убивалась тут, ты себе не представляешь. Как тень ходила, потом выкарабкалась кое-как, недавно вот совсем, а тот, как разошлись — ни слуху тебе, ни духу, ни алиментов. Козёл, короче. Ты, Славон, не козёл же? Ну я вижу, что не козёл, но Машку ты не обижай мне. Я, Славон тут-то тебе не опасен, но если что, то на том свете найду тебя, и спуску не дам, и черти тебя не спасут. Я в морской пехоте всю войну от сих до сих! Сорок пять минут в заливе плавал в декабре, как с катера смыло, все думали сдохну, а я вон тебе — живее некоторых живых. А так ты решительнее с ней, она баба хорошая, но малахольная мальца, так что ты, со всем пролетарским напором, — раз её и на матрас!

— О чём вы тут? — вернулась Маша, — Эй, вы что, пьёте, что ли?

— Я — нет! — крикнул из-под раковины Слава.

— А я у тебя разрешения забыл спросить! Понял, Славон, как надо-то?

— Да понял, понял! Открывай кран!

Слава вылез наружу.

— Всё стало лучше, чем было! Пользуйтесь, на здоровье!

— Ну я пошёл тогда, раз мужская сила тут теперь за ненадобностью. — Петрович вышел.

— Так о чём вы тут, если не секрет? — спросила Маша, подавая Славе полотенце.

— Да какие секреты? Учил меня Петрович как охмурить тебе половчее.

— А оно тебе надо?

— Маша, ну очевидно же, что надо.

— Ладно. Ну и как? Научил?

— Ага, теперь точно не уйдёшь из этих лапищ, Мария!

— Это мы ещё посмотрим. Вячеслав, а ты, прости меня, но понимаешь же, что у меня ребёнок?

— Да ладно? А где ты его прятала всё это время?

— Да ну тебя!

— Маша, собирайтесь — у нас сеанс через час.

— А билеты возьмём?

— Я взял уже, Маша, ну что за приличные люди до этого за тобой ухаживали, я не понимаю? И где ты взяла их в культурной столице?

— Котлеты в холодильнике, поешь, пока мы собираемся. Ухажёр.

* * *

На улице и правда подморозило. Снега не было, но ощущение было такое, что он вот-вот пойдёт — им почти что пахло в воздухе. И высушенный морозом город был не мокрый, что уже хорошо, и ветер, дувший с залива (это им сказал Слава) был холодным и свежим — люди кутались от него в шарфы и натягивали шапки поглубже, побыстрее стараясь заскочить на станцию метро или в магазин.

День прошёл замечательно, и было непонятно, как он мог так быстро кончиться. Сначала в кино, на мультфильмах, а потом в музее всем троим было весело и уютно, Слава много шутил, Маша много смеялась, а в музее Слава так и вовсе поразил её своими знаниями о художниках и обстоятельствах сюжетов картин. Вечером, в кафе, все с аппетитом ели (до этого перекусывали на ходу пирожками) и Егорке взяли вот такенное мороженое. Там же, в кафе, Маша со Славой заметно погрустнели, но когда Егорка спрашивал их, чего они такие кислые, сказать ничего не могли, а только отнекивались и натянуто улыбались, и Егорка удивлялся, но потом уже, когда вырос и вспоминал эти дни, понимал, что они уже тогда жутко не хотели расставаться, что удивительно — ведь пару дней всего, как знакомы.

— Зайдёшь? — спросила Маша, когда Слава провожал их домой.

— Хотелось бы, да. Чаю, например, попить.

— Мы же только что в кафе пили, — удивился Егорка, — и что вы находите в этом чае такого?

Почти стемнело, уже зажглись фонари. Снег, которого ждали весь день, наконец, начал робко сыпать с неба и украшать город торжественным белым.

Егорка милостиво разрешил Славе читать ему сказки, пока мама готовит чай и сама готовится к этому самому чаю. Чего там готовиться, Егорка не знал да и не думал об этом, но Слава ему уже определённо нравился, и он сам бы готов был попросить и попробовать как это — засыпать под голос не мамин, а другого человека, статус которого был ему не понятен. Но что хорошо в детстве, так это то, что слово «статус» вовсе неизвестно, а решение принимается на другом уровне, не таком расчётливом, но более честном — приятен тебе человек или нет.

Уснул Егорка быстро, и они потом закрыли на кухне дверь, чтоб не мешать ему спать разговорами, и говорили, наконец, долго и ни о чём, но настолько естественно, что Слава, как-то невзначай оказался рядом, а не напротив и даже осмелился касаться Машиной руки и строить какие-то планы вслух. Он рассказывал ей, где живёт и как у них там вообще всё устроено, — практически без цивилизации, но, зато с особыми, крепкими отношениями между людьми, с безграничным доверием и таким уровнем взаимопомощи, о котором здесь, в больших городах давно уже позабыли и не то, что позабыли, а даже и мечтать уже не умели. Маша, неожиданно для себя, живо втянулась в этот разговор и даже примеряла ситуацию на себя и Егорку, хотя зачем она это делала, было решительно непонятно — ну не звал же её Слава с собой. Или уже звал? Вот поди тут разберись, а, если и позвал бы, вот прямо сейчас, касаясь её колена своим, как бы случайно, что она ответила бы? Согласилась бы или нет? Как принять решение в такой ситуации? Как будто хуже уже быть всё равно не может или, а вдруг станет так хорошо, что и не снилось? Здесь всё-таки, жизнь как-то да наладилась, есть работа, есть привычный уклад и нет, не перспективы, конечно, а какое-то понимание того, что будет дальше: не очень надолго, но на несколько лет вперёд так точно. Могло бы быть лучше? Да уж точно, но. Могло же ведь быть и хуже, а вот не стало. Стабильность — штука затягивающая, особенно если тебе уже совсем не двадцать лет и ребёнок. А ещё это его колено и ладонь, периодически трогающая её руку — отчего вот это так волнует?

— Извините, — нарочито вежливо прервал их Петрович, заходя на кухню, — что мешаю вам ебаться, но мне нужно снотворное, а то никак не уснуть.

— Петрович! — Маша от возмущения даже бросила в него чайной ложечкой. — Ну как не стыдно?

— Мне-то? — искренне удивился Петрович. — А никак вообще.

— Мы тут чай пьём и разговариваем, а не то, что ты себе думаешь! — вступил Слава.

— Да? Ну и дураки. Эх, да я бы на вашем месте всю мебель тут уже переломал! Ничего вы, молодёжь, в жизни не смыслите! Пока вы тут чаи распиваете — жизнь-то, как сквозняк, мимо вас пролетает, очнётесь потом, а поздно, да назад не вернуть! Машка, где мерзавчик-то мой? Опять спрятала?

— В той вон тумбочке стоит. Не трогала я его.

— Славон, — Петрович наклонился к Славе и вроде как зашептал, — я ключ от средней комнаты на косяк сверху положил. Если что, там и диван имеется, и одеяло, или как там у вас сейчас это происходит? Мы-то и на газетах могли, а вы сейчас что — изнежены цивилизацией, хрен вас поймёшь. Только это, Славон, сильно там не пыхтите, я человек пожилой и даже после мерзавчика сплю чутко!

Маша густо краснела и прятала глаза. Слава тоже краснел, но что делать-то: он же тут мужик, ему и выкручиваться.

— Петрович, ты иди, мы тут разберёмся, ладно?

— Ладно, — Петрович вышел, закрыл за собой дверь, но снова открыл, — пожалуйста, если что!

Дальше разговор уже не клеился: как будто на кухню завели слона и, хотя разговоры шли совсем не о нём, но не замечать его было уже невозможно. И прервали их на разговоре о богатстве тех краёв, где Слава служил, грибами и ягодами, и продолжили было они говорить о них же, но Слава думал, что, ну, может, и попробовать, ну а вдруг и это же очевидно, что он не просто так, на раз, а с серьёзными намерениями, ну, а если не выйдет, то тогда всё — кранты и полный провал, и лучше да, прямо сейчас уйти, потом уже как будет, так и будет, в любом случае, разовое удовольствие — это не то, чего ему сейчас хотелось больше всего. Хотелось, да, но спугнуть было страшнее. А Маша так и вовсе запаниковала, хотя вида и не показывала: вот что ей делать, если он начнёт вот это вот самое? Только бы не начал!

А Слава и не начал. Скомкав разговор до, вроде как, логичного завершения, посмотрел на часы и засобирался. Хотя так хорошо, что и не уходил бы, но пора уже и честь знать. Спасибо тебе, Слава, подумала Маша, и сразу как-то отлегло, хотя вот эти вот его руки и коленка, и как он смотрел — нет, не устояла бы, а потом корила бы себя и жалела. Ну неизвестно, конечно, но — наверняка.

Одевшись и немного помявшись у двери, Слава спросил:

— Ну так я приду завтра?

— Странный вопрос, а как ты собираешься ухаживать за мной не приходя?

— Об этом, пока, лучше не думать! Будет время, подумаем и об этом.

Слава аккуратно, будто драгоценную вазу, взял Машу за плечи и поцеловал в щёку, а потом, сразу же в шею и вдохнул её запах.

И вот что мне делать, — подумала Маша, — ну почему не в губы? Вот как мне ему ответить? И, не придумав ничего лучше, провела ему ладошкой по груди, а потом долго ещё стояла в прихожей и думала, а как надо было: так, как она сделала или по-другому, так, как хотелось?

Маша убралась на кухне, долго умывалась и, ложась в постель, выглянула в окно, ничего, собственно, в нём не ожидая увидеть. Но Слава стоял в арке и, заметив её, помахал рукой. Как-то по-детски, но, с другой стороны, а что ему ещё было делать — и Маша послала в ответ воздушный поцелуй, тут же задёрнув шторы и потом, лёжа в кровати, всё думала: стоит он ещё или ушёл и как бы посмотреть так, чтоб он не заметил. И почему он ушёл? И зачем я ему поцелуй послала, а не позвала назад? Глупо всё выходит или не глупо? На этом она и уснула.

* * *

Остальные дни до конца отпуска пролетели, как книжные страницы, сдуваемые ветром: первая ещё видна, а остальных не угадать сколько: то ли две, то ли восемь. В воскресенье сначала решили было никуда не идти и играли в лото, но потом Маша спохватилась и выгнала Славу с Егоркой из дома для того, чтобы сделать уборку и постирать. Они погуляли там и сям, похлюпали первым жидким снегом под ногами, зашли в магазин и через пару часов вернулись домой. Маша уже полоскала бельё.

— Мы есть хотим, — с порога заявил Егорка.

— Ты оставь бельё, я потом выжму, — добавил Слава. Неспешно поужинали и Егорка убежал к Петровичу посмотреть телевизор, пока взрослые будут возиться с бельём — делать ему там нечего, а наблюдать за всем этим не больно то и интересно. Слава работал со знанием дела — отжимал быстро, ловко перекидывая на предплечье отжатые части простыней и штор. Заметив, что Маша за ним наблюдает, подмигнул:

— А ещё я и на машинке вышивать умею!

— Вот уж не думала, что ты и в стирке спец.

— А как ты думала, я живу? Приходящая прачка мне бельё стирает? Сам, всё сам — и не хотел, да научился!

— А я как-то и не подумала, как ты живёшь… А как ты живёшь, Слава?

— Нормально живу. В общежитии офицерского состава — я же холостяк, и квартиры мне не положено. Весело, в общем.

Слава неожиданно выпрямился и опустил руки. С по-луотжатой наволочки на пол потекла тонкая струйка воды.

— Теперь-то не весело будет, Маша. Что-то сейчас вот только дошло.

И он посмотрел на неё, и она подумала, что нужно его как-то подбодрить, что ли, поддержать, но как — не понимала и, мало того, что не понимала, но неожиданно и сама почувствовала укол тоски, которой ещё не было и быть не могло, но которая напомнила, — здесь, мол, я, всё нормально Маша, просто жду и слёзы, которых ещё не было тоже, но вот они точно зарождались сейчас где-то внутри.

— А я ведь влюбилась, Слава… — сказала Маша и испугавшись, что сказала это вслух, ойкнула и сделала шаг назад.

Слава застыл и даже открыл рот, а потом взял Машу за руку, притянул к себе, бросил мокрую наволочку на пол и, обняв, поцеловал. Халат на спине сразу намок от его руки. Ну и ладно, думала Маша, зато можно будет потом сказать, что дрожала я именно от этого и наволочка упала прямо на ноги и, боже, у меня полные тапки воды! Кому сказать? Но Маша боялась упустить эту мысль и держалась за неё, чтоб совсем не поплыть, а целовался он хорошо….Ну было хорошо и наверняка же от этого.

Губы её были мягкими и тёплыми, и Слава целовал их и целовал — сначала осторожно, а потом, когда она начала отвечать ему, увлёкся и даже, сразу не поняв, один раз её слегка укусил.

— А ты чего тогда застыл в ванной? — спросила Маша ночью, лёжа в средней комнате на Славиной груди.

— Когда?

— Ну… когда я сказала это…

— Что это?

— Что люблю тебя.

— Слушай, растерялся. Так неудобно стало, я же мужик, вроде как, первый должен сказать и планировал, да, а тут… так неожиданно… А потом как-то повода не было, ну знаешь, вот мы целуемся и так не хочется останавливаться и словами всё это пугать, а потом затмение какое-то, и уже ужинаем сидим, и как вот — ты говоришь, Слава, передай соль, а я говорю, держи Маша, я тебя люблю? И, кроме того, время-то упущено, надо же как-то всё это построить так, чтобы торжественно, что ли, или, не знаю, запомнилось потом тебе, понимаешь?

— Понимаю. А ты любишь меня?

— Да.

— Ну скажи просто так, а потом, как случай подвернётся, скажешь торжественно.

— Я люблю тебя, Маша.

— Жаль, что тебе надо уезжать, Слава. Я так не хочу.

— Я писать тебе буду, и ты мне пиши, а потом я прилечу к Новому году на пару дней, договорюсь там и потом опять будем писать, у меня выход в море после будет, месяца на три — вот тут ты должна будешь перетерпеть, а потом снова отпуск, мы поженимся, и вы со мной поедете. Поедете же?

— Погодите, Вячеслав, — Маша привстала на локте и посмотрела на него сверху вниз, — так вы меня сейчас замуж позвали? В такой вот мало торжественной обстановке? Без коленей и цветов?

— На колени-то я могу встать, — Слава дёрнулся было, но Маша его не пустила, — с цветами-то вот, конечно, загвоздка. Пойдёшь за меня замуж? А цветы я потом донесу, ты не беспокойся…

— Да, именно о цветах я больше всего и беспокоюсь. Как вы проницательны, Вячеслав, просто спасу от вас нет!

— Так пойдёшь?

Маша вздохнула и легла обратно.

— Не знаю, я девушка порядочная, должна же подумать.

— Логично.

Помолчали пару минут. На стене тикали часы, и где-то вдалеке были слышны гудки машин. Оба смотрели в окно, которое было чернее стен и их отражения, призрачные и с размытыми контурами, лежали там и смотрели на них в ответ.

— Ну как, подумала?

— Подумала.

— И каким будет твой положительный ответ?

— Положительным.

— В смысле, да?

— А это для тебя положительный ответ?

— Да.

— Точно?

— Точнее не бывает. А что за вопросы?

— Слава, ну мало ли, может, ты из приличия предлагаешь, знаешь, а сам не дышишь, и отказа моего ждёшь, и думаешь: хоть бы, хоть бы сказала «нет».

— Повезло тебе, Маша, что я обижаться не умею.

Везучая ты.

— А так бы что?

— Обиделся бы. Что.

— И замуж бы не стал больше звать?

— Стал бы. Но обиженно.

— Я как-то без боя сдаюсь, вроде бы? Нет? Я не должна поломаться как-то или что там ещё принято в таких случаях?

— Не-е-ет, что ты. Это — пережитки прошлого.

— Ну тогда я согласна. А мы сможем? Я в том смысле… Как ты думаешь, у нас получится?

— Конечно, Маша, получится. Ты в надёжных руках и никуда из них не денешься!

— Убери руку с моей задницы.

— В смысле?

— В смысле щекотно, я сейчас смеяться начну и Петровича разбудим.

— Ага, — сказал Петрович из-за стенки, — именно смехом-то вы меня и разбудите!

Ушёл Слава под утро, к открытию метро, когда Маша засобиралась к Егорке — им не хотелось явно показывать, что Слава ночевал тут. Правда далеко он не ушёл и через час вернулся (для Егорки просто пришёл), чтоб проводить их в садик и на работу. Остальные дни были ли, не были, но промелькнули, как один миг, и в первый раз они расстались надолго.

* * *

— …и вот я думаю: раз на «Лебедином озере» она явно засыпает, хоть спички в глаза ей вставь, а то перед людьми неудобно, а если и не спит, то с таким видом сидит, ну только что семечки не щёлкает, — то опера, очевидно, не вариант. А свожу-ка я её на спектакль. Смотрю, значит, афиши и — опа, в Малом драматическом дают «Пиковую даму»! Ха, думаю, ну Пушкин, ну сукин ты сын, — опять приходишь на помощь жаждущим женских ласк особям, типа нас с тобой! Беру билеты — идём. Там я монокль ей, программку, все дела, в антракте — буфет, эклеры, ей — шампанского, себе — «араратика». Вот он, горжусь собой, каков я прынц прямо, — женщине перед спариванием культурный уровень поднимаю, предварительно ласкаю её балетом и классикой, а не тупо по ресторанам! И вот. Дело за середину, смотрю: как-то нервничает она, елозит по креслу. Что, шепчу, мон амур, вас так тревожит, смею ли я спросить? А она мне: больно уж за Германна волнуюсь, повезёт ли ему? В смысле, говорю, как это? Я, понимаешь, что думаю за тонкие материи такие, как это … ну… не может же она не знать вот этой вот истории? Ну кто не знает, чем там всё закончилось? Ну серьёзно? Белого медведя на полюсе спроси — и тот ответит, чем всё кончится! А она, говорит, да как же вам не интересно, чем там всё кончится! Экий вы, добавляет, бесчувственный человек! И тут я, Слава, понимаю, что вот и сиськи у неё с мою голову размером каждая, и вот бёдра там, и глаза с вот такими ресницами, и ланиты, и коса до жопы, и чем там они ещё нас привлекают, а всё тает в моих глазах и какой-то дымкой отчаяния покрывается! Ну вот как её это… того? А? А поговорить потом? Или что, бежать сразу после спаривания? Аллё, Славик, да ты слушаешь ли меня?

Недавно проехали Свирь, и за окном мелькала уже Карелия. Поезд шёл быстро и чем дальше уходил от Ленинграда, тем больше снега было за окном. Деревьев уже не было так жалко — они стояли не голые, унылые и застывшие от холода, беспомощные и никому не нужные, а, как степенные матроны, укутавшиеся в толстые снежные шали, просто отдыхали до весны. В купе они были вдвоём и млели от жары, глядя на царство зимы и не видя, а только чувствуя холод. И чем было ещё заниматься, как не рассказывать? Но Слава сидел напротив Миши, смотрел в окно на мелькающие километры, и чем дальше, тем больше тух.

— Чайку, молодые люди? — в купе заглянула проводница. — Или, может, покрепче чего?

Вагон ехал полупустой, и проводница откровенно скучала. Не сказать, что пожилая, но в годах и, видимо, давно в проводницах. Может (кто её знает), на что-то и рассчитывала, но Слава с Мишей — точно нет. Особенно Слава.

— Спасибо, мадам, вы так любезны, что хочется попросить у вас книгу для отзывов и похвалить вас в ней, непременно стихами!

— Ой, ну вас! Вам лишь бы смущать бедную женщину! Так нести чай или как?

— А несите! Гулять так гулять! Только вот эти вот стаканчики заберите сразу, благодарю! Слава, так что — слушаешь?

— Слушаю, Миша, слушаю. Но не сказать, что вот прямо слышу, — Слава хмыкнул, вроде как засмеяться хотел, да не вышло.

— А вот провожала тебя с ребёнком — это Маша твоя и есть?

— Нет, это её двоюродная тётя из Саранска приехала, чтоб меня проводить! Миша, ну честное слово!

— Да ты не возбуждайся, друг, я же так, для перевода разговора в нужное тебе русло. Связки леплю. Слушай, ну красивая, да. Плакала прямо, я видел, когда отъезжали. Любовь прямо у вас?

— Жениться буду, Миша.

— Жениться? Жениться — дело хорошее. А что? А чего бы и не жениться! Род надо же продолжать? Надо! Опять же в гнезде твоём уют кто тебе наведёт, если не жена? Опять я? Свидетелем-то меня хоть возьмёшь?

— Да какая разница? Если хочешь…

— Та-а-ак. Так, так, так, — Миша подсел к Славе и обнял его за плечи, — друг, не кисни! Я вот вижу прямо, как ты на глазах меньше становишься, дышишь… дышишь даже не так. Тоска?

— Тоска, Мишка, она самая. Как пережить это? Напьёмся?

— Можем и напиться, но я, брат, вот что тебе скажу — потом ещё хуже будет. Тоска — дело тонкое, и подход к ней нужен соответствующий, аккуратный. Слушай сюда, дядя Миша тебя сейчас научит. Тоска, Слава, так просто не отступит, чем ты её не заливай. Вот тут вот (и Миша похлопал Славу по груди) жить теперь будет, так что выход у тебя один — привыкай. Вот здесь вот она у тебя рану сделает, на душе, прямо и в неё влезет и вот, когда влезет, сильно грызть перестанет и начнёт так только — зудеть, раздражать будет, но привыкнешь. Потом уж можно и напиваться, а до тех пор — терпи.

— Тяжело, Миша, непривычно даже. И не первый раз влюбился ведь, а вот тяжело так ни разу и не было.

— Ну чем тебе помочь, друг?

— Ничем мне, друг, уже не помочь. Эх, когда вот, думал я раньше, любовь придёт, вот это вот «чего же боле», а тут пришло и, Миша, хоть волком вой!

— А ты и повой, чего — Карелия же: где выть-то, как не тут? Смотри вон, смотри — два часа едем и лес один непролазный, а тут, на тебе, два домика стоят! Как они живут-то в них, Слава, ты думал когда-нибудь? У них что, хлеб на деревьях растёт и зубы никогда не болят? И ты думаешь, что они никогда не воют? Да ладно ещё тут, — тут хоть пахнет ещё цивилизацией, а у нас? А у нас-то как они живут и, главное, зачем? А ты говоришь — любовь! Да на фоне такой вечной безнадёги — что твоя любовь, как не комариный писк!

— Ваш чай, молодые люди!

— Быстро вы!

— Стараемся! Сервис же!

— Это был сарказм, женщина! Когда у нас там Петрозаводск, не подскажете?

На вокзале в Петрозаводске Слава с Мишей побежали в буфет — еды с собой Мишина мама вручила полчемодана, но курицы и варёных яиц не хотелось, а хотелось чего-то для души, пива, что ли, или мороженого — поэтому решили сбегать и посмотреть что там к чему.

— Не бузят? — спросила у проводницы её коллега по соседнему, плацкартному, вагону, очевидно любуясь двумя статными офицерами.

— Что ты! Только чай дуют и умные беседы ведут! Даже не пристают.

— А к кому им приставать-то?

— Ой, да иди ты!

— Да что ты, обиделась, что ли?

— Да больно важная ты шишка, чтоб на тебя ещё и обижаться!

— Ну так обиделась?

— Да.

— Ну прости, подруга, с языка сорвалось, уж больно ты важная стоишь, как хозяйка с Медной горы, а не проводница. Захотелось тебя к нам, простым смертным обратно вернуть.

— Привет королевишнам! — мимо прошёл путейный рабочий с молотком. Рабочий был чёрный, как трубочист, дымил «беломориной» в углу рта, шёл вразвалочку, как матрос, и одновременно шаркал ногами, будто шёл на лыжах.

— Хоть кто-то королевишнами ещё называет, да, подруга? Да не дуйся ты, прям обиделась она!

— Да не дуюсь. Так, накатило. Что, хлопнем, как отъедем в царство вечной мерзлоты?

— А то! Кто мы такие, чтоб традиции нарушать. У меня два армянина едут, всё на коньяк зовут, так я с ними и приду. О, глянь, твои офицерики обратно бегут, с мороженым. Детский сад, честное слово.

— Слушай, а у вас было хоть? — Миша доел мороженое первым.

— Что было?

— Ну… ты понимаешь… это самое…

— Это самое — что?

— Ну вот это вот, то самое то!

— Миша, я тут слёзы лью про свою любовь, а ты всё об одном!

— Да как об одном-то? Я же и про любовь спросил и про свадьбу. Это так, ну просто…

— Миша, ну вот всё у тебя к одному сводится! У нас всё не так, как у тебя, понимаешь?

— Нет. Слушай, ну у тебя же нет никого ближе меня. До тошноты вот ты же мне близок, и живём мы вместе, и на лодке, и в общаге, в баню там ходим, из одной кастрюли едим, я для тебя что хошь вот — про всех своих рассказываю…

— Она не такая, Миша!

— А какая? Поперёк у неё? Или ты не проверял? Ну так и скажи, я же что — я же ничего, я вот тоже, знаешь, может, Машу себе такую ищу и каждая из моих может ей оказаться. Мы как сапёры с тобой — неизвестно на каком шаге подорвёмся, просто я более везучий… Ну или ты. Тут сразу и не поймёшь!

— Да ну тебя.

— Дурак, ещё ты забыл добавить.

— Я этого не говорил.

— Ну так было?

— Отстань.

— Не было, значит. Понятно.

— Что тебе понятно, Миша? Такой ты знаток, по «было — не было» определяешь, можно подумать. Эксперт.

— Да если бы, Слава, если бы. Может просто завидую тебе — не думал об этом?

* * *

Первой от Славы пришла телеграмма.

— Пляши, Машка! — встретил их с Егоркой вечером Петрович.

— А можно я? — спросил Егорка.

— Можно и ты, а можете и вместе!

— Петрович, отдай.

— Ты меня глазами этими коровьими не бери — и не такие я видал. Давай, давай!

Петрович помахал телеграммой, и Маша ловко выхватила её из его рук.

— Так, значит, вы со стариками, да?

Он что-то ещё говорил, но Маша не слушала — сняв шапку, села на подставку для обуви и раскрыла листок.

«Письмо выслал тчк пока дойдёт зпт решил телеграммой тчк доехал хорошо зпт люблю зпт скучаю вскл»

Егорка сидел на полу и стягивал бурки. Пальтишко, шапка, шарф и рукавички уже валялись на полу: раздевался Егорка уже сам, но до вешалки не доставал.

— Что там, мама?

— Слава пишет, что доехал хорошо.

— А почему он нам пишет? Мы за него волнуемся?

— Ну… мы же познакомились с ним и… ну… подружились…

— Он папкой моим будет?

— …

— Ну я не против. Он мне понравился.

— И мне, — добавил Петрович, — я тоже за.

— Чтоб он был твоим папкой? — удивился Егорка, — Мама, ну что ты, плачешь, что ли?

А Маша, всплакнув немного на вокзале (думала, что никто не видит), с тех пор держалась. Даже ночью, когда никто не видит и, вроде как, можно было бы (и хотелось), но вот чего реветь? Ну не на войну же проводила, правильно? Расстались, подумаешь. Не навсегда же. Вот если бы навсегда, то тогда можно было бы, а так реветь — только беду кликать. И привыкла уже, настроилась, а тут словно голос его услышала и не удержалась.

— Всё хорошо, Егорка, — она обняла сына и уткнулась носом ему в шею, — всё хорошо, я так просто, устала, сейчас пройдёт.

— Одно слово — бабы! — резюмировал Петрович и принялся развешивать Егоркины вещи.

Первое письмо пришло вскоре за телеграммой. И, когда Маша распечатывала конверт, из него на пол выскользнуло фото. Егорка подхватил его и рассматривал, пока мама читала. На переднем плане были двое мужчин — Слава и ещё один, незнакомый, оба в белых рубашках с погонами (шестнадцать — сосчитал Егорка все звёздочки) стояли, обнявшись, и улыбались в камеру, а сзади, за ними кто-то дурачился и показывал язык, но был он не в фокусе и видно его было плохо.

— А кто это со Славой? — спросил Егорка маму,

Мама глянула мельком (ещё читала письмо):

— Он пишет, что это его друг Миша. Они вместе служат и живут в одной комнате в общежитии — он у него и гостил, когда с нами познакомился. Ты смотри, а они похожи, да?

Они и правда, можно было подумать, что братья: оба высокие, худощавые, с тёмными волосами, блестящими глазами да ещё и одинаковая форма — почти и не различить, если не знать одного из них поближе.

В письме Слава писал, что ужасно скучает и как жаль, что у них нет телефона (на следующий день Маша уговорила Петровича, как ветерана, подать заявку на установку, и заявку приняли, но установили нескоро), так хочется голос её услышать, и кажется, что от этого стало бы легче, а ещё он собрал им посылку из своих запасов и на днях вышлет, и уже ждёт письма от Маши, а его всё нет и нет, но он понимает и не торопит, ясно же, что дела, заботы и жизнь вообще, и надо же отдыхать Маше, но, всё-таки, если она напишет, то будет просто замечательно, а ещё, если это возможно и удобно, может, у неё фото есть, а то он видел, что есть, и хотел было украсть, но потом стало неудобно, а просто попросить забыл, вернее, вспомнил, но было уже поздно. И ещё, конечно, он писал про любовь и про то, как всё-таки ему повезло, что они встретились.

Ну вот чудной, подумала Маша, как бы я тебе написала, если я и адреса твоего не знаю? И села писать ответ. Первое письмо показалось ей скучным, и она его порвала. Во втором, перечитывая, нашла три грамматических ошибки, и одну удалось исправить незаметно, а две другие превратились в помарки, и пришлось всё переписывать, потом, пока переписывала, пришла в голову ещё одна мысль и в итоге ответ её, который она планировала отправить назавтра, растянулся на три дня. Как раз пришла посылка от Славы.

Распечатывали все вместе: Маша, Егорка и Петрович, у которого был гвоздодёр, а потом он и остался — не чужой же.

В посылке были: игрушка для Егорки (набор революционных матросов), стопка шоколадок, несколько банок икры, вяленая вобла (если сами не едите, то отдайте Петровичу, а, если едите, то поделитесь — инструктировала записка, вложенная в посылку), сгущёнка, ещё какие-то консервы и пакет конфет.

— Всё ясно, — сказал Петрович, — подводник он у тебя.

— Откуда тебе это ясно?

— Ну сама на набор посмотри: или подводник, или на складе где приворовывает. Но рожа у него приличная, на крысу не похож. Значит, — подводник. Я тебе говорю.

* * *

— Маша твоя? — Миша заглянул сверху вниз на фото, — дай погляжу.

Слава сидел на кровати и читал письмо. Они только что пришли со службы, и Слава только разулся, снял шинель и расстегнул китель, и уселся читать — ждать больше не было сил. Миша же переоделся, сходил умыться и поставил греться суп на плиту.

— Да она вообще красавица у тебя! — Миша рассматривал фото — Как тебе так подвезло-то? И эти (Миша показал грудь) такие ого!

— Миша! Фу! Дай сюда фото! Одно у тебя на уме, пошляк!

— Вот уж совсем и не одно, но и это — в том числе! А чего сразу пошляк-то, ну ты вот и внимания не обратил на это ни разу, да?

— Ну при чём тут это?

— А что тут причём? Характер у неё золотой? А ты его знаешь, характер тот? Сам-то втрескался за красоту, в том числе, и за сиськи, а пошляк — так Миша! Ну вы подумайте, какие мы все нежные тут, а? Суп-то будешь? Наливать на тебя?

— Наливай, но лучше не на меня, а в тарелку. Что там у нас гороховый брикет опять?

— А ты другого свари, раз тебе брикеты мои не нравятся! Я в него картошки даже накрошил — не суп, а наслаждение!

Ели сначала молча.

— Слушай, а пацан вот с ней — это сын её?

— Ну а кто? Понятное дело, что сын.

— И как ты к этому относишься?

— К чему «к этому», Миша?

— Ну что ребёнок у неё чужой?

— Что значит «чужой»?

— Ну то и значит, Слава, что не твой.

— Подожди, я вот сейчас плохо тебя понимаю, а как я могу к нему относиться?

— Слава, ты не заводись, я тебе сейчас объясню давай: ты можешь на него не обращать внимания, терпеть или, например, попробовать полюбить. Ты же сейчас по уши, это понятно. Но это же ребёнок, а не котёнок, ты же понимаешь, что он навсегда?

— Нет, блядь, Миша, я в детдом его сдать планирую!

— Но на вопрос-то ты мой не ответил, не думал об этом — признайся?

Слава отложил ложку:

— Не думал, да, но и думать не собирался. Он же её ребёнок — так? Так. А значит, если я её люблю, то и ребёнка её люблю, что тут думать? Да и парень он мировой — вот увидишь, вы с ним подружитесь!

— Да мы-то подружимся, в этом я и не сомневаюсь. Я про тебя спрашивал, но теперь спокоен, вижу, что психуешь, значит неравнодушен.

Миша отодвинул тарелку и встал.

— Тарелки тебе мыть! Во-первых, я грел, а во-вторых, морской закон — кто последний, тот и папа!

— Э, а доедать кто будет?

— Дедушка Ленин в обществе чистых тарелок, а я — сыт!

Миша взял с полки книгу и повалился на кровать.

— Тем более, что ты вот с Машей теперь, тебе и посуду мыть в радость, а мне продолжать страдать от одиночества и ждать свою королевну неизвестно сколько! Пожалел бы меня… Друг ещё называется!

* * *

Дальше дни замелькали, как деревья в окне скорого поезда: к концу декабря готовились сдавать последнюю задачу и в феврале идти в автономку, и поэтому дни хоть отличались один от другого, но были так загружены рутиной, что, оглянувшись назад, было их и не различить. В следующий раз Слава с Машей встретились на Новый год.

* * *

Слава прилетел тридцать первого в обед и гордо сообщил, что вырвался на целых три дня и обратно полетит аж третьего с утра.

— На два с половиной выходит! — машинально поправила его Маша.

Она отпросилась с работы, не было сил ждать до вечера.

Шли от метро домой, и Маша обнимала его с одной стороны, а Егорка топал, держась за ручку чемодана, с другой.

— И то хорошо! Мишка выручил — отстоит за меня вахту второго, а то и вовсе на день только получилось бы! Надо, кстати, к маме его съездить, он тут подарки ей передал. А давайте сегодня и съездим?

— Да ты отдохнул бы сначала, поел, в душ сходил.

— В душ можно, да и поесть тоже. А отдыхать от чего мне? Я же педали в самолёте не крутил.

— А в самолёте есть педали? — удивился Егорка.

— А как же. Специальные такие, чтоб люди, которые хотят, могли из самолёта уставшими выходить!

— Шутишь? — не поверил Егорка.

— Шучу, Егорка! А ты Деду Морозу письмо писал?

— Писал.

— Сам прямо?

— Ну нет, мама помогала.

— И что попросил у него?

(Слава уже знал, конечно, но вида не показывал).

— Игру такую с машинкой, которая сама едет, а ты настоящим рулём управляешь!

— Ого! Надо же, до чего прогресс дошёл — и такое бывает?! Вёл ты себя хорошо, маму слушался… Думаю, Дед Мороз тебе пойдёт навстречу!

— Думаешь?

— Практически уверен!

(Слава выслал Маше деньги неделю назад: игра уже была куплена и спрятана).

Слава наскоро сбегал в душ (пока Маша варила яйца для оливье), потом они провели ревизию продуктов, сопоставили их наличие с меню и оказалось, что в наличии есть всё. Не откладывая на вечер, нарезали оливье и, не заправляя, чтоб салат не засопливел, убрали в холодильник. После усадили Петровича резать бутерброды, мазать их маслом и укрывать икрой (смотри, сказала Маша, чтоб красиво было, а то Дед Мороз подарка не принесёт) и отправились втроём к Мишиной маме.

Вилена Тимофеевна жила в Петроградском районе, в доме с чистой парадной, широкими лестничными пролётами в квартире из четырёх комнат, в одной из которых даже был камин. Приходу гостей она обрадовалась ужасно, свёрток с подарками от сына отложила, даже не взглянув, что в нём, и усадила всех пить чай, непременно с её булочками, она вот как знала, что они зайдут и булочки будут готовы буквально через пять минут.

В такой квартире (больше похожей на музей, если смотреть на неё детскими глазами) Егорка был впервые и ему было бы ужасно любопытно походить по комнатам и посмотреть повнимательнее. Наверняка же в этих бесконечных книжных полках от пола до потолка, загадочных шкафчиках, полочках с фарфоровыми статуэтками и в том вот массивном столе с зелёной лампой на нём, — столько всего интересного, что не пересмотришь за всю свою жизнь. От этого он ёрзал на стуле, невнимательно слушал взрослых и всё решал проблему — можно ли ему отправиться всё смотреть? А разрешения спросить стеснялся.

— Егорка, — наконец (как подумал, но не сказал вслух, за что себя потом похвалил Егорка) опомнилась Вилена Тимофеевна, — тебе, наверное, скучно с нами, да? Ты походи тут, посмотри, тут много всего интересного, не стесняйся — трогать и брать можно всё! Желательно, конечно, не бить и не рвать, но это ничего страшного, если случайно выйдет.

Егорка посмотрел на маму, та одобрительно кивнула и дальше, до их ухода, он не принимал участия в скучной взрослой беседе, а устроил себе настоящее приключение.

Мишина мама была очевидно рада гостям и скрывать этого даже не пыталась. Подробно расспросив, как там Миша, и посетовав на то, что никак она не доживёт, видимо, до того момента, когда он осчастливит её внуками и хоть какой-нибудь уже своей женой (да что вы, парировала она Машино робкое замечание, да какая там строгость с моей стороны, хоть бы уже и козу в дом привёл, я и то была бы рада, а уж если настоящую женщину!), искренне поздравляла Славу с Машей, что какие они молодцы и вот она прямо уверенна, что всё у них будет замечательно. И наказала непременно часто бывать у неё в гостях, вот пусть прямо Маша с Егоркой и сама заходит, пока эти оболтусы неизвестно чем там занимаются, вот прямо запросто берёт и заходит. Договорились, Маша? Нет, вот прямо запросто берите и заходите! Раньше у нас гостей знаете сколько тут бывало, пока Мишин папа был жив? О, тут такие вечера закатывали, что вы! Мишин папа был профессором, и известным в определённых кругах, но, только между нами, так и остался деревенским простачком, как и я, впрочем, и нам замечания даже делали, вы не поверите, но мы так любили, когда людей много в доме и помогать любили всем, и как счастливы от этого были! Боже, я как вспомню!

А потом как раз подоспели булочки, и они пили ароматный чай с сухофруктами (Мишин папа в Средней Азии одно время работал, так до сих пор оттуда шлют посылки и шлют) и маковыми булочками прямо из духовки. Спохватились, где Егорка и побежали его искать. А он, разложив на полу старинные карты, водил по ним деревянные кораблики и булочку принесли ему прямо сюда — прерывать своё занятие он отказался хоть ради булочек, хоть ради изюма и кураги.

— Ничего, ничего, я вам с собой дам! Ещё давайте по кружечке, а потом уже пойдёте, я понимаю, что вы торопитесь, ну чуть-чуть ещё, хорошо?

— А у вас один ребёнок? — спросила Маша.

Слава тихонько ткнул её ногой под столом, но не успел.

— Нет, Машенька, старший сын у нас ещё был, Константин, погиб в Афганистане, папа жив ещё был. Как он против был, чтоб Миша в военное училище шёл, вы бы знали! Только на морское и согласился, потому что точно на войну не попадёт. А потом оказалось, что Миша в подводники попал и, может, кто его знает, лучше бы на войну, но папа тогда уже умер и мне одной горевать пришлось. Смирилась как-то, что делать-то? Да, впрочем, давайте не будем об этом, праздник же, да. Мишеньке от меня сможете передать тут кое-что? Вот и славно.

Домой шли со свёртками сухофруктов и передачкой для Миши.

— А она милая у него, да?

— Что ты — золотая женщина вообще.

— Дорогушей меня называла, надо же, меня так последний раз называли… Да никогда не называли, а слово приятное. Хоть и старомодное, но уютное, видимо, смотря кто говорит. Мне понравилось. А у вас что там, опасно, скажи-ка мне, друг мой милый?

— Да прямо там! Нормально у нас, сердце материнское просто, ну ты же понимаешь?

— Не знаю, Слава, не знаю, но как-то тревожно мне стало. Это зря я, да, скажи?

— Ну конечно, Маша, мы же не на войне, в конце концов. Обычные задачи выполняем, всё осторожно и под контролем у нас. Я тебя уверяю, что тебе абсолютно не за что переживать!

— Смотри. Не обмани!

— Я? Миледи, да как возможно даже подумать такое в мою сторону?

Егорка опять засмеялся — никто кроме Славы, пусть и в шутку, не называл его маму такими титулами, хотя мама его, и он был в этом уверен, была такой замечательной, что заслуживала всех титулов, которые только бывают на белом свете. Интересно, подумал он, такой Новый год замечательный и вот, если бы Дед Мороз подарил ему ту игру, то, пожалуй, это был бы лучший Новый год в его жизни.

И жизнь-то у него вся была впереди, а сейчас только маленький отрезочек её он прошёл, но дети не смотрят в будущее и от именно этого, очевидно же, умеют быть счастливыми в настоящем.

* * *

Праздник прошёл хорошо и весело, но до обидного быстро.

Вернувшись от Мишиной мамы, они некоторое время кружились в предновогодней суете: заправляли салаты, нарезали колбасу, варили картошку, снимали жирную плёнку с холодца, красиво выкладывали на стол мандарины и конфеты. Уже в самом конце вспомнили про бутерброды с икрой. Петрович долго и торжественно разворачивал пергаментную бумагу, в которую завернул блюдо с ними, чтоб не заветрились.

— Могло быть и хуже! — констатировала Маша, глядя на ровные строи относительно ровных кусков булки.

— А кому не нравится, тот пусть не ест! — парировал Петрович. — Я уж как-нибудь заставлю себя перешагнуть чувством голода через чувство прекрасного!

— Как вы вообще можете её есть? Она же противная! Мама, а можно мне мандарин?

За стол сели сильно заранее. Петрович и Слава принесли телевизор на кухню и решили, что праздничного концерта вполне достаточно для начала праздника, тем более, что Егорка уже начинал поклёвывать носом и тереть глазки. От ёлки, небольшой, но нарядной и всё равно праздничной и телевизора на табуретке у окна, на кухне совсем закончилось место, и за столом сидели локоть к локтю, дружно, как сказал Слава, а перемены блюд расставили так, чтоб за ними не нужно было вставать, а достаточно было просто протянуть руку. И от этой дружной тесноты, от запахов ёлки и мандаринов, от того, что все смеются и даже Петрович не так много хмурится, Слава объявил, что вот такого вот Нового года у него никогда в жизни и не было и что теперь-то он понимает, отчего все так радуются этому празднику.

— Ты мандарин, что ли, не ел никогда или ёлок не нюхал?

— Петрович, ну он же детдомовский, ну я же тебе говорила!

— А что им, в детдомах мандарины не выдавали?

— Петрович!

— Нет, Маша, погоди, я его понял! Петрович, ты прав! Именно от того, что я встречаю праздник с вами, он для меня такой особенный! Я же вас люблю всех и даже тебя, старый ты пень!

— Престарелый, я попросил бы! До старого мне ещё лет пяток коптить, давайте уже наливать начнём, а? А то вон Егорка скоро все мандарины прикончит и новогодней закуски не останется. Славон, а что ты себе лимонад этот льёшь? Ну я и говорю, что лимонад, от того, что его шампанским назвали, он же достойным напитком не стал!

— Петрович, я без водки сегодня.

— Больной, что ли?

— Нет…

— А что тогда? Да что ты на Машку глазами показываешь? Она тебе не разрешает уже со старшим товарищем водки выпить? Вот, ты подумай, бабская натура — и замуж ещё не вышла, а уже командует!

— Да нет, Петрович, я не хочу. Завтра давай по чуть-чуть, а сегодня… ну мы не виделись давно… понимаешь?

— А-а-а, — Петрович подмигнул Маше, — дошло-о-о-о…

— Только попробуй вслух сказать, — Маша погрозила ему кулаком.

— При дитёнке-то? Ты, мать, чёрную несправедливость свою всю на меня не выливай-то! Оставь и для будущих поколений! Да что ты налил-то мне, Славон, — в глаза капать? Краёв не видишь?

Егорка уснул прямо за столом, Слава отнёс его в комнату, и они с Машей раздели его и уложили в кровать. Вскоре засобирался и Петрович, прихватив с собой недопитую бутылку и, ладно уж, оставив Славе и Маше телевизор, хотя они сказали, что он им категорически не нужен, но Петрович счёл это за неуместное стеснение и проявления интеллигентности в неподходящей обстановке. Переубеждать не стали.

Первым делом, оставшись вдвоём, уложили под ёлкой подарки Егорке и Петровичу (Слава привёз ему две тельняшки — летнюю простую и зимнюю с начёсом). Потом убирались и освобождали проход к ёлке. Немного попрепиравшись, кому первому уходить в ванную, решили, так уж и быть, положить подарки друг другу одновременно и взяли друг с друга слово, что до утра смотреть не станут. А потом захотелось выпить чаю. Даже не чаю, чай был просто поводом, хотелось им позже лечь спать и встречу их, такую короткую, растянуть на подольше — наедине так и не были же за весь день ни разу.

Оказалось, что Слава уже всё распланировал и даже договорился там, у себя на службе, что ему начнут подыскивать квартиру в ближайшее время потому, что вот они сходят в автономку, потом у них отпуск почти до августа и он уже приедет с семьёй и куда их ему селить, правильно? Все согласились и пообещали к августу квартиру добыть, так что всё уже почти готово. Маша слушала и удивлялась тому, что она-то об этом ещё и подумать толком не успела вот таких вот деталей, ну и ладно, и хорошо даже, на то он и мужчина — так же? Она слушала и слушала, иногда вставляла какие-то реплики невпопад, а сама всё смотрела на его губы и думала, ну когда же он её уже поцелует, смотрела на его руки и ждала, когда же он её уже обнимет… А потом… ну будет же что-то потом, куда оно денется? В итоге не выдержала и села Славе на колени, а Слава, оказалось, тоже долго уже ждал, но опять не мог решиться — сказалась разлука.

— Слушай, а как это отпуск у тебя по август? — вспомнила она уже потом, лёжа в средней комнате и далеко за полночь и говорить можно было не стесняясь. Судя по храпу из-за стены, сегодня Петровича они не разбудили, хотя шума наделали больше и даже подломили ножку у стола, но ничего страшного, смеясь, шептал ей Слава, я завтра починю, да конечно, ничего страшного, думала она, целуя его, да пусть хоть пол рухнет и окажутся они у соседей.

— Ну примерно по август, я точно не знаю ещё.

— Ты же говорил, что весной приедешь в отпуск?

— Весной и приеду.

— А что это за отпуска у вас такие?

— Обычные отпуска — месяц в санатории и два потом сам отпуск, но с санатория можно соскочить, так что три месяца и выходит.

— Три месяца?

— Ну да.

— Ничего себе, обычные отпуска! Да вы там вообще, как я погляжу, на шее у трудового народа неплохо устроились — икру вон с шоколадом трескаете, да по три месяца в отпуска ходите!

— Спрашиваешь! И это ты ещё наших продовольственных пайков не видела!

— Ну хорошо, а за что такие барские поблажки?

— Слушай, ну много за что. Лодка подводная, атомная. Север, опять же. Полярная ночь, полярный день, да хватает всякого. Зимой, знаешь, как холодно бывает, что ты! Медведи белые в подъезды заходят лапы на радиаторах погреть, а как ветра задуют, так женщины и дети вообще из домов не выходят!

— Ну так и мы же не на юге живём!

— Ну уж и не на Севере.

— А где?

— На северо-западе же.

— А вы вот прямо на самом Севере?

— Северо-северо-западе. Так точнее. Норд, норд и немного вест, если по-морскому.

— То есть, просто у вас на одно слово «север» в названии больше?

— Ещё полярный круг, не забывай!

— Про медведей соврал-то, да?

— Нет, как можно! Просто чуть-чуть приукрасил. Страшно тебе уже туда ехать? Передумала уже, сознавайся?

— Нет, Вячеслав, не стоит даже раздувать в себе слабый огонёк этой надежды. Мне с тобой не страшно — вези, куда хочешь, раз уж так вот вышло. Я по-прежнему согласна!

— Поцелуешь меня?

— Опять? Вячеслав, пожалейте бедную девушку! У неё утром ребёнок проснётся.

— Ну ещё разик, а ребёнка я возьму на себя, пока бедная девушка будет отсыпаться!

Когда Слава уже крепко спал (сопит, как ребёнок, подумала Маша), она стояла у окна и смотрела в свой маленький узенький дворик. Она любила смотреть на него новогодними ночами — заваленный снегом и расцвеченный огнями гирлянд из окон и просто жёлтыми прямоугольниками света, он никогда в другое время не выглядел таким сказочным. Смотришь на него, и кажется, что вот-вот во двор войдёт трубочист в чёрном цилиндре и с мотком на плече, будет непременно курить и обязательно трубку. Или вбежит дама в вечернем наряде: пышных юбках, собольем пальто и в шляпке, подвязанной лентами — она будет спешить домой с какого-нибудь бала и быстро забежит в парадную, даже не обратив внимания на восхищённого ей трубочиста. Хотя вряд ли дамы света жили в таких домах, но это же сказка, так почему бы и не помечтать, что, может быть, именно она и была бы той дамой. Хотя жизнь на сказку похожа мало, даже на страшную. Нет в жизни той лёгкости, с которой даже самые ужасные вещи случаются в сказках.

* * *

Утром они, естественно, проспали, и Егорка вскочил первым. Даже не заметив, что мамы нет рядом, а, может, и заметив, да не придав этому значения, не одевшись и не умывшись, он побежал к ёлке.

— Ура-а-а-а!!! — именно этот его громкий крик из кухни их и разбудил.

— Блин, Слава, — зашептала Маша, — что делать-то будем?

— Не паниковать, — прошептал в ответ Слава, — будем действовать по обстановке!

— Дядя Петя, дядя Петя, — кричал Егорка в соседней комнате, — смотри, что мне Дед Мороз подарил! Там и тебе он что-то принёс, я видел!

— Егорий, — строго и нарочито громко пробасил Петрович, — а стучаться тебя не учили к посторонним людям?

— Учили, но ты же не посторонний, да и сам говорил, чтоб я, как к себе, сюда ходил!

Петрович громко закашлял — артист из него был аховый, следует заметить.

Маша осторожно выглянула — Егорка стоял в дверях комнаты Петровича и проскочить незаметно не удалось бы.

— Ты это, Егорка, заходи, сейчас же мультики крутят, наверняка, садись вот — смотри и машину свою води.

— А где моя мама? Ты маму мою не видел?

— Ну где, ну в туалет пошла или умываться, дай ты человеку в туалет хоть спокойно сходить.

Маша показала Славе два выставленных вверх больших пальца и шмыгнула в ванную.

— Ну нет, — не сдавался Егорка, — я маму найду сначала!

— Мама, — стучал он через пару секунд в ванную, — ты там?

— Да, Егорка, тут!

— А что ты там делаешь?

— Егорка, ну что делают люди в туалете?

— Писаешь?

— Егорка, неприлично так говорить!

— А почему? Тут же свои все!

— Привет, малыш, — Маша вышла, присела на колено и крепко обняла сына.

— Доброе утро, мама! А угадай, что мне Дед Мороз принёс!

— Даже и не знаю, сынок, что же?

— Сейчас, ну выпусти меня уже, я у дяди Пети в комнате оставил… О, доброе утро, Слава! Ты тоже уже выспался?

— Здесь никто не выспался, кроме тебя, — буркнул Петрович, вынося игрушку из комнаты.

— Смотри, Слава! Смотри, мама!

— Ух ты! — удивились они. — Вот это повезло тебе!

— Маша, а ты поспи ещё ляг, если хочешь. Мы тут с Егоркой разберёмся, да, Егорка?

— Как всё-таки хорошо мне, что я могу и без разрешения лечь поспать! — и Петрович двинулся было обратно к себе.

— Погоди, а мультики! Ты же сам говорил! — и Егорка, отодвинув Петровича, потащил игру в его комнату.

— Вот оно как, значит, за всех тут Петровичу страдать, да?

— Петрович, да что за жизнь без страданий? — Слава приобнял Петровича. — Пошли кофе варить!

— Без страданий нормальная жизнь, Славон, такая обычная, знаешь, нормальная жизнь, слыхал про такую?

— Люди говорили, да, что бывает и такая!

— На меня тоже варите, я умоюсь сейчас и приду…

— Погодь-ка, дай старику сначала коня своего привязать, а то опять в раковину на кухне придётся!

— Петрович, фу!

Все по очереди умылись и, пока пили кофе, сварили кашу Егорке, отнесли есть прямо в комнату к Петровичу. Обычно Маша есть в комнате не разрешала, но праздник же и мультики, опять же, не каждый день показывают. Уже после сообразили, что забыли про свои подарки.

— Ну давай, Петрович, — ты первый!

— Чего это?

— Старикам и детям преференции!

Петрович долго возился с бечёвкой, на своём свёртке, в итоге плюнул и разрезал её ножом, развернул тельняшки:

— Офигеть! Славон, ну ты угодил старику, а! Ну ты посмотри, шельмец какой, — раз и в дамки сразу прошёл! Теперь-то и я за тебя замуж готов!

— Ну уж нет! — засмеялась Маша. — Я первая в очереди на замуж за Славу!

— А как же насчёт преференций старикам, что вы давеча упоминали?

И всем было весело и хорошо, и это утро первого января вспоминали долго потом, когда уже жизни их переменились так, что предположить они вот тогда не могли. Но жизнь не больно-то и спрашивает, когда ей меняться и в какую сторону. Рассыпает обстоятельства, подсовывает случаи и, когда надо, придерживает время, а когда надо — пускает его вскачь, организует встречи и разлуки, случайности подмешивает. А вот спрашивать — забывает.

* * *

До ухода в автономку Слава успел прислать четыре письма и одну посылку. Маша успела ответить только на два. Её, что удивительно, но даже немного начала раздражать необходимость писать, хотелось уже просто ждать Славу дома и готовить ему обед. В последнем Слава писал, что отвечать уже не имеет смысла, он всё равно получить его не успеет и оно вернётся назад.

Первый месяц (февраль) было тоскливо, впрочем, так же, как и на улице и, если бы не Егорка, то Маша вовсе потерялась бы в своих мыслях и том мире, который неожиданно переменился вокруг и стал каким-то тревожным и совсем неласковым, но её. Второй (не принёс весну, как ни надеялись, а, наоборот, заснежил) прошёл быстрее, видимо, сказалась привычка, и в конце его Маша уже могла смеяться (или хотя бы притворяться, что смеётся) и соглашалась хоть иногда бывать в компаниях. Соглашалась, в основном из-за сына — не сидеть же ему всё время дома? Третий оказался самым плохим: Маша считала дни до его конца и не образно, а фактически, не выпуская из рук или с глаз календарей. Сам апрель выдался неласковым: снег то сходил, то возвращался, не успев сойти до конца, и под свежими сугробами жили ледяные корки, а под ними стояла вода, и ноги, как ни старайся, всё время мокли. Задули ветра, совсем февральские, будто не нарезвились тут в феврале и решили заглянуть ещё разок. Маша даже решилась съездить с Егоркой к Мишиной маме, и оказалось, что вместе ждать несколько легче и зря они не сделали этого сразу, с самого начала. Вилена Тимофеевна была внимательна к Маше, радовалась Егорке и корила их за то, что так долго собирались. Они стали бывать у неё чаще — Егорке нравилось обилие интересных вещей, а Маше спокойствие, уверенность и приветливость Мишиной мамы. Они вместе лепили пельмени, стряпали всякую сдобу (Маша заодно и научилась) и много делились друг с другом своими чувствами, переживаниями и ожиданиями от подступающего будущего.

А потом начался четвёртый, май. И уже все ждали лета, но только началась весна и опять голые чёрные деревья и опять холодно и дует, но снега уже не осталось, а грязь после зимы дворники вымести всю не успели. Маша знала, когда он начался, этот май, едва не до минуты, и оказалось, что третий был ещё так себе — не самым плохим. Первые два-три дня даже было весело, на душе отлегло, хотя формальных поводов не было, но сказано же было — три месяца, значит три месяца. А с пятого дня Маша начала волноваться и чувствовать смутную, но настойчивую тревогу, хотя Вилена Тимофеевна её успокаивала и довольно логично объясняла, что даже и скорые поезда опаздывают, а тут подводная лодка! Мало ли там что — задержали или ещё что. И бывало такое не раз, это Маша ждёт первый раз, а она вот пятую автономку уже переживает и ничего вот, привыкла уже. А если что-то случилось бы, то непременно уже сообщили бы об этом (а вы уверены? абсолютно уверена!), уж матерям-то точно. На следующие пару дней Машу ещё хватило, а потом у неё порвались колготки и всё — нервы кончились. Ну вот почему так, когда человек и так весь на нервах и ходит, работает и спит, нося внутри сильно закрученную пружину, у него рвутся прямо посреди рабочего дня эти чёртовы колготки?! И не то, что стрелка поползла, а прямо от бедра и в ботинок.

Успокаивали Машу всем отделом, и даже начальник сам сбегал в медпункт и принёс стакан с накапанным в него корвалолом и долго выяснял, что случилось, кто виноват и кого он должен немедленно покарать, для восстановления вселенской справедливости. Маша говорить не могла — плакать сначала было неудобно, но потом, когда полилось ручьями, стало уже всё равно и как-то легче, что ли. Сотрудницы объяснили начальнику, что Машин жених, офицер-подводник, должен был вернуться из плавания (или как там у них, Маша, они же не плавают, вроде как? Ходьбы?) уже неделю назад, а вот нет, как нет и ни весточки, ни слуху, ни духу. Ни привета, соответственно, ни ответа. Начальник посетовал на то, что при таком богатом выборе вокруг молодых людей порядочных, спокойных и домашних профессий, красивые девушки выбирают себе зачем-то этих непонятных бесшабашных моряков — ни кола, ни двора которые, и какие там у них перспективы? А ещё и гибнут, как мухи и поди ищи его в том солёном море, куда там венок положить… Ну чем вот, Маша, тебе начальник отдела кадров не подошёл, ведь имел на тебя виды, я знаю или вот специалист по гражданской обороне — крайне положительный человек…

Начальника вытолкали из бухгалтерии взашей, Маше сбегали ещё за корвалолом и, когда она немного успокоилась, велели идти домой, но колготки, конечно, надо бы снять — в таких по городу ходить совсем неприлично. Маша не понимала, что ей делать дома, но и сидеть на работе не могла. Поэтому ушла, чтоб просто идти куда-то, не сидеть на месте. Пришла, естественно, в детский сад и, забрав Егорку прямо с тихого часа, решила ехать к Вилене Тимофеевне. Ну и плевать, даже если и надоела ей, но кто сейчас может её лучше понять?

Если даже и надоела (Вилена Тимофеевна категорически это отвергла и даже сказала, что в былые времена могла бы обидеться на Машу за такое предположение), то всё равно Мишина мама этого не покажет и, может, станет легче. Домой сейчас точно ехать нельзя — там в ванной стоит Славина зубная щётка, в шкафу висит один из его галстуков, из починенного им крана течёт вода, а в среднюю комнату хоть и не входи — там и кровать, и стол, и стул, и подоконник… там столько сладких воспоминаний, что хоть бери их ложкой и добавляй в чай вместо мёда или совсем бери и растекайся от безнадёги прямо на её пороге. Петрович, надо отдать ему должное, ведёт себя прилично и, если в первые месяцы подзуживал её, то сейчас ходит молча, проявляет заботу и чуть не ухаживает. Но это не то, что ей сейчас нужно. Совсем не то.

Вилена Тимофеевна усадила Машу в столовой, налила им с Егоркой куриного супа, — нет, никаких возражений, обоим есть и нечего тут. А потом, когда Егорка убежал в комнаты играть, достала из буфета коньяк и разлила по бокалам. Ой, Маша, можно подумать, я тут прямо его люблю, но надо, надо — давай, потихоньку, вот тебе шоколад и пастила (из Узбекистана прислали), настоящая, закусывай. Ну, будем! Ты, думаешь, Маша, я бесчувственная такая, ты вот плачешь, мечешься, и места себе найти не можешь, а я тут супы варю, да коньяки распиваю? Нет, ну не думаешь, конечно, ты сейчас, понятно, вообще думать не можешь, но, если бы могла, то так и думала бы. Да? Ну подумай. Ну вот, видишь. А знаешь почему, Маша? А потому, что ко всему привыкаешь — и ждать привыкаешь, и горевать, и виду не показывать. Вот сын мой Миша и жених твой Слава — представь, в каком они сейчас положении? Мы вот по землице ходим, воздух у нас, люди вокруг и запах весны. А им там каково, представь? А они ведь тоже скучают, ну Мишка мой, не знаю, так-то, как ты точно не убивается, а вот Славу своего представь? А его кто пожалеет? А ещё ему сидеть и сопли вытирать некогда — он же на подводной лодке, Маша, он же за себя и за других людей в ответе. Тут нюни сильно не распустишь. А что, мы с тобой, чем хуже? Наоборот, Маша, мы — лучше, мы сильнее должны быть и показывать им, что сильнее, чтоб спокойнее им было. Давай ещё подолью, слушай, я же в свекрови твои не собираюсь, чего меня стесняться, да и свекровь свою будущую не стесняйся — тоже мне шишка нашлась, свекровь! Как мышь под веником пусть у тебя сидит за то, что ты о сыне её заботиться будешь, а ты будешь, я же вижу. Да знаю я, что Слава сирота, так, рассуждаю, ты на старуху пьяную не смотри. Пей давай. И ночевать у меня оставайтесь, нечего вам переться по слякоти этой, — вон хоромы какие, оставайтесь и всё тут!

А за окнами правда зарядил дождь, почти ливень, и чёрный вечер и пузырящиеся водой дороги не звали к себе совсем: Маша с Егоркой остались, чему Егорка очень обрадовался и спросил, а можно ли, тогда уж, раз такой праздник, растопить камин и посмотреть на огонь.

— Да, — задумчиво ответила Вилена Тимофеевна, — а ведь он когда-то работал…

— Егорка, — вступилась Маша, — может это неудобно, так наглеть в гостях!

— Ничего-ничего! Как говорит мой Миша, неудобно спать на потолке, а наглеть в гостях — это вполне естественно! Ну не в пустыне же мы, в конце концов! Вызовем пожарных, если что пойдёт не так!

Дрова (не много, но достаточно для эстетических целей) нашлись в кладовке, для чего пришлось выпотрошить её всю, до дна и, пока Вилена Тимофеевна вспоминала, как там и что работает в этом камине, Егорка старательно помогал маме складывать вещи обратно. Сначала что-то пошло не так и комната начала наполняться сизым дымом, и Мишина мама сообразила, что надо же было сначала газету поджечь и тягу проверить, но чего уж теперь. Егорку выгнали в самую дальнюю комнату (чтоб не затоптали пожарные), открыли там ему форточку и усадили рассматривать картинки в справочнике по ядерной физике реакторов (эта комната была Мишиной). Но потом то ли от того, что дымоход прочистился, то ли от манипуляций с задвижками, всё заработало как надо — огонь весело трещал в топке, а дым со свистом улетал в трубу. Женщины подтащили к камину два огромных кресла, вызволили Егорку из плена ядерной физики и, наварив какао, уселись у камина.

— Нет, это не дело! — сразу же встрепенулась Вилена Тимофеевна, — вас надо переодеть по-домашнему!

И убежала искать подходящие вещи. Пока переодевались, — Маша в старый, но почти новый («Я пополнела после первых родов и почти не носила его») халат Мишиной мамы, а Егорка в тельняшку Миши, — пока смеялись друг над другом и рассаживались обратно (Маша и Вилена Тимофеевна на кресла, а Егорка на толстую шкуру «наверное медведя» у камина), какао совсем остыл, но дела до этого не было никому: в тёмной квартире так уютно плясали отсветы языков пламени и так успокаивающе трещали дрова, что было и так хорошо. Долго сидели молча и думали каждый о своём, только Егорка, периодически прерывал молчание вопросами: «Мама, а почему дрова трещат?»; «Мама, а почему дым уходит вверх?»; «Мама, а в камине можно готовить еду?»; «Мама, а раньше так и готовили еду?»; «Правда? А торты они как жарили?» и только когда дрова уже почти догорели и стал слышен дождь за окном, Вилена Тимофеевна наклонилась к Маше и тихонько сказала:

— Видишь, Маша, и с этим можно жить. И с этим можно смеяться. Не отчаивайся — всё как-то разрешается, и это тоже разрешится. Жизнь-то продолжается, будь она неладна!

* * *

В автономку уходили в полной темноте. Сильно морозило, и вода дымила густым белым паром. Командир висел на мостике и следил за клубами этого пара, лизавшими борт, — узкость проходил старпом. Белое, густое облако, укрывшее воду, жило своей жизнью, и лодка, как виделось командиру, была в этом симбиозе воды и тумана лишним, инородным организмом, суть которого сводилась к одному — нарушать равновесие. А люди так и вообще были здесь инопланетянами. Вот интересно, думал командир, если опустить руку в этот туман, утянет там тебя вниз кто или нет? Или просто руку откусит? Но вслух сказал:

— А лисички взяли спички, к морю синему пошли…

— Что, тащ командир? — старпом проходил узкость самостоятельно в первый раз и несколько волновался.

— Хорошо идёшь, говорю! — командир пускать в свои мечты не хотел никого, в мечтах ему уютнее было одному. — Давай, главное, не волнуйся!

Не волновался почти никто. Наоборот, даже были рады, что береговая суета на время отступила и теперь можно было просто… нет, не отдыхать, но делать то, что тебе нравится, к чему ты привык и от чего устаёшь много меньше, чем от бесконечных проверок, быта и всего остального, что обычные люди называют жизнью. Жизнь экипажа не вошла ещё в привычное и ожидаемое русло долгого похода, и те, кто шёл впервые, ещё куда-то пытались бежать, что-то делать и не могли сидеть на месте от ожидания чего-то такого, чего ни у кого больше не бывает и этим потом можно будет гордиться и рассказывать детям и внукам. А Слава грустил.

Автономка, особенно если она не первая, протекает всегда одинаково (за исключением незначительных нюансов) и времени погрустить предоставляет с избытком. Сутки твои расписаны фактически по минутам, но в голову к тебе всё равно никто не заглядывает и грусти себе на здоровье, когда хочешь: хочешь на обеде, хочешь на вахте. Или вместо сна. А если сильно хочешь, то во время занятий и уходом за матчастью тоже не возбраняется. И Слава грустил, хотя ему было легче, чем Маше. И вовсе не оттого, что был он мужчиной, а потому что обстановка вокруг него не менялась никак вообще: одни и те же люди, одни и те же слова, одна и та же погода, одни и те же маршруты, одни и те же действия. Только давление и меняется. И то: от сих до сих и примерно в одно и то же время суток. То есть ждать тебе абсолютно нечего и никакой случай не нарисует тебе Машу вот за тем вот углом или вот в этом вот месте. Чуда Славе было ждать неоткуда. Болели бы зубы, так и то было бы веселей. Да хоть бы уж и авария какая — всё было бы живее, но ничего необычного не случилось, за исключением пары банальных пожаров. Но пожары Слава видел и участвовал в их ликвидации не раз, и теперь, с улыбкой уже вспоминал свой первый, когда он лейтенантом, зная свои действия наизусть, растерялся от того, как всё быстро заволокло дымом, и стоял, хлопал глазами, пока не получил оплеуху от начхима «Включись в ПДА, шляпа!» и потом, от оплеухи этой ожил, очнулся и отработал всё без сучка и задоринки. А начхим потом извинялся: ну ты, мол, это, зла не держи, сам понимаешь, на каждого доброго слова не напасёшься, а оплеух — пожалуйста, бездонная бочка.

К концу третьего месяца Слава перестал спать, что тоже, в общем, не удивительно. И совсем раскис от мечтаний о скорой встрече и будущей, непременно счастливой, долгой и полной приятностей жизни. Но на раскисшего Славу внимания никто не обращал — мало кто не раскисает сидя девяносто суток в железной бочке под водой. Виду-то не показывают, бодрятся, но — раскисают.

Когда задержали возвращение в базу, вот тогда и стало уже почти что невмоготу. Тут же был составлен план: вот тогда приходим, вот срываюсь и лечу (Миша опять тянет вахту за себя и за друга, но Миша даже за услугу это не считал: надо, значит надо), вот он Ленинград, а вот они — поцелуи, тут же лечу назад, но уже легче, потому что до отпуска будет рукой подать, а потом и вот она, — мечта и прямо в руках. На сколько задержали — никто не знал. Подумали где-то в верхах: раз лодка всё равно чухает домой через полигоны боевой подготовки, то отчего бы ей заодно не пообеспечивать задач какому-нибудь крейсеру или эсминцу — ну девяносто дней в море, ну девяносто пять, ну не умрут же они там, правильно? А тут вон как ловко всё выйдет по планам, а ловкий план, это как козырный туз — бьёт любую карту в колоде. Правда, в колодах тех бывают и джокеры, но авося с небосем никто не отменял — не было таких директив в военно-морском флоте, да и по сей день нет. И в этот раз они сработали: проболтавшись лишнюю неделю, лодка вернулась в базу и Слава тут же умчался в аэропорт.

— Миша, слушай, выручи, брат, тут дело такое…

— Слава, да лети уже, к чему слова, взгляды вот эти мокрые и вздохи, друг я тебе или труба на бане? Не надо объяснений, — не порти ими наших высоких отношений!

Миша был хорошим другом. Хотя «хороший друг» — это оксюморон, но больших эмоций на Мишу Слава выделить не мог, не сейчас, — чувства и мысли его быстрее самолёта летели в Ленинград.

* * *

После визита к Вилене Тимофеевне, Маше несколько полегчало и тоска её, острая и яркая, перешла в хроническую стадию, когда рук ещё высоко не поднять, но и истерики уже не случаются. Идя в детский сад за Егоркой, она даже почти радовалась тому, что погода явно налаживается, и бывает солнышко, и почки на деревьях, до того просто набухшие, дружно распускаются, и пахнет в воздухе свежей листвой и теплом, которого ещё нет по-настоящему, но вот запах уже есть.

— Угадай кто, — закрывая ей глаза ладонями, Слава говорил неестественно высоко, но Маша его узнала сразу же, даже до того, как успела испугаться, что кто-то хватает её сзади.

— Агния Барто! — и Маша ткнула Славу локтем, от чего тот даже ойкнул, не ожидая такой реакции.

Маша обернулась и строго спросила:

— Почему не дал телеграмму?

— Мы вчера пришли только, Маша! Что меня, что телеграмму получила бы ты только сегодня, так я подумал, что лучше уж меня!

— Подумал он…

Больше на строгости или ещё что Машу не хватило: она крепко обняла Славу, повиснув у него на шее, и зашептала: «Ну дурак же, ну какой дурак!». А потом они целовались и над ними смеялись дети, которые гуляли во дворе детского сада и дразнили их «тили-тили тестом, женихом и невестой». И они так вот стояли бы неизвестно сколько, если бы Егорка не прибежал к забору и не спросил, собираются ли они забирать своего ребёнка, или бросят тут умирать от старости, а себе заведут нового.

Домой Егорка ехал у Славы на шее, а Маша шла под руку, крепко прижавшись, и думалось ей, что счастливее, чем сейчас, быть уже нельзя и, возможно, и стоило пострадать эти несколько месяцев, которые казались ей теперь не такими уж и долгими и невыносимыми, чтоб вот сейчас идти вот так вот рядом и непонятно отчего не растаять совсем в радужную лужицу покоя и умиротворённости.

Дома встречал Петрович (которому Слава заранее занёс вещи) в новой тельняшке, которую он не надевал с самого Нового года, а берёг для особого случая.

— Вещи разложены, командир, — доложил он, — ужин на плите, осталось только разогреть!

— Вольно! Благодарю за службу! — рассмеялся Слава, а за ним и Егорка.

И тут измученные нервы окончательно расслабились и оставили Машу в покое, от чего она погрузилась в какой-то туман и смотрела на всё, что происходит как со стороны, вроде как и не принимая участия. Вернее, участие принимая, но никак совсем не реагируя. Как в тумане они что-то делали, чем-то ужинали и как-то играли с Егоркой, как в тумане потом, когда Егорка уже спал, целовались на кухне и оба, не сговариваясь, хотели оттянуть тот момент, когда окажутся в постели, обоим хотелось подольше понежиться в предвкушении и насладиться ожиданием, хотя пальцы и так уже дрожали и дышать было тяжело и казалось бы, — ну чего тут ещё ждать?

— Как это ты завтра улетаешь? — первый раз вынырнула из своего тумана Маша уже сильно под утро.

— Я же не в отпуске ещё, Маша, нам надо в море сходить денька на три, покатать нового командующего, потом лодку сдать и потом уже — отпуск. Но это не долго уже, скоро совсем.

— Ты когда-нибудь будешь моим?

— Я и так твой.

— Нет, так, чтобы совсем. Чтоб не ждать вовсе, не переживать и точно знать, что ты сегодня придёшь домой и мы будем, не знаю, спорить кому мыть посуду и я смогу отругать тебя за то, что ты не вынес мусор, а не трястись тут, как осиновый лист, от страха, что никогда тебя больше не увижу?

— Когда-нибудь, Маша, когда-нибудь. Я же не всю жизнь на флоте служить буду — старость же у нас впереди, не забывай! Тогда-то, эх, развернёшься!

— Чёрт бы побрал этот твой флот! Отчего ты не пошёл в бухгалтеры?

— От скуки чтоб не умереть, Маша. И оттого ещё, что не все юноши, когда растут, мечтают стать бухгалтерами, а вот о море почти все мечтают. Но только самые смелые, такие, как я, не боятся за мечтами своими идти.

— Каков смельчак, вы посмотрите! — на Машу накатывала грусть, но виду она показывать не хотела и старательно её отгоняла.

— Маша. Ты бы видела, сколько я тогда на параде, когда мы познакомились, топтался вокруг вас! Я даже уходил один раз, — всё никак не мог решиться заговорить, а потом пробивался к вам обратно сквозь толпу и паниковал, что потерял окончательно. Вся спина мокрая была, все заготовки в голове перебирал, ну, знаешь, как обычно, когда мужчины знакомятся. Миша же у нас специалист, вот уж кто на дам, как на амбразуру, он-то, на моём месте ни страха, ни сомнений не испытывал бы!

— Ловелас он у вас?

— Слушай, да нет. Просто женщин любит и ищет свою, да вот найти никак не может.

— А ты?

— А что я?

— Долго искал?

— Всю жизнь, так получается! А какая теперь разница? В общем, главное же, что нашёл!

— А ты в этом уверен, Слава?

— Что начинается сейчас?

— Сомнения, Слава. Я же женщина, и не одна, мне свойственно сомневаться.

— Уверен, Маша. А ты?

— Я-то давно да.

— Ну и хорошо же?

— Лучше не бывает, — вздохнула Маша и уткнулась носом в Славину шею, вдыхая его тепло и наслаждаясь последними минутами этой встречи. На миг ей пришло в голову, что вот сейчас ей нужно непременно запомнить его запах. И если потом она сможет воспроизводить в своей памяти, то всё у них будет хорошо.

В ту ночь они так и не уснули: было так хорошо, что просто проспать это время казалось преступлением, за которым потом последует и наказание, а зачем оно им? Наказание бывает и без преступления, но кто об этом думает то того, как оно случается? Под утро Маша перешла к Егорке (ну когда-то же он должен понять, что мы спим вместе, но сейчас не рановато ли?), а Слава сел у них в комнате под лампой с зелёным колпаком тихонько почитать книгу.

Потом утро и тот кусочек дня, который был отведён Славе, промелькнули, как один вдох. Вот Маша лежит рядом в Егоркой и делает вид, что спит, смотрит на Славу и думает: сделать ли ему замечание, что он сутулится, когда сидит, или пусть он думает, что она спит и расслабится? А вот они все провожают его в прихожей (Слава был категорически против того, чтоб они ехали в аэропорт) и Слава всё не может уйти, а Маша всё не может отпустить его, а Петрович с Егоркой смеются над ними, что они как дети и каждый из них для другого как любимая игрушка, с которой невозможно расстаться. Сказал это Петрович, и ему смешно, что он давно уже это всё пережил и знает, что кончается всё, и это тоже кончится, — исключений не бывает, а они, глупые, думают, что вот именно для них и сделают исключения те силы, которые вращают Вселенную. А Егорке смешно оттого, что он представляет то свою маму, то Славу, которого не понятно пора ли уже называть папой, в виде игрушек.

Проводив Славу, Маша сначала немножечко поплакала, а потом они с Егоркой съездили к Вилене Тимофеевне рассказать, что всё в порядке, они вернулись и все живы-здоровы, а телеграмму Миша не шлёт потому, что отпустил слетать в Ленинград Славу и опять несёт вахту за себя и за друга. Сейчас они ещё раз сходят в море, совсем не надолго, и потом сразу приедут в отпуск: от санатория оба как-то там отвертелись.

— Не знаю, как твой, а мой явно опять наплёл, что мама у него больная и надо срочно к ней лететь. А как прилетит, так опять маму ту видеть будет только урывками, бегая за всеми подряд ленинградскими юбками. А я тебе говорила, что всё будет хорошо? — вслух сказала Мишина мама, но было видно, что и у неё отлегло. Егорке, может и нет, а Маша точно заметила это облегчение, которое сама испытала — вот буквально вчера.

* * *

Уже и в те края заглянула весна. Пока ещё не пришла, но один свой глаз уже выставила: солнце, до того не показывавшееся из-за горизонта, висело теперь в небе почти круглые сутки и, не сняв ещё зимней одежды, люди уже надели солнцезащитные очки — отражаясь от белого снега, уже начавшего покрываться корочкой льда, солнце слепило нещадно. Сугробы медленно и неохотно начинали таять, становиться приземистыми и не такими пышными, и на вершинах сопок кое-где уже торчали на свободе острые каменные пики и мрачно-зелёные проплешины земли.

На выход в море передавали очень неблагоприятный прогноз погоды. Но для чего военные моряки вообще и подводники в частности принимают те прогнозы — абсолютно не понятно. Будто, знаете, объявили дождь и крейсер в море не вышел, смешно же? Корабли у нас делают крепкие, а уж людей-то и подавно: никакому ветру и не снилось.

Вернуться из моря планировали до девятого мая — нового командующего покатать было нужно, но не до такой же степени, чтоб пропускать праздник, причём, что морякам, что самому командующему. Командир был явно недоволен этим неожиданно образовавшимся выходом в море и даже пробовал протестовать, но его успокоили. Мол, чего там, выйдете на пару-тройку деньков, макнётесь и обратно в базу — новый командующий за медалью и с гордым званием уже настоящего подводника, а вы — в отпуск. Вы же только из автономки, поймите, у вас всё отработано. И матчасть проверена, и люди обучены. Ну кому нам ещё доверить нашего нового адмирала? Так что, если хотите, то мы сделаем вид, что вас спрашиваем и трепетно ожидаем вашего согласия. А так-то всё решено и выход завтра в семнадцать ноль-ноль по большой воде. Вот вам новая посуда, кстати, адмирал-то не местный, а с другого флота, не ударять же в грязь лицом, правильно? Вернёте потом, как придёте, тут всё под счёт.

Энергетические установки не выводили из действия. Дав сбегать людям домой по очереди (без ведома командования, естественно), отчалили за командующим и обратно в пучину.

Слава едва успел вернуться на корабль.

— Ну как слетал?

Миша и Слава курили на корме под рубкой — только отдали швартовые и база медленно, но верно удалялась.

За кормой, по тёмной воде, тянулся белый пенный бурун от винта и таял не сразу, а метров чуть ли не через сто — торопились выйти.

— Ой, Миша и не спрашивай! Без самолёта бы долетел, так тянуло!

— Я тебя понимаю, такая она у тебя… горячая штучка.

— Миша, я не за этим, прекрати пошлить.

— Понятно, что не только за этим. Скажи ещё, что этого и не было. Тебе хорошо рассуждать тут о высоком, а у меня, знаешь, яйца звенят, как чугунные шары. Даже ты мне сейчас кажешься довольно симпатичным.

— Жалеешь, что отпустил меня?

— Да ну тебя. У тебя же любовь, а я так, присунул бы кому-нибудь в посёлке. Любовь тут бьёт однозначно всех моих буфетчиц и продавщиц в военторге. Рад за тебя, друг, вот веришь — прямо рад!

— Эх, Миша, как всё-таки жизнь хороша, да?

— Да? Я вот тоже так думаю каждый раз, когда свою очередную мечту встречаю. А потом грустно так и пусто. Но наверняка ты прав и, пожалуй, поверю-ка я тебе на слово. Ладно, пошли, что-то старпом на нас грозно смотрит.

Первый день было ещё ничего, а во второй море разгулялось не на шутку — штормило так, что укачивало даже на шестидесяти метрах. И ещё хлопал какой-то лючок на корме. Командующий послонялся по рубкам, наотдавал ценных указаний штурманам, связистам и акустикам (попытался и механику, но у того был последний выход в море и подписанный приказ на увольнение в запас лежал в штабе дивизии, и механик, немного потерпев, спросил: а можно я не буду вас на хуй посылать при людях, а то же вам с ними служить ещё — на этом всё и закончилось) и потом уже, когда посчитал, что научил, наконец, всех правильно нести службу, прицепился к этому лючку.

— Командир, почему у вас посторонние шумы? Вы демаскируете лодку, вы понимаете?

— Так точно. Лючок на корме оторвало какой-то при погружении.

— Лючок? Серьёзно? А если — война? А? А если бы вражеские силы тут рыскали повсюду, а вы как кухарка крышкой по кастрюле гремите!

— Ну не рыскают же. А если бы рыскали, то, очевидно, уже прихлопнули бы нас.

— Командир, я не понимаю, отчего вы так спокойны?

— Оттого, что не война и мы на своих собственных полигонах находимся — не вижу ни единого повода кусать себе локти.

— Не видите? А вот я — вижу!

— На то вы и командующий, чтоб дальше всех видеть!

Командующего бесило, что командир явно над ним смеётся. А больше бесило то, что делает он это так тонко и аккуратно, что формальных поводов прицепиться нет.

— Когда у вас следующий сеанс связи?

— В двенадцать ноль-ноль.

— Приказываю всплыть и задраить этот лючок!

— Товарищ командующий, я категорически против! На море шторм, и рисковать жизнями людей непонятно для чего я не намерен!

— А я — намерен! Что значит «непонятно для чего»! Вы же — подводная лодка, а не баркас! Вы должны быть невидимы, ну так сделайтесь невидимыми! Шторм — так привяжите людей верёвкой! Что, я не понимаю, такая сложность — закрыть лючок?

— Товарищ командующий, мы и так невидимы — здесь никого нет, кроме нас на три квадрата во все стороны! Нас некому видеть, хоть бы мы и погремушки за собой тащили!

— Записать в вахтенный журнал: в управление кораблём вступил командующий!

— А у вас есть допуск к управлению кораблём такого типа?

— Командир, это уже хамство!

— Я знаю.

— Будьте добры, подготовьте командира отсека и командира кормовой швартовой команды для выхода наверх. На страховку — тоже офицера, никаких матросов и мичманов!

— Есть.

— Вот так бы и сразу!

Перед заступлением третьей смены в кают-компании было почти пусто. Половину личного состава, укаченного суточным штормом, тошнило по боевым постам и каютам, и стойкие к качке организмы наслаждались обильной едой — за себя и за того парня.

Миша складывал икру с бутербродов себе на один, а Слава с удивлением на него смотрел:

— Мишаня, а ты не лопнешь?

— Нет, Славик, у меня знаешь какой желудок эластичный?

— А лучше бы мозг, — прокомментировал замполит.

— Это было грубо, Сергей Семёнович, — заметил командир.

— Да, товарищ командир, спасибо! Вот если бы не вы, то я бы сейчас с плачем убежал бы отсюда!

— А вы, товарищ командир, конспекты его по политической подготовки видели? — заступился сам за себя зам.

— Нет, конечно, что я, из ума выжил и мне посмотреть больше некуда?

— Ну а я-то видел!

— Ну тебе то по должности положено, вот и терпи.

— Самый отвратительный конспект!

— Позвольте, а как же мой? — уточнил Слава.

— Твой тоже, но у него отвратительнее!

— Ха-ха! И тут я тебя обскакал, неудачник! Вестовой, а зачем ты мне это поставил? Я вижу, что суп, но к чёрту суп! Неси котлет, да побольше! Славик, а что ты не ешь почти ничего?

— Да что-то нет аппетита.

— К доктору сходи, что за подводник без аппетита! От отсутствия аппетита до потери любви к родине — один шаг! Скажите, Сергей Семёнович?

— А мне почём знать?

— Ну кто у нас главный специалист по любви к родине?

— Пожалуй, особист. Я больше за любовь к партии отвечаю.

— А что, вот мне всегда интересно было спросить, да я всё стеснялся, важнее: любовь к родине или любовь к партии?

— Михаил, я смотрю тебе совсем делать нечего?

— Нет, ну я пока обстановка располагает, тащ командир! Не отрываясь, так сказать, от исполнения долга!

— Ну на берега-то смотри. Вячеслав, с командиром кормовой швартовой команды, приготовьтесь к выходу наверх, там лючок какой-то хлопает, подозреваю, что над твоим отсеком. Командующий приказал задраить. На страховку… кого бы вам поставить…

— А давайте я, товарищ командир!

— Давайте Сергей Семёнович, давайте.

После всплытия, командир долго маневрировал, пытаясь встать на волну и занять более выигрышное положение от ветра. Лодку бросало, как щепку, и здесь, наверху, она была практически беспомощна перед стихией. Командующий, вступивший в командование кораблём, ушёл на обед, поручив командиру доложить ему, по окончании манёвров, об исполнении его приказания.

— И не возитесь там, не рассусоливайте — минут двадцать и погружение!

— Так, — инструктировал командир Славу, командира кормовой швартовой команды Сашу (лейтенант, но не за горами уже и старлей) и замполита, — ваша задача проста: выйти, задраить лючок и быстро назад. Если там какие сложности, бросайте всё на хуй и сразу назад, ясно? Постоянно находиться на страховке — это понятно? Сергей Семёнович, теперь ты. Тебя прикуют у рубки цепью, страховочный привяжут, но вылет у него большой, если что — держи в руках и не бросай, это ясно? Слабину выбирай всё время, в натяг держи. Всё время в натяг, запомни! Рукавицы где твои? Какие, в жопу, перчатки, Эй! Дайте кто-нибудь политруку варежки!

Кормовая швартовая команда в полном составе толпилась в ограждении рубки.

Слава, Саша и замполит в валенках, ватных штанах, тулупах, шапках-ушанках (май в Баренцевом море — та ещё весна) и спасательных жилетах вышли на исходную. Приковав замполита цепью (подёргав его, для проверки надёжности), уже вдвоём двинулись в корму.

Командир на мостике следил за волной. Закурил, сигарету немедленно затушило дождём, но он этого не заметил и продолжал что-то там в себя втягивать.

Слава с Сашей дошли до лючка, когда командир увидел ту волну — то ли девятой она была, то ли двенадцатой, но огромная, выше лодки, она нарастала с носа.

— Назад! Назад бегом! — заорал командир, но было поздно.

Зам тоже заметил волну и, согнувшись, сильнее вцепился руками в страховочный.

— Назад, назад! — заорал и он и начал тянуть страховочный на себя.

Слава и Саша услышали, почувствовали и обернулись, но было поздно — волна слизала их с корпуса, как мармеладки с ладошки. Страховочный резко дёрнулся в руках зама и медленно пополз сквозь сжатые ладони. От удара волной и рывка цепи в спине его что-то хрустнуло, но боли не было, либо была, но он её не чувствовал.

Швартовая команда ринулась из ограждения наружу.

— Куда! Куда, блядь! — орал командир. — Все на страховку!

У выхода из рубки немного замешкались, — передние вроде как командирского окрика испугались, а задние принялись их расталкивать и выпихивать наружу. Зама было не видно, где-то сбоку, снаружи он орал: «Бля-а-а-а! Сука-а-аа-! Скорее! Скорее! Су-у-у-ука-а-а-а!». И крик этот, без отчаяния, но хлёсткий, на грани срыва в фальцет, вырвал их наружу быстрее пинков и тычков.

Трое выскочили без страховки и побежали на корму со спасательными кругами, двое подскочили к заму перехватить конец, но в этот момент он с глухим мокрым звуком лопнул, и зам упал на спину. Если бы не цепь, свалился бы за борт.

Спасательные круги почти попали в цель, и до одного из них Слава почти дотронулся, но лопнувший конец инерцией откинул его назад, а там подхватила уходящая волна и через несколько минут его уже не было видно.

Зам стоял на коленях и держался за голову: когда его отбросило, шапку он потерял. Оставшиеся швартовщики подхватили его под руки и затащили в рубку, когда отняли руки от лица, то увидели, что всё лицо его в крови, и сразу не моги понять откуда кровь — ран на голове не было. Зама трясло и, когда сняли рукавицы, увидели, что кровь шла из порезов на руках — обе ладони были разрезаны до кости, и один не выдержал вида белых костей, вывернутого красного мяса и его вырвало прямо на зама.

Командир метался по мостику и, приказав рулевому сигнальщику не сводить глаз с места падения людей, начал маневрировать.

— Человек за бортом! — объявили по кораблю.

И Миша вскочил, потом сел, потом заметался глазами по пульту и почувствовал, как сильно задрожали пальцы, но плохие мысли погнал от себя сразу и решительно.

— Всё будет хорошо! — сказал (почти крикнул) он вслух. — Всё обязано быть хорошо!

Но это самое «всё» не услышало его. А может, услышало, да было занято чем-то другим, чем-то более важным. Всего на всех всегда не хватает. Это следует признать. И за неимением лучшего выхода — смириться.

— Что там у вас происходит? — спросил в переговорное из центрального командующий, но командиру отвечать было некогда.

— Прошу не занимать линию связи! — крикнул он в ответ.

— Что-о-о? Я не понял!

— На хуй пошёл, что ты не понял! — командир был в отчаянии. Он чувствовал свою вину. За то, что не настоял на своём. За то, что, больше всего от усталости, поддался на авантюрную затею старшего на борту. И теперь ему было уже плевать на приличия, условности и ранги.

Маневрировали долго: когда стемнело, включили прожектора и шарили их лучами по покатым бокам чёрных волн. На мостике и в ограждении рубки все уже давно были насквозь мокрыми, но никто не решался сказать командиру, что дальнейшие поиски бесполезны. К тому же, зачем говорить то, что сам он знал и понимал не хуже них. В итоге не нашли ничего и на следующий день, отметив точку на карте, где погибли два их товарища, погрузились.

* * *

Когда пальцы соскользнули со спасательного круга, Слава не отчаялся — вот она, лодка, вон они, люди, бегают, и главное сейчас — удержаться на плаву. Его отбросило волной и он запутался в тулупе и спасательном жилете, но, нахлебавшись воды, всё-таки успел тулуп скинуть. Хотел надеть жилет обратно, но не удержал — его вырвало волной из рук вместе с тулупом. Было ужасно холодно. Глаза, нос и гортань щипало от соли. Но валенки — теперь надо скинуть валенки, они стали сейчас как бетонные колодки и неумолимо тянули ко дну. Маша, как же Маша с Егоркой — была единственная мысль, которая волновала его сейчас. Не сумев стащить валенки ногой об ногу, он начал нырять, пытаясь достать их руками. Один снять ему почти удалось, но волны неумолимо накатывали и швыряли его из стороны в сторону, прибивали сверху, толкали вниз, на глубину. Захлёбываясь, Слава увидел, как скрылся под водой Саша. Слава ещё попытался удержаться на плаву, но силы оставили его окончательно, мышцы начали сводить судороги от холода, и Славу окутала темнота, в последнем проблеске сознания подарив ему образ смеющегося Егорки и Маши, обнажённой, лежавшей на спине и смущающейся смотреть на него. «Ну посмотри же на меня» — подумал Слава. И это была последняя мысль в его жизни.

* * *

Их немедленно отозвали назад в базу. Шли, казалось, вечность, все ходили понурые и почти не разговаривали. Все понимали, что случилось, но осознать этого не хотели. Даже команды по трансляции отдавались в полголоса. Командир, спустившись с мостика, сел в кресло в чём был и только отмахнулся от старпома, когда тот сказал, что вам надо переодеться, товарищ командир. С него текла вода и под креслом образовалась лужица, его бил озноб то ли от холода, то ли от нервов. На швартовку он не вышел — швартовался старпом, а он так и сидел, глядя в одну точку. Закрывал глаза, отключаясь, а потом опять смотрел в неё же.

По окончании швартовки старший на борту немедленно ушёл с корабля, буркнув на прощание что-то непонятное и пряча глаза от командира, как будто тот искал его взгляд, но командир даже не обратил на него внимания. Понабежало всяких: из штаба дивизии, из штаба флотилии и из политотделов всех рангов. Перебивая друг друга, они что-то говорили, что-то спрашивали и требовали немедленно доложить обстоятельства, но командир будто бы и не видел их — так и сидел молча ещё долго.

Миша пришёл в их со Славой каюту первый раз уже после того, как вывели реакторы, и делать ему на пульте стало совсем нечего, да и глупо оставаться там сидеть: сколько ни сиди, а принять реальность всё равно придётся, невозможно всё время от неё скрываться за стержнями и решётками. В каюте Миша сел на диван (это была Славина койка, Миша спал сверху), разгладил РБ на коленях и всё никак не решался оглянуться вокруг. Жужжали светильники, иногда подкапывал кран. Других звуков вокруг Миши не было — лодка словно уснула. В изголовье Славиной кровати, аккуратно вставленная в рамочку, висела та самая фотография Маши с Егоркой, которой тогда, первый раз увидев её в общежитии, восхищался Миша. На ней Маша сидела на скамеечке в каком-то парке (Миша не узнавал в каком) в лёгком летнем платьице с глубоким вырезом на груди и держала на руках ещё совсем маленького Егорку, улыбаясь фотографу. Мише вдруг стало неудобно за то, что он тогда обратил внимание на её грудь, а не на что-то другое, и сказал об этом Славе вслух, и теперь ему было стыдно и перед Славой, и перед Машей, хотя об этом никто, кроме него, во всём мире теперь уже и не знал. Во всём мире. Фраза эта, промелькнувшая было в мозгу, не ушла, а вернулась и сжала ледяными пальцами мозг, дотронулась до груди в том месте, где сердце. И вдруг впервые Миша понял, что ничего ещё не закончилось, а только начинается. Именно ему придётся рассказать об этом Маше, на правах давнишнего и лучшего друга Славы. Мысль эта вызвала у него панику, какой он не испытывал слишком давно уже. И Миша пожалел о том, что не он был командиром этого блядского отсека с этим ёбаным лючком: одно дело, когда умер и взятки с тебя гладки, другое дело — людям в глаза смотреть и объяснять, почему ты не умер. Плакать было неправильно. Глаза щипало, но плакать, когда ты жив и сидишь в тёплой уютной каюте, а друг твой неизвестно где и его уже едят рыбы, и вот женщина с ребёнком, которая его любит и ждёт, и заявление в ЗАГС они собирались подавать чуть ли не послезавтра… И она ещё ничего не знает, и слёзы эти — её, а не твои. Неправильно плакать, а что правильно? Что делать-то теперь, а?

* * *

Лето, неожиданно, к середине мая, пришло в Ленинград. Видимо, устав от нерешительности весны, не стало ждать своей очереди, а, отодвинув товарку, вступило в права решительно и сразу — в один день. Пышные зелёные деревья, синее, ещё не выгоревшее от зноя (а, впрочем, когда оно в Ленинграде выгорало — смех, а не фраза) небо, умытые и блестящие окна домов, чёрный, чистый асфальт: ну кто бы мог подумать, что вот совсем недавно была мерзкая зима? Маша точно не могла, да и не хотела, особенно сейчас, когда шла с Егоркой домой, и вот-вот, не сегодня так завтра должен был приехать Слава, и странно, что он до сих пор не шлёт телеграмму. Видимо, как и прошлый раз, планирует сюрприз. Ох и влетит ему от меня за это, подумала Маша, ох и накостыляю по шее этому артисту!

Недалеко от входа в их арку стоял морской офицер и курил. Маше он показался смутно знакомым, да ещё посмотрел прямо на неё, но на это она внимания не обратила — мужчины часто смотрели на неё. Правда этот смотрел как-то странно, но как Маша не поняла — он быстро опустил глаза вниз, на небольшой чемодан, что стоял у его ног.

— А мы его знаем, мама? — спросил Егорка.

— Кого, Егорка?

— Ну вот этого дяденьку, что стоял.

— Нет, Егорка, откуда нам его знать?

— Странно, а мне показалось, что знаем.

— Бывает, Егорка!

— Да, если бы мы его знали, то я бы его узнал, правда?

— Правда, сынок, не скачи через две ступеньки, сколько тебе можно говорить!

— Мама, ну я уже большой!

— Я тоже большая. И Слава большой: видел ты, как мы через две ступеньки скачем? Вот и ты не скачи.

Петрович был опять пьян и изрядно.

— Вы? — пахнул он на них перегаром из своей комнаты. — Странно, чот, Машка Славона твоего нет. Уж не бросил ли тебя?

— Ой, Петрович, так смешно, что спасу нет! Опять ты пьяный?

— А то! Имею право, не украл!

— Ну так и сиди у себя, да форточку хоть открой — всю квартиру завонял!

В дверь постучали.

* * *

— Я! Я открою! — Маша распахнула дверь. Тот самый офицер, что смотрел на них на улице, стоял на пороге.

— Здравствуйте. Можно войти?

— Да, а вы к кому?

— Вы — Маша?

— Да.

— Я к вам. Я Миша, друг Славы, может слышали?

— Да, конечно, Миша, заходите, а где Слава? — и Маша попыталась заглянуть Мише за спину, хотя и так видела, что там никого нет.

— Маша. У меня плохие новости для вас, простите. Слава погиб.

— Да? — Маша всё ещё пыталась рассмотреть, где прячется Слава. — Не поняла, что вы сказали?

— Слава погиб.

Маша смотрела на Мишу секунду, может две, которые показались тому не временем, а вязкой патокой, в которой застыло всё: Маша с приоткрытым ртом, Егорка на полу, снимающий ботинки, и старик в тельняшке, схватившийся за голову. А потом Маша начала медленно оседать на пол. Петрович, а следом и Миша, подхватили её под руки и усадили на полку для обуви.

— Что? Я… не совсем поняла, что вы сказали?

Маша всё поняла, конечно, что тут можно не понять, но картина её мира, так недавно нарисованного до мелких деталей, теперь так завораживающе осыпалась в труху, что мешала сосредоточиться на одной, самой важной мысли.

— Пойдём-ка, малец, — Петрович обнял малыша за плечи и увёл к себе в комнату, через пару секунд оттуда донеслись звуки телевизора с выкрученной на всю катушку громкостью. Молчать Мише стало неловко, а что говорить — не ясно.

— Я вам вещи его некоторые привёз. Если вам нужно, я не знаю, у него же нет никого, кроме вас и… меня…

— Вещи?

— Да. Тут пилотка его, записи кое-какие. Вот медаль, он получил в прошлом году, альбом наш, с училища ещё…

— Пилотка?

— Ну если вам надо, я не знаю, простите… Он любил вас очень, и я подумал, что вы тоже, знаете, может… и вам хотелось бы… Это глупо, да? Маша?

Маша молчала и растерянно смотрела на Мишу, Миша видел, что у неё дрожат губы и лицо стало цветом, как мел. Он растерялся и не знал, что ему делать: говорить? Молчать? Пора уже утешать или просто оставить вещи и уйти?

— А почему же вы не дали телеграмму? Я же ждала, волноваться уже начала…

Фраза прозвучала глупо и повисла в воздухе между ними так и не оконченной.

— Простите, мне нужно побыть одной, — Маша попыталась встать, но ноги не слушались, она остановила жестом руки Мишу, который шевельнулся было ей помочь, выдохнула, встала, прошла в ванную комнату, закрыла за собой дверь и включила воду.

«Тоже физику не учила, — подумал Миша, — и думает, что её не будет слышно».

Он переминался с ноги на ногу и всё ещё не знал, что ему делать — и уйти было нелепо, и стоять здесь невыносимо. Из комнаты Петровича выглянул Егорка:

— А Слава не приедет?

— Нет, малыш, не приедет.

— Никогда?

— Никогда.

— А вы тот дяденька с его фотографии?

— Да. Не знаю. Наверняка… Смотря какая у вас фотография. Но у нас много, где мы вместе.

— Вы друг его?

— Да.

— Вы с тётей Виленой живёте?

— С тётей… А, да — это моя мама.

— У вас столько всего интересного дома.

— Да? Да, наверняка…

— У меня луноход сломался, вы не могли бы его починить? Пожалуйста.

— Да… могу посмотреть… давай… да.

Делать хоть что-то было намного легче, проще и понятнее, чем просто стоять и думать, что делать.

Егорка сбегал в комнату и принёс луноход.

— А отвёртки есть у вас? — спросил Миша, повертев игрушку в руках.

— Отвёртки? Дядя Петя, а у тебя есть отвёртки?

Петрович вышел из комнаты:

— Там, под ванной.

— Там Маша. Закрылась.

— А что она там делает?

— А мне почём знать?

— Маша, — Петрович постучал в ванную. — Слышишь? Открой, Маша! Мне срочно! Маша! Маша, не дури там, слышишь, дверь открой!

Петрович молотил в дверь кулаками, в ответ ему оттуда только шумела вода.

— Военный, — обернулся Петрович к Мише, — а ну-ка! Давай!

Хлипкую дверь выбили с первого раза: Маша сидела на полу между унитазом и ванной, обхватив голову руками и прижав её к коленям, на треск двери и протиснувшегося к ней Петровича, она не обратила ровно никакого внимания.

— Машка, слышишь, ты не дури тут, — Петрович опустился перед ней на колени и тряс за плечи, — ты не вздумай, Машка! Давай, плачь, плачь, не держи, слышишь меня!

— Петрович, сколько раз я просила не называть меня Машкой?

— Не знаю, Машка, что я считал, что ли?

— Ну я просила?

— Наверняка просила.

— Ну так и не называй меня так больше! Слышишь! Никогда не называй меня Машкой! — она кричала ему прямо в лицо, схватив его за тельняшку на груди и тряся изо всех сил.

— Ну ладно, так бы сразу и сказала. Мне отвёртки нужны, я возьму?

Егорка, услышав, как мама кричит в ванной, вопросительно посмотрел на Мишу, он слышал, что мама повышает голос, но редко. И никогда это не было злостью, просто иногда необходимостью или какими-то другими эмоциями, но не злостью.

— Всё нормально, малыш, мама устала просто, но это пройдёт, не бойся.

Из ванной вышел Петрович, аккуратно прикрыл за собой дверь и подал Мише ящичек с инструментом.

— А крепкие нынче тельняшки у вас шьют. Думал душу из меня вытрясет, а тельняшка выдержала. Надо же.

От Петровича по-прежнему разило перегаром, но других признаков опьянения не было, — трезв как стекло, подумал бы Миша, если бы не запах. С луноходом возиться долго не пришлось — просто отвалился один проводок и Миша быстро приладил его на место. Больше поводов оставаться у него не было, за всё время он так и не прошёл дальше вешалки для одежды, и опять топтаться на пороге казалось ему совсем уж неуместным. Маша из ванной не выходила, Петрович топтался тут же и, периодически, осторожно, через щёлку в двери, заглядывал к ней.

Миша аккуратной стопочкой сложил Славины вещи тут же, в прихожей, на газетку и, не зная, как ему поступить с Машей, принялся прощаться с Егоркой и Петровичем.

— Подожди, так как ты уходишь? — удивился Петрович. — А мы как? А она?

И он мотнул головой в сторону ванной.

— Так а я тут при чём? Что я могу? В смысле, кто я такой?

— Это не важно, ты друг его, как ты можешь их вот так вот, запросто, бросить? А что им теперь делать-то?

Мишу немного злило это и отчасти потому, что он понимал, что в чём-то этот сильно потрёпанный жизнью и алкоголем старик прав. Жизнь друга уберечь он не смог (да и не мог, физически, но это не отменяет же того, что не смог) и сам сейчас, что: вот сообщил, вещи отдал и всё, иди гуляй, отпуск же — порхай, как бабочка, ебись, как конь? Но и что делать в такой ситуации, к которой он явно не был готов (просто не думал о ней с этой точки зрения), Миша плохо себе представлял. Выручил Петрович.

— Ты это. Зайди завтра — дверь вон нам в ванную сломал, а чинить кто будет? Зайди уж, хоть дверь почини.

— Хорошо. Обязательно зайду. Завтра же, давайте, где-нибудь после обеда.

— Я дома круглые сутки, так что хоть бы и ближе к полночи.

На этом и расстались. Миша напоследок потрепал волосы Егорке, который выбежал сказать спасибо за починенный луноход.

Домой шлось тяжело и ничего не радовало: ни погода, ни весенний Ленинград, ни красивые девушки, которые проснулись от зимней спячки и массово гуляли по улицам, проспектам, площадям и скверикам. Просидев в парке дотемна, Миша видел, что вокруг всё не так: не так поют птицы, не так шелестят листвой деревья, не так звякают трамваи, не так смеются люди и, смеясь, раздражают. И хочется чего-то, а ничего не хочется. Так и сидеть бы тут до скончания веков и думать, как бы всё исправить.

Дома было тихо: мама тоже переживала из-за Славы, теперь ещё больше боялась за сына и сочувствовала Маше, даже предлагала поехать вместе с Мишей к ней, но Миша счёл это совсем уж ерундовой затеей: не маленький, сказал он маме, справлюсь и сам. Что как-то справится было понятно, но волновалась Вилена Тимофеевна совсем не за него, а за Машу — хоть уже почти и не болело, но каково это, потерять мужа, она помнила хорошо. А каково это — потерять любимого человека в тот момент, когда чувства только зародились и особо остры, особо глубоки и бескомпромиссны, хорошо могла себе представить.

— Ужин накрывать?

— Нет, мама, спасибо, я не голоден.

— Посидишь со мной?

— Позже, мама, я к себе, надо побыть одному.

«Отчего так глупы и упрямы эти взрослые дети? — думала Вилена Тимофеевна, убирая в холодильник фаршированную утку и салаты: праздничный обед, приготовленный ею к приезду сына, пожалуй, так и придётся выбросить нетронутым. — Отчего они думают, что свои чувства надо скрывать от родителей? Отчего стесняются нас и так любят уединяться? Одиночество — единственное, чего у меня сейчас в избытке, и я с превеликим удовольствием поделилась бы им с кем-нибудь. С кем угодно. Но, как хорошо, что он дома!».

Миша сидел в своей комнате на полу, свет не включал. Фонари с улицы светили жёлтым квадратом окна на него и на пол вокруг него, где были разложены остальные Славины вещи: какие-то конспекты, какие-то грамоты, какие-то дневники и парадная фуражка, сшитая на заказ в Севастополе, носить которую Миша не планировал, а вот, что отдал пилотку Маше немного жалел — пилотку он бы носил. Из одной тетрадки выскользнула на пол та самая фотография, где Маша с Егоркой сидели на скамейке и смеялась. Миша долго её разглядывал, потом встал и подошёл к окну: об него уже давно бился мотылёк и уже мешал. Миша, аккуратно словив, выбросил его в форточку и, прижавшись лбом к стеклу, проследил, как он резво рванул к фонарю, расталкивая своих собратьев и борясь с ними за право умереть первым, а после долго смотрел на бледную ноздреватую луну. Маша ему нравилась, но думал он сейчас об одном: сколько пройдёт времени и что должно случиться в её жизни, чтоб она смогла вот так же, как на фото, от души, смеяться?

* * *

С утра в квартире было тихо и это казалось странным: Петрович спал чутко и всегда слышал, как Маша с Егоркой утром уходят. Провалявшись в кровати до восьми, он решил сходить попить воды да заодно уже и вставать. На кухне был Егорка, он сидел за столом и ел криво отрезанный кусок булки, намазанный маслом и вареньем. Варенье было на столе, на руках и по всему лицу у Егорки.

— Завтрак чемпиона?

— Угумн…

— Не говори с набитым ртом, тебя мама не учила?

Егорка старательно прожевал:

— Больше ничего не нашёл съедобного.

— А чего ты не в садике?

— Мама сказала, что сегодня не пойдём никуда.

— А сама-то она где?

— Лежит.

— Плачет, что ли?

— Нет, в стенку смотрит и молчит. Попросила меня сходить и самому позавтракать, а если не найду ничего, то тогда уже её звать.

— И ты решил не звать?

— Она странная какая-то, как будто устала очень. Но мы же не делали ничего вчера, и всю ночь она же ничего не делала. Пусть полежит.

— Так, положи-ка этот кусок на тарелку. Я тебе сейчас чего-нибудь сварганю на завтрак, а потом уже сладкое.

Петрович пожарил яичницу (решил, что это быстрее и полезнее на завтрак, чем макароны с тушёнкой), покормил Егорку и включил ему телевизор. Сам долго курил на кухне, молча с кем-то разговаривал, что видно было по жестикуляции, а потом постучал в дверь Маши. Никто не ответил, и Петрович осторожно приоткрыл дверь:

— Маша? Ты тут одетая хоть, а то я вхожу?

Ответа не последовало. Петрович вошёл — Маша лежала на постели в той же одежде, в которой пришла вчера с работы, свернувшись калачиком и глядя в стену. Петрович пододвинул стул и сел. Покашлял — ноль реакции.

— Ты на работу-то чего не пошла? А лежишь чего? Плохо тебе? Может доктора позвать? Или что теперь: всю жизнь лежать будешь? Нет, ты полежи, раз надо, дело-то такое, мать, я понимаю. Сам не раз… это… ну, в общем… терял. Но то на войне всё было и там не так, там привыкаешь и просто ждёшь своей очереди, а тут, да… кто бы мог этого ждать…

— Петрович… — Маша зачем-то шептала.

— Тут я, ну, говорю же…

— Егорку покорми…

— Да покормил уже, что я, без понятия совсем по-твоему?

— Спасибо тебе, Петрович…

— Ты это, — Петрович встал, подтянул одеяло и накрыл им Машу, — лежи, короче, если что — зови. И, знаешь что, ты вот не ревела, я слышал, а зря. Не держи в себе — легче будет… ну… ладно… пошёл, значит, я… Лежи.

С этим надо было что-то делать, но что — пока было неясно. «Ладно, — подумал Петрович, — подождём удара, а там будем подстраиваться!». Ужасно хотелось выпить, но, судя по всему, придётся терпеть.

Миша пришёл к обеду (Маша из комнаты так и не выходила), переоделся у Петровича и взялся за дверь. Когда уже заканчивал, из комнаты вышла Маша, и Миша узнал её не сразу: бледная, растрёпанная с блуждающим взглядом и в помятой одежде — она была не очень похожа на ту, вчерашнюю, которую он увидел на улице. И не сказать, что выглядела прямо вот намного хуже (особенно если ты помнил, как она выглядела вчера), но какое-то безумие будто поселилось в ней и выглядывало наружу, отталкивая от себя со страшной силой. Маша, выйдя, растерялась: со спины Миша в тельняшке и брюках был не прямо как две капли воды, но похож на Славу, да и не то, что офицеры, а и просто молодые мужчины давно не бывали в их доме и вот на днях был Слава, а теперь — он. И Маша на миг всполошилась, растерялась, и злость за глупую шутку, вместе с отчаянной радостью, колыхнулись где-то внутри и ринулись к глазам и к горлу, а потом Миша обернулся, как-то неловко попытался улыбнуться, как-то неуклюже кивнул и наваждение схлынуло, как и не было его, и тоненькая ниточка внутри неё, на которой висела надежда неизвестно на что, звонко лопнула, больно ударив внутри, и слёзы вдруг хлынули потоками, — не больно, не стыдно, не обидно, а просто потекли. Маша захлопнула дверь, Миша вернулся к работе. «Надо же как-то утешить, что-то сказать, приободрить, — думал Миша, — может, даже надавить на то, что Славе бы этого не понравилось, что он бы этого не хотел, а хотел бы только радости для неё, только счастья, но, блядь, какое же это будет враньё! Слава подолгу сидел с её фотографией, разговаривал с ней во сне и уж точно не хотел лежать на дне и желать ей оттуда счастья. «Ну почему не я, чёрт, насколько бы это было легче!»

— А ты рукастый! — сказал из-за спины Петрович, неизвестно как там появившийся. — Можешь шабашить, пока в отпуске.

— Я и не то ещё могу, я же этот, как его, профессионал.

— Ага. Ясно-понятно, что не труба на бане. Пойдёшь сейчас?

— Пойду.

— И что?

— И ничего. Просто пойду.

— А пойдём-ка по стакану, если не брезгуешь с пролетариатом.

— А пойдём. Если и брезгую, то потерплю.

— Слушай, — Петрович занюхал первую рукавом, — а у тебя планы там какие на отпуск грандиозные?

«Вот неделю назад, буквально, были», — подумал Миша.

— Да нет. Никаких. Похожу тут… по городу. Съезжу, может, куда. Наливай, чего ты ждёшь-то? Второго пришествия?

— Ты бы знаешь чего… помог тут мне.

— Я?

— Ну.

— С чем?

— С ними, — и Петрович кивнул головой в сторону кухонной двери.

— С ними-то как я тебе помогу?

— Не знаю, у тебя же высшее образование, а не у меня, вот ты и подумай. Но смотри: вот Маша с твоего прошлого прихода из комнаты не выходила, но тишина была, а теперь — слышишь (оба прислушались): ревёт. Значит и до завтра не выйдет, а Егорку надо бы в садик отвести, он сегодня целый день в квартире просидел. Да и к ней на работу сходить бы надо — объяснить ситуацию, а то, знаешь, слёзы-то высохнут и жизнь надо будет продолжать, а как, без работы-то?

— Ну, в принципе, могу, да. Объясни мне, где садик и её работа, всё организую. Я с людьми разговаривать умею.

— Это я вижу. А сегодня?

— А что сегодня?

— Макароны с тушёнкой у нас и шаром покати. Ну полбулки ещё есть, ты в магазин бы сходил, что ли, и Егорку с собой взял — проветрить его.

— Я с детьми не очень как-то… не умею.

— Да ты не ссы — он же не грудной, титьку ему давать не надо, да и Егорка парень самостоятельный, за тобой ещё присмотрит.

— Ну давай тогда по третьей, и мы двинем!

— А остальное? — Петрович показал бутылку.

— А остальное — потом! Я же не могу с ребёнком по улице пьяный ходить!

— Тоже верно. Ну… давай… не чокаясь.

Егорку надо было одеть — не вести же его на улицу в колготах и рубашке. Петрович осторожно зашёл в комнату Маши — она не обратила на это никакого внимания, но плакать стала тише, даже не плакала, а лежала и всхлипывала.

— Машка, это я… ой, Маша, простите старческий маразм, я тут кое-что… взять надо. Ты лежи-лежи, я аккуратно, это по делу, не переживай. Я тут… сейчас… секундочку… а, ну вот… всё… пошёл-пошёл…

Своих детей Петрович никогда не растил, чужих всё время не то, что прямо избегал, но старался держаться в стороне от бытовой составляющей. Миша в этих делах тоже был подкован слабо, да, к тому же и не на все копыта — только и помнил, как его самого одевали, хорошо ещё, что мода с тех пор не сильно изменилась. Кое-как они снарядили Егорку и обрадованные тому, что уже и полдела сделали, отправились на прогулку.

— Вы там смотрите на дороге внимательно только! — крикнул им вслед Петрович.

— Да не маленькие! — ответил Егорка, а Миша промолчал, потому что хотел сказать то же самое, но успел только открыть рот.

Едва Петрович захлопнул дверь «Дерзят ещё!» из своей комнаты выскочила Маша:

— Где Егорка? Петрович, я же… на тебя… я…

— Спокойно, Маша, они с Мишей пошли в магазин и прогуляться, тебе не о чем волноваться.

Петрович неумело и робко, как хрустальную вазу, приобнял Машу за плечи, заглянул в глаза (красные, опухшие и когда-то карие, а теперь и не поймёшь какого цвета):

— Успокойся… деточка (на слове «деточка» он споткнулся), всё будет хорошо, поверь мне.

Маша неожиданно, резко обняла Петровича, уткнулась ему в плечо и заплакала громко и некрасиво.

— Ну-ну, деточка, ну-ну… поплачь, оно, дело такое, нужное, поплачь…

* * *

— А ты Славу давно знаешь? — Егорка шёл, стараясь шагать широко, рядом с Мишей, крепко держа его за руку.

— Очень давно. Лет десять уже, закадычные мы с ним дружки.

— А что такое закадычные?

— Это не разлей вода (а вода-то и разлила — тут же дошло до Миши, но виду он не показал). И в горе мы с ним, и в радости, и делимся друг с другом всем. Вот всё у нас общее (говорить о Славе в прошедшем времени Миша ещё не научился).

— Хорошо вам.

— Да.

— А он же папа мой?

— Кто?

— Ну Слава.

— Слушай, ну да, выходит, как и папа был бы, если бы вот не случилось…такое…

— Он умер?

— Да, Егорка, умер.

— Заболел?

— Можно и так сказать. Но ты не грусти, знаешь, он бы не хотел, чтоб ты грустил (врать Егорке было отчего-то легче), он бы хотел, чтоб ты радовался жизни и приключениям и свою маму чтоб поддерживал. Ты теперь старший мужчина в семье — на кого ей опереться теперь?

— Он хороший был, — вздохнул Егорка, — и всё равно мне грустно.

— И мне, Егорка, грустно, и маме твоей грустно, но что поделаешь: жизнь, Егорка, штука такая, не всегда весёлая.

— А ей теперь всегда будет грустно? А мне?

— Нет, не всегда, навсегда ничего не бывает, и грусть тоже пройдёт.

— А сейчас кажется, что нет.

— И мне кажется, что нет, но, вот увидишь, пройдёт.

— А ты не обманываешь?

— Я? Я никогда не обманываю, тем более детей. А не хочешь ли ты мороженого, например? Не то, чтобы помогает от грусти, но и не мешает же ей?

— Я не знаю, мне, наверное, нельзя, я же ещё не обедал.

— Дело поправимое — вон столовая, пойдём по котлете ударим, да и делов!

— А зачем нам ударять по котлетам?

— Съедим, значит, это просто выражение такое.

— Взрослое?

— Да нет, обычное.

— Смешно звучит. А меня не наругают, если я так скажу?

— Нет, что ты! Ну так как, насчёт котлет, а потом мороженого?

В столовой по причине буднего дня и времени далеко за обед посетителей почти не было. Миша быстро провёл ревизию блюд (а за годы учёбы в военном училище и службы уж что-что, а нравиться поварихам он научился и исполнял это всегда филигранно) и от первого решено было отказаться — взяли макарон с сыром, тефтели и по компоту. Салат? Нет, сказал Миша, капусту оставим парнокопытным, а мы, хищники, предпочитаем мясо. Ну и макароны. Мороженое решили есть в парке на лавочке — и Егорка больше кислорода получит, и Миша по нормальному солнышку истосковался. Ели мороженое и кормили припасённым из столовой куском хлеба голубей, Егорка расспрашивал про морскую службу — всё никак не мог решить, кем он станет, когда вырастет: космонавтом, пожарным или моряком, и Миша охотно поддержал эти его выборы профессий, но настаивал, что моряком всё-таки лучше всего. Они уже съели мороженое, а голуби склевали весь хлеб и топтались вокруг, нагло заглядывая в глаза, а Миша всё перечислял преимущества, загибая пальцы, а, когда они заканчивались, разгибал и загибал их вновь и выходило, что, как ни крути, а нет более достойного занятия для такого красивого и умного мальчика, как Егорка в будущей его жизни. Потом они ещё погуляли, и Миша вслух удивлялся, как в такого маленького Егорку помещается столько много вопросов, а про себя думал, что дети, оказывается, не так уж и страшны и неудобны, как он думал раньше, и, мало того, что общаться с Егоркой оказалось приятно, но ещё он впервые с момента гибели Славы смог отвлечься от бесконечных мыслей об одном и том же, об одном и том же, но с разных сторон и смог думать об этом отвлечённо.

Зайдя в магазин, они купили продуктов, но Миша, не больно умея готовить и не сильно разбираясь в кухонных делах, ходил по магазину растеряно: не себе же продукты покупал и, в итоге, набрал того, что он считал полезным: кашу «Геркулес», замороженные пельмени, полуфабрикаты шницелей, гречку, молоко и кефир.

Маша ждала — она вышла из комнаты сразу, как только они вошли. Она пыталась привести себя в порядок, но выглядела не намного лучше, хоть была умыта, переодета и причёсана.

— Миша… слушайте, я хочу сказать, вы меня простите, пожалуйста, я… так неудобно вышло, но… спасибо вам… вы не должны были…

Миша остановил её жестом руки:

— Перестаньте, Маша, здесь не за что извиняться и вы совсем меня не обременили.

— Хорошо. Мне Пётр рассказал про свои просьбы к вам, так вот — ничего не надо, слышите? Ничего. Я сама справлюсь, а за прогулку спасибо.

— Но мне не тяжело, я могу помочь.

— Нет, не стоит. Я сама должна, мне же с этим жить, так что же откладывать.

— Ну как знаете, но вот телефон я здесь наш напишу, если что-то понадобится, вы без всяких неудобств просто звоните и всё, давайте так договоримся?

— Да, хорошо.

Маша забрала Егорку и увела его в комнату.

— …а Миша к нам ещё придёт? — услышал он вопрос Егорки, но что ответила Маша уже было не разобрать.

Из кухни выглянул Петрович и вопросительно качнул подбородком. Миша показал ему сумку с продуктами, Петрович махнул — проходи. Аккуратно, чтобы не тревожить Машу, они прикрыли дверь в кухню, разложили продукты и сели допивать водку.

* * *

Маша и вправду собиралась на следующий день начинать заново жить. Радости или лёгкости от этого заново она не ожидала и, если бы не Егорка, то вообще не понятно, как бы собиралась выходить из своего состояния, когда и какими усилиями. Но утром оказалось, что планировать и выполнять — несколько разные вещи. Вторую ночь проведя почти без сна, Маша чувствовала себя неожиданно старой, тяжёлой и абсолютно бессильной и оттого решила, что Егорку в сад она отведёт, но на работе попросит отпуск, тем более, что, собираясь выходить замуж и проводить медовый месяц, а потом и вовсе уезжать, заранее об этом договорилась.

Начальник внимательно её выслушал, хотя говорила она мало и, к её некоторому ужасу, даже обрадовался, что Маша никуда не уезжает — он давно прочил ей продвижение по службе и собирался назначать начальником отдела, а после уже и своим заместителем. Отпустить Машу в отпуск согласился сразу и вчерашний прогул ей с готовностью простил — причина, мол, уважительная и что мы, не люди тут? После получения его согласия, Маша почти не слушала, что он говорил, а он говорил и уйти ей было неудобно, но и выслушивать его советы о том, как правильнее позабыть о печали и вернуться к нормальной жизни, долго она не смогла бы. К какой нормальной жизни? Как теперь жизнь может быть нормальной? Он что — вообще ничего не понимает, сидит упитанный, с красной рожей и с пятном на рубашке, которое прикрывает галстук, но вон оно — его всё равно видно и курит, поминутно стряхивая, словно торопясь куда-то, а, по сути, куда ему торопиться? А ей куда? А, главное, зачем? К счастью, зазвонил телефон и по тому, как он подскочил, как бросил окурок в пепельницу и как даже встал с кресла, чтобы говорить, было понятно, что звонит кто-то важный, какой-то такой же толстяк, но из другого кабинета этажом повыше, и Маша, торопясь чтоб не окликнули, ушла.

Идти домой не хотелось, да и что там делать? Надо было, наверняка, купить каких-то продуктов, может стирального порошка или соли. А есть у неё стиральный порошок? А соль? Есть? Как странно, что позавчера она всё помнила и знала, что ей делать, когда и как, а сейчас вот, как будто улитка, выцарапанная из своего панциря, не понимает вообще ничего. А спички? Нам нужны спички? У нас же газ на кухне?

Так она шла и шла, плетя из своих мыслей кокон, который обволакивал её, как шар, и создавал вокруг неё пустоту — вакуум и, если выглянуть из него наружу, то видно, как вокруг ходят люди, разговаривают и некоторые из них даже улыбаются, едут машины и течёт куда-то жизнь, но внутри него ничего почти не слышно, только эхо, и время тоже остановилось и стало тугим и душным. Люди обходили её стороной несколько дальше необходимого, и Маша думала, что это оттого, что она ужасно выглядит, пока не увидела своё отражение в витрине магазина, а когда увидела, то поняла — это потому, что шла она не одна. Отражение её двоилось в стекле и казалось, что за правым Машиным плечом стоит ещё одна Маша — более тёмная, более прозрачная и более пустая. «Это горе моё, — решила Маша, — теперь вот так и будет ходить за мной по пятам» и ей показалось, что та, вторая Маша, даже кивнула ей в ответ — да, подруга, ты права в кои-то веки и вот она я, с тобой теперь мы неразлучны, своди хоть меня в кино, я не знаю, или на каруселях покатай.

И потом Маша так и чувствовала за спиной своей, почти вплотную и чуть справа, ту тень: чувствовала, как она дышит ей в затылок, как неуклюже топает по асфальту и как пытается заглянуть ей в лицо, чтоб проверить всё ли в порядке и на месте ли потухший взгляд, стоят ли в глазах слёзы и нет ли на лице улыбки. Осваивалась, тварь.

Бродили так они почти что до вечера и, перед тем, как забирать Егорку, Маша зашла домой — занести сумки с продуктами и всем, что она накупила, всем, что попадалось ей под руку и казалось нужным. Петрович был трезв и ждал её.

— Пришла? Ну хорошо. Как у тебя? Отпросилась в отпуск? А за Егоркой сама пойдёшь или мне сходить? — засыпал он её вопросами, помогая нести сумки на кухню.

— А откуда у нас всё это? — спросила Маша про шницеля, консервы и пельмени в холодильнике.

— Это? Это Миша вчера в магазин сходил, я просил его.

— Мы же должны с ним рассчитаться.

— Не думаю, Маша. А это что ты купила? Тёрку?

— Да, я подумала, что нам нужна.

— Так у нас же есть, смотри, — вот. Две штуки. Ну, не пропадёт, правильно, а спичек-то теперь и до третьего пришествия хватит. И соли. Так что ты — сама в садик? Сходить с тобой? Я рядом не пойду, позорить не буду, ты не переживай.

— Петрович. Вот ты старый уже, а такой дурак бываешь. Именно о том, чтоб ты меня не позорил, я только и думаю день и ночь. Жди нас, вон шницелей нажарь, Егорка их любит, а мы скоро будем. А молоко-то у нас есть?

— Есть. Вот Миша вчера купил, а вот ты сегодня.

— Значит завтра все кашу есть будем, чтоб не прокисло. Готовься.

— Вот ты мне не угрожай только! Я, знаешь, воробей-то подстреленный, меня кашей не проймёшь.

— И кефир у нас тоже есть, — крикнул он ей уже вдогонку, — и булка! Всё у нас есть, ничего больше не покупай, слышишь?

Слышу, хотела сказать Маша, но не сказала — к чему тратить силы, если её ещё ждёт ночь без сна, да, пожалуй, что и не одна и силы пригодятся.

Часть II

Миша почти не выходил из дома — сбегает в магазины или ещё по какому поручению мамы и сидит в своей комнате: то старые фотографии смотрит, то книги читает, то просто в окно смотрит. Когда мама спрашивала его почему так, он отшучивался и Вилену Тимофеевну почти не пугало это его состояние — он был с ней, как обычно, учтив, в себе не замыкался и общался охотно, только держался чуть более отстранённо, чем раньше. И это, с одной стороны, было хорошо для неё (много времени проводила с сыном), но, с другой стороны, помня обычные его отпуска, когда чуть не раз в неделю он приводил знакомить с ней свою новую «вот точно уже будущую жену», всё-таки тревожило не на шутку.

— Мишенька, — постучалась она к нему в дверь, — можно? Я бельё постельное поменять.

— Мам, да и так можно, что ты как маленькая, повод какой-то всё ищешь: позавчера же бельё меняла.

— Я не как маленькая, а как воспитанная интеллигентная женщина! Пойдём, Миша, чаю попьём?

— А давай здесь, я сейчас на столе уберусь, тут вид из окна лучше.

— Эх, не зря папа себе эту комнату под кабинет выделил.

Комната была не самой большой, но из-за высоких потолков могла показаться и огромной. Солидный письменный стол, основательный, с двумя тумбами (теперь таких уже и не делают) стоял в комнате прямо посередине и, сразу видно, — был здесь главным. Большое окно выходило в соседний двор, в скверик с тополями, а из мебели, кроме стола, был только небольшой диван (на котором Миша и спал) с огромной картой мира на стене над ним и книжные шкафы от пола и до потолка, в которых за стеклом жили теперь не только книги, но и Мишины модели кораблей, собирал которые он с детства. Да и сейчас, иногда, клеил или мастерил сам.

Миша аккуратно сложил по стопкам разложенные на столе фотографии и какие-то свои записи, всё убрал в коробки и поставил в шкаф, потом помог маме с чашками и чайником.

— Поужинать, может, хочешь?

— Да нет, мама, обедали же недавно.

— Ну, как знаешь, тебе сахара сколько? Вот я что спросить у тебя хочу, только ты не обижайся на меня, будь так добр — ты отчего из дома не выходишь почти, сидишь тут днями и ночами, уж не в монастырь ли собираешься?

— Мам, ну скажешь тоже! Просто не хочется, настроения нет.

— А как же твои вечные романы, Миша? Я мама, и ты меня стесняешься, я понимаю, но я же вижу, что вот ты бегал день и ночь, как в горячке, за каждой юбкой и я, хоть и женщина, но гордилась даже тобой: какой ты у меня и красавец, и умница, и как легко сходишься, да, чего уж там, ещё легче расходишься со своими пассиями, а тут — как подменили тебя.

— Да надоело, мама. Вот честно, хочешь верь, а хочешь — нет, но скучно от этого и даже думать об этом скучно. Всё одно и то же и всё кончается ничем, а тут, видишь как: вот жизнь она есть, а вот ветерок дунул и нет её. Чего-то другого хочется, чего-то большего. Не слишком я высокопарен?

— В меру, вполне в меру…

В прихожей зазвонил телефон.

— Я возьму, — Вилена Тимофеевна вышла, — Миша, тебя!

— Алло.

— Миша, ты?

— Я, а вы кто?

— Не узнал? Такие вы, нынче, с глаз долой — из сердца вон.

— Петрович? Ты?

— А, вспомнил-таки! Слушай, я же по делу тебе звоню, давай без предисловий. Ты чем занимаешься вообще?

— Я? Да вообще ничем. А что, дело есть?

— Есть, Миша, есть. Ты приди к нам, слушай, зайди как-нибудь, ну, вроде как ко мне, или ещё по какому делу…

— А что случилось?

— Ничего. Ничего, Миша, не случилось и, боюсь, что ничего и не случится, если мер не принимать.

— Да ты о чём?

— Я о Маше. Она в отпуске же, но как тогда сходила, так выходит только Егорку в сад отвести и забрать.

— Плачет?

— Нет, уже нет, но и не живёт, вообще ничего, как призрак по квартире ходит, или у себя сидит и в окно смотрит, посадишь есть — ест, не посадишь — не ест. А что мне делать с этим, Миша? Я и так и этак, всё без толку, может, ты? Может, мы вдвоём? Ну сколько так будет продолжаться?

— Не знаю, Петрович, я не сказать что специалист в этих делах…

— Да бабник ты, Миша, сразу по тебе видать, может… ну…

— Что ну?

— Ну пригласишь там её куда, знаешь, отвлечёшь… как-нибудь. Что скажешь?

— Неправильно это как-то, Петрович, вот что я думаю.

— А ты меньше думай! Ты слушай, что тебе старшие говорят, а то вы со своими «правильно-неправильно» так и сидите в жопе вечно: то вам не так выглядит, это вам не так пахнет, тут люди что подумают… Сам-то как, в тоске небось, сидишь и куда себя деть не знаешь? Вот и она — так же. Ну так встретьтесь, поговорите, может, легче станет, может, вдвоём-то проще горе пережить, а? Не думал об этом? А, если кто осудит, что неправильно, так ты на меня всё вали — Петрович, мол, змей, искусил и заставил шантажом и обманом. Понял? Да что ты стучишь своими копейками, не видишь — говорю я? По лбу себе постучи, умник! Понял, спрашиваю? Давай там, сопли не жуй, тут очередь к таксофону. Так что я жду.

В трубке запикало.

— Кто это был, если не секрет?

— Это Петрович, старик, который в коммуналке с Машей живёт.

— А, знаю, Маша о нём рассказывала, милый довольно старик, судя по её рассказам. А чего он хотел?

— Хотел, чтоб я Машу отвлёк как-то, пока она совсем с ума не сошла.

— Ты?

— Я, мама, я! Именно так я и сказал. Слушай, мне одному побыть надо, ладно? Все вопросы — потом.

Миша не хамил, хотя был на грани, и Вилена Тимофеевна удивилась, отчего так резко переменилось его настроение, но, подумав, начала понимать отчего и опасаться, что добром это всё не кончится.

Звонок Петровича взволновал Мишу не на шутку, и оставаться дома, чтоб спокойно подумать, он не мог. Почти в чём был, надев только туфли, он вышел в соседний двор. Уже вечерело, в скверике было спокойно, пахло листвой и остывающими от дневного тепла стенами домов. Если бы не белые ночи, то, пожалуй, стало бы уже совсем темно. Усевшись под тополем, старым своим знакомцем, Миша подумал, что вот ведь как бывает — такая шикарная погода, при таких никудышных жизненных обстоятельствах.

— А ты подобрел, братишка, я смотрю! Стареешь! — Миша похлопал тополь.

Тополь угрюмо молчал в ответ — видимо, до сих пор не мог простить ему надписи «Миша+Люда», вырезанной на нём лет уж этак с десять назад перочинным ножиком, сразу после выпускных экзаменов в школе — когда Миша собирался жениться чуть ли не раньше, чем поступить в училище. С тех пор сколько уж имён было, приходило и уходило, а надпись эта до сих пор видна, почти заросшая, но вон она — смотрит с укором: эх, Миша, Миша, зря только кровь мне пустил.

Маша ему нравилась и, впервые увидев её на фотографии, он даже сказал Славе, что вот, надо же, как везёт некоторым олухам: ничего не делают, а на тебе, — призы получают! Дружба давала право на откровенность. Теперь, встретив её в жизни, он подумал, что у них всё могло бы получиться, но крамольность этой мысли испугала его не на шутку, и он старательно отогнал её прочь. А тут этот Петрович! И благородно помочь невесте погибшего друга и стыдно от того, что сам-то ты знаешь, что помогаешь не только от того, что весь из себя рыцарь, а и оттого ещё, что и самому эта невеста нравится и при других обстоятельствах ты бы бежал на штурм любых башен с любыми драконами, заломив рога за спину и трубя, как благородный олень. Но что если никому об этом просто не говорить? Никто же и не узнает, а Слава чего мог бы ещё желать, спроси его кто про такой поворот событий? Нет, ну правда? Чтоб она всю свою оставшуюся жизнь провела в гордом одиночестве, кутаясь в чёрное? Да и всю жизнь она не сможет, это как пить дать. Ну поболит и будет щемить какое-то время, а потом страх одиночества, неопределённость будущего и просто даже желание устроить свой быт, очевидно, толкнут её к новым отношениям, а повезёт или нет, это бабушка на двое сказала. Нет уж: Славу он знал хорошо и Слава был совсем не такой, чтоб желать своей любимой неизвестно чего. И если кому и предстояло стоять за его спиной, то пусть уж лучше это будет Слава. И мысли эти, которые Миша крутил в своей голове и так и этак, с одной стороны приносили облегчение и радовали, что можно вот так вот просто взять и решиться, а, с другой, — никак не могли найти верных путей, чтоб показать ему, что никакой он не подлец. В итоге Миша решил, что попробует, а там — как получится, но если даже ничего и не выйдет, то он всё равно будет помогать Маше с Егоркой столько времени, сколько того потребуется. На этом он остановился и принялся за то, что умел делать хорошо, — составлять план.

* * *

Дни шли друг за другом, не оставляя за собой следов: Маша не замечала их и сколько их прошло, не знала, да и знать не хотела. Если бы не Егорка, то и ночи от дней отличались бы мало: та же серая стена в окне была чуть темнее ночью, вот, пожалуй, и всё. Егорка неожиданно повзрослел, стал к ней более внимателен и даже меньше шалил (она не видела, что они творят в комнате у Петровича). И если раньше Маша чувствовала к нему любовь, безграничную, как космос, то теперь к этой чистой любви примешался откуда-то страх, и она стала бояться за него: не выпускала его руки из своей, когда они шли по улице, выходила с ним во двор, когда он бежал туда играть, по сто раз за ночь проверяла, хорошо ли он укрыт одеялом, щупала его лоб и слушала его дыхание и даже снова стала пробовать локтем воду, которую наливала ему в ванну. А однажды даже наорала на Петровича за слишком горячий суп, чем удивила и самого Петровича и Егорку.

— Ветер под носом есть, ничего, — Петрович не обиделся или, если даже и обиделся, то виду не показал.

— Ветер под носом? Это как? — удивился Егорка.

— А вот так, — и Петрович со всей силы подул на него, отчего оба рассмеялись, а Маше стало неудобно и потом она долго извинялась, а Петрович только отмахивался от неё рукой.

Пить он стал заметно меньше и в основном по ночам, когда они уже спали. Начал убираться в квартире (раньше не делал этого потому, что баба раз есть, то нечего мужику веником махать), каждое утро выходил провожать их и внимательно (но Маша не замечала) следил за каждым её жестом, каждым движением и каждым словом. По вечерам они обычно играли в лото или в домино, а однажды Петрович принёс колоду карт, но Маша замахала на него руками и категорически запретила.

— А чего такого-то, — не понял Петрович, — я обычную колоду принёс, без всяких мамзелей.

— Да ты что! Узнают ещё в садике!

— А откуда они узнают, если мы им не скажем? Правильно, Егорка?

— Да, Петрович, ещё и врать моего сына научи!

— И не тому ещё научу, не боись, Машутка!

Когда пришёл Миша, они как раз собирались за партию в лото.

— Миша? — удивилась Маша, открыв дверь.

— Помните? Это хорошо, можно заново не представляться!

— Миша! — Егорка явно обрадовался его приходу, он рассказывал маме, что никто с ним не разговаривал как со взрослым, кроме Славы и Миши, и Маша сейчас это вспомнила. И вспомнила про Славу, хотя и не забывала совсем, но старалась не думать и почувствовала, как в глазах опять щиплет.

— Я ненадолго, вы не расстраивайтесь, Маша. Егорка, держи, тут тебе мама передала кое-что.

— Ух ты! Глобус! Настоящий! Старинный!

— Ага. Говорит, что тебе понравился, когда в гостях у нас бывал. Вот тут тебе ещё напекла она всякого, ну и конфеты какие-то.

Эти воспоминания, как она ходила к Мишиной маме, когда ждала Славу, снова нахлынули и потащили назад, в ту депрессию, из которой она ещё не выбралась, но уже смогла хотя бы выглядывать наружу.

— Спасибо, Миша, — даже ей самой её тон показался чересчур сухим, — вы что-то хотели ещё?

— Маша, как тебе не совестно, — вступился Петрович, — хоть пройти пригласи человека!

— Ничего-ничего! Я на минутку, буквально! Маша, мы хотим пригласить вас с Егоркой завтра покататься по Неве.

— Вы с мамой?

— Нет, — и Миша засмеялся, — мы с экипажем нашим. У нас завтра день экипажа и мы собираемся, кто может, и меня попросили вас тоже привести. Славу вспоминать будем, говорить о нём. Вам, я думаю, нужно быть.

Маша запаниковала до слабости в ногах.

— Это нужно, Маша, — продолжил Миша, — и нам нужно и вам. И ему было бы нужно, понимаете?

— Я горячо поддерживаю выступающего! — высказал Петрович своё мнение.

— Мам, ну пожалуйста, ну давай пойдём!

Эта просьба Егорки всё и решила. Подумав, Маша осознала, что он истосковался по какому-то веселью, каким-то приключениям и по мужской компании, в конце концов.

— Хорошо, если это удобно, конечно, — согласилась Маша.

— Вот и чудесно! Петрович, ты, может, тоже с нами?

— Не, не, не, не, не! Я с сорок пятого года к воде глубже ванны не подхожу! Наплавался вдоволь, спасибо уж!

— Как знаешь. Ну так я зайду завтра за вами в десять. До свидания.

Миша раскланялся и, пожав руки Егорке и Петровичу, ушёл.

— У него одеколон такой же, как у Славы, — зачем-то вслух сказала Маша.

— Да больно удивительно, да. Целых три сорта в магазине! — съязвил Петрович.

* * *

Готовиться к мероприятию Маша стала только наутро, — пообещав вчера быть, забыла об этом совсем (как и обо всём остальном забывала в последнее время), и только когда Егорка разбудил её в восемь, уже одетый и даже в кепке, спохватилась, что надо бы как-то подготовиться. Миша (в парадной форме) пришёл сильно заранее, едва за девять часов, и Маша попросила их всех посидеть в комнате у Петровича и не мешаться у неё под ногами и, пока собиралась, слышала, как они там что-то оживлённо обсуждают и даже над чем-то смеются, и Егорка смеялся тоже, что было ей особенно приятно: его смеха, такого задорного и звонкого, она не слышала уже давно и только сейчас поняла это и, поняв, осознала, как же сильно ей этого не хватало.

На причале их уже ждали, и Маша, не зная сколько это — экипаж, удивилась тому, как их много, но потом оказалось, что набралось их здесь едва половина: приехать смогли не все и только из ближайших к Ленинграду мест, да из Белоруссии и с Украины — остальные либо не успевали, либо не ехали вовсе. Большинство было с жёнами и детьми, и Егорка сразу убежал знакомиться. Маша встревожилась было, но её тут же успокоили — за детьми присмотрят старшие дети и у них так заведено всегда и волноваться не следует. Народу вокруг была тьма-тьмущая: лето, хорошая погода и не только туристы, но и сами жители с удовольствием гуляли вдоль набережных, по проспектам, улицам и вообще везде, куда можно было дойти ногами. Их группа выделялась и в такой толпе: почти все мужчины были в парадной форме, многие с орденами и медалями, но удивляли даже не они (от них-то все, по умолчанию, ожидали организованности и порядка), а их семьи, — жёны и дети, которые тоже вели себя слаженно и без суеты, хотя ими никто не командовал. Только малыши, в возрасте Егорки или около того, шалили без оглядки и старшие дети, приглядывая за порядком, были не очень довольны и подчёркнуто строги, явно тяготясь своими обязанностями воспитателей, но отнюдь не манкируя ими.

Зафрахтовали большой прогулочный катер, и Миша рассказал Маше их план: они выходят в залив, там пускают в плавание венок в память о погибших товарищах, а потом едут в Пушкин, на дачу к их старшему помощнику на торжественный стол из шашлыков и всякого остального.

— Миша, а вы ничего не говорили мне про дачу, — укорила его Маша.

— Боялся, что не поедете, — признался Миша, — вину свою полностью признаю и сердечно раскаиваюсь в этом злодеянии!

С Машей все знакомились, но она почти никого не запоминала: лица, имена, сочувственные фразы и подбадривающие слова мелькали перед ней разноцветным калейдоскопом, то складываясь в стройные узоры, то вновь рассыпаясь. На катере ей нравилось, нравилось лететь на нём куда-то и подставлять лицо ветру и смотреть на Егорку, который был в восторге от того, что они идут (его быстро научили говорить «идут» вместо «плывут») в самое настоящее море. Восторга своего, по-детски непосредственно, он не скрывал, а делился им с окружающими, как самый настоящий мот и кутила, заражая всех вокруг восторгами от такого, казалось бы, не сверхъестественного события, да ещё и окрашенного траурными тонами.

Выйдя в море, остановились. Налив себе по рюмке, стоя без головных уборов, выслушали речь старпома о погибших товарищах, о памяти, которую они должны теперь носить в своих сердцах всегда и жить не только за себя, но и за тех парней, и к каждому своему поступку, каким бы мелким и незначительным он не казался, ставить мерку справедливости не только свою, но и другую, — своих погибших друзей.

Выпили, опустили венок в воду, и капитан катера дал длинный прощальный гудок. Долго стояли у борта, смотря на уплывающий венок. Рассказывали по очереди истории и про Славу, и про Сашу, и истории эти из торжественных неумолимо перерастали в интересные и весёлые. Маша сначала не осуждала, нет, но удивлялась, как они даже смеются, но потом поняла, что да — именно так и правильно, именно такой след и должен оставлять за собой человек: не из горя, печалей и вздохов, а из радости и смеха, а горе и печаль отлично могут уместиться на венке и плавать себе по морям да океанам сколько им влезет.

И Миша тоже рассказывал: одну уморительную историю про то, как Слава купил себе какие-то шикарные ботинки, а Миша с друзьями заставил его их обмывать, и они потратили в ресторане денег в пять раз больше, чем стоили те ботинки, которые, в итоге, развалились через два месяца, но зато то как они их обмывали, вспоминали потом долго! И про Машу тоже рассказывал (посмотрел на неё, спрашивая разрешения — она утвердительно кивнула) и Миша рассказал, как в тот день, когда Слава познакомился с Машей, была отвратительная погода и Миша, проводив свою даму из театра, долго не мог взять такси и приехал домой промокший до костей, промёрзший до дна и злой, напился парацетамола, чтоб не заболеть и лёг спать, но тут прибежал Слава и он был так возбуждён, так счастлив, что носился по квартире и не мог найти себе места и всё время тормошил Мишу, чтоб тот немедленно встал и выслушал его: так много счастья, говорил Слава, так много надежд и радужных ожиданий, что я непременно должен ими поделиться, иначе лопну, а ты, чёрствый Миша, как сухарь, а называешься ещё моим другом, и если немедленно не встанешь, то весь оставшийся отпуск вынужден будешь отчищать с поверхностей квартиры ошмётки моего богатого внутреннего мира. И Миша встал — так заразительна была радость Славы, и достал из специального шкапчика бутылку армянского коньяка с выдержкой чуть не в пятьдесят лет, и они пили этот коньяк из чайных чашек (не хотели лезть за бокалами и будить маму), но мама всё равно проснулась, потому что Слава не мог говорить тихо и, захлёбываясь от восторга, рассказывал Мише, какая Маша красавица, какой Егорка умница и как они хорошо провели время. И мама возмутилась, что они пьют коньяк для торжественных случаев, даже не разбудив её, непосредственную владелицу этого коньяка, и ну-ка, дайте мне немедленно чашку, да кому нужны эти бокалы, не каждый день в их доме любовь рождается, бокалы слишком чопорны для такого случая, а вот чайные чашки — в самый раз!

Маша, слушая рассказ, снова плакала, но слёз своих не стеснялась, хотя прежде проявление крайних эмоций на публики не допускала, — вокруг неё плакали многие женщины и некоторые мужчины тоже тёрли глаза, жалуясь на солёные брызги волн. После этого стало легче и Маша подумала, что Миша был прав вчера, когда не сказал ей про дачу — она точно отказалась бы, а теперь ни секундочки не жалеет, что согласилась и, конечно же, поедет с ними.

Сбор объявили на площади у вокзала в Пушкине, на тот случай, если кто отстанет, но все так и прибыли туда дружной гурьбой и оттуда уже направились на дачу, которая оказалась на поверку не то сарайчиком с раздутыми амбициями, не то маленькой избёнкой в полтора этажа (на чердаке у старпома была оборудована спальня, и на этом основании он называл его мансардой). Небольшой участок в шесть соток был ухожен, и во дворе стоял уже мангал. Мужчины дружно взялись за работу, попросив женщин и детей не путаться под ногами, а погулять в лесу и у ручья часа два. Егорке, на правах новенького, выдали самый настоящий сачок и велели наловить к десерту бабочек и кузнечиков.

— Вы что, — удивился Егорка, — будете есть бабочек?

— Нет, — успокоил его кто-то из старших детей, — это они так над нами шутят. Мы же дети.

— Вы только не напейтесь тут без нас! — строго наставляла жена старпома.

— Обижаешь, душа моя, мы обязательно напьёмся! Непременно и в стельку, но только вы этому никак не сможете помешать! В сад! Будьте добры, — в сад!

Далеко не уходили и гуляли тут же, в чахлом лесочке и небольшом поле сразу за дачей. Машу без внимания не оставляли, но и какой-то навязчивости, как бывало с ней не раз в незнакомых компаниях, она не ощущала. Маша вообще не любила незнакомых людей, особенно когда те собирались компаниями и она в них по какой-то причине присутствовала, томясь лишь одной мыслью в таких ситуациях — ну когда уже можно будет отправиться домой. Тут же, не прошло и полдня, а уже казалось, что почти всех их она хорошо знает, хотя имен и половины пока не выучила. Маша наблюдала за мужчинами, как те, разделившись на группы, ловко орудовали во дворе: кололи дрова, разжигали мангал, сколачивали из досок длинный стол, выносили на двор продукты, резали, смешивали, раскладывали и спорили, кому лучше доверить мясо. Она узнала, что ей здесь все ужасно рады и многие уже слышали о ней заранее и ждали их с Егоркой у себя, но сейчас, хоть так и сложилось, Маше не следует терять с ними связь и, даже наоборот, нужно всячески поддерживать, потому как они смогут помочь и ей и Егорке, вон уже какой большой и скоро поступать, а связи не там, так там, но имеются и чего всё тянуть одной, когда вон — можно всем колхозом. А может, всё-таки, она решится и приедет к ним? Там всё легко вообще устроить, а, по факту, и стаж северный и денег побольше, ну да, ну климат, ну полярная ночь совсем не подарок, но быстро привыкаешь и, что главное, никогда не потеряешься, не будешь один (только если сам этого не захочешь) и любой человек, с которым ты будешь знакомиться уже что-то будет знать о тебе ещё до знакомства, а ты — о нём. И это — хорошо, да и детям — все рядом, друзей куча, а на лето можно выезжать, да вот в тот же Ленинград, чтоб совсем не одичать без цивилизации, но вот они, сколько тут, месяца ещё нет, а уже нет-нет, да и потянет назад. Странно всё это звучит, но работает без сбоев.

Женщины разговаривали с ней и по очереди и вместе, и Маша даже и вправду начала думать, что да, мысль вполне хорошая, ну а почему бы всё не поменять в своей жизни, что терять-то, когда по факту и терять-то нечего?

А потом мужчины позвали их к столу. Сбитых лавок на всех не хватило, и усадили за стол сначала детей, потом женщин, а мужчины в основном стояли где придётся и ухаживали. Скоро начало темнеть, заголосили сверчки. Разговоры почти утихли, велись медленно и степенно, и Маше вдруг нестерпимо захотелось остаться тут, а не ехать домой. Тут было спокойнее и не надо быть одной, тут можно было даже и немного улыбаться и это не казалось неестественным. И тут, что самое главное, все её понимали и никому не нужно было ничего объяснять. Миша, она видела, выпивал мало и на все удивлённые вопросы отвечал, что он же не один, ему ещё Машу с Егоркой домой доставлять и от этого тоже было спокойно: не нужно было переживать успеют ли они на метро и как вообще отсюда выедут. Миша вызывал у неё доверие и ощущение того, что на него можно положиться.

Когда уже совсем стемнело и светила только лампочка на переноске, которую соорудили и закрепили на тут же вкопанном столбике, старпом сказал, что гулять так гулять и, разбудив соседа, съездил с ним куда-то и привёз коробку мороженого. Дети пришли в натуральный восторг, и Егорка даже попытался отдать своё мороженое девочке, которой не хватило, и девочка долго отказывалась, а потом они ели его вдвоём, облизывая по очереди и Маша порадовалась, что вот какой молодец растёт, какой рыцарь — мороженого не пожалел.

Разъезжались поздно и в Ленинграде Миша взял такси от Витебского вокзала — ехать и на метро было совсем ничего, но Егорка уже откровенно клевал носом.

— Тебе понравилось, сынок? — спросила Маша, качая его на руках в машине.

— Да, мама, у меня теперь столько друзей! Ты видела? А когда мы ещё поедем?

— Послезавтра, — неожиданно вставил Миша, — в Петергоф. Гулять. Там не все будут, но подружка твоя точно придёт.

«Надо же, — подумала Маша, — как сговорились, прямо».

Петрович дома наворчал на них за то, что они так поздно и заставляют его переживать, на что Миша резонно возразил, что раз Петрович их с ним отпустил, то мог бы уже и довериться. Петрович согласился, что это довольно логично и он об этом просто не подумал. Миша вручил ему кастрюльку с шашлыком и какой-то там зеленью, а когда Петрович посетовал на то, что всухомятку есть уже не может, сунул ему ещё и бутылку, завёрнутую в газету. Егорка уснул прямо в прихожей, едва разувшись, и Миша отнёс его в комнату на кровать, категорически отстранив от этого Машу, ещё чего не хватало, столько мужчин в доме, а она будет спину надрывать. От предложения Петровича составить ему компанию отказался, сославшись на усталость и что вообще это неудобно, пожелал всем спокойной ночи и, подтвердив, что послезавтра они едут в Петергоф, ушёл.

Задёргивая шторы в комнате, Маша выглянула в окно и увидела, как Миша вышел из подъезда и в тёмном дворе он был так похож на Славу, что Маша подумала: обернётся он или нет, но он не останавливаясь и не оборачиваясь, вышел из двора — явно спешил. Да и к чему бы ему оборачиваться, глупости какие в голову лезут.

В эту ночь, первую с того дня, как она узнала о гибели Славы, Маша уснула, едва коснувшись подушки и проснулась поздним утром от того, что Егорка громко рассказывал на кухне Петровичу о том, где они вчера были, что делали и с кем познакомились.

* * *

Мишу прямо подмывало оглянуться и посмотреть на окна, но или была бы там Маша или нет — в любом случае выглядело бы это крайне неудобно. Ну вот он оборачивается, и в окне стоит Маша, и что? Махать ей рукой? Кланяться? К чему это и как это будет выглядеть? Клоунада же. А нет её в окне — потом переживай и страдай, как мальчишка. Нет уж, лучше сделать вид, что ужасно торопишься!

Хотя торопиться до послезавтра Мише было некуда. Выйдя из арки двора, он пошёл дальше медленно и не торопясь, наслаждаясь летним вечером и ночным городом, который любил с самого детства, и чем старше становился, тем увереннее считал, что прекраснее ночного Ленинграда не сыщешь во всём мире. Да и желания искать не возникало. Старые дворы, улицы и проспекты пусть и были опошлены современным освещением, но своего изящества от этого не теряли — очень легко было представить себе, как всё это вокруг было ещё молодым, новым и дышало жизнью, наполнялось легендами, преданиями и традициями и зачало в себе, а потом долго носило и рождало то, что теперь отличало жителя Ленинграда от любого другого, пусть и самого замечательного жителя любого города страны: эту смесь интеллигентности, своеобразного юмора и северной, промозглой и промокшей меланхолии, рождённой обилием прекрасного вокруг, которую некоторые полагают за высокомерность, но это просто от поверхностного мышления, простим их, как Миша прощал.

— Что делать в твоём Ленинграде? — спрашивали его друзья, планируя отпуск. — Айда с нами, в Крым! Там же море, понимаешь, радостные люди и женщины в купальниках, палатки поставим, костры, гитары, вино и никаких условностей!

— Бедненькие, — жалел их Миша, — это надо же так мозгом травмироваться, чтоб Айвазовского на костры с гитарами добровольно менять! Это же как нужно лениться, чтобы предпочесть женщину, которая полна загадок, пока в пальто и шляпке, на ту, которая в купальнике, и даже раздевать её неинтересно — и так же всё понятно. Как же весь вот этот процесс от знакомства до первого поцелуя в ваших палатках происходит? Тебя как зовут? А меня — так: пошли целоваться? Так, что ли? А как же вся вот эта вот охота, когда выслеживаешь жертву, сидишь в засаде, расставляешь силки, приманиваешь, распуская перья, прикармливаешь прекрасным и до последнего момента непонятно, чем это всё закончится! Это же, ребята, как первый раз теорию сопротивления материалов сдавать — дрожь в коленках, пока не вышел! Эх, жаль мне вас, серые, убогие людишки, и как хорошо, что вас так мало в Ленинграде: нам, нормальным самцам, свободнее дышится! Езжайте в свой Крым, а мы со Славкой в Ленинград! Да, Славка? Вот — один нормальный человек в экипаже, не считая нас со старпомом!

Славка, Славка… Как же так, дружище, а? Как ты столько места занимал, что ушёл и всё — столько пустоты вокруг стало, что кто бы мог подумать, что так ценен в моей жизни, что и поговорить теперь не с кем… Ну как, есть с кем, но не хочется: тот глупый, тот жадный, этот умничает всё время и высокомерен, как индюк, этот не понимает тебя, а только делает вид, хотя всё равно видно, что ни черта не понимает, у того и проблем нет никаких, но что ни скажи, то всё у него уже было, только много хуже… А мы с тобой столько лет, да, Славка, и не ругались ведь ни разу, ни разу ничего не делили, а только спорили, кто из нас кому должен уступить. Ну и что теперь мне делать, Славка? А с Машей ты не подумай, я серьёзно всё, я, не как раньше, я первый раз чувствую, что если не выйдет, то страдать буду, а не дальше побегу. Ты прости меня, ладно? Я, вроде как, всё равно чувствую себя виноватым перед тобой за то, что так думаю, но я попробую, Славка, хорошо?

Миша шёл медленно и разговаривал сам с собой долго, и разговор этот не удовлетворял его никак, но проговорить это нужно было всё равно хоть с кем, так почему бы не с Невским проспектом? Он так же, как и большинство людей, равнодушен к твоим душевным терзаниям, но хотя бы слушать умеет и не перебивает, а молча стелется под ноги, мигает фарами и шевелит тенями в знак особого расположения к тебе и к твоей именно проблеме, хоть на веку своём сколько он их повидал, — уж не больше ли, чем звёзд в небе?

Единственное, чего Миша не мог решить, так это говорить ли об этом с мамой. Мама его, обычно чуткая и внимательная ко всем (сейчас таким мелким и смешным) проблемам своих детей, всегда и неизменно встававшая на их сторону, в этот раз (почему-то был уверен Миша) осудит его непременно. И пусть, конечно, осуждения её он не боялся, а вот неизменно последовавшим бы за этим (а отступать Миша не собирался) охлаждением их отношений был бы не рад.

На чугунных перилах Аничкова моста сидела нахохлившаяся чайка — людей она отчего-то не боялась, и люди, смеясь, показывали на неё пальцами, но она, не понимая смысла этих звуков и поэтому не обижаясь на них, смотрела немигающим взглядом на толпу и словно ждала кого-то. Миша, поглощённый своими мыслями, прошёл мимо, не заметив её и едва не сбив рукавом. Чайка обиженно каркнула ему вслед и, упав с моста к воде, расправила крылья и заскользила над Фонтанкой в сторону Гутуевского острова. Дождалась ли она того, чего хотела или просто её отдых после длительного перелёта окончился… Да кто её знает — она же просто чайка.

* * *

За две недели они успели съездить и в Петергоф, и в Эрмитаж сходить, и в художественный музей, парк аттракционов и даже в цирк. Егорка чуть не каждое утро просыпался с вопросом: а придёт ли сегодня дядя Миша? Они много гуляли по городу, и Миша рассказывал им истории тех мест, в которых они бывали, о которых Маша, жившая в Ленинграде не так давно, и не подозревала, и часто, для красоты и эффективности, привирал, но Егорке нравилось. Маша так привыкла к тому, что Миша просто и естественно всё время рядом, ничего не требуя взамен, ни на что не намекая, что когда ночью у неё случился приступ аппендицита, не долго думая, позвонила ему с только вот вчера установленного им телефона и попросила помочь с Егоркой — потому как оставить его не на кого и она, наверное, может попросить взять его с собой в больницу, когда за ней приедет скорая… Но на этом месте Миша её прервал и был у них чуть не быстрее самой скорой. Он помог Маше собраться, долго ковыряясь на полках в шкафу (свет был из коридора, чтоб не будить Егорку) и показывал ей эту ли сорочку положить, и то ли полотенце она имела в виду. А она мучилась от боли и стеснялась, что он достаёт её вещи и складывает их в сумку, и видит там её нижнее бельё, и может быть, чёрт, всё-таки давно пора было выбросить те бабушкины рейтузы, в которых так тепло зимой!

Доктор торопил, и давать подробные указания было не с руки.

— Миша, ты тут справишься?

— Маша, я не то, что справлюсь, а сделаю это самым замечательным способом, давай, езжай спокойно, а мы тебя каждый день будем навещать!

— Ты извини, что я тебя среди ночи…

Но доктор нахмурился и прервал их, сказав, что вот на эти вот расшаркивания из мерлезонского балета точно нет времени, и Машу увезли в больницу.

Миша помахал Маше в окно и показал, что всё будет хорошо. После этого в квартире стало тихо и пусто. Миша походил из угла в угол, заглянул к Петровичу («чуткий сон» сопровождался таким храпом, что Миша моментально закрыл дверь, чтоб не разбудить Егорку), подёргал ручку средней комнаты, сходил на кухню и произвёл там ревизию продуктов, закрыл плотнее кран в ванной, чтоб не шлёпало, и пошёл в комнату Маши и Егорки. Спать не хотелось. Миша, как не уверял Машу, что всё будет в порядке, немного волновался. Он посмотрел на сладко спящего Егорку, но потом в голове откуда-то взялось, что на спящих детей смотреть нельзя и он, включив настольную лампу, начал изучать Машины книги. «Надо же, даже Конецкий есть» — с восхищением подумал он и взял в руки смутно знакомый томик — и точно: на внутренней стороне обложки было написано: «Моему душевному другу Славе с пожеланиями расти над собой и достигнуть, наконец, моих высот», а ниже его подпись и смешная рожица с высунутым языком. До самого утра Миша так и просидел с открытой на своей дарственной подписи (такой смешной тогда и такой глупой, нелепой и стыдной сейчас) книгой. И только когда совсем уже посерело за окном, сел на пол, положил голову к Егорке на кровать и уснул.

Разбудил его Егорка, казалось, тут же после того, как закрылись глаза.

— Дядя Миша, дядя Миша! — аккуратно тряс он его и смотрел сверху вниз.

— О, привет! Не спится?

— Уже утро же, пора вставать! А где мама? А что ты здесь делаешь? А ты когда пришёл? А почему ты на полу спишь?

— Так, стоп! У меня голова сейчас закружится от такого обилия вопросов! Давай-ка умываться, чистить зубы и завтракать! А за завтраком я тебе всё и расскажу.

Зубную щётку Миша с собой не брал — так торопился, что едва успел одеться, и поэтому чистил зубы пальцем, от чего Егорка смеялся, но Миша резонно возражал, что плохая гигиена всё-таки лучше никакой и на месте Егорки, он бы не смеялся, а мотал на ус, как надо преодолевать жизненные неурядицы. Егорка резонно возражал, что усов у него пока ещё нет, хотя уже не помешали бы, для красоты и солидности. Фу, ответил Миша на это, усы для красоты — это всё равно что дыра в мосту для надёжности.

На завтрак делали омлет с зелёным горошком и сделали много. Миша послал Егорку будить Петровича и тащить того на завтрак.

— Да что такое, малец? — возмущался Петрович. — Куда ты меня тащишь спозаранку? Не понял. А ты что тут делаешь?

— Военный переворот. Устанавливаю хунту, так что марш умываться и за стол!

— Какой стол? Семь утра!

— Я же сказал — хунта, так что никаких тут разговорчиков! Сказано — завтракать, значит завтракать! Давай, шевелись, — стынет же всё, и ребёнок вон голодный! И кроме трусов наденьте ещё что-нибудь на себя, будьте так любезны, гражданин Петрович!

За завтраком Миша рассказал, что Машу забрали в больницу на недельку:

— … но ничего страшного, доктор сказал это простой аппендицит, и он даже здесь, на кухне, мог его вырезать и лишь высокие стандарты советской медицины не позволили ему этого сделать. Так что завтракаем, собираемся и едем в больницу, проведывать Машу. Возражения? Вопросы? Прения?

— А что такое прения? — не понял Егорка.

— А мне-то за каким ехать? — не понял Петрович.

— Вот, Егорка, видишь — это и есть прения, — объяснил Миша, — говорят человеку, что надо делать, а он вопросы задаёт, как будто от его вопросов что-то изменится. Одежда-то приличная есть у тебя, Петрович?

— А я такой приличный, что меня одевать — только портить!

— Тут не поспоришь, но всё-таки, может, слышал: нормы морали и вся церемониальность в обществе, правила, приличия? Э, куда ты пошёл-то, а тарелку кто за тобой мыть будет?

— Хунта! — бросил Петрович. — Ладно, поеду с вами, пойду проверю, не доела ли мой костюм моль.

Больниц Миша не любил и чувствовал себя в них сильно неуютно, хотя в детстве даже к зубному ходил почти что с охоткой. Но потом отец надолго заболел и они с мамой навещали его, и вся эта обстановка вокруг, арестантские халаты, запахи, стены с местами отвалившейся краской и общее ощущение безнадёжности в воздухе, обильно подпитываемое слезами мамы, сделали своё дело, и с тех пор ходил Миша в больницы только на обязательные ежегодные медосмотры.

С одним из них связана была забавная история, и Миша рассказал её Петровичу, пока ждали в приёмном покое разрешения на посещение: заставили как-то Мишу пересдавать мочу, не то сахар в ней нашли, не то белок, и Миша, чтоб уж наверняка, попросил Славу на-сифонить в баночку за него.

— Красноватого цвета какого-то, — заметила врач, принимая анализ.

— А он вчера свеклу ел, — ответил Слава.

— Всё с вами понятно, — врач посмотрела на них с видом: перевидала я таких ушлых на своём веку, но медкомиссию, в итоге, подписала.

— Да, Миша, умеете вы врать-то, как я посмотрю, — одобрил смекалку Петрович, и тут их позвали в палату.

В палате было людно (лежало человек восемь), и Машу они заметили не сразу: лежала она под окном и была бледной, маленькой и трогательно-беззащитной.

— Мама! — Егорка бросился к ней на кровать и обнял.

Миша с Петровичем подошли не спеша, солидно, по пути здороваясь со всеми. На них смотрели с интересом: высокий и красивый Миша в ярко-голубой рубашке, брюках и ослепительно начищенных туфлях и Петрович, ещё не совсем старый, но довольно потрёпанный и помятый жизнью в тёмно-сером костюме (явно видавшим свои лучшие времена лет двадцать назад) с орденами, медалями и в кедах, составляли довольно колоритную пару.

— Привет, Машенция! А мы тебе апельсинов привезли! Привезли же, Миша?

— А как же! Обязательно привезли. И шоколад вот, тебе же больше нельзя ничего.

— А тебе почём знать, ты подпольный хирург, что ли?

— Нет, Петрович, мне вырезали пару лет назад, так что я в курсе.

— А мне вот ничего. За всю жизнь, даже гланды на месте, вот измельчал нынче народец, да?

Маша гладила Егорку по голове и смотрела на них с улыбкой:

— Как у вас там дела-то?

— Да какие дела, Маша? Этот заставил сегодня нас горошек съесть, что ты на Новый год покупала, говорил тебе, выброси ты его, от греха подальше и этому говорил, а он, аспид алчный, попробуй ты, мол, а коли не подохнешь, то и мы тогда с Егоркой!

— Петрович, вот ты врёшь, я же на той неделе его покупала!

— Ну он-то этого не знал! А горошка так не хотелось…

— Он-то на дату посмотрел, не пальцем деланный! — вставил Миша.

— Ишь ты, жук, каков, ну вы посмотрите! На дату он посмотрел! Людям в глаза смотреть надо!

Маша смеялась и просила прекратить её смешить — смеяться было больно.

В палату заглянула симпатичная молоденькая медсестра и, выйдя на минуту, вернулась со стулом:

— Садитесь, дедушка! — предложила она Петровичу.

— Кто дедушка? — оглянулся Петрович. — Ты мне, что ли? Да я тебя в кино сегодня приглашу ещё, может, а ты мне дедушкаешь тут!

— У меня жених есть, — покраснела медсестра.

— Не стенка — подвинется. Ты девка с виду умная, — придумаешь что-нибудь!

— Ну вас, — ответила медсестра и вышла, но стул оставила.

Миша был рад, что потянул с собой Петровича: тот, видно давно не бывал в обществе и, соскучившись по живому общению, за полчаса очаровал всю палату и половину медицинского персонала отделения (им даже принесли чай), и Мише можно было почти всё время молчать и молча любоваться Машей.

Пробыли они у неё чуть больше часа, и Маша их прогнала — нечего им торчать в больнице и каждый день ездить им сюда нечего, потерпит она, но тут ей возразили, что и без неё три мужчины разберутся, что им следует делать, а чего — нет.

Петрович выдал Мише ключ от средней комнаты. Хоть ему и всё равно было (прокомментировал он), на полу Мише спать или на потолке, но, если у того заболит спина или скрутит поясницу, то кто тогда за ними с Егоркой присматривать будет? Вечером, уложив Егорку, сели на кухню поправить нервы и смазать разговор: и что, что Егорка? Ну выпьем мы бутылку на двоих, что тебе со стакана-то станет? Вон какой лось.

После третьей разговор ни о чём прервал Петрович: — Ну и как ты уже, Миша, влюбился в Машу?

— В смысле?

— А чо ты краснеешь-то? В прямом смысле.

— Петрович, ну…

— Неча нукать, коли не запрягал. Давай по-простому, без этих вот всех экивоков, а то у тебя водки не хватит. Нравится тебе Маша?

— Да.

— Ну, конечно, она тебе нравится! Девка — огонь же! Красивая, умная, воспитанная, хозяйственная: лет пять отмотать бы назад, так я и сам бы на ней женился! А ты чего ждёшь? Пока уведёт кто? А кто-нибудь обязательно уведёт! Помянёшь моё слово потом, помянёшь! Чего ты молчишь? Вот чего?

— Не знаю, Петрович, как это… устроить и как она… отреагирует…

— Дык не спросишь, не узнаешь, логично же? Ссышь?

— Ссу.

— Давай тогда я тебя посватаю?

— Нет, Петрович, не надо. Я сам… разберусь как-нибудь.

— А не надо как-нибудь, Михуил! Надо в яблочко чтоб! Думай, давай, быстрее, уедешь потом на сколько?

— На год почти.

— Ну и всё, считай — столько она в девках не проходит! Наливай и думай. Пока её нет, давай план составим и будем действовать.

— Да я уж составил.

— Кого?

— План.

— Ну и?

— Ну и буксует всё. В теории гладко было, а так не очень выходит. Обидеть её боюсь и перед Славкой неудобно.

— Ага. Слушай, косолапый, у меня в войну двух братьев убили, отца и всех моих друзей. Всех, понимаешь? Ваську под Минском в самом начале, Геника под Москвой, Петруху, когда Прагу освобождали, а Кольку и Ваню в концлагерях замучили. Вот приезжаю я с войны, а дома мать одна и на всю деревню — три мужика и один из них — одноногий, вот как мне жить было? Удобно?

— Ну нашёл ты чем мерить!

— А чем мерить, Миша, чем? Покажи мне ту мерку, которой, по-твоему мерить надо. Молчишь? Ну умер Слава, умер, так что теперь и вам жить перестать? Ну так ложитесь да помирайте! Егорку жалко только или нет? Не жалко?

— Да ну тебя.

— Да ну меня, конечно, я же во всём виноват. Давай, по последней и по койкам. Вот только как ты спать спокойно можешь, — не понимаю.

* * *

На второй день после Машиной операции в Ленинград пришло, наконец, нормальное ленинградское лето, а не это возмутительное и пошлое нечто с солнцем и теплом, когда каждый день коренной житель вынужден с недоумением смотреть в окно и думать, что же ему сегодня надеть и для чего он тогда по блату приобретал югославский плащ к лету? Небо затянуло от сих до сих и заморосило, то сильнее, то совсем мелкой взвесью, как туманом. Шпили, купола, трамваи и троллейбусы из радостных и сверкающих, стали обычными, тусклыми, блеклыми и по-ленинградски интеллигентными. Заметно похолодало, и горожане, успокоившись, наконец перестали смотреть в окна по утрам, облачились в пиджаки, куртки, плащи и облегчённо вздохнули, почувствовав себя в своей тарелке. Мороженщицы на улицах поддели под белые халаты и нарукавники пальто и опять стали привычно-бесформенными, своими, родными.

Шов у Маши заживал споро, врач хвалил её молодой, здоровый организм и волю к выздоровлению и даже, раздобренный Петровичем, разрешил ей выписаться на восьмой день, сразу после снятия швов, выдав строгие инструкции, как и сколько времени себя беречь и когда являться на осмотры.

Петрович, Егорка и Миша к приезду Маши домой явно готовились, и это её обрадовало: в квартире всё было вылизано, расставлено по местам и в ванной даже висела новая шторка тёмно-синего цвета.

— Красота! — заметила Маша, походя по квартире. — А я-то думала, что тут бедлам будет!

— Это ты за что сейчас Мишу обидеть хотела? — уточнил Петрович.

— Почему только Мишу?

— А кого? Мы с Егоркой порядок знаем и бедламов тут не устраиваем — Егорка, подтверди! (Егорка радостно закивал). А, выходит, в Мишанин огород камень-то ты метнула! А зря, он тут, знаешь, — ого за порядком как следил. Надоел уже, сил нет! В угол не плюнь, в занавеску не сморкнись, пальцы об обои не вытри, тут переобувайся, тут — разувайся, тут — одевайся! Развёл тут, понимаешь, институт с благородными девицами!

— А, и девицы были?

— Какие девицы?

— Ну вот, про которых ты сейчас…

— Ну Маша, ты даёшь, это же художественное преувеличение! Тебе точно только аппендикс удалили?

— Петрович, я тоже так рада, что вернулась!

Делать Маше дома ничего не разрешили. А может, с ложечки меня кормить будете, уточнила Маша и все втроём утвердительно ответили, что да, будут, если понадобится. Но было, конечно, мило, и Маша откровенно наслаждалась таким вниманием и заботой к себе. Когда засобирались ложиться спать, Миша стал прощаться.

— А ты куда, — удивился Петрович?

— Домой поеду… ну… я же здесь больше не нужен, я так понимаю.

— Звучит оскорбительно и высокомерно, да, Маша?

— Абсолютно. Поздно уже, Миша, оставайся у нас, а завтра и поедешь с утра.

— А это уместно?

— О, нет! Опять начинается! — и Петрович, взявшись за голову, ушёл на кухню.

— Миша, ну конечно, что здесь такого?

— Вот и хорошо, — явно обрадовался непонятно чему Миша и остался.

Спать хотелось, но уснуть он долго не мог и отчего — было непонятно: за окном тихо (машин отсюда почти и не слышно и днём), в доме тихо, соседи не шалят, и только мысли шумно и назойливо крутятся в голове. И ладно там бы важные какие, так нет, глупости всякие: о том, что вот она, рядом, спит в соседней комнате за тоненькой стеночкой и так близко, так интимно он к ней ещё не был, хотя близость такая что давала — не вполне ясно. И от этого загадочно было, почему же эта близость так волнует. Пролежав так час или два (ночью время идёт вообще непонятно как, когда не спится), Миша уже жалел, что не взял у Маши что-нибудь почитать: лежать просто так он больше не мог, казалось уже, что болят бока и как не ляг, всё неудобно и какие-то новые пружины, бугорки и ямки в этом диване образовываются сами собой и, чем дольше лежишь, тем больше их давит то тут, то там. Миша встал — лежать дольше было невозможно. Он видел тут раньше подшивку журнала «Крокодил» десятилетней давности и тогда только подивился (ну кому нужно это старьё), а теперь подумал — ну почему бы, собственно говоря, и нет?

Аккуратно подтащив стол к окну, чтобы не включать свет, Миша уселся с подшивкой и собрался было окунуться в бездну сатиры и юмора прошлого поколения, как услышал, что в соседней комнате встал Петрович. Петрович постучал к нему и, не дожидаясь ответа, вошёл.

— Не спится?

— Как видишь.

— И мне. Может того… по пять капель?

— Среди ночи?

— А какая разница? Что, ночью как-то по-другому усваивается?

— Да не в том смысле. Что мы, как алкаши какие-то будем?

— Ну, хочешь, не будем, как алкаши, будем, как дворяне. Лечиться от меланхолии.

— А, к чёрту, — пошли! Но только по пять капель! Строго!

— Непременно! А зачем тебе брюки, так пошли, по-свойски — спят же все!

На кухню шли на цыпочках и там тоже старались не шуметь, хотя и пол скрипел, и дверцы шкафчиков, и даже холодильник, после того, как в него слазили, обрадовался компании и загудел в два раза громче.

Выпили по стопке. Миша понял, что нет, не лезет и поставил себе чайник, на что Петрович сказал, экая ты фифа, ну и ладно, сиди голодный, — мне больше достанется. Чай пился вкусно и Миша, чокаясь с Петровичем, налил себе уже вторую чашку, когда в кухню тихо вошла Маша:

— Чего вы тут? Не спится?

Миша застеснялся своих трусов и, схватив полотенце, прикрылся им, но оно оказалось маленьким и стало ещё смешнее.

— Оспаде, Маша, ну напугала-то как! — встрепенулся Петрович. — Думал, смерть за мной пришла!

— Что, на смерть похожа? — Маша была в ночнушке и куталась в накинутую на плечи шаль, но бледная и сгорбленная она всё равно не была похожа на смерть.

— Да слушай ты его! — вступился за неё Миша. — Выдумывает тут! Ты совсем не похожа на смерть, а выглядишь… («очень даже привлекательно» хотел сказать Миша)… хорошо и мило!

«Хорошо и мило, ну я и дурак!»

— Спасибо, Миша! А что вы тут? Пьёте?

— Только мужики пьют! А этот — чаи гоняет. Кого ни попадя теперь на флот берут, как я погляжу!

— Ну и мне тогда налейте, что ли.

— Водки?

— Тьфу на тебя, Петрович! Чаю.

Миша попытался встать, застеснялся опять, сел, попытался поухаживать сидя — выходило неловко.

— Да я отвернусь, Миша, — засмеялась Маша.

— Будто мужиков ты в трусах не видала! — хмыкнул Петрович. — А ты чего бродишь-то?

— Да что-то ноет всё, вроде усну, а тут же и проснусь. Надоело уже.

— Шов ноет?

— Да. И шов тоже ноет.

— А я ведь знаю, что тебе делать! — стукнул кулаком по столу Петрович.

— Да ладно? А чего ты меня Машкой больше не называешь, кстати, всё спросить хочу.

— Да, как бы тебе сказать, — Петрович переглянулся с Мишей.

«Нет», — покачал головой Миша.

— Расту над собой, понимаешь, — развел руками Петрович.

— А-а-а. Ну тогда понятно. Так что же мне, по-твоему, делать?

Миша заподозрил уже неладное, но остановить Петровича не успел, — тот схватил у него полотенце, перебросил его через плечо, расправил плечи, поставил локти на стол и развёл руки ладонями вверх.

— И не перебивать старших, — Петрович строго посмотрел на обоих, — у меня как бы есть товар (сжал левую руку в кулак, потом передумал, разжал и сжал правую) и у меня же, хоть это и звучит странно, но так уж сложились обстоятельства, есть, как бы, и купец (сжал в кулак левую руку). Вот, собственно, что я имею вам сказать.

— О чём это ты, не поняла?

Миша всё понял, и не так уж и стыдно сейчас оказалось сидеть в трусах, как сидеть здесь вообще. Дошло и до Маши:

— Петрович, ты серьёзно сейчас?

— Более чем. Ну так что скажите, голуби сизокрылые?

— Ну тебя, — сказала Маша и вышла из кухни.

Миша молчал. Вышло неуклюже и слишком рано, но, пока Петрович говорил, была мыслишка «ну а вдруг, чем чёрт не шутит?», а теперь вот оказалось, что чем бы он там не шутил, но вот не этим. И то ли оттого больше было неудобно, что Маша вышла, то ли от этой промелькнувшей тогда мыслишки — не сразу и поймёшь.

— Да ну вас самих! — Петрович забрал недопитую бутылку и тоже ушёл.

«Надо уходить сейчас, — думал Миша, глядя в недопитый чай, — прямо сейчас и не возвращаться больше никогда. Что теперь? Теперь ничего уже и не исправить, а как ей утром в глаза посмотреть? Или это трусость с моей стороны, убежать прямо сейчас? Может, наоборот, надо не сдаваться, и в глаза смотреть, и разговаривать, и попытаться вину свою загладить? Да какую вину-то? В чём я виноват? Но чувствую-то себя виноватым и, выходит, что точно виноват…»

В наполовину выпитой кружке, по поверхности воды плавала чаинка и, как Миша не размешивал чай, как не толкал её ложкой — тонуть всё не хотела.

— Прямо как колокола тут у тебя звенят, — в кухню опять вошла Маша и присела на табуретку рядом с Мишей.

— Ой, прости, я не думал, что так громко звеню.

— Да ничего, это мелочи всё. А о чём думал?

— Слушай, Маша…

— Так слушаю же, Миша.

— И не перебивай, будь так любезна! Иначе сейчас решительность пройдёт и ничего не скажу!

— Звучит угрожающе!

— Маша!

— …как рыба…

— Неудобно вышло, вот я о чём думаю и что дальше мне делать тоже думаю, как мне правильно поступить и где взять…чего-то взять, в общем, чтоб так поступить. Как правильно.

— Ты из-за Петровича?

— Да при чём тут Петрович, Маша? Я из-за тебя, из-за Славы, из-за себя, в конце концов.

— Погоди, так он не с бухты-барахты ляпнул?

— Не знаю откуда он ляпнул, но не просто так, были у нас разговоры… ну знаешь, всякие… вот он и решил, видимо, что… ну… что-то там решил.

— Миша. Давай прямо, да? Ты решил на мне жениться?

— Прямо вот прямо, да?

Маша кивнула.

— Да, Маша, решил. Хотел бы.

— Из-за чего, Миша?

— Из-за чего что?

— Из-за чего ты решил на мне жениться? Жалко меня стало? Или ради друга долг на себя берёшь?

— Глупости какие! Ты молода, красива, привлекательна, — с чего мне тебя жалеть? И долг другу я найду, как отдать и без этого, да я не думал даже об этом вот в таком ключе, откуда это у тебя взялось? Да какой долг? Мне горько, я места себе не нахожу, но какой долг? Ну, может, какой-то и есть, долг памяти, ещё какой-нибудь, сейчас не соображу, но ты-то тут при чём?

— А я не знаю. Ты мне и скажи при чём?

— Я люблю тебя, Маша вот и все дела! Чего тут будем, да? Ну нет, так нет, а чего молчать-то, правильно? Я не сразу это понял, признаюсь, и вот совсем если уж руку на сердце положить, то сначала ты мне понравилась очень, ещё когда Слава фото твоё мне показал, то, которое я тебе так и не вернул. И даже завидовал ему — ну такую отхватил себе! А потом, познакомился когда, то и про красоту твою думать перестал, то есть думал, да, но не только про неё, а почувствовал, что вот тянет меня к тебе, а когда расстаёмся, то так грустно становиться, что хоть плачь или вон, как Петрович, — пей. Нет, дай мне закончить! Я думал и про Славу и как вообще это выглядит со стороны, но я же знаю, понимаешь, я же знаю, как оно всё на самом деле, а не как выглядит! Ну и пусть выглядит, ну и что! Люди вон, бывает и вовсе друг у друга жён отбивают или там, знаешь, обманывают друг друга и что? Ну поосуждают их день-два, ну месяц, а потом привыкают все, что вот — теперь так. Я, знаешь, обрадовался даже, когда тебя в больницу положили! Вот, думаю, хорошо же — каждый день можно Машу видеть и поводов не искать!

Миша засмеялся, но смех вышел нервным, рваным и затих, едва родившись.

— Миша, да я ведь не осуждения боюсь. Я, думаешь, не привыкла к нему? И по поводу вот Егорки, и по поводу мужа своего первого, и по тому поводу, что сюда из городишки своего приехала, потому что душно там стало невыносимо, и когда комнату эту получала… Да я, было время, без осуждения себя голой чувствовала и боялась, что не так делаю что-то. Я ведь не люблю тебя, Миша, вот в чём дело. Ты погоди, дай договорю. Я не то, что именно тебя не люблю, я бы раньше в тебя втрескалась, знаешь, не с первого, так со второго взгляда — это точно. Я Славу люблю и места у меня здесь (Маша дотронулась до груди) нет больше, понимаешь? Ни для тебя, ни для кого другого, и будет ли и когда оно будет, если будет вообще когда-нибудь: этого я тебе сказать не могу, и обещать ничего не могу, и просить тебя ни о чём не могу. Ну что я тебе должна сказать: подожди Миша, полгода, может год или два и всё у нас потом наладится? А, если не наладится? Понимаешь меня?

— А, — Миша даже вздохнул шумно и с облегчением, — это-то я понимаю тогда уж, раз мы начистоту, и не хотел сейчас говорить об этом. Ну, думал, мы же подружились, так будем дружить, письмами там обмениваться и… ну вот всё, что друзья делают, а потом, со временем, я тебя, глядишь, и завоевал бы. Вот. Но. Тут же другой вопрос: я — там, ты — тут, а тут, вокруг тебя мужчин ведь пруд пруди, и они же тоже будут… ну… пытаться. И кто знает, где вот тот момент настанет, который я обязательно пропущу и уже поздно будет. Страшно же, Маша. Но я всё равно не стал бы твои чувства ранить, некрасиво на Петровича валить, но это его инициатива, я не угадал намерений его, не остановил, — это да, но я его точно об этом не просил. Не сердись на меня, ладно? И давай забудем и пусть всё развивается так, как должно, а там уже и посмотрим.

— Дай подумать, — Маша подняла руку ладонью вверх, как бы останавливая Мишу, хотя он сидел спокойно и никуда не собирался, — я что-то сейчас вот прямо поняла, что забывать не хочу этого. Погоди, да я и тебя терять не хочу. Я что-то совсем… запуталась…

Стало тихо, но молчание не было неловким: Миша внутренне ликовал, Маша думала, и тишина просто была здесь и не мешала им, но давить на них будто и не собиралась, а так — любопытствовала, как же они будут выкручиваться из этакого занятного переплёта.

— Ну нет, — очнулась Маша, — я так быстро не могу. Мне надо больше времени подумать, давай отложим этот разговор?

— Да, не вопрос. Чаю?

— Я бы, знаешь, вина какого лучше…

— А тебе можно?

— Ну вино-то чего нельзя?

— А мне почём знать?

— Достань: там где-то шампанское на антресоли было. По бокалу — и спать. Идёт?

— Ну только ты отвернись…

— Ну само собой. Я и забыла, что ты голый тут мне предложение делаешь.

— Не голый, а в трусах!

— Точно! Это в корне меняет дело!

Шампанское Миша открывал аккуратно, практически не хлопнув пробкой, и как об этом узнал Петрович — осталось загадкой.

— Ну! — резюмировал он, заходя на кухню, — А я о чём? Совет вам, как говорится, да любовь!

— Петрович. Мы просто для снятия напряжения. Ничего такого.

— Да ладно? Как вы мне надоели, кто бы знал! Не надо мне наливать кислятину эту — я от неё икаю! А кто ломается из вас? Ты или ты?

— Я, Петрович, взяла себе время подумать!

— Так я и знал. Одно слово — баба! Вот зачем вам дали равноправие, а? Нет, ты мне ответь — зачем? Вот раньше бывало: понравилась тебе какая, ты её хвать за волосья, косу на руку намотал и в сельсовет тянешь, а она довольная — ну ёпт, ухаживают же! А сейчас что? Срамота одна! Нет, я категорически поддерживаю все достижения пролетарской революции, но вот это вот — позор, я считаю. Подумает она, ишь, — Гегель в юбке! Гляди: уведут-то мужика! Порядочный мужик не песец тебе, а зверь более редкий!

Миша и Маша допили шампанское и, не сговариваясь, направились к выходу из кухни.

— Куда пошла, вот пороть тебя некому! — возмутился Петрович. — Ушли они, видишь ли, не в жилу им стариковские мудрости! А и ладно, ну поикаю немножко, не помру же. А и помру, так никто не заплачет.

Так он и сидел до утра, сокрушаясь и, допив шампанское, вытащил из заначки бутылку портвейна и продолжал разговаривать с ним. За разговором с бутылкой портвейна Маша и застала его, зайдя попить воды.

— Петрович, ты чего тут? Плачешь?

— Я, говорю, помру, так никто и не поплачет.

— Ой, только не начинай. И я тебя умоляю, песен не пой, а?

— А! Кстати! Где мой баян? Ну-ка, ну-ка…

— Так нет у тебя баяна-то.

— У меня нет баяна? Надо же… вот так жизнь прошла, и только в конце оказалось, что зря!

Маша сходила за Мишей, и тот отвёл Петровича в его комнату, уложил и сидел с ним, пока Петрович не уснул.

* * *

На другой день точно было уже пора уходить — поводов оставаться не было, ночное объяснение с Машей ситуацию не прояснило, и тем более после него нужно было оставить Машу в покое, а не мозолить глаза. Вот бы повод какой найти, такой, чтоб железный, но, как назло, в голову ничего не шло и от судьбы подарков Миша не ждал. А она возьми, да и подсоби ему: к обеду в доме отключили горячую воду.

— Фашисты! — кричал в окно Петрович чумазым работникам, толкущимся во дворе. — Что вы творите там?

— Ремонт, отец! Скоро и холодную отключим!

— На сколько?

— Холодную на пару часов, но каждый день, а горячую недели на две!

— Слыхали? — возмущался Петрович домашним. — Две недели! Две! Недели! А ты чего улыбаешься? Вот чего ты улыбаешься, а, Миша?

— А поехали к нам. Чего тут: квартира у нас большая, мама будет только рада, — гости у нас редко бывают, а тут — ты, Маша, вёдрами воды себе не наносишься.

— Даже не знаю, удобно ли это…

— Я точно не поеду, мне вода не нужна, а сторожить квартиру надо, мало ли тут что. А вы да, пакуйте вещички и двигайте, я отдохну хоть тут от вас, как барин, один в целой квартире поживу! Давай, давай, Машенция, не жмись: дают — бери, а бьют — беги.

Егорка был решительно за, и Маша, немного помявшись, согласилась, что да — вариант для них наиболее подходящий, но, если там неудобно будет, или что, то Миша им должен сразу же сказать и они немедленно съедут.

— Непременно, — пообещал Миша и на радостях, хлопнул Петровича по плечу.

Петрович крякнул и сказал спасибо, что Миша хоть не полез целоваться. Вещи (только самое необходимое) собрали быстро и, взяв такси, поехали.

На улице погода была сырая и мрачная: только что прошёл крупный дождь. Маша, сидя на заднем сидении, смотрела в боковое стекло, на котором висели жирные, пузатые капли, и её забавляло смотреть на город и на людей сквозь эти капли — как текли их контуры в каплях, как зыбко и нечётко дрожали они в водяном мареве и даже не подозревали об этом.

— Да не может быть! — всплеснула руками Вилена Тимофеевна, — Ты соизволил вспомнить про мать! Да ещё с гостями! Радость-то какая, уж не позвать ли цыган?

Наличие у гостей большого (по сравнению с необходимым для простого визита) количества вещей, если и удивило её, то виду она не подавала: воспитание не рубаха, — его под ремень не засунешь. Когда Миша наконец спохватился и объяснил маме и про воду, и про недавнюю Машину операцию, то решение привезти их к ним она похвалила, хотя призналась, что не ожидала от него такой сообразительности, и как всё-таки отрадно осознавать, что усилия по воспитанию ребёнка хоть и упали глубоко, но теперь дали всходы. Жаль, что вот прыти ему не хватило привезти Егорку сюда сразу, после того, как Машу положили в больницу. И если бы он сделал так, то Егорка сейчас не был так худ, и она, да, видит, что он подрос, но не надо ей рассказывать, что он не выглядит худее, чем принято для детей его возраста.

Поселили Машу с Егоркой в первую налево от входа комнату, бывшую раньше кабинетом-гостевой, но Егорке комната показалась скучной (кого в детстве привлекают кожаные диваны и кресла размером с небольшую комнатку в комуналке?) и он сразу же побежал в Мишину, которую назвал «своей».

— О, мама, смотри, что я нашёл у Миши на столе! — вернулся он оттуда через минуту и показал их фотографию, ту, которую она дарила Славе, вставленную в тонкую серебряную рамку под стекло.

— Боже, — всплеснула руками Вилена Тимофеевна, — святая непосредственность! Вмиг смутил двух взрослых людей, ты посмотри на него! Маша, вы пока отдыхайте, а мы с моим оболтусом займёмся обедом: мать зачем предупреждать, что будут гости, правильно? Пусть сухари на стол накрывает.

— Да мы не голодны, Вилена Тимофеевна, и он не мог вас предупредить, мы так спонтанно собрались!

— Не голодны, так проголодаетесь. А вот про спонтанно ты зря сказала, — Вилена Тимофеевна сняла очки и посмотрела на сына, — я уже было понадеялась, что в его жизни хоть что-то происходит так, как задумано, а не как ветром надует.

— Он наверняка это задумывал! Не удивлюсь, что именно он и рабочих подговорил!

— Защищаешь его? Ну, ну. Ну, ну.

Мише было весело от всего того, что происходило сейчас в их таком ухоженном, красивом, но давно уже скучном доме. Он соскучился по маме и рад был, что она его ругает и показывает строгость, хотя отношения их давно уже строгости не предполагают, и он понимал, что мама играет на Машу, а Маша защищает его, включаясь в эту игру, и это тоже радовало. Да вообще радовало всё, даже то, что за окном опять забарабанил дождь и потемнело.

На обед решили не мудрствовать и накрутить голубцов, и Маше быстро стало скучно отдыхать. Она посидела немного с Егоркой и поглядела, как тот водит флотилии моделей корабликов по огромной карте, которую Миша постелил на пол, а на замечание Маши, что с модельками надо аккуратнее, чтоб не повредить, только махнул рукой, разложила вещи и пошла на кухню помогать. Вилена Тимофеевна, заручившись поддержкой Миши, напрочь ей в этом отказала, и Маша сидела, сложив руки и просто смотрела, как Миша крутит фарш, а Вилена Тимофеевна разделывает кочан капусты и варит рис. Миша с фаршем разошёлся и на удивлённый вопрос мамы, когда придут остальные пять человек гостей, ответил, что подумаешь, наготовим впрок, но Вилена Тимофеевна голубцы, заготовленные впрок (как и замороженный фарш), не признавала и сказала на это, что Миша сам напросился и придётся тогда налепить пельменей, заодно и будет чем вечером заняться. Позже Машу пожалели и, так уж и быть, разрешили ей тоже скручивать голубцы, но потом оказалось, что скручивает она их не так и пришлось сначала учить её как скручивают их в Ленинграде (то есть так, как положено в приличном обществе), но всё это проходило так весело и так уютно, тепло и по-домашнему, что Маше снова захотелось плакать.

Когда уже голубцы тушились, проверили что там ещё есть из того, что к ним полагается и, оказалось, что чёрный перец не подвёл, а вот сметана подкисла.

За окном лило и лило.

— Как я это люблю, когда есть место для подвига!

— Ну, если хочешь, мой нежный морской волчок, то твоя старенькая и больная мама может сходить.

— Конечно же хочу, мама и, если бы не гости, то непременно бы воспользовался твоим предложением! Где там моя плащ-палатка? Будьте добры, маман, напомните, где вы её от меня прячете!

Едва Миша выскочил из квартиры, Вилена Тимофеевна подошла к окну в обеденной зале (так она называла комнату с камином) и прижалась лбом к стеклу, ожидая, когда он выйдет из парадной. Маша подошла и встала рядом за компанию.

— Вот он, — увидела Мишин силуэт Вилена Тимофеевна, — бежит, мой орёл! А как бежит-то, да? Как бежит!

— Он мне вчера предложение сделал, — неожиданно сказала Маша и тут же прикусила губу, пожалев, что сказала это.

— Какое? — уточнила Вилена Тимофеевна. — То самое, о котором я думаю?

— Не важно, я так, не подумав, сказала, давайте не будем об этом?

— Давайте не будем.

Показалось Маше или голос Вилены Тимофеевны стал заметно холоднее? Мысль эта не давала Маше покоя, и она исподтишка следила за Мишиной мамой: когда они ели голубцы, обильно поливая их сметаной и посыпая чёрным перцем из маленькой стальной мельнички, когда лепили потом все вместе пельмени, и Егорка от старания высовывал язык, но пельмени у него выходили всё равно кособоконькие, но все хвалили его и поощряли за такие старания, и потом, когда все пили чай у камина. Но ничего необычного не заметила: Вилена Тимофеевна так же явно рада была их присутствию в доме, а если и испытывала какие-то неудобства от тех Машиных слов, то старательно это скрывала.

И Маша через два-три дня совсем уже и забыла об этом и не вспомнила бы вовсе, если бы однажды, заглянув в кухню, не увидела, как Миша с мамой о чём-то оживлённо спорят вполголоса. Слов было не разобрать, но Вилена Тимофеевна повернулась к ней на мгновение и во взгляде её были какие-то злость и отчаяние и ещё что-то, чего Маша уже не разобрала, но сразу вспомнила те свои слова и, немедленно развернувшись, бросилась собирать вещи. «Мы здесь чужие, — лихорадочно думала она, — мы здесь совсем не нужны и нас терпят только из вежливости!».

— Маша? — вошла Вилена Тимофеевна. — А ты что делаешь?

— Собираюсь. Нам пора, я понимаю, мы уже злоупотребляем вашим гостеприимством и… ну вот всё остальное тоже.

— Что остальное?

— То, о чём я вам сказала, сами знаете, я вас понимаю, да…

— Так. Стоп. Маша, я не буду тебя отговаривать или уговаривать, но, прошу тебя, оставь свои вещи, присядь вот сюда, на диван и дай мне пятнадцать минут, хорошо? А потом делай всё, что тебе кажется правильным. Договорились? Вот и чудненько, садись — я сейчас вернусь.

Вернулась она минут через семь и несла на подносе две чашки.

— Подвинь-ка вон тот столик к дивану. Вот так, да. Давай чаю выпьем и потом собирайся.

— Он пахнет… алкоголем.

— Было бы удивительно, если бы не пах — я по рюмке коньяка в чашки влила.

С минуту или две посидели молча.

— Ну давай, Маша, рассказывай.

— Так а что рассказывать? И так же всё понятно, правда?

— Я так рада за тебя, что тебе всё понятно, но, Маша, давай по делу, без всех этих пустых слов, прошу тебя. Я филолог, я, знаешь, сколько пустых слов за всю свою жизнь наслушалась? Столько воды не выпила, сколько услышала. Пей чаёк-то, пей. И рассказывай.

— Я… честно, да? (Вилена Тимофеевна кивнула). Я как взгляд ваш увидела, так сразу всё и поняла. Я и раньше об этом думала, но так, знаете, не конкретно, а тут… я понимаю вас, знаете…

— Какой взгляд, Маша?

— Ну вот, когда вы с Мишей спорили и я вошла.

— Так, то есть обстоятельства ты правильно описываешь: мы спорили с Мишей. Что за взгляд ты увидела?

— Какой-то злой, холодный. Простите.

— Прощаю. А почему ты приняла его на свой счёт?

— А на чей же?

— Ну, если я спорила с Мишей и обернулась к тебе на миг, то почему выражение моего лица ты посчитала адресованным именно тебе?

— Я же чужая для вас, да ещё и Егорка у меня, он же не ваш внук… я не знаю…

— А я — знаю. Между нами сейчас давай, да? Я отчитывала Мишу за то, что он неожиданно сделался таким нерешительным. Я же вижу, что он к тебе неравнодушен, но ведёт себя, как чурбан неотёсанный, он же дотронуться до тебя боится, будто ты из дутого стекла сделана, не ухаживает никак, ведёт себя, как брат, вот братом и останется, — видала я такое и не раз, что я и пыталась ему втемяшить. А что Егорка не мой внук, так что с того?

— Ну… как…

— Ну так. Вот жили бы вы с Мишей, допустим, так почём мне знать, что ваш ребёнок — мой внук? Нет, ну ты не красней, раз мы откровенничаем и я тут в роли Мегеры, так давай уж до конца, чтоб все точки над «ё» расставить сразу. А вдруг у вас там сосед красивый или у тебя дружок какой на стороне завёлся — ну вот почём мне знать? Думаешь, что это самое важное? Ну так заведёте ещё одного, двоих, троих, не заведёте ни одного, какая разница? Миша! (обернулась она в сторону кухни) А принеси нам ещё чаю, будь так любезен!

— А что у вас тут происходит? Всё нормально? — Миша принёс заварочный чайник и чайник с кипятком.

Маша сидела с красным лицом и прятала от него взгляд, мама его была подчёркнуто спокойна.

— Михаил, это наши женские разговоры, тебя они не касаются.

— Ой ли не касаются?

— Если и касаются, то участия твоего не требуют. А коньяк ты почему не захватил? Вот, Маша, в этом все мужчины: попроси их чаю подать, так только чай и принесут! Как с ними вот нам приходится страдать, да?

— Коньяк?! Ого, да у вас тут что-то важное?

— Отнюдь. Лечим нервы. Свободен, Михаил, отведи Егорку в парк, пока дождя нет, погоняйте там голубей по лужам. Нам тут долго ещё, да, Маша?

Маша кивнула. До начала разговора ситуация казалась ей противной, неприятной и глупой, но хотя бы ясной, а сейчас она стала просто глупой. И Маша совсем не понимала, к чему всё это приведёт: на сердце стало легче от того, что Мишина мама её не презирает (ей очень хотелось верить в её искренность), но что теперь делать и как ей правильно поступить? Нужно ли просить прощения? Нужно ли собираться и уезжать? Ну всё равно ведь придётся.

Говорили они ещё долго. Маша, неожиданно для себя, рассказывала Вилене Тимофеевне всё, что у неё было в душе, делилась всеми своими сомнениями и переживаниями. И рассказывая, понимала, что запутывается лишь сильнее, и времени, которое она просила у Миши на ответ, нужно ей намного больше.

Миша с Егоркой вернулись с прогулки чумазыми, но довольными, и весь разговор о любви, семье и долге, о жизненных трудностях и сложности принятия правильного решения и прочих высоких материях сразу перешёл к корабликам из коры, которые Егорка с Мишей пускали наперегонки по ручьям и лужам. Вот, смотрите, Миша даже сделал им паруса из листьев липы и каштана, видите, как красиво? Как настоящие, да? А видели бы вы, как они плавали по воде! Совсем как настоящие! Завтра пойдёте с нами пускать? Ну и что, что грязные и мокрые, подумаешь, зато как было весело!

— Вот так всегда, — шепнула Вилена Тимофеевна Маше на ухо, — всё заканчивается тем, что нам нужно стирать, сушить и отпаивать их горячим чаем, чтоб не заболели. Как они прошли естественный отбор — вот что для меня самая большая загадка природы!

Маша с Егоркой оставались у них ещё недолго: Машин больничный заканчивался (отпуск закончился давно уже) и пора было выходить на работу, а от них ближе было добираться и до детского сада, и до работы. Миша ходил грустный: его отпуск тоже подходил к концу и расставание неизбежно становилось всё ближе и ближе и чувствовалось, что вот-вот уже оно войдёт и скажет: «Ах, вот вы где! Я уже и замаялось вас искать!». Вилена Тимофеевна взяла с Маши слово, что они непременно станут её навещать, хотя бы раз в неделю или две, что бы там у них с Мишей не происходило дальше: «Я уже привязалась к вам, Маша, и я так устала терять близких, друзей и знакомых, что мне очень нужно держаться с вами рядом».

Петрович обрадовался возвращению домой Маши с Егоркой и даже не стал этого скрывать за вечным своим напускным недовольством всем вокруг. Миша бывал у них ежедневно, а перед отъездом принёс Маше огромный букет роз, взяв с неё обещание, что она будем ему писать и обо всём, без утайки; Егорке вручил настольную игру «Морской бой», чтоб он готовился стать моряком и не терял времени, а Петровичу выдал строгие указы и наставления, как нужно беречь Машу с Егоркой, пока его нет рядом. Ну и спортивный костюм — авансом за будущие услуги. На этом они и расстались, и провожать его на вокзал не ездили.

* * *

Конец лета и осень слились в одно непонятное время года, и о том, что началась осень, судить можно было только по тому, что с улиц исчезли лотки с мороженым и появились школьники с ранцами. Листья пожухли и облетели ещё в августе, и этого почти никто не заметил: всё произошло в два дня, и дворники, чертыхались, когда их никто не слышит, и едва справлялись с уборкой мокрой листвы, мягким ковром устлавшей тротуары, скверы, парки и дворы. Задули холодные ветра и все даже с некоторым нетерпением ждали зимы: может, повезёт и будут морозы, а, значит, наконец кончится дождь, который никому тут не мешает, но хочется же и разнообразия. Про лето, такое неожиданно яркое в этом году, но короткое, воспоминания быстро смывались дождём, и ленинградцы, рассказывая друг другу истории о вылазках на дачи, пикниках и даже о купании, сами сомневались с правдивости своих рассказов. Ещё чуть-чуть и начали бы полагать, что рассказывают просто свои сны: обычная история для человеческой памяти, хоть в Ленинграде, хоть в Антарктиде.

И хотя Маша этого не осознавала, но такая погода и общая обстановка меланхолии, сдобренной сплином и убаюканной однообразием, быстрее успокаивали её боль и переводили болезнь из стадии обострения в стадию хроническую, когда уже почти не болит или болит, но ты уже привык и не обращаешь на это внимания. Временами бывало грустно, иногда остро давило одиночество, особенно по ночам, когда не спалось, и много раз она благодарила судьбу за то, что та подарила ей Егорку, к которому только прижмёшься — всё почти: нет ни одиночества, ни страха, а только убаюкивающее тепло и тихое счастье. Она помнила те времена, когда была им беременна, и мать с отцом уговаривали сделать аборт, чтоб не позорить их и не позориться самой перед людьми, и теперь Маше становилось от этих воспоминаний чуть не страшнее, чем тогда — тогда страшила неизвестность и полная неопределённость будущего, а сейчас было страшно от того, что было бы, если бы она тогда поддалась на уговоры, и послушалась родителей, и поверила им, что мнение каких-то людей вокруг важнее, чем её собственная жизнь, её желания и стремления и, блин, да лучше вообще об этом не думать!

Миша писал часто — длительных выходов в море у них не было и письма приходили регулярно, — большие, обстоятельно рассказывающие обо всём: о погоде, о том, как проходит жизнь, часто с воспоминаниями о них и всегда интересные. Читала их Маша вслух, и Егорка, а иногда и Петрович, помогали ей писать ответы и переписка их становилась не личной, а общей, для всех, и это нравилось Маше, — что бы ни говорила Вилена Тимофеевна, но было хорошо от того, что Миша не давил, не торопил, не настаивал на своей любви и даже почти и не напоминал о ней, а, если и писал о своих чувствах, то очень осторожно, ограничиваясь общими словами: «скучаю», «жду встречи», «думаю о вас».

Маша с Егоркой, как и обещали, часто навещали Мишину маму, иногда оставались у неё ночевать и даже встречали вместе Новый год — Миша приехать не смог.

Как раз под Новый год они ушли в море и планировали вернуться до него, но сначала непогода, а потом, «раз уж непогода, то давайте отработаем ещё задачи», задержали их там надолго после.

Маша скучала по Мише и сразу после его отъезда, но просто скучала, не придавая тому значения и не роясь в причинах, а после того, как от него долго не было писем во время этой их задержки в море поняла, что уже не просто скучает, а волнуется и не находит себе места от мысли, что может потерять и его, а её в этот момент даже не будет рядом, и если кто ей и скажет, то только Вилена Тимофеевна — ведь сама Маша, по сути, никто для Миши в глазах посторонних людей, и прав не имеет не только на самого Мишу, но и на то, чтобы знать о нём что-то от посторонних. И эта мысль показалась ей важной, но не совсем ясной, и она немедленно поделилась с Мишиной мамой. И мама Мишина сказала, что вполне её понимает, и если это ещё и не любовь, то уж точно довольно весомый повод для брака, не думала ли Маша об этом? И оказалось, что Маша об этом не думала, а почему — и сказать не могла: просто отложив решение в долгий ящик, завалила потом его сверху всяким, да и позабыла, будто решение уже и приняла. А какое? Даже и не спрашивайте, Вилена Тимофеевна, потому что на самом деле не приняла и сомнения уже замучили совсем. А сомнения не в том, что хочет она того или нет, а в том, что она может сделать Мишу несчастным, потому как до сих пор думает, что уж не долг ли перед Славой заставляет его так поступать и точно ли она сможет дать ему то, чего он хочет? Слишком уж ты порядочная, Маша, вот в чём твоя проблема, заметила на это Вилена Тимофеевна, — как аристократка, а не беженец из семьи швеи и наладчика токарных станков из Жданова. Интеллигентность такая — это, безусловно, хорошо и приятно, но в меру, как и соль в бульоне — чуть пересыпал и уже вызывает недоумение вместо ожидаемого восхищения. И, если бы ты спросила моего совета, ну теперь-то это не в счёт, после того, как я намекнула, то я посоветовала бы тебе готовиться к свадьбе, и ты, конечно, как знаешь, но я вот, например, точно уже начну. Миша мой, и это я говорю не потому, что я его мать, а с высоты прожитых лет, партия для тебя более, чем подходящая: красив (красив же? ну а я о чём!), воспитан (всем понятно, чья заслуга), добр (в мать), умён (тут сразу и не поймёшь в кого, то ли только в мать, а то ли в мать и отца) и, как будто и этого ещё мало, но дома бывает редко из-за своей службы и надоест не скоро. А если и этого не хватает, то и жильём в Ленинграде обеспечен. И ты хоть маши руками, хоть не маши, а, знаешь, меркантильность хоть и не в моде, но никто её и не отменял, и что плохого в том, чтобы подумать о своём будущем и будущем своих детей и с этой стороны? Не только с этой, я это подчёркиваю, но и с этой тоже — вот что в этом плохого? Вот и я не знаю. Что такое? Сам цел? Ой, Маша, прекрати! Ну и что, что Егорка разбил эту вазу — это всего лишь ваза, было бы из-за чего расстраиваться! Так мы друг друга поняли по поводу нашего разговора, да? Вот и чудесно.

И после этого разговора Маша в первый раз решилась и дописала в конце своего письма, что она тоже скучает и не уверена в том, что это означает, но, чем дольше они в разлуке, тем скучает она сильнее. Как бы продолжался их роман в письмах и несмелых признаниях дальше и к чему бы он их в итоге привёл, никто никогда не узнает, потому что господин Случай, устав ждать решительных действий от них самих или просто заскучав, взялся за дело.

От повышения по службе Маша отказалась, и к весне на место начальника отдела устроили племянника их начальника — парня ещё довольно молодого, не очень умного, хоть и образованного и с абсолютной уверенностью в своей собственной исключительности и привлекательности. На первые знаки внимания с его стороны Маша не реагировала совсем, на более настойчивые отвечала отказами и это, казалось, раззадоривало неудачливого ухажёра всё больше и больше. Начальник, заходя к ним в отдел или встречаясь с Машей случайно, нет-нет, да и намекал, что как неплохо ей было бы составить партию её племяннику и как это вообще перспективно для неё прежде всего, и как, даже странно, она не ценит знаков внимания в её-то положении и от такого-то человека?

«И откуда, — поражалась Маша, — у этих серых людей, которые не могут связать и пяти слов в одно предложение, если речь идёт не о них самих или не об их работе, берётся такая самоуверенность в собственной исключительности?».

Настойчивые ухаживания всё больше раздражали её, а намёки начальника уже откровенно злили, и она чувствовала, что этого долго терпеть не сможет. На одном из их «торжественных вечеров» (так было принято называть совместные застолья на работе) настойчивый ухажёр быстро перебрал алкоголя (они даже пить толком не умеют — и это раздражало Машу), и принялся лапать под столом Машины коленки, и шептать ей на ухо какие-то сальные слова. Маша не выдержала: вылила ему на голову бокал шампанского, а когда он схватил её, не давая уйти, влепила пощёчину и прямо оттуда пошла на почту и дала Мише телеграмму:

«Забери меня отсюда тчк не спеши если это тебе неудобно зпт но забери вскл». Сначала думала подписаться «твоя Маша», потом «любящая Маша» или «с надеждой, Маша», но все прилагательные показались ей лишними, ненужными и мелкими, как воробьи за окном и подписалась она просто: «Маша».

* * *

Миша прилетел через два дня и с порога, не раздеваясь, сказал Маше:

— Одевайся — пойдём.

— Куда, Миша? Ты хоть пройди, разденься.

— Потом, Маша, потом, давай, собирайся.

— Ну хоть пройди чаю выпей, пока я одеваюсь!

— Хорошо. И паспорт с собой возьми, на всякий случай, там может пригодиться.

— Да где там-то, Миша? Куда мы?

— Увидишь, всё увидишь, а сейчас не отвлекайся — у нас очень мало времени!

Оказалось, что срочно им ехать нужно было в загс. И Машу взяла оторопь: не то, что она не думала об этом, но, блин, Миша, к этому же нужно как-то готовиться, я не знаю. И я не знаю, ответил Миша, но меня отпустили на пять дней для того, чтоб на тебе жениться и, если я вернусь не женатым и без тебя, то меня, пожалуй, выгонят со службы, а то и вовсе посадят в тюрьму за обман командования. Ну да, немножко привираю, но как ещё я тебя заберу к себе, если там пограничная зона? Пошли, наше время.

Заведующая загсом была, видимо, из специального инкубатора, в котором в те годы их и выращивали: неопределённого возраста, чуть полноватая, безвкусно и густо накрашенная и с высокой, замысловатой причёской. Да. И, конечно же в очках.

— Как это, за три дня расписаться?

— Ну так это, вот, видите — справка у меня от командования части, что через три дня я убываю для выполнения важного задания на длительный срок.

— Что-то странная справка…

— Ну что в ней странного? Гербовая печать? Подпись командира войсковой части? Кто из них двоих вызывает у вас подозрения?

— Ну-у-у, не знаю, у нас всё занято, куда вас тут поместить… может, вот через пять дней?

— Через пять дней, мадам, я, возможно, уже погибну, защищая нашу советскую родину!

— Знаете, я тут одна, между прочим, а вас вон, ходит тут! И каждый требует, будто я вам всем что-то должна!

— Но, мадам, так же и есть: вы нам должны и в этом и есть ваша работа. Вот моя работа, например, родину защищать, а ваша — меня расписать. Я же, когда родину защищаю, не спрашиваю вас, удобно мне это делать или нет? Не спрашиваю. Вот и вы, будьте добры, без лишних эмоций, только, разве что, с радостью.

Заведующая злилась и даже не планировала этого скрывать, но неожиданный отпор с Мишиной стороны и её собственный опыт подсказали ей единственно правильное решение: заявление у них принять и назначить дату церемонии на третий день от сегодняшнего.

Обратно шли под ручку и, Маша волновалась, но было ей радостно и хорошо: решение, когда оно уже принято и не может приносить ничего, кроме облегчения.

— Ты с работы успеешь уволиться?

— А я уже уволилась вчера.

— А если бы я не приехал?

— Искала бы другую, а тебя бросила бы и нашла бы себе нормального мужчину.

— Ах вот как?

— А как ещё?

— Тогда надо вещи собирать: распишемся и сразу полетим. Егорку из садика выписать, не забыть.

— Да вот прямо сейчас зайдём и выпишем. Мама знает твоя?

— Ой, слушай, нет, а мы успеем заехать к ней рассказать до садика?

— Да не может быть! — отреагировала Вилена Тимофеевна. — Без родительского разрешения, — ну кто бы мог подумать! А у меня уже и платье в загс готово, между прочим, и на стол почти всё есть: я, в отличие от вас, наперёд смотрю на пару шагов. Ну поздравляю, поздравляю, ладно уж. Полетишь с ним сразу, Маша? Надо же, а ты ещё и смелая, оказывается! Ну в отпуск-то ко мне, правильно? Так просто спрашиваю, чтоб другие мысли не возникали. А куда вы? А посидеть? Ну с Егоркой потом заезжайте хоть! Да успеете вы собраться, что вам там собирать на Север? Валенки с шубой положить? Жду! Хоть завтра, ладно уж!

Потом Вилена Тимофеевна смотрела на них в окно, долго потом от него не отходила: они давно уже ушли, а она так и стояла. И плакала.

А потом закружилось: сборы, посиделки «для своих», на которых настоял Петрович, опять сборы, радостный Егорка, хмурый Петрович, регистрация в загсе, на которой Мишина мама была свидетельницей, а Петрович — свидетелем, и Машино «согласна», которое она сказала после того, как Миша шепнул ей: «Скажи: согласна», торжественный стол (опять же для своих), опять сборы, снова сборы, аэропорт Ленинграда, самолёт, аэропорт Мурманска, Мишин сослуживец на помятых «Жигулях» и крохотный посёлок, который выплыл из-за поворота дороги между сопок и там вон, за тем поворотом уже заканчивался, чего Маша ещё не знала, но ей об этом уже рассказали, их новая квартира (пока однокомнатная, но это ненадолго, — пообещал Миша, — скоро получим двушку! Будто это и в самом деле имело какое-то значение), распаковка вещей на скорую руку… И вот настал вечер — Егорку уже уложили спать, и Маша стоит на кухне и смотрит в окно. И тут, в этот момент, вдруг понимает, что та, прошлая её жизнь прекратилась, а началась новая и суета закончилась, как звук в магнитофоне, когда поджевало плёнку на бобине и всё ускорилось, а потом исправилось и резко стало нормальным. И Маша, наконец, почувствовала, как что-то отпускает её.

За окном были только белые сопки до самого горизонта, и от того, что по небу тянулось полно белых облаков, было непонятно, где кончаются сопки и начинается небо. Было красиво и торжественно. У отвыкшей в Ленинграде от безлюдья Маши захватывало дух от пустоты и простора всюду, — сначала вперёд до куда хватало глаз, а потом вверх и обратно до сюда — и только снег, облака и солнце. И крики чаек, видно которых не было, но слышно было хорошо. Надо же — десять часов ночи уже, а солнце всё ещё светит. И хоть и Слава, и Миша рассказывали ей и про полярный день, и про полярную ночь, но видеть это впервые было удивительно и казалось чудом. А как, интересно, они тут спят в полярный день?

— А как вы тут спите в полярный день? — спросила она у Миши, который подошёл сзади и обнял её.

— Обычно лёжа и с закрытыми глазами, а так — как придётся.

— Ну брось, я серьёзно!

— Так и я не шучу. Завешиваем окна одеялами, особенно те, кто привыкнуть не может, а так — не больно и наука спать, когда спать хочется. Вот в полярную ночь, без солнца, сложнее, но ничего — и к этому привыкают. Днём не уснуть, а ночью не проснуться — вот такая вот диалектика в живой природе.

— Как это, не понимаю, никогда не бывает солнца?

— Никак, конечно. Солнце бывает всегда, просто отсюда его не видно: холодно ему, вот оно и прячется.

— Ну тебя!

— Ага, страшно стало?

Маша на миг задумалась:

— Нет, Миша, ни капельки. Ты же с нами.

И тогда первый раз они поцеловались не так, как в загсе, а по-настоящему. И долго ещё стояли у окна и целовались, и за окном кричали чайки, и Миша ей рассказывал, а Маша слушала его голос, положив голову ему на грудь, и слышала, как стучит его сердце, будто куда-то торопясь, и шептала ему: «Не торопись, теперь некуда торопиться».

Часть III

«Здравствуй, мама! Не помню, когда писал тебе последнее письмо и, возможно, писал его давно (по твоим меркам), так что спешу исправиться и сообщить мои новости. Прошу, не обижайся, если тебе кажется, что я к тебе несколько невнимателен: это не так и только хлопоты по быту и устройству на службу могли задержать это моё письмо, но никак не равнодушное отношение! Договорились? Вот и замечательно!

Сейчас здесь всё не так, как ты помнишь, и, возможно, ты удивишься, но у меня такое ощущение, что всё медленно, но уверенно разваливается. Что отнюдь не означает изменения моего отношения к выбранной профессии, а лишь констатация фактов.

Деньги, выданные мне по окончании училища, быстро закончились: плата за гостиницу съела их буквально за неделю. Ты не поверишь, но цены в здешней ночлежке (а назвать её иначе не поворачивается язык) чуть ли не выше, чем в нашем «Метрополе», и я уже жалею, что не взял тех, что вы предлагали, но теперь это не важно, не волнуйся, а дочитай это письмо до конца.

Экипажи боевых кораблей почти все в отпуске (что не удивительно — лето же), и нас распределили пока только по дивизиям и прикомандировали в экипажи отстоя, чтоб мы набирались ума-разума (по официальной версии), а на самом деле для того, чтоб было кому нести береговые наряды. Те моряки, которые служат пусть и в отстойных, но не так давно боевых экипажах — жуть, как эти наряды презирают. А нам, молодым лейтенантам, не привыкать — это те же караулы, с небольшой лишь спецификой. А, про гостиницу я же забыл тебе дорассказать. Но ты не обращай внимания — столько новостей, что я буду путаться в них! Значит, сначала про жильё.

Мои бывалые товарищи, которых я здесь приобрёл немало, рассказали, что квартиры нынче не выдают почти совсем: люди отсюда уезжают, но не выписываются, чтоб не терять северных пенсий. Поэтому поступить меня научили так: ищешь себе подходящую квартиру, в которой никто давно не живёт, выбиваешь дверь, врезаешь свой замок и заселяешься. Звучит дико, я понимаю, но мы с моей половинкой (она, кстати, прямо сейчас шлёт тебе привет) поступили именно так и живём отныне в двухкомнатной квартире, дверь в которую нам помогал ломать наш нынешний сосед, как оказалось потом, начальник штаба соседней дивизии, но кто бы мог подумать на него такое, когда он в трениках и футболке вынес нам лом?! А на службе завтра обещают выдать паёк, так что вопрос с деньгами, считай, что и снят совсем: кроме как на еду тратить их здесь всё равно не на что (но ты и сама должна это помнить).

Тут всё для меня удивительно, хоть я и готовился к этому заранее. Удивительно, например, что мне, лейтенанту, не надо отдавать честь ни капитанам третьего, ни даже первого рангов — от меня шарахались, как от чумного, когда я делал это вначале, а потом я понял, что здесь их тьма и отношение их к формальностям настолько условное (уж прости за тавтологию), что сколько ни слушай об этом от преподавателей, а всё одно — не поверишь! Мне удивителен полярный день, хоть я его и помню с детства, но потом проживание и учёба в Питере, очевидно, стёрли у меня из памяти ощущения и оставили только сухие факты, и теперь, хоть я и бодрюсь перед женой тем, что я (почти что) местный житель, но самому так удивительно, когда солнце в час ночи светит в твоё окно! Как мы спали-то тогда, не напомнишь? Шучу, я помню, что вначале вы клали меня спать за шкафом, а потом, в другой квартире, моё окно завешивалось синим матросским одеялом с чёрными полосками внизу (у нас в училище были такие же и это так удивительно, если подумать, что за столько десятилетий никто не удосужился поменять его цвет и материал, из которого его делают, и оно по-прежнему плохо греет, но хорошо впитывает пыль).

Меня удивляли (поначалу) простецкие отношения ко мне старших: ни мой диплом красного цвета, ни мои достижения в прежней (дофлотской) жизни не имеют для них совсем никакого значения. За мной наблюдают (хоть и не показывают этого явно) и составляют собственное мнение обо мне, основываясь только на своём личном опыте и ощущениях, и это удивительно, но я отлично вписываюсь и, пока, во всяком случае, чувствую здесь себя вполне на своём месте! Только вот над тем, как я называю эти места, все смеются: помнишь, тогда ещё, все говорили «Север» или «Севера», а ты всегда говорила «Норд, норд и немного вест» — помнишь же? Название это, как оказалось, прицепилось и ко мне, и я сейчас так же говорю и всех это потешает. А откуда ты его взяла, название это, помнишь?

Здесь вообще все очень любят потешаться — жизнь однообразна, тяжела и от скуки можно было бы свихнуться, но люди же сами кузнецы своего сумасшествия, правильно? Вот и они тут развлекаются, как могут: над нами, молодыми лейтенантами (а именно так нас и зовут: не офицерами, а лейтенантами) особенно любят издеваться и, прямо удивительно, что не встречали нас здесь красной ковровой дорожкой, — так мы им оживляем жизнь! Но смеются не обидно и, мало того, тебе над ними смеяться тоже можно: я не сразу, но понял это и теперь (у меня же язык без костей, ты знаешь) почти уже приобрёл тут славу экипажного балагура, но в этом экипаже оставаться я не хочу.

Чувствую, не избежать нам разговора и об оплате и ты всё равно об этом спросишь (и я уже вижу, где я дал для этого повод, но переписывать набело не стану — столько уж накатал, что жуть, а не письмо выходит!), так что опишу, то, что здесь происходит сейчас. Денег вовремя не дают совсем и, бывает, что задерживают на месяц, а то и два, но отступать я не намерен, хотя лазейки для этого есть: ну не для этого же я выбирал эту профессию и этот путь вообще, ты же меня понимаешь?

Ходим тут в грибы, кстати, и я вспомнил этот азарт, когда в детстве мог один набрать целое ведро и это было немудрено от их количества в сопках. Так вот: в этом плане тут ничего не изменилось: грибов — море! Черники тоже, но оказалось, что как в детстве мне было нудно её собирать, так и сейчас — никакого азарта!

Хочется в море. Пока только рассказами о нём я и питаюсь, а всё-таки интересно — как я смогу. Интересно, понимаешь? Даже дух захватывает, хотя я об этом никому не говорю — подумают ещё, что я служака какой, а мне это не важно: мне важно почувствовать, как папа мой себя чувствовал, понимаешь? Я именно поэтому прошусь на самую ходовую лодку в дивизии, на «Курск» и на самый боевой экипаж. Ну что я, зачем сюда приехал: штаны на базе просиживать? Ты же меня понимаешь, мама?

Как там мой братишка Славик? Передай ему от меня щелбан (только не сильный) и скажи, что я очень по нему скучаю, но дневник всё равно проверю, как приеду в отпуск! Пусть учится хорошо — дураки нигде не нужны, тут вы с папой были правы!

Как там папа Миша? Всё ворчит на то, что я отказался остаться на кафедре и уехал на флот? А сам-то помнит, как долго его с флота тянули на штабную работу? То-то же! А я — помню! Ему от меня тоже большой привет и, скажу сейчас, а то потом забуду или не придётся к слову, что, если бы не он и не папа Слава, то чёрт его знает, кем бы я стал в итоге и как бы с этим жил, а теперь я дышу полной грудью и прямо доволен! Сам удивляюсь иногда, но доволен и спасибо им обоим, что помогли мне выбрать этот именно путь, и я их не подведу! Откуда знаю? Да ниоткуда, но прямо уверен в этом!

Как бабушка? Поправилась ли она после операции? Передай ей от меня, что пусть не вздумает больше болеть, а то приеду и всыплю ей по первое число! Вот увидит!

А Петровича навещаете? Передайте ему ещё раз, пусть не выдумывает с этой своей коммуналкой и не сторожит её для меня — пусть продаёт и перебирается к вам: вместе-то веселее, правда? А то и вам мотаться и переживать за него и ему одному тяжело, — сколько там ему, за восемьдесят же уже? Вот же, ты посмотри, старик, а такой упрямый, как ребёнок!

Очень по вам скучаю, всех крепко обнимаю и целую (Славке — ещё щелбан), жду от вас писем и прошу не обижаться, что редко пишу: я, понимаете ли, родину тут защищаю, хоть пока и на берегу!

С любовью, ваш сын Егор».

Десять плюс один

Личное мещанское счастье

«Любите ли вы спать так, как люблю это я?» — хотел было я начать рассказ с такой фразы, но это было бы некоторым непозволительным допущением против правды. Как ни странно, с годами организм, ну очевидно же, что более изношенный и уставший, отторгает эту привычку как вредную и контрпродуктивную. Как это нечем заняться? Лежи и смотри в потолок, крути в голове события и поступки — рефлексируй, в конце концов! А кто, если не ты? Дядя Вася из стройтреста номер двадцать один? Поэтому начну рассказ без обычного вступления.

Наш комсомолец Олег любил спать так самозабвенно и трогательно, как не все гуманоиды способны любить вообще. Любую свободную минуту, любую позу и любое занятие он считал необходимым посвятить одному — крепкому богатырскому сну или хотя бы маленькому тревожному пересыпу. При нём даже опасались заводить разговоры о сне: начнут, бывало, пультовые зубры рассказывать, как на них мохнатые наваливаются от усталости, не успевают они до коечки доползти, а этот, гляньте на него, — уже и глазки закатил. И надо ли говорить, что просыпаться он мог, только когда его кто-то тормошил, причём желательно похлопывая при этом по щекам.

«Комсомолец», если я вдруг не писал или кто-то не читал этого раньше — стандартное сермяжное (в смысле народное) название должности заместителя командира БЧ-5 по воспитательной работе. На «Акуле» же мало того что докторов двое (трое, вместе с фельдшером), но и замполита одного, корабельного, посчитали недостаточным для воспитания такого стада в рамках лояльности к коммунистической морали и ввели в электромеханической боевой части (то ли как в самой аморальной, то ли как в самой многочисленной) должность своего собственного замполита. А так как замполитом он был как бы не настоящим (коммунистическим), как «большой» зам, то и называли его званием на ступень ниже коммуниста — комсомольцем.

— Вот не понимаю, как так! Может, у меня болезнь какая-то? Ну там не сплю я, а сознание теряю или умираю временно?

— Олег, — обрывал его командир, — объяснительную на стол, почему опять опоздал на проверку, не надо мне умывать грудь слезьми своими!

— Тащ командир, да я напишу, я не о том же! Я же не спорю, я просто сам в недоумении! Я растерян!

— Растерян? Ну иди — пожалею. Всё, поздно: я передумал, не иди. Объяснительную на стол! А с жалостливыми стонами — к доктору! Я — кнут, доктор — пряник. В данном конкретном случае.

— Шу шения, тащ командир! — не выдерживал доктор. — Но наука медицина против бессилия воли у индивидуума давно уже отвергла пряники как метод лечения! Так что готов быть обухом, а пряником может механик? Его же зам.

— Да щас! — вступал механик. — Не для того мои прянички росли, чтоб замполитам их скармливать! Тем более в таком количестве, как он опаздывает.

И тут механик был прав: опаздывал Олег почти всегда с тех пор, как переехал от родителей в самостоятельную квартиру. Почти, потому что иногда-то он и не опаздывал, но в основной своей массе это бывали случаи, когда компания военморов, засидевшись до утра, спать не ложилась вовсе, а отставив стаканы и надев фуражки, шла на ратные подвиги свои прямо из-за стола.

Ого, сколько же там объяснительных скопилось, наверняка подумали сейчас некоторые из вас, но нет. Их скопилось изрядно, конечно, но вовсе не в таком количестве, как он опаздывал: кому нужен заместитель командира электромеханической боевой части по воспитательной работе в базе?

В общем, махнув рукой на постоянные опоздания комсомольца, командир периодически всё-таки собирал с него объяснительные (для острастки и чтоб держать в тонусе) и, не читая, отдавал их старшему замполиту. Замполит завёл даже отдельную папочку с названием «Объяснительные записки человека, который должен служить воспитателем душ, но не может даже вовремя проснуться» (позже дописал «Том первый») и аккуратно туда их подшивал по датам, тоже вряд ли читая.

— И запомни, — увещевал командир комсомольца, — терпение моё хоть и не имеет дна, почти как закрома нашей Родины, но гнев уже кипит в моём сердце. И скоро я не выдержу — советую тебе немедленно принимать меры воспитания к своему организму!

— Да я же только за, тащ командир, но вот ума не приложу — как?!

— Кого не приложишь? Слушай, вот ты кто по образованию? Вот я — ракетчик, а ты?

— Замполит, — шмыгал носом Олег.

— Или по-модному — воспитатель, правильно? Так чему тебя учили в твоей бурсе целых четыре года, если не научили даже просыпаться?

— Всякому…

— И этим людям ещё выдают высшие образования! Возмутительно! Ещё хоть один раз! Хоть на одну самую завалящую проверку! Оставлю жить на корабле! Вместе с помощником на пару выть у меня будете в прочном корпусе!

— Ребята! Ну помогите! Ну посоветуйте что-нибудь, а? Ну давайте вместе что-нибудь придумаем? Ну я же за вас всегда, ну. И планы за вас пишу и конспекты составляю, а? — умолял нас Олег на мостике во время перекура.

Ну да, парень он был хороший, да плюс к тому ещё и заядлый маньяк в области охоты и рыбалки (то рыбкой угощал, то олениной), так отчего бы ему не помочь советом?

Советов надавали, как опят на гнилом пне: лукошко, ведро, пакет из-под бутербродов и кофту с завязанными рукавами. Все перечислять не буду, но, чтоб вы понимали безусловную ценность товарищеской помощи и азарт в участии к чужой беде, некоторые назову:

— привязывать к ноге верёвку и конец её спускать в форточку до земли, чтоб идущие на службу могли за неё дёргать и будить (а при должном старании так и вовсе вытаскивать) на работу Олега;

— подвешивать шарик с водой и специальной иголкой, через червячно-шатунную передачу от будильника (вот схема, смотри, ничего сложного) прокалывать шарик;

— завести себе собаку;

— завести себе жену;

В этом месте мнения разделились и вызвали нешуточные споры по поводу того, что эффективнее и выгоднее в плане пролонгированных перспектив: часть сходилась на мнении, что собака выйдет дешевле, будет однозначно любить и не будет трепать нервы, а другая часть утверждала, что жена хоть и дороже в эксплуатации обходится, но собака, знаете, котлет не нажарит и в плане ублажения примитивных инстинктов не знаем, как у Олега, но у обычных людей бесполезна. Как у тебя с этим, Олег? Судя по выпученным глазам, как у всех: ну вот, видите, жена выходит, как ни крути. В итоге, устав спорить и не придя к консенсусу, оставили эти два пункта на выбор самого пациента.

Ещё был совет по подключению городского телефона к колонкам С90, по складыванию ножек кровати с одной стороны по таймеру, по вызову пожарного расчёта на квартиру силами дежурно-вахтенной службы корабля и ещё не менее ценные, но вы и так уже поняли их глубину. Понял их и Олег и решил брать свою судьбу за яйца собственными руками и ковать своё счастье собственным молотом.

Накануне очередной проверки мы с Максом встретили его, бегущего домой с огроменным свёртком.

— …?

— Да вот, будильник себе купил!

— …?

— Ну там три, а не один к тому одному, который у меня уже есть!

— …?

— Ну да, там не только будильник, но я не расскажу — смеяться потом всем кораблём будете!

— …!

— Ой, да ладно, никому не расскажете, как же! Макс, а у тебя есть же перфоратор? Дашь на вечерок? И ещё, ребята, не в службу, а в дружбу — вот вам ключ запасной от моей квартиры: зайдите утром и разбудите меня, а? Пожалуйста. Ну встаньте пораньше, ну что вам, трудно? Да, боюсь, не поможет мне мой хитрый план! Ладно? А? Ой, вот спасибо!

Утром (а что поделаешь?) встретились с Максом раньше на полчаса и вместо того, чтоб двинуть в сопки, двинули на улицу Колышкина. Странное чувство какой-то посторонней неуютности встретило нас уже в подъезде, сменившись на площадке странным звонким треском, а в квартире Олега он (этот самый треск) был и вовсе невыносим. Я мало чего боюсь, но тогда, помню, шарил по правому бедру в поисках пистолета.

Олег мирно и тихо сопел в кроватке, а вокруг него разворачивался бурный будильниковый Армагеддон: один будильник стоял в ногах на полу, второй — в кастрюле на тумбочке справа от кровати, третий — в скороварке на стуле слева от кровати, а четвёртый свисал с потолка в метре от головы. И все они звонили. Причём тот, который свисал на верёвке, звонил с уже заметной хрипотцой — остальные пока держались молодцами.

— Так вот зачем ему нужен был перфоратор! — догадался Макс, глядя на свежую дыру в потолке над кроватью. — Будильник повесить!

— Что? — крикнул в ответ я.

— Ничего! Давай их вырубать! Мозг сейчас убежит у меня! Вырубив нарушителей спокойствия («Спасибо!» — заорал сосед из-за стенки), уселись на подоконник покурить для затыкания свежих дыр в нервной системе.

— Слушай, Эд, — Макс не курил и чорт знает чем вообще успокаивал нервную систему, — я считаю, что мы не должны его будить!

— Как это?

— Так это. Вот для чего человеческие организмы и, например, даже мы с тобой живут на этой земле?

— С точки зрения диалектического материализма?

— С твоей точки зрения. Точку зрения диалектического материализма я изучал в параллельном с тобой классе, если помнишь.

— С моей?

— С твоей, да.

— С моей, значит…

— Ты можешь думать молча, не обязательно поддерживать со мной беседу и строить из себя тупого.

— А что тут думать? С моей точки зрения, человеческие организмы живут на земле с целью обретения личного, можно даже сказать, мещанского счастья!

— А вот прямо в дырочку! И я так думаю.

— А при чём тут спящий Олег?

— Какой Олег? А, этот Олег? Ну вот смотри — что сейчас нужно его организму для счастья?

— Ответ очевиден: сон.

— Именно! И кто мы такие, чтоб лишать человека счастья и тащить его на службу, где он будет показывать проверяющему из штаба планы воспитательной работы за позапрошлый год, выдавая их за текущие, а проверяющий будет делать вид, что не видит разводов корректора на датах и размашисто их подписывать?

— Ну-у-у-у… может, товарищи его, которых он попросил разбудить себя на эту самую проверку?

— Может, и товарищи. А даже если и товарищи, то тем более! Неужели товарищу своему счастья пожалеем!

— Так не жалко, оно да… Но его же капитан прикуёт потом к пароходу!

— А беда в чём? Человек отоспится хоть!

— Логично. Стелешь мягко, конечно. Ну а на самом деле — откуда у тебя на него зуб?

— Да, козёл он, посмотри на мой перф! Валяется на полу, не протёрт, из розетки не выключен! Ну что за отношение к чужим вещам!

— Полностью поддерживаю. Ну пошли уже, а то и сами опоздаем. И главное, как он умудрился дырку-то сам просверлить, не вызывая матросов в помощь?

— Ну, может, мама в гости приходила; чувствуешь, как котлетами с кухни пахнет? Ну вот, а жены я тут в упор не наблюдаю.

Подоткнули одеялко Олегу, чтоб в бочки не надувало, и ушли. А что? Пусть знает в следующий раз. Рассказали потом, что и так его пихали и сяк трясли, но всё без результатов — он только громче храпел и обзывался на нас всякими нехорошими словами, и мы в итоге не выдержали оскорблений, заплакали и ушли.

Ох и склонял же его потом капитан! Назначил неделю жизни на корабле в качестве штрафной санкции и впредь велел всегда оставаться накануне проверки в части, а то мало ему, так ещё выслушивать за комсомольца понукания от бездельников, страну просравших.

Вот вы, когда друзья просят вас чем-то помочь, сверяете их просьбы со своей точкой зрения на их личное мещанское счастье? А должны бы… Ну а кто, если не вы? Дядя Вася из стройтреста номер двадцать один?

Чувство на букву пэ

Странно не то, что некоторые невероятные вещи многим кажутся очевидными, а то, что некоторые очевидные вещи многим кажутся невероятными. Тонете в глубине этой мысли? Сейчас брошу вам спасательный круг.

Один из наших замполитов был вот прямо классическим персонажем: приставляй его тушку к любому рассказу Покровского или любой народной байке — сольётся и отсвечивать не будет. С остальными мне везло, да, люди были порядочные, несмотря на то, что по должностным обязанностям положено им было быть сволочами. А вот этот…

После развала страны он года три носил с собой конспекты пленумов ЦК КПСС и формы донесений с корабля на корабль и бережно хранил в сейфе: всё ждал, пока партия вернётся и призовёт обратно в свои ряды, а он тут как тут — во всей красе, с саквояжем и членскими взносами в конвертике. Но партия, хоть по факту никуда и не ушла, а просто поменяла цвета и название, в ряды звать не спешила. Вместо этого приказала начинать проводить среди рядов полудиких без руководящей руки корсаров воспитательную работу, для чего скинула вниз примерный перечень тем занятий по этой самой работе.

«Примерный» в данном случае слово довольно условное и дань традициям русского языка, не более. Никакой военный не станет прекращать думать об охране рубежей для того, чтоб начинать думать над чем-то другим (рубежи важнее), а просто перепечатает шапку, удалив это самое слово, с перечнем чего угодно и отнесёт на подпись вышестоящему начальнику. А так как тот сделает то же самое, то всё у них чудесным способом совпадёт — профессионализм называется.

Зам даже обрадовался сначала: можно же браться за работу! Скучно, знаете, — мало того, что взносы никто не сдаёт, несмотря на все увещевания, так ещё и на хуй уже начинают посылать без особого стеснения. Раньше-то как: любой боевой офицер считал своим долгом замполита презирать и смотреть на него сквозь пальцы (в основном сложенные в фигу), но только самые дерзкие, слухи о которых перерастали в легенды, манкировали политической благонадёжностью открыто, напоказ. Навсегда оставались они командирами групп и дорастали максимум до звания капитан-лейтенант, но зато после девяносто первого года обрели право говорить: «А я вам говорил!» А тут всем можно это делать — как замполиты тех времён это выдерживали? Ума не приложу.

Утвердившись в своём праве указаниями из Центра, зам распечатал перечни тем, по которым командиры групп должны были воспитывать свои группы, и торжественно вызвал всех к себе в каюту. Ох и не знал он, что его коса воспитательной работы найдёт на камень управленца левого борта Борисыча, ох и не знал.

Командиры групп, потолпившись на проходной палубе восьмого отсека, получили каждый по листку и дружно отнесли их в гальюн восьмого отсека (пять шагов от каюты замполита). Замполит, сколько об него ни бился помощник со старпомом, так и не научился печатать на матричном принтере с двух сторон и экономить тем самым корабельную кассу. Он гордо барствовал, оставляя вторую сторону листа чистой: поэтому первым делом перевернув лист (привычка из девяностых), командиры групп удовлетворённо хмыкнули: вот, мол, и от зама польза случилась. Так бы листки эти и сослужили свою одностороннюю службу в военно-морском флоте, если бы Борисыч от скуки не перевернул один перед тем как хорошенько его размять.

— Ребята! — закричал Борисыч, врываясь в свою каюту (мы сидели в ней, дули в чай и ждали, когда Бори-сыч вернётся с места о раздумьях о вечном и достанет плюшки из своей сумки). — Да это же просто праздник какой-то!

И начал тыкать в нас буквами с листка.

— Э! — листок мы узнали. — А ну-ка, покажь с другой стороны!

— Да чистый, чистый, не очкуйте! Вы его читали? Что? Ну достаньте сами плюшки: видите, мне некогда!

— Да нет, чего нам его читать, это же не Донцова — никакой интриги.

— Вова, а при чём тут Донцова?

— Да так… в голову больше никто не пришёл.

— А зря вот вы такие дуболомы! Пехота, блядь, вы после этого, а никакие и не моряки! Вот же, смотрите, тут же вот, чего только нет: и оптимизм с верой в светлое будущее, и чувство долга, долг с большой буквы, перед родиной, и романтическая устремлённость, а? Каково вам, крысы трюмные? Романтическая, блядь, устремлённость! Общественная активность, вот смотрите — общественная активность есть. И этот опять, патриотизм! Вот для чего, я вас спрашиваю, коллеги, мы свергали существующий строй, чтоб опять вот это вот всё на наши головы?

— А мы свергали?

— Ну не противились же!

— Ну это да…

— Ну. Долг с большой буквы опять! Патриотизм! Так. Дайте чаю хлебнуть.

Похлебали молча пару минут.

— А хотите, я его доебу? — неожиданно предложил Борисыч. — Вот этой вот его бумажкой, до полного изнеможения чувств!

— Борисыч, да тебе-то что, у тебя же и группы-то нет!

— Ну и что! Я же командир группы? Командир группы! И откуда зам знает, что у меня её нет? Вот зуб даю, что не знает!

И это было верно, тут никто спорить не стал бы: Бори-сыч был командиром группы дистанционного управления. А по штатному расписанию группы дистанционного управления только из командиров и состояли, но зам об этом даже не догадывался, руководствуясь формальной логикой (которая на флоте мало того что не всегда работает, так иногда и вовсе сбегает с дико выпученными глазами), что если есть командир группы, то должна быть и группа, а иначе чего он тогда командир? Компенсирующих решёток и стержней аварийной защиты? Ага, пульта «Ураган» он ещё командир, вы скажите. На самом деле — да, но, по мнению зама — небывальщина.

Говорю же вам — полное отсутствие воображения и ширины мысли.

— Ну так что? — Борисыч всё ждал ответа, пока его плюшки таяли. — Доебать?

— Да чего нет-то, если да? Дело благородное!

— Учитесь тогда, салажата, у дяди майора!

Борисыч, кстати, на моей памяти был последним солдатом, который получил звание на ступень выше положенного по должности: представляете, какой авторитетный чувак был?

Идём на цыпочках к каюте зама (Борисыч уверенно топает), ждём за дверьми.

— Шу шения, тащ капитан второго ранга! Да не, пусть приоткрыта будет, жарковато тут у вас, нет? Мне так да. Вопросик у меня к вам, по делу.

— По делу? Надо же! Конечно! Задавайте!

— Вот здесь вот у вас, смотрите, я тут изучал перечень тем… Надо же, знаете, подготовиться… Личный состав — он же не то чтобы совсем, но мозг имеет, к нему с кондачка не подскочишь!

— Совершенно верный подход!

— Ну так. И вот не знаю, как вот к этой теме подступиться. Вот, смотрите, пункт восемь: «Патриотизм».

— А… ну да, есть такая тема. А что тут непонятного?

— Ну я бы сказал, что вообще ничего. Что это вообще такое?

— Патриотизм?

— Ну.

— Ну как «что такое патриотизм»?

— Ну так. Что такое патриотизм? Научите меня, серого, а я уж своих потом, так сказать, по самые помидоры.

— Ну как же вы не знаете, что такое патриотизм?

— Ну вот такой пробел у себя нашёл и прошу вас его залатать. Я же механик, что с меня взять?

— Странно даже такое слышать.

— Но тем не менее.

— Это же очевидно. Патриотизм — это любовь к родине! Всё у вас? А то мне в штаб пора по делам? — мы за стенкой понимающе закатили глаза.

— Нет, подождите, штаб не волк — в лес не убежит. Я, понимаете, спасибо маме, конечно, что не родила минёром, но страдаю от своего прагматичного склада ума, да и вообще от того, что он у меня есть. Я как сугубо примитивная душа сермяжного порядка привык, знаете, оперировать конкретными понятиями, а не вот этой вашей метафизикой или, прости меня, оспаде, философией.

— Позвольте, да где же здесь метафизика?

— Да везде. Вот мне была непонятна одна неопределённая величина, а вы мне предложили вместо одной оперировать тремя неопределёнными величинами. И что же мне теперь делать?

— Какими такими тремя?

— Ну как же какими: патриотизм, любовь и родина. Все три, я считаю, имеют довольно далёкое отношение к измеряемым величинам. Да ладно ещё я, а матрос? Матросу-то что скажу в его голубые от чистоты мозга глаза?

— Вы не знаете, что такое любовь и родина?

— А вы знаете? Ну вот что такое любовь?

— Ну как? Чувство, — в этом месте зам сделал характерное движение двумя руками в районе бёдер.

— Э…?

— Ну, вы понимаете.

— Нет, не совсем. Ну хорошо, хорошо, упростим задачу, мы же с вами люди образованные, классиков почитываем…

— Не без этого…

— … и не только марксизма-ленинизма. И, допустим, мы понимаем, что такое любовь. Допустим.

— Уже хорошо, правда?

— Нет. Как по-вашему, любовь — требует взаимности? По-моему, так — да. Я объясню, погодите шинель надевать. Вот вы мужчина видный, но даже теоретически, ну знаете, в молодости там или в ранней юности, пока прыщи ещё не прошли, любили кого безответно? Ну наверняка же было, ну хоть в детском саду? И сколько, по вашему мнению, может длиться невзаимная любовь, если у человека всё в порядке с психикой?

— А при чём тут невзаимная любовь?

— Ну при этом вот нашем деле. Родина меня… — и Борисыч сделал характерное движение двумя руками в районе бёдер. — А я её когда буду? — и опять это движение. — Я-то её люблю, вопросов нет, а вот она меня когда начнёт в ответ? Сколько ждать и рыдать по ночам в подушку?

— Как же это вас родина не любит?

— Вот и я не понимаю, как меня можно не любить… А у неё как-то получается!

— У кого — «у неё»? Вы совсем меня запутали!

— У родины, у кого же ещё! А вот мы, кстати, подошли и к этому определению. А родина — это что такое?

— Ну как что, страна наша!

— Чья ваша?

— Наша с вами. Вот вы откуда родом?

— Из Запорожья. Но какая разница: место рождения о чём говорит?

— Ну как же! О том, кто вы есть!

— А если щенок родится в конюшне, то он лошадь, по-вашему выходит? Важно же, что он пёс, правильно?

— Верно! Видите, вы и сами всё понимаете!

— Нет.

— Ну как же нет, если да. Вы же русский человек, и неважно, где вы родились.

— Блядь, ну да. Отец у меня хохол, мама — бульбашка, так какой я, если не русский? А нет, погодите, мама-то у меня из Бобруйска, отчасти я, может быть, даже и еврей, то есть точно русский тогда выходит!

Помолчали… Слышно было, как зам думает.

— Ну, в конце концов! Вы же гражданин Российской федерации!

— Нет.

— Как нет?

— Никак нет. Возмутительный факт, правда? И присяга у меня Советскому Союзу, предвосхищая ваш следующий вопрос. Да что у вас с глазами? У нас пол-экипажа таких. Мы вон даже с Овечкиным давеча в ЛДПР вступить пытались, чтоб с флота нас не выгнали, и то не удалось. Но это из-за Овечкина, я думаю, невезучий он. Помолчали…

Было слышно, как зам паникует.

— Александр Борисович! Мне сейчас в штаб срочно нужно. Простите, но я вынужден прервать нашу беседу!

— Нет, давайте на паузу поставим. Я вас ждать буду. Вы со штаба вернётесь, а я — тут как тут!

В тот день зам из штаба так и не вернулся: завалили, видимо, работой. Ближе к закату (условному, конечно, а не к трём ночи) из штаба притопал командир.

— Позови-ка мне, Эдуард, этого вашего светоча мысли, этот пытливый ум маслопупой боевой части.

— Кого это, тащ командир? Так-то и я под описание подхожу.

— Поумничай, и ты пизды получишь.

— А, так вам Борисыча позвать?

— Почему повязка дежурного грязная?

— Да я звоню же уже, тащ командир, звоню! Бори-сыч! Тебя командир в центральный! Срочно, Борисыч, беги прямо, дружище, а то меня с дежурства по кораблю сейчас снимут!

— Борисыч. Сядь-ка вот сюда, дружок. Как дела у тебя?

— Да как. Ну нормально, в общем.

— Жена?

— Ага.

— Сын?

— Вполне.

— Собака?

— Да.

— Так какого хуя?

— Какого хуя что?

— Вообще.

— Ай ну, потому что.

— Ну это понятно. Слушай, что хотел-то. Зама тут нашего в штабе встретил. Крайнего. Жаловаться на тебя изволили. Мол, издеваешься над ним.

— Я?

— Да не пучь глаза, херувим. Ты. По какой теме хоть праздник?

— Да по темам его занятий, что он командирам групп выдал на новый период обучения.

— А ты тут причём?

— Ну я же командир группы!

— Так группы-то у тебя нет.

— А зам откуда это знает?

— Справедливо. И что там в темах этих?

— Слушайте, да всё как и было, только слово КПСС вычеркнуто. Ну это ладно, прошу его объяснить мне, что такое патриотизм.

— А он?

— Про любовь к родине мне втирает.

— К чьей родине? К твоей или его?

— Ну так вот это я и пытаюсь выяснить!

— Про готовность живот свой положить на поле боя не пел тебе ещё?

— Нет, сбежал в штаб, видно, на консультацию.

— Ну ты это, держи меня в курсе событий, только смотри там, палку не перегни, а то сбежит и пришлют какого-нибудь долбоёба.

— В смысле? Ещё одного?

— Нет, в смысле, другого, непривычного. Всё, вольно, разойдись.

На следующий день зама на корабле не было, и на следующий за следующим тоже не было, но Борисыча так просто было не взять. Человек, за плечами которого не одна автономка, умеет ждать.

— Това-а-а-арищ капитан второго ранга! — раскинув руки, отлично симулировал радость Борисыч у каюты зама. — Заждался вас уже, все глаза просмотрел в горизонт!

— Да? Надо же. А что, у вас дело ко мне?

— Ну как же не дело, что вы меня прямо равнодушием своим так раните! Мы же с вами ещё беседу нашу не закончили на тему патриотизма.

— Припоминаю, как же! Ну мне сейчас некогда, давайте позже…

— Да я не помешаю, я с краюшку, — Борисыч нежно, но настойчиво просунулся за замом в каюту. — Я не задержу надолго, ну что вы — опытный, так сказать, специалист по борьбе с личным составом — на такой пустяшный вопрос мне разъяснений не дадите?

— Нет, я-то могу!

— Ну так давайте, а то у меня тоже, знаете, дела есть: стержни с ураном сами себя спиртом не протрут!

Борисыч стержни-то эти и не протирал ни разу: для этого была группа спецтрюмных, а вся матчасть Бори-сыча состояла из журнала (за который, впрочем, отвечал командир дивизиона движения) и шариковой ручки.

— Хорошо. Да. Ладно, пусть — покончим с этим!

— Вы как будто меня на дуэль сейчас вызвали. Аж мурашки по шкуре.

— На чём мы там остановились?

— На том же, на чём и начали — что же такое этот самый ваш патриотизм?

— Ну это же просто, ну!

— Наверняка.

— Вы же классику читаете, да?

— Да, но давайте не будем, а то я, знаете, боюсь, что классики-то как раз категорически против этого вот самого патриотизма.

— Ну как же, а вот «Как закалялась сталь»?

— Нет, ну давайте уж про классику, раз начали, в мировом, так сказать, масштабе. Чехова, например.

— Да что Чехова — он же гуманист!

— Ну да… какой тут патриотизм при гуманизме? В жопу гуманизм! Давайте что-нибудь про войну, убийство и кровищу!

— Давайте. Что там у нас? А-а-а-а, так, ну вот «Войну и мир» возьмём…

— Зачем?

— Ну там же как родину защищать надо от врагов? Как родина важнее всего, её интересы!

— Где? Там, помнится мне, что ямочка на подбородке французика помешала герою его зарубить в бою. Ямочка на подбородке, согласно Толстому, бьёт родину в миг. Давайте, может, Булгакова?

— Да! Конечно! Давайте Булгакова!

— Что мы из него дадим?

— Ну вот что?

— Ну вот «Белую гвардию» давайте. Ну не морщитесь, я понимаю, но тем не менее.

— Хорошо, вот «Белую гвардию» вы читали?

— А как же, а вы?

— А что я?

— А вы читали?

— Конечно!

— Странно тогда, что вы согласились взять её для примера — там же, на поле боя Бог говорит, что для него все павшие равны и нет для него правых и виноватых…

— Слушайте, перестаньте надо мной издеваться! Вы всё прекрасно понимаете, бля! Патриотизм, бля, это труд упорный на благо, бля, родины! Родина сказала, бля, вперёд, и мы — вперёд! Мы, на хуй, в землю зубами, окопы рыть, ногтями, бля, сука, в бой и все как один умрём за это! Мы, бля, надо — в поля, надо — на сенокос, надо — руками кишки заправлять будем, надо угля — бросаем, бля, всё и даём угля! Надо, сука, голодать, так мы сухарь в зубы — и на врага!!! И чтоб ни пяди, на, родной земли, до последнего патрона! А потом, бля, в штыки! Ленточки в зубы, бля, и вперёд! Когтями в землю! Сука! Космос, сука? Даёшь, блядь! Океаны покорить — подать сюда океаны! Готовы, на хуй! Льды? Хули нам льды, бля! Мы же готовы! Мы же патриоты! Мы, если надо — терпим, бля!

Зубы, бля, стиснем и сквозь метель, пурге назло, в снегу по горло! Да хоть в говне, бля! Да мы, за наше Отечество! Всех! В труху! На благо трудового народа, бля! За родину! Будьте готовы! А мы что? Мы, бля, всегда готовы — нам только направление показать, и мы там! Лишь бы не было войны! Берёзки чтоб наши в полях и стога сена, на хуй! Луга заливные! Кони, сука, скачут в рассвет пастись, а мы спиной ко всему этому — нам не до красот! Мы — на рубежах! Что бабы, наши, сука, дети! Дети! Бля, что непонятного?

— А после вот всей этой прелести, которую вы вот сейчас описали, кто останется-то?

— Где?

— В родине. Вот все патриоты сгинут в шахтах, в боях, хуй с ним, в космосе, а в родине-то кто тогда останется? Приспособленцы и замполиты, получается? Да и какой у нас сейчас враг? Нет врага-то.

— Как нет, а Америка!

— Так друзья наши до гроба, презик наш так говорит.

— Сегодня — друзья, а завтра — нож в спину вставят!

— Кому?

— Нам!

— На хуя?

— Да мне откуда знать!!! Александр Борисович! Да вы надо мной издеваетесь ведь!

— Да отчего же издеваюсь? Я же просто понять хочу.

— Что? Что вы хотите понять?

— Что такое патриотизм в нашем конкретном случае.

— А-а-а-а-а-а!!!

И зам, схватив в охапку шинель с шапкой, выбежал вон с корабля.

Вечерело. А ночью с неожиданной проверкой нагрянул командир и прям с ходу накрыл нас с Борисычем курящими на мостике (запрещено в базе), с чашками кофе (разрешено) и после сауны (запрещено в базе после одного случая, когда в другой дивизии сауну спалили). Верхний вахтенный, сука, проспал.

— Ага. Попались голубки!

— Здравия желаем, тащ командир! Так точно! Попались — нелепо отрицать!

— Ну всё, оторвусь сейчас на вас по полной!

— Так точно! А можно докурим хоть, а, тащ командир? Ну, чтоб так сказать, перед справедливой карой и не за две тяжки хоть!

— Ну докуривайте, ладно. Что тут у вас — кофе? У кого чашка чище? Дай хлебнуть. Борисыч, что там зам весь трясётся, когда про тебя рассказывает?

— Не могу знать, тащ командир! Считаю, что из-за своей низкой профессиональной пригодности!

— Умный ты сильно, да?

— Ну не то, чтоб прямо, но и не дурак же, согласитесь?

— А вот и проверим. Послезавтра собрание по поводу начала нового периода обучения — сделаешь офицерам доклад на тему патриотизма. И я заодно послушаю — мне тоже интересно. Ну, докурили? Пошли журналы проверять и вахту.

На собрании офицеров в белых рубашках было двое: зам и Борисыч, но Борисыч был красивше, потому что подстригся, надел новенькие погоны и даже причесал усы. Заслушали доклады, доложили планы, взяли обязательства, торжественно пообещали, попрели (в смысле, провели прения).

— А теперь, — объявил командир, — заслушаем доклад Александра Борисыча на тему «Патриотизм», да на этом и закончим. Александр Борисыч, к барьеру!

— Товарищ командир! Товарищи офицеры! — начал Борисыч. — Позвольте мне в стихах?

— Просим! Просим! — захлопали все в ладоши.

Борисыч откашлялся. Достал из нагрудного кармана листок (тот самый — мелко исписанный с другой, ранее чистой, стороны), долго его расправлял и покашливал, прочищая горло.

— Итак. Стихи.

Пронёс «беломорину» мимо рта, Чуть не захлебнулся щами.

В сердце колотится хуета, Спать не даёт ночами.

У доктора на пол средь бела дня

Вылил стакан «шила», Нет, не хуйня, совсем не хуйня, Чую, меня накрыла!

И тут проскочила искра в мозгу, Ёбнуло, как при взрыве:

Я, блядь, физически не могу

От Родины быть в отрыве!

Бандиты её на куски рвут, И президент-отморозок, А мне и психически жопа тут

Вдали от родных берёзок, А я, блядь, подводник-специалист, Лучший во всём флоте!

Я взял карандаш и бумаги лист, Чистый на обороте, И написал на нём этот стих

Про родину и про «шило»,

Про то, что без них я — слабак и псих.

И вроде как отпустило.

И по хуй, что сижу без рубля, А вместо жены — работа, Зато я, бля, офицер корабля

Российского, бля, флота, Готовый уйти в боевой поход, Российский подводный витязь, Патологический патриот!

И всё. Пиздец. Отъебитесь.

— Капитан третьего ранга Голубенко доклад окончил!

— Вопросы будут к докладчику? — поинтересовался командир.

— Как Аллах по душе босиком походил! Какие тут вопросы, — сразу отрезал все вопросы механик.

Так и осталось непонятным, усвоил ли замполит, что такое патриотизм или нет: если встретите там, где среди берёз кони скачут в закат пастись, спросите, ладно? А Борисыч умер уже — тромб. Сейчас там на небе читает, небось, и улыбается — вспоминает. И мы вот, Борисыч, видишь, вспоминаем. Светлая тебе память, дружище, и не скучай: скоро (а с точки зрения Вечности вообще всё скоро) увидимся. Займи там нам места пока в Вальхалле поближе к блюду с мясом и кувшинам.

Красота, компрессор, компенсация

Как мы с вами уже разбирали на основе недюжинных познаний мировой литературы, всё сущее стремится обрести форму и как можно быстрее достигнуть высшего её состояния — красоты. А вот что делать дальше этой самой красоте, когда она посмотрит вокруг и подумает: мать твою, куда я попала, да тут же сплошные опасности, как ни плюнь! Да как это нет? Да вот же — просто гроздьями: природные катаклизмы, агрессивная среда обитания, хищники, охотники, учёные и трюмные матросы из Киргизии; и это лишь малый перечень поджидающих красоту опасностей в нашем мире. И что делать этой самой красоте, ежели она хочет выжить, а не просто мелькнуть шальной звездой на горизонте? Мировая литература как-то стыдливо замалчивает этот вопрос, но мы-то с вами знаем, что надо делать — защищаться. И красота, конечно, не опускает лапки в беспомощном пессимизме, а берётся за дело засучив рукава. Маскировочная окраска, устрашающий вид, угрожающие формы, броня… и вот уже почти от всего защищены изящные создания — почти от всего, кроме учёных и трюмных матросов.

— А вас, Михаил, я попрошу остаться! — закончил командир очередной утренний сбор командиров боевых частей и дивизионов.

— Слушай, — продолжил он, когда все разошлись, — а ты не в курсе, отчего интендант вьётся вокруг меня с трагическим лицом и сыплет мне на следы театральные вздохи?

— А почему вы думаете, что я в курсе?

— Потому что я у помощника спросил, у старпома спросил, следующий на очереди комдив три у меня. Логика это называется.

— Надо же, прямо как в кино про Шерлока Холмса попал. Ну да, знаю. Наверняка даже.

— Докладывай.

— В общем, продукты у него в правой провизионке вот-вот испортятся, а вам жаловаться напрямую не хочет, чтоб я на него не обиделся, вот и устраивает представление в надежде на вашу чуткость.

— Надо же, какой я чуткий! Вроде мелочь, а приятно! Ну иди! А, нет! Постой! Я же не разобрался ещё, тьфу ты, совсем размякну скоро! Давай, докладывай дальше.

— Холодилка сломалась, тащ командир, чиним изо всех сил!

— Так вы вручную её, чтоб продукты не портились, а как продукты доедим, так и чините потом, а пока — вручную, ну потерпите же?

— В смысле? Я не совсем сейчас понял.

— Ну там же автоматика сломалась? Я же всё время… вы же тут жужжите постоянно, так я нахватался уже, по верхам. Сам скоро во всём этом разбираться начну. Хотя на чорта оно мне?

— А, так нет, мы уж давно вручную, автоматика там … эээ… ну лет семь уже как не работает. Сейчас компрессор полетел, а ЗиПа на него нет на борту. Дали заявку в дивизию, но это же когда их дождешься, сами понимаете.

— Понимаю, да. Слушай, ну а договориться там, с другого борта… того?

— Тащ командир, ну так это же…

— Я знаю, что это — это. Ну так что, не сможешь, что ли?

— Конечно смогу. Да я вообще не об этом, я в том смысле, что валюта нужна. Компенсация, как бы, морального вреда.

— А, вот ты про что! Я уж подумал, воровать стесняешься! Будет тебе валюта, я старпому дам указания! Занимайся!

— Ну сейчас, как вы уйдёте, так я и займусь сразу.

— …?

— Типа вы не в курсе, если что. А так свидетелем же пойдёте, я же не могу командира своего подставлять, а следствию врать потом и непонятно ещё — смогу или нет.

— Доложишь потом. Штирлиц.

— Есть!

«Так, — подумал Миша, когда остался в центральном почти один (дежурный по кораблю был из штурманов: в терминологии неизбежно запутается и ничего потом не вспомнит, а трюмный на «Молибдене» из своих и всё равно пойдёт в подельники), — ну, по традиции, начнём с двести второй!»

— Алло! — ответила двести вторая незнакомым (а значит, кто-то из молодых) голосом.

— Алло? Что за разгул демократии с признаками анархического бунта на недавно боевом корабле, я не понял? Представляться не учили?

— Прошу прощения! Помощник дежурного по кораблю, мичман Такой-то!

— То-то же. Комдив-три на борту?

— Так точно!

— К телефону.

— Есть!

— Ох, не дадут очей сомкнуть самому опытному командиру дивизиона в дивизии…

— Андрей, это я, Миша, не запрягайся!

— А, Миша! Ну здорово, Миша, что надо?

— А чего сразу что надо-то? Может, я так позвонил, как дела твои узнать?

— Ага, может, и так. Нормально мои дела, вчера в отдел кадров ходил и проверял — подшиваются. Ну так что?

— Компрессор ухэпэшный есть?

— Есть.

— Дашь?

— Дам.

— Ну так это… я пришлю бойцов?

— Ну так присылай.

— Подожди (Миша заподозрил неладное). А рабочий компрессор? Есть?

— Не, рабочего нет. Только два мёртвых.

— Так… а чего ты?

— А чего я? Какой вопрос — такой и ответ. Ты же про рабочие не спрашивал.

— Ну ладно, отбой тогда!

— Быстро же у тебя интерес к моим делам пропал!

— Сначала дело, амиго! Развлечения — потом!

Следующей в очереди на донорство органов стояла тринадцатая: в море на ней ходили не так давно и была она ещё в довольно свежем состоянии, но будущее её было так же ясно, как теория квантовой связанности на примере носков — корабль отстоя.

— Алло, Петрович? Это Миша! Ваш этот, на котором всё держится, на борту?

— Тут, да. Позвать?

— Михаил? За что мне судьба дарит удовольствие вас слышать?

— Толик, слушай, у тебя компрессоры ухэпэшные есть же?

— Есть.

— А рабочие?

— Один.

— Мне нужен. Срочно!

— Ну братан, нужен, значит нужен, ёпта! Три.

— Уася, да ты опух там, штоле, три?

— Да чего сразу? Это же компрессор целый, а не гайка!

— Значит так, слушай сюда: один ты мне должен, так?

— Я думал, ты забыл!

— Нет.

— А мог бы!

— Но нет. Дальше. Мы с тобой друзья? Друзья. Поэтому — ещё минус один.

— Да ты меня в минуса сейчас загонишь!

— Да не, хотя мог бы.

— Один?

— Целый.

— Сука, шкуру с меня живьём снимаешь!

— Ну так договорились, или мне на семнадцатую звонить?

— Ладно — идите, кровопийцы! Когда придёте?

— Ну час-два, соберу нукеров своих и придём.

— Жду!

— Говорил командир, да, — старпом от бумаг даже головы не поднял, — сколько надо?

— Э… два!

— Два? Ничосе! — старпом даже ручку бросил. — Два литра шила? За сраный компрессор вот такусенького размера?

— Вы, можно подумать, знаете, какусенького он размера!

— Догадываюсь — не первый раз замужем. Но два! По мне, так многовато!

— Вообще, три сначала было! Это я литр сторговал, потому что они мне должны! Так что два! А! Нет же: выходит два и литр вы мне теперь должны будете!

Старпом аж головой потряс от такой наглости:

— А с чего, неловко даже спрашивать, мы так обнаглели?

— А с того, что ухэпэшка стоит, продукты портятся, а компрессор сам себя на тринадцатой не открутит, сюда сам себя не принесёт, а потом тут сломанный не открутит и на тринадцатую не поставит.

— И?

— И продукты испортятся?

— И?

— Ну и… вот.

— То есть ты меня сейчас шантажируешь тем, что мне тебе придётся взыскание выписывать? Так, что ли?

— Ну и ладно. Мало ли, я подумал — вы сильно заняты и пронесёт.

— Давай тару. Пронесун. Два, так уж и быть.

Трюмные матросы во главе со сверхсрочником Пашей уже толкались в «Приливе» и дружно курили.

— Да когда же вы накуритесь уже, а? — Миша сам не курил и, сколько ему ни предлагали, учиться отказывался. — Паша, инструменты взяли?

— Так точно!

— Верёвку?

— Да зачем, тащ, талью ихней через погрузочный вынимем!

— Паша. Я же сказал, взять с собой верёвку, и какая тебе, блядь такая, разница, зачем? Может, я тебя повешу уже, заебал ты меня до такой степени!

— А чего я-то?

— А чего и не ты-то? Давай бери верёвку и догоняй. Остальные — за мной!

А Паша, расскажу вам, пока наши герои идут до соседнего пирса, уникальный был боец. Такое складывалось ощущение, что он уже родился уставшим от работы и лень была его обычным равновесным состоянием души. Но при этом, а скорее, из-за этого, всю поручаемую ему работу выполнял наиболее эффективно, быстро и одной только смекалкой. Золотой практически был боец, хоть и распиздяй редкостный.

Третий комдив тринадцатой ждал на пирсе.

— Э, а взамен где компрессор сломленный?

— Толик, да я твой поставлю сначала, а к вечеру мы тебе свой притащим.

— Точно?

— Сочно. Пошли уже — а то мои вон за сигаретами опять тянутся, устали от перехода, тут же вон метров двести целых. Э! Отставить перекур! В трюм седьмого шагом марш!

Компрессор скрутили быстро: да чего там скручивать? Даже со всей своей бронёй он представлял собой бочонок с покатыми бочками, верхом и низом, примерно по колено ростом и шириной в охват одного длиннорукого человека, но, сука, тяжёлый.

И только потащили его из трюма, как командир тринадцатой злым голосом приказал всей вахте собраться в центральном посту.

— Толик, а что-то папа у вас злой сегодня, да?

— Что-то да. Так, бойцы, сидеть в трюме и не высовываться, а мы, Миша, пошли-ка в разведку сходим.

Притаившись на трапике девятнадцатого отсека, Миша с Толиком узнали, что командир тринадцатой не просто злой, а пылает праведным гневом по поводу наплевательского отношения к вопросу сохранения социалистической собственности. Отпылав, командир потребовал категорически усилить, углубить, расширить и укрепить основную задачу крейсера отстоя, а именно сохранность вверенной матчасти. И чтоб, блядь, ни один болт, ни одна, сука, прокладка! А то приняли тут моду! И церемониться он больше не собирается — если что, то детскую присказку про глаз и жопу он реализует самым непосредственным образом, и это в профилактических целях, а в качестве наказания, не дай бох кого словит, то лучше им и вовсе не знать!

— Слушай, — прошептал Толик, — думаю погрузочный сейчас открывать не стоит.

— Абсолютно с вами согласен, коллега! Понесём через рубочный — так меньше шума будет.

— Потом на чай ко мне, пусть там твои сами несут.

— Ну Толя…

— Ну Миша…

— Ну ладно.

Влезть в люк вдвоём с компрессором не получалось — решили поднимать сверху верёвкой.

— Паша. Что это?

— Михал Юрич, ну как. Верёвка. Вы же сами приказывали.

— Это — верёвка? Паша, у шиншиллы хуй толще, чем этот шнурок!

— Михал Юрич! Лично плёл! Она, вы не смотрите, что с виду, а так на ней весь этот пароход утащить можно!

— Паша, блядь…

— Михал Юрич…

Компрессор опутали и обвязали, но в люк поддерживать его сажать никого не стали (техника безопасности называется), а тянули сверху втроём (больше вокруг люка не вмещалось). Миша стоял внизу, сбоку от люка, и молился (блядьсукасукасукаблядьблядьблядьнупожалуйста) — компрессор вылезал из нутра рывками, бумкаясь то о трап, то о манометры, то о стенки люка. И главное, думал Миша, чтоб, когда эта ебучая верёвка порвётся и компрессор жахнется на палубу, он палубу эту не пробил, потому как ровно под люком и сидел сейчас командир. И ладно ещё, что все в центральном обосрутся от звука упавшего с восьми метров на железную палубу железного компрессора весом с молодого телёнка… Но убить командира, распекающего вахту за попустительство к воровству ворованным компрессором в процессе воровства — ну форменный же моветон. Но пронесло (наверняка из-за правильной молитвы), и компрессор глухо и тихонько стукнул на рыбины вокруг рубочного. Облегчение быстро вытолкало Мишу следом.

— Так! Ну-ка, сигареты убрали! И бегом на корабль! Паша, головой отвечаешь! Донести аккуратно и поставить! Я сейчас рассчитаюсь и приду! И смотрите у меня!

Чай пили недолго: так, по стакану хлопнули ну и разговоров поразговаривали на полчаса, может; до серьёзных тем даже не дошли — компрессор взывал к Мише и требовал его присутствия при своей замене.

— Ну постой со мной на мосту, пока я дуну, — согласился Толик, что Мише уже и правда пора.

— Вот зачем вы курите, понять не могу? — с мостика открывался красивый вид на почти чёрную гладь воды, заснеженные сопки, блестевшие, словно кристаллы, на первом солнце, дымку мороза где-то вдали, мелкие отсюда фигурки верхних вахтенных в тулупах и чёткую борозду в снегу от трапа тринадцатой до соседнего пирса. — Воздух-то какой, а? Прямо стаканами черпай и пей!

— Вот поэтому через фильтр и дышу — боюсь отравиться! А что у тебя с лицом, Миша?

— А эта борозда в снегу была?

— Нет, это абсолютно незнакомая мне борозда. Интересно, откуда она взялась?

— Вот ушлёпки, а? Ну ты посмотри на них, а! Ну бля…

— Ушлёпки, да. А что за ушлёпки?

— Да они компрессор на верёвке так и потащили, Толя! Ну ты подумай! Компрессор! На верёвке! По снегу! Ладно, я побежал, пока они так прямо не включили, скоты ленивые!

Из рубочного зазвучал по нарастающей голос командира тринадцатой.

— Плохая идея, Миша! Пошли в приливе затаимся пока, а то порвёт же нас сейчас!

Затаились за контейнерами с плотиками — в тёмном «Приливе» было их почти и не видать. Командир был вначале даже довольно спокоен — видимо не мог поверить в то, что видит. А после того, как поверил, было страшновато даже за контейнерами с плотиками — дня два после этого чайки в Нерпичью не залетали, и Эйч Пи Бакстер до сих пор не знает, но ему крупно повезло тогда, что на гастролях он рядом не находился. Искали бегали и комдива три, да не нашли — кто догадается целого майора искать спрятанным куда не то что Макар, но и жена его, Марья, телят не гоняла? Решили, что в штаб ушёл: это и спасло тогда его глаз.

Миша нервничал — больше за компрессор, который сейчас, даже не отряхнув толком от снега, ставят, подсоединяют, и вот-вот включат, и начнут бороться за живучесть, а ему придётся заново повторять всю эту операцию, но уже на семнадцатой. Едва дождавшись, пока крики командира тринадцатой утихнут за ПРК, Миша стартанул на свой корабль.

На борту, отмахнувшись от что-то спрашивавшего старпома и не раздеваясь, Миша нырнул в трюм, крича на ходу «Стоять! Ничего не делать! Всем замереть!»

И точно — компрессор уже стоял на месте и был готов к запуску, а точнее будет сказать, к неминуемой своей гибели.

— Так, — Миша потёр лоб. — Я не буду спрашивать, почему вы такой сложный и хрупкий с точек зрения теории электротехники и термодинамики предмет тащили по снегу волоком. Я понимаю, да. Да. Но вы его просушили хотя бы? Клеммы, патрубки почистили и освободили от влаги?

Трюмные дружно молчали и переглядывались — искали виноватого.

— Всё ясно. Хорошо, хорошо, я понял. Снять, разобрать, почистить, вот тут, тут и тут протереть шилом, просушить и потом позвать меня. Всё мне показать и ставить подключать. Вопросы?

— А этот? — и Паша пнул труп предыдущего компрессора.

— А этот потом, после пуска нового, отнести на тринадцатую и прикрутить на место.

Утро встречало свежестью жёваной промокашки, и кто бы ожидал (после вчерашнего солнца и синего неба отсюда и до Норвегии) такой чуткости погоды к Мишиному настроению? Почти всю ночь не спав (пока ставили, пока запускали, пока настраивали работу), Миша был хмур, серьёзен, задумчив и готов поддаться кенопсии, как никогда раньше.

«Ну ничего, — думал Миша глядя с высоты ракетной палубы ТК-20 на жалкие остатки дивизии, тянувшиеся на подъём флага, — пройдёт. Высплюсь сейчас и пройдёт, всегда же проходит».

— Михаил! — крикнул с пирса командир, — что хмурый, как утро тридцать седьмого?

— Поспать бы, тащ командир!

— Поспать? Сон для слабых духом! Ну ладно, поспи, пока ко мне идти будешь, чего уж там!

— Что с провизией? — спросил командир спустившегося к нему Мишу.

— Нормально. Поменяли вчера компрессор, запустили, всё…

И тут с соседнего пирса заревело. Бродячие собаки, поджав хвосты, убежали узнавать, куда вчера делись чайки. Солнце, начавшее было выглядывать из-за туч, испуганно шмыгнуло обратно и по воде обязательно пошла бы рябь, но и так рябило.

— Вот! — поднял командир палец вверх. — Вот что я называю командирским голосом!

Обзор заслоняла семнадцатая, стоявшая с другой стороны пирса, и командир поднялся на её палубу.

— Гена! — заорал он оттуда. — Не рановато ли?

— Что не рановато? — заорал ему в ответ командир тринадцатой.

— Гон у тебя начался не рановато ли? Февраль же, — чернила, слёзы, а ты трубишь, как иерихонский свисток!

— Саша! Ты лучше отвернись! Сейчас здесь будет кровь и внутренние органы по всему пирсу! Боюсь травмировать твою нежную психику!

— Гена! Успокойся! Расскажи другу, что случилось! Легче станет! А другу любопытно!

— Саша! Ты не поверишь! Вчера только всех распёк за попустительство к расхищению железа! Выхожу! А! С моего корабля! Прямо пока я распекал, утащили что-то!

— Наглецы! — посочувствовал командир и мельком глянул на Мишу (Миша пожал плечами, мол, а я вам что говорил). — Надо было стрелять на поражение, Гена!

— Не успел, Саша! Только борозду от моего корабля к твоему пирсу и увидел!

— Так чего вчера не орал, а до сегодня терпел?

— Я не терпел, Саша, я мало того что орал, так и пиздюлей вчера наотвешивал! А сегодня! Прихожу на корабль! И что ты себе думаешь?

— Теряюсь в догадках!

— Вторая! Саша! Вторая! Блядь, вторая борозда от моего корабля к твоему пирсу! Ты можешь себе такое представить? А! Что? Что я не так делаю?

Командир обернулся к Мише. «Это мы наш, сломанный, к ним оттащили и поставили, чтоб у них по наличию всё совпадало», — прошептал Миша, командир кивнул.

— Гена! Слушай, что скажу тебе! Вторая борозда — это не от тебя тащили, а тебе обратно вернули! Не рви нервы, дружище!

— Саша!

— Морской закон, Гена! Кто последний — тот и папа! А я и на твоей в море последним ходил, и на своей сейчас последним остался!

— Саша! Ну как же так! Ну нужно же было! Я не знаю! Ну хотя бы! Ну хоть как-то!

Командир опять повернулся к Мише. Миша сделал глаза: «Не, ну тащ командир, ну как вы могли такое подумать? Всё отдал — до капли».

— Обижаешь, Гена! «Хотя бы» занесли вчера и отдали всё до капли! Ты куда побежал? Гена! Гена, заходи потом ко мне — чаю выпьем! У меня плюшки, Гена!

— А я, малыш? А как же я? — с рубки семнадцатой свешивался её командир, с интересом наблюдавшей за развитием всей этой драматической сцены.

— А ты тут при чём?

— Что значит при чём? На тринадцатой когда закончится, вы к кому ходить станете? Это раз. С чьей палубы ты сейчас, Саша, ведёшь переговоры? Это два. Ну так я собираюсь?

— Ну собирайся, сирота. На десять тридцать накрываю и этого (командир кивнул в сторону тринадцатой) предупреди — ждать не будем!

— Миша, — командир, спустившись на пирс, взял Мишу под локоток, — ну надо же было осторожнее как-то… Я не знаю… Не так нагло.

— Тащ командир… понимаете… как бы вам объяснить… я сам… я же… они же… им же… ну понимаете, их же даже законы электричества не останавливают, понимаете? Даже то не останавливает, что это не снаряд от гаубицы, а компрессор! Компрессор — это же… как бы вам объяснить? Это же испаритель, это же конденсатор… Двигатель, в конце концов! Это же красота инженерной мысли на службе у нас, простых людей! А им лишь бы не устать! Хорошо, что не за аквариумом пошли!

— Красота, говоришь? Да у вас же, у механиков, даже электроны — это не частицы, а металлические шарики; вы же в случае чего ими вместо патронов стрелять должны, ну мало ли, а всё туда же — красота! Вот же сила природы, ты подумай, — всё тянет к прекрасному свои мазутные лапки, даже трюмные. Красота. Паша стадом руководил? Передай, что у него один час и сорок пять минут на сбегать в посёлок и принести мне плюшки, которыми я командарму тринадцатой компенсировать буду.

— И по снегу их не волочь! — крикнул уже вслед. — В руках пусть несёт! Дежурный! Дежурный, где солнце? А кто виноват? Корней Иванович? Включить обратно!

При чём тут (возможно, подумает въедливый читатель лирического склада ума, который ещё помнит начало рассказа) красота вообще? А пусть посмотрит схему компрессора, а потом, на голубом глазу, повторит этот вопрос любому механику. Или, ладно, если страшно, то пусть просто оглянется вокруг — красота, она же везде, и как она может быть хоть где-то ни при чём? Вот то-то и оно.

Белая кость

В тот раз всё произошло так, как планировалось, а именно — абсолютно случайно. И пусть фраза эта отдаёт некоторой оксюморонщиной, но отнюдь таковой не является. Сколько уж копий переломано по поводу того, случайны ли случайности или нет, что никакой охоты погружаться в это метафорическое болото во мне нет. Замечу только, что к случайностям всё-таки надо быть готовым…

Герой сегодняшней истории, Витя, был высок, худ, хорошо сложен от макушки до пяток, здорового цвета в лице и тяготился провинциальной жизнью российского подводника. Ну как, многие тяготились, но Витя был один из немногих, которые не считали необходимым это скрывать. Посудите сами: ты морской офицер, весь такой образованный, довольно воспитанный, суровый как норд-норд-вест и одеваешься в основном во всё чёрное с золотым (ну ладно, жёлтым, но он как бы золотой). Ну кто белая кость, если не ты? Лётчики, что ли? И при всём этом внешнем великолепии тебе некому небрежно скинуть свою шинель и подать фуражку с перчатками и кашне, чтоб убрали, при входе в высший свет. Да чего уж там — и высшего света тоже нет, и войти, стало быть, некуда. А вокруг все такие же, как ты. Ну не ксерокопии, конечно, размер-то разный, но вы поняли, к чему я клоню.

Будь она неладна, эта Красная Армия, одним словом, вместе со своим Рабоче-Крестьянским Красным Флотом: лакеев и денщиков зачем-то отменили, высшего света нет, хруст французской булки только в песне… И, как будто этого мало, хотя и уже хоть стреляйся от тоски, какой-нибудь старпом ещё орёт на тебя, прямо вот во весь свой рот:

— Стрельников! Почему, блядь? Почему, я вас спрашиваю, говно в трюме? Я кому приказывал убрать? А? А! Я что тут, зря все свои молодые годы сложил на этом железе, чтоб по два раза повторять приказание про говно? Меня что, для этого мама в муках выносила и родила, чтоб я за говном в вашем трюме следил ежедневно? Или всё-таки, на секундочку, для великих свершений?

И Витя трёт височки, потому как голова побаливает от вчерашнего: после очередной неудачной попытки найти высший свет в Заозёрске пришлось опять идти в «Северное Сияние» (вот бы Север так сиял, как тот ресторан, так давно бы уж лопнул). И там что: шинель в гардероб самому нести, а потом ковыряться в салате, обильно запивая водкой (потому что нельзя всухомятку съесть столько майонеза), и грозно смотреть на незнакомого офицера по поводу какой-то незнакомой дамы, а чуть позже пить водку с этим офицером и в обнимку рассказывать ему о своих походах и выслушивать рассказы о его, при этом дружно отмахиваясь от изумлённой дамы (Зина, ну пойди сама потанцуй, ну ты же видишь, мы говорим, ну); а потом чуть не до драки спорить с Володей, который уже перестал быть незнакомым офицером, а стал Володей из одиннадцатой дивизии, о том, кто же из них благороднее и кто имеет на этом основании право уступить другому провожать эту даму, которая хоть уже и известно, что Зина, но она по-прежнему незнакомая дама, а тут два брата; и что, брат брату не уступит даму проводить до парадной? И дама давно уже ушла, наверняка поражённая такой степенью благородства, но наплевав на свою личную жизнь и возможность её сегодня хоть как-то устроить, а двум братьям разойтись без консенсуса нельзя же, правильно? Правильно. И поэтому что: поэтому ещё графинчик и два салата. А лимоны есть? Ну неси и лимон. У кого хочешь голова болеть будет, не то что у тонкой Витиной натуры.

— Абсолютно справедливое замечание, немедленно уберу говно и доложу вам лично.

— Что ты там жуёшь слова, Стрельников? Разделяй члены при разговоре!

— Так точно, говорю!

— Что так точно?

— Для великих, говорю, свершений, а говно — это так, метафизика по пути на ботинок прилипла! Прошу разрешения немедленно убрать!

— Немедленно убрать! И доложить! Лично! Мне! Свободен.

В каюте хорошо — тихо и полутемно. Можно сесть на диванчик, вот так затылок приложить к его спинке и глазки прикрыть. Диавол с ним, с высшим обществом, хоть покоя бы. Хоть бы вот сегодня.

— Чаю не желаете, барин? — в каюту заглянул старшина команды, старший мичман Федя. Федя знал о слабости своего командира к аристократической составляющей офицерского быта прошлого века и потакал. Не то чтобы ради корысти, а издеваясь, хотя и не с целью унизить, а от большого уважения: Витя ведь мало ли что вздыхал о канделябрах, балах и пенсне на цепочке (непременно как у Чехова), но в бою за исправность матчасти был грамотен, спор и незаменим — засучивал рукава по плечи и вперёд, только пятки из трюма торчали, да булькали руки в мазуте, и дружно звенели гаечные ключи: то есть чётко разделял, где он изнеженный барин, а где слесарь-сантехник с высшим образованием и полным отсутствием брезгливости. Единство и борьба противоположностей называется, если вы уже подзабыли

— Ах, это вы, Фёдор? Право, так бестактно врываетесь в каюту. Ну, а что там у вас нонче за чай? Индийский хоть?

— Не могу знать, ваше высокородь! «Принцессой Гитой» называется, а уж откудова она, эта самая Гита, сестра ли той самой Зиты, или из Пакистана, то тайной накрыто!

— Покрыто, Фёдор. Правильно говорить «покрыто».

— Как будто это что-то меняет.

— Да, правда — ничего в вас поменять уже невозможно! Подавайте вашу Гиту, так уж и быть!

— Ну чего старпом звал? — Федя присел на стульчик, скинул тапочки и, довольно жмурясь, вытянул ноги на диван. Пока гранулы какого-то вещества (судя по надписи на пачке — чая) плавали и набухали в стаканах, можно было и новости разузнать.

— Фёдор, а ты не попутал ли, случаем, рамсы? Куда ты кривули свои на мой диван сложил?

— Да не жалко тебе старых ноженек своего подчинённого, что ли? Ну пусть отдохнут.

— Да глаза у меня заслезились, вишь, от карасей твоих! Тапки обратно надень хоть!

— Витя, вот ты взрослый уже почти человек, капитан-лейтенант, а всё от шуточек своих курсантских не отцепишься! Так что там старпом?

— Да что там старпом… Убедительно доказал мне, что я — говно, потому что у меня в трюме говно, и оно так долго там живёт, что он с ним скоро здороваться уже начнёт. А со мной, наоборот, перестанет.

— Витя, ну мы завтра закончим там всё менять и уберём. Ну вытекает, понимаешь? Тонну ветоши уже израсходовали, на пять лет вперёд свой лимит выбрали, а как ты потом по трюму убирать всё это будешь? Ну мы и подкладываем помаленьку, но совсем убрать, так ещё хуже потом будет.

— А чего не сегодня закончим?

— А прокладки только завтра привезут. Ну объясни старпому.

— Да объяснял, но завтра смотр же этого ебучего флотского порядка, и старпом в положение входить отказывается.

— А что за смотр?

— Ну как. Праздник же, типа командир дивизии нам новые традиции прививает.

— Как в прошлом году?

— Именно как в нём, да.

А дело происходило накануне 23 февраля, и в прошлом году новый командир дивизии, устав от повального равнодушия подводников к желанию выиграть традиционный смотр строя и песни флотилии, решил повысить их соревновательный дух. В общем, устроить 22 февраля смотр флотского порядка на кораблях и потом, комплексно, выставлять оценку и назвать лучшие экипажи по подготовке и проведению праздника и, может быть, даже выдавать какие-то грамоты.

И как это должно было повысить дух? Ну смотрите: загодя, числа двадцатого, объявляется большая приборка. Двадцать второго, с утра, командир дивизии начинает обходить корабли и делает это таким образом: заходя на корабль, надевает белые перчатки и с восьмого отсека в корму, а потом по кругу до центрального обходит все палубы, включая трюма, и всё там трогает и любовно поглаживает. В центральном смотрит на перчатки. Если они остались довольно белого цвета, то выставляет кораблю оценку «удовлетворительно» (почему же не «хорошо» или «отлично» — спросите вы… а потому, что оценка «хорошо» выставляется на флоте в основном только посмертно, а оценки «отлично» достойны только адмиралы Макаров, Нахимов и Корнилов). Если перчатки посерели, то оценка «неудовлетворительно». А если почернели, то большая приборка объявляется вновь. Продолжается это до позднего вечера, а утром двадцать третьего все свободные от вахты идут строиться, ждать, ходить в ногу и петь, что затягивается глубоко за обед. А потом уже всё: все свободны, завтра к подъёму флага попрошу не опаздывать! И вот как ещё можно заполучить праздничное настроение, если не заебавшись вусмерть накануне, а тут, наконец, почувствовал, что от тебя все отстали до завтрашнего подъёма флага? Но как это всё должно было повысить дух — для меня до сих пор загадка.

— Может пронесёт, Витя? Или убираться?

— Мы не можем ждать милостей от природы, а тем более покоряться её капризам! Может, пронесёт, а может, и нет, но убираться не будем! Будем что-то придумывать! Слушай, ну и говно же этот твой чай!

А потом случилось как обычно: подумали, что надо придумать и, считай, уже полдела сделали, а, забегавшись и отвлекшись на попутные дела, о том, что надо придумать, забыли совсем. И вы, может быть, подумаете, что должно же было свербить, но нет. Вернее — да. Служба на флоте построена таким образом, что свербит у тебя всегда фантомным чувством, что ты что-то не сделал, куда-то не успел, что-то не доглядел и наверняка почти всё уже проебал, сука такой. Так что свербило у них, да, но помогло ли им это? Нет.

Командир дивизии прибыл ближе к вечеру в приподнятом настроении — любимый корабль всегда оставлял на сладкое. Был он активен до такой степени, что люди, мало с ним знакомые, могли принять это за излишнюю нервозность, хотя, на самом деле, это была просто любовь к тому делу, которому он посвятил всю свою жизнь. Кроме службы, больше всего любил он курить и искренне удивлялся, когда ему говорили, что он ругается матом. Ругаюсь я, отвечал он, словами «сударь», «соизволить», «не будете ли вы так любезны» и «отнюдь», а матом выражаю своё одобрение и крайнюю вправо степень эмоций.

— Ну что, старпом, готовы?

— Готовее всех готовых, тащ контр-адмирал!

— Проверим, проверим! Интендант — перчатки!

Отсеку к пятнадцатому старпом сообразил, что забыл лично проверить, убрали ли говно в тринадцатом и, подмигнув помощнику, мол, давай тут сам, ускользнул на другой борт.

Личный состав тринадцатого отсека дружно толпился у люка, ведущего в трюм, и аврально думал, что же ему сейчас делать: завещания-то были написаны не у всех.

— Стрельников! — свесился со второй палубы старпом. — Приказание моё исполнил?

— Тащ капитан второго ранга… какое из?

— Про говно.

— Про говно… тут… как бы это сказать… неувязочка вышла…

— Ясно. Фрондёр хренов. Срочно что-то придумывай! Срочно! А потом я уж тебя!

— Старпом! — пробасил сверху командир дивизии. — Да не так уж у тебя всё плохо, чтоб кверху жопой меня встречать! Что там у вас?

И командир дивизии, отсекая все шансы на спасение, спустился к лазу в трюм.

— Ну? — спросил он ещё раз, посмотрев вместе со всеми вниз.

— Защёлка сломалась на люке. Подклинивает что-то. Чиним! — выпалил Витя.

— Защёлка?

И командир дивизии, известный своей святой верой в то, что любая матчасть чинится одной его волей и авторитетом, схватился за люк и захлопнул его. Подёргал. Люк не открывался.

— Ну това-а-арищ контр-адмирал! — загундосил и Витя, с трудом прикрывая так внезапно нахлынувшее счастье растерянным недовольством — Ну чиним же, я вам же сказал, ну вот что теперь?

— Что теперь. Чините, ёпта, дальше! Старпом, проверял трюм?

— Так точно! Лучший трюм на корабле!

— Не врёшь?

— Я? Вам? — и старпом сделал испуганные глаза.

— Ты. Мне.

— Как можно! Врать контр-адмиралу!

— Мой тебе совет, старпом, научись краснеть, когда показываешь возмущение — тогда намного натуральнее будет. Ладно, пошли дальше, чего тут стоять. Сломали подводную лодку, упыри, на глазах у командира дивизии, ну ты подумай!

Смотр прошёл, и этой фразы достаточно для его описания — прошёл и всё тут: всё же когда-нибудь проходит, и смотры флотского порядка в том числе.

— Стрельников! — на разборе итогов старпом уже был уставшим и поэтому без огоньку. — Я ещё не придумал, как тебя показательно наказать, и поэтому за свою наглость завтра на торжественном прохождении понесёшь саблю!

— Да за что саблю-то? И что сразу саблю? У нас же штурман саблю носит и разведчик!

— А ты длиннее штурмана, вот и понесёшь!

— Длиннее, это когда мы лежим, а когда стоим, то выше!

— Ты сейчас до флага допиздишься, Стрельников!

— Серёга, — решил вмешаться командир, — а чем он так провинился, чтоб прямо с саблей идти?

— Да развели там, в трюме Садом, понимаете, и геморрой! Ну дважды просил и один раз категорически приказывал: ну к смотру уберите! Нет! Полное игнорирование! Повезло просто, что люк у них заклинило, а то сейчас совсем не такие приятные беседы мы бы с вами вели!

— Ну ты подумай, какая неслыханная дерзость! Но, заметь, Серёга, везучие ведь, а? А что для подводника может быть важнее везения?

— Зарплата?

— Да что вы всё о низком! За деньги — это же проституция, а у нас всё по любви и от чистого сердца! Но саблю пусть несёт, да, а то войдёт в моду ещё старпома не слушаться!

— Витя, — расспрашивали мы потом его, по пути домой, — что, правда случайно заклинило?

— Ну как сказать. Её вообще не клинило, там случайно снизу старшина мой оказался и, когда комдив дверцу захлопнул, он отвёрточкой изнутри и поджал язычок. А для верности ещё и повис на ручке. Так что тут плотно переплелись случайность, везение и наличие в трюме Феди. Всё, как мы планировали, в общем.

— Да ты, сука, опасен!

— Ну а что? Надо же куда-то таланты свои прикладывать!

На парад Витя явился под мухой. Красивый, в начищенной шинели, блестящих ботинках и ослепительно белом кашне, но с выхлопом от улицы Ленинского комсомола и до улицы Колышкина.

— Как клинок офицеру подаёшь, скотина! — рявкнул он на бербазовского прапорщика. — Обнажи оружие до половины да покажи, как начистил!

Прапорщик, моргая сытыми глазками, заметно опешил, но палаш из ножен достал.

— Ты что, не наточил его? А если черкесы на знамя нападут? Как я им головы сечь стану? А это что на перевязи? Скрепка вместо ниток? Да ты, милок, никак плетей захотел!

Повезло прапорщику, что издалека уже заорало в микрофон «…на одного линейного дистанции…» — Витя схватил палаш и, погрозив кулаком, побежал к знамени.

— Стрельников, — поморщился командир, — что за одеколон у тебя? Пшеничный? Столичный?

— Корабельный, тащ командир! Волновался вчера! Пришлось нивелировать нервную систему!

— Чего волновался?

— Ну как. Я, простой паренёк из крестьянской семьи, и возле знамени части идти! Не каждому, знаете ли, такая честь выпадает! Это же теперь… Э-э-эх, как три туза в прикупе! Письмо своим напишу — плакать станут от гордости всей деревней!

— Витя…

— Тащ командир…

— Ты только пройди сейчас ровно и без фокусов, ладно?

— Обижаете! Пять лет подготовки в инженерном училище, и всё ради этого мыгановения! Ну как я могу подвести?

И не подвёл. Морской офицер, он и под мухой, знаете ли, не подведёт — и в этом его основное отличие от.

Да, я помню про многоточие в начале рассказа и дам вам совет, как нужно быть готовым к случайностям: как минимум, всегда носить с собой нож, отвёртку на минус, томик Станислава Ежи Леца (это можно в голове), жетон на метро и двухграммовый пакетик с сахаром.

Чёрный дембель

Опухшее осеннее солнце лениво скатывалось в дремучий лес. Косые лучи его пробивались через макушки сосен и елей и оранжевым с красным крыли крыши домов деревеньки, будто забытой кем-то между излучиной реки и лесом. Деревенька была разносортная, но в общем, скорее, бедная, чем зажиточная. Разномастные крыши домов, утыканные печными трубами, тянулись сначала дружной стайкой вдоль реки, потом круто заворачивали прочь от неё и рассыпались почти хаотично в разные стороны. Поодаль, в полях, виднелись коровники и свиноферма. Людей заметно не было, только у одного дома, крытого новыми шиферными листами, царила суета, и видно было, что чуть не все жители собрались тут. Да и в самом доме, если мы заглянем в него, видно будет, что готовятся к чему-то важному.

Дверь на улицу распахнута настежь и придавлена обломком кирпича, в крошечных сенях света нет (только тот, что пробивается из двери), а в огромном сундуке у задней от входа стены копошится женщина средних лет, разгребая руками соль и вытаскивая на свет пласты сала, осматривает их, нюхает и выбирает кусок посолиднее.

В большой комнате накрыт стол от дверей и до окна, мужики устанавливают вдоль него лавки и накрывают их половиками. А на столе том чего только нет! В центре стола печёные карпы пялятся белыми глазёнками на жареного поросёнка, утыканного со всех сторон зеленью, а от центра к краям идут грибы маринованные с чёрными горошинами перца и солёные с луком, квашеная капуста с клюквой, огурцы свежие и солёные, помидоры с блестящими бочками, буханки крупно нарезанного хлеба, дымящиеся блюда с картошкой, стопки с блинами пшеничными и картофельными, миски с холодцом, обильно укрытые толстым слоем белого жирка, пара жареных гусей, яблоки летние красные и осенние жёлтые, вязанки зелёного лука, графины с компотом, кольца домашней колбасы, которую то ли ещё не успели, то ли просто забыли нарезать, банки с хреном и горчицей и гранёные рюмочки на тоненьких ножках, которые говорят, что, да, и самогон тоже будет, просто ещё из подпола не доставали. И это ещё не всё — из печи слышно весёлое скворчание шкварок на сковородах. Свадьба, думаете вы? Погодите — давайте посмотрим внимательно да прислушаемся, о чём говорят.

Патриарх семьи, дед Миша, сидит у окна на табуретке и снимает последние пылинки с серого в рябчик пиджака, увешанного медалями и орденами.

— Люська! — кричит он в сени. — Де ты там? Хватит копошиться! Неси какой схватишь кусок да лезь за самогоном!

— Дед, ну что ты орёшь? — та самая женщина, которую мы видели в сенях, входит с пластом сала на сгибе руки.

— Знаю чо ору! На вас не ори, так будете тут до второго пришествия сиськи мять! Петька! Иди сало режь, без тебя лавки расставят! Люське за самогоном пора.

— Батя, так рано ещё, нет?

Дед Миша стукнул кряжистой клюкой в пол.

— Петька, а ну-ка мне!

— Ладно, ладно, не кипятись, всё успеем.

Петька, мужик лет за сорок, в брюках, заправленных в сапоги, и рубашке с закатанными рукавами и завязанной узлом под ещё не крупным, но уже заметным животом, подмигнул Люське:

— Видала, батя опять за порядок взялся, ух и заживём теперь!

Перехватив сало, он плюхнул его на широкую, рельефно изрезанную доску, ухватил с приступка печи нож и, довольно улыбаясь в усищи, принялся ловко нарезать куски. Не крупные и не тонкие, а как раз такие, какие приятно брать в руку и тянуть в рот.

Люська, если присмотреться, тоже была чему-то необычайно рада и взволнована — глаза блестели и руки с ногами делали дела споро и ловко не только оттого, что дела те были рутинные, но и потому, что шли в охотку.

— А баба де моя?

— Курям давать пошла.

— Крикни — хай переодеваться идёт! Не подохнут её куры, как жрут в три горла, так всё равно не несутся!

Дед Миша один во всей этой суете оставался строгим и серьёзным — его явно заботило, чтоб всё прошло именно на том уровне, который он запланировал, и без сучка и задоринки.

— Едут! Едут! — закричали со двора, и дед Миша, за ним Петя с Люсей, а потом уж все остальные потянулись на двор.

Кто едет? Где? А так вот же (и как они заметили раньше нас?) — из леса выкатился вслед за рокотом и лязгом помятый ГАЗон пятьдесят первой модели с ядовито-зелёной кабиной и надписью во весь борт «Перевозка пассажиров запрещена!» В кузове сидели несколько бабушек лет от пятидесяти до ста с остатками семечек и пирожков, что не успели продать на станции, — но не их же так встречают?

Общество во дворе заметно оживилось и даже запахло некоторой ажитацией, как если бы в деревню давно ждали и вот, наконец, прибыла какая-то знаменитость: Дэвид Гилмор, например, да не один, а в паре с Ричардом Блэкмором.

— Ну? Говорил я вам? — улыбался почти беззубым ртом дед Миша. — Рано, рано им всё! А то я не знаю, когда поезд приходит!

ГАЗон подкатил ко двору и, чихнув напоследок сизым облачком из выхлопной трубы, заглох, как так себе актёр, который играет смерть, — внезапно и наповал.

Бабки сидели в кузове и выходить не торопились — ждали второго акта. Визгнула пассажирская дверь, и на землю спрыгнул высокий и стройный морячок — чёрный, как Вельзевул, и оттого ещё больше красивый. Чёрные ослепительные ботинки, чёрные брюки клёш, расшитые несколько шире положенного, чёрный бушлат и чёрная бескозырка — ну чем вам не диавол? Только шеврон с шестерёнкой и винтом на рукаве, ленточка бескозырки и погоны с якорями (что положены курсантам, но не матросам) и двумя золотыми лычками поперёк выдавали в морячке жильца нашего с вами мира, а не потустороннюю силу. На ленточке горела надпись «Северный флот» (что говорило о том, что это всё-таки матрос, а не курсант), и концы её за спиной свисали до самой, простите, жопы. А от жопы вверх по концам карабкались:

— якорь;

— чайка;

— буквы «СФ»;

— памятник затопленным кораблям;

— дельфин;

— маяк;

— Северный (или Южный, но вверх ногами) полюс;

— белый медведь;

— акула, перекусывающая трезубец;

— подводная лодочка, торчащая из игривой волны.

Больше ничего на ленточках поместиться не могло: подводные лодки (слева и справа) перископами своими в аккурат упирались в узел на бескозырке.

Как вы уже поняли, матрос был красив и на клоуна совсем не похож. Несмотря на ленточки, якоря на погонах, лычки чуть шире положеных, белую подложку под шеврон на рукаве и широкие клеша, в мотошвейные войска записать его мы не можем, — такие мелочи для дембеля в расчёт не берутся.

Солнце, подыграв матросу, успело эффектно блеснуть якорями перед тем, как окончательно упасть в чащу — и нарочно так не подстроишь.

— Вовочка! — спугнула повисшую тишину Люся. — Сынок! Вернулся!

И, заплакав, кинулась ему на шею. Петя (очевидно уже, что отец) шмыгнул носом, но эмоции дальше не пустил — мужик же, да и дед вон строго глядит.

— Мама, ну что ты мама, ну не война же, — забубнил густо покрасневший Вова, — ну чего бы я не вернулся, ну в самом деле, ну перестань уже, ну люди же…

Мать с трудом отлипла от Вовы, но продолжала есть его глазами. Следующим обнял (коротко, но крепко) сына Петя, а потом уже к нему подступил дед Миша.

Передав бабке клюку и вытянувшись во фронт, дед Миша сурово приказал:

— Докладывай!

— Товарищ гвардии сержант! Старшина второй статьи Кузьмин после прохождения срочной службы прибыл! Без замечаний!

Вокруг зашушукались.

— Сам ты младший сержант! Старшина второй статьи я! — обернулся Вова к мужичку в очочках, переводившему бабкам с военного на русский.

— Верю, что без замечаний! Только как приказ в газете вышел, а ты ужо дома! — объяснил дед Миша обществу. — Ну иди, что ли, обнимемся!

— А что ты скромно так? — поинтересовался мужичок в очочках. — Где аксельбанты и вот это вот всё?

— Да я ему заранее сказал, чтоб меня не позорил! Я б ему эти аксельбанты засунул бы! — глухо ответил с Вовиной груди дед Миша.

— Дед! Я ж тебе это, подарок привёз! — встрепенулся Вова и аккуратно вытащил из кабины картонную коробку, укутанную клейкой лентой и верёвками.

— Вот, дед, держи! Ты такого, небось, и не видал!

— Больно ты знаешь, чего я видал! Я такого, может, видал, что тебе и во сне не привидится!

— Ну хватит уже, — встряхнулась от любования сыном мама, — давайте в дом, стынет же всё!

В дом проходили долго: пока все пожали Вове руку, похлопали по плечам и задали вопрос «Ну как там?», на небо уже начали высыпать первые звёзды. Но и зайдя в дом, к пиршеству приступили не сразу — дед Миша долго ковырял ножом коробку под шепотки Вовы «аккуратней, дед, аккуратней, вещь хрупкая» и всем же невероятно интересно, ну что там притаранил Вова деду из Мурманской области и прямо такого, что оно хрупкое и требует бережного к себе отношения, и что тот стол? Не видали, что ли, того самогона? Ну хочется его, понятно, но любопытство сильнее прочих пороков, и даже не спорьте. Наконец, дед Миша перестал чертыхаться и вынул на свет содержимое — все ахнули.

На деревянной доске был натуральный морской натюрморт с камнями, ракушками и мхом, а посредине доминировало над всем чудище, с виду похожее на паука, но размером с кошку. Чудище блестело лаком (им же и пахло) и, растопырив клешни, смотрело на мир крохотными чёрными бусинками с видом «да лучше бы вы меня, блядь, съели».

— Вот, — гордо сказал Вова, — камчатский краб. Сам ловил. И это ещё маленький!

— Ты ж на северах служил вроде? — подозрительно прищурился дед Миша.

— Ну.

— Дык а как ты краба камчатского добыл? Свистишь, небось?

— Дед, ну слышишь, ну мало где они плавали! — вступилась мать.

— Не плавали, а ходили, ма. У нас, моряков, говорят «ходили»!

— Ишь ты, три года не было всего, а глянь ты, мать уже поправляет! Давайте к столу — остыло уж всё!

За стол расселись по ранжиру: во главе дед с бабкой, по правую руку от них Петя, а по левую Вова и, сразу за ним, Люся — остальные садились как придётся. Рядом с Петей посадили Машу, дочку куркуля с единственного деревенского хутора, одноклассницу Вовы и его школьную любовь, у которой в деревне имелся статус Вовиной невесты. За последние три года Маша успела уехать в город, окончить медучилище, устроиться на завод и даже завести роман с чертёжником лекального отдела, съехаться с ним жить в съёмной квартире, разочароваться его мещанством и снобизмом, бросить всё и вернуться в деревню поправить нервную систему дойкой коров и работой фельдшером в местном травмпункте. Но интернета тогда ещё не было, и приключения её были известны одному Вове, переписку с которым Маша вела регулярно, ничего не скрывая — ну и пусть все думают, как хотят.

Дед Миша возмутился поставленной ему рюмкой и сказал, что в нос закапывать он не собирается, для чего ему эта мензурка и где его стакан.

Речи говорили по очереди, все радовались возвращению Вовы с флота и желали ему чем дальше, тем больше, обильнее и пошлее. Вова смущался на просьбы рассказать истории про свой героизм, смущался смотреть на Машу и смущался пить, хоть дед разрешил — теперь-то, сказал он, уже можно, уже мужик, а не глиста ленточная, раз отслужил и вон значков на груди чуть не больше, чем у деда медалей за всю войну.

Опрокинув три стопки, Вова расслабился, осмелел и развязал язык. Рассказал он, по строгому секрету, что служил на атомной подводной лодке и был подводным диверсантом — специальным человеком, который отвечал за безопасность корабля в море и хоть и не самым главным во всём экипаже, но зависело-то всё на самом деле от него. Деревенские охали и ахали в восхищении от того, какой смелый их земляк (в чём они, собственно, и не сомневались, и их деревня всегда славилась отчаю-гами) и как он освобождал лодку от прилипания к грунту и заклинившего якоря, выходя наружу через торпедный аппарат, и отстреливаясь одной рукой от акул и вражеских шпионов, другой пилил якорную цепь или дробил камни в грунте. Дед Миша и Петя даже поспорили, чьё это воспитание и личный пример взрастили в Вове такую бесшабашность. Вова их примирял и говорил, что там на флоте все такие и он даже подумывает, не вернуться ли ему обратно, на контракт, потому как вот только что и уехал, а уже щемит, как там без него — тяжело или очень тяжело, и не сильно ли пострадала обороноспособность страны в целом. В этом месте Люся заплакала и разговоры про контракт пришлось свернуть до лучших времён.

Ели и пили вдоволь, расходиться никто не спешил, потому что ну что там дома — телевизор? Не видали, что ль, того телевизора, а моряк из их деревни первый был, и где ещё такого наслушаешься, по телевизору-то ведь такого не расскажут — секретность, дело понятное.

Засобирались по домам далеко за полночь — небо уже начало светлеть и лес сделался вовсе чёрным, пугающим случайных путников, существом. Гости и собравшись не больно торопились, — толпились и договаривали разговоры.

— Вован, — подмигивали мужики, — ты Машку-то того… до дома проведи сходи, а то ночь на дворе.

— Ой, да ладно, ночь, — отмахивалась Маша, — кого я тут боюсь?

— Ну чудища какие, — не сдавались мужики, — оно, знаешь, как бывает в лесу-то ночью: пошёл человек и нет человека, только и клочок хустки на лещине и найдут. Бывало такое, да-а-а.

— Страшнее чёрного дембеля чудища нет, — отрезал разговоры изрядно захмелевший Вова.

— А что за зверь такой? Негр, что ли, какой? Откудова им в наших краях взяться?

— Да сами вы негры, эх, темнота!

— Ну дык расскажи, чо!

— История давняя, тем более, что с любовью связана. Так, с кондачка и не расскажешь… Потом уж, как-нибудь. Да и ночью нельзя, а то призовём, неровен час!

Но Машу провожать пошёл.

По деревне шли молча. В домах то тут, то там зажигались и быстро гасли огни, лениво брехали собаки — и они вроде как были одни, а вроде бы и нет, и каждый ждал, когда другой начнёт говорить первым. За деревней стоял туман, и одинокие лампочки над коровником и свинофермой будто плыли в воздухе сами по себе и вовсе не разгоняли тьму, а делали её ещё гуще. А в лесу-то и совсем хоть глаза коли.

— Ну так что ты там? — первой не выдержала молчания Маша.

— Да так, всякое, — Вова старался выдыхать в сторону.

— Девушку не нашёл себе?

— Где?

— Ну там.

— Да откуда там девушки, даёшь ты. Закрытая база, там девушки не водятся.

— А я тут вот, видишь…

— Да, что теперь, бывает.

— Ты на меня не обижайся, ладно?

— Ладно… да я уж успокоился. Сначала, да, конечно, а потом… молодец, что писала.

— Ну мы же друзья с тобой?

— А то. Спрашиваешь…

Лёгкий ветерок, гуляя с ними по тропинке, в лесу шумел в кронах сосен и чуть колыхал ленточки на бескозырке.

— О, слышишь, идёт кто-то навстречу, — прислушался Вова.

— Да ребята наши, с дискотеки возвращаются. Кто ещё-то? Не твой же чёрный дембель, — в нашей глуши, так и привидение за счастье встретить. Хоть какое, а разнообразие.

За поворотом тропы уже явно слышалось треньканье гитары и разговоры:

— … и вот, с тех пор бродит этот чёрный дембель по свету, да невесту себе новую ищет…

— Вася, бляха, ты год, как с армии пришёл, а всё байку эту травишь, — перебил рассказчика девичий голос, — ну не страшно никому, видишь же?

И тут компания вышла к Вове с Машей.

В первый миг показалось, что притих даже лес. Миг — и завизжали девушки: сначала робко, а потом, подбадриваемые друг дружкой, от всей души и во всех тональностях, раскручиваясь, как «Сирена» или «Тифон» воздухом.

Вова успел ещё оглянуться вокруг с целью узнать, что так всех напугало, а потом об него разбили гитару и всё куда-то поплыло. «Крестик! Крестик есть у кого?». «Осину, осину ломай!» …

— …где это видано? С каких это пор, а?

— Дядя Петя, да я же вам говорю, не специально мы, само как-то вышло…

— Всё у вас само, а подумать, мозги пораскинуть?

— Да ночь же, темно, Вася этот, со своим дембелем, а тут Вова ваш весь чёрный и девки орут…

— Драть вас некому! Повырастали лбы, а мозгов с горошину!

— О, дядь Петя, Вова проснулся! Вован, братишка, прости меня, а? Я же сдуру, понимаешь, от страха, ну не хотел я, пойми, а!

В фельдшерском пункте пахло йодом, карболкой, бинтами и мазью Вишневского, но всё равно вкусно.

— Как ты, сынок? Маша сказала, что пару дней тут у неё полежишь, а то мало ли, сотрясение мозга. А чего ты улыбаешься? У тебя всё нормально? Что болит?

Отец что-то спрашивал и спрашивал. Пришёл Вася с двумя девушками, и они тоже что-то говорили, объясняли, просили и умоляли их простить, а Вова смотрел в окно на синее небо с перьями облаков, слушал и улыбался — как всё-таки хорошо дома: птицы вон как поют, и жужжит кто-то из насекомых, и в фельдшерском пункте только одно лежачее место.

А на контракт он потом уехал, но уже с Машей.

Грибы и эти, как их там… ягоды

Из центрального валил дым. Заходить в центральный боялись, но и аварийную тревогу объявлять не спешили — дым-то был не настоящий, а потустороннего, ментального свойства. В корабельных уставах и руководствах по борьбе за живучесть будущего, я уверен, появятся статьи, которые разъяснят подводникам, как действовать в случаях ментальных опасностей. Но то в будущем, когда все эти потусторонние воздействия на психику человека узаконят и научат ломать перед ними шапку. А мы-то с вами про прошлое сейчас. Про историю, можно даже сказать.

В центральном командир производил строгий разбор с выяснением причин, отчего так всё происходит, как можно было докатиться до такой жизни, где выход из всего этого, а также что с этим делать и кто в этом виноват. Конкретно, вплоть до фамилии. Разносил командиров боевых частей на пух и перья, требовал, угрожал, изящно хамил и зверски издевался. А повод, знаете, настолько был пустяшный, что даже и не запомнился. Но так бывает, что маленькие причины приводят к большим последствиям: вы же тоже не начинаете скрипеть зубами на первую каплю, шмякнувшуюся в ночной тишине. Так и тут: одно — махнули рукой, второе — плюнули и растёрли, третье — да не в первый раз же, что мы будем тут, четвёртое — ну ладно, дальше-то всё нормально будет. И это всё в срок, например, одной недели и только начинается вторая, бах — и пятое! Брюки там матрос не погладил на развод и всё — полилось из чаши через края.

— … и я решительно требую! Серёга, что ты молчишь? Где ты вообще?

А старпом, что было удивительно и шокировало даже больше командирских угроз, сидел безучастный к прямым своим обязанностям по унижению личного состава, рисовал в блокноте какие-то ромашки и смотрел как бы вперёд, но вместе с тем и внутрь.

— Может — в грибы, тащ командир?

Командир заметно удивился, но быстро взял себя в руки:

— Не понял?

— Погоды, говорю, какие на дворе стоят, да? Осень-то, осень прямо пушкинская, не находите?

— Осень?

— Мать её, да.

— Нахожу, но при чём тут грибы?

— Да места-то, места у нас какие! Грибы же! Эх! И эти, эти, как их там… Ягоды!

— Мох.

— Да при чём тут мох, тащ командир?

— Ну я для поддержания разговора…

— Так я и говорю — может, в грибы?

— Нам с тобой?

— И нам с вами и всему экипажу. Ну что мы тут, а? Ну о чём? Ну вот вспомните как раньше, да? Да ведь? А теперь что? И зачем это всё? А как же, позвольте, слова из народной песни о том, что экипаж — семья? Давайте, товарищ командир?

— А с этим что?

— С каким?

— Ну вот, о котором я сейчас. О котором ты записываешь сидишь.

Старпом прикрыл ромашки ладонью.

— А, о котором вы сейчас…да ну его, давайте потом. Я вот прямо предлагаю и вплоть до голосования, а кто проголосует против, то я того лично! Давайте, а там и поговорим, сменим обстановку и поговорим. Лукошки возьмём, вёдра, бутербродов…

— Водки, — добавил зам.

— Обязательно? — уточнил командир.

А старпом так заразительно выступил, что и выступать ещё не кончил, а уже все согласились и плавно перетекли мимо прений сразу в обсуждение деталей и составление плана.

— Нет, не обязательно, но всё равно же возьмут, так давайте централизуем и установим контроль!

— Согласен! — стукнул командир по столу. — Контроль в нашем деле — главное! Итак, кто записывает план? Пишите: идём послезавтра, сбор на площади в восемь ноль-ноль. Жён берём? Да, верно, не у всех же есть, да и пойдём далеко, возможно в Норвегию, берём подкрепиться и мясо, решите там сами, я Лёне команду дам. Магнитофон добудьте, что за грибы без песен. И доктора взять не забудьте!

Встрепенулся хмурый доктор:

— И зачем же вам доктор?

— За компанию. И мало ли что.

— Я не люблю грибы и ходить.

— Мне собирать будешь, раз себе не хочешь.

— Я в них не разбираюсь.

— Хорошо, комсомолец возьмёт тебе удочку — будешь рыбу удить.

— Я не рыбак.

— Тогда старпом возьмёт ружьё и будешь охотиться.

— Товарищ командир!

— Доктор, не беси. Сказал — идёшь с нами, значит идёшь с нами!

— Товарищ командир, у меня планы!

— Были, доктор, теперь тебе правильно говорить «были планы». Аптечку возьми — бинт там, йод и стаканы. И сало. В прошлый раз ты сало какое-то приносил больно вкусное, так ты и его не забудь.

— Так давайте я вам просто сало передам!

— Доктор, стих!

— Какой стих?

— Сел и стих!

Доктор сел и сделался совсем пасмурным.

С доктором Вовой вы ещё не знакомы и, возможно, подумаете, что хмурился он от того, что неурядицы его беспокоили или, мало ли, неспокойная политическая обстановка на Балканском полуострове, но нет. Хмурым доктор (по научному капитан медицинской службы) был всегда и нынче по-модному называли бы его махровым меланхоликом, а тогда просто уважали за такой высокий профессионализм и беспристрастность к окружающей среде.

А погоды да, стояли шикарные и почти такие же пафосные, как фестиваль эстрадной песни в Сопоте. Солнце, ещё не напуганное холодом, но за лето уставшее висеть в небе круглые сутки, по ночам уходило куда-то на юг, возможно даже в Саратов, а днём не палило во всю дурь, а просто ласково грело горбы сопок и зрачки озёр, отчего сопки украшались палитрой начиная от лимонного и через кадмий в краплак. Наверх из земли пёрли грибы и эти, как их там, ягоды. А грибов в тех краях, скажу я вам, такое изобилие, что в других местах походы за грибами я до сих пор называю просто прогулками по лесу, что для здоровья полезно, но отношения к тихой охоте имеет мало. Ну что это за грибы: сыроежки, волнушки, свинушки, рыжики, опята, лисички, маслята, груздья и моховики? Нет, ну грибы, конечно, не зря же их так называют, но на что они годны, кроме как сопли в тарелке с супом разводить? А там все сплошь из благородных сортов растут: подосиновики, подберёзовики да белые, — за сыроежки соревнования устраивали, кто больше найдёт и побеждал чаще всего тот, кто находил две.

Известие о совместной вылазке заметно взбодрило экипаж, он же (пусть и в странной неестественной интерпретации) семья. А в семье, несмотря на неурядицы, порознь бывает скучно. А тут такой повод и в выходной не расставаться. Да ещё и с привалом, на который Лёня вон полтуши маринует!

На сбор в субботу доктор пришёл в самом его конце — можно было бы написать последним, но про докторов так выражаться не принято.

— Владимир, ты что, в туфлях? — уставился на Вовины штиблеты командир.

— Ну а в чём мне, в лаптях ходить? Я же врач, офицер и военный моряк.

— А я? — и командир показал взглядом на свои резиновые сапоги (щёгольские, в пол-лодыжки, но тем не менее резиновые).

— А вы как хотите, мне дела мало до этого.

— Ты бы галстук ещё нацепил, клоун.

— Вот как у вас зубы заболят, так мы и посмотрим, каков я клоун.

— Не пугай, ты же клятву Гиппократа давал, я знаю!

— Какую клятву? Какого Гиппократа? Да вы ту клятву видели? А? Темнота. И вообще, я клятву советского врача давал, но она тоже секретна и никто из вас, мелких людишек, правду про то, что в той клятве, не узнает!

— Зам! Дай ему магнитофон нести! Пусть от него лучше музыка льётся! Ну что, все готовы? Старпом — веди!

В принципе, если бы нужны были просто грибы, то идти куда-то не было необходимости — росли они чуть не между домов. Но, во-первых, грибы были просто поводом, а во-вторых, старпом пригрозил показать такое местечко, что все мы рты поразеваем от того сколько «ТАМ» грибов. И палец поднял вверх, а вот его собака (опытный, хоть и не по своей воле, компаньон старпома в шатаниях по сопкам), наоборот — обречённо повесила уши.

Шли весело. Собирать грибы по дороге старпом запрещал, — там всё равно высыпать придётся и даров природы будет жалко, а тут, возле посёлка, хоть слабые (женщины и дети) соберут, а нам потерпеть немного надо и уж потом…

— Слушай, — догнал доктора с «вот кэн ай ду» из магнитофона комсомолец, — а чего это я удочку несу, не подскажешь? Для тебя взял — ты и неси!

И сунул доктору удочку. Бэушный старпом, заметив это, вручил доктору ружьё в чехле, потому, как брал он его тоже не для себя, а по приказу командира, для доктора.

От магнитофона, удочки и ружья доктор стал совсем пасмурным. А ещё туфли, как назло, оказались и вправду не очень пригодными для топанья в них по сопкам: приходилось не идти, как всем, а, как офицеру и военному моряку, прыгать с камня на камень и с кочки на кочку. При этом ружьё больно стукало поясницу, а удочка всё норовила отхлестать по голове, и один только магнитофон мирно висел на груди и пел. Доктор сопел, терпел и ни с кем не разговаривал — даже на шутки в свой адрес не огрызался.

— Как вы потом все у меня прощения будете вымаливать, ума не приложу? — только и буркнул один раз за всю дорогу.

На место пришли к обеду: место и вправду было прелестным — с широким весёленьким ручьём, водопадами и уютной долиной между огромными, почти горами, сопками.

— Ну? — радовался старпом, — Что я вам говорил? А? Красота же, да? Да? Скажите?

Красота-то красотой, но грибов не было совсем. Особенно не расстроившись, побродив, для приличия, с полчаса по окрестностям, решили начать сбор грибов с привала, для чего силами БЧ-5 развели костёр, нашампурили мясо и стали резать салаты. Снарядили три поисковые партии и выслали их искать грибы подальше, времени на это положили два часа. Звали доктора и стол готовить и грибы искать, но не барское это дело, сказал доктор, руки свои замарывать в сырой еде или ноги утомлять. Хлопнув стакан, для успокоения нервной системы, расшатанной нами, долбоёбами, он ушёл к ручью рыбачить.

Вернулся минут через двадцать и приказал подать ему редиску. Хлопнул ещё стакан.

— Ну что, — поинтересовался зам, — не клюёт?

— Кто не клюёт?

— Ну рыба, кто.

— А как она может клевать, если у неё нет клюва? А? — и доктор захрустел редиской.

— А как ты ловил? — уточнил комсомолец.

— Ну как. Крючок закинул и ждал сидел.

— Это же спиннинг, Вова! Надо бросать и наматывать, бросать и наматывать!

— Нечего делать мне. Я и на работе достаточно устаю, чтоб ещё и на рыбалке уставать, а наматывать мне жена не разрешает.

— Может, подстрелишь нам кого?

— А кого?

— Ну на мясо.

— А вы какого хотите? Нежного и мягкого или красного и жилистого? Кого мне вам подстрелить? Трюмного Андрея, например, или штурманского Славика?

— Так, забрать у него ружьё! — приказал командир, — И, Вова, почему ты пьёшь, когда все терпят?

— Очевидно потому, что именно я терпеть уже не могу! У вас-то в компании я, а у меня — наоборот. Вы.

И запил редиску ещё половиной стакана.

— А настойку ты почему мою хлещешь? — зам думал, что для того, чтобы шило превратилось в благородный напиток, в него достаточно положить лимон и назвать «настойкой».

— А в походе всё общее. Я там, кстати, у вас сёмужку в сумке видал, будьте так любезны!

— Ты бы вот, пока суть да дело, лекцию нам какую прочитал, — прижал свою сумку к груди зам, — о пользе там чего-нибудь или наоборот, о вреде, например, алкоголизма.

— А алкоголизм вреден? — удивился доктор.

— Ну так ты нам и скажи.

— В алкоголизме, ребята, главное не пить больше своего доктора, вот что я вам скажу.

И снова налил себе.

— А если, например, доктор не пьющий?

— Чур меня, чур! — осенил себя доктор стаканом не расплескав ни капли. — Если доктор не пьёт, то следует задуматься, а доктор ли он вообще! Горькая редиска у вас какая-то.

— О! Наливают уже! — вернулся от костра минёр, который за грибами идти поленился и прятался среди механиков.

— Нет, Владик, не наливают ещё, это доктор вразнос ушёл, — вздохнул командир. — Опять.

И не сказать, что доктор был пьяницей, нет, но разносы у него случались, да. Ну не можешь же ты всё время ходить хмурым? Какая нервная система способна это выдержать, чтоб вот всё время и не улыбаться, не смеяться над, пусть избитыми, но в тему шутками за офицерским столом и над своим тяжёлым, но чрезвычайно почётном положением? Понятно же, что если ты всё время хмур, то периодически тебе придётся сбрасывать аварийную защиту — иначе хана.

Допив настойку зама, доктор нашёл у кого-то коньяк и принялся сокрушаться, что жизнь проходит и вот ему уже почти тридцатник, а он ещё ни разу не ехал в закат на мотоцикле, ни разу не скакал на лошади вдоль приливных волн и не кружил себе голову отсутствием кислорода в горах. Только вот с принцессой ему и повезло… Хотя, что значит повезло — это самого его заслуга, понятно же: сам искал, сам ухаживал, а теперь сам и терпит. Ну и ладно, с нами тоже, хотя не то, чтобы прямо повезло, но ведь могло бы и хуже быть, намного хуже. И хотя бы поэтому можно считать, что пусть уж — повезло.

К концу коньяка вернулись поисковые группы и с удовольствием расселись вокруг доктора послушать. Уже щекотало ноздри запахом жареного мяса и все потихоньку хрустели огурцами и брызгались помидорами.

— Ну что вы уставились, налейте, а то в горле пересохло — приказал обществу доктор.

Командир махнул рукой — мол, чего уж теперь! И все налили по первой себе и примерно шестнадцатую доктору.

— Ну, за природу! — рявкнул тост старпом.

— И за грибы, — добавил командир.

— Ой, да что начинается, — наберём на обратном пути!

— Э, — заорали от костра механики, — а нас позвать!

— Вам нельзя, — крикнул им в ответ старпом, — вы на работе ещё!

— Ну ладно, — пожали плечами механики и втихаря налили себе по пятой из припасённого с собой.

Остальное общество заботливо сложило под док-торову спину вещи потому, как сидеть ровно он уже не мог, а спины его было жалко. «Что мозг! — бывало, говорил сам доктор. — Штука полезная, но и источник многих печалей. А не будь его, так и горя бы не было.

А вот спина! Спина, братцы, дело особенное и, наравне с суставами беречь следует, в первую очередь именно её!». Вот и берегли.

— Ребята! — бухтел, как раненый буксир, доктор. — Ребята, какие же вы молодцы, а! Я же люблю вас, несмотря на то, что некоторых даже ненавижу… ну вот как я без вас, когда придёт пора, а? А вы без меня? Как? Небось нового себе доктора найдёте, молодого, да доброго, а не то, что я? Да? Признавайтесь же! Признавайтесь немедленно!

И все его утешали, что вот ну как ты можешь про нас такое говорить, Вова? Будем, конечно, без тебя страдать, как чибисы без степи, а нового возьмём только из необходимости, но вот именно тебя-то в сердцах своих поселим навечно. Вот те крест.

— Ай, да врёте вы всё, успокаиваете! Рожи-то, рожи ваши правду говорят. Минёр, покажи рожу коллективу! Вот, видите — какое там в сердце, кроме карьерного роста, может быть? Высокое что-нибудь? Доктор? Да какое там! Вот не буду переводиться в Питер… ну его… жена не поймёт, но привыкнет, а я с вами тут… прикипел уже… только строго за дело возьмусь… от души, а то приняли моду тут… распустил я вас от любви!

— Доктор, а ничего, что я тут стою? — уточнил командир.

— Ничо, тащ командир, стойте! Прививки у меня все… медкомиссии… флюэра… флю… как там… флюорографии и эти… анализы! Анализы, ребята! Да что анализы! Посев! Всё, как положено! Плесните, ну-ка, а то сами вон пьёте, а доктор пустым стаканом у вас машет — стыдобища!

Плеснули ещё. Видели, что доктор засыпает, стояли и слушали, поддакивали, улыбались и ждали, несмотря на то, что мясо стыло: доктору подсовывали, чтоб закусил, а сами ждали — не в первый же раз.

— Я знаю, меня ты не ждёшь, — прожевал губами доктор, — и писем моих не читаешь!

И уснул.

— А с кем это он сейчас, интересно? — спросил зам.

— Это он пел, — удивился такой непрозорливости зама командир.

— Ну… он же говорил?

— А, тем не менее, — пел. Давайте поляну в сторону отнесём — пусть спит.

Уложили доктора на мох, под голову подушку соорудили, плащиком прикрыли, а пикник перенесли подальше, чтоб криками человеку спать не мешать.

Потом, сытые и довольные сидели кто где, кучками и поодиночке, лениво хлопали комаров и ждали, пока доктор проснётся — вместе пришли, вместе и уходить положено. Разговаривать было лень и просто любовались: на красные сопки, на синее небо, на блестящие чёрные и серые камни, так изобильно торчавшие отовсюду, что хотелось спросить у того, кто всё тут так устраивал: «мха тебе не хватило, что ли?» и на весёлый ручей, на редких птиц и насекомых, на воздух, на горизонт — и слушали тишину, которая здесь не совсем и тишина, а лишь приятное отсутствие лишних звуков — слушали как молчат сопки, молчит воздух, молчит трава и даже ручей почти молчит, озорно стрекоча только где-то вдали.

Доктор выспался ближе к вечеру, но ещё сильно засветло. Сел, потёр глаза, посмотрел вокруг.

— Ну когда домой-то уже, а? Сколько можно уже тут сидеть? Что вы за люди? Сидели бы и сидели сиднем и ничего не делали бы, нет бы на диване перед теликом полежать или с книжкой. Пришли ваши грибы, нет? Товарищ командир, я категорически предлагаю!

— Бухтит уже, тащ командир, — заметил старпом, — проспался.

— Но ещё какие-то нежные нотки слышны в голосе, да? Значит пьян. Ну всё — выдвигаемся!

По дороге все собирали грибы, а доктор нашёл у себя бутылку пива, но никому не дал — потому, как только литр и самому мало. Набрали и доктору ведро грибов, молча поставили ему в прихожей, когда домой его заносили, — он от усталости и не заметил.

— Вахлаки! — ругался доктор в понедельник на весь центральный пост, — Ну вот кто так поступает! Что за подставы такие? Я семь лет жену убеждал, что грибов не собираю потому, как не умею, а теперь что? Семь лет трудов насмарку! Какой ты у меня, говорит, Вовчик молодец и умничка! Научился, наконец! Уж на следующие выходные мы с тобой! Уж будь уверен! Дорогая, возражаю, но это не мои грибы, я их вообще первый раз вижу и мне их подбросили! Да, смеётся, ври мне, мне ври, скажи ещё, что это тебе, язве прободной, люди насобирали, вместо того, чтоб себе брать! Да, милая, так и было! Я же доктор! Я же уважение и почёт, понимаешь? Да, да, понимаю, пошли в военторг за сапогами тебе сходим…и как дальше жить прикажете?

— Доктор, ты кончил? — уточнил командир.

— Нет, только завёлся!

— Ну тогда ответь на мой вопрос про готовность медицинской службы корабля к сдаче задачи номер один.

— Медицинская служба готова, но послушайте…

— Обязательно, доктор! Обязательно послушаем, а сейчас иди в амбулаторию.

— Но там же никого нет!

— Вот именно поэтому ты там и будешь рассказывать, а нам не мешай — у нас тут работа, понимаешь? И мы сейчас будем её напряжённо работать.

Каждый наш доктор, мне сейчас подумалось, тащил за собой в экипаж свою карму и не всегда по своей специальности: кому зубы рвать приходилось пачками, кому гипнозом бородавки выводить, кому операции проводить. А Вова принёс с собой переломы и рассечения плоти — в основном в море накладывал шины, лепил гипс и зашивал.

— Как тебе, — спрашивал Вова, — лоб зашить: крестиком или гладью? Я, знаешь, могу и кораблик тут изобразить, так руку уже набил.

И хотя был он по специальности терапевт, но руки и ноги срастались ровненько, а швы следов за собой практически не оставляли — ну и кому какое дело было до его хмурости? Тем более, что быстро его все раскусили — хмурился он, на самом деле, от доброты и желания казаться солиднее. Ну и пусть себе — жалко, что ли? Лишь бы человек был хороший, вот что главное, а хмурый он или весёлый, ругается матом или шепчет вензелями изящной словесности, — то дело десятое.

Осень и Серёга

Осень разболелась вдрызг. Куталась в плотные туманы, чихала дождевой моросью, вздыхала холодными ветрами и всё никак не могла решить — умереть ей уже окончательно или оправиться и покрасоваться ещё. От этой её нерешительности решительно устали все вокруг. И море уже не успокаивалось и ворочало своими чёрными боками с утра до ночи и потом дальше — до утра (будто укладываясь на зиму в спячку, хотя мы-то знаем, что нет, но как бы да). И земля расхлябилась и чавкала под ногами жирными комьями грязи, и всё, абсолютно всё вокруг было мокрым: опавшие листья, голые палки кустов, мох, камни в сопках, люди, понуро снующие туда-сюда, фрагменты асфальта на дорогах, бетон казарм и штаба дивизии, да что там бетон, — даже железные пирсы и резиновые бока лодок выглядели так, словно отсырели насквозь и навсегда.

Мы с ракетчиком Серёгой висели вечером на ограждении командирского мостика носами вниз и курили «в кулаки»: мне хотелось спать, а Серёге — сдать устройство ГТЗА. «В кулаки» — это такой специальный профессиональный приём, когда ты привыкаешь к тому, что с неба почти всегда что-то сыпется: то снег, то дождь, то мокрый ветер. Мокрый ветер почти всегда. Дождик шелестел по спинам и капюшонам альпаков, я смотрел на капли, текущие в головокружительный и почти не видный в темноте низ, а Серёга что-то ожесточённо рассказывал, рисуя пальцем схемы на мокрой резине. Серёга, конечно, путался в деталях и некоторых связях. Начал он бодренько, но быстро заблудился и ушёл куда-то в доисторические пустоши, периодически возвращая себя к теме волшебным приёмом построения логических цепей «ну и вот». Хотя, в целом, уже то, что ракетчик знает, что винты стоят не за восьмым отсеком, а за шестнадцатым, я считал безусловным своим педагогическим подвигом. Я, конечно, догадывался, что вопросом про фенестрон уложу Серёгу на обе лопатки, но делать этого не планировал — с Серёгой мы уже успели подружиться, а дружба, ребята, она важнее всяких там хитрых устройств.

— Знаешь, Серёга, что мне кажется подозрительным?

— Что?

— То, что ты, по ходу, сдашь зачёты по устройству корабля раньше, чем механические лейтенанты.

— Ну дык. Я же умный!

— Это-то понятно, но боюсь, что Антоныч не оценит нашего с тобой учебного рвения.

А вообще вся эта история с Антоныча и началась. Группу лейтенантов, прибывших для службы в экипаж, распределили по наставникам для приёма у них вагона и маленькой тележки зачётов: по специальности, по устройству корабля, по устройству своего отсека и по допуску к несению дежурно-вахтенной службы. По устройству корабля всех лейтенантов старпом приписал к механику. Не хуй мне делать на старости лет, сказал механик и перепоручил всех лейтенантов командиру дивизиона живучести. Не хуй мне делать на старости лет — подумал, но не сказал вслух командир дивизиона живучести и перепоручил лейтенантов командирам групп.

— Вот ты, Эдуард, чем, например, сейчас занимаешься?

— Я?

— Ты.

— Ну как. Матчасть, учёба, личностный рост — всё вот это вот.

— То есть, как всегда, ничем?

— Ноги этого несправедливого мифа растут из вашей трюмной зависти. Если я всё вовремя чиню и у меня всё работает, то это отнюдь не означает, что я ничего не делаю и…

— Слушай, давай потом я твой плач киповский выслушаю, а сейчас вот тебе мой командирский указ: берёшь себе в подопечные новёхонького, с пылу с жару, ракетного лейтенанта и учишь его матчасти до полного изнеможения чувств! Лейтенант просто подарок судьбы: из Питера, кончил в училище имени Попова, папа капраз в штабе ВМФ, семья такая интеллигентная, что мама не горюй! От сердца тебе его отрываю, по блату, можно сказать, и от огромной моей к тебе любви и уважения. Цени. Ценишь?

Ну что тут скажешь? Надо идти распечатывать зачётный лист по устройству и знакомиться: не могу же я учить абсолютно незнакомого мне человека. Один на семьдесят человек компьютер был, естественно, занят, в этот раз первым дивизионом.

— Эй, кто там у руля! — крикнул я через спины и звуки выстрелов в сторону монитора. — Распечатайте мне зачётный лист по устройству корабля, и тогда я от вас отстану!

Лист (три листа А4 с двух сторон) распечатали и, подписав его, я отправился искать нового ракетоса. Искать не в том смысле, что я не знал, где он находится, а в том, что свежий офицер на корабле всегда чувствует себя немного потерянным и ждёт, когда его кто-нибудь найдёт. Ну и я не знал, где он находится, это тоже, да.

Серёга сидел в каюте, смотрел на флажок группы «Король и шут» и делал вид, что держится бодрячком.

— Ну что ты, — говорю, — осваиваешься помаленьку? Как тут тебе у нас по первым впечатлениям? Как вообще жизнь? Служить собираешься или как? Не обижает ли кто? Ладно, вот тебе зачётный лист, я теперь твой временный босс по устройству корабля, живу в Гарлеме, рядом с дустом.

И довольный своей чуткостью и душевностью вышел.

— Нормально, — донеслось мне вслед, — осваиваюсь помаленьку…

А, чорт, точно, надо же было ответы на вопросы послушать!

Не сразу, но к зачётному листу Серёга приступил — оно и понятно, что не сразу, там же русских слов процентов тридцать, а остальное — аббревиатуры, которые выпускнику пассажирского училища и в кошмарном сне не снились. Опять же, лист по специальности ещё — тут же надо лавировать, лавировать и вылавировать, чтоб и на ёлку влезть и конечностей не оцарапать.

Парнем Серёга был сообразительным. Не в том смысле, что сейчас он тупорез, а в том, что тогда так оказалось. За дело он взялся бодро, но, само собой, в вопросах устройства механической матчасти пускал пузыри, что довольно естественно для лейтенанта из боевой части номер два. Механики-то тоже, знаете, в их ракетном лесу без фонарика быстро теряли ориентацию. Не имея намерений Серёгу тормозить в его становлении, выработал я такой алгоритм: Серёга изучал вопрос самостоятельно, рассказывал мне общие понятия, а потом я вёл его по отсекам, тыкал пальцем в устройства и посвящал в детали. Механика из него таким способом сделать было невозможно, но и цели-то такой не ставилось. Во всяком случае, намеренно…

— Ну как, шарю я?

Вернул меня в реальность от созерцания капель Серёга.

— Ну… почти. Сейчас тринадцатый и пятнадцатый отсеки пролезем и можешь проситься в турбинисты!

— Чур меня, чур! Слушай, а что на ужин у тебя сегодня?

— Сегодня? Сегодня у меня на ужин чай и воспоминания о вчерашнем ужине.

— Прикольно! А мы с Олегом такую штуку на ужин прикупили — с ума сойдёшь от крутизны! Пойдёшь к нам?

— В ваш секретный пост, куда мне категорически нельзя заходить?

— Ага, где ты прошлый раз тумблерами игрался, а мы потом полночи их обратно восстанавливали!

— Пойду, конечно! А тумблерами дадите пощёлкать?

— Спрашиваешь!

— Так! — строго сказал Олег, который был на год старше Серёги, в абсолютно секретном ракетном посту. — И тумблерами мне тут не щёлкать!

— Да ладно, чо ты орёшь-то на старшего по званию?

— А то и ору, что тут тебе не «Молибден»! Тут тебе, знаешь (на этом ракетная фантазия кончилась) …о-го-го!

— Угу. Ну отключи пульт, я же всё равно им щёлкать буду, и давай, что там у вас такого необычного на ужин — показывай.

Абсолютно секретный ракетный пост находился между Пелагеей и Аглаей — это они мне ещё в прошлый раз рассказали. А, вы же сейчас не поняли, о чём я: они всем ракетам имена женские давали, чтоб, значит, не бездушными ядерными смерчами управлять, а вполне себе милыми и уютными, хоть и ядерными, устройствами. Ничего на посте не было особенного — узенькая выгородка вдоль борта, напичканная стойками с лампочками, железными шкафами под красными печатями и парой складных стульев, — посторонний человек, зайдя в него, наверняка не оценил бы всю потенциальную грандиозность того, чем этот пост управляет.

Расселись мы за узеньким столиком, воткнули кипятильник в разъём для паяльника, и Олег полез в сумку.

— Ты офигеешь сейчас! — пообещал он.

— Давай-давай уже, не томи! — потирал ладони Серёга.

— Вуаля! — и Олег извлёк на свет килограммовую пачку «Роллтона».

Повисло восхищенное молчание, только кипятильник уютно булькал в литровой банке и жужжали схемы поддержания микроклимата в шахтах.

— Видал! — как бы спросил Серёга.

— Дай-ка, — говорю, — посмотреть. Это же надо до чего прогресс дошёл, вы себе представляете! Вот это я понимаю — забота о людях!

— А вкусные какие — ты не поверишь! Мы вчера одну на ужин с Серёгой накатили! Давай уже, запаривать будем, а то слюнки текут! Не трогай, блядь, этот тумблер! Вон те вот щёлкай, только по очереди!

Залили макароны кипятком — вкусно запахло едой и желудки заурчали, что твои тигры, в предвкушении.

— Дай чего — накрыть банку, — протянул руку Олег.

— А во, зачётным листом моим накрой.

— Дурак ты! Его в руки без перчаток брать противно, а тут же это — пища!

Это-то да. Зачётный лист у офицера жил в белом цвете недолго, в зависимости от активности его владельца, но не больше месяца. Потом становился он похожим, можно было бы сказать, что и на портянку, но знавал я в колхозе трактористов, что и портянку такую наматывать не стали бы. И это отнюдь не говорит о какой-то неаккуратности или небрежном отношении к своим знаниям у лейтенантов. Наоборот, это говорит о том, что первое, чему они учатся, попав на корабль, — нюхать обстановку. И одна из самых успешных составляющих в сдаче зачётов — это не ум, сообразительность и трудолюбие (хотя они тоже не помешают), а наличие зачётного листа всегда при себе. Лезешь в трюм — бери с собой зачётный лист, идёшь на обед — бери с собой зачётный лист, в туалет тебя зовёт организм — слышишь шёпот на краю слуха? Это зачётный лист шепчет тебе «Вася, возьми меня с собой, я тебе авось и сгожусь!». «Психология» — называют эту науку гражданские, а у военных говорят просто — чутьё. И у старпома, как ни странно это сейчас прозвучит, бывают хорошие настроения — нет, нет, да и подмахнёт какой зачётик, для восстановления своей кармы. Так что, если зачётный лист, который живёт у лейтенанта месяца три-четыре, залить водой, то в получившийся взвеси можно найти всю таблицу Менделеева, не исключая радиоактивных и редкоземельных элементов.

— Погоди, а чего он у тебя такой толстый? Все вместе носишь?

— Не, это только по устройству корабля.

— В смысле? А ну-ка дай посмотрю… а что это за лист такой? Хуясе, а что это за буквы? А чего он такой… не кончается? Эй, так это же для механиков лист! Эдик, ёпта, вы чё? Что вы издеваетесь над парнем? Упыри! Я-то думаю, что он там вязнет в листе этом, а оно вон оно чё! А мы-то, чего, думаем, он на подъёбки наши не ведётся, гения, думаем, прислали нам! Мы то, по молодости, и в йодную яму с пузырьком ходили йода набирать доктору и маневровые за прометиевым провалом[1]слева внизу искали, а этот чего думаем умный такой, а он, вон оно чё — не умный! Его механики просто подъебнули! Серёга, что ты молчишь? Возмущайся со мной!

А макароны уже разбухли и ласково желтели в банке, томясь от желания нас удовлетворить.

— Ну, — как-то без экспрессии возмутился Серёга, — а я думаю, чего у всех по пол-листа уже сдано, а у меня и до трети не дотягивает ещё, что я такой, думаю, дурачок у папы получился.

— Так. Давайте уже есть, а плач ваш ракетный я потом выслушаю, на сытый желудок!

— А я вот помню, — завёл застольную беседу Олег, уже дуя в ложку, — когда маленький был, то мне бабушка отдельно холодец варила. Все любили без жира, прозрачный, а я любил когда с пляшечками этими по верху, как туманом, подёрнут чтоб был…

— Вот поэтому ты и жирный, — вставил Серёга.

— …хлеба чёрного так возьму корочку тёплую и сверху жирок этот собираю, а потом уже сам холодец. И с чесночком чтоб, с этими вот мягкими хрящичками, но чтоб мяса не сильно много, а половина от объёма. Сильно мясистый не любил. А все вокруг сидят за столом и смотрят на меня. Откудова, говорит, отец матери, ты его принесла такой породы, он же не наш, мы же вон, интеллигенты, а он даже мизинец не оттопыривает, когда чай пьёт. И бабушка, старенькая же уже была, а вот, смотри ты, не лень ей было мне отдельно варить, сейчас только понимаю, а тогда вроде как нормальным это считал. А как она борщ варила, ребята!

— Да что там борщ, — не выдержал Серёга, — мама моя вот утку фаршированную делала. О-о-о, скажу я вам, господа товарищи, не едали вы такой и, пока ко мне не приедете, не судьба вам будет. Такое ощущение, что дня два она её готовила. Покупала только на рынке всё и выбирала там часа два, вот смотрела на что-то, щупала, нюхала, потом дома мыла, драила, отмачивала, натирала, нашпиговывала и запекала. А когда запах из духовки начинал идти! Просто всё бросалось дома и все ходили вокруг кухни! А потом она её на стол достаёт и ты уже чувствуешь, как вот эта вот корочка румяная хрустеть на зубах будет, а под ней сок прямо течёт, и слюней полный рот, и уже удовольствие, хоть и есть не начал! И отец под неё наливал себе стопочку и так вкусно крякал, когда выпивал, что я думал, ну обязательно, конечно, когда вырасту, тоже так вот, под утку и стопочкой…

— Да ничего вы в еде не смыслите, заложники городской жизни потому как! — макароны мои кончились, — вот у меня бабушка в деревне жила, свиней там всяких держала, корову. Кур.

— А вишни были? — уточнил Олег.

— Были, а при чём тут вишни?

— Уж больно я их люблю. Возьмём, бывало, пару кило вишен…

— Так, не перебивай, я же про нормальную еду сейчас…

— Да откуда у вас нормальная еда? Картошка же одна!

— Это миф. Намного больше картошки белорысцы любят мясо, просто тщательно это скрывают, чтоб их все жалели! Так вот, заколют, бывало, кабана и разделка там всякая во дворе идёт: суета, кишки, кровь, палёная шерсть, уши с солью, а потом колбасы набивают и мясо вот это, тёплое ещё, на сковородку, да с салом и блинами — ох, это просто, скажу вам ребята, запретить надо! Это же наркота, как есть! Пока не лопнешь, — есть не перестаёшь! А в сарае потом окорок вяленный, кум-пяк, по-белорусски называется, висит в марлю закутанный, и ты с улицы прибежал, бабушка в поле там, жуков собирает, или ещё где, а ты нож схватил, шасть к нему и полосу мяса себе, херак, отчекрыжил, не жуя почти, заглотил и дальше с босотой деревенской гусей соседских гонять! Эх… да, ничего такой «Роллтон». Но чего-то не хватает, да?

— Ага, — вздохнул Олег, — давайте чаю, что ли, по стакану — может чаю не хватает?

— Именно, — согласился Серёга, — именно чаю нам сейчас и не хватает! Кто банку моет? Опять я? Я всё ещё самый молодой же, да? Морской закон ваш не отменяли, часом? Ну ладно, давайте вашу банку, пойду.

— Не ной, — говорю, — я тебе за это расскажу, что такое фенестроны! Среди люксовых лейтенантов будешь как папа ходить и лещей всем раздавать!

— Ох, а лещей, помню, после автономки выдавали, да? — уже за чаем вспомнил Олег.

— А ты откуда помнишь? Тебя же не было ещё.

— А Вова тут, в посту, хранил свои банки с ними и мы ходим, на него увлажнёнными глазами смотрим, так он и сдастся, периодически, берите, говорит, но только одну! А они такие, да? Жирные, мясистые!

— Давайте перестанем про еду? — первым не выдержал Серёга, — давайте о чём-нибудь высоком? О музыке там или о погоде…

— А осень-то в этом году, да? Всё никак кончаться не хочет! Ты подумай, бездушный, с одной стороны, предмет, а так упирается, как будто характер имеет!

— А мне, — говорю, — нравится осень. Это же не время года, а прямо философия в натуральном её выражении.

— Эка ты загнул! А лето тогда какой предмет?

— Лето? Ну не знаю, — физкультура.

— А весна, давайте будет ИЗО! — подхватил Серёга. — Толку нет, как от предмета, только что с виду и красиво!

— А зима тогда?

— А зима тогда — вызов к директору!

— С родителями?

— И с участковым инспектором!

— Было у тебя?

— Нет, но представляю!

— А пошли, — говорю, — на мостик чай пить, пока нас к директору не вызвали!

На мостике было так же сыро, как и час назад, только стало темнее — так, что хоть глаз коли. Полярная ночь уже подступала, а снега не было, чтоб хоть немного её отбелить, и в черном воздухе только и видно было, будто плавающий вдалеке штаб и жёлтые стояночные огни лодок, размытые дождём. Источник тепла и уюта был один — рубочный люк, да и тот не рядом. Чай, уже довольно остывший, вынесенный на холод, радостно задымил паром и пить его стало вкуснее — прям как настоящий, а не пыль с грузинских дорог, которую мы тогда заварили.

— Эх, — поёжился Олег, — хорошо-то как! Жаль, что не курю, а то бы вот прямо в затяжку бы сейчас!

А Серёга просто молча улыбался, будто был чем-то доволен. Вот чем может быть доволен лейтенант, у которого и треть листа ещё по устройству корабля не закрыта, скажите мне?

Но Серёга такой до сих пор, за что ему спасибо: в какую бы жопу не попал, всегда найдёт повод улыбаться и быть счастливым, хоть на секунду, вот эту вот самую, которая сейчас пройдёт, но, пока не прошла, — почему бы и нет. И этому у Серёги можно поучиться, доложу я вам, — не надо искать поводов для счастья, надо уметь быть счастливым просто так, хоть на секунду, но ежедневно и прямо сейчас.

Работает сейчас Серёга директором — даёт стране всякого там и каждый раз, когда я приезжаю, хоть час-полтора, а находит, чтоб встретиться и свозить меня в какое-то место, где всё модно и маленькие порции стоят, как небольшой магазинчик в райцентре. Вот же, говорю, Серёга, смотри — шавермешная, пойдём там и посидим, ну куда мы поедем, зачем, а вот пельменная смотри, а вон кухня тюркских народов, ну я знаю, что рыгаловка, но там же, в любом случае, подают кофе. Но нет, отвечает Серёга, ты гость у меня и только не это. Вот там клуб есть один, закрытый, у пяти человек в городе в него карты есть, там вход по паролю, кого попало с улицы не пускают, — как люди там и посидим, там чай, я тебе говорю!

Полчаса кружим по кварталу, вокруг этого клуба, пока найдём, где припарковаться, потом паркуемся далеко и идём полчаса до него. И вот этот клуб: там неудобные стулья, низкие столики, темно, щиплет глаза от кальянов и в меню из понятных слов только «пиво», а всё остальное — брови носорога, завёрнутые в морские водоросли, нет, Эдик, ну какие суши, — это специальное блюдо и ждать надо долго, потому как пока те носороги вырастут, пока у них брови постригут, пока от полиции потом следы заметут, это же понимать надо! Нет, Эдик, это не вода с хинином, это же специальный редкий чай, только в Китае его подают и тут! Нет, им не срут слоны, я бы предупредил. Нет, здесь нет «Липтона» в пакетиках, ну не позорь ты меня, а давай доктору фотку скинем — пусть обзавидуется, спартаковец хренов! Сделай так вот, типа Зенит — чемпион! Что значит тебе пофиг, ну притворись, пусть доктор там локти себе искусает! Ну какие котлеты, Эдик, ну меня членства лишат, ну ты что, ну вот угорь есть, давай с угрём — мне не так стыдно хоть будет.

Ладно, думаю, ради дружбы потерплю, у дуста пельмени дома есть — потом полечимся с ним от гастрономического шока — ем это, что не помню как называется, пью то, чем, я надеюсь, всё-таки не какали слоны и вспоминаю, как мы, сидя между Пелагеей и Аглаей, заваривали на троих килограммовую пачку «Роллтона» и так уютно мне от этих воспоминаний, и от Серёгиной радости, что он меня видит, что хрен с ними, даже и со слонами этими, если вы понимаете, о чём я.

А осень до сих пор люблю больше всех времён года, хотя в памяти о Севере в основном зима, но зима, какой бы долгой она не была, всегда проходит, и именно осенью так приятно об этом думать. А что вашей весной? Ну пришла, слякоть развела, бабушек на дачу выгнала, мелькнула и фьють — зима на пару месяцев ближе.

Нет, только осень, только философия в натуральном её выражении!

Подводный пилот

А вы бывали в театре? Ах, простите, простите, сейчас перефразирую: когда вы последний раз были в театре, что там давали? Смотрели ли вы на напомаженных и усыпанных пудрой актёров в париках и жабо, которые изображали дворянские гнёзда, или наоборот, продрогшие революционные матросы на сцене штурмовали петроградские ресторации и дворцы? А дают сейчас вообще про матросов или это уже совсем не в моде? Впрочем, не суть, вот о чём я хочу вас спросить: был ли такой момент в постановке, когда вы забывали о том, что находитесь в зале и от души вот верили, что не актёры это по сцене ходят, а прямо настоящие графья с князьями? Или матросы. Позвольте мне всё-таки настаивать на матросах! Если да, то вам повезло, а если нет, то послушайте сейчас историю про одну театральную постановку без автора, сцены, актёров, режиссера и, собственно, самого театра, разыгранную для одного только зрителя (он же участник), и не корите тех актёров, с которыми вам (возможно) не повезло. Ну не учились они в военно-морских училищах, так нам ли их строго судить?

В летний штиль на мостике невыразимо скучно. Особенно если ты молодой до зелени минёр. Судите сами:

на часах семнадцать часов (семнадцать ноль три, но это сути не меняет), три часа вахты впереди, а заняться уже решительно нечем! Видимость во все стороны до горизонтов, на море — пустота, кроме одной подводной лодки (на которой ты и едешь по прямому, как палка, курсу) и миллиарда солнечных зайчиков, которые только в глаза прыгают, но больше никакого вреда не приносят. Помечтать бы, да о чём? Ужин будет так себе, жена далеко и не скоро, а служебные перспективы так и того дальше. В небе — бездна сини да за кормой буруны, — вот и все развлечения, даже книжки почитать не дают, учи, говорят, сука такой, МППСС, а как ты его выучишь, если он даже не в рифму написан? Старпом вон и тот тоски не вынес (хотя, казалось бы): дремал, дремал, да и плюнул, — пойду, говорит, вниз, стадо погоняю, давай тут, Славик, сам лодкой рули, только ничего не делай и команд рулевому без моего ведома не отдавай. Представляешь, крикнул он уже из люка, как повезло тебе, лейтенант, первый выход в море, а уже подводным крейсером самостоятельно рулишь! Да ещё каким! Тяжёлым! Штурман! Следи там за ним и, если что, — сразу кричи!

В бинокль посмотреть, что ли? Так, что там у нас прямо по курсу… Пустота, понятно, слева — пустота, ага, справа, — надо же! Она же! Не догоняет ли нас кто сзаду? Ага, тоже только пустота и догоняет: чорт, как же увлекательно быть вахтенным офицером на мостике, ну кто бы мог подумать! Ладно, на чём мы там остановились в МППССе этом, будь он неладен, посмотрим… парусное судно длиной менее 7 м, если это возможно, должно… пунктами (a) или (b) этого Правила… иметь наготове электрический фонарик… должен заблаговременно… заблаго… забл… да блядь, я уснул, что ли? Тьфу ты!

— Мостик, центральному!

Блин, отвечать же надо…

— Есть мостик!

— Прошу добро трюмным на кормовую надстройку, крышки ангаров проверить!

— Добро!

А что тут ещё скажешь, ну?

Хмурые трюмные тут же хмуро затопали по трапу — стояли, значит, внизу под люком и ждали разрешения. Ишь ты, простейшие формы живых организмов корабельной иерархии, а и у тех дисциплина и порядок!

— Три человека! — крикнул на мостик кто-то, кто был у них старшим, но Слава не вспомнил как его зовут — ещё всех выучить не успел.

— Есть три человека! А что делать будете, ребята?

Нет, вот слово «ребята», пожалуй, было лишним. Ну ладно, впредь буду лучше за собой следить.

— Приводы ангаров смажем и лючки проверим, чтоб не хлопали под водой.

— А-а-а-а, понял!

Каких, блядь, ангаров? Сука, и спросить неудобно. Ладно, сейчас они уйдут, как бы невзначай, у штурмана поинтересуюсь. Что там у нас с обстановкой? А ничего у нас с обстановкой — нет её. Хоть бы рыбак какой на пересекающем курсе выскочил — уж я бы его!

— Андрей, а про какие они ангары?

— А какие у нас есть?

— Ну всякие, а они про какие?

— Какие — всякие? Два ангара у нас, и оба — на корме.

— Да врёшь ведь?

— Ну слазь на голубятню и посмотри.

— А кто крейсером управлять будет?

— А сейчас им кто управляет? Вот тот и будет.

Ангары и правда были. Два здоровенных ангарища и прямо на корме, — как ни странно, но штурман не врал.

— А для чего они, а то я того… ну не успел пока по зачётам-то…

— Минёр. Ну, если они ангары, то для чего они могут быть? Для тракторов «Беларус», что ли? Понятно же и коню, что для самолётов.

— Для… каких самолётов?

— А какие могут быть самолёты на подводной лодке? Ясное дело, что подводные.

— Да как так может быть?

— Что как так может быть?

— Ну… самолёты на подводной лодке?

— Ну тебе откуда начинать рассказывать? От братьев Райт или от Ефима Никонова? На каком месте лекции ты уснул, когда вам это в бурсе вашей рассказывали?

— А… нам не рассказывали такого… я не помню.

— А, прости, я подзабыл, что ты из Ленкома. Зачёты сдавать надо, тогда и глазами хлопать не будешь!

— Андрей, да когда мне их сдавать! То в нарядах, то на погрузках, то документы! Отсек! Боевая часть! Да и старпом говорит, что ему вахцер нужен, в первую очередь, чтоб это я учил, а остальное по мере возрастания во мне страха за свою жопу!

— Ну ты хоть ТКР посмотрел бы, в самом-то деле!

— ТКР?

— Типовые корабельные расписания — там же всё про всех расписано: кто, где и в какой ситуации кем служит, где живёт, ест, спит и о чём думает в свободное от вахты время. Ты же ведомый пилот на левом самолёте.

— Я? Пилот?

— Ну. Комсомолец на правом ведущий, а ты — на левом ведомый. Слушай, может тебе азбуку рассказать для начала? Ты в корму хоть раз ходил?

— Ну-у-у… нет, пока…

— Так сходи, как сменишься! Там в пятнадцатом и шестнадцатом отсеках люки есть — увидишь. Это посадочные места ваши, твоё, соответственно, в шестнадцатом. У нас, кстати, запланирован их выпуск, послезавтра, вроде.

— Да как это…. пилот… я… не готов….

— Кого ебёт чужое горе? Один выпускать не положено, вдруг что случится, так что выбор у тебя ничтожно скудный. Никакой, я бы даже сказал, стремящийся к бесконечному нулю. Ладно, некогда мне ликбезом с тобой заниматься. Дела у меня.

И штурман, враз сделавшийся бездушным, уткнулся в глазок пеленгатора. Будто там было что пеленговать.

Мысли путались и роились в голове у минёра до самой смены с вахты да так, что описать их не взялся бы и маститый классик, а не то, что я. После смены он немедленно побежал в шестнадцатый отсек. И точно — люк был. Нормальный такой люк. Большой, с кремальерой и всякими такими штуками.

— А это что — люк у вас? — спросил Славик у вахтенного отсека.

— Ну люк, да.

— А для чего он?

— Для выхода из ПЛ.

— Для выхода наружу?

— А куда ещё можно выйти изнутри?

— Ну а в самолёты отсюда вход?

— В самолёты?

— Ага.

— Да, тоже отсюда. Там прямо если, то наружу, а чуть к миделю, то в аккурат к самолёту.

— Ясно, а часто выпускаете?

— Да не, редко. Опасно это, говорят. Без нужды не пользуются.

— Понятно. Ну ладно…

К старпому или командиру идти было неудобно. Хотя, ну вот хоть кто-то мог бы и заранее предупредить, когда говорили: да иди сам, Славик, хули там, ты же минёр, ну что тебе дублёром ходить, смысл? Правильно? Правильно! А тут такие завороты.

— Олег, слушай, — протиснулся в каюту комсомольца минёр, — я тут спросить хотел, есть время у тебя?

— Братан, конечно! Заходи — садись и спрашивай!

Олег был добрый, хоть и служил в БЧ-5, — минёр это сразу заприметил.

— Я про самолёты, Олег. Мне же не сказал никто, а тут, понимаешь, такое дело. Мандражирую я. Вроде как — ты же уже того? Летал на них? Или как это правильно сказать? Плавал?

— Ну раз самолёты, то значит летал. Хотя они подводные же, поэтому выходит, что и плавал тоже. Одновременно с тем, что летал. А так-то да, я-то да, конечно, я же опытный, понимаешь, даже самый опытный пилот в экипаже. Да что там в экипаже, пожалуй, что и на всей дивизии другого такого не сыщешь. Три вылета у меня на счету и все успешные, как ты сам можешь наблюдать по моему наличию среди живых представителей фауны нашего экипажа.

— А для чего они вообще? Ну… зачем на них летать?

— Ну как, ты же режимы связи изучил наши?

Минёр утвердительно кивнул и покраснел, что означало да, но не то, чтобы вот прямо изучил, но изучал.

— Ну так вот. Нам же всплывать надо на сеансы. А если война? Если скрытность на максимуме и кругом враги рыскают? Тогда для сеансов самолёты эти и используются. Лодка во мраке окиянских пучин крадётся, а мы с тобой, что два подводных стерха, к поверхности мчим и радиограммы принимаем. Какой строй в стране сегодня, куда там бить ракетами, например, или что там — может уже и так победили и ракеты зря тратить ни к чему. А экипаж сидит в прочном корпусе и ждёт, не дышит, что мы им принесём в клювиках.

— Фууух. Ну ты… и новости. А… ну я не знаю… тренироваться же надо.

— Ой, да что там тренироваться! Там, как на «Корунде» джойстики и пара кнопок! Они же не сами летят — их на тросах выпускают, главное, в винты при взлёте не попасть, на поверхность не выскочить и потом в ангар ровно сесть! Для этого пилоты и нужны, а так всё на автомате почти! Просто механики, понимаешь, я хоть их и люблю, но твари же редкостные, только между нами! То не удифферентуются нормально и по глубине рыскают, то обороты турбин у них скачут. Им же пофиг, что им, в тёплом и уютном прочном корпусе! Это мы с тобой — отчаянные морские пилоты! Год за три, кстати, во время вылетов. Час отлетали — три в личное дело пошло! Круто же, ну! Не ссы, тебе говорю! Я там всем управляю, ты просто дублируешь! Спокоен будь, как Гойко Митич!

— Блин, ну я не знаю, всё равно. Не по себе как-то… Как-то не готов я.

— Да ты сходи у старпома уточни. Может, на этом выходе и не будут выпускать, чего заранее бояться? Чаю будешь? Нет? Ну ладно, давай тогда, братан, а то мне по делам надо.

В центральном Славик долго стеснялся возле старпомовского кресла и не знал, как ему ловчее приступить к расспросам, чтоб предстать не трусом, а просто заинтересованным профессионалом.

— Чего тебе, старче? — не выдержал старпом.

— Вопрос у меня, тащ капитан второго ранга!

— Ну дык спрашивай, раз вопрос, что ты мнёшься здесь, как Челентано на винограде! Ты же минёр! Ты же решительный — вот твое основное предназначение! Решительность!

И то верно, с облегчением вздохнул Славик.

— Я, тащ, тут штатное расписание учил же…

— Ага…

— Ну и там же вот… ну по поводу пилотов нашёл…

— По поводу кого?

— По поводу пилотов на самолёты наши, что в ангарах в корме стоят, в которые через люки пятнадцатого и шестнадцатого, если к миделю, то садятся.

Как хорошо, что я сразу к старпому не пошёл, радовался минёр, вот как я ему ловко сейчас всё выкладываю! Ха, пару зачётов, как с куста, подмахнёт! Верняк!

— Та-а-а-ак… так, так, так.

— Ну и вы же знаете, ну само собой, что я у комсомольца ведомый на левом. Так вот я и хотел уточнить — будем ли мы их выпускать? Там, может подготовиться надо как-то, а то мне не рассказал никто…

— Не рассказал никто? Надо же! Вот, помощник, сука, ну ты посмотри! Говорил же ему, проинструктируй минёра, чтоб краги принять не забыл, гермошлем и очки! Говорил он тебе?

— Нет, тащ, первый раз слышу!

— Так принимал ты имущество пилота или нет?

— Никак нет!

— А как ты под водой летать собираешься? В РБ? Ты же дубу дашь! Давай там к своим, пусть поищут. Небось, лежит где-то комплект, ну а если нет, то выкручивайся как знаешь, но экипировку себе сообрази! Будем выпускать, собирались, да. Не подведи, смотри, а то первый выход в море и такой косяк! Тебя-то нового пришлют, а вот новый самолёт достать — это нам проблемой встанет.

— Есть! Понял! Разрешите идти!

— Семнадцатый, центральному!

— Есть семнадцатый!

— Старпом говорит. Петрович, ты?

— Так точно!

— Заруби себе на носу и передай своим, что если минёру сейчас правду расскажите, то вам пизда. Понял?

— Про что правду-то?

— Разберётесь там, не маленькие!

— Есть… понял…

В эту ночь минёр спал плохо, а в следующую и вовсе не смог уснуть: погрузились и нервная система так полоскала адреналином по всему организму — не то, что спать, а и сидеть на месте спокойно не представлялось возможным. Естественно, снаряжения не нашли. Оно и понятно, посочувствовал старшина команды Петрович, я думал ты знаешь, а ты вишь как, — дал маху. Там краги такие кожаные и очки, сменщик твой мотоциклист, вот и увёл, ясное дело. А шлем, видимо, кто-то ребёнку утащил поиграться, да так дома и забыл. Ну ничего, Славик, ты не ссы, главное, русские на войне своих не бросают — придумаем тебе экипировку! Мы же минёры, у нас сообразительность, что третья рука — только она и выручает. Из русских, к слову, в то время в боевой части три служили: белорус (Петрович), украинец, казах и еврей, который утверждал, что он потомственный донской казак, а фамилия такая вышла случайно от заезжего шинкаря.

На этом моменте в театре вас бы отправили на антракт и вы побежали бы в буфет выпить молочный коктейль и съесть пирожное имени природного явления электрического разряда в атмосфере, а то и коньячку махнуть за воротник, но, так как вам не повезло, и вы, вместо того, чтоб пойти в театр, сейчас просто читаете рассказ, то продолжим без эклеров и коньяка.

— Товарищ командир, у нас по плану выпуск буксируемых антенн. Как всегда или фактически будем выпускать?

— Слушай, давай как всегда — толку от них… А потеряешь — так воплей будет до Плутона.

— Есть, как всегда! Ну я тогда по трансляции пообъявляю просто, да запишем, да?

— Да. Я в штурманскую, занимайтесь тут.

Старпом взял пипку ГГС и объявил по трансляции:

— Приготовиться к учению по выпуску буксируемых устройств!

А потом, несколько тише, добавил:

— Пилотам буксируемых устройств готовность один час.

Но командир всё равно услышал:

— Так, а что это за команда сейчас была? Никто не хочет мне объяснить? — выглянул он из штурманской.

— А, тащ командир, да тут такое дело…

И старпом вкратце рассказал.

— Левого, говоришь?

— Ага.

— Ведомый?

— Так точно!

— Ну вы и скоты, конечно! Как не стыдно, а, над людьми издеваться? Ладно, я на пульт левый пошёл — не могу не стать свидетелем такого события!

А минёр в это время искал комсомольца, в каюте того не было и, поэтому, пришлось бежать на пульт ГЭУ. На пульте ГЭУ всегда всё знают, хоть на левом, хоть на правом: это минёр уже усвоил.

— А чего ты носишься по пароходу? — удивился пульт. — У тебя же старт через пятьдесят минут!

— Ребята, а вы Олега не видели?

— В спортзале. Медитирует перед вылетом.

— Понял, ребята, спасибо!

То, что на подводной лодке есть сауна, бассейн, солярий и спортзал, минёр уже знал. А если есть всё это, то почему бы не быть и самолёту, правильно? Ну нет, вообще-то, и смахивает на бред… Но с точки зрения формальной логики всё сходится.

Олег сидел в спортзале в позе (типа) лотоса с голым торсом и закрытыми глазами. Ну и руки ещё вот так вот на коленях держал.

— Омммм, — сказал он, когда в спортзал вбежал минёр.

— Олег! Так что… эта… делать-то?

Олег приоткрыл один глаз.

— Славик? Собирайся. Приведи в порядок мысли. Жене письмо напиши, на всякий случай, расскажи ей, что любишь и чтоб долго не убивалась, а дальше жила. Кольцо обручальное в конверт положи. И за пять минут до старта будь у люка. Дальше я по связи тебе всё буду говорить, просто повторяй за мной.

— Уффф… блин, да ладно, чо мы, правильно? Да чо нам, ёпта, скажи! Тем более, что ты же это! Ну! Не в первый же раз, ну!

— Ступай, — и Олег закрыл глаз.

— Омммм, — добавил он вслед убегающему минёру. С костюмом пилота на совещании боевой части три было решение особо не мудрить. По здравому рассуждению, сказал старшина команды, гермошлем тебе особо не нужен — шапка у тебя и так кожей обшита, а там особо не течёт, так только, если на голову покапает маленько. Вместо краг, взяли обычные трёхпальцевые рукавицы. Не, не, без рукавиц никак — там же холодно, ты что! Тулуп, ватные штаны и валенки у Славика и так были — он же командир носовой швартовой команды. Немного зависли с очками, но потом техник-торпедист вспомнил, что у него где-то припрятана старинная пэдэушка, а в ней же как раз и есть замечательные очки на резинке и зажим для носа! Совсем как у пилота!

— Начало учения по выпуску буксируемых устройств! — объявила по короблю ГГС голосом старпома и добавила уже ничуть не тише:

— Пилотам буксируемых устройств занять свои места! О готовности доложить!

Экипаж, не вовлечённый в схему охмурения минёра, охуел. Оно и понятно: список командных слов, передаваемых по общекорабельной трансляции, скуден и известен всем наизусть. Мало того, известны все голоса, интонации и ударения в словах всех лиц, которые разговаривают по трансляции в море. И того мало, — даже по щелчку включения громкоговорящей связи уже было понятно, кто будет сейчас говорить. А тут старпом и пилоты. В безумие старпома никто не верил — не было ещё придумано того безумия, что смогло бы согнуть костыль его здравого смысла. Кто успел, позвонил в центральный на «Молибден» и получил краткий инструктаж, но телефон на «Молибдене» был один и, поэтому, успели не все.

Минёр двинул к своему самолёту из второго отсека в ватных штанах, валенках, тулупе на сгибе локтя и очках с шапкой в руке. Вид у минёра был кислый, будто он выпил уксуса, но оно и понятно — с каким ещё видом ходят к месту совершения вынужденного подвига? Личный состав отсеков, получивших инструктаж, хлопал минёра по плечам и всячески выражали свою поддержку, а некоторые так и вовсе почтительно склоняли голову перед героическим поступком такого, с вида, простого паренька. Остальные смотрели молча, но спросить не решались: ну идёт человек в подводном положении куда-то в верхней одежде, ну… значит, так надо ему, правильно?

В двенадцатом на пульте минёра ждал командир, хотя делал вид, что не ждал, а просто невзначай выглянул из двери.

— О, Славик! Готов?

— Всегда готов, тащ командир! Если родина, так сказать, то мы того… это… не подведём и вообще!

— Это ты молодец. Это ты правильно. Ты же минёр, а бесстрашие для минёра — первое дело! Давай, Славик, и, если что там, не поминай лихом. Наша служба, сам понимаешь!

Пульт за спиной командира задыхался. Там собрались все свободные от вахты провожать минёра и теперь какими там они усилиями не ржали в голосину, то для науки психологии до сих пор остаётся почти что главной загадкой. Гвозди бы делать из этих людей, одним словом, как мы уже с вами ранее выясняли.

В шестнадцатом Славика ждали старпом с комсомольцем.

— А ты чего в РБ? — удивился Славик.

— А у меня там, под моим люком лежит, тебя сейчас посадим и тогда уж я… пока ты осваиваться будешь.

— А я вот тебе, Славик, воска принёс, — протянул старпом минёру кусок чего-то похожего на пластилин, — в уши, а то парень ты у нас видный, а ну как Сирены нападут… этого-то (и старпом кивнул на комсомольца) прощелыгу они уже знают, а ты же что… свежее мясо для них…

И тут комсомолец не выдержал. За комсомольцем не выдержал вахтенный отсека, который прятался за электрощитами, за ним не выдержали в четырнадцатом отсеке, а уж потом не выдержал старпом. Держался до последнего — кремень, я же вам говорил.

Славик сел на порожек и понурился.

Отсмеявшись, старпом похлопал его по плечу:

— Да ладно, Славон, не обижайся! Когда над тобой смеются — это хорошо, вот когда плачут — тогда намного хуже. Запомни эту житейскую мудрость!

— Да я и не обижаюсь. А чего там в ангарах-то этих?

— Антенны связи, балда! Только мы ими не пользуемся почти, боимся потерять! Ты режимы связи учил-то?

— Учил.

— Ну принесёшь тогда зачётный лист — подпишу тебе. Оспаде, давно так не смеялся, это ты мне сейчас, считай, часа два жизни накинул! Что ж я, за это зачёт тебе пожалею?

— А он у меня с собой, лист. Вот, как учили. А может ещё средства выхода из ПЛ, заодно, подпишете? Ну… раз два часа, то два зачёта.

— Да ты нахал, батенька! Не столько мы над тобой издевались! Сколько ВСК у нас?

— Ну две — у нас же всего по два!

— Логично. Ладно, давай подпишу. Всё, не стой тут, а то передумаю — иди делом занимайся!

На обратном пути минёру хлопали в ладоши и поздравляли с лишением пилотской девственности. Минёр высокомерно раскланивался и вальяжно жал всем желающим руки — держал роль. Командир выйти с пульта не смог, а только махнул рукой (второй вытирал слёзы) — ступай мол, братец, ступай.

Вот это я понимаю, представление было! Вам бы понравилось, уверяю вас. Но знаете, кто в нём был главным актёром? Кто играл свою роль так идеально и гладко, что ни у кого ни капли сомнений в искренности происходящего не возникло? А сам минёр.

Ему Петрович сразу же и рассказал про то, что его разводят, но не таковы мы, минёры, чтоб вместе друг за друга горой не стоять, даже не смотря на угрозы пизды от старпома: хотя, ты, Славик, нас не выдавай всё-таки, а то страшно, и роль свою до конца исполни! Всё равно ведь не отстанут и не этим, так другим разведут, а так — успокоятся и только по мелочам подъёбывать будут, но это нормально, это у нас традиции такие: мы же тут все свои и кому, как не нам друг друга того… развлекать.

И минёр проникся, смирился, настроился и отыграл — никто подвоха не заметил, Петрович сам потом, по большому секрету, рассказал. А минёр мало того, что отыграл, так ещё два зачёта одним махом закрыл — ну не шельмец ли?

А в театр вы всё-таки сходите как-нибудь, а то потом, на свалке, что вспоминать будете? И заодно отпишитесь мне, как сходите, — дают ли всё-таки про матросов или стесняются. Уж больно мне это любопытно, про матросов-то.

Велосипед

Нет, вот вы всё-таки скажите мне, что нужно человеку для счастья? Вот вам, конкретно (вам, вам, не оглядывайтесь), чего не хватает, кроме денег? И я так говорю не потому, что уверен, будто вам их не хватает, а потому, что точно знаю, что они ничего не решают в этом вопросе, хоть вас ими и завалили, — как и остальные внешние атрибуты. А что решает? А как решает? Ладно, дело это запутанное и пока вы думаете, расскажу вам маленькую историю про одного Колю.

До пяти лет Коля рос в обычной полноценной семье: мама, бабушка, кот и отец — полярный лётчик-испытатель. Дома всё время были бабушка и кот, мама появлялась изредка потому, что много работала, а папа так и вовсе не казал носа из своих полярных льдов. Ну это и понятно: если мама техничкой в школе и сторожем на овощебазе была так занята, то что говорить о лётчике-испытателе?

— Хер с бугра он, а не лётчик! — сказала бабушка на Колино пятилетие, выпив лишнюю рюмку наливки.

— Мама! — возмутилась Колина мама.

— Что мама? Ладно. Просто подлец, раз вам точные определения не к столу!

— Мама!

— Что мама? Мужика себе нормального найди, а не на мать ори!

Но в садике Коля правду рассказывать не стал, хотя начал догадываться, что остальные дети космонавтов, водолазов и героических строителей целины такие же, как и он безотцовщины. Даже несколько дней походил в группу с чувством гордости своим превосходством новыми знаниями, а потом как-то само стёрлось.

До школы бедность семьи не сказывалась на Колино настроение никак, а потом он успел к ней привыкнуть и, если и страдал, то наружу этого не показывал. У Коли никогда не было магнитофона (даже с кнопками, которые нужно было подпирать огрызком карандаша, чтоб играл), джинсов, велосипеда, приличных лыж или цветного телевизора, зато Коля был знатным спортсменом и упорно, хотя и не очень блестяще, учился. Маленькое, какое-то пугливое, но настойчивое чувство не то зависти, не то обиды, не то не пойми чего ещё, поселилось внутри Коли годам к двенадцати и нет-нет да и начинало если и не грызть, то посасывать.

На семейном совете, к середине десятого класса, было решено отдавать Колю в военное училище. Потому что не на завод же ему идти жизнь свою губить пьянством, а куда ещё? В МГИМО его ждут, что ли, и глаза все уже проглядели в сторону Миасса — ну где тот Коля и когда уже к ним поступать приедет?

Мама с бабушкой ругались три дня, выбирая, где Коля будет блистать, — в железнодорожных войсках или по политической части. Коля и кот к их спору были абсолютно равнодушны: кот был животным, а Коля давно уже решил, что пойдёт в моряки, так как моря живьём он никогда не видел, а очень хотелось ещё со времён книжки про капитана Врунгеля. Ещё можно было бы в лётчики, но к лётчикам отношение у Коли было двоякое: с одной стороны, — да и фуражки вот эти вот с крыльями, но с другой — подлецы (это так сказалась на него детское враньё про отца-лётчика). А подлецом Коля становиться не планировал, что совсем и не удивительно в шестнадцать лет. Такие мысли обычно приходят в голову намного позже. Маме с бабушкой не говорил до последнего, знал, что станут отговаривать и умоют слезьми всю округу, и он может не выдержать и уговориться, а потом всю жизнь будет жалеть об этом. А если и жалеть, то уж лучше о собственном решении, а не о навязанном мамой — так считал Коля.

— Как это в военно-морское? — присела на выдохе мама, когда Коля показал ей вызов.

— Что в военно-морское? — выглянула с кухни бабушка.

Из-за бабушки выглянул кот. Ишь ты, гляди, — животное, а тоже беспокоиться умеет.

И началось на три дня стенаний и траура. Точно отговорили бы, думал потом Коля, какой я молодец, что скрывал всё до последнего!

В училище Коля поступил легко.

— Кандидат в мастера спорта по лёгкой атлетике? — уточнил единственный на всё училище подполковник, начальник кафедры физподготовки. — Вообще на экзамены можешь не ходить. Садись, пиши письмо родителям, что зачислен. Пусть поплачут и начинают гордиться!

Денежное довольствие у курсантов оказалось огромным — почти десять рублей. Правда хватало его всего на несколько дней: после бабушкиных разносолов, которые та готовила неизвестно из каких продуктов, но всегда вкусно, казённая пища голод не утоляла и всё время хотелось есть, а цены ЧПОК выставлял — мама дорогая! К концу второго курса голод прошёл, добавили ещё денег за старшинские сопли, но появились девушки, и оказалось, что от них деньги исчезают ещё быстрее, чем от голода. Хорошо, что хоть форму выдавали регулярно и в Питере таких ходило чуть не полгорода — об одежде можно было совсем не переживать.

К пятому курсу Коля женился и переживать стало вовсе не о чем, кроме будущей карьеры. Жена ему досталась хорошая, из интеллигентной питерской семьи (мама — бухгалтер, папа — машинист в метрополитене). Колю все любили и уважали, он платил им тем же. И только то самое маленькое чувство из детства, что вот чего-то надо, чего-то не хватает для счастья — иногда всё ещё посасывало Колю где-то внутри и, скорее всего, уже просто по привычке.

Училище Коля закончил с твёрдым синим дипломом, хотя для этого пришлось к третьему курсу несколько испортить отношения с начальником кафедры физподготовки, который утверждал, что главное сейчас — спорт и показатели, а уму-разуму на флоте и так научат и чего тратить на это время, когда спартакиада на носу. По праву твёрдого хорошиста Коля выбрал Север, потому как к Питеру ближе, а жена расставаться с родителями навсегда не планировала и Камчатку категорически отмела из двух возможных вариантов.

На флоте Коля прижился быстро — к тяготам и лишениям привык (хотя и не осознавал этого) с детства, экипаж попался хороший, и даже однушку в четырнадцать с половиной метров дали быстро: не мурыжили, не тянули и не разводили руками — поработал экипажный замполит, как потом оказалось.

К зиме выяснилось, что квартира холодная, хоть и на втором этаже и Коля конопатил её неделю, да так, что если бы в неё налили воды, то протечек наружу не обнаружилось бы. В общем, как-то обжились, прикупили мебелишки кой-какой и посуды, в основном у отъезжающих и за небольшие деньги. Только вот с супружеским ложем всё не складывалось — пока спали на продавленной тахте и справлялись. Тем более, что сначала и тахты-то не было, а из мебели в квартире имелись кастрюля, чайник и сковородка.

— Николай, — сказала ему где-то в январе жена, — у меня на работе начальник увольняется и я договорилась с ним о его диване. Не взял бы ты на себя труд сходить к нему завтра вечером со своими башибузуками и осуществить покупку.

— Так у нас же с деньгами сейчас не очень.

— У вас, может, и не очень, а я вот отложила на диван.

— Ну так об чём тогда речь! Осуществим доставку в лучшем виде!

На следующий вечер, взяв с собой дружбана Олега, Коля двинул по указанному адресу. Нет, они не планировали нести диван вдвоём, они взяли с собой саночки — это раз, и взяли бы кого-нибудь себе в помощь по дороге (потому, что невозможно пройти по посёлку и не встретить никого из знакомых) — это два.

На улице уже стемнело и порошило: приходилось щуриться и вообще уютного было мало. Олег что-то рассказывал, и Коля поддакивал и угугукал в ответ, хотя толком ничего и не слышал. Вот, думал, надо же — денег на диван отложила, сэкономила где-то. Ну молодец, да? Молодец же? Да, наверняка, молодец, чего тут! А что не так-то тогда? Ну всё ведь так, верно? Верно…

— Алло, ты в дверь звонить будешь или мне?

— Вы за диваном? Проходите, ребята!

И тут Коля увидел его: он стоял в прихожей у стеночки — изящный, стройный и абсолютно новый, как раз такой, о котором Коля и страдал больше всего в своём детстве, даже того же цвета, каким снился ему иногда.

Отсутствие всего в детстве можно было пережить и просто, например поддакивать, когда все обсуждали, какой крутой зелёный пиджак был у того чувака в кино вчера, хотя в твоём телевизоре все пиджаки были либо белые, либо серые, либо чёрные. И так почти со всем, но только не с велосипедом. С велосипедом не катило ничего, кроме горького отчаяния и, возможно, слёз, если бы Коля был девочкой, а так он думал, что мальчики не плачут и приходилось терпеть и выдумывать всякие отговорки, почему он не может ехать на карьер купаться или в лес за подснежниками. Иногда можно было отправиться с кем-нибудь на раме. Но всё время делать было это неловко, хотя и совсем непонятно, отчего — ведь друзья Коле никогда не отказывали, хорошие были друзья. Видимо, гордость.

Этот «Аист» был как будто вчера с завода, и даже коричневая сумочка висела под рамой и с готовностью звякнула ключами, когда Коля её потрогал.

— Прикинь! — сказал он Олегу.

— Что? — не понял тот, так как отец у него был не лётчиком, а инженером ПТО в стройтресте, и уж велосипед-то за диковинку не считался.

— Велосипед, смотри. Как новый.

— Ну велосипед. И что?

— Ай, что ты понимаешь, чёрствое бездушное существо!

И Коля опять потрогал сумочку. И если бы не она, вот эта вот самая сумочка, то вполне, может быть, что стерпел бы. А так — не смог.

— Ну где вы там? — крикнул хозяин квартиры откуда-то из глубины.

— А вот велосипед у вас. Продаёте?

— Конечно! Новый, считай! Как купил в восемьдесят третьем, так и не ездил ни разу. И зачем покупал? Так захотелось прямо, помню, как увидел его. И с собой забирать неудобно, вещей каких-то гора и так всё в контейнер не влезет. Недорого отдаю.

— Мы курнём сейчас и вернёмся, — Олег вытащил Колю на площадку.

— Нет, братан, дело-то твоё, но тебя не смущает, что ему десять лет, а на нём не ездили?

— Нет.

— А ты параллели проведи. Интерполируй и построй логическую цепочку. Ну зачем он тебе? Чтоб тоже в прихожей стоял? А Ленке что скажешь?

— Не знаю, придумаю что-нибудь. Да как это зачем? Это же… велосипед, ты что!

— На работу на нём не поездишь, конечно, далеко, ну, может, со временем, — рассуждал вслух Коля, когда они с Олегом катили велосипед по сугробам домой. Вернее, катил его Коля, а Олег тащил сиротливо-пустые саночки и вообще шёл с Колей, для храбрости, а так-то ему надо было в другую сторону.

— Но по выходным же… эх! И за грибами можно, а что! Подальше отъехал и кто там его украдёт, правильно?

— Не знаю, братан, не знаю. Вот много у тебя выходных было за полгода?

— Ну это пока мы лейтенанты, а потом же, наверняка! И как выходной, так я сразу! Красота же!

— Так, блядь, — сказала Колина красота по имени Лена, — я не поняла.

Вообще-то Лена не ругалась, особенно при людях, но тут, понимаете, планов уже на диван настроила и всё такое.

— Лен, да там диван такой убогий оказался! Там вообще! И пружины выпирают и шатается, Олег, ну подтверди!

— Угу.

— А тут велик, смотри, Ленка, новый же. Я и тебе буду давать кататься. А на следующей неделе у нас получка и мы диван организуем. Мы там знаем у кого есть, Олег, ну подтверди!

— Угу.

— А это же для здоровья какая пользу, ну что диван… ну… Лен? Олег?

— Угу.

— Так, Олег, ты к нам или так, демпфируешь? Ну иди тогда домой, я и сама угукать могу в нужных местах. А вас, Николай, я попрошу остаться.

Ну я же не пропил, Ленк, ну что ты (железно аргументировал позже Коля), это же мечта моя с детства — на велике! Да будет у тебя диван, век на лодке не кататься! Да вот тут его и поставим, что нам тут — слонов водить, вот так, бочком проходить и будем, ну бывает, знаешь ли и неудобнее, а так, вот — смотри, ну норм же, можно и привыкнуть, а потом я что-нибудь придумаю. Да, конечно же, буду! Вот только снег сойдёт и я ух! Эх! Э-гегей! Только меня и видали!

Ага.

Снег сошёл, ушёл и вернулся обратно, а велосипед так и простоял под вешалкой трогаемый только во время уборки. Как оказалось, жизнь была занята службой не потому, что ты лейтенант, а потому, что ты — офицер и на флоте. Нет, выходные были, конечно, но то полки, которые надо прибивать, то ковры, которые нужно выбивать, то рынок, на который надо сходить, а то и с женой просто побыть, ты офигел, что ли, я и так тебя только по ночам спящего вижу, да и то не всегда.

— Ну как, — периодически спрашивали Колю друзья, — на велике-то?

— На каком?

— Ну на твоём.

— А, на моём? Да как-то всё некогда…

— Коля, — спросила одним ясным (где-нибудь в Саратове) январским утром, провожавшая на службу жена, — может выкинем его уже, а? Ну год стоит, вон у меня бока все в синяках от него, пол прихожей занимает.

Коля посмотрел на «Аист». «Аист» посмотрел на Колю. Оба грустно вздохнули.

— Ну Лен… ну что ты начинаешь опять? Ну посвободнее будет скоро, вот тогда уж я и начну… — Коля нежно погладил руль. — Как такую красоту и выбросить?

— Да что пользы от такой красоты, если она только стоит и все об неё бьются?

— Не обсуждается. Кто в семье главный? Я в семье главный! Пусть стоит!

В тот день как раз начали сдавать первую боевую задачу, и первый день её сдачи всегда самый напряжённый, безумный и выматывающий. А тут ещё и штаб взялся, засучив рукава, драть подводников и в хвост и в гриву. И Коля-то уже был старлеем, и зачёты не то, что сдать, а и забыть успел, и в автономку сходил, а всё равно: сначала флагманский ракетчик возил носом по документации и имуществу какому-то недостающему; потом флагманский механик возил носом по трюму и клапанам каким-то недокрашенным и трубам каким-то недомаркированным; а после них взялся старпом на подведении итогов и кончил сильно близко к вечеру, точно убедившись, что опустошил всех морально и все прониклись до невозможности и впитали. Все вероятные машины уже ушли, и идти домой пришлось в темноте по сопкам, разгребая снег коленями. На подходе к дому мыслишки начали в голову пробираться, что, возможно, не так уж не правы были мама с бабушкой и в железнодорожных (или как они там) войсках не так уж и плохо служилось бы. Но только на секундочку. Коля о выборе своём ни разу и не пожалел, чтоб по-настоящему, до самой вот глубины.

— Ну как ты, витязь мой скрытный? — жена знала про задачу и встречала Колю с заботой в глазах. — Жив ли?

— Ну так себе. Бывало и хуже, но не у меня — люди говорили.

Жена взяла у Коли шапку и потянулась забросить её на вешалку, но так как взгляда от Коли не отводила, то больно ударилась о руль.

— Блин! Ну вот опять! Ну Коля!

Коля помолчал минутку, посмотрел на жену и понюхал борщ, который пах из кухни.

— А дай-ка мне шапку взад.

— А ты куда? Ночь же на дворе, Коля.

— Да я не надолго.

— Да ты поешь хоть!

— Потом. Всё потом. У меня важное и неотложное дело.

Коля нахлобучил шапку, взял велосипед и покатил его к выходу.

— Коля…

— Потом, Лена, ладно?

На улице Коля покурил, потоптался в снегу, посмотрел вокруг: на чёрное-чёрное небо, на жёлтые окна домов, на людей, деловито скрипящих снегом, на замёрзших ворон и укутанных до глаз в шали и шарфики детишек, на ромашку, вытоптанную им ногами (само вышло — не хотел), а потом сел на велосипед и поехал.

Сначала было неудобно — колёса вязли в снегу и приходилось сильно вилять, удерживая равновесие. Но потом Коля приноровился и катил, распугивая прохожих велосипедным звонком, почти что как по асфальту.

О, видели бы вы лица тех прохожих! Не то, чтобы в военных посёлках они не привыкли к чудесам. Ещё как привыкли. Но всё-таки, — моряк в шинели и в шапке, натянутой до глаз, в огромных рукавицах едет на таком тоненьком (на фоне самого моряка) велосипеде и блаженно улыбается. Полы его шинели хлопают, как крылья летучей мыши (а у летучих мышей хлопают крылья?), а вокруг него не тает снег от перегара. Да от него вообще не пахнет перегаром. И сугробы — вокруг сугробы в уровень второго этажа, а тут-то и летом велосипеды только детские попадаются, да и то изредка, потому, что летом детей в тех посёлках почти и не бывает.

Отчего же, подумаете вы, он улыбался, раз был трезв, опустошён морально и вымотан физически? Ему, к тому же, было холодно, неудобно и в качестве клоуна не каждый готов найти своё применение. А оттого, ребята, что то самое чувство, про которое мы упоминали выше — пискнуло и испустило дух, как только Коля сел на велосипед, и не донимало его больше никогда. Другие донимали, безусловно, жизнь-то штука долгая (если повезёт), но вот это вот конкретное — ни разу больше.

И если спросить Колю, а был ли он в жизни счастлив, то он ответил бы утвердительно, среди череды моментов и событий, которые принято относить к этому ощущению, обязательно припомнив и ту поездку на велосипеде, который он потом и увёз с собой в Санкт-Петербург, не в силах с ним расстаться.

Ну что, подумали мы над моим вопросом? В смысле, нет? Ну я же вас просил. Как так-то, ребята? Думайте, давайте. Но если не хотите, или по работе там сильно заняты, то я вам скажу, так уж и быть. Ничего вам для счастья не надо — всё у вас есть. Разве что велосипеда не хватает.

Снег

В тот год не было первого снега. Тот, который неожиданно повалил в октябре, был слишком ранним даже для первого, и все с уверенностью рассуждали, что он точно растает и не ляжет. Доводы были разные, но один стальнее другого: личный опыт, народные приметы (даже тех народов, у которых снега отродясь не бывало) и желание отсрочить зиму придавали уверенности этим рассуждениям: первый снег тает всегда. Но снег никого не слушал, а может, и слушал, да просто (как я и предположил) не был первым. Он падал и падал… Сначала таял в жирной грязи дорог, на оставшихся жёлтых листьях и лип к подошвам. Потом покрыл всё трусливым тоненьким слоем и продолжил падать. Исчезли дороги, а после, укатанные машинами, появились вновь и стали неожиданно ровными и гладкими. Не то что летом. Исчезла тропа в сопках и долго ждала смельчаков, которые первыми пойдут по ней и пробьют дорогу в базу. Она всё ждала, а снег всё падал и падал, и пока только серые будни водили по ней за собой чёрные ночи.

В тех краях зима больше всего похожа на сказку: народа там живёт мало, ни фабрик, ни заводов — вообще минимум цивилизации, и снег лежит почти везде нетронутым и ярко-белым, накрывая себя поверху глухой тишиной. Именно из-за этой тишины и хочется зимой впадать в спячку; это весной или осенью тянет непременно куда-то бежать и срочно что-то делать, а зимой чем меньше движений, тем гармоничнее на фоне природы себя чувствуешь, — лёг, укутался, чай рядом поставил и всё — до мая меня не трогайте, будьте так любезны.

Когда снега навалило столько, что скрылись деревья и кусты, а брошенные машины в посёлке начали служить детям горками для катания на санках, стало очевидно даже самым упёртым консерваторам, что он уже точно не сойдёт и народные приметы в этот раз не сработали, и все смирились с неизбежностью. А с неизбежностью больше ничего сделать и нельзя.

— Вот поди ж ты, — бурчал второй в цепочке смельчаков, топчущих тропу, зам, — законы природы и то сбои дают!

— Не то что твои постановления пленумов, да? — оборачивался к нему старпом (всегда шёл первым — как определял тропу, никто понять не мог), — они-то нас никогда не подведут! Ой, что это я! Это же раньше было, а теперь-то их отменили за ненадобностью! Как жить? Как жить? Того и гляди небеса рухнут!

— И кто уже удивится?

— Боги?

— Даёшь ты! Один был — дедушка Ленин — и того свергли, а прочие давно уж померли. Как тебя к самостоятельному управлению кораблём допустили без знания основ мироздания?

— Так меня же допускали его уничтожать, а не постигать! Разные вещи же. А так да, повезло, что ни одного попа в приёмной комиссии не было, успел я проскочить, видишь, пока духовность возрождать не начали.

— Думаешь, начнут?

— Поспорим?

Остальная цепочка шла молча: на вершинах сопок снег, подчищаемый ветром, едва доходил до колена, но в низинах кое-где брели и по пояс. Старпому-то было нипочём, зам тоже из породы старых коней, а молодёжь дышала тяжело — особенно те, которые участвовали в мероприятии впервые.

— Ха! Вот она — Нерпичья! — крякнул зам, когда с вершины последней сопки открылся вид на дорогу к пирсам и сами пирсы с пока чёрными, как бельма, лодками на общем белоснежном фоне.

— Всё! — Старпом резко выдохнул и остановился. — Не могу больше!

— Да ладно, — тронул его за плечо зам. — Не так всё плохо, чего ты? Выкарабкаемся как-нибудь, ну могло же быть и хуже, понимаешь? Война могла быть, разруха, американцы кругом. И тебя всё равно командиром назначат… Ну чего ты, ну потерпи, ты же умный, ты же монстр в вопросах боевой подготовки!

Старпом распахнул полы шинели и ковырялся внутри, слегка притопывая:

— Да не о том я, чего ты меня баюкаешь? Не могу больше терпеть в себе чай! Надо срочно привязать коня. Думал, дотерплю до парохода, ан нет. Отвернитесь там, э! Старпом писать будет!

— Это вы кому? — удивился управленец (третий в цепочке). — Нам или женщинам в штабе кричите? Мы-то, можно подумать, не видели там чего или, можно ещё подумать, там есть у вас чем нас удивить!

— Так, блядь! — взялся за дело зам. — Разговорчики в строю! Кому сказано отвернуться! Рассуждают они! Распустились!

— Пусть только это, в бок коня привязывает, а не на тропу!

— Да без вас капитан второго ранга не разберётся, как ему поссать! А!

— Без нас-то, может, и разберётся, а нам по его разбору ходить потом не больно-то и охота!

— Ну что вы, наговорились? — старпом оправлялся. — Я уж всё. Или подождать, пока вы драку не затеете?

Зам сдвинул шапку на затылок, от прилипших ко лбу волос повалил пар.

— Какую драку? Мы же офицеры!

— Ну офицерскую, значит. Повыхватываете шпаги и ну на снег кровью полоскать! Вот бы я посмотрел!

— Но нет. Двигай давай, посмотрун.

Вниз скатились быстро. На дороге, почищенной каким-то заезжим трактором (своего в дивизии не было), долго и не спеша отряхивались, высыпали, держась друг за друга, снег из ботинок и курили.

— Ну вот, — старпом снял шапку, — вечером обратно пройдём, и готова тропа! Молодцы мы, да?

— Молодцовее и не бывает! — поддержал его зам. — О, командарм наш из штаба идёт!

Командир шёл медленно, о чём-то задумавшись, смотрел себе под ноги (понуро, — подумал бы незнакомый человек, но мы же не незнакомцы — так думать не станем) и совсем как-то по-детски мило махал портфелем, и особенно умилительно это смотрелось не из-за возраста, а из-за его крупной фигуры. На самом деле он был довольно молод, чуть за сорок, но командирская служба быстро старит мужчин. Тех, которых не сживает со света вовсе. Увидев своих офицеров, явно обрадовался и ускорился.

— Товарищи офицеры (был и один мичман, но отчего бы не сделать ему приятно, видимо, решил командир), — командир жал всем по очереди руки, — что, решили сегодня здесь игнорировать суточный план, не заходя на корабль?

— Отнюдь! — засмеялся старпом. — Физподготовка у меня в плане! Вот и отработали ходьбу по пересечённой местности!

— А! То-то я смотрю, вы заснеженные, а баб снежных вокруг и не видно! Где, думаю, извалялись?

— Плохо вы о нас, тащ командир думаете! Уж мы-то всегда найдём, в чём изваляться!

— И баб?

— Заметьте, тащ командир, не я это предложил!

К кораблю пошли не торопясь: впереди командир со старпомом и замом, а остальные — чуть сзади, для соблюдения необходимой почтительности. Командир почтительность тоже ценил и, рассказывая о каких-то штабных делах старпому с замом, периодически оборачивался, чтоб и задним было его хорошо слыхать. Хотя задним мало интереса было до штабных дел. Что их касается — и так доведут. Спустившись от второго КПП к судоремонтному заводу, они постепенно скрывались из нашего вида; почти и не различить уже было — люди там идут или стая чёрных воронов, которая устала лететь и пошла по своим делам пешком. Да и снег. Сначала редко и не спеша, а потом всё гуще и гуще, он опять пошёл.

Всегда, когда снег уже улёгся, но не успел ещё стать рыхлым и тяжёлым, в воздухе витает какое-то ожидание. Ждут чего-то все, даже те, кто утверждают, что не ждут уже ничего: кто Нового года с чудесами, кто весны, которая и сама по себе — чудо, а кто и просто пенсии. Но одно дело, когда снег укладывается к концу ноября — началу декабря, а совсем ведь другое, когда в раннем октябре. Сколько можно носить в себе лёгкое невесомое ожидание без видимого срока его исполнения и не упустить его в грустное разочарование — что вот, опять всё как всегда? И не было же в этом году повода, который отличал бы его от прошлого, позапрошлого или будет отличать от будущего, но откуда-то берётся это ощущение ожидания чего-то непременно светлого. Может, из снега?

Проскочил ноябрь, декабрь перевалил уже далеко за свою середину и по ощущениям тех, для кого эта зима была первой в Заполярье, Новый год уже прошёл, а нет — всё ещё висел и уже почти на носу. Странное ощущение — я его ещё помню.

Тропа снегом уже не зарастала — раз протоптанная, она всегда стояла всю зиму: цепочки людей в обе стороны не кончались.

— Ну что, Вася, ходил ли ты вчера к Лене? — спрашивал один спецтрюмный в спину другого, топая за ним по тропе.

— Ходил, Гена, ходил.

Они были одноклассниками и дружили ещё с училища, а потом так повезло, что и на службу вместе устроились.

— Ну и как там она?

— Как там она. Жопа вообще. Как тень стала, смотрит вроде на тебя, а вроде как и внутрь, рассеянная, глаза опухшие, руки трясутся. Полы там помыл вчера, снежинок на окна наклеил, велел держаться и верить в лучшее. Надеяться. Потом и моя с работы подгребла, сидели там с ней на кухне и делали вид, что разговаривают о посторонних вещах. Странная это штука — надежда… Да, Вася?

— Жизнь вообще странная штука, вот что я тебе скажу, Гена.

— Это понятно. Но вот смотри, без надежды оно всё проще выходило бы, разве нет? Хорошо — значит хорошо, плохо — значит плохо. И приспосабливайся к этому плохо, учись жить в нём прямо сейчас, а то сидишь, сопли распускаешь — надеешься. К чему всё это? Потом же всё равно приспосабливаться. Я думаю, знаешь что, Вася — что надежду эту самую Пандора из ящика своего выпустила. Ну там, представь, крышку приоткрыла, а хитрюга эта аккурат сверху и сидела, на всех несчастьях верхом, и раз — выпрыгнула к нам. Пандора-то передумала потом, чего это, мол, я людишек-то, а поздно: вот она, надежда, с нами уже живёт и по свету шастает.

— Ну нас с тобой забыли спросить, когда эту надежду придумывали. И Пандору.

— Забыли, а могли бы! Уж мы-то насоветовали бы, как оно лучше сделать. Что там Миша?

— А Миша вчера подрался в садике, потому что они спорили, чей папка погиб, а чей домой вернётся, и там шкет какой-то утверждал, что его папка из штурманов и наверняка жив, а вот Мишкин, механик, точно погиб. Ну и помутузили друг друга. Воспитательница в шоке, молоденькая какая-то, в этом году только приехала. Примите меры, говорит Лене и той, второй маме. А те детей в охапку, да по домам — плакать, чтоб никто не видел. О, глянь, — командир. Товарищ командир! Товарищ командир! Подождите нас!!!

Оба бегом понеслись с сопки вниз, проваливаясь местами в снег и даже пару раз упав в мягкие сугробы, но не обращая на это внимания — спешили.

Командир стоял и ждал — знал, чего бегут. — Здра желаем! Ну что вы — узнали чего?

Третий их друг, Коля, возвращался (или не возвращался) на аварийной подводной лодке из соседней дивизии. Она давно должна была закончить поход и к 25 декабря вернуться, но потерпела аварию (пожар — было в сухом донесении) и её сейчас практически без хода тащили в базу. «Есть пострадавшие, остальной экипаж чувствует себя нормально», — было в том же донесении. И всё, молчание. Что такое «пострадавший» для сухого языка военно-морских донесений, никто толком объяснить не мог. Ломали руки, ноги, обжигались, переохлаждались, травмировали головы, но пострадавшими от этого не считались в достаточной степени, чтоб беспокоить этим штабы — это, если исходить из общего опыта. Вот сиди и гадай, как они там пострадали. А уж фамилий тем более было не добиться: не положено.

— Привет, ребята. Да ничего толком — связь есть, но про погибших не говорят. Сами-то знают наверняка, но не говорят. Семью проведываете его?

— Да, я вчера ходил, а сегодня Гена сходит.

— Держится?

— С трудом.

— Сын его как?

— Да маленький он совсем ещё, уверен, что плохого не бывает. Письмо Деду Морозу написал, чтоб папку ему к Новому году домой вернул. Я, говорит, хорошим мальчиком весь год был, маму слушался, кашу ел и молоко с пенкой пил, — Дед Мороз меня послушает.

— Дед Мороз, блядь, совсем не лишний в такой ситуации. Пригодился бы. Вы на Новый год собираетесь?

— Собираемся. Но она не пойдёт никуда. Сами к ним пойдём, наши жёны наготовят заранее, если будет из чего, и будем с ними встречать. Ну дети хоть поиграются, хули, праздник же.

— Правильно. Это правильно — молодцы вы. Вы знаете что, там в корабельной кассе есть деньги ещё, скажите помощнику, что я велел вам их отдать. Хер с ней с этой бумагой, канцелярщиной и картриджами, сделайте там нормально всё — мандаринов накупите, конфет. Детям чтоб хоть бы.

— Да не надо, тащ командир…

— Я спрашивал тебя, надо или не надо? Я как сказал — так берёте и делаете. Надо будет вас спросить — я спрошу. Что за неуместное стеснение? Зачем его демонстрировать в самых неподходящих местах? Верхний! Помощника мне вызови!

Пока Вася с Геной курили на срезе пирса, командир отдавал помощнику указания и тыкал в их сторону пальцем. Потом грозил пальцем помощнику и показывал им кулак. Помощник утвердительно кивал головой и строго смотрел на спецтрюмных, а в конце, нелепо даже для такой ситуации, отдал командиру честь:

— Есть, тащ командир! Лично проконтролирую! Оба ко мне! (добавил уже в сторону офицеров).

Офицеры в ответ показали ему ещё довольно жирные бычки, вопросительно пожали плечами и сделали вот так бровями; помощник понимающе кивнул, но строго смотреть не перестал — любил это дело. Дождавшись Васю с Геной, строго-настрого проинструктировал их по поводу того, в каких пропорциях следует потратить корабельные деньги на новогодний стол. Какие корабельные деньги? — уточнили Вася с Геной. А те, ответил помощник, которые вы получите у меня ровно через один час и двадцать минут, а сейчас я пойду наскребать их по сусекам и попрошу без опозданий, потому что я не механик и мне бока отлёживать некогда в отличие от.

Денег было и правда не так много, чтоб принципиально упираться их брать. Вася с Геной отнесли их своим жёнам, а потом ещё удивлялись, как это из таких сравнительно небольших денег можно накупить вот эту вот всю сравнительно большую кучу, а жёны отвечали, что это им не гайки крутить — тут соображать уметь нужно. И пока резали, заправляли и готовили, Вася с Геной неловко радовались наступающему празднику — это всегда неловко, когда у тебя всё хорошо, а у друга твоего не пойми как, и поделать ты ничего с этим не можешь. И надежда эта ещё. Сбивает с толку.

Лена их не ждала — заранее не предупреждали, чтоб не упиралась и не отнекивалась, а пришли сюрпризом. Но Мишка искренне обрадовался, хотя как ещё можно радоваться в пять лет? Пока накрывали стол, Лена сидела потухшая и смотрела в окно, в процессе подготовки участие принимала мало и больше из остатков вежливости, которые отчаяние в ней ещё не потушило. Дети весело играли, и только им и было по-настоящему весело.

К двадцати трём часам уселись за стол — должен был прийти Дед Мороз, которого снарядила дивизия для поздравления семей задержавшегося экипажа. Но провожать старый год Лена отказалась наотрез, как будто это могло на что-то повлиять. Но кто мы такие, чтоб рассуждать об этом, не чувствуя того, что чувствовала тогда она?

Дед Мороз пришёл нарядный и абсолютно трезвый. Миша без запинки прочитал стишок про ёлочку, глядя блестящими глазками в глаза старика-волшебника и задыхаясь от волнения на длинных окончаниях. Дед Мороз Мишу похвалил за стих и старания в течение всего года, рассказал ему, как мчался на оленях, чтоб успеть поздравить всех детей с Новым годом, правда Снегурочка? У Снегурочки, видимо, нервы были послабее, и она с трудом улыбалась, но старательно кивнула. Вот тебе подарок от нас, Миша, сказал Дед Мороз и вытащил из своего мешка какую-то игрушку (никто потом так и не смог вспомнить, какую именно), протянув её малышу. Миша растеряно захлопал глазами и, потянув было руки навстречу, резко убрал их за спину, не отрывая взгляда от глаз Деда Мороза.

— Что такое, малыш? — спросил Дед Мороз.

— Я не просил игрушек, — тихо и было слышно, что волнуясь, ответил Миша, — я просил, папу чтоб ты мне вернул.

И заплакал. В плаче этом не было капризных ноток, или истерики, или злости — он просто стоял, держал руки за спиной, смотрел в глаза Деду Морозу, а слёзы текли по щекам двумя ручьями, за слезами некрасиво запузырились сопли. Первой не выдержала Снегурочка, потом Лена выскочила в ванную, а потом и жёны Васи с Геной, не то чтобы в голос и картинно, а как-то тихо и спокойно заревели.

— Что за шум, а драки нет? — оттолкнув Снегурочку дверью, домой ворвался Коля.

В прихожей сразу отчётливо завоняло горелым: у Коли не было левой брови, вся скула отчётливо желтела проходящим синяком, он смешно свистел на буквах «ч» и «ш» по причине отсутствия клыка и резца слева, но довольно улыбался.

Первым опомнился Миша. С криком «Спасибо, дедушка!» он бросился папе на шею. На крик ребёнка из ванной выглянула Лена и через миг уже тихо плакала на левом Колином погоне.

— О, тут нормально у вас, в смысле у меня, — из-под Миши и Лены глуховато говорил Коля, — что тут, думаю, мои, скучают же, а тут на тебе: и стол, и снежинки на окнах, и друзья, и Дед Мороз!

— Ты скажи, что там у вас, а то мне ещё половину семей обходить, — Дед Мороз взял Колю под локоть.

— Да нормально всё у нас. Ну погорели, ну там я вон бровь спалил, да зубы выбил. Кто легче, кто тяжелее, но живы все. Нам сказали про телеграмму, кто придумал эту секретность, а? Правда?

— Ух ты, ёпта, хорошо-то как! — и Дед Мороз властно указал Васе и Гене бровями в сторону кухни.

На кухне он плюхнулся на табуретку, снял нарядную красную шапку в звёздах и мишуре, обнажив под ней самую что ни на есть лысину в венчике седоватых волос, и сделался каким-то нелепым существом: от бровей и выше обычным мужиком, а ниже — сказочным персонажем.

— Наливайте! — махнул он рукой Васе с Геной. — Теперь можно и даже нужно! В пизду такой праздник, как сегодня. Не могу, ноги не несут. А что делать, надо же, да? Ну дети же, а тут пацанёнок заплакал и я… ну, бля, хоть в окно сигай, что, хуёвый волшебник из меня, думаю. А тут на тебе — и не хуёвый, получается. Что за барство? В стакан налей — на фиг мне стопка твоя, что я — барышня?

Хлопнули по стакану — Дед Мороз пил жадно, как воду, глотая кадыком и запрокинув голову. От закуски отказался, показал — наливай ещё. Зашла Снегурочка в слезах:

— Мне налейте.

— Так ты же не пьёшь?

— А я и не буду пить. Я буду собирать пробки.

— Душу свою затыкать?

— Именно. Давайте, ребята, с Новым годом вас!

Хлопнули ещё.

— О, смотрите, — Снегурочка показала в окно, — опять снег пошёл. Красиво, да?

— А меня тошнит уже от снега, — буркнул Дед Мороз, глядя на улицу. — Вот всё думаю, сходить в госпиталь и спросить у врачей, не бывает ли аллергии на снег. А то отчего я, как в окно выгляну, снег увижу, так каждый раз сдерживаюсь, чтоб не вырвало. Как думаете, комиссуют по аллергии на снег? Нет? И я так думаю, вот и не иду. Ну давайте по третьей, да мы пойдём.

— Э, дедушка! В руках себя держи, я тебя носить потом не буду!

— Да теперь можно, внученька, теперь-то ребята домой вернулись — кому мы нужны особо? Теперь там и так праздник взаправдашний, а не вот это вот вся вата и мандарины. Давай — наливай.

В кухню заскочил Коля, уже без шинели и в домашних тапочках.

— Ребята! Ребята, какие же вы молодцы, а? Я с корабля бягу — валасы назад, тут же думаю, что, мои, а я им икру несу, шоколад, вина бутылку, а тут на тебе! Ребята, я всё отдам! Нам обещали на днях пайковые выдать, я всё…

— Я не поэт, Коля, — перебил его Вася, — но я скажу стихами…

— Ты так смешно свистишь на буквах «ч», «с» и «ша», — перебил Васю Гена.

— Ага! — согласился Коля. — И это я приноровился уже, а сначала вообще форменный цирк был. Командир сказал, что если бы он раньше знал, то сам мне зубы выбил вместо того огнетушителя — так я ему настроение поднимаю!

— Что там было-то у вас?

— Да жопа была, давайте потом? Было, да прошло — не хочу сейчас об этом! Не, ребята, пить пока не буду, со своими посидим, потом уже, ладно?

Заглянула жена Гены:

— Геннадий, на выход,! И Василия с собой прихватите.

— Да вы что, ребята? Куда? Давайте у нас, вы как так, а?

— Вы посидите, а мы позже зайдём, у нас тут есть ещё дела, да Гена?

— Да? А, да-а-а!

У подъезда распрощались с Дедом Морозом и Снегурочкой. Постояли, думая, куда податься.

— Беременная Лена. Тест у неё Коле в подарок приготовлен положительный. В фольге и со шнурком, всё как положено, — объяснила Генина жена. — Так чего мы там будем мельтешить, дело интимное. Пойдём к нам, посидим пока, ну или к вам, а потом уже к ним зайдём, после курантов, когда Коля в себя придёт. Гена, что ты делаешь, скажи на милость?

Гена стоял запрокинув голову и открыв рот.

— Снежинки ловлю, — объяснил он компании, — вот почему они падают прямо, а вокруг моего рта сворачивают?

— Потому, что ты лошара, — объяснил Вася, — лошара ми кантара! Смотри, как надо, салага!

И Вася, ловко маневрируя, словил несколько снежинок ртом.

— Спорим, я больше словлю?

— Спорим! Девчонки, считайте!

— Да ну вас, дурачьё! Ну какое же дурачьё, а?

После того, как Гена победил со счётом сорок семь на сорок пять, они двинулись на площадь, а потом посидеть у кого-нибудь — не то у Гены, не то у Васи… Но, впрочем, какая разница? И если бы Коля вместо того, чтоб кружить на руках Лену и Мишу по очереди (он морщился от треснутого ребра, но тихонько, чтоб никто не видел), смотрел в окно, то он увидел бы, как друзья исчезают, укутываясь крупными снежинками, которые падали уже сплошной стеной и почти не кружились, а мягко стелились под ноги. И становилось сказочно красиво и пахло чудом.

Я иногда думаю, что учёные врут, что снежинки состоят всего лишь из двух атомов водорода и одного атома кислорода — где-то в их составе есть какой-то магический ингредиент, ведь откуда-то берётся это ощущение в воздухе, а откуда тогда? Да и чудеса случаются иногда, хотя, в общем и целом, жизнь не сказка, конечно.

Свет новой зари

Поисково-ремонтный робот ПР-12/185 (в просторечье — Проходимец) обнаружил течь по заклёпке № 12 638 976. Чтоб убедиться (а на самом деле, просто отрабатывая алгоритм), что вода действительно забортная, Проходимец высушил заклёпку, немного подождал и, когда вода снова появилась, сделал анализ. Сомнений не оставалось (хотя у роботов их вообще не бывает) — вода забортная, никаким конденсатом тут и не пахнет. Так как в иерархии роботов Проходимец был предпоследним, то за дальнейшими инструкциями обратился он к главной управляющей станции ГУС-01/214 М (в просторечье — Гусь) и, получив их, пошелестел гусеницами в направлении основного ангара искусственных интеллектов (он же — мастерские). Гусь, убедившись, что инструкции получены, переключился на другие задачи, выведя на экран сообщение о течи в помещении хранилища семян модуля гидропоники (заклёпка находилась именно там), да и забыл о ней. Вернее, не забыл — роботы же ничего не забывают, а просто выключил из оперативных задач.

Техник второго класса Петрович опоздал (с технической точки зрения) на вахту, и в былые времена ему, конечно, влетело бы не то, что по самые помидоры, а много глубже. Но былые времена проходят, а новые накрывают с головой, как ты ни прячься, — и отдел обслуживания нежилых модулей продержался дольше всего: о них просто не сразу вспомнили. А как вспомнили, так сразу, в соответствии с новой доктриной станции, призвали в ряды военного ополчения, присвоили всем воинские звания (Петровичу достался «старший мичман») и поручили немедленно поменять таблички со старым названием станции «Аквамарин» на новые — «Свет новой зари».

— А где их взять?

— Ну вы же техники — сделайте!

— А из чего?

— Ну вы же военные техники — придумайте!

— А когда? Нас же всего семеро, и у нас вахты…

— Что значит «когда»?! Станция в опасности! Немедленно менять таблички!

В какой опасности станция, откуда она взялась, эта самая опасность, от кого исходит и чем грозит, толком объяснить никто не мог.

— Вы говорите, как отщепенцы! Вы, что, Родину не любите? Вы не верите нашему Лидеру? А может, вас в карцер?

— А у нас есть карцер?

— Теперь есть! Хотите, покажем?

— Не-не-не. Мы верим на слово…

Табличек оказалось неожиданно много, и сначала делать, а потом менять их пришлось всем сразу с короткими перерывами на сон. Хорошо, Гусь умный, если что, и сам справится.

Пошлявшись в жилых модулях и на самой верхушке станции, в модулях управления, техники отдела обслуживания нежилых модулей узнали, что они проспали на этот раз: шесть лет назад, на очередных выборах главы совета станции «Аквамарин», неожиданно для всех, победил не учёный, как было обычно до того, а маргинальный человек из остатков давно упразднённого за ненадобностью отдела контроля внутреннего порядка. И началось.

Сначала, как-то исподволь и незаметно, испортились отношения с другими станциями — «Аделаида», «Маренго» и «Шарлах», — было объявлено, что они отошли от истинного пути колонистов, и у станции «Аквамарин» свой, особый путь, по которому идти трудно, и сделать это могут только смелые люди, и будет тяжело, зато потом… ну, неважно, это детали, что будет потом и когда оно будет, но будет точно намного лучше. А раньше? Помните, как мы раньше?.. О-го-го же, а они? А они зажирели там и не выказывают должного почтения. Доколе это терпеть? Не будем более!

Дальше — больше. Восстановили отдел контроля внутреннего порядка, и так как заняться ему было нечем (потому-то его и упразднили), начали вводить ограничения и правила, для того, чтоб люди могли их нарушать, а отдел — работать. Чуть погодя, открыли карцер в одной из освободившихся станций наблюдения за внешней средой: а за чем там наблюдать? Ну, вода, ну, инопланетные формы жизни плавают, так они там триста лет уже плавают, и что за ними наблюдать? Вот форпосты, для наблюдения за врагом — это да, это требование времени! За каким врагом, возразили остатки учёных; а за любым, отрезали в новой администрации и взялись за упразднение учёных, больно умные, ишь, вопросы задают. В такое-то время! Основываясь на этой же причине, отменили выборы следующего главы совета и выдали нынешнему звание Лидера — он лучше знает, ему и решать, а что могут решить люди, — ведь не все из них даже достаточно образованны. Люди удивлялись, хмыкали, но, привыкшие за много поколений к спокойной жизни, что делать не знали. Да и отделу внутреннего порядка дубинки вон выдали.

С остальными станциями всяческие сношения прекратили год назад (а-а-а, сказали техники, так вот почему пропали нормальный кофе и сигареты! И немедленно отправили своего старшего налаживать контрабандные каналы, а то на этой местной бурде долго не протянешь), начали набор в вооружённое военное ополчение и подготовку к войне, вернее к отражению агрессии со стороны остальных станций (о которой соседи и не подозревали, как донесли потом по контрабандным каналам со станции «Маренго» вместе с кофе и сигаретами). Станцию решено было переназвать в «Свет новой зари», и курс развернуть с исследования и освоения планеты на возвращение к корням. И начинать было решено, естественно, с табличек.

Всё свободное от приборов и мебели пространство отдела обслуживания скрывал полумрак — техники давно уже не спали на всю катушку, и яркий свет резал им глаза, а Гусю свет и вовсе не нужен. Заварив чашку контрабандного кофе (в аккурат вторая партия подошла) и заложив за ухо контрабандную сигаретку (вообще на станции запрещено было курить почти везде, но кто тут узнает-то? Обычные люди сюда давно не ходят — роботов боятся), Петрович погрузился в кресло вахтенного, немного поёрзал, разгоняя бугорки обивки под свою анатомию и приготовился. «Сначала кофе, покурю потом и спать. Спать, спать, спать…» — уже от одних этих мыслей становилось сладко.

— Ну что там у нас? — спросил он Гуся и отхлебнул первый, ещё слишком горячий, но самый важный глоток.

Гусь вывел всю информацию на экран: разговаривать он уже не мог, раньше-то он всё рассказывал по степени важности, но ремонтные модули, на которых специализировалась станция «Аделаида» давно перестали поступать, ровно с того момента, как новое руководство открыло людям глаза на то, что слишком много за них решают и делают роботы, а вот раньше, их деды, нет, пожалуй чуть дальше раньше, вот, например, прапрапрадеды…

Отхлёбывая из чашки, Петрович листал строчки и читал всё по своему обычному алгоритму: то, что зелёным — не читаем (раз зелёный, значит всё в порядке), то, что жёлтым — не читаем тоже (оно же ещё не красное), а красного давненько уже не попадалось.

— Так, что тут у нас: зелёное, зелёное, зелёное, жёлтое, зелёное, красное, жёлтое… стоп. Еж твою мать! Течь!

Петрович был опытным бойцом: окончив курсы к семнадцати годам, всю жизнь работал в отделе обслуживания и что-что, а основное правило «никогда не паниковать» усвоил твёрдо. Но одно дело — усвоить, а другое дело, что делать-то? Ладно, — думал Петрович, — не паникуем. Кто мы, прежде всего — прежде всего мы фундамент, так сказать, всей этой пирамиды по поддержанию жизнедеятельности, а для фундамента главное что, — а для фундамента главное вовремя доложить! Ну покурить-то я успею? Ну покурить-то да, заодно и доклад сформулирую.

Петрович не спеша (но всё-таки несколько тревожно) допил кофе, закурил и перечитал сообщение Гуся несколько раз: «Обнаружена течь в обшивке хранилища семян». Прикинул так и этак свой доклад старшему технику, Семёну Горенкову (которого избрали старшим на собрании техников единогласно — Семён был на больничном и на собрании не присутствовал). Подобрал наиболее подходящую формулировку и позвонил.

— Докладывает дежурный техник!

— Ну.

— Обнаружена течь в хранилище семян модуля гидропоники.

— А, ну ладно, доклад принял. Отбой.

«Тоже давно не спал» — подумал Петрович и докурил. На пульте замигала тревожная лампочка.

— Да всё нормально, это я! — крикнул Петрович (хоть говорить Гусь уже не мог, но всё ещё слышал).

Лампочка погасла. Зазвонил телефон.

— Подожди, Петрович! Что ты сейчас сказал?

— Я?

— Ну ты, да.

— Течь в хранилище семян. Обнаружена.

— В смысле — течь?

— ….

— Что ты имел в виду?

— Забортная вода поступает внутрь прочного корпуса.

— То есть ты именно это имел в виду? И как там?

Сильно течёт?

— Пока нет. Капельно.

— А точно течёт?

— Точнее точного.

— А что делать-то будем?

— Я инструкцию ищу, так-то и не скажу, с ходу, что делать…

— А ты сам-то проверял?

— Что?

— Ну течь эту, что.

— Да нет. Откуда я знаю, где это хранилище, там роботы у нас… ну раньше… мы туда и не ходили никогда.

— Ну это серьёзно, да?

— Ну а то! Затонем все, как пить дать, если мер не примем!

— Придётся докладывать… эх, ладно, ищи пока инструкцию и со связи не уходи!

— А куда я с неё уйду, она же тут везде…

Но в трубке уже пикало.

Проходимец приехал в ангар искусственных интеллектов и, сверившись со схемой на входе, направился к стеллажу с моделями УГ-РМ6 (в просторечье — Угар). Левая его гусеница периодически подбуксовывала и потом с визгом догоняла правую, и казалось, что Проходимец хромает, как раненый солдат.

Угары стояли в ряд на втором уровне, и первый вообще не включился. Второй дошёл только до середины самотестирования, а с третьим повезло, но пока он не поехал — один из его манипуляторов упал на палубу и волочился, цепляясь за всё подряд. Проходимец что-то проморгал лампочками Угару и поменял его манипулятор, взяв на замену с первого, — и теперь всё было отлично, не считая того, что первый Угар был зелёный, а третий — красный. Но роботы на такие мелочи обычно внимания не обращают.

До уровней управления весть о течи шла долго: каждый из восьми начальников в цепочке брал себе паузу на подумать, как доложить наверх, что что-то случилось, но виноват точно не он, а он — наоборот: доложил и не стал умалять фактов, а честно и открыто, и всё вот это вот. В итоге, конечно, некоторые слова были опущены, некоторые заменены, а некоторые и добавлены. «Модулю гидропоники грозит затопление из-за течи в хранилище семян» — вот что дошло до верхушки. И верхушка приняла единственно верное решение — созвала экстренное совещание совета. Так как совещание было экстренным, то собирали его быстро — всего пару часов, но слухи по станции расползлись быстрее: в жилых модулях даже наблюдалась некоторая ажитация жителей на тему: «Мы все умрём» и, наконец-то, пригодились дубинки, как самый эффективный способ успокоения волнующихся народных масс.

За это время Угар с Проходимцем как раз доехали (по пути подзарядившись и укомплектовавшись) до хранилища и начали демонтаж стеллажей в районе текущей заклёпки.

— Мы собрались в непростое время, — открыл заседание Лидер, — и по непростому поводу, но мы с вами знали, что это должно было произойти, что наши враги не успокоятся и не оставят нас в покое! Не все! Не все готовы принять наш особый путь и признать нашу особую роль в освоении планеты, но нас так просто не запугать! Слово предоставляется…

Семён Горенков мысленно съёжился над чашкой местного кофе, который можно было пить разве что внутривенно и под наркозом, но все делали вид, что ничего, ну нормальный же кофе и зато свой, исконный.

— …начальнику штаба вооружённых сил!

Семён удивился, но расслабился, странно, конечно, он-то думал, что его позвали на совещание обсуждать, как бороться с течью.

— Кх, кх, кх, — начал свою речь начальник штаба, перебирая стопку бумаг. — По данному вопросу могу доложить следующее. За халатность при исполнении служебных обязанностей мы уволили начальника отряда самообороны, объявили взыскания командирам отделений и поставили на вид рядовым. Новый начальник отряда самообороны провёл служебную проверку по данному вопросу и готов доложить высокоуважаемым членам совета.

— Хорошо, — подбодрил Лидер, — докладывайте.

Начальник отряда самообороны (пять часов в должности) густо покраснел и вскочил.

— Сидите, сидите, — помахал рукой Лидер.

Начальник отряда самообороны сел и покраснел ещё гуще, даже дотронулся до своего уха: видно, проверял, не дымит ли. Выпил воды. Поправил галстук. Промокнул лоб платком.

— Значит, это. Так. По результатам расследования удалось выяснить, что… не удалось выяснить, когда была совершена провокация и какими конкретно силами. Все станции наблюдения работают исправно и проникновений посторонних объектов ни на одной не фиксировалось. Крайний раз, когда…

— Что вы сказали, простите? — уточнил Лидер.

— Э… когда?

— Ну вот последняя ваша фраза.

— А. Крайний раз…

— Так, пошёл вон отсюда! Назначьте нормального кого-нибудь, что тут у нас за лингвистический кретинизм на станции!

После небольшой суеты совещание продолжилось.

Угар с Проходимцем между тем расчистили себе пространство, пропылесосили поверхности, обезжирили швы и принялись за установку мобильного шлюза.

— …и вот, исходя из вышеуказанного, при полном затоплении модуля гидропоники, при нынешних нормах выдачи, еды у нас останется примерно на одиннадцать месяцев. Доклад окончил.

— Хорошо, а на сколько людей вы рассчитывали?

— На всех.

— Ну зачем же на всех? Если начнутся боевые действия, то потери неизбежны! Я думаю, что прогноз ваш более оптимистичен, чем кажется! Да, начальник штаба обороны, что вы хотели.

— Я хотел… вот что. Знаете. Мы не уступим — вот что я хотел сказать! Ни пяди, понимаете? Мы сплотимся! Есть меньше будем! Намного меньше! Но вот за это вот всё! Затянем! Подтянем! Мобилизуемся! И все, как один!

— Похвально! Похвально! Садитесь. А вы, товарищи, берите пример — вот как надо относиться ко временным трудностям!

Произвели перемену блюд и налили свежего кофе. Семён, от безнадёги, попробовал хлебнуть, но нет — всё ещё не лезло. Петрович уже доложил ему, что, судя по схемам, отдел гидропоники затапливать не придётся — герметичные переборки были как раз на хранилище семян, и нужно, по сути, просто перенести семена в другое место, пока их не затопило. Но слово до Семёна не доходило, а самому вызваться — не хватало духа. Тем более, что он давненько уже не бывал в верхах, и всё, происходящее вокруг, казалось ему каким-то сюрреалистическим сном.

Проходимец в шлюзе подал сигнал Угару, что готов. Угар выровнял давление в шлюзе с забортным и пискнул Проходимцу, тот высверлил заклёпку, поставил новую и подмигнул Угару. Угар начал медленно стравливать давление, а Проходимец следил за герметичностью заклёпки. Разобрав шлюз, они придвинули обратно стеллажи и сложили на них семена. Ещё раз проверили заклёпку — было сухо, как в пустыне Сахара, но роботы не знали, что такое пустыня и эта аллегория не пришла к ним в головы (это метафора про головы — вы же понимаете?). Послав доклад Гусю, что проблема устранена, оба они покатились обратно: Проходимец с пробуксовывающей левой гусеницей и красный Угар с зелёной клешнёй.

— Что у нас с оперативной обстановкой? Доложите, начальник службы по чрезвычайным ситуациям!

— Нарастает паника, люди растеряны и не знают, что делать, если мы не успокоим их в ближайшее время, то боюсь, что миграция усилится и…

— Что значит миграция, не понял?

— Э… ну… люди переселяются на другие станции…

— Как это?!

— Ну, у нас не запрещено перемещение, а просто ограничено, оформил визу и вперёд, а потом не возвращаются..

— Как это не запрещено? До сих пор? Это… возмутительно!

И Лидер обвёл строгим взглядом подчинённых — все опустили глаза в стол, за исключением одного.

— Так. А вы у нас кто?

— Старший техник отдела обслуживания искусственных интеллектов, Семё…

— А, так вы у нас за всё это отвечаете?

— Ну-у-у… формально — нет…

— К чорту формальности! Что можете доложить?

— Течь устранена.

— …

— Полностью.

— В смысле?

— Мы устранили течь, опасность миновала, приборы и механизмы работают в штатном режиме.

Над залом повис вздох облегчения — всем хотелось поскорее разойтись, чтоб, во-первых, не быть на глазах у Лидера, а, во-вторых, быстрее хлебнуть контрабандного кофе и перебить во рту оскомину от местного.

— Вот как. Хм. Надо же. Учитесь, товарищи! Вот как надо работать! Кто непосредственно руководил операцией?

— Техник второго класса, старший мичман…

— Отставить старший мичман! С этого момента — лейтенант! И кавалер ордена! Что вы кашляете, начальник штаба?

— Но у нас нет орденов…

— Нет орденов? Да вы с ума тут все посходили? Мне что — самому всё делать надо? Вот эти вот руками! А как вы собирались воевать без орденов? Учредить ордена! Немедленно! И наградить старшего мичмана… отставить, — лейтенанта! Все свободны.

Петрович наконец сменился с вахты. Он сидел на палубе в ангаре искусственных интеллектов и курил, стряхивая пепел между ног.

— Ты это… ну как сказать… не думай тут чего. Молодец ты, что. Спас нас всех, тут такое началось, брат, о-о-о, Семён мне рассказал. Я тебе гусеницу починю, посплю сейчас пару часов, приду и починю, шестерёнку поменять надо, я смотрел в ведомости, есть у нас такие в запасе. И ещё, я тебе масла заказал нормального, со следующей партией кофе пришлют. На днях. Нормальное масло тебе залью, а то что ты… на этом… правильно?

Проходимец ожидаемо молчал и аккуратно собирал маленьким пылесосиком хлопья сигаретного пепла с ребристой палубы. Роботы, они порядок любят, вернее, не любят, ну вы поняли, короче, что я, как с детьми с вами, в самом-то деле.

Примечания

1

Йодная яма, как и прометиевый провал, являются физическими состояниями ядерного реактора и в осязаемом выражении существуют только в виде графиков и формул в рабочей тетради командира дивизиона движения. Лейтенанты из механических училищ физику ядерных реакторов учили и на прикол этот почти не велись, а для люксов он был стандартным: приходит минёр или там связист какой к комдиву раз и говорит вот, мол, хочу устройство реактора сдать. Замечательно, отвечает ему комдив раз, но только я сейчас ужасно занят, давай после обеда сразу и тут же звонит доктору или командиру отсека, в котором лейтенант прописан. Доктор (или командир отсека), как бы случайно, отлавливают лейтенанта и спрашивают, когда он будет сдавать устройство реактора. Надо же, вот прямо сегодня? Это же бывают такие совпадения! Братишка, слушай, просьба у меня к тебе: ты же в аппаратную пойдёшь по-любому, набери мне там йоду у механиков в йодной яме, вот тебе банка и тряпочка, а то у меня кончился в аптечке, а тут проверка на днях будет, так отдерут за этот йод, как Сидор козу. Выручи, а? Выручишь! Спасибо тебе, братан! От души! До того доходило, что, бывало, командир БЧ-7 ищет своего лейтенанта из центрального: звонит по каютам, кричит по постам, а старпом ему: «Да он с банкой в корму пошёл, — зачёт по реакторам сдаёт. Погоди, сейчас прибежит с зародившейся в сердце ненавистью к маслопупам».

Content

Эдуард Анатольевич Овечкин
Норд, норд и немного вест

Норд, норд и немного вест

Часть I

Часть II

Часть III

Десять плюс один

Личное мещанское счастье

Чувство на букву пэ

Красота, компрессор, компенсация

Белая кость

Чёрный дембель

Грибы и эти, как их там… ягоды

Осень и Серёга

Подводный пилот

Велосипед

Снег

Свет новой зари

Примечания