Осень ацтека

Посвящается Хьюго Н. Герстлю,

который мне ближе родного брата

1

То, как он горел, до сих пор стоит у меня перед глазами.

В тот давний день, когда я смотрел, как сжигают человека, мне уже минуло восемнадцать лет, и мне доводилось ранее видеть, как умирают другие люди, — принесённые в жертву богам, казнённые за какое-нибудь возмутительное преступление или просто погибшие в результате несчастного случая. Однако жертвоприношения всегда осуществлялись посредством обсидианового ножа, которым вскрывали грудь, чтобы вырвать человеку сердце. Приговорённому к казни отрубали голову мечом макуауитль или душили его замаскированными цветами верёвками; у нас это называлось Цветочная Смерть. Ну а несчастные случаи, приводившие к смертельному исходу, в нашей местности сводились по большей части к гибели в морской пучине рыбаков, чем-то не угодивших богине водной стихии. За долгие годы, прошедшие с того памятного дня, мне много раз приходилось быть свидетелем гибели людей на войне, причём от самого разного оружия; однако ни до того случая, ни после, — никогда я не видел, чтобы живого человека умышленно предавали огню.

В тот день я, моя мать и мой дядюшка находились среди огромной толпы, которую испанские солдаты согнали со всего города для присутствия на этой страшной церемонии, и, по моему разумению, зрелище сие должно было послужить нам наглядным уроком. Солдаты пинками и тычками нагнали на центральную площадь Мехико столько людей, что те стояли вплотную друг к другу, однако в самой середине оставалось свободное пространство, оцепленное испанским кордоном. Там возвышался возведённый специально для этого случая деревянный помост, на котором сидели или стояли испанские священнослужители, облачённые, на манер наших собственных жрецов, в длинные чёрные одеяния, а перед помостом, в каменные плиты мостовой, был вбит железный столб.

Двое крепких испанских стражников привели осуждённого и грубо вытолкнули его на открытое пространство. Когда мы увидели, что он не испанец, бледный и бородатый, но один из представителей нашего народа, я услышал, как моя мать вздохнула: «Аййя оуфуа...» Такой же вздох вырвался и у многих других в толпе.

Приговорённый был облачен в бесформенный балахон, голову его венчала шутовская соломенная корона. Как ни странно, при нём оставалось единственное украшение — что-то вроде, насколько мне удалось разглядеть, медальона, висевшего на шнурке у него шее.

Обречённый на казнь был довольно стар, старше даже, чем мой дядя, и не оказывал стражникам никакого сопротивления. Судя по всему, он либо полностью смирился с собственной судьбой, принимая её такой, как есть, либо просто утратил интерес к жизни. Однако на него, невесть зачем, ещё и надели металлическую цепь, такую большую, что голову несчастного с усилием просунули внутрь одного из звеньев, нацепив это звено ему на шею, на манер ошейника. Потом цепь прикрепили к столбу, и стражники принялись складывать у ног осуждённого груду хвороста. Пока всё это делалось, самый старый из священников на помосте — главный у них, как я предположил, — заговорил с осуждённым, называя его испанским именем Хуан Дамаскино. Потом священнослужитель обратился к толпе с длинной речью. Говорил он, естественно, на испанском, который я в то время ещё не выучил, но священник помоложе, облачённый в слегка иные одеяния, чем старик, переводил слова своего начальника — что изрядно меня удивило — на беглый науатль.

Это позволило мне понять, что старый священник голосом попеременно то елейным, то гневным перечислял прегрешения приговорённого и пытался убедить его раскаяться... или что-то в этом роде. Дело в том, что даже в переводе на наш родной язык многие использовавшиеся священником слова и понятия не вызывали у меня ничего, кроме недоумения.

После этой долгой и многословной речи разрешили высказаться и осуждённому. Он тоже говорил по-испански, но его слова перевели на науатль, и на этот раз смысл я понял очень хорошо.

— Ваше преосвященство, давным-давно, ещё малым ребёнком, я дал себе слово, что если буду однажды избран для Цветочной Смерти, пусть даже и на чужеземном алтаре, я умру так, чтобы своей смертью не посрамить своей жизни!

Больше Хуан Дамаскино не промолвил ни слова. А вот священники, стражники и прочие присутствовавшие при казни испанцы ещё некоторое время совещались, сопровождая слова жестикуляцией. Потом прозвучал отрывистый приказ, и один из солдат поднёс к куче хвороста у ног осуждённого горящий факел.

Как известно, боги и богини имеют обыкновение злорадно забавляться, играя с судьбами смертных. Они часто мешают нам осуществить самые продуманные планы, превращают в неверные, казалось бы, безошибочные решения, устраивают так, что достижение вроде бы вовсе и не заоблачных целей оказывается невозможным. Причём проделывается всё это так искусно, что со стороны может показаться отнюдь не результатом чьего-то вмешательства, а простым совпадением. Вот и я, не знай я теперь больше, вполне мог бы решить, что лишь случайность привела нас троих — моего дядю Миксцина, его сестру Куикани и её сына, Тенамакстли, то есть меня, — в город Мехико именно в тот самый день.

Полных двенадцать лет тому назад в нашем родном городе Ацтлане, Краю Белоснежных Цапель, что лежит далеко к северо-западу, на побережье Западного моря, мы услышали первую ошеломляющую новость о том, что в Сей Мир вторглись белокожие и бородатые чужаки. Ходили слухи, будто они явились из-за Восточного моря в огромных домах, скользящих по воде и приводящихся в движение огромными, как у исполинских птиц, крыльями. В ту пору мне было всего шесть лет, до получения права надеть под накидку макстлатль — набедренную повязку, знаменующую собой вступление в возраст мужчины, — оставалось ждать ещё столько же, так что личность я представлял собой совершенно незначительную и мало что смыслил в происходящем. Но зато был не по годам любознателен и обладал очень острым слухом. К тому же моя мать Куикани и я проживали во дворце Ацтлана с моим дядей Миксцином, его сыном Йайаком и дочерью Амейатль, так что у меня имелась возможность быть в куре всех новостей, становившихся предметом обсуждения на Изрекающем Совете моего дяди.

Как видно из того, что его имя оканчивалось на «-цин», мой дядя принадлежал к знати. Собственно говоря, он был знатнейшим среди нас, ацтеков, ибо являлся юй-текутли — Младшим Чтимым Глашатаем Ацтлана. Несколькими годами ранее, когда я был всего лишь неразумным младенцем, покойный юй-тлатоани Мотекусома, Чтимый Глашатай мешикатль, тогда самого могущественного народа Сего Мира, даровал нашему городу (а в ту пору, по правде сказать, жалкой деревушке) права «самоуправляемого поселения Мешико», причислил моего дядюшку Микстли к знати и, уже как господина Миксцина, поставил его во главе Ацтлана с наказом превратить этот край в процветающую цивилизованную провинцию, которая стала бы гордостью всего Мешико, государства мешикатль. Так и получилось, что, хотя мы и находились чрезвычайно далеко от столичного города Теночтитлана — Сердца Сего Мира, — скороходы Мотекусомы доставляли во дворец Ацтлана, равно как и в столицы иных провинций, все новости, которые могли представлять интерес для подвластных Теночтитлану правителей. Ну и уж конечно, весть о прибытии пришельцев из-за моря вызвала у Изрекающего Совета Ацтлана особый интерес, пробудив немалый страх и породив множество догадок и толков.

— В древних архивах различных народов Сего Мира, — промолвил тогда старый Канаутли, Хранитель Памяти Ацтлана, доводившийся, кстати, дедом моим дяде и матери, — хранятся записи о правившем некогда Пернатом Змее, величайшем из вождей. Там говорится, что Кецалькоатль, правитель тольтеков, которого впоследствии стали чтить как величайшего из богов, имел белую кожу и на лице его обильно росли волосы.

— Неужто ты хочешь сказать?.. — начал было другой член Совета, жрец нашего бога войны Уицилопочтли, но Канаутли перебил его, чего и следовало ожидать: ведь всем было хорошо известно, как любит поговорить мой прадед.

— Существуют также сведения о том, что Кецалькоатль отрёкся от власти над тольтеками, поскольку совершил постыдный поступок. Возможно, его народ так бы ничего и не узнал, но правитель сам признался, что, будучи пьян, — он перебрал хмельного напитка октли, — совершил акт ау ил нема с собственной сестрой. Или, по другим сведениям, с родной дочерью. Тольтеки столь высоко чтили своего божественного правителя, что, бесспорно, не стали бы поминать ему содеянное, но Пернатый Змей не мог простить себя сам.

Несколько членов Совета торжественно кивнули. Канаутли продолжил:

— Вот почему он соорудил — одни говорят, что якобы сплёл из перьев, а другие, будто бы свил из живых змей, — плот и отплыл на нём за Восточное море. Его подданные распростёрлись ниц на берегу, громко оплакивая его уход, и Кецалькоатль, откликнувшись на их стенания, заверил свой народ, что когда он снимет с себя вину достаточным покаянием, то вернётся к ним. Однако время шло, от самих тольтеков давно уже остались лишь воспоминания, а Кецалькоатля с тех пор так никто и не видел.

— С тех пор и до нынешних, да? — проворчал мой дядя Миксцин. Он никогда не отличался слишком уж кротким и благодушным нравом, а принесённая гонцом новость вовсе не вызвала у него восторга. — Ты это хочешь сказать, Канаутли?

— Акюин икснетла? — промолвил, пожав плечами, старик.

— Кто знает? — эхом отозвался другой пожилой член Совета. — Я знаю только это, не больше, поскольку всю свою трудовую жизнь был рыбаком. И могу с уверенностью сказать, что построить плот, способный переплыть море, преодолеть рифы, мели и буруны прибоя, почти невозможно.

— Это для тебя невозможно, — заметил третий член Совета, — а бог вполне мог справиться с этой задачей. Кроме того, если в прошлом Пернатый Змей и столкнулся с трудностями, то, похоже, за минувшее время многому научился. Назад-то он приплыл не на плоту, а на крылатых домах.

— А зачем ему потребовалось несколько таких домов? — полюбопытствовал ещё один член Совета. — Он ведь уплыл один. А вернулся, выходит, с многочисленной командой? Или с пассажирами?

— Не забывайте о том, — напомнил собравшимся Канаутли, — что со времени его отплытия миновало несчётное множество вязанок лет. За прошедшие столетия Кецалькоатль мог взять в жёны множество дочерей разных племён, и его потомство могло составить многочисленные народы.

— А представляет ли хоть кто-нибудь из вас, — произнёс чуть дрожащим голосом жрец бога войны, — каковы будут последствия возвращения Кецалькоатля... если, конечно, это Кецалькоатль?

— Я ожидаю множества перемен к лучшему, — отозвался мой дядя, которому всегда доставляло удовольствие приводить в замешательство жрецов. — Пернатый Змей был мудрым, заботливым и доброжелательным богом. Никогда впоследствии Сей Мир не благоденствовал так, как в его правление. На этом сходятся все повествования.

— Да, но ведь тогда все прочие наши боги будут низведены до положения мелких божков, а то и вовсе забыты! — вскричал, ломая руки, жрец Уицилопочтли. — Как и все мы, жрецы этих богов. Нас лишат многочисленных почестей, сделав ниже самых низких рабов. Нам придётся просить милостыню или умирать с голоду!

— Как я и сказал, — проворчал мой неумолимый дядя, — это будут перемены к лучшему.

Впрочем, очень скоро юй-текутли Миксцин и его Изрекающий Совет перестали спорить о том, в каких отношениях состоят, если вообще состоят, пришельцы с богом Кецалькоатлем. На протяжении следующих полутора лет не проходило и месяца, чтобы из Теночтитлана не прибывал очередной скороход со всё более ошеломляющими и всё более тревожными новостями. От одного гонца мы узнали, что чужаки не боги и не потомки богов, а всего лишь смертные люди, именующие себя испанцами или кастильцами. Эти два названия их племени употреблялись наравне друг с другом и казались взаимозаменяемыми, но звучание второго легче приспосабливалось к языку науатль, так что долгое время мы именовали чужеземцев кастильтеки. Другой скороход сообщил, что эти кастильтеки всё же напоминают богов — по крайней мере, богов войны — тем, что они жестокие, алчные, свирепые, безжалостные и жадные до завоеваний, ибо, не устрашаясь преград, силой прокладывают себе путь от побережья Восточного моря вглубь суши.

Следующий скороход сообщил, что кастильтеки, во всяком случае это относится к их способу ведения войны, проявляют несомненные способности: так что похоже, что они если и не боги, то по меньшей мере могущественные колдуны. Многие из них ездят верхом на огромных безрогих оленях, иные изрыгают из ужасающих труб громы и молнии. Их стрелы, копья и мечи имеют лезвия и наконечники из острого металла, не гнущегося и не ломающегося при ударах, а тела покрыты доспехами из того же металла, непробиваемого для обычного оружия.

Потом явился гонец в траурной белой накидке и с волосами, заплетёнными особым способом, возвещающим о дурном характере доставляемых им вестей. Он сообщил, что по пути на запад захватчики побеждают одно наше племя за другим — тотонаков, тепейяуаков, тлашкалтеков, — и побеждённые, но уцелевшие воины присоединяются к их армии, численность каковой, таким образом, по мере продвижения не только не уменьшается, но и существенно возрастает. (Тут я, имея возможность судить на основании собственного опыта, мог бы заметить, что многие из этих воинов присоединялись к чужеземцам без особого принуждения, ибо народы, издавна платившие тяжкую дань Теночтитлану, ненавидели мешикатль и теперь надеялись поквитаться с давними угнетателями).

Наконец в Ацтлан, в ставшей уже привычной белой накидке и с возвещающей о горестях причёской, прибыл скороход, который поведал, что кастильтеки, белые люди, вступили в сам Теночтитлан. Причём допущены они туда были, — трудно поверить! — по личному приглашению некогда могущественного, но теперь утратившего волю Чтимого Глашатая Мотекусомы. Мало того, эти пришельцы не просто прошли через город и продолжили путь на запад, но заняли его и, похоже, всерьёз вознамерились там обосноваться.

Поначалу один из дядюшкиных советников, — я имею в виду уже упоминавшегося здесь жреца бога Уицилопочтли — несколько успокоился, поняв, что раз о возвращении Кецалькоатля речи больше не идёт, то его собственному положению, стало быть, ничто не угрожает. Однако очень скоро его страхи вернулись и во много раз усилились, ибо тот самый последний скороход сообщил:

— В каждом городе и в каждой деревне, попадавшихся им на пути в Теночтитлан, эти свирепые кастильтеки уничтожали любой храм-теокальтин, разрушали каждую пирамиду-тламанакали, низвергали и уничтожали все до единой статуи наших богов и богинь. Вместо них пришельцы воздвигли примитивные деревянные изображения жеманно улыбающейся белой женщины, держащей на руках белого младенца. По словам чужеземцев, именно почитание смертной женщины, родившей божественное дитя, и является основой их малопонятной веры, именуемой кристанйотль.

Услышав всё это, наш бедолага жрец снова принялся в отчаянии ломать руки. Похоже, ему так и так предстояло лишиться почестей и сана, причём, что и вовсе обидно, его положению угрожал не действительно почитаемый бог, вернувшийся в свои владения после долгого отсутствия, но какая-то новая, непонятная, чужеземная религия, предписывающая поклоняться обычной женщине и, смешно сказать, безмозглому новорождённому младенцу!

Тот гонец оказался последним, прибывшим к нам из Теночтитлана или откуда бы то ни было во владениях мешикатль, и доставившим новости, которые мы могли считать заслуживающими доверия. Впоследствии мы вынуждены были довольствоваться лишь слухами, распространявшимися от одного поселения к другому, которые в конечном счёте доходили до нас с каким-нибудь путешественником, забредавшим в Ацтлан по суше, или заплывавшим, двигаясь вдоль морского побережья на каноэ-акали. Из услышанных рассказов нам приходилось отсеивать сведения вовсе уж невозможные и невероятные — истории о чудесах, знамениях, предсказаниях прорицателей и жрецов, а заодно и нелепые преувеличения, порождённые невежеством простого народа, — но даже в очищенном от всей этой чепухи виде услышанное изумляло и устрашало.

С течением времени до нас стали доходить слухи (и, сколь бы невероятными они ни казались, мы не имели основания их отвергать), что Мотекусома якобы пал от рук кастильтеков; что два сменивших его на недолгий срок Чтимых Глашатая тоже мертвы; что весь город Теночтитлан — дома, дворцы, храмы, рынки, даже колоссальную импак тламанкали, Великую Пирамиду, — чужестранцы сровняли с землёй, превратив даже не в развалины, а в кучу мусора; что все земли мешикатль, равно как и плативших им дань народов, перешли под власть кастильтеков; и что плавучие дома, во всё большем и большем числе, прибывают из-за Восточного моря, изрыгая всё новых и новых белых воинов, расходящихся на север, на запад и на юг — для покорения всё более дальних народов и земель. По слухам, куда бы ни направлялись кастильтеки, им даже почти не приходилось пускать в ход своё смертоносное оружие.

— Должно быть, — предположил один из разносчиков слухов, — всё это творят их проклятые боги. Та белая женщина и ребёнок, чтоб им провалиться в Миктлан! Они насылают на целые народы невиданные болезни, поражающее всех, кроме белых людей.

— И недуги эти ужасны, — рассказывал другой странник. — Я слышал, что кожа человека покрывается страшными язвами и нарывами и он терпит столь невыносимые муки, что молит о смерти как об избавлении.

— Наш народ вымирает под корень, — вторил этому рассказчику другой, — в то время как белых, похоже, никакая зараза не берёт. Наверняка всё дело тут в злых чарах проклятой белой богини и её божка, не иначе!

Рассказывали нам и о том, что всех уцелевших и хоть немного способных к труду жителей Теночтитлана, независимо от пола и возраста, заставили, словно рабов, трудиться на восстановлении города. Они разбирали развалины, чтобы использовать камень для сооружения новых зданий. По указанию новых правителей город стал именоваться Мехико. Он всё ещё оставался столицей, однако уже не Сего Мира, а страны, названной завоевателями Новой Испанией, и видом своим, как рассказывали побывавшие в нём, уже совершенно не напоминал былое Сердце Сего Мира. По указке белых зодчих там возводились причудливые строения, которые, видимо, должны были напоминать кастильтекам об их оставшейся неведомо где за морем Старой Испании.

Когда наконец до Ацтлана дошла весть о том, что белые люди с оружием в руках вторглись во владения отоми и пуремпеча, мы решили, что очень скоро эти мародёры вломятся, если можно так выразиться, и в наши двери, ибо северная граница земли пуремпеча под названием Мичоакан проходила на расстоянии всего лишь девяноста долгих прогонов от Ацтлана. Однако пуремпеча оказали захватчикам столь яростное сопротивление, что те застряли в Мичоакане на долгие годы. Народ отоми, напротив, не сопротивлялся вовсе, позволив чужеземцев прибрать к рукам всю страну, а заодно и всё, что в ней имелось. Другое дело, что в глазах алчных, ненасытных кастильтеков земля эта, как и все остальные, примыкавшие к Мичоакану с севера, ничего не стоила. То была засушливая, негостеприимная пустыня, которую мы называли Краем Мёртвых Костей.

Уткнувшись в эту бесплодную, безжизненную землю, прозванную ими Великим Лысым Пятном, белые люди вынуждены были остановить своё продвижение, так что северная граница их Новой Испании протянулась от озера Чапалан на западе до Восточного моря. Там она проходит и поныне. Насколько далеко расширились владения белых людей на юг, мне неизвестно. Правда, я знаю, что отряды кастильтеков покорили принадлежавшие ранее майя земли Юлуумиль Кутц и Куаутемалан и, обосновавшись там, продвинулись ещё дальше на юг, в знойные Жаркие Земли.

В прежние времена мешикатль вели торговлю с этими землями, но даже они, в пору наивысшего своего могущества, не выказывали особого желания поселиться там или присоединить их к своим владениям.

В то время, когда происходили столь лаконично описанные мною эпохальные события, моя собственная жизнь протекала куда как более обычно и предсказуемо. В тот день, когда мне исполнилось семь лет, меня отвели к сморщенному, иссохшему старому прорицателю-тональпокуи, дабы тот, сверившись с книгой предзнаменований тональматль и учтя все добрые и дурные предзнаменования, сопутствовавшие моему рождению, нарёк меня именем, которое уже останется на всю жизнь. Первое имя, Чиуаке-Ксочитль, или Шестой Цветок, разумеется, просто указывало надень моего появления на свет. В качестве же второго моего имени провидец избрал соответствовавшее, по его словам, «добрым знамениям» имя — Теотль-Тенамакстли, что обозначает «Облечённый Крепостью Камня».

Получив названное имя, я приступил к обучению в двух телпочкалтин Ацтлана — Доме Созидания Силы и Доме Обучения Обычаям. По достижении тринадцати лет и получении права носить набедренную повязку, я завершил первоначальное обучение в этих школах и стал посещать городской калмекактин, где прибывшие из Теночтитлана жрецы-наставники обучали искусству рисования слов и многим другим предметам — истории, целительству, землеописанию, поэзии, — почти всем видам знаний, которыми только может пожелать овладеть молодой человек.

— Пора тебе также, — сказал мне дядя Миксцин в тот день, когда мне исполнилось тринадцать лет, — усвоить и ещё одно немаловажное умение. Пойдём со мной, Тенамакстли.

Он провёл меня по улицам к самому лучшему ауаникатль Ацтлана и, выбрав из его многочисленных обитательниц самую привлекательную девушку, почти такую же юную и почти такую же красивую, как его собственная дочь Амейатль, сказал:

— Сегодня этот молодой человек стал мужчиной, и я хочу, чтобы ты научила его всему тому, что должно знать каждому мужчине о действе ауилнема. Посвяти всю ночь его обучению.

Девушка улыбнулась, пообещала сделать, как сказано, и выполнила своё обещание. Не скрою, оказанное ею внимание доставило мне огромное удовольствие, я провёл с ней великолепную ночь и был весьма благодарен дядюшке за его щедрый подарок. Но должен также признаться, что, втайне от него, я уже испробовал подобные удовольствия за несколько месяцев до того, как получил право носить набедренную повязку.

В общем, на протяжении всех этих лет и в последующие годы Ацтлан ни разу не посетил даже случайный патруль или разведывательный отряд кастильтеков, как, впрочем, не забредали чужеземцы и в те поселения, с которыми мы, ацтеки, вели торговлю. Что, впрочем, неудивительно, ведь по сравнению с густонаселёнными внутренними землями бывшего Сего Мира этот край казался почти пустынным. Что же до народов, живущих к северу от наших земель, то я ничуть бы не удивился, узнав, что иные из обитающих в этой глухомани племён не только ничего не слышали о вторжении из-за моря, но даже и не подозревали о существовании столь диковинных существ, как белокожие люди.

Разумеется, и жители Ацтлана, и упоминавшиеся здесь его соседи почувствовали огромное облегчение, поняв, что жестокие пришельцы не зарятся на наши земли и, похоже, настроены оставить нас в покое, однако со временем обнаружилось, что пребывание в изоляции, пусть и безопасной, имеет существенные минусы. Поскольку ни нам, ни нашим соседям не хотелось привлекать внимание кастильтеков, мы не посылали на территорию Новой Испании не только странствующих купцов почтека, но даже и гонцов-скороходов. Это означало добровольный отказ от каких-либо торговых отношений с южными поселениями, куда мы в прежние времена в основном и сбывали все свои товары — кокосовое молоко, сладости, хмельные напитки, мыло, жемчуг, губки. Кроме того, именно на юге мы раньше также и приобретали всё то, что не изготовлялось и не добывалось в наших краях: множество нужных вещей, начиная от хлопка и какао-бобов и вплоть до обсидиана, необходимого для изготовления оружия и инструментов. Естественно, что со временем вожди соседних с нами городков, таких как Йакореке, Тепиц, Текуэксе и других, стали направлять на юг небольшие группы лазутчиков. Как правило, группы эти состояли из трёх человек, в числе которых обязательно была женщина, и выступали в путь в простой сельской одежде, без оружия и каких-либо ценных вещей, способных привлечь внимание или вызвать подозрение у кастильтеков и их приспешников. Обычно поклажа наших разведчиков ограничивалась бурдюком с водой да мешочком пиноли для пропитания в пути.

Лазутчики отправлялись в путь, терзаемые не только вполне понятными опасениями (ибо не знали, с какими угрозами им предстоит столкнуться), но и любопытством, поскольку им надлежало доложить своим вождям, какова теперь жизнь в оказавшихся под властью белых людей землях, в больших и малых городах, и в первую очередь в Мехико, бывшем Теночтитлане, Сердце Сего Мира, а ныне столице владений чужеземцев. От этих отчётов зависело, решат ли наши правители пойти на сближение и, возможно, на союз с завоевателями в обмен на возобновление нормальных связей между землями и торговли, или же предпочтут остаться в изоляции, сохранив, пусть и ценой бедности, свою независимость. А ведь в этом случае нам придётся направить все силы на пополнение запасов оружия и усиление войска, дабы иметь возможность отстоять свободу, когда кастильтеки всё же доберутся и до нас, если, конечно, вообще доберутся.

Так вот, по прошествии времени эти посланцы, почти все, вернулись целыми и невредимыми, не столкнувшись ни с какими препятствиями. Только одной или двум группам лазутчиков удалось вообще увидеть пограничного стража и сообщить об охране рубежей Новой Испании хоть что-либо вразумительное. В основном же все их доклады сводились к выражению изумления, в которое повергли их своим необычным обликом белые люди: ведь наши соплеменники увидели их впервые. Кстати, сами стражи обратили на наших разведчиков не больше внимания, чем уделили бы ящерице, выползшей из пустыни в поисках пропитания. И нигде во всей Новой Испании, будь то в сельской местности или в городах, больших или малых, включая и столичный город Мехико, наши разведчики не увидели — и не услышали ни от одного из местных жителей — никаких свидетельств того, что новые власти проявляли большую строгость или суровость, нежели мешикатль, прежние правители страны.

— Мои разведчики, — сказал Кевари, тлатокапили деревни Йакореке, — доложили, что за выжившими пипилтин двора Теночтитлана и за наследниками тех знатных людей, которые погибли во время войны, сохранили их привилегии и родовые владения. Завоеватели отнеслись к ним весьма снисходительно.

— Однако, за исключением тех немногих, которые всё ещё считаются благородными, или знатью, — добавил Текиуапиль, вождь Текуэксе, — пипилтин, как таковых, больше не существует. Точно так же, как и свободных простолюдинов масехуалтин или даже рабов тлакотлин. Все наши люди теперь считаются равными. И все делают то, что укажут им белые. Так донесли мои разведчики.

— Из моих разведчиков вернулся только один, — сказал Тототль, глава Тепица. — Он сообщил, что восстановление города Мехико уже почти завершено, за исключением некоторых, самых величественных зданий, которые ещё достраиваются. Разумеется, храмов старых богов там нет и в помине, но рынки, по его словам, многолюдны, и торговля ведётся оживлённо. Как раз по этой причине ещё двое моих посланцев, супружеская чета Нецтлин и Ситлали, решили остаться в Мехико и попытать там счастья.

— Ничуть этому не удивляюсь, — проворчал мой дядя Миксцин, перед которым и отчитывались остальные вожди. — Чего ждать от неотёсанных деревенских жителей, сроду не видавших настоящего города. Если они и отзываются о новых правителях благожелательно, то лишь потому, что слишком невежественны, чтобы делать сравнения.

— Аййя! — проблеял Кевари. — Может и так, но наши люди, при всём их невежестве, по крайней мере предприняли попытку выяснить, что к чему, тогда как ты и твои хвалёные ацтеки предпочитаете сидеть сиднями.

— Кевари прав, — поддержал его Текиуапиль. — Ведь мы же договорились, что все вожди должны собраться вместе, хорошенько обсудить то, что удалось узнать, и решить, как нам действовать дальше в отношении этих завоевателей-кастильтеков. А ты, Миксцин, только и делаешь, что насмехаешься.

— Да, — вставил Тототль, — если ты, благородный Миксцин, с таким пренебрежением отмахиваешься от искренних попыток наших неотёсанных деревенских жителей раздобыть полезные сведения, то почему бы тебе не послать к белым людям кого-нибудь из своих образованных и благовоспитанных ацтеков? Или, ещё лучше, кого-либо из прижившихся у тебя в городе мешикатль? Уж им-то, наверное, есть с чем сравнивать. Ну а мы повременим с принятием любых решений до их возвращения.

Мой дядя глубоко задумался, а потом сказал:

— Нет, мы сделаем иначе. Как и те мешикатль, которые ныне живут среди нас, я тоже, пусть и всего только один раз, видел город Теночтитлан в пору его величия и славы. Я отравлюсь сам.

Он повернулся ко мне и добавил:

— Тенамакстли, собирайся в путь и скажи матери, чтобы она тоже готовилась в дорогу. Вы с ней будете сопровождать меня.

Такова была последовательность событий, приведших нас в Мехико, где мне (хотя дядя согласился на это с неохотой) предстояло остаться на некоторое время и выучиться многим вещам, включая умение изъясняться по-испански. Правда, читать и писать на вашем языке я так и не выучился, а потому, mi querida muchacha, mi inteligente у bellisima у adorada Verónica[1], я сейчас диктую эти воспоминания тебе. Я делаю это для того, чтобы ты могла сохранить каждое слово для наших потомков и для потомков наших потомков, в надежде, что когда-нибудь они всё это прочтут.

Так вот, длинная цепочка описанных выше событий привела к тому, что мой дядя, моя мать и я сам прибыли в город Мехико в тот самый памятный день месяца панкуэтцалицтли года Тринадцатого Тростника, или, по испанскому счёту, октября Aho de Christo[2] одна тысяча пятьсот тридцать первого, когда (наверное, каждый, кроме проказливых и капризных богов, счёл бы это совпадением) и был сожжён старик по имени Хуан Дамаскино.

То, как он горел, до сих пор стоит у меня перед глазами.

2

На время его отсутствия Миксцин поручил управлять Ацтланом своей дочери Амейатль и её супругу Каури, назначив им в советники моего прадеда Канаутли (которому к тому времени было почти две вязанки лет, но который, очевидно, вознамерился жить вечно). Потом, без особого шума и пышных проводов, Миксцин, Куикани и я отбыли из города, направившись на юг.

Впервые в жизни мне выпала возможность повидать мир, лежащий так далеко от дома, и, хотя я прекрасно сознавал, что путешествие наше предпринимается с целью важной и серьёзной, дальний горизонт увлекал меня предвкушением неизведанного, манил всевозможными новыми зрелищами и впечатлениями. Например, в Ацтлане рассвет всегда наступал поздно, и мы встречали его в полном свечении, ибо сперва солнечным лучам нужно было расчистить ограждавшие нас со стороны суши горы. Теперь же, миновав эти горы и оказавшись на равнине, я впервые смог воочию узреть, как брезжит рассвет. Или, скорее, как он разворачивается: одна цветная лента за другой — фиолетовая, голубая, розовая, жемчужная и золотистая. Потом, как приветствие наступающему дню, начинала звучать дивная музыка, исполняемая птицами, скрывшимися в ветках зелени. Дождей не было, но небо имело цвет ветра, и по нему неслись облака, которые были всегда одинаковыми, но никогда одними и теми же. Танцующие под порывами ветра деревья были видимой музыкой, а кивающие, кланяющиеся цветы, казалось, произносили молитвы, которые они сами же и сочиняли. Когда сумерки затемняли землю, цветы закрывались, но зато в небе раскрывались бутоны звёзд. Меня всегда радовало то, что эти звёздные цветы находились вне пределов досягаемости людей, иначе бы их давным-давно сорвали, оголив небеса. Наконец с наступлением ночи поднимались мягкие, голубиного окраса туманы, каковые, как мне думается, есть благодатные признаки того, что земля устала и отходит ко сну.

Дорога была длинной, никак не меньше двухсот долгих прогонов, ибо пролегала отнюдь не по прямой. Порой она была трудной, зачастую утомительной, но, по крайней мере, не опасной, ибо Миксцину уже доводилось проделать этот путь раньше. С тех пор прошло около пятнадцати лет, но мой дядюшка всё ещё помнил, как быстрее всего пересечь самый жаркий участок пустыни, где лучше всего обогнуть гору вместо того, чтобы взбираться на крутой перевал, и знал броды, позволявшие перейти реки, не дожидаясь, пока кто-нибудь проплывёт мимо в акали. Однако частенько нам приходилось уклоняться от памятных ему троп, ибо они могли завести в те части Мичоакана, где, как рассказывали нам местные жители, до сих пор происходили сражения между безжалостными кастильтеками и гордыми, непокорными пуремпеча.

Где-то в землях текпанеков нам стали время от времени встречаться белые люди, а также завезённые ими животные, так называемые лошади и борзые, но мы изо всех сил старались напустить на себя безразличный вид, будто нам это не в диковину. Ну а белые и вправду не обращали на нас ни малейшего внимания, словно мы были всего лишь животными, причём самыми обыкновенными.

На протяжении всего пути дядя Миксцин то и дело показывал нам с матерью вехи, запомнившиеся ему с предыдущего путешествия. То были любопытной формы горы, озерца с водой, слишком горькой, чтобы её можно было пить, но настолько горячей, что пар от неё поднимался даже на солнцепёке, деревья и кактусы, какие не росли в наших краях, причём плоды некоторых из них оказались очень вкусными. Кроме того (хотя эту историю мы слышали уже не раз), дядюшка увлечённо живописал нам с матерью трудности того памятного похода в Теночтитлан.

— Как вам известно, я и мои люди катили огромный каменный диск, изображающий богиню луны Койолшауки и предназначавшийся в подарок Чтимому Глашатаю Мотекусоме. Диск, правда, круглый, и можно предположить, что он должен легко катиться. Однако он ещё и плоский, с обеих сторон, и стоило ему наехать на любую неровность почвы, выемку или, наоборот, бугорок, как он начинал крениться на ту или другую сторону. И, хотя люди со мной отправились крепкие, работящие и упорные, им не всегда удавалось предотвратить падение. Порой каменный диск падал на обратную сторону, а иногда, стыдно признаться, чтимая богиня прикладывалась к земле своим ликом. А уж какой этот диск был тяжеленный! Чтобы снова поставить эту штуковину на ребро, нам каждый раз приходилось звать на помощь всех людей, которые оказывались поблизости.

Может быть, — уже в который раз вспоминал Миксцин, — мне так и не удалось бы встретиться с юй-тлатоани Мотекусомой, потому что его дворцовая стража задержала меня и едва не спровадила в темницу как подозрительного бродягу. Сами ведь понимаете, мы добрались дотуда грязными, оборванными и усталыми, так что походили не на послов к великому правителю, а на каких-то вылезших из пустыни дикарей. К тому же Теночтитлан был первым и единственным встретившимся нам городом, дамбы и улицы которого оказались вымощены камнем. Нам-то, по невежеству, и в голову не пришло, что катящийся по этим плитам Лунный камень может повредить мостовые. И тут налетают на нас эти рассерженные стражники, и... — Миксцин рассмеялся, вспоминая давнее приключение.

По мере приближения к бывшему Теночтитлану мы от жителей поселений, через которые лежал наш путь, узнавали много нового — того, что должно было помочь нам по прибытии в город не попасть впросак, как это обычно бывает с неотёсанными деревенскими жителями. Например, нас предупредили, что белым людям не нравится, когда их называют кастильтеками. Оказывается, мы ошибались, предположив, что эти два названия — кастильцы и испанцы — взаимозаменяемы. Конечно, впоследствии я понял, что все кастильцы — испанцы, тогда как не все испанцы — кастильцы, ибо последние происходят из конкретной провинции Старой Испании под названием Кастилия. Но это я выяснил уже потом, а пока мы трое решили, что отныне будем называть белых людей испанцами, а их язык — испанским. Кроме того, нас предостерегли, порекомендовав не привлекать к себе лишний раз внимание новых господ.

— Не болтайтесь по городу, разинув рты, да глазея по сторонам, — присоветовал один недавно побывавший в Мехико деревенский малый. — Ходите с деловитым видом, будто с какой-то целью или выполняя поручение. Ещё лучше носить с собой, для пущей убедительности, моток верёвки, кирпич... короче, что-нибудь, показывающее, что вы заняты делом. Не дай бог, если кто из вас, расхаживая с пустыми руками, попадётся на глаза испанскому начальнику: тот живо приставит его к работе. И от работы этой лучше не отказываться.

Предупреждённые таким образом, мы втроём продолжили путь и со временем увидели, как со дна похожей на чашу долины вырастает великий город Мехико. На нас с матерью это зрелище произвело сильное впечатление, однако дядюшка, бывавший здесь раньше, похоже, испытывал разочарование.

— Вы только посмотрите вокруг, — говорил он, когда мы шли по длинной, широкой, снабжённой парапетами каменной дамбе, что вела из материкового города Тепеяк на остров. — Раньше по обе стороны этой насыпи плескались воды, усеянные великим множеством разного размера акали, а что теперь?

Мы, следуя его указаниям, огляделись и не увидели вокруг ничего, кроме огромной заболоченной равнины. Трясина, тина, лягушки, да кое-где цапли, — всё это напоминало топи, простиравшиеся вокруг Ацтлана, пока мы их не осушили.

Однако сразу за дамбой начинался сам город, и он, сколько бы ни довелось мне раньше слышать рассказов, произвёл на меня такое впечатление, что я тут же сделал как раз то, чего, как нас предупреждали, делать ни в коем случае не следовало. А именно замер на месте, разинув рот и в полном восторге таращась вокруг. К счастью, дядя всё время подталкивал меня вперёд. Сам он моего восторга не разделял, ибо некогда повидал достопримечательности прежнего, исчезнувшего Теночтитлана.

— Сейчас мы находимся в квартале Йакалолько, лучшей части города, где жил тот самый Микстли, мой друг и тёзка, который убедил меня доставить сюда Лунный камень. Тогда, явившись в город, я побывал у него в гостях. Помню, все дома — и его собственный, и другие, стоявшие вокруг, — были тогда гораздо более разнообразными и красивыми. Эти новые все похожи как две капли воды. — Скажи, друг, — и с этими словами он ухватил за руку прохожего, который, прикрепив на лоб повязку, нёс вязанку хвороста, — а что, этот квартал города по-прежнему называется Йакалолько?

— Аййа, — пробормотал в ответ незнакомец, бросив на Миксцина подозрительный взгляд. — Неужели ты не знаешь? Этот квартал теперь называется Сан-Себастьян Йакалолько.

— А что означает Сан-Себастьян? — спросил дядя.

Прохожий пожал плечами, на которых лежала вязанка хвороста.

— «Сан» означает «святой», так у испанцев называют подручного бога. Себастьян — это имя одного из таких святых, но чем этот божок ведает, мне не говорили.

Итак, мы двинулись дальше, и Миксцин продолжил своё повествование:

— Обратите внимание. Тут был широкий канал, всегда заполненный нескончаемым потоком огромных грузовых акали. Понять не могу, чего ради его засыпали, замостили и превратили в улицу. А вот — аййо! — там, перед вами, сестра, племянник, — он сделал обеими руками широкий выразительный жест, — там, в окружении извилистой, ярко разукрашенной Змеиной стены, находилась огромная, вымощенная сияющим мрамором площадь — Истинное Сердце Сего Мира. На ней, вон там, высился великолепный дворец Мотекусомы. Вот здесь находился двор для церемониальных игр в мяч тлачтли, а там — камень Тисока, где воины сходились в смертельных поединках. Ну а здесь, — тут дядюшка осёкся и ухватил за руку очередного прохожего, нёсшего корзину с известковым раствором, — друг, скажи мне, что это за гигантское и несуразное сооружение достраивают в той стороне?

— Это? Ты не знаешь? Да это же главный храм христианских священников. Я имею в виду — собор. Кафедральный собор Святого Франциска — вот как называется эта их церковь.

— Ясно, ещё один святой, — буркнул Миксцин. — И какими силами или стихиями ведает этот мелкий бог?

— Насколько мне известно, — опасливо ответил незнакомец, — это личный божок епископа Сумарраги, главного среди всех христианских священников. — И с этими словами он торопливо ушёл.

— Ййа, аййя, — посетовал Миксцин. — Нинотлакуикуи ин тео Франциско. В зубах ковырять, вот на что годен этот божок Франциско. И храму его далеко до того, что стояло здесь прежде. Ибо, сестра, племянник, на том самом месте высилось самое величественное и устрашающее сооружение, когда-либо воздвигнутое в пределах Сего Мира. То была Великая Пирамида, массивная, но изящная и настолько устремлённая в небо, что, дабы достичь её вершины, надлежало преодолеть сто пятьдесят шесть мраморных ступеней. Там же, наверху, взошедшего ожидало новое потрясение — о, в какое восхищение всех приводили ярко раскрашенные, величественные храмы великих богов Тлалока и Уицилопочтли. Аййо, в те времена у этого города были боги, достойные почитания! И...

Неожиданно речь дядюшки оборвалась, ибо нас понесло вперёд. Стоять так, как стояли мы трое, было всё равно что повернуться спиной к волнующемуся морю, не удосужившись сосчитать волны, почему мы и оказались в результате настигнуты седьмым валом. Попросту говоря, нас подхватила и понесла вперёд толпа людей, которых вооружённые испанские солдаты сгоняли на ту самую площадь, что мы с любопытством разглядывали. Нам удалось не потерять друг друга, в толпе же мы оказались в самых первых рядах. Поэтому, когда площадь уже была набита битком, а толчея прекратилась и всё успокоилось, перед нами открылись ничем не заслонённый помост, куда поднимались священники, и металлический столб, к которому подвели и привязали осуждённого человека. Вспоминая это, я могу сказать, что как зрителям нам достались даже лучшие места, чем можно было пожелать. Ибо то, как он горел, до сих пор стоит у меня перед глазами.

Как я уже говорил, перед тем как к сложенному вокруг него хворосту поднесли факел, старик Хуан Дамаскино произнёс лишь одну короткую фразу, а потом уже не издал ни звука, даже не застонал, когда огонь пожирал его тело. И никто из нас, свидетелей этого страшного зрелища, тоже не издал ни звука, кроме разве что моей матери, один раз коротко всхлипнувшей. Но звуки всё равно были. Шумы, сопровождавшие его сожжение, и по сию пору звучат в моей памяти. Я как сейчас слышу потрескивание горящего дерева, рождавшего алчно лижущие тело языки пламени, шипение и хруст вздувавшихся от страшного жара и тут же лопавшихся волдырей, щелчки, с которыми, наверное, туго сжавшиеся от жары мышцы ломали внутри его кости, и, уже ближе к концу, неописуемый, ужасающий звук: кипевший внутри мозг не выдержал давления, и череп несчастного взорвался, разлетевшись на множество осколков.

Стоя в первых рядах, мы вдыхали запах сожжения. Сначала то был обычный запах жарящегося мяса, потом, по мере усиления жара, к нему примешивались запахи дыма, гари и прогорклая вонь плавящегося и пожираемого огнём подкожного жира. Одежда сгорела почти моментально; так же едко, но кратко пахнуло на нас и исчезнувшими в мгновенной вспышке волосами. Всё это перебил гнусный запах сгорающего содержимого желудка, болезненно сладкий запах сгущающейся в пар крови, горячий запах раскалённого металла цепи, которая, казалось, едва не загорелась сама, зольный запах обращающихся в пепел костей и, наконец, поверх всего, мерзостный, тошнотворный смрад внутренностей, пожираемых пламенем вместе с фекалиями.

Поскольку человек у столба тоже мог видеть, слышать и чуять всё то, что с ним происходило, я задался мыслью: что же творилось всё это время в голове несчастного? Он ни разу не издал ни звука, однако, пока оставался в сознании, наверняка думал. О чём? Сожалел ли он, что сделал или, напротив, не сделал того, что привело его к этому ужасному концу? Или же вспоминал и смаковал те маленькие удовольствия, радости, даже приключения, которые когда-то выпали на его долю? Или думал о возлюбленной, которую оставлял навеки? Впрочем, нет, в его возрасте он наверняка пережил всех своих близких, кроме, если обзавёлся таковыми, детей или внуков, но в его жизни наверняка были женщины, ибо даже в преклонных годах этот Хуан Дамаскино, как называли его испанцы, выглядел привлекательно. Кроме того, учитывая, что даже такую ужасающую судьбу он встретил со столь неколебимым достоинством, в своё время этот человек, несомненно, занимал видное положение. Может быть, он, несмотря на мучительную, невообразимую боль, внутренне смеялся над тем, что ирония судьбы, вознёсшей его вначале столь высоко, ныне низвергла его так низко?

И которое из его чувств, — гадал я, — отказало первым? Сохранялось ли зрение достаточно долго, чтобы он мог видеть смотревших на него палачей и своих соотечественников, собравшихся вокруг? Задавался ли он вопросом: о чём думают они, глядя на то, как он умирает? Видел ли несчастный, как сморщиваются и чернеют его ноги, как подтягиваются они, пока он висит на цепи, к его животу, как то же самое происходит и со скрючивающимися, поджимающимися к груди, словно в стремлении защитить тело, которое они обслуживали всю жизнь, руками? Или к тому времени жар уже выжег его глазные яблоки, так что смотреть ему было просто нечем?

А если так, то потом, уже лишённый глаз, продолжал ли он отслеживать безжалостный процесс собственного уничтожения по звуку и запаху? Слышал ли, как набухают на его коже и со звуком, подобным чавканью болотной жижи, лопаются волдыри? Чуял ли запах той смрадной, тошнотворной даже для стервятников падали, в которую обращалась его плоть? Или он просто ощущал всё это? И если так, то что именно он ощущал: различаемые виды страдания или же единую всепоглощающую агонию?

Но даже когда этот бедняга лишился зрения, слуха, обоняния — и, надеюсь, всякой чувствительности — он, должно быть, некоторое время обладал сознанием. Продолжал ли он мыслить до самого конца? Страшился ли бесконечной ночи и мрачного «ничто» подземного мира Миктлана? Или же представлял себе новую и вечную жизнь в яркой, пышной, счастливой земле бога солнца Тонатиу? Или он просто отчаянно пытался продержаться ещё немного, чуть дольше сохранить самые дорогие для него воспоминания об этом мире и своей собственной жизни? О юности, небе и солнечном свете, о любовных ласках, о деяниях и подвигах, о местах, в которых некогда побывал и никогда уже больше не побывает? Удалось ли ему судорожно сохранить эти мысли и воспоминания в качестве последнего утешения, вплоть до того самого мгновения, когда голова его раскололась и всё закончилось?

Если это зрелище было задумано испанцами как своего рода урок (недаром ведь столько народу согнали на площадь), то вряд ли его стоило досматривать до конца. Всем и так было ясно, что смерть Хуана Дамаскино была бессмысленной жертвой: ни его сердце, ни даже кровь не пошли на насыщение богов — ни наших собственных, ни христианских. Однако солдаты не позволяли нам уйти раньше председательствующих священников, а те оставались на помосте, покуда от их жертвы не осталось почти ничего, кроме дыма и зловония. Они наблюдали за всем происходящим со строгим и отрешённым видом людей, скрупулёзно исполняющих свои, пусть не всегда приятные обязанности, но собственные глаза разоблачали их, ибо светились алчным удовлетворением и одобрением увиденного. У всех, кроме одного — того молодого священника, который переводил с испанского на науатль.

Его же лицо было не сурово, но печально, в глазах угадывалось не злорадство, а сожаление. И когда остальные священники наконец спустились с помоста и ушли, а солдат велел нам всем расходиться, этот молодой священник какое-то время помедлил. Он стоял перед качавшейся цепью — её звенья были раскалены докрасна — и печально смотрел вниз, на жалкие человеческие останки.

Все остальные, включая мою мать и дядю, поспешили уйти с площади. Но я тоже задержался, вместе со священником, и, подойдя поближе, обратился к нему на языке, на котором мы оба говорили.

— Тламакацкуи, — почтительно промолвил я, но он отрицательно покачал головой.

— Священник? Я не священник, — возразил испанец. — Правда, я могу позвать священника, если ты объяснишь мне, зачем он тебе нужен.

— Мне хотелось побеседовать с тобой, — сказал я. — Но я не говорю по-испански, как другие ваши священники.

— Повторяю, я никакой не священник, чему порой радуюсь. Я всего лишь Алонсо де Молина, нотариус моего господина, епископа Сумарраги. А поскольку мне удалось выучить ваш язык, то я заодно служу переводчиком его высокопреосвященству, посредником между вашим народом и нашим.

Я не имел ни малейшего представления о том, кто такой нотариус, но этот испанец показался мне дружелюбным, тем паче что во время казни он единственный обнаружил человеческое сострадание, какого не выказали другие представители церкви. Поэтому я использовал особо вежливое обращение, означающее больше, чем просто «друг» или «брат». Буквально оно соответствует понятию «близнец».

— Куатль Алонсо, — сказал я, — меня зовут Тенамакстли. Я и мои родственники только что пришли издалека, чтобы впервые в жизни полюбоваться вашим великим городом Мехико. Мы никак не ожидали, что станем свидетелями столь необычного зрелища. И вот о чём я хотел бы тебя спросить. Дело в том, что, несмотря на твой превосходный перевод, мы, люди из захолустья, запутались в мудрёных словах, которые ты произносил. У законников принято говорить путанно, но не окажешь ли ты снисхождение и не растолкуешь ли мне в простых, понятных словах, в чём обвинили этого человека и почему его казнили?

Какое-то время нотариус смотрел на меня, а потом спросил:

— Ты не христианин?

— Нет, куатль Алонсо. Я слышал о кристанйотль, но не более того.

— Так вот, дона Хуана Дамаскино сочли виновным — я буду говорить совсем простыми словами, как ты просишь, — в том, что он притворился, будто принял христианскую веру, но сам всё это время оставался язычником. Он отказался признаться в этом, отказался отвергнуть свою старую религию и был приговорён к смерти.

— Я начинаю понимать. Спасибо тебе, куатль. Человек имеет выбор: стать христианином или быть убитым.

— Ну-ну. Не совсем так, Тенамакстли. Но если уж он стал христианином, он должен им оставаться.

— Или ваши судьи прикажут его сжечь.

— И это не совсем так, — сказал нотариус, нахмурившись. — Светские суды приговаривают за различные преступления к различным наказаниям. И если даже человека осудили на смерть, существуют различные способы лишения жизни. Расстрел, виселица, меч или топор палача, или...

— Или самый жестокий способ — сожжение, — закончил я за него.

— Опять же нет, — покачал головой нотариус. — Светские суды вообще не приговаривают людей к сожжению. Это делает лишь церковный суд, святая инквизиция, и лишь потому, что церковь не может позволить себе казнить виновных другим способом. Видишь ли, церкви положено наказывать колдунов, ведьм и еретиков, таких как покойный Хуан Дамаскино, но запрещено проливать кровь. Ну а сожжение, что очевидно, сожжение исключает кровопролитие. Поэтому, согласно каноническому праву, святая инквизиция может казнить людей огнём... и только огнём.

— Понятно, — сказал я. — Да, законы надо исполнять.

— Я рад заметить, — вставил нотариус, — что такие приговоры выносятся и приводятся в исполнение нечасто. Прошло полных три года с тех пор, как один marrano[3] был сожжён на этом самом месте за то, что сходным образом пренебрёг святой верой.

— Прошу прощения, куатль Алонсо, — промолвил я. — А кто такой маррано?

— Еврей. То есть человек, который был иудеем, но обратился в христианство. И Эрнандо Халеви де Леон казался искренним обращённым. Он даже ел свинину. Как новообращённый христианин, он получил доходную энкомьенду в Актопане, к северу отсюда. Ему даже отдали в жёны красавицу Исабель де Агиляр, христианку из чистокровной испанской семьи. Однако потом обнаружилось, что этот маррано запрещал своей супруге посещать мессу, когда у неё случались месячные. Очевидно, де Леон был ложным обращённым, продолжавшим тайно исповедовать прежнюю веру и совершать иудейские обряды.

Естественно, из всего этого я практически ничего не понял, а потому вернулся к более близкой мне теме:

— Мне показалось, куатль, что ты был не слишком рад видеть, как горит Хуан Дамаскино.

— Аййя, не впадай в заблуждение! — поспешно возразил испанец. — Согласно всем законам и правилам, установленным нашей Святой Церковью, покойный дон Дамаскино, несомненно, получил по заслугам. Я никоим образом не собираюсь подвергать сомнению мудрость и справедливость церковного суда. Просто... — Он опустил глаза, и его взгляд упал на пепел... — Просто за последнее время я успел привязаться к этому старику. А сейчас, куатль Тенамакстли, извини. Мне пора возвращаться к своим обязанностям. Но если судьба опять приведёт тебя в город, я буду рад встретиться с тобой снова.

Проследив за его обращённым к пеплу взглядом, я увидел рядом с металлической цепью и столбом ещё один уцелевший в пламени предмет. Тот самый блестящий кулон или медальон, который, как я приметил ранее, приговорённый к страшной казни носил на шее.

Когда нотариус Алонсо отвернулся, я быстро наклонился и подобрал эту вещицу, хотя мне и пришлось перекинуть её из руки в руку, потому что она всё ещё оставалась раскалённой. Моя находка представляла собой маленький, гладко отполированный жёлтый кристалл в форме диска, плоского с одной стороны и вогнутого с другой. Эта безделушка висела на кожаном ремешке, разумеется, сгоревшем дотла, и была заключена в медную оправу, следы которой сохранились, хотя медь расплавилась.

Никто из солдат, патрулировавших эту территорию, или других испанцев, сновавших по огромной площади по своим делам, не заметил, что я прихватил с места казни талисман (или чем там была эта вещь). Поэтому я засунул свою находку под накидку и отправился разыскивать матушку с дядей.

Я нашёл их на пешеходном мостике, перекинутом через один из ещё остававшихся в городе каналов. Моя мать плакала — её лицо было мокрым от слёз, — а дядя, пытаясь успокоить сестру, обнял её за плечи. При этом он беспрерывно ворчал, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе:

— Хороши же эти разведчики, ну и отчёт они представили о правлении белых людей. Вот бы им увидеть нечто подобное. Интересно, что бы они тогда запели? Вот погоди, вернёмся домой, я буду стоять на том, чтобы мы, ацтеки, держались подальше от отвратительных...

Тут он осёкся и сердито спросил меня:

— А ты чего ради там задержался? А, племянник? Мы могли решить, что ты потерялся, и отправиться домой без тебя.

— Я задержался, чтобы переброситься несколькими словами с тем испанцем, который говорит на нашем языке. Он сказал, что был привязан к старому Хуану Дамаскино.

— Настоящее имя этого человека было другим, — хрипловатым, севшим голосом промолвил дядя, а мама снова всхлипнула.

Я посмотрел на неё с подозрением и нерешительно спросил:

— Тене, — (а надо вам сказать, что именно этим словом мои соплеменники называют мать), — там, на площади, ты тоже плакала и вздыхала. Почему тебя так опечалила участь этого старика?

— Я знала его, — промолвила она.

— Как это возможно, дорогая тене? Неужели ты всё-таки раньше бывала в этом городе?

— Нет, — сказала мама. — Но однажды, давным-давно, он сам побывал в Ацтлане.

— Даже если бы не жёлтый глаз, — вставил дядя, — мы с Куикани всё равно узнали бы его.

— Жёлтый глаз? — переспросил я. — Вы имеете в виду это?

И я достал из-за пазухи кристалл, который потихоньку вытащил из пепла.

— Аййо! — восторженно воскликнула мать. — Память о дорогом ушедшем!

— Почему ты назвал это глазом? — спросил я дядю Миксцина. — И если этот несчастный человек вовсе не Хуан Дамаскино, как называли его испанцы, то кто же он?

— Я много раз рассказывал тебе о нём, племянник, но, наверное, забыл упомянуть жёлтый глаз. Это тот самый издалека пришедший в Ацтлан путешественник мешикатль, который оказался полным моим тёзкой — Тлилектик-Микстли. Именно он в своё время убедил меня приступить к изучению искусства изображения слов. Именно благодаря ему я впоследствии доставил Лунный камень в этот город и был принят ныне покойным Мотекусомой. Таким образом, в конечном счёте, именно благодаря ему Мотекусома дал мне всех этих мешикатль — воинов, художников, наставников и ремесленников, которые вернулись со мной в Ацтлан и преобразили наш край.

— Конечно, дядя, я помню твой рассказ. Но какое отношение ко всему этому имеет жёлтый глаз?

— Аййа, у того бедного куатля Микстли имелся изъян зрения. Вещица, которую ты держишь, — это диск из жёлтого топаза, обработанного и отполированного особенным, может быть, даже магическим способом. Помнится, мой тёзка обычно подносил его к глазу, когда хотел рассмотреть что-нибудь как следует, хотя слабое зрение никак не мешало его путешествиям и приключениям. И, — во всяком случае, об этом свидетельствует история преобразования Ацтлана, — совершать великие и благие деяния.

На меня слова дядюшки произвели сильное впечатление, и я сказал:

— Вот уж точно. Нам воистину надлежит оплакивать этого Микстли, ибо весь наш народ обязан ему очень многим.

— А особенно ты, Тенамакстли, — тихо произнесла мать. — Тот, другой, Микстли — твой отец.

Я окаменел. Потрясение на некоторое время лишило меня дара речи, и я мог лишь молча таращиться на зажатый в руке топаз, последнюю память о человеке, который, как оказалось, дал мне жизнь. Наконец мне удалось проглотить вставший в горле ком и с трудом выговорить:

— И после этого мы стоим тут и разглагольствуем? Да неужто мы так ничего и не сделаем — неужели я, его сын, ничего не сделаю, — чтобы отомстить этим убийцам за ужасную смерть отца?

3

В то время многие жители Ацтлана ещё помнили, как к нам в один прекрасный день вдруг явился издалека мешикатль по имени Тлилектик-Микстли, Тёмная Туча. Помнил это, конечно, и сам дядя Миксцин, помнили его сын Йайак и дочь Амейатль, хотя в ту пору они были малыми детьми. (Кстати, их матери, жене моего дяди, первой из всех ацтеков довелось заговорить с тем чужаком; однако воспоминания тёти мне услышать не довелось, ибо вскоре после этого она умерла от болотной лихорадки). А ещё гостя издалека хорошо помнил старый Канаутли: тот провёл в обществе этого Микстли немало долгих часов, рассказывая ему историю нашего Ацтлана. Ну а уж моя мама, доводившаяся внучкой старому Канаутли, тем более не могла забыть этого человека, ведь именно она оказала пришельцу самый радушный приём, разделив с ним ложе. Что впоследствии, уже после его ухода, обернулось беременностью, а затем и рождением сына, то есть меня.

Не только моим родственникам, но и многим другим ацтекам было памятно отбытие моего дяди и ещё нескольких соплеменников, помогавших ему катить Лунный камень в неслыханно дальний путь. Ну а его торжественное возвращение из того славного путешествия хорошо запомнилось всем, жившим тогда в Ацтлане, включая и меня (мне к тому времени было года три или четыре). Когда дядюшка уходил, его звали всего лишь Тлилектик-Микстли и был он простым тлатокапили Ацтлана. Титул не такой уж и важный, ибо обозначает не более чем вождя племени; дядя мой управлял в ту пору всего-навсего захолустной деревушкой, затерявшейся среди болот. Даже он сам иной раз в сердцах называл Ацтлан «щелью между ягодицами мира». И вот этот незначительный человек вернулся домой в изумительной красоты головном уборе из перьев, с драгоценными перстнями, унизывавшими пальцы, и в сопровождении многочисленной свиты. Естественно, что столь важную особу теперь полагалось называть новым, благородным именем Тлилектик-Миксцин — господин Тёмная Туча. Соответствовал имени и громкий титул юй-текутли — Младший Чтимый Глашатай.

Сразу же по его возвращении — дождавшись, когда всё взрослое население сбежалось на деревенскую площадь, чтобы поглазеть на новое невиданное обличье вождя и толпу диковинных пришельцев, — дядя обратился к своему народу с речью. Я могу повторить всё слово в слово, потому что Канаутли запомнил эту речь и пересказал мне, когда я повзрослел достаточно, чтобы её понять.

— Друзья ацтеки, — громко и решительно произнёс юй-текутли Миксцин, — с этого дня мы возобновляем давно прервавшиеся связи с нашими далёкими родичами мешикатль, ныне самым могущественным народом Сего Мира. Отныне мы становимся частью их державы, и частью, надо сказать, немаловажной, ибо ранее мешикатль не имели опорного пункта в землях у Западного моря, так далеко от Теночтитлана. А теперь этим опорным пунктом станет наш Ацтлан.

Не подумайте, что я привёл сюда этих людей, — он жестом указал на сопровождавших его мешикатль, — затем, чтобы произвести на вас впечатление внушительностью своей свиты.

Они вместе с семьями поселятся здесь, на земле своих предков, обзаведутся домами и станут вашими наставниками. Всех их, от воинов до знатоков изображения слов, отправили сюда потому, что каждый из них искушён в своём ремесле или искусстве. Они покажут вам, каким может стать наш Ацтлан — самый дальний оплот Теночтитлана. Ведь он способен и сам превратиться в маленький Теночтитлан — стать сильным, цивилизованным, процветающим и гордым.

Его голос звучал всё громче, становился всё более властным.

— Всем вам надлежит с почтением внимать и повиноваться этим учителям. Сколько можно оставаться вялыми, бездеятельными, неотёсанными и невежественными дикарями, не видящими дальше своего болота и даже не помышляющими о лучшей доле? Хватит! С этого дня каждому, будь то мужчина, женщина или ребёнок, предстоит учиться и работать. Мы должны приложить все усилия к тому, чтобы во всех отношениях сравняться с нашим достойными восхищения родичами — мешикатль.

В то время я был ещё слишком мал, чтобы составить объективное представление о своём родном городе. Разве может ребёнок разобраться, что заслуживает восхищения, а что презрения? Ведь он видит вокруг себя то, что всегда знал и к чему привык, да и запоминается в детстве далеко не всё. Однако, основываясь отчасти на обрывках собственных воспоминаний, отчасти же на том, что рассказывали мне в последующие годы, я могу весьма правдиво описать Край Белоснежных Цапель, каким он был в ту далёкую пору, когда туда явился путешественник мешикатль, тёзка моего дяди и мой будущий отец Тлилектик-Микстли.

Например, «дворец» тлатокапили, в котором жили мой дядя, двое его детей, а также мы с матушкой, поскольку она после смерти золовки сделалась у брата домоправительницей, даже не был разделён на отдельные комнаты. Он был маленьким, одноэтажным, с деревянным каркасом, сплетёнными из тростинка стенами и кровлей из пальмовых листьев. Единственное, что хоть в какой-то мере облагораживало внешний вид «дворца», так это покрывавшая стены штукатурка из толчёных морских раковин. Остальные строения Ацтлана, жилые дома и торговые здания, отличались, хотя в это и трудно поверить, ещё меньшей прочностью и большей неприглядностью.

Весь город располагался на овальной формы острове, посреди озера — внушительного, но не имевшего чётко очерченных берегов: просто по мере удаления от центра его солоноватые, непригодные для питья воды мелели и озеро переходило в илистую топь, которая на западе смыкалась с морем. Эти болота являлись источником вредоносных сырых туманов, прибежищем целых туч разносивших заразу насекомых, а может быть, и обиталищем злых духов. Моя тётушка была лишь одной из множества жертв ежегодно собиравшей свою дань жестокой лихорадки, и наши целители утверждали, что эту губительную хворь каким-то образом порождает трясина.

Однако, хотя во многих отношениях Ацтлан и был захолустным, отсталым поселением, мы, ацтеки, по крайней мере хорошо питались. Пусть нас окружали вонючие болота, но до Западного моря было рукой подать, и наши рыбаки сетями, острогами или крючками добывали из его глубин не только обычную морскую снедь — скатов, рыбу-меч, плоскую камбалу, крабов и кальмаров, — но и изысканные лакомства. Устрицы, креветки, черепахи и черепашьи яйца, лангусты и всяческие съедобные моллюски были нам не в диковину. Порой после яростной и продолжительной борьбы, нередко чреватой увечьем, а то и смертью одного, если не нескольких своих собратьев, рыбакам удавалось добыть йейемичи. Охота на эту гигантскую, вырастающую порой размером с целый дворец рыбу очень опасна, но дело того стоит. Всякий раз, когда охота завершалась успехом, весь город объедался ломтиками сочного, вкусного мяса. Кроме того, в море встречались и раковины с жемчужинами. Правда, по причине, о которой я расскажу позднее, сами мы их не собирали.

Что касается растительной пищи, то кроме многочисленных морских водорослей мы собирали разнообразную болотную зелень, не говоря уж о том, что повсюду, порой даже без спросу, на сырых полах наших домов во множестве произрастали грибы. Единственным растением, которое мы по-настоящему культивировали, являлся пикфетль; высушенные листья его использовались для курения. Из мякоти кокосовых орехов мы изготавливали сласти, а перебродившее кокосовое молоко превращалось в хмельной напиток, более забористый, чем даже распространённый всюду по Сему Миру октли. Ещё одна разновидность пальмы давала нам вкусные плоды койакапуали, а мякоть плодов третьей высушивали и перемалывали во вкусную аппетитную муку. Пальмовые же волокна мы использовали для изготовления некоторых тканей, а грубую, прочную шкуру акул выделывали и получали самую тонкую и прочную кожу, какую только можно пожелать. Шкуры морских выдр устилали наши постели, и из них же шили тёплые меховые плащи для тех, кто отправлялся высоко в холодные горы. Плошки, дававшие нам свет, заправлялись кокосовым маслом или рыбьим жиром, хотя, боюсь, их своеобразные прогорклые запахи с непривычки едва ли показались приятными переселенцам мешикатль.

Должно быть, когда вновь прибывшие впервые прошлись по поселению, которое им предстояло преобразовать, они с трудом сдерживали смех. Могу себе представить, какое впечатление произвела на них убогая хижина, которую у нас горделиво именовали «дворцом». Да и единственный на острове храм, святилище богини луны Койолшауки, которой все мы в то время поклонялись, выглядел ненамного лучше. Отличало его лишь то, что в покрывавшую стены штукатурку были вделаны переливчатые раковины разнообразных морских моллюсков.

Однако увиденное отнюдь не обескуражило мастеров, и они без промедления принялись за работу. Первым делом мешикатль отыскали возле озера, посреди которого находился Ацтлан, относительно сухое место и соорудили там себе и своим семьям временные жилища. Строились эти жилища из подручных материалов — тростника, пальмовых листьев и глины, — и занялись этим немудрёным делом главным образом женщины. Мужчины тем временем отправились на восток, вглубь суши, и, преодолев значительное расстояние, добрались до взгорья.

Там они принялись валить могучие дубы и пинии. Затем, перетащив стволы вручную на более ровную почву, пришельцы, обжигая и обтёсывая брёвна, изготовляли большущие, значительно превосходившие наши утлые рыбацкие судёнышки акалтин, предназначавшиеся для доставки на остров громоздких грузов. Как скоро выяснилось, источником этих грузов опять же оказались горы. Среди прибывших мастеров нашлись опытные добытчики камня, которые, обнаружив залежи известняка, стали врубаться и вкапываться в них, разбивая скальный массив набольшие глыбы. Грубо обтесав их на месте, для придания удобной для перевозки формы, эти каменные заготовки грузили в акалтин, сплавляли по реке к морю, а потом, вдоль побережья, к узкому заливчику, ведущему к нашему озеру. Ну а уже на острове каменщики мешикатль обтёсывали камни, полировали их и складывали из них стены нового дворца, подобающего новому сану моего дяди Миксцина. Разумеется, это сооружение не могло идти ни в какое сравнение с блистательными дворцами Теночтитлана, однако по меркам нашего города оно заслуживало изумления и восхищения. Двухэтажный, с покатой, благодаря чему выглядел ещё выше, крышей, новый дворец имел великое множество помещений, не говоря уж о впечатляющем тронном зале юй-текутли. Только представьте, даже у детей — у меня, Йайакаи-Амейатль — имелись свои отдельные спальни. В ту пору в Ацтлане это и для взрослых-то было почти неслыханно, а уж тем более для детей — нам исполнилось тогда соответственно двенадцать, девять и пять лет. Однако прежде чем мы смогли туда перебраться, множество работников — плотников, ваятелей, художников, женщин-ткачих — украсили каждую комнату статуэтками, настенной росписью, красочными полотнищами и прочими произведениями искусства.

В то же самое время другие мешикатль приводили в порядок и вовсю усовершенствовали существовавшую в Ацтлане оросительную систему. Каналы, с незапамятных времён пересекавшие наш остров, расширили, очистили от мусора и облицевали камнем. Новые каналы, прорытые вокруг озера, позволили отвести прочь старую гнилую воду и подвести свежую, из речушек, протекавших в глубине суши. Поскольку речная вода всё же смешивалась с морской, озеро осталось солоноватым, но теперь оно уже не было стоялым, и окружавшие его болота стали постепенно осушаться. Это со временем привело к исчезновению ночных туманов и уменьшению числа жалящих насекомых, после чего болотные духи почти успокоились и насылали свою зловредную лихорадку на одного-двух жителей Ацтлана в год, не больше. Что, замечу, стало подтверждением правоты наших целителей.

Покончив с дворцом, каменщики перешли к строительству каменного храма покровительницы города богини Койолшауки и возвели строение, посрамившее прежнее святилище. Новый храм получился столь величественным и красивым, что Миксцин проворчал:

— Теперь я жалею о том, что отволок в Теночтитлан камень с изображением богини. Зачем это было делать, коли у нас самих есть храм, достойный её возвышенной красоты и величия.

— Ты говоришь глупости, — возразила моя мать. — Если бы ты в своё время этого не сделал, у нас бы теперь не было прекрасного храма. Ни храма, ни всего остального, чем пожаловал нас Мотекусома в ответ на твоё подношение.

Дядюшка поворчал ещё немного — он не любил, когда ему перечили, — но вынужден был признать, что сестра права.

Потом каменщики, способом, который мы все сочли весьма интересным, хитроумным и практичным, возвели тламанакали. Пока каменотёсы укладывали наружные плиты, создавая из них оболочку пирамиды, простые работники стаскивали отовсюду землю, гальку, глину, древесину, даже всевозможный мусор, загружали всё это внутрь каменной оболочки и плотно утрамбовывали. Итогом этой кропотливой работы стала вознёсшаяся над городом идеальной формы пирамида, казавшаяся высеченной из сплошного массива сияющего известняка. Она была так велика, что на её вершине размещались два маленьких храма — один посвящённый Уицилопочтли, а другой богу дождя Тлалоку, — к которым вдоль одной из граней вела широкая лестница, предназначенная для бесчисленных жрецов, их помощников, сановников и тех, кому в будущем предстояло подняться по этим ступеням, дабы быть принесёнными в жертву богам. Не стану утверждать, будто наша тламанакали была такой же величественной, как прославленная Великая Пирамида в Теночтитлане, — этой, последней, я, разумеется, никогда не видел, — но наша, несомненно, являлась самым великолепным сооружением, возведённым где-либо к северу от земель мешикатль.

Потом каменщики возвели каменные храмы другим богам и богиням мешикатль — всем, я думаю, хотя некоторым из мелких божков пришлось довольствоваться одним храмом на троих-четверых. Среди множества мешикатль, пришедших на север с моим дядей, имелись и жрецы этих богов. В первые годы они работали наряду со строителями, и работали не менее усердно, не покладая рук. Потом, когда у их богов, а стало быть, и у них, появились храмы, жрецы занялись своими прямыми обязанностями, в число коих входило и преподавание в построенных вслед за храмами школах. Но зодчие на этом не успокоились, а перешли к строительству других, не столь заметных, но необходимых для жизни любого цивилизованного города зданий — амбаров, мастерских, складов, арсеналов и тому подобного. Кроме того, они наладили доставку с гор брёвен для себя и всех тех ацтеков, которые захотели сменить тростниковые хижины на удобные, прочные дома. А к этому стремились почти все, не считая очень немногих недовольных, вечно брюзжащих бездельников, предпочитавших прежний, убогий образ жизни.

Когда я говорю, что «мешикатль сделали то или это», то вовсе не имею в виду, будто всё это они сделали исключительно собственными руками, без чьей-либо помощи. Ничего подобного — каждой группе мастеров, будь то добытчики камня, строители или плотники, помогала целая толпа наших мужчин, а в лёгких работах участвовали даже женщины и дети. Мешикатль показывали ацтекам, как правильно делать то, что требовалось, руководили работами, бранили нерадивых, хвалили отличившихся и не ослабляли усилий до тех пор, пока по прошествии времени мои соплеменники не научились делать множество новых вещей самостоятельно. Я сам задолго до получения второго имени таскал лёгкие грузы, приносил инструменты, раздавал работникам еду и воду. Женщины и девочки, учившиеся ткачеству и шитью, осваивали хлопок и перья — новые материалы, значительно более тонкие, чем привычные для них пальмовые волокна.

Когда подходил конец рабочего дня, наставники мешикатль не распускали ацтеков по домам — валяться по циновкам, напившись перебродившего кокосового молока, но передавали их на попечение мастеров воинских искусств. Те, замечу, тоже весь день трудились в поте лица, но казались совершенно неутомимыми. Они обучали наших мужчин становиться в шеренгу, маршировать строем, обучали их мастерству, — а точнее сказать, искусству! — обращения с обсидиановым мечом макуауитль, копьём, луком и стрелами и, наконец, манёврам и тактике ведения боя. Женщины и девушки, разумеется, к этой учёбе не привлекались, но справедливости ради стоит заметить, что, в отличие от мужчин, лишь немногие из них были склонны к пьянству и безделью. Мальчикам, включая меня, не терпелось начать учиться военному делу, однако это разрешалось лишь тем, кто уже получил право носить набедренную повязку.

Имейте, однако, в виду, что вся эта коренная переделка и полная перетряска Ацтлана и населяющего его народа проходила вовсе не так стремительно, как это могло бы показаться из моих слов. Повторяю, когда всё началось, я был ещё ребёнком, и этот процесс разрушения старого и созидания нового Ацтлана происходил одновременно с моим собственным ростом, параллельно с тем, как я сам становился крепче, взрослел и набирался ума. Поэтому для меня всё творившееся в родном городе выглядело само собой разумеющимся и совершенно не удивляло. Только теперь, обращая взор в прошлое, я, да и то в самых общих чертах, могу припомнить великое множество испытаний, экспериментов, ошибок и тяжких трудов моих соплеменников. Сколько пота было пролито, пока создавался новый Ацтлан! А ведь до сих пор я рассказывал вам лишь только об успехах и словом не обмолвился о неудачах, огорчениях и провалах, которых также было немало, почти столько же. Но в целом, как и обещал дядя Миксцин, все эти усилия не пропали даром, и к тому знаменательному дню, когда я получил взрослое имя (а это произошло всего несколько лет спустя после прихода мешикатль), школы телпочкалтин в Ацтлане уже были построены и, можно сказать, ждали, когда я смогу приступить к занятиям.

По утрам я и другие мои ровесники — плюс изрядное количество мальчиков постарше — следовали в Дом Созидания Силы, где под руководством воина мешикатль, ставшего нашим наставником, упражняли своё тело и осваивали сложную ритуальную игру в мяч под названием тлачтли. Впоследствии нам стали прививать навыки рукопашного боя и обращения с оружием. Правда, наши мечи, стрелы и копья не имели обсидиановых лезвий или наконечников. Их заменяли безопасные пучки перьев, вымазанные красной краской, так что каждый удачно нанесённый удар оставлял на теле противника отметину, походившую цветом на кровавую рану.

Во второй половине дня я и те же самые мальчики — но теперь уже вместе с девочками нашего возраста — отправлялись в Дом Обучения Обычаям. Тамошний жрец-наставник учил нас чистоплотности и уходу за телом (о чём многие дети из простых семей не имели никакого представления), а также исполнению ритуальных песнопений, церемониальным танцам и игре на нескольких музыкальных инструментах — флейтах с четырьмя отверстиями, различных по размеру и тону барабанах и поющих кувшинах.

Чтобы совершать все эти церемонии и ритуалы должным образом, мы должны были научиться производить все необходимые жесты и телодвижения в такт, следуя ритму и мелодии. Это давалось не сразу, и, чтобы облегчить задачу, жрец обычно пускал по рядам учеников специальный листочек. Таким образом, начиная с самых простых рисунков, мы заодно приступали также и к постижению основ словесного искусства. А когда дети возвращались из школы домой, они обучали тому, чему научились сами, своих родных — потому что и Миксцин, и жрецы всячески поощряли такого рода передачу знаний, по крайней мере, взрослым мужчинам. В то же время считалось, что женщинам, как и рабам, осваивать мудрёное искусство изображения слов надобности нет. Например, моя мать, хотя и принадлежала, по меркам Ацтлана, к самой высшей знати, так и не научилась ни читать, ни писать.

В отличие от неё, дядюшка Микстли изучил основы этого искусства, ещё будучи всего лишь деревенским тлатокапили, и продолжал совершенствоваться в нём всю жизнь. Впервые его познакомил с грамотой ещё тот, давешний Микстли, его тёзка-мешикатль. Впоследствии, возвращаясь из Теночтитлана в сопровождении переселенцев, дядя каждый вечер брал уроки чтения у одного из жрецов, а по возвращении в Ацтлан сделал этого жреца своим личным учителем. Благодаря такому усердию, к тому времени, когда я приступил к обучению, дядюшка уже собственноручно составлял послания Мотекусоме, докладывая Чтимому Глашатаю об успехах в деле преобразования Ацтлана. Более того, он, исключительно для собственного удовольствия, даже начал писать стихи — именно такие, каких мы, знавшие его натуру, и могли от него ждать. То были едкие, циничные размышления о несовершенстве человеческих существ, их жизни и самого мироздания. Дядюшка, бывало, читал нам свои стихотворения, и одно из них я запомнил.

Простить?

Никогда не прощай!

Лишь притворно пообещай,

Что простишь и зла не таишь.

Пусть поверит этому враг,

И когда будет думать он так,

Сможешь ты бросок совершить

И его задушить.

Уже в начальных школах нас, учеников, начинали потихоньку знакомить с основами истории Сего Мира, и я, хоть и был очень юн, не мог не заметить, что иные из рассказов наставника сильно расходились с тем, что мне доводилось слышать в семейном кругу от прадеда — Хранителя Памяти Ацтлана. Например, из того, что рассказывал нам учитель — жрец-мешикатль, можно было сделать вывод, будто весь их народ в один прекрасный день вдруг неведомо как возник на острове Теночтитлан — во всём своём блеске, великолепии и могуществе, со всеми выдающимися познаниями и многочисленными полезными умениями. Это не согласовывалось с тем, что я и мои родичи слышали от старого Канаутли. Поэтому как-то раз мы трое — Йайак, Амейатль и я — явились к прадедушке с просьбой разъяснить упомянутое противоречие.

— Аййа, — снисходительно усмехнулся он, — эти мешикатль — народ хвастливый. Они склонны без зазрения совести подтасовывать факты, выпячивая то, что находят нужным, и закрывая глаза на всё, что не согласуется с их неоправданно высоким самомнением.

— Когда дядя Миксцин привёл их сюда, — заметил я, — он говорил о них как о «наших родичах» и поминал какие-то «давно забытые семейные связи».

— Сдаётся мне, — отозвался Хранитель Памяти, — что большинство мешикатль предпочли бы ничего об этих связях не слышать. Но есть один факт, и его, после того как твой... после того как тёзка твоего дяди набрёл на наш город, а потом доложил о нашем существовании Мотекусоме, замолчать уже невозможно. Видишь ли, тот, другой Микст ли, точно так же, как только что вы трое, попросил меня рассказать ему об истинной истории ацтеков и о том, что за родство связывает ацтеков с мешикатль. И он поверил моему рассказу.

— Мы тоже тебе поверим, — заявил Йайак. — Расскажи нам, прадедушка.

— Ладно, расскажу, — согласился тот, — но при одном условии. Вы пообещаете, что никогда не станете использовать полученные от меня знания, чтобы поправлять своего наставника-жреца или спорить с ним. Мешикатль сейчас относятся к нам очень хорошо, и с вашей стороны, дети, было бы неразумно и даже опасно ставить это хорошее отношение под угрозу, открыто сомневаясь в тех, пусть дурацких, но безобидных заблуждениях, которыми им угодно себя тешить.

— Обещаю, — сказал каждый из нас.

— Так ведайте же, юный Йайак-Чичикуили, юная Пацкатль-Амейатль, юный Теотль-Тенамакстли. Давным-давно, много вязанок лет тому назад, но тем не менее во времена, память о которых сохранилась, ибо передавалась изустно, от Хранителя к Хранителю, Ацтлан был не просто маленьким приморским поселением. Это была столица края, простиравшегося далеко в глубь суши и включавшего в себя горы. В ту пору мы жили просто, по нынешним меркам, так даже примитивно, но средств к существованию у нас хватало, и невзгоды посещали нашу землю нечасто. Благодаря милосердной заботе лунной богини Койолшауки, глубины моря и тёмные громады гор в избытке снабжали нас всем необходимым.

— Ты как-то говорил нам, что древние ацтеки не поклонялись никаким другим богам, — заметила Амейатль.

— Да, даже не менее благодетельным, чем наша Койолшауки. Например, богу дождя Тлалоку. Ибо, девочка, оглянись по сторонам. — Он снова рассмеялся. — Какая нужда была нам молить Тлалока ниспослать воду, которой у нас и так хватало с избытком? Нет, мы были вполне довольны собственной жизнью и тем, как шли дела в нашей стране. Только не подумайте, будто наши предки были беспомощны и робки. Аййа, когда какое-нибудь завистливое племя дерзало посягнуть на наши рубежи, оно получало решительный отпор. Но в остальном древние ацтеки были миролюбивым народом. И в жертву высокочтимой Койолшауки они никогда не предлагали девушку или даже пленного врага. На алтарь богини возлагались лишь мелкие твари, порождения моря и ночи. Ну, скажем, морская звезда или безупречная, идеальной формы раковина... или один из большекрылых нежно-зелёных лунных мотыльков...

Канаутли умолк, не иначе как вспоминая добрые старые времена, имевшие быть, вероятно, задолго до рождения даже его прапрадеда. Поэтому я позволил себе мягко подтолкнуть его к продолжению рассказа:

— И так было до тех пор, пока не появилась та женщина...

— Да, именно с женщины всё и пошло. Причём с женщины из племени йаки, самого дикого и злобного из всех народов. Как-то раз один из наших охотничьих отрядов наткнулся на неё, бесцельно блуждавшую в одиночестве высоко в горах, вдалеке от бесплодных пустынь своих сородичей. Наши охотники подобрали её, накормили, одели и привели с собой в Ацтлан. Но, аййа, оуйа, с появлением этой женщины наша спокойная жизнь кончилась. Нашим предкам, спасшим её в горах, она отплатила тем, что стала настраивать одних ацтеков против других. Друзей против друзей, семьи против семей, братьев против братьев.

— А как её звали? — осведомился Йайак.

— На языке йаки, крайне неблагозвучном, её имя было Г’нда Ке. Так вот, эта Г’нда стала высмеивать наши обычаи, наш бесхитростный образ жизни и то, что мы почитали добрую богиню Койолшауки. «Почему, — спрашивала она, — вы не поклоняетесь вместо этого могучему богу войны Уицилопочтли? Служите ему, — учила эта женщина, — и он поведёт вас от победы к победе, чтобы ацтеки, совершая походы, смогли захватывать пленных и приносить ему жертвы. С его помощью вы станете могущественнейшим народом Сего Мира».

— Но зачем чужестранке понадобилось разжигать среди наших миролюбивых соплеменников чуждые им воинственные амбиции и страсти? — поинтересовалась Амейатль. — Самой-то ей какая была с этого польза?

— Боюсь, правнучка, мой ответ тебе не понравится. До меня очень многие Хранители Памяти попросту приписывали это врождённым порочности и злонравию женщин.

Амейатль в ответ лишь сморщила свой хорошенький носик. Канаутли улыбнулся беззубым ртом и продолжил:

— Тебе будет приятно узнать, что я придерживаюсь несколько иной точки зрения. Всем известно, что мужчины йаки столь же бесчеловечно жестоки по отношению к своим собственным женщинам, как и ко всем, кто не принадлежит к их племени. Лично я убеждён в том, что, натерпевшись от соплеменников, эта женщина возненавидела мужчин как таковых и захотела отомстить им, побудив всех мужчин Сего Мира развязать кровопролитную войну: пусть, мол, они гибнут в сражениях или становятся жертвами, к радости алчных, кровожадных богов.

— Именно так и поступают ныне все племена Сего Мира, и этому же нас учат наши наставники мешикатль, воины и жрецы, — вставил Йайак. — Мы сами продолжаем жить в мире лишь потому, что воевать нам тут не с кем, да и пленников захватывать негде — чтобы найти врага, нам пришлось бы отправиться далеко в горы. Тем не менее презренная Г’нда Ке действительно преуспела.

— Ну, точнее сказать, почти преуспела, — поправил его Хранитель Памяти. — Ей удалось склонить к почитанию кровавого Уицилопочтли сотни ацтеков, однако другие наши соплеменники, и таких было большинство, благоразумно отказались обратиться к новому богу. Со временем этой женщине удалось расколоть наш народ на два лагеря, вражда между которыми зашла так далеко, — как я уже говорил, даже братья шли против братьев, — что она и её последователи покинули город и обосновались в семи горных пещерах. Там они вооружились и стали практиковаться в воинских искусствах, ожидая, когда женщина-йаки даст им знак начать войну и приступить к покорению других народов.

— И конечно, — вздохнула мягкосердечная Амейатль, — первыми жертвами этой войны должны были стать миролюбивые, не желавшие признавать нового бога жители Ацтлана.

— Само собой. Однако, к счастью, тогдашний наш тлатокапили был так же гневлив, так же решителен и столь же нетерпим к глупости и глупцам, как твой отец Миксцин. Он и его верная городская стража отправились в горы, окружили пристанище этих отщепенцев и многих из них перебили. Оставшимся же в живых правитель сказал: «Забирайте своего презренного нового бога, свои семьи и убирайтесь прочь. Или вы уйдёте, или будете убиты все до единого: мужчины, женщины, дети, — все до последнего младенца во чреве...»

— И они ушли? — спросил я.

— Ушли. Спустя вязанки лет скитаний, после того как сменилось уже много поколений, они набрели на другое озеро и другой остров, где неожиданно обнаружили символ своего бога войны — орла, сидевшего на кактусе нопали, — так что там они и поселились. На каком-то, ныне давно забытом местном наречии этот кактус назывался «теноч», и пришельцы, не особо мудрствуя, назвали остров Теночтитлан — «Место, где орёл сидит на кактусе». А себя, по причине, которую я так и не удосужился выяснить, они переименовали в мешикатль. Обосновавшись на том острове, они стали сражаться, сначала с соседями, а потом и со всё более дальними народами, подчиняя их своей власти и добиваясь всё большего величия и процветания.

Канаутли пожал костистыми старыми плечами, словно говоря: «Тут уж ничего не поделаешь», — и заключил:

— А теперь, к счастью или на беду, Тенамакстли, благодаря усилиям твоего дяди и того мешикатль, тоже звавшегося Микстли, — мы снова примирились и воссоединились. Посмотрим, что из этого выйдет. А сейчас, дети, я устал от воспоминаний. Ступайте и дайте мне отдохнуть.

Мы пошли было прочь, но я замешкался, повернулся и спросил:

— Та женщина йаки — Г’нда Ке. Что с ней стало?

— Когда тлатокапили штурмовал те семь пещер, она была убита в числе первых. Но известно, что она совокуплялась с несколькими мужчинами из числа своих сторонников, так что не приходится сомневаться: в жилах многих семей мешикатль течёт её кровь. Возможно, как раз от неё они и унаследовали свою воинственность и кровожадность.

Остаётся только гадать, почему Канаутли в тот раз не сказал мне, что и в моих жилах тоже имеется самое меньшее капля крови той свирепой женщины йаки и что я как раз и могу служить живым, самым показательным в Ацтлане примером «семейной связи» ацтеков и мешикатль, поскольку мои родители являются представителями этих народов. Может быть, старик считал, что, открывать мне семейную тайну или нет, решать не ему, а моей матери.

Почему она предпочла молчать о моём происхождении, я так и не узнал. Во времена моего детства Ацтлан был невелик, все знали друг о друге всё, и, уж конечно, появление незаконнорождённого младенца не могло остаться в секрете. Будь моя мать простой женщиной из сословия масехуалтин, её ожидало бы строгое порицание, а возможно, и наказание, но Куикани, сестре тогдашнего тлатокапили, а впоследствии юй-текутли, вряд ли стоило опасаться сплетен и скандала. Однако мама держала меня в неведении относительно того, кем был мой отец, вплоть до того страшного дня, когда я впервые оказался в Мехико. Могу лишь предполагать, что, должно быть, все эти годы она надеялась, что тот Микстли когда-нибудь вернётся в Ацтлан и в её объятия, а вернувшись, порадуется тому, что у них есть сын.

Откровенно говоря, я сам не знаю даже почему, но ни в детстве, ни в отрочестве — никогда я не проявлял любопытства относительно своего отца. У Йайака и Амейатль отец имелся, но мать умерла. У меня была мать, но не было отца. Должно быть, я, по детскому разумению, рассудил, что иметь лишь одного из родителей дело обычное, а раз так, то о чём тут задумываться?

Порой тене, одобрительно присмотревшись ко мне, с материнской гордостью замечала: «Вижу, Тенамакстли, что ты вырастешь привлекательным юношей, таким же, как твой отец». Или же: «Подумать только, сынок, как ты вымахал, это в таком-то возрасте. Впрочем, чему тут удивляться: твой отец тоже был выше большинства других мужчин».

Я, однако, оставлял подобные комментарии без внимания: любящая мать всегда верит в то, что её птенец самый лучший и непременно вырастет орлом.

Конечно, если бы кто-нибудь когда-нибудь вдруг позволил себе насмешки или намёки, это могло бы побудить меня начать расспросы относительно отсутствующего отца. Но я жил во дворце, доводился племянником самому правителю Ацтлана и был сыном его родной сестры, а ни один наш соплеменник, будучи в здравом уме, не рискнул бы навлечь на себя неудовольствие Миксцина. Товарищи по играм или соседские дети никогда не дразнили меня, а с Йайаком и Амейатль мы жили в дружбе и согласии, скорее как единокровные братья и сестра, чем как двоюродные. Во всяком случае, так было до одного памятного дня.

4

Йайаку исполнилось тогда четырнадцать лет, а мне семь, я как раз получил новое имя и только что начал ходить в школу. К тому времени мы уже жили в роскошном новом дворце; каждый из нас, детей, имел свою спальню и по-детски ревниво оберегал эту собственную территорию. Поэтому естественно, что когда как-то вечером в мою комнату, незваный и без спросу, вошёл Йайак, это меня удивило. Случилось так, что в это время в здании, кроме нас с ним, никого не было, за исключением разве что ещё хлопотавших где-то на нижнем этаже слуг. Взрослые, Миксцин и Куикани, отправились на центральную площадь города посмотреть на то, как воспитанницы Дома Обучения Обычаям, в том числе и Амейатль, будут исполнять общий танец.

Ещё больше меня удивило то, что Йайак вошёл так тихо, что я узнал о его появлении лишь после того, как он запустил руку мне под накидку, словно бы взвешивая на ладони мой тепули и мои ололтин. Сначала я подпрыгнул от неожиданности, как если бы между ног мне забрался краб, а потом, обернувшись, уставился на Йайака в полнейшей растерянности и недоумении. Мало того, что он явился без спросу, так ещё и делает непонятно что.

— Аййа! — со смехом произнёс мой двоюродный брат. — Испугался, да? Я гляжу, ты ещё совсем малыш, а?

— Ничего я не испугался, — смущённо пробормотал я. — Просто не слышал, как ты вошёл... и вообще...

— Не бойся, не оторву. Я просто хотел сравнить.

— Что сделать? — не понял я.

— Думаю, что когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, мой тоже был таким же мягким и сморщенным. А как бы тебе понравилось, маленький братец, иметь такой, как у меня теперь? Смотри!

Он поднял накидку, развязал свою набедренную повязку макстлатль, и оттуда показался — прямо-таки выскочил! — тепули, какого я прежде никогда не видел. Откровенно говоря, нельзя сказать, чтобы я видел их особо много, но ведь купались в озере мы с ребятами голышом, так что какое-никакое представление я имел. У Йайака он был гораздо длиннее, толще, торчал, как сучок, выглядел твёрдым, да ещё и имел красную, похожую по форме на луковицу головку. Мне тут же вспомнилось, что полное имя моего двоюродного брата было Йайак-Чичикуили, Длинная Стрела — похоже, старый предсказатель, дававший имена, здесь попал в самую точку. Правда, тепули Йайака казался таким набухшим и воспалённым, что я с сочувствием спросил:

— Он болит?

Йайак громко рассмеялся.

— Нет, он просто голодный. Таким, Тенамакстли, и должен быть тепули у настоящего мужчины. Чем больше, тем лучше. Разве тебе не хочется иметь такой же?

— Ну, — нерешительно пробормотал я, — может, он у меня таким и станет. Со временем, когда я подрасту. Когда мне будет столько же лет, сколько сейчас тебе.

— Это само собой, но тебе, родич, надо начинать упражнять его уже сейчас. Тепули, он ведь становится тем больше, чем больше его используют. Начни прямо сейчас, и можешь быть уверен, к тому времени, когда ты повзрослеешь, тепули у тебя будет что надо.

— Да что начать-то? Как его можно упражнять?

— Сейчас покажу. Возьми-ка мой.

С этими словами он положил мою руку на свой орган, но я вырвал её и строго сказал:

— Разве ты не слышал, как жрец предостерегал против всякого рода игр с такими частями тела? Ты ведь посещаешь Дом Обучения Обычаям вместе со мной.

И действительно, хотя Йайак был старше и вот уже больше года носил макстлатль, ему приходилось учиться вместе с младшими детьми, ибо необходимых знаний, чтобы перейти в калмекактин, мой двоюродный братец ещё не набрался.

— Обычаи... — презрительно фыркнул Йайак. — Сразу видно, что ты ещё мал. Только малыши бывают такими наивными и простодушными. Жрецы, они ведь почему не велят нам получать удовольствие? Надеются, что мы будем ублажать их!

— Получать удовольствие? — переспросил я, совсем сбитый с толку.

— Конечно, балда, тепули ведь существует для удовольствия. А ты как думал — только, чтобы мочиться?

— Мой до сих пор служил только для этого, — признался я.

— Сказано же тебе было, — раздражённо проворчал Йайак, — я покажу тебе, как при его помощи можно получать удовольствие. Смотри. Возьми мой тепули в свою руку и делай с ним вот так.

Он сжал собственный тепули рукой, энергично поводил ею взад-вперёд, а потом вложил его в мою ладонь, хотя она еле-еле смогла его обхватить.

Я, как сумел, стал подражать движениям, которые Йайак мне показал. Он закрыл глаза, и лицо его покраснело почти так же, как головка его тепули, а дыхание стало учащённым и прерывистым. Однако больше ничего не происходило, и спустя некоторое время я сказал:

— Ну и что тут хорошего? Скукотища.

— Ты очень неловок, — отозвался мой брат дрожащим голосом. — Давай-ка покрепче да побыстрее! И не отвлекай меня!

Спустя некоторое время я заметил:

— Это чересчур нудно. Не понимаю, как то, что я делаю, может доставить удовольствие?

— Почеоа! — выругался он. — Ладно. Мы будем упражнять оба тепули одновременно.

Йайак позволил мне убрать руку, но тут же снова взял свой тепули в свою ладонь.

— Ну-ка, ложись. И подними свою накидку.

Я сделал, как было велено, и брат лёг рядом со мной, но только валетом: так, что его голова находилась рядом с моей промежностью, и наоборот.

— А теперь, — сказал он, продолжая энергично поглаживать себя, — возьми мой тепули себе в рот — вот так.

И, к моему изумлению, он действительно поступил так с моим маленьким органом, однако сам я с возмущением возразил:

— И не подумаю так делать. Знаю я твои шутки, Йайак. Ты хочешь помочиться мне в рот.

Он издал негодующее восклицание, однако при этом не выпустил мой тепули из своего рта и продолжал ритмично поглаживать собственный тепули перед моим лицом. Я даже испугался, как бы брат не откусил мою штуковину, однако Йайак лишь плотно сжимал вокруг тепули губы, сосал его и водил по нему языком. Признаюсь, ощущения, которые я при этом испытывал, не были так уж неприятны, и мне даже показалось, что Йайак был прав и мой маленький орган действительно несколько удлинился. Правда, твёрдым, как у него, он так и не стал, да и продолжилось это не так долго, чтобы я смог толком во всём разобраться. Неожиданно всё тело Йайака конвульсивно содрогнулось, он раскрыл рот, всосав вместе с тепули и мои олонтин, а его тепули изверг струю белого вещества, жидкого, но густого, как сироп из кокосового молока, которое разбрызгалось по всей моей голове.

С криком отвращения я принялся судорожно стирать эту гадость со своих волос, бровей, ресниц и щёк. Йайак откатился в сторону и, придя в себя и отдышавшись, сказал:

— Аййа, да не веди ты себя будто младенец. Это всего лишь омисетль. Именно выброс омисетль и доставляет такое утончённое удовольствие. А ещё, если хочешь знать, как раз из омисетль получаются дети.

— Не нужно мне никаких детей, — сердито буркнул я, пытаясь отчиститься с ещё большим рвением.

— Ну и дурачок же ты. Совсем ещё малыш. Дети бывают, если мужчина выпускает омисетль в женщину. А если обмен омисетль происходит между мужчинами, это лишь свидетельство любви и взаимной привязанности.

— Ну уж нет, Йайак. После таких дурацких игр никакой привязанности между нами быть не может.

— Да ладно тебе, это ты с непривычки. Со временем тебе понравятся такие игры. Вот увидишь, очень понравятся.

— А вот и нет. Жрецы правильно делают, что запрещают такие игры. И я уверен, что, узнай об этом дядя Миксцин, он, хоть и редко соглашается со жрецами, тут был бы на их стороне.

— Аййа, какие мы серьёзные, — снова сказал Йайак, но на сей раз без прежнего веселья.

— Не бойся. Я никому не пожалуюсь. Ты мой родич, и мне вовсе не хочется смотреть, как тебя будут бить. Но ты больше не станешь трогать мой тепули и показывать мне свой. Целуй в этом землю.

С разочарованным и раздражённым видом мой двоюродный брат медленно наклонился и коснулся каменного пола пальцем, а потом поднёс его к губам. Это и называлось «поцеловать землю», то есть, в данном случае, дать слово или поклясться.

И он сдержал своё обещание. Никогда больше Йайак не только не приставал ко мне с подобными глупостями, но даже не показывался мне на глаза раздетым. Впрочем, как мне кажется, Йайаку удалось найти для своих забав других товарищей, в отличие от меня, готовых разделить с ним то, что он находил «удовольствием». Во всяком случае, когда воин-мешикатль, обучавший нас в Доме Созидания Силы, назначал учеников в нудные и утомительные караулы в отдалённых местах, трое или четверо мальчиков разных возрастов, в числе которых всегда оказывался Йайак, охотно вызывались добровольцами. И, возможно, намёк моего братца насчёт жрецов не был лишён оснований. Во всяком случае, один из них, когда хотел, чтобы ученики что-нибудь принесли к нему в комнату, всегда просил об этом Йайака, после чего ни одного ни другого довольно долго не было видно.

Впрочем, после того неприятного происшествия я не затаил на Йайака зла. Некоторое время отношения между нами были натянутыми, но постепенно стали просто прохладными, что выражалось прежде всего в преувеличенной вежливости. Я, во всяком случае, в конце концов забыл об этом досадном эпизоде и не вспоминал до тех пор, пока много позднее не произошло нечто, освежившее мою память. А тем временем, по мере того как шли годы и я взрослел, мой тепули рос сам, и ничья посторонняя помощь мне при этом не требовалась.

* * *

За эти годы мы, ацтеки, привыкли к великому множеству богов, которых мешикатль принесли с собой и которым они воздвигли храмы. Думаю, что поначалу мои соплеменники участвовали в церемониях в честь новых богов исключительно ради того, чтобы оказать любезность поселившимся среди нас мешикатль и проявить к ним уважение, однако постепенно это вошло в привычку, а со временем привычка стала необходимостью. Люди поверили в то, что новые боги действительно помогают и защищают, хотя бы некоторые из них — например, бог войны Уицилопочтли или богиня воды Чальчиутликуэ с лицом лягушки. Девушки, достигшие брачного возраста, молились Хочикецаль, надеясь, что богиня весны, любви и цветов поможет им завлечь приглянувшегося юношу и удачно выйти замуж. Даже наши рыбаки, выпрашивая перед выходом в море щедрый улов, уже не ограничивались обычными молитвами Койолшауки, но обращались к Ихикатлю, богу ветров мешикатль, в надежде, что он поможет им избежать шторма.

В отличие от христианских священников, жрецы мешикатль не требовали, чтобы каждый человек всю жизнь почитал только одного бога; ну а если кто-то поклонялся то одному, то другому божеству или даже нескольким одновременно, это не вызывало порицания. Большинство моих соплеменников продолжали чтить нашу давнишнюю богиню-покровительницу, но никто не видел дурного в том, чтобы поклониться заодно и божествам мешикатль, тем паче что вместе с новыми богами и богинями в Ацтлан пришло множество церемоний и праздников, сопровождающихся песнями и танцами. Людей не отвращало даже то, что многие из этих высших существ требовали жертвоприношений в виде человеческих сердец и крови.

Все эти годы мы не вели никаких войн и, соответственно, не имели возможности захватывать пленных. Однако удивительное дело, ни малейшей нехватки добровольцев — и ацтеков, и мешикатль, готовых пожертвовать собой, дабы насытить и ублажить богов, — не было. Жрецы убедили этих людей, что если они просто проживут свою жизнь и умрут естественной смертью, от старости или болезней, то их ждёт ужасный Миктлан, Тёмная Обитель, где они будут ввергнуты в вечное ничто, по сравнению с чем даже мучения могут показаться благом. Другое дело, если согласиться на так называемую Цветочную Смерть. Претерпевший её, если верить жрецам, немедленно возносился в возвышенное царство бога солнца Тонатиу, где его участью становилось нескончаемое, неописуемое блаженство.

По этой причине многие рабы, веря, что это поможет им избавиться от тяжкой доли и дарует лучшую участь, добровольно предлагали себя жрецам для принесения в жертву любому, — им было всё равно какому, — богу. Однако круг столь поразительно легковерных людей отнюдь не ограничивался рабами. Помню, молодой свободный мужчина сам напросился на смерть, с тем чтобы потом его содранную кожу натянул на себя жрец, исполняющий роль покровителя посевов, толстого бога Шипе-Тотека. Свободнорождённая молодая девушка предложила вырвать ей сердце, пожелав стать воплощением богини-матери Тетеоинан, умирающей при рождении Кентиотля, бога маиса. Даже родители охотно соглашались на то, чтобы их младенцев топили на празднестве в честь бога дождя Тлалока.

Однако лично я никогда не испытывал ни малейшей склонности к самопожертвованию и (надо полагать, не без влияния известного скептика дяди Миксцина) не являлся ярым почитателем кого-либо из богов, не говоря уже о жрецах. Те из них, которые посвятили себя новообретённым божествам мешикатль, вызывали у меня наибольшую неприязнь, поскольку они, в знак своего высокого предназначения и отрешённости от обыденных радостей, наносили себе разнообразные увечья и, самое главное, никогда не мылись и не стирали одежды. В первое время по прибытии в Ацтлан жрецы, как и все остальные мешикатль, носили грубую, рваную рабочую одежду, а после тяжких дневных трудов мылись, как нормальные люди. Но стоило им освободиться от каждодневных работ, облачиться в жреческие одеяния и приступить к совершению обрядов, как они перестали даже ополаскиваться в озере, не говоря уж о том, чтобы очистить тело в парной. Не удивительно, что очень скоро одежды их заскорузли, тела покрылись коркой грязи, а сами жрецы стали распространять тошнотворную вонь. Наверное, если бы мне пришло в голову задуматься о странных плотских пристрастиях моего родича Йайака, одна мысль о возможной близости со столь гадким существом, как жрец, вызвала бы у меня рвоту. Но тогда я об этом просто не думал.

Как я уже говорил, прошло немало времени — целых пять лет, — прежде чем мне снова довелось вспомнить о домогательствах Йайака. Мне уже минуло двенадцать, мой голос начал ломаться. Я попеременно говорил то баском, то фальцетом и с нетерпением ждал, когда мне уже будет позволено надеть набедренную повязку. И вот тут случилось нечто, прямо-таки до нелепости схожее с тем, давним происшествием.

В самом начале своего рассказа я заметил, что боги, потешаясь над смертными, часто создают для нас обстоятельства, которые на первый взгляд могут показаться простым совпадением. Так или иначе, в тот памятный день я снова находился один в своей комнате, снова стоял спиной к двери, снова не заметил, как кто-то вошёл, и, наконец, снова подпрыгнул от неожиданности, когда чья-то рука оказалась у меня под накидкой.

— Опять за своё! — вскричал я, сорвавшись на писк, и резко развернулся лицом к приставале.

— Опять? — с удивлением переспросила Амейатль, моя двоюродная сестрица. Если я ещё не успел рассказать, что она выросла красавицей, то говорю сейчас — красавицей, да ещё какой! В свои шестнадцать лет она и лицом, и телом была прекраснее всех остальных девушек и женщин в Ацтлане: этакое истинное воплощение юной красоты.

— Что за неподобающий жест? — укорил я сестру, придав своему голосу взрослую басовитость.

— Я надеялась тебя соблазнить, — без обиняков ответила она.

— Соблазнить меня? — пискнул я, словно маленький ребёнок. — Как? Зачем?

— Чтобы подготовить тебя к тому дню, когда ты наденешь макстлатль. Разве ты не хотел бы ещё до наступления того дня научиться тому, что должен уметь настоящий мужчина?

— Научиться? — хмыкнул я. — Чему научиться? Да что такое я должен уметь?

— Научиться тому, что взрослые мужчины и женщины делают друг с другом, когда остаются наедине. Признаюсь, мне уже давно не терпится попробовать, что это такое. Вот я и подумала, что мы могли бы научить друг друга.

— Но... почему именно я? — тонко проблеял я.

Она проказливо улыбнулась.

— Потому что ты, как и я, сам ещё ничего не умеешь. Нам обоим нужно учиться, но мне хватило одного прикосновения, чтобы понять: ты уже вырос и вполне на это способен. Я тоже. Вот разденусь, и ты сам увидишь.

— Я видел тебя раздетой. Мы вместе купались. Вместе ходили в парилку.

Амейатль отмахнулась.

— Тогда мы были совсем детьми, можно сказать, бесполыми. А с тех пор как я стала носить нижнее бельё, ты ещё ни разу не видел меня обнажённой. А ведь я очень изменилась: и здесь... и здесь. Ты сможешь потрогать меня, и я тебя тоже, и мы будем заниматься этим, а потом и всем тем, к чему почувствуем склонность.

Разумеется, я, как и все мои сверстники (я думаю, это делают даже юные христиане), частенько обсуждал с приятелями различия между мужским и женским телом и то, чем, как мы считали, мужчины и женщины занимаются наедине: и как это делается, и кто поверх кого, и с какими вариациями, и сколько времени продолжается этот акт, и с какой частотой его можно повторять. Каждый из нас, сперва один, втайне, а уж потом на встречах и даже своего рода состязаниях с приятелями выяснил, что его тепули способен удлиняться и твердеть, а его яички олонтин содержат мужское семя омисетль точно так же, как и у остальных сверстников.

Кроме того, всякий раз когда нам в очередной раз поручали помочь взрослым в нескончаемых работах по дальнейшему благоустройству города, мы жадно прислушивались к непристойным разговорам работников и их полным преувеличений — хорошо если не совсем вымышленным — воспоминаниям о любовных похождениях. Так что я, как и всякий другой мальчик, знал кое-что — правда, смутно и из вторых рук. По большей части информация, которой я располагал, была неправильно поданной, неточной, порой невероятной, а то и откровенной чепухой с точки зрения анатомии. Собственно говоря, все наши мальчишеские разговоры так или иначе были связаны именно со стремлением хоть как-то соприкоснуться с этими жгучими тайнами. И вот оказалось, что мне добровольно предлагают тело самой прелестной, обворожительной девушки в Ацтлане — не какой-нибудь дешёвой, общедоступной маатиме или даже дорогой ауаниме, но самой настоящей принцессы. (Как дочь юй-текутли моя двоюродная сестра имела право, чтобы её называли — и простые люди именно так и делали — Амейатцин). Да любой из моих приятелей не только без колебаний ухватился бы за это предложение, но ещё и благодарил бы за выпавшее счастье всех богов кряду.

Однако не забывайте, что, хотя она и была на четыре года меня старше, я рос вместе с этой принцессой. Я знал Амейатль, когда та была ещё капризной нескладной девчонкой, с вечно сопливым носом, шишковатыми, часто ободранными и покрытыми струпьями коленками. Став постарше, она порой дразнила и изводила меня подначками. Конечно, с тех пор Амейатль сильно повзрослела, однако я по-прежнему воспринимал её как близкую родственницу, как свою старшую сестру. Ну а поскольку в Амейатль не было, с моей точки зрения, никакой тайны, у меня не возникало к ней жгучего интереса и притяжения. Мне и в голову не приходило посмотреть на двоюродную сестру как на привлекательную женщину и подумать: «А вот бы нам с ней... вдвоём?..»

Тем не менее её предложение открывало для меня перспективы попробовать, каков же подлинный вкус настоящей взрослой тайны. В конце концов, рассуждал я, даже если совокупление с двоюродной сестрой окажется таким же малопривлекательным, как мой давнишний мимолётный опыт с её братом, мне предоставляется шанс исследовать взрослое женское тело со всеми его потаёнными местами и самому выяснить то, что никто до сих пор не удосужился объяснить мне внятно и достоверно. А именно как в действительности происходит акт совокупления. Однако для порядка я всё-таки возразил. Правда, весьма слабо.

— А почему я? Почему не Йайак? Он ведь старше нас обоих. Уж он-то, наверное, смог бы научить тебя лучше, чем...

— Аййа! — воскликнула Амейатль, поморщившись. — Ты ведь наверняка уже понял, что мой брат куилонтли. Что он и его любовники получают удовольствие, только занимаясь куилонйотль.

Да, об этом я, конечно, догадывался, и, хотя сам к тому времени узнал слова, обозначающие и такого человека, и тот род удовольствий, которым он склонен предаваться, однако был весьма удивлён, что девушка, воспитанная во дворце, тоже их знает. Впрочем, куда больше меня поразило то, что благовоспитанная девушка могла, как это сделала сейчас Амейатль, небрежно скинуть блузу, оставшись обнажённой по пояс. Но неожиданно выражение предвкушения чего-то приятного сменилось на её лице опасением.

— Так вот что ты имел в виду, когда сказал «опять»! — вскричала Амейатль. — Значит, ты и Йайак?.. Айа, братец, неужто и ты тоже куилонтли?!

Я смог ответить не сразу, поскольку потерял дар речи, уставившись на её божественно округлые, гладкие, манящие груди, каждую из которых венчал сочный, красновато-коричневый бутон, который, как мне казалось, должен был иметь вкус нектара. Амейатль оказалась права: она изменилась. Раньше её грудь была плоской, как у меня, а соски, как и мои, почти неразличимыми. Несколько мгновений я не мог произнести ни звука, а потом поспешно ответил:

— Нет! Нет, я не куилонтли! Просто Йайак тоже приставал ко мне. Как и ты. Но я ему отказал. Такая любовь меня не интересует.

Лицо Амейатль просветлело, и она, улыбнувшись, промолвила:

— Ну так давай займёмся любовью правильно, по-настоящему.

Она позволила юбке упасть на пол.

— Правильно? — переспросил я, как попугай. — Но ведь от этого получаются дети.

— У разумных людей дети получаются только тогда, когда их хотят завести, — заявила она. — Ты что, и меня принимаешь за ребёнка? Ничего подобного, я взрослая девушка и давно узнала от других женщин, как можно избежать беременности. Нужно каждый день принимать определённую порцию измельчённого корня тлатлаоуэуэтль.

Я понятия не имел, что это за корень, но Амейатль говорила так убедительно, что я принял её слова на веру. Хотя, тут надо отдать мне должное, попытался выдвинуть ещё одно возражение.

— Но ведь рано или поздно тебе нужно будет выйти замуж за пили, равного тебе по положению. А он, разумеется, захочет получить в жёны девственницу.

Мой голос снова поднялся до писка, ибо, пока я всё это произносил, Амейатль медленными, дразнящими движениями разматывала ткань на своих бёдрах.

— Мне говорили, — зачастил я, — что женщина лишается девственности после первого же совокупления, и если в брачную ночь обнаружится, что у тебя уже был мужчина, тебе очень повезёт, если жених согласится...

Она тяжело вздохнула, как будто раздосадованная моим нелепыми страхами.

— Сказано же тебе, Тенамакстли, взрослые женщины научили меня нужным уловкам. Когда настанет брачная ночь, я буду готова. Существует вяжущая мазь, способная сделать мою щель теснее, чем у восьмилетней девственницы. А ещё можно вставить внутрь особенное голубиное яйцо. В нужный момент оно разобьётся, а муж так ничего и не заметит.

— Похоже, — мой голос снова осип, — ты всё продумала, прежде чем предложить мне...

— Аййа, глупый братец, успокоишься ты или нет? Ты что, боишься меня? Лучше прекрати болтать и иди ко мне.

С этими словами Амейатль легла на мою постель, притянула меня к себе, и я наконец уступил.

Увидев промежность своей сестры, я понял, что она сказала правду, ибо изменилась и там. Прежде, когда мне случалось видеть Амейатль обнажённой, между ног у неё была лишь маленькая, едва очерченная складочка. Теперь же то была настоящая женская типили, внутри которой таились чудеса. Чудеса.

Не сомневаюсь, что случись постороннему увидеть, как мы неловко ощупывали друг друга, он, даже будь это безразличный к такого рода утехам куилонтли, покатился бы со смеху. Дрожащим голосом, тон и тембр которого менялись от тростниковой флейты до трубы из раковины и барабана из черепашьего панциря, я, запинаясь, бормотал нелепости вроде: «Так правильно?» Или: «А что дальше?» Или: «По-твоему, так лучше?»

Амейатль, поначалу более спокойным голосом, объясняла:

— Если ты нежно раскроешь это пальцами, как раковину устрицы, ты сможешь нащупать маленькую жемчужину, ксаапили...

Правда, потом спокойствие изменило ей, и Амейатль зачастила:

— Да! Туда! Аййо, да! Давай же! Ну!

И, разумеется, спустя некоторое время мы оба уже позабыли обо всём и лишь издавали бессвязные возгласы наслаждения и восторга.

В то наше свидание, как и во все последующие, я неизменно удивлялся, насколько точным оказалось данное моей сестре имя Пацкатль-Амейатль. Оно означает «Фонтан Сока», и именно оно лучше всего описывало её в те моменты, когда мы были близки. С тех пор я знал много женщин, но ни одна из них не истекала при близости со мной «соками» так, как моя двоюродная сестрица. При первом же прикосновении тепили Амейатль увлажнилась, а вскоре уже и мы оба, и наша постель оказались смоченными её выделениями. Когда наконец дело дошло до её девственной читоли, Амейатль поддалась без сопротивления. Её типили, как это и должно быть у девственницы, оказалась тесной, но благодаря обильным выделениям мой тепули смог проскользнуть внутрь. Впоследствии Амейатль начинала истекать соками, едва начав разматывать точомитль или даже едва войдя в мою комнату. И не раз бывало, что, когда мы полностью одетые в присутствии посторонних как бы невзначай переглядывались, её взгляд говорил мне: «Я вижу тебя, Тенамакстли... и я исхожу влагой».

* * *

В дальнейшем мы продолжали наслаждаться друг другом, используя любую возможность, и это продолжалось в течение примерно пяти лет. За всё это время нас не только ни разу не застали за сим непозволительным занятием, но, как я понимаю, ни её отец или брат, ни моя мать даже ничего не заподозрили. Правда, при всём нашем взаимном влечении, мы оба никогда не были по-настоящему влюблены. Просто, когда она и я созрели для плотских отношений, мы оказались друг для друга наиболее удобными партнёрами. Однако ревности не было и в помине. Как в мой тринадцатый день рождения, так и позже Амейатль, когда ей случалось узнать, что я поддался очарованию какой-нибудь служанки или рабыни, не выказывала не только возмущения, но даже малейшего неудовольствия. Я целую землю в том, что подобное случалось нечасто, ибо ни одна из этих женщин не могла сравниться с моей дорогой двоюродной сестрицей, однако вздумай Амейатль последовать моему примеру, тоже не стал бы донимать её ревностью. Впрочем, насколько мне было известно, она не давала мне ни малейшего повода. По той простой причине, что принадлежала к знати, прекрасно осознавала это и ни за что не стала бы рисковать своим добрым именем, вступая в связь с человеком, которому не могла бы доверять всецело, как мне.

Не было разбито моё сердце и тогда, когда Амейатль на двадцать первом году жизни пришлось оставить меня и выйти замуж. Подобно большинству браков между молодыми пипилтин, этот союз был устроен их отцами — Миксцином и Кевари, тлатокапили соседствовавшего с нами с юга поселения Йакореке. Амейатль была официально провозглашена невестой сына Кевари Каури, который был примерно её лет. Для меня (равно как и для Канаутли, нашего Хранителя Памяти) было очевидно, что это не просто брак, а тонкий политический ход моего дяди, стремившегося к тому, чтобы наш город, как это было в давние времена, стал столицей всех прилегающих территорий.

Не берусь сказать, удалось ли Амейатль и Каури до свадьбы толком узнать, не говоря уж о том, чтобы полюбить друг друга, однако они в любом случае должны были исполнить желания своих отцов. Так или иначе, на мой взгляд, Каури был толковым парнем, отнюдь не уродом, и они с моей двоюродной сестрой казались во всех отношениях подходящей парой. Если в день их бракосочетания что-то и портило мне настроение, то лишь вполне понятное опасение, как бы жених не разоблачил невесту. Однако, после того как жрец шочикуэцаль связал уголки их свадебных накидок в брачный узелок, церемония завершилась, и молодая чета удалилась в свои изысканно обставленные покои во дворце, никто из нас, гостей, не услышал оттуда никакого шума или брани, которые свидетельствовали бы о скандале. Я с облегчением вздохнул: похоже, советчицы Амейатль знали, что говорят, и вовремя засунутое куда надо голубиное яйцо убедило Каури в том, что женился он на целомудренной девственнице. Ну а уж в способности моей сестрицы изобразить из себя несведущую в любви скромницу я ничуть не сомневался.

Амейатль и Каури поженились незадолго до того, как мы с матерью и дядей Миксцином отправились в город Мехико. И мне кажется, что дядюшка проявил проницательность, назначив управлять в своё отсутствие не сына и предположительного наследника Йайака, но умницу дочь и её мужа. В следующий раз я увидел Амейатль лишь спустя очень, очень долгое время. Причём произошла наша встреча при таких обстоятельствах, о каких ни мы, отправлявшиеся в дорогу, ни она, махавшая нам на прощание, не могли тогда даже помыслить.

5

Итак, я стоял там, где некогда находилось Истинное Сердце Сего Мира, сжимая топаз, принадлежавший моему покойному отцу, с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Гневно сверкая глазами, я требовал у дяди и матери предпринять что-нибудь, дабы отомстить за смерть Микстли. Моя мать лишь горестно всхлипнула. Миксцин же посмотрел на меня хоть и сочувственно, но не без скептицизма и саркастически поинтересовался:

— И что же, по-твоему, мы должны сделать, Тенамакстли? Поджечь этот город? Так ведь камни, знаешь ли, плохо горят. И нас всего трое. Вспомни: весь могущественный народ мешикатль не смог выстоять против этих белых людей. Ну же, племянник, говори! Чего ты ждёшь от нас?

— Я... я...

Поначалу я не мог найти слов, но потом мне удалось собраться с мыслями.

— Мешикатль оказались захваченными врасплох, ибо в их край вторглись люди, о существовании которых они даже не подозревали. Именно внезапность, неожиданность нападения и растерянность, которую это вторжение за собой повлекло, и привели к падению Теночтитлана. Мешикатль не знали ни о возможностях белых людей, ни об их алчности, коварстве и жажде завоеваний. Но теперь это известно всему Сему Миру. Единственное, чего мы пока не знаем, так это в чём состоит слабость этих самых испанцев. Должно же быть у них уязвимое место, нанеся удар в которое, можно выпустить им потроха.

Миксцин сделал широкий жест, словно обводя рукой огромный город вокруг нас, и сказал:

— Где оно, это уязвимое место? Покажи мне его, и я с радостью помогу тебе выпускать чужеземцам кишки. Мы с тобой вдвоём выпотрошим всю Новую Испанию, а?

— Пожалуйста, дядя, не смейся надо мной. Разве это не ты в одном из своих стихотворений писал: «Никогда не прощай... сможешь ты бросок совершить и врага задушить»? У этих испанцев, как и у всех остальных людей на свете, наверняка есть уязвимое место. Его нужно только найти.

— Где же, интересно, ты его найдёшь, племянник? За последние десять лет ни один человек ни из одного из побеждённых ими народов не смог отыскать в испанской броне ни единой трещины. И как же собираешься сделать это ты?

— У меня, по крайней мере, есть в стане наших врагов знакомый. Он называет себя нотариусом, и он приглашал меня заходить побеседовать в любое подходящее время. Может быть, мне удастся услышать от него какой-нибудь полезный намёк...

— Ну так сходи. Поговори. Мы подождём тебя здесь.

— Нет-нет, — возразил я. — Чтобы узнать что-то по-настоящему полезное, мне потребуется втереться к нему в доверие, а на это уйдёт время. Прошу тебя, и как дядю, и как юй-текутли: разреши мне остаться здесь, в этом городе, на такой срок, какой потребуется.

— Аййа, оуфйа, — тихо простонала мать.

Дядя Миксцин задумчиво потёр подбородок.

— Разрешить дело нехитрое, — промолвил он, поразмыслив, — но где ты будешь жить? На что? Какао-бобы из наших кошельков в ходу только на местных рынках. Для любых других покупок или платежей, как мне сказали, нужны совсем иные штуковины, называемые монетами. Это особой формы кусочки золота, серебра или меди. У тебя их нет, и у меня тоже. Взять мне эти монеты негде, так что дать их тебе я не могу.

— Я постараюсь найти себе какую-нибудь работу, чтобы за неё платили. Попрошу того нотариуса, может быть, он мне в этом поможет. А ещё — помнишь? — тлатокапили Тототль сказал, что двое его разведчиков из Тепица решили остаться в Мехико. У них, должно быть, уже есть кров, и, возможно, они согласятся разделить его с бывшим соседом.

— Да, — кивнул Миксцин. — Я помню. Тототль назвал мне их имена. Недтлин и его жена Ситлали. Ну что ж, если ты сможешь найти их...

— Значит, ты разрешаешь мне остаться?

— Но, Тенамакстли, — попыталась возразить моя мать. — А что, если тебе придётся принять образ жизни и обычаи белых людей?

— Маловероятно, тене, — хмыкнул я. — Мне здесь предстоит уподобиться червяку, выедающему изнутри плод койакапули. Он может изгрызть весь плод, но сам во фрукт не превратится.

Мы осведомились у прохожих, где тут можно переночевать, и один из них направил нас к Дому Почтека: там обычно встречались, заключали сделки и складировали товары странствующие торговцы. Однако у дверей нас встретил управляющий, который заявил хоть и извиняющимся тоном, но твёрдо:

— Мне очень жаль, но помещения здесь предназначены только для почтека. Каковыми вы, судя по полному отсутствию тюков, узлов и вообще какой-либо поклажи, отнюдь не являетесь.

— Неужели у вас не найдётся места, чтобы переночевать трём путникам? — проворчал дядя Миксцин.

— Дело в том, — пояснил управляющий, — что это в прежние времена Дом Почтека размерами и великолепием не уступал многим дворцам. Увы, во время осады города старое здание, подобно многим другим, было полностью разрушено, а то, что построили взамен, не идёт с ним ни в какое сравнение. Там нет комнат для путников.

— Но где же, в таком случае, в этом столь гостеприимном городе может найти приют странник, не имеющий здесь ни друзей, ни знакомых?

— Есть специальные заведения, которые белые люди называют meson — странноприимные дома. Они для того и существуют, чтобы предоставлять кров и ночлег странникам, особенно неимущим. Вон там, — он указал направление, — находится странноприимный дом Сан-Хосе.

— Опять какой-то из их мелких божков! — процедил сквозь зубы мой дядюшка, но мы двинулись, куда было указано.

Странноприимный дом оказался довольно большим глинобитным строением, примыкавшим к ещё более внушительному зданию, именовавшемуся коллегиумом Сан-Хосе. Позднее я узнал, что слово «коллегиум» по значению во многом схоже с нашим «калмекактин». И то и другое означает школу, где уже получившие начальные познания ученики продолжают обучение под руководством жрецов. Правда, в коллегиуме жрецы христианские.

Странноприимный дом, так же, как и коллегиум, находился в ведении людей, которых мы поначалу приняли за христианских жрецов, именуемых священниками. Но возле дома уже собирался народ, и нам пояснили, что здешние хозяева называются монахами, или братьями, и это вроде как низшая степень христианского жречества. Мы прибыли примерно на закате солнца, как раз когда некоторые из братьев раскладывали горячую еду из огромных чанов по плошкам выстроившихся в очередь за пропитанием людей. Одежда большинства из них, в отличие от нашей, не была покрыта дорожной пылью, то есть они являлись местными, городскими жителями, но, судя по лохмотьям, вконец обнищавшими, голодными и бездомными оборванцами. Никто из них даже не пытался предложить монахам за пищу какую-либо плату, да и сами монахи, похоже, никакой платы не ожидали.

В данных обстоятельствах было бы вполне логично предположить, что бесплатная, раздаваемая в благотворительных целях пища окажется какой-нибудь дешёвой, безвкусной, но позволяющей набить желудок жидкой кашей вроде атоли. Однако, как это ни удивительно, наши плошки наполнили густым, наваристым, вкусным утиным супом. Кроме того, каждому из нас вручили ещё и какой-то тёплый кругляш с коричневой корочкой. Что с этим делать, мы не знали, но, посмотрев на других, увидели, что они откусывают кусочки или, отломив корочку, подчищают остатки супа, точь-в-точь как мы это делали с помощью своих лепёшек тласкалтин — тоже круглых, но тонких и плоских.

— Наши тласкалтин из маисовой муки испанцы называют тортильи, — пояснил сухопарый человек, стоявший в очереди рядом с нами. — А этот свой хлеб — болильо. Его пекут из травы, именуемой пшеницей, которую белые предпочитают маису и которую выращивают в таких местах, где маис не растёт.

— Из какой бы травы его ни пекли, — робко промолвила моя мать, — а хлеб вкусный.

Робость её оказалась вполне оправданной, ибо дядя Миксцин тут же весьма резко заявил:

— Вот что, сестра Куикани, я запрещаю тебе хвалить всё, что имеет хоть какое-то отношение к этим белым людям!

Худощавый малый из очереди представился, — его звали Почотль, устроился рядом с нами и охотно принялся просвещать нас дальше.

— Должно быть, в Старой Испании, или как там называется их страна, уток мало и они мелкие да костлявые, потому что здесь, у нас, испанцы в огромных количествах пожирают утятину, предпочитая её всем другим сортам мяса. Благо птиц на озере уйма, а белые люди придумали необычный, но очень действенный способ охоты...

Он помолчал и поднял руку.

— Вот. Вы слышали? В сумерки птицы стаями слетаются к воде, и испанцы каждый вечер убивают их сотнями.

Мы и вправду услышали доносившиеся с востока звуки, похожие на громовые раскаты.

— Вот почему, — продолжил Почотль, — утиное мясо имеется у них в таком изобилии, что им можно даже бесплатно кормить нищих. Я-то, конечно, предпочёл бы мясо свиньи, но оно мне не по средствам.

— Мы трое не нищие, — сердито проворчал дядя Миксцин.

— Никто и не говорит, что нищие. Но ведь вы, как я понимаю, здесь впервые. Ну так и оставайтесь некоторое время, пока не присмотрелись и не поняли, что тут к чему.

— А что это за «свинья»? — осведомился я. — Никогда раньше не слышал такого слова.

— Животное. Испанцы привезли его из своей страны и теперь вовсю здесь разводят. Вообще-то оно похоже на нашего лесного вепря, только домашнее, больше по размерам и гораздо жирнее. Его мясо, которое они называют «свинина», такое же нежное и вкусное, как вырезка из человеческих ягодиц.

Мы с матерью поморщились, но Почотль не обратил на это внимания. На самом деле сходство свинины и человеческого мяса так велико, что некоторые полагают, будто белые люди и их свиньи состоят в столь близком родстве, что размножаются, скрещиваясь друг с другом.

Так вот, пока мы так беседовали, братья жестами велели нам выйти из просторной трапезной и подняться по лестнице в спальные помещения. Впервые на моей памяти мне предстояло лечь спать, не попарившись, не искупавшись и даже не ополоснувшись на ночь.

Наверху находились две большие комнаты: одна для мужчин, другая для женщин. Так что мы с дядей направились в одну сторону, а моя мать, весьма расстроенная вынужденной разлукой, в другую.

— Хочется верить, что поутру мы увидим Куикани живой и здоровой, — пробормотал вполголоса Миксцин. — Айа, хочется верить, что мы её вообще увидим. Не исключено, что у этих белых жрецов имеется правило, согласно которому, угостив женщину мясом, они получают право её использовать.

— Но ведь там кормили женщин помоложе и соблазнительнее, чем тене, — заметил я, желая его успокоить.

— Кто знает, какие вкусы у этих чужестранцев, если они, по словам того человека, совокупляются со свиньями? Относительно испанцев лично я бы не поручился ни в чём.

В спальне к нам снова присоседился Почотль — он был малым столь костлявым, что вполне оправдывал своё имя, Суковатое Дерево. Устроившись на соломенном тюфяке рядом с моим, Почотль продолжил просвещать нас насчёт города Мехико и его испанских хозяев.

— В прежние времена Теночтитлан представлял собой остров, окружённый со всех сторон водами озера Тескоко. Но нынче озеро обмелело и уменьшилось настолько, что от города до его берега не больше одного долгого прогона — да и то лишь, чтобы сохранившиеся каналы могли пропускать грузовые акалтин, которые соединяют город с материком. В былые времена лодочники пересекали широкое пространство чистейшей воды, теперь же, вы сами видели, воды там чуть-чуть, всё больше тина да болотная трава. Раньше другие озёра были соединены с озером Текскоко и между собой в единое целое. По сути, это и было одно огромное озеро, состоявшее из нескольких частей. Можно было сесть в акали и грести от острова Сумпанго на севере к цветочным садам Шочимилько на юге, примерно двадцать долгих прогонов, — или двадцать лиг, как сказали бы испанцы. Теперь, чтобы проделать тот же путь, придётся тащиться по бесконечным болотам, которые пролегли между этими сильно уменьшившимися в размерах озёрами. Некоторые говорят, будто вся причина в деревьях.

— В деревьях? — изумлённо воскликнул мой дядя.

— Эта долина окружена горами, что простираются до самого горизонта. И все эти горы до прихода белых людей были покрыты густыми лесами, настоящими зарослями.

— А ведь точно, ты прав, — медленно произнёс Миксцин, припоминая прошлое путешествие. — Мне тоже показалось: что-то здесь не так. Сначала я не понял, в чём дело, а теперь вижу: окрестные горы из зелёных стали бурыми.

— Это потому, что они лишены деревьев, — пояснил Почотль. — Испанцы их вырубили — подчистую извели — на строевой лес да на топливо. По правде говоря, это вполне могло разгневать Чикомекоатль, богиню зелёных растений, и она в отместку могла уговорить бога Тлалока посылать меньше дождей, что он и делает, а бога солнца Тонатиу — пылать более жарко, а ведь именно так он и поступает. Как бы то ни было, обратите внимание: со времени появления богов кристанйотль наши боги погоды ведут себя довольно странно.

— Извини, друг Почотль, — сказал я, сменив тему. — Я надеюсь найти здесь работу. Не для того, чтобы нажить состояние, но такую, чтобы оплаты хватало мне на жизнь. Могу я рассчитывать на это?

Сухопарый оглядел меня с головы до ног.

— А что ты умеешь делать, паренёк? Может, владеешь письмом белых людей? Каким-нибудь ремеслом? Или искусством?

— Нет. Ничему особенному я не обучен.

— Ничего страшного, — безразлично промолвил он. — Раз так, значит, ты не должен чураться простой и грубой работы. На строительстве — таскать камни и бадьи с раствором. На очистке каналов — выгребать оттуда наносы, мусор и всякое дерьмо. Носильщиком-тамемиме — надрываться с поклажей. Работа найдётся, а уж хватит или нет средств тебе на жизнь, зависит от того, насколько скудны твои потребности.

— Вообще-то, — разочаровано пробормотал я, — мне бы хотелось найти что-нибудь более...

Тут вмешался дядя Миксцин:

— Друг Почотль, мы видим, что язык у тебя подвешен. Надо думать, ты человек толковый и получивший образование, а белых людей, как можно понять из твоих слов, не жалуешь. Почему же тогда ты кормишься их подачками?

— Да потому, — вздохнул Почотль, — что я владею настоящим мастерством, даже искусством. Раньше я был золотых и серебряных дел мастером, изготовлял из драгоценных металлов изысканные украшения. Браслеты для рук и ног, перстни, ожерелья, диадемы. Но белым людям ничего этого не нужно. Они жадны до золота и серебра, но, заполучив их, превращают в бесформенные слитки, которые отправляют за море, к своему королю. Варвары! А работу с другими металлами — испанцы называют их железом и сталью, медью и бронзой, — поручают крепким мускулистым кузнецам, которые выковывают лошадиные подковы, доспехи, мечи и тому подобное.

— А ты разве не мог бы это делать? — спросил Миксцин.

— Эта работа по плечу любому деревенскому олуху, была бы силёнка. Я же считаю, что столь грубый, тяжёлый труд ниже моего достоинства. Кроме того, мне вовсе неохота уродовать свои тонкие, чувствительные пальцы художника шишками да мозолями. Нет уж, надеюсь, что когда-нибудь для меня найдётся настоящее дело.

Я сидел, скрестив ноги, на циновке, пропахшей бесчисленным множеством немытых тел предыдущих постояльцев, и, лишь вполуха прислушиваясь к разговору, размышлял о своём затруднительном положении и непривлекательности тех занятий, которые наш костлявый сосед считал для меня подходящими. У меня имелось твёрдое намерение сдержать свою клятву, сделать всё, что потребуют от меня боги, дабы получить возможность отомстить белым людям, и если бы самый грязный, тяжёлый, плохо оплачиваемый труд мог поспособствовать этому, я бы не колебался. Однако сейчас единственной целью моего пребывания в этом городе было обнаружить никем доселе не замеченное слабое место в железной хватке, которой держали испанцы Сей Мир. Требовалось отыскать какой-нибудь изъян в системе управления Новой Испанией, брешь в организации обороны, — что угодно, лишь бы это смогло создать угрозу их казавшимся неколебимыми могуществу и власти. И я сильно сомневался, что сумею выведать что-либо полезное в этом отношении, ковыряясь в качестве землекопа на дне грязного рва или сгибаясь под тяжестью поклажи носильщика. Ну ладно, может быть, нотариус Алонсо де Молина сумеет помочь мне устроиться получше, так, чтобы работа давала мне возможность высматривать, выслушивать и выведывать как можно больше?

Почотль между тем рассказывал моему дяде о еде:

— Что до снеди, то не могу не признать: белые люди действительно привезли из-за моря кое-что вкусное. Их домашние птицы — курицы или цыплята — нежнее и сочнее нашей, пусть даже и более крупной дичи уашлоломи. Они выращивают особый тростник, из сока которого получают порошок, именуемый сахаром; он гораздо более сладкий, чем мёд или кокосовый сироп. А ещё они возделывают новый сорт бобов, называемый горохом, и другие овощи, которые называются капуста, артишок, салат-латук и редис. Хорошая еда для тех, кто может позволить себе покупать эти овощи или имеет участок земли, чтобы их выращивать. Правда, я думаю, что сами испанцы нашли здесь, у нас, гораздо больше новых, полезных для себя вещей, чем завезли сюда. Они в восторге от наших томатль, чили, чоколатль и ауакатль и говорят, что ничего подобного в Старой Испании нет. О, и ещё они учатся получать удовольствие от курения нашего пикфетль.

Постепенно я стал различать в темноте вокруг и другие голоса: многие люди не спали, а беседовали, как Миксцин и наш сухопарый знакомый. Чаше всего разговоры велись на науатль и не содержали ничего особо интересного. Иные, правда, беседовали на неизвестных наречиях, и если даже речь у них шла о высшей мудрости мира или сокровенных тайнах богов, понять это мне было не дано. В то время я даже не мог разобрать, к каким племенам принадлежат постояльцы, однако впоследствии, проведя в странноприимном доме несколько ночей, уяснил для себя кое-что интересное. Например, что почти все искавшие там ночлега, за исключением самих жителей города Мехико, пришли в этот приют Сан-Хосе откуда-то с севера, в большинстве случаев, с дальнего севера.

И это было понятно. Как я уже говорил, все племена и народы к югу от города Мехико — а также к востоку — давно покорились испанским завоевателям и за прошедшее время успели приспособиться к новой власти, усвоить её требования и поддерживали с центром провинции постоянные и оживлённые отношения. Поэтому все, прибывавшие в столицу с юга или с востока, были послами, гонцами-скороходами или почтека, доставлявшими в город товары на продажу и обмен и закупавшими то, что привозилось из Старой Испании. Такого рода гости останавливались в Доме Почтека, откуда нас турнули, или даже, что тоже случалось, находили приют в каком-нибудь испанском особняке, а то и дворце.

Те же, кому приходилось искать кров в монашеском странноприимном доме, если только они не были бездомными жителями самого города Мехико, являлись выходцами из ещё не покорённых северных земель Сего Мира. Они пришли сюда либо как мой дядя Миксцин с целью оценить возможности белых людей, дабы потом решить, как их народу вести себя в будущем, либо как Нецтлин и Ситлали, для того чтобы попытать удачи в полном роскоши и диковин новом городе заморских пришельцев.

«А может быть, — подумал я, — некоторые из них тоже явились сюда с намерением уподобиться червю в плоде койакапули, дабы, прогрызая ходы, выгрызать Новую Испанию изнутри? Если такие имеются, мне нужно будет найти их, чтобы мы могли действовать совместно».

С восходом солнца братья разбудили постояльцев и снова направили вниз, в столовую, где мы с дядей были рады увидеть мою мать, целую и невредимую. Кроме того, мы были вполне довольны, получив от монахов по полной плошке густой атоли и даже по чашке пенистого чоколатль. Судя по всему, моя мать, как и дядя Миксцин, большую часть ночи провела в бодрствовании и в разговорах с соседками по спальне, о чём и поведала нам с оживлением, какого не проявляла за всё время путешествия.

— Знаете, здесь есть несколько женщин, которым довелось послужить в испанских домах, и они такое рассказывают!.. Особенно о новых тканях — о, о таких прежде Сей Мир даже не слышал! Например, есть материал под названием шерсть; его настригают с животных с длинным, кудрявым мехом, именуемых овцами. Нынче эти овцы огромными стадами пасутся по всей Новой Испании. Представьте себе, шкуры с них не сдирают, а обстриженный мех превращают в пряжу, — ну почти так же, как мы поступаем с хлопком, — а из этой пряжи ткут чудесную материю. Шерстяная ткань может быть такой же тёплой, как мех, из которого она сделана, и при этом её можно раскрашивать в такие яркие цвета, что кажется, будто бы перед тобой плетение из перьев птицы кецаль тото.

Я был рад тому, что благодаря обилию новых впечатлений вчерашняя страшная картина если и не стёрлась полностью из памяти моей тене, то, во всяком случае, потускнела, однако дядюшка, слушая щебетание сестры, только кривился и хмыкал.

Обведя взглядом столовую приюта, я задумался о том, кто из собравшихся здесь людей (если, конечно, таковые тут вообще имелись) смог бы стать моим союзником, присоединиться к моему тайному заговору или хоть чем-то помочь. Вот, например, давешний знакомец Почотль, который сейчас жадно поедал из плошки атоли, вполне может пригодиться мне — хотя бы тем, что, будучи местным, хорошо знает этот город. Разумеется, представить его в качестве воина трудно, но понятно ведь, что если даже дело и дойдёт до того, что потребуются воины, то будет это очень нескоро. Ну а кто ещё хоть на что-то пригоден? В помещении находились и дети, и мужчины (старые, средних лет и молодые), и женщины. Пожалуй, имеет смысл обратить внимание на последних: ведь есть места, куда женщина может пойти, не вызывая подозрений, тогда как для мужчины это невозможно.

— Но соседки рассказывали и о ещё более диковинной ткани, — с упоением делилась мать. — Называется она шёлк, и, как говорят, лёгкая и тонкая, словно паутина, удивительно гладкая на ощупь, но прочная и ноская, словно кожа. Здесь её не делают, а привозят из Старой Испании, где — вот уж воистину трудно поверить — этот шёлк будто бы прядут какие-то черви. Должно быть, мои соседки всё-таки ошиблись и речь идёт о каких-то тварях вроде пауков.

— Ох уж эти женщины, у них на уме одни тряпицы да побрякушки, — пробормотал Миксцин. — Будь Сей Мир населён одними женщинами, белые мужчины могли бы заполучить его за охапку безделушек, им даже не понадобилось бы применять оружие.

— Ну что ты, брат, это не так, — добродушно возразила матушка. — Я питаю не меньшее отвращение к белым людям, чем ты, а оснований для этого у меня даже больше, ведь из-за них я овдовела. Но раз уж испанцы действительно привозят такие диковины... и раз уж мы здесь, где их можно посмотреть...

Миксцин, как и следовало ожидать, взорвался:

— Во имя наимрачнейшей нижней тьмы Миктлана! Послушай, Куикани, неужели ты стала бы торговать с этими презренными захватчиками?

— Нет, что ты! — заверила его сестра и с сугубо женской практичностью добавила: — Какая может быть торговля, раз у нас всё равно нет их монет. Я не собираюсь покупать у испанцев их диковинные ткани, а хочу только посмотреть и потрогать. Я понимаю, что ты стремишься поскорее убраться из этого города, но если мы зайдём на рынок и я поброжу немного среди рядов, это будет на такой уж большой крюк.

Дядюшка, конечно, поупирался и поворчал, но, понимая, что другого случая сестре и правда не представится, в конечном счёте не смог отказать ей в этом маленьком удовольствии.

— Тогда, если уж тебе так охота побездельничать да потолкаться на рынке, давал отправимся в путь сейчас же, не мешкая. До свидания, Тенамакстли. — Он похлопал меня по плечу. — Хоть затея твоя и дурацкая, я желаю тебе успеха. А ещё больше желаю, чтобы ты поскорее вернулся домой.

Прощание с тене заняло больше времени и было более прочувствованным — с объятиями, поцелуями, слезами и наставлениями беречь здоровье, хорошо питаться, остерегаться непредсказуемых белых людей и особенно не иметь дела с белыми женщинами. Потом мама с дядюшкой направились к северному концу города, где находился самый большой и самый оживлённый рынок, а я вернулся на ту самую площадь, где вчера сожгли моего отца. Я отправился туда в одиночестве, но не с пустыми руками. При выходе из странноприимного дома Сан-Хосе мне попался на глаза пустой сосуд, который вроде бы никому не был нужен. Недолго думая, я поднял его на плечо, как будто нёс воду или атоли для работавших где-нибудь неподалёку строителей, и медленно, делая вид, что горшок тяжёлый, зашагал по городу. С одной стороны, это была неплохая маскировка: мне казалось, что именно так должен двигаться исполняющий постылую, низкооплачиваемую работу подёнщик, с другой же — давало возможность присматриваться на ходу ко всему, что меня окружало.

Накануне я разинув рот таращился на город Мехико вообще, воспринимая его скорее как единое целое. Каждый, если можно так выразиться, «глоток глаз» целиком вбирал в себя его широкие, длинные улицы, вдоль которых выстроились огромные, странной архитектуры здания; облицованные камнем или оштукатуренные фасады их украшала вычурная, сложная, но, на мой взгляд, лишённая смысла отделка: так лишены смысла узоры, коими украшают каймы своих накидок иные наши щёголи. А заодно я рассматривал и гораздо более узкие боковые улочки, где здания были меньше, теснились впритык и не были так причудливо декорированы.

А вот сегодня я уже сосредоточился на деталях и через некоторое время уразумел, что многие впечатляющие строения, выходившие на широкие улицы и просторные площади, представляли собой вовсе не дворцы, а рабочие помещения для правителей Новой Испании и их бесчисленных подчинённых — советников, писцов и тому подобных служителей. Не ускользнуло от моего внимания и то, что среди многих мужчин в испанском платье, которые заходили и выходили из этих зданий, держа в руках книги, стопки бумаг, свитки или просто с необычайно важным видом — исполненные осознания собственной значимости, — так вот, среди них попадались и мои соотечественники: с таким же смуглым цветом кожи и такие же безбородые, как и я. В других больших зданиях явно жили высокопоставленные жрецы кристанйотль вместе со своими многочисленными подчинёнными и прихлебателями. Должен заметить, что среди этих жреческих служителей, облачённых в чёрные долгополые одежды и с нарочито постными, деланно благодушными лицами, тоже встречалось немало людей с медным цветом кожи. А вот где моих соплеменников совсем не было, так это возле штабов и казарм, среди одетых в мундиры или сверкающие металлические доспехи вооружённых воинов. В нескольких действительно величественных и роскошно отделанных зданиях, настоящих дворцах, явно обитали самые высшие церковные, правительственные и военные сановники. У ворот этих домов стояли на страже бдительные часовые, обычно державшие на поводке одного из свирепых боевых псов.

Я видел в Мехико и других собак, различных пород и размеров: от огромных до совсем небольших, — и мне было трудно поверить, что все эти столь разнообразные животные состоят в родстве с маленькими, не умеющими лаять собачками течичи, которых мы, жители Сего Мира, веками разводили на мясо — очень удобно где-нибудь в походе: всегда есть пища.

Собственно говоря, как раз течичи в городе Мехико встретить было невозможно, потому что местные жители уже успели приохотиться к свинине, сами же испанцы по какой-то причине относились к собачьему мясу с отвращением. Зато они привезли с собой других животных, которые, когда я увидел их впервые, весьма меня удивили, ибо обличьем своим более всего походили на самых свирепых наших хищников — ягуара, кугуара и оцелота. Назывались эти удивительные звери кошками и, сильно уступая в размерах обитателям наших лесов, были совершенно домашними и очень ласковыми. Вместо рычания или рёва они издавали мягкие звуки и умели урчать, очень похоже на наших кугуаров, но не так басовито.

На боковых улочках, впритык одно к другому, стояли принадлежавшие белым здания, служившие одновременно жилищами и лавками, мастерскими или чем-то в этом роде. Обычно на первом этаже велась торговля либо находилась кузница, где подковывали лошадей, или харчевня, где за монеты кормили посетителей. Белых посетителей. Один, а то и два верхних этажа зданий были жилыми.

За исключением тех, о ком уже упоминалось, краснокожие люди, встречавшиеся мне на улицах, были или спешившими куда-то своим быстрым, летящим шагом гонцами-скороходами, или ступавшими, согнувшись под бременем тяжёлой поклажи, носильщиками. И те и другие носили такую же одежду, как и у меня: накидки тилматль, набедренные повязки макстлатль и сандалии кактли. Однако некоторые мои соплеменники, возможно являвшиеся домашними слугами белых, были одеты на испанский манер: в рубахи, плотно облегающие штаны, сапоги и шляпы той или иной формы. У некоторых мужчин постарше на щеках имелись любопытной формы шрамы. Увидев такой шрам впервые, я решил, что это след раны, полученной на войне или в поединке, но потом оказалось, что такой же формы отметина повторяется у многих (позже я узнал, что это изображение буквы «G», но тогда этот знак ничего мне не говорил). Я догадался, что все эти мужчины помечены специально. Помечали ли таким же манером и женщин, сказать было трудно, ибо женщин на тех улицах мне не встречалось вовсе — ни наших, ни испанских. Позднее я узнал, что та часть Мехико, по которой я тогда шёл, называется Траза, находится в самом центре и представляет собой огромный прямоугольник улиц, переулков и площадей: этот квартал предназначен для размещения официальных зданий и проживания белых людей. Разумеется, это правило имело свои исключения, и меднокожие люди в одеяниях священников, похоже, жили в церковных резиденциях вместе со своими белыми собратьями, а некоторые из работавших у испанцев местных слуг ели и спали в домах хозяев. Однако все остальные горожане не испанского происхождения, включая приходящих работников, писцов и даже мелких чиновников, должны были по окончании трудового дня возвращаться к себе на окраины. Остальные кварталы Мехико были весьма различны по своему внешнему облику, качеству строений и чистоте: от вполне пристойных, почти сопоставимых с центром, до отвратительных и убогих.

Глядя на большие красивые здания, составлявшие квартал Траза, я гадал, неужто испанцы так и не прознали о том, что было прекрасно известно жителям Сего Мира: что остров, на котором располагался Теночтитлан, подвержен стихийным бедствиям. Наводнения в его истории были делом самым обычным, а два или три раза город был затоплен полностью и смыт почти до основания. Впрочем, теперь, когда озеро Тескоко сильно обмелело, опасность наводнения, наверное, сошла на нет.

Однако помимо наводнений существовала и другая опасность. Мягкая, рыхлая, наносная почва острова была подвержена сдвигам и оседанию, особенно сильным во время стихийных бедствий, которые мы называли тлалолини, — по-испански terremoto, землетрясение. Они случались довольно часто, и если в большинстве случаев лишь некоторые из сооружений Теночтитлана слегка меняли положение, сдвигались, кренились или погружались на некоторую глубину в почву, то в других случаях весь остров неистово трясся и колыхался, отчего здания рушились и падали так же неожиданно, как люди на улицах. Вот почему к тому времени, когда мой дядя Миксцин впервые увидел Теночтитлан, все его основные здания и сооружения имели прочные, широкие основания; строения же помельче были возведены на сваях, колебание которых могло отчасти уравновесить сдвиги или сотрясения почвы.

Как я выяснил гораздо позже, испанцы узнали об этой особенности острова на собственном опыте, когда громадное здание кафедрального собора Святого Франциска — самое большое, а следовательно, и самое тяжёлое строение, возводившееся белыми на острове, — ещё не будучи достроенным, начало проседать. Каменные стены собора местами пошли трещинами, мраморные полы вздыбились.

«Это все злые козни языческих демонов, — заявили в связи с этим христианские священники. — Нам вообще не стоило не только возводить Дом Божий на месте гнусного капища богомерзких краснокожих язычников, но даже использовать при его строительстве осквернённые поклонением дьяволу камни! Мы должны построить новый собор на новом, не затронутом скверной месте».

Так или иначе, архитекторы собора спешно подводили под здание клинья и ставили вокруг опоры, используя все средства для того, чтобы не дать ему перекоситься, просесть и тем более рухнуть ещё до завершения строительства. Однако, осознавая ненадёжность всех этих мер, испанские зодчие уже чертили планы постройки нового собора, на некотором расстоянии от старого. На этот раз они собирались заложить массивный подземный фундамент, который, как строители надеялись, позволит храму стоять ровно.

Разумеется, в тот далёкий день, пересекая огромную площадь перед собором с кувшином на плече, я ещё ничего этого не знал. Рядом с главным входом в храм кувшин было решено оставить, ибо теперь мне хотелось выглядеть не малопочтенным носильщиком, занятым грубым, не требующим умения трудом, а человеком более почтенным. Поскольку белые люди в церковных облачениях то входили в здание, то выходили из него, я стал спрашивать у каждого, можно ли мне войти внутрь. (В то время у меня не было ни малейшего представления о том, как следует себя вести при входе в христианскую церковь, о церемониальных жестах испанцев, о том, когда должно целовать землю — до или после прохождения в дверь). Увы, единственное, что мне тогда удалось выяснить, так это то, что ни один из белых священников, монахов или кем бы они ни были, не говорит на науатль (и это несмотря на то, что некоторые уже прожили в Новой Испании не меньше десяти лет). А поскольку никто из моих соотечественников, обращённых в кристанйотль, мимо не проходил, я принялся, стараясь выговаривать их наилучшим образом, повторять снова и снова слова «нотариус», «Алонсо» и «Молина».

Наконец один из испанцев, поняв, что мне требуется, щёлкнул пальцами и поманил меня в ворота. Землю при входе он целовать не стал, ограничившись лёгким поклоном, и я последовал его примеру. Пройдя по огромному, как пещера, залу, он свернул в лабиринт проходов и коридоров, а потом поднялся вверх по лестнице. Я заметил, что внутри церкви все священнослужители снимали свои, — а они у них были разной формы и размеров, — головные уборы, демонстрируя имевшийся у каждого на макушке выстриженный кружок.

Остановившись у открытой двери, мой проводник сделал мне знак проходить, и я увидел сидевшего за столом в маленькой комнате Алонсо. Он курил пикфетль, но не так, как мы, через камышинку, а с помощью странной изогнутой штуковины из белой глины. С одного, широкого, конца она была набита горевшим измельчённым листом, а через другой, тонкий, нотариус вдыхал дым.

Перед ним лежала одна из наших, написанных цветными рисунками на твёрдой бумаге книг, содержимое которой он переносил на другие листы бумаги с помощью заострённого утиного пера, обмакивая его в маленький флакончик с чёрной жидкостью. Из-под этого пера выходили вовсе не рисунки, а ряды странных одноцветных закорючек, — каковые, как мне теперь известно, являются знаками испанского письма. Закончив строчку, нотариус поднял на меня глаза и, похоже, не был раздосадован моим появлением, хотя, чтобы вспомнить моё имя, ему пришлось пошарить в памяти.

— Аййо, рад видеть тебя снова... э... куатль?..

— Тенамакстли, куатль Алонсо.

— Куатль Тенамакстли, конечно.

— Ты сказал мне, что я могу прийти и поговорить с тобой ещё раз.

— Само собой, хотя я и не ожидал тебя так скоро. Что я могу сделать для тебя, брат?

— Если можно, брат нотариус, научи меня говорить и понимать по-испански.

Он устремил на меня долгий испытующий взгляд, а потом спросил:

— Зачем?

— Из всех встреченных мною испанцев ты один говоришь на нашем языке. И ты сказал, что это очень тебе пригодилось: ты служишь в качестве посредника между твоим народом и моим. Может быть, я тоже мог бы пригодиться в таком же качестве, раз уж никто из ваших соотечественников не выучил науатль.

— Тут ты не прав, — возразил он, — я вовсе не единственный, кто овладел вашим языком. Просто остальные, как только осваивают науатль достаточно хорошо, назначаются на службу в другие части города. Или за его пределы, в иные области Новой Испании.

— Но ты научишь меня? — не отставал я. — Или, может, посоветуешь мне, к кому обратиться...

— Могу и научу, — отозвался Алонсо. — Правда, на то, чтобы заниматься с тобой отдельно, у меня нет времени, но каждый день я провожу занятия в коллегиуме Сан-Хосе. Эта школа организована специально для того, чтобы обучать индейцев, твоих соплеменников, и каждый преподающий в ней священник более-менее сносно знает науатль.

— Значит, мне повезло, — сказал я с довольным видом. — Потому как остановился я совсем рядом, в монашеском странноприимном доме.

— Ещё больше, Тенамакстли, тебе повезло в том, что класс для начинающих только-только набран и недавно приступил к занятиям. Это облегчит тебе учёбу. Если ты завтра подойдёшь к воротам коллегиума в час заутрени...

— В час чего?

— Прости, я и забыл. Ладно, это ты потом узнаешь. Просто, как проснёшься, выходи к воротам и жди меня. Я прослежу за тем, чтобы тебя записали в ученики и рассказали, где и когда будут проводиться занятия.

— У меня не хватает слов для благодарности, куатль Алонсо.

Он снова взялся за перо, ожидая, что я уйду. Но, увидев, что я замешкался перед его столом, спросил:

— Что-нибудь ещё?

— Брат, я сегодня кое-что видел. Можешь ты рассказать мне, что это значит?

— Постараюсь. Если ты объяснишь мне, о чём речь.

— Объяснить трудно. Проще показать. Можно мне воспользоваться твоим пером?

Он дал мне его, и я (чтобы не портить его бумагу) вывел на тыльной стороне ладони тот знак, который видел на щеках у некоторых людей.

— Это буква, — сказал Алонсо. — Просто буква.

— Что?

— Знак, обозначающий один из звуков нашего языка. На науатль такого знака нет, потому что вы изображаете не звуки, а понятия. А где ты это видел?

— На лицах нескольких людей. Это было вырезано... или выжжено, я не разобрал.

— А... клеймо. — Алонсо нахмурился и отвёл взгляд. Похоже, у меня имелся особый дар — ставить куатля нотариуса в неловкое положение. — В данном случае это первая буква слова «guerra». Война. Она означает, что этот человек военнопленный и, следовательно, раб.

— Я видел нескольких людей с такой отметиной. Но видел и с другими.

Я быстро начертил на ладони знаки «ЭК», «ХС» и, возможно, какие-то ещё, я уже точно не помню.

— Это тоже заглавные буквы, первые буквы имён, — пояснил нотариус. — Имён маркиза дона Эрнана Кортеса и епископа дона Хуана де Сумарраги.

— Это имена? Люди заклеймлены собственными именами?

— Нет-нет. Это имена их владельцев. Когда раб не является пленником, захваченным во время завоевания десятилетней давности, а просто покупается на рынке, владелец имеет право поставить на него клеймо со своим именем — в знак обладания. Ну, как клеймят домашних животных. Понимаешь?

— Понятно, — отозвался я. — А женщины-рабыни? Их тоже клеймят?

— Не всегда.

Нотариус опять посмотрел на меня смущённо.

— Если женщина молода и миловидна, владелец может не захотеть обезображивать её клеймом.

— Это мне понятно, — сказал я и отдал ему перо. — Спасибо, куатль Алонсо. Ты уже научил меня кое-чему, касающемуся испанских обычаев. Теперь мне просто не терпится поскорее выучить ваш язык.

6

Поначалу я хотел было попросить нотариуса Алонсо ещё об одном одолжении — помочь мне найти такую работу, чтобы заработка хватало на жизнь, но, как только он упомянул коллегиум Сан-Хосе, решил пока не затрагивать этот вопрос. Не проще ли оставаться в странноприимном доме, пока позволяют братья? Приют находится рядом с коллегиумом, а чем больше у меня будет свободного времени, тем большему я смогу научиться.

Конечно, жизнь в приюте далеко не роскошная. Питаться два раза в день, и не так уж основательно, — это маловато для человека моего возраста, энергии и аппетита. К тому же мне придётся подумать о том, как поддерживать себя в чистоте. Отправляясь в дорогу, я положил в свою котомку лишь две смены одежды, не считая той, что на мне. Этого, впрочем, должно было хватить: можно носить один комплект, пока другой стирается или сохнет. Но ведь нужно ещё подумать и о чистоте тела. Если мне удастся найти ту супружескую пару из Тепица, они, может быть, помогут мне с горячей водой и мылом амоли, даже если у них нет парной. К тому же у меня в кошельке имеется изрядное количество какао-бобов, и если для испанцев они ничего не стоят, то на местных рынках, во всяком случае первое время, я смогу покупать что понадобится и несколько разнообразить приютский стол.

— Если охота, ты можешь оставаться здесь хоть вечно, — заявил тощий Почотль, которого я по возвращении в странноприимный дом вновь встретил вечером в очереди за бесплатным ужином. — Монахам всё равно, а может, они просто не замечают, меняемся мы тут или нет. Белые люди любят говорить, что «эти вонючие индейцы» для них на одно лицо и им нипочём не отличить одного от другого. Я сам, с тех пор как мне пришлось продать последние крохи оставшихся с прежних времён золота и серебра, ночую здесь уже не один месяц и всякий раз без вопросов получаю свои две плошки скудной еды в день. Ты не поверишь, — мечтательно добавил он, — а ведь когда-то я был восхитительно упитанным.

— А что ты делаешь целыми днями? — спросил я.

— Иногда, чувствуя себя паразитом и нахлебником, остаюсь здесь и помогаю монахам мыть кухонную посуду и мужскую спальню. Помещения для женщин убирают монахини или сёстры, которые приходят сюда из какого-то своего заведения, именуемого обителью Святой Бригитты. Но чаще всего я просто брожу по городу, вспоминая, что где было в прежние времена, или толкаюсь на рынках, глазея на вещи, которые всё равно не могу купить. Короче говоря, ничего, кроме праздного времяпрепровождения.

Мы подошли к чанам, и брат, как и накануне, с помощью черпака наполнил наши плошки утиным супом и вручил каждому по колобку. И тут с востока, как и в предыдущий день, донёсся громовой раскат.

— Опять они, — сказал Почотль. — Снова собирают уток. Охотники-птицеловы точны, как те проклятые церковные колокола, которые отмечают ход времени таким боем, что у нас чуть не лопаются уши. Но, аййа, на это нам жаловаться не приходится. Ведь мы тоже получаем свою долю утятины.

С плошкой и хлебом в руках я направился вглубь помещения, размышляя о том, что мне непременно нужно будет сходить на восточный берег и посмотреть, что же это за шумный способ, позволяющий испанцам собирать целые урожаи уток.

Почотль подошёл ко мне и сказал:

— Слушай, я уже признался, что являюсь не кем иным, как бездельником и попрошайкой. Но как насчёт тебя, Тенамакстли? Ты ещё молод и силён, а работать вроде бы не рвёшься. Что держит тебя среди нас, жалких нищих?

Я указал на находящийся по соседству коллегиум.

— Я буду посещать занятия в этой школе. Хочу научиться говорить по-испански.

— А зачем? — спросил он не без удивления. — Ты ведь даже на науатль говоришь не очень хорошо.

— На современном науатль, том, какой в ходу в этом городе, да, неважно. Мой дядя говорил, что мы у себя в Ацтлане используем древний язык, на каком давным-давно говорили предки мешикатль. Но тем не менее всякий, кого я встречал здесь, понимает меня, а я их. Взять хоть тебя, например. К тому же ты, может быть, заметил, что многие из наших соседей по приюту — те, что пришли из земель чичимеков далеко к северу, — говорят на разных диалектах науатль, но все они понимают друг друга без особого труда.

— Аррх!! Кому какое дело до того, на чём говорит народ Пса?

— А вот тут ты ошибаешься, куатль Почотль. Я слышал, что многие мешикатль называют чичимеков народом Пса, теочичимеков — Дикими Псами... а цакачичимеков — и вовсе Бешеными Псами. Но они не правы. Эти названия происходят не от «чичин» — слова, обозначающего собаку, — но от «чичилтик» — красный. Это слово относится к представителям многих разных народов и племён, но когда они называют себя собирательно «чичимеки», то имеют в виду лишь то, что являются краснокожими, то есть приходятся роднёй всем прочим исконным обитателям Сего Мира.

Почотль хмыкнул.

— Нет уж, спасибо, мне они не родня. Это невежественные, грязные и жестокие люди.

— Согласен. Но лишь потому, что они живут в суровых, безжизненных, жестоких пустынях севера.

Он пожал плечами.

— Тебе виднее. И всё же зачем тебе понадобилось изучать язык испанцев?

— Чтобы побольше узнать о самих испанцах. Их природе, обычаях, их христианских суевериях. Обо всём.

Почотль тщательно протёр тарелку куском хлеба и сказал:

— Ты видел, как вчера сожгли человека, да? Тогда ты знаешь всё, что только вообще можно захотеть узнать об испанцах и христианах.

— Ну, в общем, я знаю одно. Мой горшок исчез прямо перед собором. Должно быть, его стянул какой-то христианин. Сам-то я его лишь позаимствовал. Выходит, я должен здешним приютским братьям кувшин.

— О чём, во имя всех богов, ты толкуешь?

— Ни о чём. Не обращай внимания.

Я устремил долгий взгляд на человека, не стеснявшегося называть себя бездельником и попрошайкой. Но кем бы он ни был, Почотль великолепно знал этот город. Он был мне нужен, и я решил ему довериться.

— Я собираюсь узнать об испанцах всё, потому что хочу свергнуть их власть.

Он хрипло рассмеялся:

— Кто же этого не хочет? Только вот, кто может?

— Может быть, ты и я.

— Я? — Теперь он оглушительно расхохотался. — Ты?

— Я, между прочим, получил ту же самую военную подготовку, благодаря которой мешикатль некогда сделались гордостью, ужасом и владыками Сего Мира.

— И много было проку от их воинской подготовки? — проворчал Почотль. — Где они теперь, эти хвалёные воины? Те немногие, что остались, ходят с клеймами, вытравленными на лицах. И ты рассчитываешь взять верх там, где ничего не смогли поделать они?

— Я верю, что решительно настроенный и целеустремлённый человек может добиться всего.

— Но один человек не может добиться ничего. — Он рассмеялся снова. — Даже двое, ты и я.

— Конечно. Но есть ведь и другие. Хотя бы те чичимеки, которых ты презираешь: их земли, между прочим, не захвачены, и они не покорились завоевателям. И этот северный народ не единственный, который до сих пор даёт белым людям отпор. Если все свободные племена поднимутся и устремятся на юг... Ладно, Почотль, мы поговорим об этом потом, когда я приступлю к занятиям.

— Поговорим. Вот именно, поговорим. Много я слышал всяких разговоров.

* * *

Ждать у входа в коллегиум пришлось совсем недолго. Нотариус Алонсо подошёл и, тепло поприветствовав меня, добавил:

— Я слегка волновался, Тенамакстли, что ты можешь передумать.

— Насчёт того, чтобы изучать твой язык? Почему, я искренне решил...

— Стать христианином? — спросил он.

— Что? — Алонсо захватил меня врасплох, и я попытался возразить: — Мы ведь ни о чём подобном даже не говорили.

— Я подумал, что ты и сам поймёшь. Коллегиум — это епархиальная школа.

— Это слово мне ничего не говорит, куатль Алонсо.

— Христианская школа, церковная. Она содержится на средства церкви. И ты должен стать христианином, чтобы её посещать.

— Ну что ж... — растерянно пробормотал я.

Он рассмеялся и сказал:

— Это не больно. Во время bautismo, то есть крещения, к тебе прикасаются лишь водой и солью. Но это очищает тебя от всякого греха, даёт право участвовать в других таинствах церкви и гарантирует спасение твоей души.

— Ну...

— Пройдёт немало времени, прежде чем ты ознакомишься с катехизисом, получишь достаточное представление о Святой Вере, чтобы подготовиться к конфирмации и первому причастию.

Все эти слова тоже не имели для меня смысла, но я рассудил, что на это «немалое время» стану чем-то вроде ученика христианина. Хорошо бы ещё успеть за то же самое время выучить испанский язык да и ускользнуть отсюда подобру-поздорову.

— Ладно, — промолвил я, пожав плечами, — тебе виднее, как лучше поступать. Веди меня, куда надо.

Алонсо отвёл меня в другую комнату, где находился очередной испанский священник, с лысой, как и у всех виденных мною его собратьев макушкой, но, пожалуй, потолще прочих. Оглядев меня без особого интереса, он вступил с Алонсо по-испански в долгую беседу, по завершении которой нотариус вновь обратился ко мне:

— Обычно принимающих крещение нарекают именем того святого, на день которого приходится совершение обряда. Поскольку сегодня у нас День святого Иллариона Отшельника, тебя назовут Иларио.

— Вообще-то я предпочёл бы другое имя.

— Что? Другое?

— Кажется, — осторожно сказал я, — есть такое христианское имя — Хуан.

— Ну да, есть, — отозвался Алонсо с озадаченным видом.

Видите ли, раз уж меня вынудили согласиться на христианское имя, я рассудил, что предпочтительнее будет получить имя, навязанное в своё время белыми моему покойному отцу, Микстли. Но нотариус, очевидно, никак не связал мои слова с казнённым вчера человеком, потому что заметил:

— Э, да ты, я смотрю, уже кое-что знаешь о нашей вере. Хуан, или, иначе, Иоанн, был любимым учеником Иисуса.

Я промолчал, ибо это для меня звучало тарабарщиной.

— Значит, ты бы хотел, чтобы тебя окрестили Хуаном?

— Ну, если нет никакого правила, запрещающего...

— Нет, запрета нет, но позволь мне спросить...

Алонсо снова повернулся к толстому священнику и, после того как они посовещались, сказал:

— Отец Игнасио говорит, что на этот же день приходится праздник не слишком известного святого Джона Йоркского, бывшего приором где-то в Англии. Джон — это на английский лад всё равно, что Хуан, так что тебе окрестят Хуаном Британико.

Большая часть его речи так и осталась для меня непонятной, а когда священник побрызгал мне на голову водой и дал полизать с ладони соли, я счёл весь этот ритуал полнейшей бессмыслицей. Однако выполнил всё, как от меня требовали, ибо это явно много значило для Алонсо, а мне вовсе не хотелось его разочаровывать.

Таким образом, я стал Хуаном Британико и — хотя, конечно, в то время об этом ещё не догадывался, — снова оказался жертвой злонамеренной игры богов, подстраивающих то, что смертным кажется случайными совпадениями. Хотя я в дальнейшем называл себя этим именем крайне редко, вышло так, что в конце концов его услышали иноземцы, даже более чуждые, чем испанцы, и это повлекло за собой некоторые весьма необычные последствия.

— Так вот, Хуан Британико, — сказал Алонсо, — а теперь давай решим, какие ещё занятия кроме испанского языка ты будешь посещать.

Он взял со стола священника бумагу и пробежался по ней взглядом.

— Наставления в христианском вероучении, это само собой. А если впоследствии ты почувствуешь призвание к духовному поприщу, то и латынь. Чтение, письмо — с этим можно подождать. Некоторые другие предметы преподаются только на испанском, так что и они подождут. Зато ремёслам обучают местные, и уроки ведутся на науатль. Скажи, что из этого перечня тебя привлекает?

И он начал читать список:

— Плотницкое ремесло, кузнечное ремесло, дубление кож, сапожное дело, сёдельное... шорное... выдувание стекла, разведение пчёл, прядение, ткачество, портновское ремесло, вышивка, плетение кружев, сбор милостыни...

— Попрошайничество? — изумлённо воскликнул я. — Ему тоже учат?

— На тот случай, если ты станешь монахом нищенствующего ордена.

— Вообще-то, — сухо заметил я, — у меня нет намерения стать монахом, но вот к нищенствующим я, пожалуй, принадлежу и сейчас. Раз уж живу в странноприимном доме.

Он поднял глаза от списка.

— Скажи-ка, Хуан Британико, хорошо ли ты сведущ в распознавании рисунков, составляющих книги ацтеков и майя?

— Учили меня этому как следует, — ответил я. — Но говорить, насколько хорошо я в этом сведущ, с моей стороны было бы нескромно.

— Не исключено, что ты смог бы оказать мне помощь. Я пытаюсь перевести на испанский язык те немногие старые книги, которые избежали уничтожения. Ведь почти все они были преданы огню как языческие, демонопоклоннические и вредные для спасения души. Теперь мне приходится разбираться с текстами, записанными с помощью рисунков. Большую часть их составили люди, говорившие на науатль, но есть и начертанные писцами из других народов. Как думаешь, мог бы ты помочь мне в них разобраться?

— По крайней мере, я мог бы попробовать.

— Хорошо. Тогда я попрошу, чтобы его преосвященство разрешил выплачивать тебе стипендию. Разумеется, на этом не разбогатеешь, но, по крайней мере, тебе не придётся чувствовать себя нищим, живущим за счёт подачек.

Он снова переговорил с толстым священником, отцом Игнасио, а потом сказал:

— Пока я записал тебя только в два класса. В тот, где я преподаю испанский язык, и в тот, где отец Диего преподаёт основы христианского вероучения. Остальные предметы могут подождать. Свободные часы ты будешь проводить в соборе, помогая мне разбираться в этих туземных книгах, которые мы называем «кодексами».

— Буду рад, — сказал я. — И большое тебе спасибо, куатль Алонсо.

— Теперь давай поднимемся наверх. Твои соученики, должно быть, уже сидят на скамьях и ждут меня.

Так оно и было. Помню, я испытал страшный конфуз, ибо оказался единственным великовозрастным детиной среди пары десятков мальчиков и четырёх или пяти девочек и почувствовал себя так же, как, наверное, мой двоюродный брат Йайак, которому тоже пришлось учиться в начальной школе Ацтлана вместе с мелюзгой. Кажется, в комнате не было ни единого паренька, достаточно взрослого, чтобы носить под мантией макстлатль, а немногие девочки казались и того моложе. Что ещё сразу бросилось мне в глаза, так это разница цветов кожи. Разумеется, белых испанцев среди учащихся не было вовсе, и большинство из них оказались такими же краснокожими, как и я. Однако в классе присутствовало немало детей с гораздо более светлой кожей, а двое или трое, наоборот, были гораздо темнее. Насчёт светлокожих я сразу сообразил, что они происходят от смешения испанской крови с индейской, но вот откуда взялись чернокожие? Допустим, матери их из нашего народа, но кто же отцы?

Правда, тогда я оставил возникший вопрос при себе и послушно сел на одну из лавок, в то время как мелюзга вытягивала шеи и подавалась вперёд, глазея на высящегося перед ними взрослого испанца и ожидая, когда начнётся первый урок. Сразу скажу, что к обучению Алонсо подошёл умно, с пониманием.

— Мы с вами, — произнёс он на науатль, — начнём с изучения гласных звуков испанского языка — а, э, и, о, у. Послушайте: точно такие же звуки имеются и в ваших словах: акали, тене, икститль, почотль, калпули.

Произнесённые им слова узнали даже самые младшие ученики, поскольку они означали «каноэ», «мать», «чёрный», «дерево сейба» и «семья».

— А теперь, — продолжил учитель, — вы услышите те же звуки в испанских словах. Вот послушайте. Акали — bаnса. Тене — dente. Икститль — piso. Почотль — polvo. Калпули — muro.

Он несколько раз повторил эти слова, подчёркивая схожесть звучания гласных, и только потом, чтобы мы не перепутали, объяснил — и показал! — что эти испанские слова обозначают.

— Ваnса, — произнёс наш учитель и, наклонившись, погладил одну из скамеек в первом ряду. — Dente. — Он ткнул в один из своих зубов. — Piso. — Палец его указал вниз, и он притопнул ногой по полу. — Polvo. — Алонсо провёл рукой по столу, подняв облачко пыли. — Muro. — И он указал на стену позади себя.

Потом наставник велел нам повторять эти испанские слова несколько раз подряд, чтобы они запомнились:

Ваnса — лавка. Dente — зуб. Piso — пол. Polvo — пыль. Muro — стена.

— Очень хорошо. Ну а теперь кто из вас, моих смышлёных учеников, сумеет назвать мне ещё пять слов на науатль, содержащих те же звуки? А, э, и, о, у?

Поскольку никто, включая меня, не решился ответить, Алонсо жестом указал на одну маленькую девочку. Она встала и робко начала:

— Акали, тене...

— Нет-нет-нет, — сказал наш учитель, покачав пальцем. — Это те же самые слова, которые произнёс я. А есть много других. Кто сможет назвать пять новых слов, а?

Однако все ученики сидели молча и смущённо переглядывались. В конце концов Алонсо указал на меня.

— Хуан Британико, ты постарше, и я знаю, что словарный запас у тебя хороший. Ну-ка, назови нам пять слов, в которых имеются упомянутые гласные звуки.

Почти не задумываясь, ибо «нужные» слова уже сами просились мне на язык, я, с мальчишеской ухмылкой, которая больше пристала бы ученику раза в два помоложе, затарахтел:

— Мадитль... ауилема... типили... читоли... тепули.

На лицах малышей отразилось недоумение, но ребята постарше уже знали, во всяком случае, некоторые из произнесённых слов и отреагировали соответственно. Кто-то ахнул от испуга, кто-то захихикал в рукав. Слова были явно не из числа тех, которые могут понравиться учителю, особенно учителю-христианину в церковной школе.

— Очень смешно! — буркнул Алонсо, сверкнув глазами. — Вижу, что ты дерзкий, бесстыдный babalicon. Отправляйся в угол, встань лицом к стене и стой там, пока не закончится урок. Пусть тебе будет стыдно!

Что значит babalicon, я не знал, но мог предположить, и мне действительно было очень стыдно. Стоя в углу, я чувствовал, что наказан заслуженно, и сожалел, что повёл себя так с человеком, от которого не видел ничего, кроме добра. Что же до оставшегося урока, то он был посвящён отысканию и повторению вполне пристойных, безобидных слов, содержащих нужные гласные. Я эту тему уже усвоил, запомнил пять названных учителем испанских слов и, таким образом, от неучастия в дальнейшем ничего не потерял. К тому же, отпустив по окончании занятия остальных, Алонсо велел мне задержаться и один на один сказал:

— Хуан, ты поступил грубо, неприлично и совсем по-детски, поэтому и мне, в назидание остальным, пришлось проявить по отношению к тебе строгость. Но, с другой стороны, должен признать, что твоя выходка помогла этим детям почувствовать себя более непринуждённо. Они, по большей части, переживали и нервничали, потому что находились в непривычной обстановке, а теперь им будет полегче, да и мне тоже. Поэтому я тебя прощаю. На сей раз.

Я пообещал, — абсолютно искренне, — что другого раза не будет. Потом Алонсо повёл меня по коридору в помещение, где должно было состояться следующее занятие и где мне предстояло познавать основы христианской веры. К великому моему облегчению, оказалось, что в этом классе я вовсе не самый старший. Здесь присутствовали подростки, юнцы, но были и зрелые, взрослые люди, в том числе несколько женщин, а вот детей как раз не было вовсе. Равно, как и того разнообразия цветов кожи, которое имело место среди юных учеников на предыдущем занятии.

Отличие от предыдущего класса заключалось и в том, что этот был набран раньше, занятия в нём уже некоторое время велись, и я, присоединившись к ним по ходу дела, вынужден был начинать не со знакомства с элементарными основами, а сразу же погрузиться в глубины, недоступные моему пониманию.

В тот, самый первый для меня день священник-учитель распространялся о христианском понятии Троицы. Падре Диего, в отличие от других священников, имел не бритую макушку, а совершенно лысую голову, и был рад, когда мы называли его нашим словом «тете» — это уменьшительно-ласкательное от «отец». На науатль падре Диего говорил почти так же бегло, как Алонсо, поэтому произнесённые им слова и фразы я понимал... чего никак не могу сказать об их значении. Например, слово «троица», по-нашему йейеинтетль, означало группу из трёх существ: три чем-то объединённых предмета или три элемента чего-либо единого. Скажем, три вершины треугольника, три зубца трезубца или три лепестка трилистника. Но тете Диего упорно пытался добиться от слушателей восхищения «троицей», явно состоящей из четырёх элементов.

И по сей день я не встретил ни одного испанца-христианина, который не почитал бы от всей души Святую Троицу, состоящую из: одного Бога, у которого нет имени; сына Бога, который зовётся Иисус Христос; матери этого сына по имени Дева Мария; и Духа Святого, который, поскольку это не имя, а лишь название, явно сродни остальным «святым», то есть малым богам вроде святого Хуана или святого Франциска. Однако из вышеизложенного со всей очевидностью следует, что высших божеств четверо, а уразуметь, как четверо могут составить троицу, мне так и не удалось.

7

В тот день, как и во все последующие — за исключением дней, именовавшихся воскресеньями, — я по окончании занятий в обоих классах отправлялся в собор, где мы с Алонсо де Молиной, усевшись среди старинных, написанных на бумаге или выделанной оленьей коже книг, обсуждали трактовку изображённого на той или иной странице, какой-нибудь отрывок, а порой и значение единственного символа.

Конечно, с основами нашего письма, равно как и с методами счёта, принятыми у ацтеков и мешикатль, нотариус уже был знаком. Знал он и о существовании несколько иных, но схожих с нашей систем письма, использовавшихся другими народами — например, в языках сапотеков и миштеков — или применявшихся более древними племенами, уже не существующими, но оставившими записи о своём времени — такими, как ольмеки или древние майя. Алонсо знал, что в любой книге, начертанной любым писцом любого народа Сего Мира, изображение рядом с головой человека науатль — то есть языка, — означало, что этот человек говорит. Если изображённый язык закручивался, следовало понимать, что человек поёт или читает стихи, а тот же язык, но пронзённый шипом, — обозначал, что говорящий лжёт. Алонсо умел распознать символы, которые использовали все наши люди для обозначения гор, рек и тому подобного. Короче говоря, он неплохо владел основами нашего искусства изображения слов, но всё же порой мне удавалось заметить и исправить кое-какие неточности.

— Нет, — мог, например, сказать, я, — народы Куаутемалана, что находится на крайнем юге Сего Мира, не называют бога Кецалькоатля этим именем. Самому мне в тех краях бывать не доводилось, но, по словам учителей из калмекактина, южане всегда именовали его Гукумац.

Или, например:

— Нет, куатль Алонсо, этих изображённых здесь нескольких богов ты называешь неправильно. Это Ицелиукуи, Слепые боги. Именно поэтому их лица, как ты можешь видеть, окрашены в чёрный цвет.

В тот раз, помнится, я воспользовался случаем, чтобы задать давно интересовавший меня вопрос: почему некоторые из младших учеников коллегиума имеют очень тёмную, почти чёрную кожу? Нотариус просветил меня, рассказав, что в дальней, дикой и отсталой стране под названием Африка обитают чернокожие мужчины и женщины, которых испанцы именуют маврами, или неграми. Народ это свирепый, звероподобный, с большим трудом поддающийся одомашниванию и приручению. Но тех, кого удаётся приручить, испанцы превращают в рабов — ну а некоторым особо хорошо зарекомендовавшим себя маврам разрешают поступить на испанскую службу в качестве солдат. Кстати, кое-кто из них находился в числе первых завоевателей Сего Мира и в награду за это получил в Новой Испании земли и собственных рабов из числа индейцев. По большей части военнопленных, каких я видел с клеймами на лицах.

— Мне довелось встретить на улицах двоих или троих чернокожих, — заметил я. — Кажется, эти мавры очень любят яркие одежды. Наряжаются они ещё более пышно и пестро, чем знатные испанцы. Возможно, это из-за того, что они так безобразны на вид: с приплюснутыми носами, огромными, вывороченными губами и волосами как свалявшаяся шерсть. Правда, чёрных женщин я не видел ни разу.

— Они такие же безобразные, поверь мне, — сказал Алонсо. — Большинство из мавров-конкистадоров, получивших пожалования, обосновались вокруг Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус. Некоторые из них привезли с собой чёрных жён, но в целом они предпочитают более светлых и, по правде говоря, более привлекательных местных женщин.

Воины-победители всегда и повсюду насилуют женщин побеждённого народа, и белые испанцы, естественно, тоже проделывали это весьма часто. Но, по словам Алонсо, солдаты-мавры по части похотливости намного превосходили даже испанцев. Они хватали и использовали решительно всех женщин, которые не успевали от них убежать. Приводило ли это к появлению таких чудовищ и уродов, как люди-тапиры и люди-аллигаторы, Алонсо сказать не мог, но точно знал, что и в Новой Испании, и в других, более старых колониях владельцы имений, как белые, так и чёрные, вовсю пользовались телами своих рабынь. Более того, хотя на сей счёт распространяться было не принято, случалось, что белые испанские женщины (причём не шлюхи, вывезенные из Испании, чтобы ублажать мужчин за деньги, а некоторые из жён и дочерей испанцев самого высокого происхождения), движимые похотью, извращённым любопытством или бог знает чем ещё, допускали к себе в постель мужчин других цветов кожи, в том числе и собственных рабов. Естественно, что при таком количестве совокуплений между людьми с разным цветом кожи на свет появлялось множество детей самых разнообразных оттенков: от абсолютно чёрного до почти белого.

— Ещё с тех пор, как Веласкес захватил Кубу, — сказал Алонсо, — мы для удобства стали различать потомков таких смешанных пар по тому, какая доля какой крови течёт в их жилах. Например, отпрысков белых мужчин и индейских женщин, или наоборот, называют метисами, а тех, в ком пополам белой и чёрной крови — мулатами: уж не знаю, содержится ли в этом намёк на внешнее сходство с мулами или же имеется в виду их упрямство. Детей мавров и индейцев принято называть «пардо», что значит «жёлто-коричневые». Потомок мулата и белого или пардо и белого считается квартероном, ну а если индейской или мавританской крови в жилах ребёнка четверть и меньше, его внешне вполне можно принять за моего соотечественника.

— Но зачем утруждать себя выяснением доли крови до такой незначительной степени? — поинтересовался я. — Разве это важно?

— Ещё как, Хуан Британико! Ведь может случиться так, что отец или мать бастарда-полукровки почувствует ответственность за его судьбу или вправду полюбит отпрыска. Как ты, наверное, заметил, родители отправляют таких полукровок на обучение, явно желая обеспечить им лучшее будущее. Кроме того, один из родителей может завещать такому отпрыску собственность или титул. Закон этого не запрещает, однако власти — особенно Святая Церковь — считают своим долгом вести точные записи, дабы предотвращать невольную порчу чистой испанской крови. Сам посуди, в противном случае квартерон, выглядящий совсем как белый, запросто может склонить чистокровного испанца на законный брак. Или наоборот. И такое случалось.

— А как вообще кто-то может это выявить?

— Бывает, что кровь предков проявляется через несколько поколений. Вот недавно на Кубе у одной вроде бы испанской четы родился чёрный ребёнок. Не смуглый, но совсем чёрный, как чистокровный мавр. Разумеется, женщина клялась, что невиновна, ссылаясь на безупречное кастильское происхождение и столь же безупречную супружескую верность. Ей не поверили, хотя уже по завершении дела на острове пошли слухи: говорили, что велись записи, про которые я тебе только что объяснял, со времени появления на Кубе первых поселенцев, вполне могло бы выясниться, что носителем чёрной крови был как раз муж. Но, конечно, к тому времени церковь приговорила женщину и младенца к сожжению. Этим и объясняется наше скрупулёзное внимание к сведениям о происхождении каждого жителя Новой Испании. Ведь даже незначительная примесь не белой крови метит человека как существо низшее.

— Низшее, — повторил за ним я. — Да, конечно.

— Различия существуют даже среди нас самих, испанцев. Так дети белых, без всякой примеси иной крови, но родившиеся по эту сторону Моря-Океана, именуются креолами; тех, кто, как например я сам, приплыл из Старой Испании, называют «гачупино», буквально — «носящий шпоры». Это настоящие испанцы, родившиеся в Испании. Думаю, что со временем гачупино будут смотреть сверху вниз даже на креолов, как будто рождение под иными небесами влияет на состав крови. Так вот, будучи нотариусом, я должен при ведении нотариальных записей, реестров и переписей скрупулёзно вносить данные о происхождении каждого человека.

Я кивнул, показывая, что слушаю, хотя слова «нотариальный» или, скажем, «реестр» мне решительно ничего не говорили. Равно как и слово «шпоры».

— Разумеется, — продолжил Алонсо, — я сообщил тебе далеко не все названия, имеющие отношения к смешению крови. Например, дитя от союза квартерона и белого будет называться «октаво». Вообще, теоретически, могут существовать и «децимосексто» — то есть те, в чьих жилах примесь нечистой крови составляет лишь одну шестнадцатую. С виду, вероятно, такого ребёнка никак не отличишь от белого, хотя Новая Испания ещё слишком молодая колония, чтобы произвести подобное потомство.

Но существуют и другие названия, обозначающие различные пропорции смешения испанской, индейской и мавританской крови. В связи с этим при ведении записей приходится проявлять настоящую скрупулёзность, что бывает утомительно и требует усилий. Однако мы должны вести документы как следует и делаем это, ибо необходимо точно представлять кто есть кто, полностью знать иерархию общества: от человека самого благородного до самого низкого. Это очень важно.

— Очень важно, — снова повторил я.

Должен сказать, что многие мои соотечественники, во всяком случае в этом городе, так или иначе признали навязанное им захватчиками представление о высших и низших существах. Увы, они сами согласились с тем, что изначально ниже испанцев, что наглядно проявилось помимо всего прочего в их отношении к волосам.

Испанцы давно заметили, что отличаются от большинства народов Сего Мира обилием волос. У нас, индейцев, хорошо растут волосы на голове, но на лице и теле растительность весьма скудная. Да и той мы прежде стыдились, так что нашим мальчикам матери с младенчества мыли лица известковой водой, и в отрочестве у них не вырастало даже пушка. Конечно, маленькие девочки обходились без такой предварительной обработки, однако что касается волос на груди или под мышками, то они почти не растут ни у женщин, ни у мужчин, и лишь у немногих из нас в интимных местах имеется небольшой пушок имакстли.

Однако с появлением новых господ — белых испанцев, стоявших, по их собственному определению, неизмеримо выше индейцев, — отношение моих соотечественников к волосяному покрову изменилось. Как я понимаю, кровь белого предка, даже и сильно разбавленная через несколько поколений, придаёт каждому потомку некоторую склонность к волосатости, а следовательно, эта особенность может рассматриваться как признак испанского происхождения. Вот почему со временем наши мужчины перестали гордиться своей гладкой кожей. Матери больше не тёрли лица младенцев мужского пола, а подростки, у которых появлялась первая реденькая щетина, всячески её лелеяли, в надежде обзавестись чем-то похожим на бородку. Любой, у кого на груди или под мышками появлялись волосы, даже не помышлял о том, чтобы их выщипывать или брить.

Более того, молодые женщины — даже обладавшие во всех прочих отношениях привлекательной внешностью, но имевшие волосатые ноги или кустики под мышками, — не только не стыдились этого, но начинали носить короткие юбки и блузки без рукавов.

И по сей день многие из наших мужчин и женщин, у которых на лице или теле появляются волосы, пусть даже самая жалкая поросль, выставляют их напоказ. Хотя это и признак внебрачного происхождения, им всё равно гордятся, ибо обладатели такого «почётного отличия», демонстрируя его всем прочим, как бы заявляют:

«Пусть цвет кожи у нас и у вас, безволосых, одинаков, я уже не принадлежу к вашему низкому, презренному племени. Вы только взгляните на эти волосы и сразу поймёте, что в моих жилах течёт благородная испанская кровь. С первого взгляда видно, что я выше вас».

Однако должен признаться, что я несколько забежал вперёд в своём повествовании. В то время, когда я поселился в городе Мехико, метисов, мулатов и прочих полукровок было ещё относительно немного. Мне самому лишь незадолго до этого исполнилось девятнадцать (хотя сказать точно, когда именно по христианскому календарю это произошло, я не могу, поскольку тогда был не очень хорошо знаком с новым летоисчислением). В ту пору и белые, и чёрные завоеватели пробыли среди нас не так долго, чтобы произвести потомство более многочисленное, чем те юные отпрыски, которых я встречал на занятиях в коллегиуме.

Зато (и это я заметил с самого первого дня прибытия в город) в Мехико мне постоянно доводилось встречать больше пьяных, чем я видел у нас в Ацтлане даже в дни самых разнузданных религиозных праздников. В любое время суток на глаза попадалось множество мужчин (и немало женщин!),

которые шатались из стороны в сторону, а то и валились без сознания, так что трезвым прохожим приходилось переступать через бесчувственные тела. По правде сказать, мои соотечественники, даже наши жрецы, никогда не отличались особой воздержанностью, однако если и перебирали, то больше по праздникам, когда возлияния предписывались обычаем. В столице Новой Испании в ходу были разные опьяняющие напитки: наше, ацтланское, перебродившее кокосовое молоко; тесуино — его рарамури изготавливают из маиса; чипари — хмельной мёд пуремпеча; а также повсеместно распространённый октли, который испанцы называют пульке, — его делают из растения метль, прозванного белыми магуэй.

Я высказал предположение, что жители Мехико пристрастились к этому излишеству, пытаясь утопить во хмелю горечь своего поражения, но куатль Алонсо с этим не согласился.

— Существует достаточно доказательств того, что вся индейская раса весьма подвержена действию хмельного. Аборигены тянутся к выпивке и готовы предаваться пороку пьянства при любой возможности.

На этот раз возразил я:

— Не берусь утверждать насчёт здешних жителей, в отношении которых твои слова, куатль Алонсо, похоже, справедливы, но за индейцами, живущими в других краях, я такой слабости не замечал.

— Но ведь вы, индейцы, не единственный народ, покорённый испанцами. Мы победили берберов, магометан, иудеев, турок, французов. Но даже французы, сами по себе любители вина, не ударились после поражения в массовое пьянство. Нет, Хуан Британико, с фактами не поспоришь. Ещё первые наши матросы, высадившиеся на Кубе, отмечали пристрастие краснокожих к выпивке, и о том же самом докладывают стражи дальних рубежей Новой Испании. Де Леон подметил ту же особенность у коренных жителей Флориды. Судя по всему, это некий изъян, изначально присущий твоим соотечественникам, врождённая слабость индейцев, вроде того, что они часто умирают от таких заурядных хворей, как корь и ветрянка.

— Да, — согласился я, — заболевают и умирают. С этим не поспоришь.

— Власти, — продолжил нотариус, — особенно Мать Церковь, сострадают несчастным и делают всё возможное, чтобы уменьшить столь пагубное для слабых душ искушение пьянством. Мы хотели приучить туземцев к испанским винам и бренди, рассуждая так: поскольку эти благородные напитки опьяняют сильнее, то их, по крайней мере, будут меньше пить. Пьют их индейцы действительно мало, но лишь по той причине, что напитки очень дорогие и позволить их себе могут лишь богатые и знатные. В Сан-Антонио-де-Падуя, бывшем вашем Тескоко, губернатор даже построил пивоварню, в надежде приучить индейцев к пиву, напитку более дешёвому и слабому, однако пульке всё равно остаётся самым доступным пойлом. Стоит дешевле грязи, каждый может изготовлять его хоть у себя дома — не удивительно, что индейцы хлещут эту отраву сверх всякой меры. Нам даже пришлось принять закон против злоупотребления хмельным, и теперь напившихся до безобразия можно заключать в тюрьму. Хотя, должен признаться, толку от этого закона мало: чтобы соблюсти его как следует, нам пришлось бы посадить под замок почти всё индейское население.

«Или перебить», — подумал я. Недавно мне довелось увидеть, как очень пьяную, шатавшуюся и выкрикивавшую что-то бессвязное женщину средних лет схватили трое солдат из испанского патруля.

Они начали с того, что обрушили на неё удары деревянных частей своих гром-палок, а когда несчастная лишилась сознания, взялись за мечи, но вовсе не с тем, чтобы убить женщину одним ударом. Нет, они нанесли ей множество порезов и бросили, так что, очнувшись (если, конечно, ей вообще суждено было очнуться), бедняга должна была осознать, что умирает от потери крови.

— Кстати о пульке, — сказал я, чтобы сменить тему, — этот напиток делается из метля, по-вашему — магуэя. Я почему вспомнил, куатль Алонсо, — мне довелось слышать, как ты называл магуэй кактусом. А это не так. Колючки у магуэя действительно как у кактуса, однако любой кактус имеет ещё и внутреннюю древесную основу, а метль — только мякоть. Так что это скорее трава, а не кактус.

— Спасибо, куатль Хуан. Я буду иметь это в виду. Итак, давай продолжим нашу работу.

Я по-прежнему ночевал и кормился в странноприимном доме Сан-Хосе, а свободное время проводил по большей части на городских рынках, выспрашивая торговцев и покупателей, не знают ли они людей по имени Нецтлин и Ситлали родом из Тепица. Пока мои поиски оставались безуспешными, однако время, проведённое мною как в городе, так и в приюте, не было потрачено зря.

Толкаясь среди горожан на рынке, я осваивал местный разговорный язык, обогащая словарный запас и таким образом приближая свой устаревший науатль к говору современного Мехико. Кроме того, я старался расширить круг знакомств за счёт чужеземцев, почтека, владельцев караванов, доставлявших издалека с юга различные товары, и мускулистых носильщиков тамемиме, на чьих крепких спинах переносились эти товары. С их помощью мне удалось познакомиться с несколькими южными наречиями: языком миштеков, именовавших себя народом Земли; сапотеков, звавшихся народом Туч; и даже в некоторой степени с языками, на которых говорят в землях чиапа и в Куаутемалане.

Ну а в странноприимном доме я, как уже упоминалось, проводил ночи в обществе выходцев с севера. Чичимеки в большинстве своём говорили на таком же, как я, устаревшем, но понятном науатль, но вот, общаясь с отоми, пуремпеча и так называемыми быстроногими, я приобретал полезные навыки разговора на их языках — отомитском, поре и рарамури.

Прежде, у себя на родине, мне почти не доводилось сталкиваться с представителями иных племён, так что я и не догадывался, что обладаю изрядными способностями к изучению иноземных языков. Однако теперь эти способности стали очевидными: похоже, я унаследовал их от отца, который, в свою очередь, приобрёл и развил эту склонность во время странствий по Сему Миру. Должен, однако, заметить, что языки наших народов, при всех их различиях и при том, что некоторые, как я полагаю, довольно трудны для произношения, вс` же не настолько отличаются один от другого, как все они от испанского. Соответственно, любое из местных наречий давалось мне легче и требовало гораздо меньше времени на освоение, чем говор белых людей.

Помимо знакомства с северными языками в странноприимном доме у меня имелась ещё и возможность вести по ночам беседы с коренным жителем города Почотлем. Правда, бывший золотых дел мастер, похоже, вознамерился провести остаток дней, пользуясь щедротами братьев Сан-Хосе, а часть наших разговоров сводилась к тому, что я, подавляя зевки, выслушивал его жалобы на не ценящих искусство испанцев да сетования по поводу горестного удела-тонали, определённого ему богами. Но порой я весь превращался во внимание, ибо Почотль знал и мог рассказать немало по-настоящему интересного.

Например, Почотль первым поведал мне о чинах и званиях завоевателей и о самом порядке управления провинцией Новая Испания.

— Вообще-то, — сказал он, — самым главным у испанцев является некий человек по имени Карлос, живущий где-то за морем, в краю, именуемом ими Старым Светом. Сами они этого Карлоса называют по-разному — то «королём», то «императором», а то, имея в виду его же, почему-то говорят «двор» или «корона». Но, как его ни назови, ясно, что это высший правитель вроде Чтимого Глашатая, который раньше управлял нами, мешикатль. Много лет тому назад этот король посадил на корабли множество воинов и послал их в плавание, чтобы они завоевали и заселили большой остров, называемый Куба. Он находится в Восточном море, где-то за горизонтом.

— Я слышал об этом острове, — сказал я. — Теперь его населяют ублюдки разных цветов кожи.

— Что? — Мой собеседник недоумённо заморгал.

— Не обращай внимания. Продолжай, пожалуйста, куатль Почотль.

— Именно оттуда, с Кубы, лет примерно двенадцать или тринадцать назад к нам и явился, с намерением завоевать наши земли, посланец этого Карлоса, капитан-генерал Кортес. Кортес, естественно, ожидал, что король сделает его правителем и владыкой всех покорённых им земель. Нынче, однако, ни для кого не секрет, что такого рода честолюбивые замыслы породили зависть и неприязнь как у множества сановников в Испании, так и у некоторых из его собственных командиров. Эти люди сделали всё для того, чтобы король ограничил аппетиты завоевателя. Так что теперь Кортес обладает лишь пышным, но пустым титулом маркиза дель Валье, то есть Долины. Имеется в виду эта самая долина Мешико, где мы и находимся. Однако реальная власть принадлежит не ему, а нескольким людям, составляющим так называемую Аудиенцию. Насколько я понимаю, это что-то вроде Изрекающего Совета, какой был у нас при старых правителях. Возмущённый таким решением, Кортес удалился на юг, в своё имение Куаунауак...

— Насколько понимаю, — прервал я рассказчика, — это место уже не называется Куаунауак. — Испанцы именуют его иначе.

— Ну, в общем, и да и нет. Наше название Куаунауак, Окружённый Лесом, испанцы произносят как «Куэрнавака», что просто нелепо. На их языке это означает «Рог Коровы». Короче говоря, теперь Кортес сидит в своём имении и, обиженный на всех, просто раздувается от злости. Правда, я лично не понимаю, чего ему не хватает. Огромные стада овец, плантации сахарного тростника и дань, которую Кортес собирает со множества племён, делают его самым богатым человеком в Новой Испании. А может быть, и во всех испанских владениях.

— Вообще-то, — сказала, — мне нет дела до того, посредством каких интриг и козней белые люди разбираются между собой, да и нажитые ими богатства меня не очень интересуют. Расскажи лучше, да поподробнее, как они управляют нами.

— Среди наших соотечественников немало людей, которые вовсе не находят эту новую власть слишком уж жестокой и обременительной. Речь прежде всего идёт о тех, кто и в прежние времена относился к низшим слоям общества. Я имею в виду земледельцев, подёнщиков и им подобных. Они как работали, так и работают, и им настолько редко удаётся поднять глаза, дабы передохнуть, что иные, наверное, так и не заметили, что у господ сменился цвет кожи. Однако изменилась вся система управления. Теперь она не такая, как при юй-тлатоани.

И Почотль весьма подробно ознакомил меня с тем, каким образом осуществляется управление нашими землями. Высшим органом власти Новой Испании является Аудиенция, однако король Карлос нередко посылает за море своего представителя, так называемого визитадора. Этот сановник проверяет, хорошо ли ведёт дела Аудиенция, и по возвращении в Старую Испанию представляет доклад Совету по делам Индий. На этот Совет возложена забота о соблюдении прав всех, не только белых жителей провинции, а посему он наделён полномочиями вносить поправки или даже отменять действие любых законов, принятых Аудиенцией.

— Правда, — добавил Почотль, изложив всё это, — по моему разумению, этот Совет существует не для защиты чьих-то там прав, а лишь затем, чтобы следить за неукоснительным взиманием квинты.

— А что это такое?

— Квинта — это пятая часть доходов, отчисляемая в пользу короля. Что бы ни извлекли испанцы из нашей земли, что бы они тут ни добыли — будь то золото, серебро, сахар, какао-бобы, да что угодно, — одна пятая часть, прежде чем остальные смогут поделить добычу между собой, откладывается в сторону, ибо должна поступить в казну короля.

Законы и правила, принимаемые здесь, в городе Мехико, Аудиенцией, претворяются в жизнь официально назначенными испанскими чиновниками, имеющими резиденции в крупнейших городах Новой Испании и именуемыми коррехидорами, — продолжал Почотль, — а те осуществляют свою власть через энкомендеро, проживающих в провинциях и управляющих местным населением в соответствии с этими законами и указами.

Эти энкомендеро, разумеется, по большей части испанцы, но не только. Есть среди них и уцелевшие потомки нашей высшей знати. Скажем, сын и две дочери Мотекусомы получили в управление такие энкомьенды. Или, например, принц Чёрный Цветок, сын покойного великого и искренне оплакиваемого Чтимого Глашатая Тескоко Несауальпилли. Он, как известно, сражался на стороне завоевателей, принял их веру и теперь под именем Эрнандо Чёрный Цветок является богатым энкомендеро.

— Энкомендеро, энкомьенда, — повторил я новые для себя слова. Не совсем понятно. Растолкуй, что всё это значит.

— Энкомендеро — это тот, кто получает в управление энкомьенду. А энкомьенда — это территория, большая или малая, в пределах которой энкомендеро является полновластным владыкой. Все находящиеся на этой территории большие города или малые поселения платят ему дань деньгами, товарами или плодами своих трудов, все жители повинуются его власти, работают на его полях, пасут его скот, охотятся или ловят рыбу для его стола. Даже посылают ему на потребу своих жён и дочерей. Или, я думаю, сыновей, если энкомендеро не мужчина, а сладострастная женщина. Короче говоря, энкомендеро принадлежит всё, находящееся на земле энкомьенды, кроме самой земли.

— Конечно, — отозвался я. — Как кто-то может владеть землёй? Вот ерунда! Быть собственником какой-то части Сего Мира? Это просто в голове не укладывается.

— Это у тебя не укладывается, — заметил Почотль, предостерегающе подняв руку, — а испанцы считают иначе. Некоторым из них жалуют владения, именуемые «эстансия», которые включают в себя и землю. И, представь себе, эта земля даже передаётся по наследству, из поколения в поколение. Например, маркизу Кортесу принадлежат не только все доходы с Куаунауака, но и земля, на которой этот край расположен. А его бывшая наложница Малинцин, предательница своего народа, ныне почтительно именуемая вдовствующей сеньорой де Харамильо, владеет огромным островом посреди реки.

— Это полнейший вздор! — возмутился я. — Ни один человек не может владеть даже самой малой частицей мира. Мир создан и управляется богами, и человек помещён сюда тоже ими. В прошлые времена боги уже не раз очищали Сей Мир от людей. Он принадлежит только им.

— Хорошо бы боги снова очистили Сей Мир от людей, — произнёс Почотль со вздохом. — Я хочу сказать, от белых людей.

— Что ж, теперь мне понятно, что представляет собой энкомьенда, — продолжил я. — По правде сказать, наши правители управляли точно так же — собирали дань, посылали людей на работы. Уж не знаю, требовали ли они, чтобы те, кто находится в их власти, ещё и ублажали их на ложе, но, думаю, при желании вполне могли делать и это. Так что меня не удивляет, почему многие, как ты говоришь, не видят особой разницы между прежними и новыми господами.

— Я говорил о простонародье, — напомнил Почотль. — О тех, кого испанцы называют индейской чернью. О неотёсанных деревенских мужланах, о не владеющем никаким мастерством городском отребье, наконец, о жрецах наших старых богов. Обо всех тех неумехах, которых легко заменить. Но я принадлежу к классу, который называется «светлые индейцы», то есть к просвещённым людям, знающим себе цену. И, клянусь богом войны Уицилопочтли, уж я-то эту разницу понимаю. Как и всякий другой художник, ремесленник, писец и...

— Да-да, — оборвал я своего приятеля, ибо уже столько раз слышал его сетования, что теперь вполне мог воспроизвести их не хуже его самого. — А как насчёт этого города, Почотль? Ведь Мехико, должно быть, представляет самую большую и самую богатую энкомьенду из всех? Кому пожалована она? Может быть, епископу Сумарраге?

— Нет. Хотя порой и создаётся впечатление, что Сумаррага здесь самый главный, однако на самом деле Теночтитлан, — прости, город Мехико, — это энкомьенда Короны. Самого короля. Карлоса. Так что из всего, что производится или продаётся в этом городе, от рабов до сандалий, королю принадлежит не одна пятая часть, а все. Каждый медный мараведи полученной здесь прибыли он присваивает себе. Не говоря уж о том, что этот Карлос полностью прибрал к рукам золото и серебро, с которыми я работал всю свою жизнь, чтобы...

— Да-да, — нетерпеливо повторил я, — ты это уже говорил.

— Кроме того, — продолжил Почотль, — каждому горожанину, чем бы он ни зарабатывал себе на жизнь, могут приказать бросить это занятие и превратиться в землекопа, каменщика, носильщика или плотника на работах по украшению столицы Новой Испании. Обрати внимание, большинство зданий, где размещаются представители Короны, уже завершены. Наверное, поэтому епископу Сумарраге до сих пор ещё не удалось закончить строительство нового кафедрального собора. Правда, я думаю, что сейчас он выжимает из своих работников все соки, ещё пуще, чем зодчие короля.

— Ясно... — задумчиво пробормотал я, — как это видится мне, выступление против испанцев желательно начать с бунта черни. Нужно расшевелить простой народ, пробудить в нём желание свергнуть своих угнетателей, хозяев эстансий и энкомьенд. И тогда мы, люди из высших сословий, возглавим это движение. Котёл должен начать закипать не сверху, а, как это и происходит с котлом, снизу. С самого дна.

— Аййа, Тенамакстли! — Почотль раздражённо схватился за волосы. — Снова ты за своё, опять стучишь в тот же самый барабан из плохо натянутой кожи? Я-то думал, что теперь, когда ты в такой чести у христианских жрецов, ты выбросишь эту вздорную мысль о восстании из головы.

— Возможность сблизиться с испанцами меня действительно радует, — признался я, — ибо это позволяет мне видеть, слышать и узнавать о них гораздо больше. Но от своего замысла я не отказался. Да, пока мой барабан слаб, но со временем я натяну кожу на нём так, что он зазвучит, подобно раскатам грома. Так, что оглушит всех своим призывом восстать против иноземцев!

8

Через некоторое время я уже овладел испанским языком довольно сносно и, хотя всё ещё слишком робел, чтобы говорить на нём за пределами классной комнаты нотариуса Алонсо, мне уже не составляло труда понимать большую часть того, что я слышу. Алонсо, будучи в курсе моих успехов, очевидно, предупредил всех клириков собора, где мы с ним работали, и других испанцев, регулярно являвшихся туда по делам службы, чтобы они в моём присутствии не позволяли себе разговоров, не предназначавшихся для ушей индейца. Я не мог не заметить, что всякий раз, когда двое или более испанцев начинали беседовать в моём присутствии, они в какой-то момент вдруг косились на меня и уходили в другое место. Однако, разгуливая по городу, где меня никто не знал, я мог подслушивать белых без зазрения совести. И однажды на рынке возле лотка с овощами услышал следующую беседу.

— Сказать тебе, кто он есть на самом деле? Да просто ещё один распроклятый поп, лезущий не в своё дело, — заявил один испанец, являвшийся, судя по дорогому платью, влиятельной персоной. — Льёт притворные слёзы, делая вид, будто сочувствует несчастным индейцам, с которыми жестоко обращаются. А на деле хочет установить правила, выгодные ему самому.

— Верно, — подхватил другой, в столь же богатом наряде. — Сан епископа не мешает ему быть столь же коварным, изворотливым и лицемерным, как и вся поповская свора. Он вроде бы соглашается с тем, что коль скоро мы принесли в эти земли бесценный дар Слова Господня и благодаря нам прозябавшие в язычестве дикари обрели возможность спасти свои доселе обречённые на погибель душонки, то, стало быть, индейцы обязаны испанцам послушанием и усердием. На деле же призывает нас к тому, чтобы мы не принуждали индейцев к тяжёлой работе, меньше их били и лучше кормили.

— Оно конечно, — вздохнул его собеседник, — если обращаться с ними слишком сурово, эти проклятые туземцы передохнут, как умерли многие во время Конкисты и последовавшей за ней чумы, ещё до того, как мы обратили их в Святую Христову Веру. Но тогда нечего уверять, будто он заботится не об их бренных жизнях, а о спасении их душ.

— Точно, — согласился первый испанец. — Представь себе, что мы разбалуем этих скотов, откормим их, дадим им разлениться, особо не утруждая работой, а потом он возьмёт, да и заберёт их себе, чтобы они строили по всей этой проклятой стране церкви, монастыри и часовни. И поставит всё это себе в заслугу. При этом сам Сурриаго не колеблясь сожжёт любого индейца, который не угодит лично ему.

Некоторое время парочка продолжала беседовать в том же духе, и должен сказать, что я выслушал разговор не без удовольствия. Именно епископ Сумаррага приговорил моего отца к ужасной смерти. Правда, они выговаривали имя епископа как «Сурриаго», но моих познаний в испанском хватило, чтобы понять: это была не ошибка в произношении, а насмешка. Ведь слово «сурриаго» обозначало не что иное, как «плеть» или «кнут». Почотль рассказал мне о том, как маркиз Кортес был предан собственными командирами. Теперь же мне довелось услышать, как христиане злословят по адресу высшего из своих священников. Но, если и солдаты, и сановники позволяют себе поносить вышестоящих, стало быть, испанцы вовсе не так уж едины, а их сплочённость и готовность дать отпор любому посягательству на власть конкистадоров может дать трещину. Тот открывший мне глаза случай я счёл весьма показательным, полезным и заслуживающим того, чтобы запомнить всё услышанное.

В тот же самый день, на том же самом рынке я наконец нашёл тех самых разведчиков из Тепица, которых так долго искал. Возле киоска, увешанного плетёными тростниковыми корзинами, я уже невесть в который раз поинтересовался у продавца, не знает ли он что-нибудь об уроженце Тепица по имени Нецтлин или его жене по имени...

— Ну я Нецтлин, — отозвался тот, глядя на меня с некоторым удивлением и не без опаски. — Мою жену зовут Ситлали.

— Аййо, наконец-то! — воскликнула. — Какое удовольствие снова услышать старый добрый говор ацтеков! Меня зовут Тенамакстли, и я родом из Ацтлана.

— Тогда добро пожаловать, бывший сосед! — с воодушевлением отозвался продавец. — И впрямь приятно услышать науатль, слова в котором произносятся на старый лад, а не здешним, городским манером. Мы с Ситлали живём тут уже почти два года, и ты первый, чей голос напомнил мне о далёкой родине.

— И весьма возможно, что другого вы не услышите ещё очень долго. Мой дядя запретил жителям Ацтлана и соседних поселений знаться с испанцами.

— Твой дядя? Запретил? — с недоумением переспросил Нецтлин.

— Мой дядя Миксцин, юй-текутли Ацтлана.

— Аййо, сам юй-текутли. Я знал, что у него есть дети, но, прошу прощения, понятия не имел о том, что ты его племянник. Но если сам Миксцин запрещает водиться с испанцами, то что же тогда тут делаешь ты?

— Было бы предпочтительнее поговорить об этом с глазу на глаз, куатль Нецтлин, — ответил я, оглядевшись по сторонам.

— Ага, — сказал он и моргнул. — Ещё один тайный лазутчик, а? Что ж, куатль Тенамакстли, тогда позволь мне пригласить тебя в наше скромное жилище. Ты только подожди, пока я соберу свой товар. День заканчивается, так что вряд ли я потеряю многих покупателей.

Я помог Нецтлину сложить корзинки одна в другую, а затем и отнести домой, отметив, что, сложенные вместе, они, пожалуй, слишком тяжелы, чтобы таскать их на рынок в одиночку. Он повёл меня боковыми улочками из Траза, квартала белых людей, на юго-восток, к скопищу туземных жилищ, именовавшемуся Сан-Пабло Цокуипан. По дороге Нецтлин рассказывал мне, что, после того как они с женой решили поселиться в городе Мехико, он тут же нанялся на работу по починке акведуков, по которым в город поступает свежая пресная вода. Работа была тяжёлой, а платили за неё так мало, что хватало лишь на покупку маиса. Некоторое время они жили на одной только жиденькой каше атоли, которую готовила из этого зерна Ситлали. Но потом, когда Нецтлину удалось показать тепицкуи своего баррио, что они с женой владеют полезным ремеслом, позволяющим лучше зарабатывать на жизнь, им было позволено завести свою торговлю.

— Тепицкуи, — повторил я. — Слово вроде бы наше, а не испанское, но никогда раньше мне его слышать не доводилось. А баррио, если я правильно понимаю, это часть общины, группа людей, живущих по соседству. Я прав?

— Да, так оно и есть. А тепицкуи — это глава баррио. Он один из нас, чиновник-мешикатль. Разумеется, над ним стоит более высокий чиновник — испанский алькальд, управляющий общиной. Ему подчиняются несколько тепицкуи и все их люди.

В общем, дело было так. Нецтлин и его жена продемонстрировали своему тепицкуи, сколь искусны и умелы они в плетении корзин. Тепицкуи доложил о них испанскому алькальду, тот — своему начальнику коррехидору, а этот, последний, губернатору королевской энкомьенды, включавшей в себя, как я знал, все районы и кварталы города Мехико, вместе со всеми их жителями. Губернатор поднял этот вопрос на очередном заседании Аудиенции, та приняла постановление, и оно, пройдя всю эту сложную цепочку обратно, вернулось к Нецтлину в качестве разрешения торговать на рынке. Где я его сегодня и застал.

— Ну и ну, — заметил я, — просто в голове не укладывается, что для продажи изделий собственных рук человеку может потребоваться столько всевозможных разрешений и дозволений, я уж не говорю о пустой трате времени.

Нецтлин, насколько позволяла его ноша, пожал плечами.

— Как мне известно, всякого рода волокиты в таких делах хватало и в ту пору, когда городом правил Мотекусома. Так или иначе, это разрешение освобождает нас от принудительных общественных работ, к которым белые норовят привлечь каждого, не имеющего определённого занятия.

— А почему ты решил заняться именно плетением корзин? — спросил я.

— Как почему? Именно этим мы с Ситлали занимались дома, в Тепице. Камыши и тростник, которые мы собирали в солоноватых болотах на севере, не слишком отличаются от тех, что растут здесь, по краям озера. По правде говоря, вдоль здешнего побережья, кроме болотной травы, ничего и не растёт, хотя мне рассказывали, что когда-то здесь была плодородная зелёная долина.

— Вот-вот, — кивнул я, — а нынче всё провоняло тиной и плесенью.

— По ночам, — продолжил Нецтлин, — я без устали брожу в грязи, собирая тростник, а днём торгую на рынке. Ситлали, в то время как я продаю готовые изделия, плетёт из собранного мной тростника новые корзины, так что товар у нас не кончается. Расходятся наши корзины хорошо, потому что они плотнее местных и более красивого плетения. Особенно охотно их приобретают для испанских домохозяев.

Последние слова вызвали у меня особый интерес.

— О, так, стало быть, вы имеете дело с испанцами! Наверное, и их язык выучили?

— Разве что самую малость, — ответил Нецтлин без особого сожаления. — Я имею дело не с самими испанцами, а с их слугами. Поварами и поварятами, прачками и садовниками. Все они из нашего народа, так что мне нет никакой надобности в попугайском языке чужеземцев.

Мне, однако, подумалось, что завести дружбу с домашней прислугой было бы для моих целей, пожалуй, даже полезнее, чем познакомиться с кем-нибудь из господ.

— Да и вообще, — продолжил Нецтлин. — Мы с Ситлали зарабатываем гораздо больше, чем большинство соседей по нашему баррио. Едим мясо или рыбу самое меньшее два раза в месяц, а однажды даже отведали диковинный и очень дорогой заморский фрукт, который испанцы называют лимоном.

— И это предел твоих мечтаний, куатль Нецтлин? — спросил я. — Плести корзины и продавать их на рынке?

— Но я всю жизнь только этим и занимался, — отозвался корзинщик с искренним удивлением. — Чего мне ещё желать?

— А что бы ты сказал, предложи тебе кто-нибудь путь к воинской славе. Если бы тебя призвали на войну ради избавления Сего Мира от белый людей?

— Аууа, куатль Тенамакстли! Белые покупают у меня корзины. Благодаря им я имею заработок и пропитание. Да и вообще: чтобы избавиться от испанцев, мне только и нужно, что покинуть этот город и вернуться в Тепиц. Там нет никаких испанцев, но и заработки совсем другие. Кроме того, у меня нет военного опыта, и я плохо представляю себе, что такое слава и какой в ней прок.

Да уж, стало очевидно, что в качестве воина мне Нецтлина не заполучить, но зато он вполне пригодится хотя бы для того, чтобы свести меня со слугами из какого-нибудь испанского дома. Должен с прискорбием заметить, что Нецтлин оказался не последним потенциальным воином, отказавшимся участвовать в моей кампании на том основании, что ему не обойтись без белых людей, ибо те дают ему пропитание. Каждый из этих несостоявшихся бойцов вполне мог бы (если бы знал) привести мне старую испанскую поговорку: «Лишь безумный калека станет ломать собственный костыль».

Нецтлин привёл меня в баррио Сан-Пабло Цокуипан, находившийся отнюдь не на самой убогой и запущенной городской окраине. Там мой земляк не без гордости сообщил, что они с Ситлали, как и большинство их соседей, своими руками построили собственный дом из высушенных на солнце глинобитных брикетов, которые испанцы называют сырцом. С не меньшей гордостью Нецтлин показал находившуюся в конце улицы глинобитную парилку, возведённую общими усилиями соседской общины. Через прикрывавшую вход занавеску мы вошли в его маленький, всего из двух комнат, домишко, и Нецтлин представил меня своей жене. Ситлали была примерно его ровесницей, — я прикинул, что обоим примерно лет по тридцать, — женщиной приятной наружности и весёлого нрава. К тому же я скоро понял, что жена умна в той же степени, в какой муж туповат. Когда мы вошли, Ситлали деловито работала над только что начатой корзиной, хотя находилась на такой стадии беременности, что ей во время работы приходилось сидеть на корточках, раздвинув ноги вокруг живота.

Когда я, как мне кажется, достаточно тактично, поинтересовался, можно ли в её деликатном положении заниматься физическим трудом, хозяйка рассмеялась и без тени смущения ответила:

— Вообще-то мой живот скорее помощь, чем помеха. Я могу использовать его как форму — шаблон — для корзины любого размера — от маленькой и мелкой до объёмной и вместительной.

— Как у тебя с жильём, Тенамакстли? — поинтересовался Нецтлин. — Где ты остановился?

— Я живу в христианском благотворительном приюте Сан-Хосе. Может быть, вы о нём слышали?

— Не только слышали, — ответил он, — но и сами, по прибытии сюда, провели несколько ночей под его кровом. Но для нас с Ситлали оказалось невыносимым разлучаться на каждую ночь.

«Может быть, воин Нецтлин и никудышный, — подумалось мне, — но муж, очевидно, преданный».

— Куатль Тенамакстли, — обратилась к мне Ситлали, — почему бы тебе не пожить здесь у нас, пока ты не сможешь позволить себе обзавестись собственным жилищем?

— Это удивительно любезное и великодушное предложение. Но если для вас было столь тягостно разлучаться на ночь в приюте, не будет ли присутствие постороннего тяготить вас ещё больше? Тем паче что у вас очень скоро появится ещё один маленький жилец.

Она тепло улыбнулась:

— Мы все чужие в этом городе, и ты окажешься в нашем доме чужаком не в большей степени, чем этот малыш, которого мы ждём.

— Ты очень любезна, Ситлали, — повторил я. — Но я не уверен, что мне сейчас стоит перебираться в другое место. У меня есть работа, которая оплачивается, по крайней мере, лучше, чем труд подёнщика. Но, главное, я изучаю испанский язык в коллегиуме, который находится совсем рядом с приютом. Так что мне удобнее всего жить там.

— Изучаешь язык белых людей? — переспросил Нецтлин. — Так ты явился в этот город для этого?

— Отчасти. Я хочу узнать их язык, обычаи, выведать об испанцах всё, что только возможно. Это нужно мне для того, чтобы поднять восстание и изгнать их из всех земель Сего Мира.

— Аййо... — тихонько выдохнула Ситлали, глядя на меня то ли с благоговейным страхом, то ли с восхищением. Хотя не исключено, что и с подозрением, что они с мужем привечают безумца.

— По дороге ты спрашивал меня насчёт войны и славы, — промолвил Нецтлин. — Надеюсь теперь, — он указал на чрево жены, — ты видишь, почему я не рвусь ни к тому ни к другому? Куда я отправлюсь, когда у меня вот-вот появится первенец?

— Первенец, — рассмеялась Ситлали. — Он мечтает о сыне. А мне всё равно — сын это или дочь, главное, чтобы дитя было крепким и здоровым.

— У нас родится мальчик, — заявил Нецтлин. — Я настаиваю на этом.

— И, уж конечно, ты прав, — сказал я, — в такую пору тебе не до приключений. Правда, мне хотелось бы попросить тебя о другом одолжении, вполне мирном. Если твои соседи не станут возражать, можно мне будет иногда пользоваться местной парной?

— Ну конечно. Я знаю, что в странноприимном доме нет даже умывальни. Как ты вообще ухитряешься поддерживать сносную чистоту?

— Я обливаюсь из ведра. А потом стираю в нём свою одежду. Братья не возражают против того, что я грею воду над их огнём. Но с тех пор, как я покинул Ацтлан, по-настоящему попариться мне не удалось ни разу. Боюсь, что от меня воняет, как от белого человека.

— Нет-нет, — заверили они меня оба, а Нецтлин сказал: — Даже дикий цакачичимек, только что явившийся из пустыни, пахнет не так гадко, как белый человек. Вот что, Тенамакстли, пойдём прямо сейчас в парилку. А после мытья выпьем октли и выкурим парочку покуитль.

— А когда придёшь в следующий раз, — добавила Ситлали, — приноси всю свою сменную одежду. Я тебе постираю.

Таким образом, навещая этих милых людей (и не упуская случая побывать в их парилке), я стал проводить в их обществе столько же времени, сколько и в беседах с Почотлем. Ну и, разумеется, я по-прежнему постоянно встречался с Алонсо: и каждое утро на занятиях в коллегиуме, и каждый день после обеда в его рабочем кабинете в помещении собора. Нередко мы прерывали свою работу по разбору старинных изображений, чтобы посидеть, покурить и потолковать о чём-нибудь постороннем. Эти беседы особо способствовали моему совершенствованию в испанском, ибо частенько нам приходилось употреблять слова, которых на науатль просто не было.

— Хуан Британико, — сказал мне однажды Алонсо, — ты знаком с монсеньором Суаресом Бегегой, архидьяконом этого собора?

— Знаком? Нет. Я лишь видел его издали.

— Он, очевидно, тоже видел тебя. Ты знаешь, как архидьякон, он управляет здешними делами, надзирая затем, чтобы всё происходящее в соборе неукоснительно соответствовало правилам, обычаям и установлениям. Так вот, он попросил меня передать тебе предписание.

— Предписание? Для меня? От такого важного лица?

— Да. Он хочет, чтобы ты начал носить штаны.

Я заморгал в полном недоумении.

— Благородный монсеньор Суарес Бегега снизошёл до того, чтобы проявить интерес к моим голым лодыжкам? Но я одет точно так же, как и все мешикатль, которые здесь работают. Так всегда одевались наши мужчины.

— В том-то и дело, — сказал Алонсо. — Остальные работники — это слуги, строители, в лучшем случае — ремесленники. Для их деятельности ваши накидки и набедренные повязки вполне подходят. Твоя же работа даёт тебе право одеваться как белому человеку, как испанцу, — обязывает тебя к этому, по словам монсеньора.

— Если ему угодно, — последовал мой резкий ответ, — я могу вырядиться в отделанный мехом дублет, плотно облегающие штаны, нахлобучить шляпу с перьями, обвешаться цепочками и побрякушками, натянуть ботфорты и попытаться выдать себя за щёголя из испанских мавров.

Алонсо подавил улыбку.

— Нет, никаких мехов, перьев и побрякушек от тебя не требуется. Обычная рубаха, штаны и сапоги: этого будет вполне достаточно. И носить такую одежду тебе нужно будет только здесь и в коллегиуме. Сделай это для меня, куатль Хуан, чтобы архидьякон не изводил меня замечаниями из-за твоего вида.

Я проворчал, что попытка выдать себя за высокомерного бледнолицего испанца столь же нелепа и безвкусна, как желание прикинуться мавром, но наконец сдался:

— Только ради тебя, куатль Алонсо.

— Высокомерный бледнолицый испанец благодарит тебя.

— Я прошу прощения, — сказал я. — Лично ты, безусловно, не таков. Но позволь мне задать вопрос: ты постоянно говоришь о белых испанцах. Значит ли это, что в других местах есть не белые испанцы. А может, существуют и другие белые люди, которые не являются испанцами?

— Будь уверен, Хуан Британико, что все испанцы белые. За исключением, может быть, испанских евреев, которых обратили в христианство. Вот у них кожа цвета оливкового масла. Ну а что касается других белых людей, то да, действительно, их кроме испанцев существует великое множество: это представители всех народов Европы.

— Европы? А что это?

— Это большой, просторный континент, где расположено множество стран — и Испания лишь одна из них. Вспомни, каким раньше был ваш Сей Мир? Огромная территория, населённая множеством племён. Однако все исконные народы Европы белые.

— Значит, они равны по достоинству между собой — и равны вам, испанцам? Они все христиане? И все они, стало быть, выше людей с другим цветом кожи?

Нотариус почесал голову утиным пером, которым писал.

— Ох, Хуан Британико, ты задаёшь вопросы, способные озадачить даже философов. Но я постараюсь тебе ответить. Все белые превосходят всех не белых, да, это несомненно. Так говорит нам Библия. Это всё из-за разницы между Симом, Хамом и Иафетом.

— А кто они такие?

— Сыновья Ноя. Твой наставник, падре Диего, может растолковать тебе это лучше, чем я. Что же касается вопроса о том, все ли европейцы равны между собой, то...

Он рассмеялся, отчасти собственным мыслям.

— Каждая страна — включая и нашу любимую Испанию — предпочитает считать себя выше всякой другой. И каждый народ придерживается того же мнения. Не сомневаюсь, что и вы, ацтеки, мните себя выше прочих туземцев Новой Испании.

— Это верно, — согласился я. — Во всяком случае, так было раньше. Но теперь, когда нас уравняли с прочими племенами в качестве «индейцев», мы, возможно, поймём, что у нас гораздо больше общего, чем казалось прежде.

— Что касается твоего другого вопроса — да, все в Европе христиане — не считая некоторых еретиков и евреев там и сям, а также турок на Балканах. Как ни печально, но в последние годы даже среди христиан возникли разногласия и раздоры. Некоторые страны — Англия, Германия и другие — выступали против верховенства Святой Церкви.

Поражённый услышанным (мне трудно было и помыслить, что такое возможно), я спросил:

— Они перестали почитать четырёх членов Святой Троицы?

Очевидно, Алонсо был занят своими мыслями, ибо, явно не расслышав слово «четырёх», хмуро ответил:

— Нет-нет, все христиане по-прежнему верят в Троицу. Но в наше время некоторые из них отказываются почитать Папу.

— Папу? — изумлённым эхом отозвался я. При этом я подумал, хотя и не сказал вслух, что пятая сущность для почитания — это уж слишком! Что за причудливая арифметика — троица из пятерых? — А кто это?

— Папа Климент Седьмой, — пояснил Алонсо. — Епископ Рима. Преемник святого Симона Петра. Наместник Иисуса Христа на земле. Глава всей Римской католической церкви. Воплощение высшей и непогрешимой власти.

— Значит, это не очередной святой или дух святой? Он живой человек?

— Конечно, живой человек. Священник. Человек, как ты или я, только старше. И гораздо более святой, ибо он носит туфли рыбака.

— Туфли? — непонимающе переспросил я. — Рыбака?

В Ацтлане я знавал немало рыбаков. Никто из них не носил туфли и ни в малейшей степени не был святым.

Алонсо раздражённо вздохнул.

— Святой Пётр, прежде чем стать самым выдающимся учеником Иисуса Христа, наипервейшим среди апостолов, был рыбаком. Он считается первым Папой Римским. С тех пор сменилось много Пап, но повелось так, что каждый последующий Папа обувает те самые рыбацкие башмаки, таким образом приобретая значимость и власть. Хуан Британико, у меня возникло подозрение, что ты витаешь мыслями в воздухе на занятиях у падре Диего? Так?

— Нет, что ты! — покривил я душой и в своё оправление затараторил: — Я могу прочитать «Символ Веры», и «Отче Наш», и «Аве Мария». И ещё я запомнил ранги церковных священнослужителей: монахини и монахи, сёстры и братья, аббаты и аббатисы, дьяконы, священники, епископы... Э-э-э... А есть кто-нибудь выше нашего епископа Сумарраги?

— Архиепископы, — отрезал Алонсо. — Кардиналы, патриархи. А выше всех Папа. Я настоятельно рекомендую тебе, Хуан Британико, относиться к урокам падре Диего со всем вниманием и усердием. Если ты вообще хочешь конфирмоваться в церкви.

Разумеется, я не стал говорить ему, что не желаю иметь с церковью ничего общего, за исключением того, без чего никак не обойтись для осуществления моих личных планов. Но поскольку планы сии всё ещё пребывали в зачаточном состоянии, я продолжал посещать занятия по основам христианского вероучения. Занятия эти почти целиком сводились к заучиванию молитв и заклинаний вроде «Аве Мария»; причём большая часть их звучала на языке, который даже сами испанцы не пытались притвориться, будто понимают. Когда ученики, по настоянию тете Диего, отправлялись на церковную службу под названием месса, я несколько раз заходил туда вместе с ними и вынес из этих посещений глубокое убеждение, что всё, происходящее там, решительно непонятно ни для кого, кроме, может быть, самих совершающих этот ритуал священников и служек. Нам, туземцам, метисам и тому подобным, полагалось сидеть на задней верхней галерее, но запах немытых тел множества собравшихся вместе испанцев всё равно был нестерпим. Спасали только облака ладана, от которого, однако, кружилась голова.

Откровенно говоря, я и к своей-то собственной религии (не считая удовольствия, доставляемого множеством праздников) никогда не питал особого интереса, так стоит ли удивляться, что чужая вера интересовала меня ничуть не больше. Да и что, интересно, можно думать о религии, представители которой не способны считать в пределах пяти: ведь хотя число предметов её поклонения явно составляло четыре, а то и пять, всё это в совокупности именовалось Святой Троицей.

Несмотря на арифметическую несообразность собственной веры, тете Диего нередко порицал нашу старую религию как перенаселённую богами. Розовое лицо священника заметно побагровело, когда я однажды указал ему, что, в то время как формально христианство признает одного-единственного Господа Бога, на самом деле оно почти в равной степени почитает существа, именуемые святыми, ангелами и архангелами. Они не менее многочисленны, чем наши боги, и некоторые из них отличаются не меньшей злобностью и мстительностью, нежели наши мрачные божества, коих христиане называют демонами. Основное различие, которое я усматриваю между нашей старой религией и новой верой тете Диего, заключается в том, что мы кормили наших богов, тогда как христиане сами едят своих или, во всяком случае, делают вид, будто едят их, во время ритуала, именуемого причастием.

Помнится, я тогда заявил священнику:

— И во многих других отношениях христианство ничем не лучше нашего старого язычества, как вы его называете. Например, тете, мы тоже признавались в наших грехах доброй и всепрощающей богине Тласольтеотль — Пожирательнице Скверны, — которая побуждала нас к покаянию и давала отпущение точно так же, как делают ваши священники. Что же касается чуда непорочного зачатия, то несколько наших божеств появилось на свет точно таким же образом, как и сын Девы Марии. И не только божеств — так появился на свет даже один из смертных правителей Мешико. Речь идёт о Мотекусоме Первом, Мотекусоме Великом. Это был великий Чтимый Глашатай, доводившийся двоюродным дедом тому малозначительному правителю Мотекусоме, которого низложили вы, испанцы. Он был зачат, когда его мать ещё была невинной девушкой...

— Довольно! — воскликнул тете Диего, и вся его лысая голова побагровела. — В чувстве юмора, Хуан Британико, тебе не откажешь, но для одного дня ты насмешничал уже слишком много. Причём шуточки твои граничат с богохульством! С ересью! Выйди из класса и не возвращайся, пока не раскаешься и не исповедуешься в грехах, причём не какой-то там Пожирательнице Скверны, а христианскому исповеднику.

Ничего подобного я так и не сделал, ни тогда, ни потом, но постарался принять сокрушённый и покаянный вид, когда вернулся в класс на следующий день. И я продолжал посещать занятия по причине, которая не имела ничего общего со сравнением религиозных суеверий или с изучением испанских обычаев, необходимым для воплощения в жизнь моих повстанческих замыслов. Теперь я посещал занятия прежде всего для того, чтобы обращать на себя внимание Ребекки Канал луцы.

До сих пор мне не случалось вступать в акт ауилнема ни с белыми, ни с чёрными женщинами. Вполне возможно, что я так и не изведал бы ни тех ни других, однако при помощи Ребекки Каналлуцы я, в известном смысле, получил возможность познакомиться с обеими расами в одном лице.

Согласно классификации Алонсо, Ребекка была мулаткой, то есть в ней смешались мавританская и белая кровь.

Поскольку в Новой Испании пока ещё было очень мало чёрных женщин, чернокожим наверняка являлся отец девочки, а её мать была распутной или же обладавшей извращённым любопытством испанкой. Правда, на мать Ребекка походила мало, но этому удивляться не приходилось: так и кокосовое молоко, вылитое в чашку с чоколатль, ничуть его не осветляет.

По крайней мере, дочка унаследовала от матери симпатичные длинные и волнистые волосы, а не курчавую шерсть чистокровного мавра. Зато во всём остальном — аййа! — это была настоящая мавританка. С плоским носом, широкими ноздрями, чересчур полными, вывернутыми губами и кожей цвета какао-бобов. Кроме того, надо признать, что мавританки созревают в очень раннем возрасте. Ребекке было всего одиннадцать или двенадцать, а ростом она была мала даже для своих лет, однако при этом имела грудь, бёдра и ягодицы взрослой женщины. А вдобавок и взгляды, которые она на меня бросала, были похотливыми взглядами женщины, созревшей для соития.

Откровенно говоря, я никак не мог уразуметь, по какой причине девочке дали столь насмешливое, непристойное и даже унизительное прозвище. В куда большей степени унизительное, чем её христианское имя Ребекка. Среди поучительных коротких историй из Библии, которые время от времени рассказывал тете Диего, был и рассказ о некоей Ребекке — вроде бы, её было легко соблазнить золотыми и серебряными побрякушками. В переводе с испанского Каналлуца означало «Бродяжка» или «Распутница». Если так звали мать Ребекки, то, возможно, это ей и подходило. Но как, скажите на милость, могла мать Ребекки заслужить такое прозвание до того, как разделила ложе с чёрным любовником?!

Так или иначе, эта маленькая коричнево-чёрная Ребекка Каналлуца следила за мной алчным взглядом, а уж когда я явился в коллегиум в рубахе с длинными рукавами, панталонах и сапожках высотой до половины икры, её глаза вспыхнули огнём. Возможно, свою роль тут сыграло и то, что сама Ребекка всегда одевалась на испанский манер и теперь решила, что я сменил наряд в подражание ей. С этого момента она начала буквально следовать за мной по пятам: садилась рядом на скамью в классной комнате, стояла рядом со мной в те тоскливые моменты, когда нам приходилось отбывать мессу. Впрочем, я ничего не имел против. С тех пор как я покинул Ацтлан, мне приходилось довольствоваться лишь ласками уличных женщин, к тому же облик девочки пробуждал во мне своеобразное любопытство. Возможно, того же свойства, какое некогда испытала её мать по отношению к её чёрному отцу. Правда, хотелось бы, чтобы Ребекка была чуть постарше. Тем не менее я отвечал на призывные её взгляды, а потом улыбки, и в конце концов мы завели разговор, причём по-испански Ребекка говорила гораздо лучше меня.

— Это гадкое прозвище, — ответила она на мой вопрос, — мне дали по той причине, что я сирота. Как звали моих родителей, мне узнать не суждено. Меня, как и многих других младенцев, подкинули к дверям монастырского приюта Святой Бригитты, и с тех пор я живу здесь. Сёстры заботятся о сиротах, но получают какое-то извращённое удовольствие, давая нам недостойные имена, как детям позора.

С подобным испанским обычаем я ещё не сталкивался. Разумеется, и среди нас, индейцев, бывали случаи, когда дети, по причине болезни, войны или иного несчастья, лишались одного, а то и обоих родителей. Но слова «сирота» ни в одном из известных мне языков Сего Мира просто не было. По той причине, что ни один ребёнок не оказывался брошенным или отданным на попечение общества. Ребёнок считался драгоценным даром и, оставшись без родителей, тут же принимался в другую семью, хоть бездетную, хоть многодетную.

— Хорошо хоть мне дали приличное первое имя, — продолжила Ребекка. — А вот тот убогий, — она украдкой указала на страшненького мальчонку, — сирота из приюта, получил от монахинь прозвание Нибла Цонцон.

— Аййа! — воскликнул я, отчасти смеясь, отчасти сочувствуя. — Оба его имени означают «Бестолковый, тупой, глупый»!

— Таков он и есть, — заметила Ребекка, обнажив в ухмылке жемчужные зубы. — Ты ведь слышал, как он, когда отвечает урок, заикается, запинается и пыхтит.

— По крайней мере, монахини дают вам, сиротам, образование, — сказал я. — Если, конечно, религиозные наставления можно назвать образованием.

— Для меня это и есть самое настоящее образование, — отвечала Ребекка. — Ведь я для того и учусь, чтобы в будущем самой постричься в монастырь. Надеть покрывало монахини.

— Я думал, что туфли, — растерянно пробормотал я.

— Какие ещё туфли?

— Не обращай внимания. А что это значит — надеть покрывало?

— Это значит, стать Христовой невестой.

— А я думал, Иисус Христос давно умер.

— Ох, Хуан Британико, ты и вправду не очень внимательно слушаешь нашего тете, — промолвила она столь же строгим тоном, как и Алонсо. — Я стану Христовой невестой не в этом смысле. Просто так называют всех монахинь.

— Что ж, это звучит лучше, чем Каналлуца, — согласился я. — А что, этот дурачок Нибла Цонцон тоже сменит имя?

— Вот уж нет! — расхохоталась она. — У него просто ума не хватит, чтобы вступить в какой-нибудь монашеский орден. Разве ты не знаешь, что после занятий в нашем классе тупица Цонцон спускается в подвал, где учится на подмастерье дубильщика. Вот почему от него всё время так скверно пахнет.

— Ладно, — сказал я, — тогда объясни мне, что это значит: быть невестой мёртвого божьего сына?

— Это значит, что, как и всякая невеста, я посвящу себя ему на всю оставшуюся жизнь. Я буду отвергать абсолютно всех смертных мужчин, любые плотские удовольствия, не допуская ни малейшей фривольности. Как только я пройду конфирмацию, приму первое причастие и стану послушницей в обители, моим долгом станет послушание, повиновение и... — она отвела глаза, — целомудрие.

— Но это время ещё не настало, — мягко заметил я.

— Однако настанет очень скоро, — промолвила девочка, не поднимая глаз.

— Ребекка, я почти на десять лет старше тебя.

— Ты красивый, — сказала она, всё ещё потупя очи. — Я хочу быть с тобой, чтобы это осталось в моей памяти на все те годы, когда у меня уже не сможет быть никого, кроме Иисуса Христа.

В этот момент маленькая девочка показалась мне достойной если не любви, то уж по крайней мере сочувствия. Я не мог отказать в столь робкой и нежной просьбе, даже если бы и захотел. А потому мы условились, когда стемнеет, встретиться в укромном месте, где я и одарил Ребекку тем, о чём она мечтала и что ей предстояло помнить всю жизнь.

Замечу, однако, что, несмотря на её полную готовность и наше обоюдное желание, осуществить соитие оказалось не так-то просто. Во-первых, как я и ожидал, испанская одежда, что мужская, что женская, плохо приспособлена для любовных игр. Снимать её трудно, и все эти неловкие движения способны отбить самое пылкое желание. Другое затруднение проистекало из существенной разницы в росте. Я гораздо выше большинства ацтеков и мешикатль (мать говорила, что рост я унаследовал от своего отца Микстли), а Ребекка при вполне развитых женских формах была низенькой, как маленькая девочка. Короче говоря, нам пришлось нелегко. Она просто не могла раздвинуть ноги достаточно широко, чтобы мне удалось ввести в её типили свой тепули — туда входил лишь самый его кончик. После нескольких неудачных попыток, что повлекло за собой взаимное раздражение, мы решили совокупиться на манер кроликов — Ребекка на локтях и коленях, а я покрываю её сверху и сзади. Этот опыт оказался удачнее, хотя и в таком положении её пышные ягодицы являлись своего рода помехой.

Но при всех сложностях этот опыт одарил меня новыми, любопытными познаниями. Хотя в интимных местах кожа Ребекки оказалась ещё более тёмной, стоило чёрным губам её типили раздвинуться, как внутри открылась такая же розовая плоть, как и у любой другой женщины, какую я знал ранее. Ну а поскольку Ребекка была девственницей и при первом соитии появилось небольшое пятнышко крови, кровь эта, как выяснилось, когда мы кончили, была такой же красной, как и у всех остальных. С тех пор я склонен считать, что внутри все люди, независимо от цвета кожи, совершенно одинаковы.

Первый опыт ауилнема привёл Ребекку в такой восторг, что с тех пор мы предавались с ней этому занятию при каждом удобном случае. Я постарался показать ей многое из того, чему научился у опытной ауаниме в Ацтлане и в чём впоследствии совершенствовался с помощью своей двоюродной сестры Амейатль. Последний раз мы насладились друг другом в ночь накануне того самого дня, когда епископ Сумаррага совершил над Ребеккой и несколькими другими сиротами обряд конфирмации.

Сам я на церемонию не пошёл, но всё же мельком увидел Ребекку в церемониальном одеянии. Должен сказать, выглядела она комично: коричнево-чёрная головка и руки резко контрастировали с ослепительной белизны платьем и такими же зубами, поблескивавшими в радостной, но в то же время нервной улыбке.

С того дня я больше никогда не прикасался к Ребекке и даже ни разу не видел её, ибо монахиням было запрещено покидать обитель Святой Бригитты.

9

— ¿A cuántos patos ha matado hoy? — спросил я не без робости.

— ¡Caray, cientos! ó Y a tenazón! — ответил он с гордой ухмылкой. — Unos gansos у cisnes además.

Ну что же, собеседник понял мой вопрос о том, сколько уток он убил в тот день, а я понял его ответ:

— О, сотни! И даже не целясь. А ещё гусей и лебедей.

То был первый случай, когда я решился опробовать своё знание испанского на ком-то кроме учителя и одноклассников. Моим собеседником был молодой испанский солдат, которого командиры отправили добывать на озере птицу. Ко мне он отнёсся вполне дружелюбно. Я говорил по-испански, был одет на испанский манер, и этот малый, скорее всего, посчитал меня одним из одомашненных, принявших христианство и забывших свои обычаи туземных слуг.

— Рог supuesto, no comemos los cisnes, — продолжил он, стараясь выговаривать каждое слово чётко и с расстановкой, чтобы мне было понятно. — Demasiado duro a mancar.

Что означало:

— Конечно, мы не едим лебедей. Они слишком жёсткие, не разжевать.

Я уже не в первый раз приходил на берег озера — понаблюдать за тем, что Почотль называл «необычным, но очень действенным способом», применявшимся испанцами для «сбора урожая» водяной дичи, которая спускалась на озеро каждый вечер. Способ и вправду был необычным, ибо птицу добывали с помощью гром-палок (на самом деле они назывались аркебузами), и очень действенным.

Изрядное количество аркебуз крепили к столбам, вбитым на берегу озера. Ещё одна батарея аркебуз таким же образом привязывалась к кольям, но торчавшим вверх под различными углами и в разных направлениях. Самое удивительное, что обслуживал всё это оружие и управлялся с ним один-единственный солдат.

Он дёргал за шнур, и первая батарея аркебуз залпом стреляла по поверхности озера, где плавали птицы. Часть их гибла, но целые тучи, испуганные, взмывали в воздух. Тогда охотник тянул за второй шнур, и аркебузы, нацеленные выше, сшибали десятки, а то и сотни птиц прямо в полёте.

Потом солдат обходил все свои орудия, проделывая с ними какие-то манипуляции. К тому времени, когда он заканчивал обход, птицы успокаивались, снова опускались на поверхность воды... и всё повторялось снова. Наконец, уже в сумерках, испанец отправлял лодочников собирать битую птицу в акали.

Наблюдал я эту удивительную процедуру уже неоднократно, но вот заговорить с испанцем решился впервые.

— Мы, индейцы, всегда ловили птиц только с помощью сетей, — сказал я молодому солдату. — Ваш способ не в пример действеннее. Но как вы это проделываете?

— Очень просто, — ответил он. — К «котёнку» каждой из аркебуз нижнего уровня крепится шнур, все они привязываются к общей верёвке. Я дёргаю за неё, и все аркебузы разом стреляют. Птицы взлетают, и я проделываю то же самое с аркебузами верхнего ряда.

Это было понятно, хотя меня несколько озадачило использованное солдатом слово, явно означавшее детёныша кошки.

— Ясно, — сказал я. — Но как действует сама аркебуза?

— О! — С нескрываемой гордостью солдат подвёл меня к одному из ружей нижнего ряда, опустился на колени и стал показывать: — Вот эту маленькую штуковину мы называем «котёнком».

Штуковина совершенно не походила на кошку и представляла собой кусочек металла в форме полумесяца, выступавший из нижней части задней половины аркебузы. На него можно было надавливать пальцем или, как делалось в данном случае, верёвкой. При этом, видимо, во избежание случайного нажатия, «котёнок» был помещён внутри металлической скобы.

— А эта штуковина, вот здесь — колесо. Оно приводится во вращение пружиной, которую ты не видишь, потому что она спрятана внутри этого замка.

Колесо и впрямь с виду было самое обычное. Точнее, даже не колесо, а колёсико: маленькое, величиной с испанскую монетку и с зубчатыми краями.

— А что такое пружина? — спросил я.

— Узкий листок металла, скрученный в плотный моток вот таким ключом.

Испанец показал мне ключ, а потом этим самым ключом начертил на земле тугую спираль.

— Вот так выглядит пружина. Она имеется в каждой аркебузе, так же как и ключ.

Он вставил свой ключ в отверстие, которое называл «замком», пару раз повернул (я услышал слабый скрежещущий звук) и сказал:

— Вот, колёсико готово вращаться. Теперь взгляни на штуковину, которую мы называем «кошачьей лапкой».

Это была ещё одна маленькая металлическая деталь, на мой взгляд, более похожая не на кошачью лапку, а на голову птицы, зажавшей в клюве камушек.

— Это пирит, — пояснил солдат, указывая на осколок. Слово не было мне знакомо, но камень я знал: мы называли его «ложным золотом». — Теперь мы отводим «кошачью лапку» назад, — (он так и сделал, с лёгким щелчком), — где её удерживает другая пружинка. Потом я нажимаю на «котёнка», колёсико начинает вращаться, а «кошачья лапка» в тот же самый момент ударяет по нему кусочком пирита. Колёсико высекает из камня фонтан искр. Видишь?

Так и произошло, отчего солдат преисполнился ещё большей гордости.

— Но, — робко заметил я, — твоя гром-палка не извергла ни огня, ни дыма.

Он снисходительно рассмеялся.

— Это потому, что я ещё не зарядил аркебузу и не насыпал пороху на «полку». Смотри.

Солдат достал два больших кожаных кисета и из одного из них высыпал мне на ладонь горстку тёмного порошка.

— Это порох. Я засыпаю определённое его количество в дуло, а следом заталкиваю маленькую тряпицу. Потом из другого мешочка достаю картечь.

Он показал мне маленький, прозрачный, словно сделанный из кишок какого-то животного мешочек, битком набитый мелкими металлическими шариками.

— На войне или при охоте на крупных животных мы, конечно, используем тяжёлые круглые пули, — пояснил испанец. — Но для птиц лучше всего подходит то, что называется картечью или дробью.

С помощью длинного металлического прута он затолкал содержимое мешочка в ствол и продолжил:

— И последнее: я насыпаю щепотку, всего лишь щепотку пороху, на «полку».

«Полка» представляла собой маленький выступ возле замка, на который и должны были упасть искры, высеченные при столкновении колеса с «ложным золотом».

— Заметь, — заключил он, — между «полкой» и той частью ствола, куда засыпан порох, существует крохотное отверстие. А сейчас я взведу пружину, а ты надавишь на «котёнка».

Я припал на колено перед заряженным оружием со смешанным чувством любопытства, неуверенности и страха. Но любопытство пересилило: ведь, в конце концов, я пришёл сюда и разговорил этого молодого солдата именно с целью узнать, как действует гром-палка. Поэтому, внутренне напрягшись, я положил палец на крючок, ещё раз пригляделся к «котёнку» и, собравшись с духом, нажал.

Колёсико крутанулось, «кошачья лапка» со щелчком опустилась вниз, брызнули искры, послышался шум, подобный краткому сердитому шипению, взвилось облачко дыма... а потом аркебуза отскочила назад, и я испуганно отпрянул, когда её дуло издало громовой рёв, выплюнув пламя, облако сизого дыма, а вместе с ними, не сомневаюсь, и эти смертоносные кусочки металла, которые именуют дробью или картечью.

Когда я оправился от потрясения и звона в ушах, молодой солдат от души расхохотался.

— Чёрт возьми! — воскликнул он. — Бьюсь об заклад, что ты первый и единственный индеец, который когда-либо стрелял из такого оружия. Только не говори никому, что я тебе позволил. Давай, посмотри, как я заряжаю все аркебузы для следующего залпа.

— Выходит, — сказал я, следуя за ним, — самое главное в аркебузе — это порох. Замок, колёсико, курок — всё это нужно только для того, чтобы сила пороха срабатывала, как ты хочешь?

— Ну, так оно и есть, — подтвердил испанец. — Без пороха не было бы никакого огнестрельного оружия: ни аркебуз, ни гранат, ни кулеврин, ни петард. Вообще никакого огнестрельного оружия.

— Но что же такое порох? — полюбопытствовал я. — Из чего его делают?

— А вот этого я тебе не скажу. Я и так уже весьма опрометчиво разрешил тебе позабавиться с аркебузой. Есть приказ, запрещающий индейцам даже дотрагиваться до оружия белого человека, и за свой проступок я могу понести суровое наказание. Так что насчёт состава пороха даже не спрашивай.

Должно быть, вид у меня был расстроенный, потому что солдат снова рассмеялся и добавил:

— Но открою тебе один секрет. Используют порох, разумеется, главным образом мужчины, для самых разных надобностей. Но вот в изготовление одной из частей смеси вносят свой вклад женщины. Причём вклад, я бы сказал, интимного свойства.

С этими словами солдат рассмеялся и вернулся к своему оружию, а я зашагал прочь. Испанец не обратил внимания на мой уход и не заметил, что щепотка пороха, которую он высыпал мне на ладонь, перекочевала в мой поясной кошель. Не заметил он также и того, что, уходя, я прихватил с земли колёсико — запасную деталь одной из аркебуз.

Со всей этой добычей я, стараясь не забыть ни одной увиденной подробности, поспешил в собор. Уже миновал час вечерни, нотариуса в его рабочей комнате не было, и я надеялся, что мне никто не помешает. Найдя чистый листок бумаги и палочку древесного угля, я начал рисовать «котёнка», скобу, «кошачью лапку», колёсико, спираль пружины...

— Что это ты вернулся сюда в столь поздний час, Хуан Британико? — вдруг раздался с порога голос Алонсо.

Только чудом мне удалось не подскочить и не выказать испуга.

— Всего-навсего практикуюсь в изображении слов, — с ходу придумал я ответ, скомкав бумагу, но оставив её в руке. — Мы с тобой переводим так много работ других писцов, что я побоялся, как бы самому не забыть это умение. Ну а поскольку у меня выдалось свободное время, я пришёл сюда попрактиковаться.

— Это очень удачно, что ты пришёл. Мне бы хотелось кое о чём тебя порасспрашивать.

— К твоим услугам, куатль Алонсо, — отозвался я, надеясь, что не выгляжу настороженным.

— Я только что встречался с епископом Сумаррагой, архидьяконом Суаресом Бегегой, викарием Санчесом Сантовеньей и прочими попечителями храма. Они все пришли к выводу, что пора уже украсить собор более достойными его статуса священными сосудами и прочей утварью. Мы пользовались временным убранством только потому, что вскоре уже будет построен совершенно новый собор. Однако поскольку такие предметы, как потиры, дароносицы, дарохранительницы, кадила и даже более крупные — вроде ширмы для хоров или купели, — нетрудно перенести на новое место, мы сошлись на том, что необходимо обзавестись священными сосудами и прочей утварью, подобающей кафедральному собору.

— Думаю, — сказал я, — ты вряд ли собираешься спрашивать моего согласия по этому поводу?

Алонсо улыбнулся.

— Разумеется, нет. Но ты можешь оказать помощь, поскольку, как мне хорошо известно, бродишь по всему городу и знаешь многих людей. Предстоит работа с золотом, серебром и драгоценными камнями, а я знаю, что твой народ был весьма искусен в такого рода ремёслах. Поэтому, прежде чем послать глашатая, который станет призывать ювелиров с улицы, я решил сперва обратиться к тебе. Вдруг ты посоветуешь нам подходящего мастера?

— Куатль Алонсо, — воскликнул я, радостно захлопав в ладоши, — у меня есть на примете как раз такой человек!

* * *

— Тебе знакомо испанское оружие, которое мы называем гром-палкой? — спросил я Почотля по возвращении в приют.

— Да, оно называется аркебуза, — сказал тот. — Во всяком случае, я видел, на что эта штуковина способна. Одна из них пробила насквозь голову моего старшего брата — как будто её пронзила невидимая стрела.

— А как действует аркебуза, ты знаешь?

— Как она действует? Нет, конечно. Да и откуда?

— Но ты ведь искусный, изобретательный мастер. Мог бы ты изготовить аркебузу?

— Изготовить чужеземное удивительное устройство, которое я и видел-то только издалека? Не имея представления о том, из чего оно состоит и как действует? Послушай, друг, ты уже тлауэле или ещё просто ксолопитли?

В науатль имеются два слова, обозначающие различные степени сумасшествия. «Тлауэле» называют буйного, опасного безумца, тогда как «ксолопитли» именуют тихого, безвредного идиота.

— Но скажи, — стоял на своём я, — смог бы ты сработать аркебузу, если бы я показал тебе рисунки с изображением всех деталей, приводящих её в действие?

— Да каким образом ты смог бы сделать такие рисунки? Никому из нас не разрешается и близко подходить к оружию или доспехам белых людей.

— Но мне это удалось. Вот, взгляни.

Я показал Почотлю листок бумаги со сделанными мной рисунками и прямо тут же кусочком древесного угля завершил пару набросков, оставшихся незаконченными из-за прихода Алонсо. Далее последовал подробный рассказ о том, как взаимодействуют детали, заставляющие аркебузу творить своё смертоносное дело.

— Ну что ж, — проворчал Почотль, — по правде сказать, при наличии материала выковать и приладить один к другому все эти крючки и колёсики — дело вполне возможное. Даже не такое уж хитрое. Со всем этим и простой кузнец справится. Если тут и есть задача для мастера-ювелира, то это лишь изготовление тех чудесных штуковин, которые ты назвал пружинами.

— Вот именно, пружины — дело особенное, — подтвердил я. — Поэтому я и решил обратиться к тебе.

— Даже если предположить, что мне удастся раздобыть необходимое количество железа и стали, то с какой стати я должен тратить попусту своё время, корпя над столь сложным устройством?

— Тратить попусту время? — усмехнулся я. — Оказывается, ты занят делом. А мне-то казалось, будто ты только ешь, спишь да бесцельно слоняешься по улицам.

— Пусть так. Но я уже говорил, что не желаю иметь с твоим смехотворным восстанием ничего общего. Это безумие! За незаконное изготовление оружия для бунтовщиков меня и самого объявят бунтовщиком, и мы с тобой оба окажемся прикованными к одному столбу, над одним костром.

— Я не выдам тебя, и если отправлюсь на костёр, то один, — заявил я. — К тому же, в благодарность за аркебузу тебе будет предложена награда, перед которой невозможно устоять. Что скажешь?

Почотль промолчал, глядя на меня с угрюмым недоверием.

— Христиане, — пояснили, — ищут художника, настоящего мастера, способного украсить их собор множеством изделий из серебра, золота и драгоценных камней.

В только что тусклых, унылых глазах Почотля мигом загорелся огонёк.

— Им требуются кубки, сосуды, чаши, светильники, а также множество предметов, назначение которых мне неизвестно. Но все они должны быть прекрасны, великолепны! Мастер, создавший их, оставит наследие для потомков. Конечно, чужеземное наследие, но...

— Но искусство есть искусство! — воскликнул Почотль. — Даже на службе у чужого народа и чужой религии!

— Несомненно, — с удовлетворением подтвердил я. — И, как ты сам заметил, я вроде как в чести у христианского духовенства. Так что, случись мне замолвить словечко за одного несравненного мастера...

— Ййо, аййо, куатль Тенамакстли, ты ведь сделаешь это? Правда?

— Правда. И думаю, что к моим словам прислушаются и эту работу поручат мастеру, которого я порекомендую. И единственное, о чём я попрошу взамен, это чтобы он потратил своё свободное время на изготовление аркебузы.

— Дай-ка, мне надо это как следует рассмотреть! — воскликнул Почотль, выхватив у меня из рук листок с набросками. Он уставился на него и забормотал: — Так... это понятно... нужно только раздобыть металл. — Но тут же осёкся, обернулся ко мне и хмуро сказал: — Объяснив мне, как устроена аркебуза, ты, Тенамакстли, одновременно дал понять, что это оружие способно действовать только при наличии тайного вещества, именуемого порохом. Какой же смысл в том, что я сделаю для тебя оружие, если пороха у тебя всё равно нет?

— Ну, горстка пороха у меня имеется, — возразил я, — и вполне возможно, что, пока ты, Почотль, будешь мастерить аркебузу, мне удастся разгадать состав этого зелья и научиться получать его самому. Тот молодой солдат оказался достаточно болтлив и допустил несколько намёков, способных мне помочь.

* * *

— Испанец намекнул, — сказал я Нецтлину и Ситлали, — что к получению этого порошка какое-то отношение имеют женщины. Вносят «вклад весьма интимного свойства» — так он выразился.

Ситлали, услышав мои слова, широко раскрыла глаза. В это время мы трое сидели на корточках на земляном полу их маленького дома и рассматривали щепотку пороха, которую я осторожно высыпал на кусок жёсткой бумаги.

— Как видите, — продолжил я, — на первый взгляд кажется, будто весь порошок серый. Но, действуя очень аккуратно, кончиком пёрышка, я смог разделить его на составляющие и выяснить, что это не единая масса, а смесь крохотных крупинок трёх разных цветов. Чёрного, жёлтого и белого.

— Столько трудов и стараний, — скептически хмыкнул Нецтлин, — а что это тебе дало? Крупинки трёх цветов, а? Это могут быть три вида цветочной пыльцы.

— Нет, — возразил я, — это не пыльца. Мне уже удалось определить два из трёх элементов смеси, просто попробовав их на язык. Чёрный порошок представляет собой не что иное, как самый обыкновенный древесный уголь. Жёлтый — это растолчённое вещество, которое встречается возле жерл вулканов. Испанцы используют его для самых разнообразных целей — сохранения фруктов, изготовления красок или чтобы конопатить щели, например в винных бочках. Они называют его серой.

— Ну, эти два вещества ты раздобудешь без труда, — промолвил Нецтлин. — Только много ли от этого проку, если белый порошок так и остаётся для тебя загадкой?

— Единственное, что я пока могу сказать об этих загадочных крупинках: они похожи на соль, только вкус более резкий и горчит. Что побудило меня принести этот порох сюда, — я повернулся к Ситлали, — так это слова того солдата насчёт женщин.

Она добродушно улыбнулась, но лишь беспомощно пожала плечами.

— Я могу рассмотреть в этой кучке маленькие белые крупинки, но почём мне знать, что это такое? Да и как глаза женщины могут увидеть больше, чем твои, Тенамакстли?

— Может быть, не глаза, — заметил я. — Известно, что в некоторых отношениях женщины бывают гораздо догадливее и проницательнее мужчин. Смотри, я отделю ряд этих крупиц с помощью маленького пёрышка.

Я так и сделал, а потом попросил:

— Попробуй их, Ситлали.

— Это необходимо? — спросила она, поглядывая на крупинки с опаской. Потом она наклонилась вперёд — со значительным усилием, поскольку ей мешал выдававшийся живот, — опустила голову к бумаге и принюхалась. — Я обязательно должна их попробовать? — повторила Ситлали свой вопрос, снова откинувшись на пятки. — Дело в том, что они пахнут, как кситли.

— Кситли? — воскликнули мы с Нецтлином в один голос, воззрившись на неё с изумлением, потому что это слово означает «моча».

Покраснев от смущения, Ситлали пояснила:

— Ну, во всяком случае, как моя кситли. Понимаешь, Тенамакстли, на нашей улице имеется только одно публичное отхожее место, и мочатся там только самые нескромные женщины. В большинстве же своём мы используем горшки аксиккалтин, а когда они наполняются, идём и выливаем содержимое в ту яму.

— Но мне трудно поверить, что какая-нибудь женщина, даже испанская, способна мочиться порошком! — воскликнул я. — А может быть, ты сама, Ситлали, не обычное человеческое существо?

— Существо я самое обычное, дурачок, — отозвалась она с насмешливым гневом, но снова покраснев. — Просто кое-что примечаю. Например, что если горшок с кситли некоторое время не выливаешь, содержимое отстаивается и на дне оседает что-то вроде белых кристалликов.

Я уставился на неё, начиная понимать.

— Ну, всё равно как осадок или накипь порой образуются на дне кувшина с водой, — пояснила Ситлали, видимо, решив, что я в силу своей тупости нуждаюсь в более наглядном примере.

Я продолжал смотреть на неё, отчего женщина ещё больше покраснела.

— Так вот, — продолжила Ситлали, — если эти кристаллы, о которых я говорила, смолоть очень мелко на камне метлатль, они превратятся в порошок, точно так же, как и те белые крупинки, что принёс ты.

Почти затаив дыхание, я сказал:

— Возможно, ты попала в точку, Ситлали.

— Что? — воскликнул её муж. — Ты думаешь, солдат упомянул женщин в связи с секретным порошком именно по этой причине?

— Он говорил о «вкладе весьма интимного свойства», — напомнил я.

— Но чем женская кситли может отличаться от мужской?

— Одно отличие есть, и ты о нём наверняка знаешь. Сам, должно быть, видел, что, когда мужчина мочится на траву, на траве это никак не сказывается. А стоит помочиться женщине, трава жухнет.

— Ты прав, — произнесли муж и жена одновременно, а Нецтлин добавил: — Это настолько обычное дело, что никто даже не задумывается на сей счёт.

— И древесный уголь тоже вещь обычная, — заметил я. — Да и жёлтая вулканическая сера не такая уж великая редкость. Резонно предположить, что если два элемента пороха столь заурядны, третьим вполне может оказаться и такое обычное вещество, как женская кситли. Ситлали, прости мою дерзость и грубость, но не позволишь ли ты мне взять на время твой горшок аксиккалтин, чтобы попробовать разобраться с его содержимым.

Она покраснела ещё пуще, чуть ли не до самого огромного живота, но рассмеялась и ответила без смущения:

— Делай с ним что хочешь, чудак. Только верни горшок обратно, да поскорее. Нынче, когда в любой момент могут начаться роды, он бывает мне нужен чаще, чем обычно.

Взяв глиняный горшок обеими руками, я направился в приют. Разумеется, сверху он был прикрыт тряпицей, но содержимое его громко плескалось, а встречные поглядывали на меня с недоумением. Ведь аксиккалтин ни с чем не спутаешь.

* * *

Всё это время я жил (или, во всяком случае, ночевал и кормился) в странноприимном доме. Другим постоянным обитателем приюта был Почотль, тогда как прочие менялись, приходили и уходили. Естественно, я испытывал чувство вины из-за того, что присосался к братьям Сан-Хосе, как пиявка, а потому частенько присоединялся к Почотлю и выполнял мелкие хозяйственные работы. Наводил порядок, таскал хворост для очага, помешивал и разносил суп и тому подобное. Конечно, можно было предположить, что монахи столь снисходительно относятся к моему долгому у них проживанию, поскольку я посещаю коллегиум, однако они проявляли ту же терпимость и в отношении явного бездельника Почотля, не выказывая мне ни малейшего предпочтения. По всему выходило, что братья исполнены исключительной благожелательности по отношению ко всем и каждому, то есть и правда трудятся на ниве благотворительности из любви к людям. Желая разобраться в существе вопроса получше, я (хотя и не без смущения, ибо более прочих пользовался их благодеяниями) по возвращении от Нецтлина и Ситлали набрался смелости и спросил об этом одного из разливавших суп монахов.

К моему удивлению и смущению, брат глумливо усмехнулся.

— Ты, наверное, вообразил, будто мы делаем это из любви к вам, никчёмным бездельникам? — буркнул он. — Как бы не так, мы занимаемся этим во имя Господа Бога и ради спасения наших собственных душ. Устав нашего ордена предписывает нам смирять гордыню, обслуживая нижайших из низких, ничтожнейших из ничтожных. Я оказался в этом странноприимном доме по той простой причине, что слишком много братьев вызвалось заботиться о прокажённых и в лепрозории для меня не нашлось места. Что поделаешь, пришлось довольствоваться обслуживанием краснокожих бездельников. Ну что ж, я честно исполняю свои обязанности, чем, надеюсь, заслужу милость Небес. Однако ещё и водить с вами знакомство в мои обязанности не входит, так что убирайся к своим ленивым приятелям-индейцам!

Про себя я отметил, что благотворительность порой предстаёт в весьма странных обличьях, и невольно задумался о том, испытывают ли и сёстры обители Святой Бригитты подобное презрение к своим подопечным сиротам разных цветов кожи? Возможно, вся их показная забота объясняется всего лишь желанием обрести награду на Небесах? Не миновали мои мысли и Алонсо де Молину: может, он был добр ко мне и помогал, руководствуясь теми же самыми соображениями? Все эти размышления, естественно, укрепили во мне неприятие столь лицемерной религии. Хватит с меня и того, что мой тонали предписал мне родиться в Сём Мире именно тогда, когда его наводнили христиане. Безусловно, у меня не было ни малейшего желания ещё и оказаться с ними навеки в одном и том же загробном мире.

Ощущая уже не вину, а стыд из-за того, что позволил себе пользоваться лицемерным милосердием монахов, я решил переселиться из приюта куда-нибудь в другое место. Капитул собора платил за мою работу с Алонсо лишь жалкие крохи (правда, на приобретение испанской рубахи, штанов и сапог было выдано отдельное пособие), однако и траты мои были невелики. Я лишь изредка позволял себе разнообразить чем-нибудь приютский стол, и на мои накопления вполне можно было снять каморку в одном из дешёвых постоялых дворов где-нибудь на бедной окраине. Так что к циновке своей я подошёл в тот вечер с твёрдым намерением провести здесь последнюю ночь, а поутру, собрав скудные пожитки, включавшие и аксиккалтин Ситлали, уйти прочь. Однако едва я успел принять это решение, как оказалось, что оно уже было принято за меня, несомненно, теми же самыми злорадными богами, которые долгое время вмешивались в мою жизнь, не желая оставить меня в покое.

Посреди ночи меня, как, впрочем, и всех остальных в спальне, разбудили сердитые крики престарелого привратника, которого братья оставили сторожить приют после своего ухода.

— ¡Senor Tennamotch! ¿Нау aqui un senor bajo el nombre de Tennamotch?

Я понял, что он имеет в виду меня. Моё имя, как и многие другие слова языка науатль, было для испанцев почти непроизносимо, ибо некоторых наших звуков в испанском языке не существует.

Так или иначе, я поднялся с циновки, набросил накидку и спустился по лестнице туда, где стоял старик.

— ¿Senor Tennamotch? — рявкнул он, сердитый из-за того, что его самого потревожили. — Hay aqux una mujer unsistente e importuna. La vejezuela demanda a hablar contigo.

Женщина? Настойчиво требует поговорить со мной? Единственная женщина, которая по каким-то соображениям могла бы прийти сюда разыскивать меня в полночь, была та девочка-мулатка по имени Ребекка, но это представлялось маловероятным. Тем паче что сторож назвал её «старой каргой».

Заинтригованный, я последовал за ним к выходу и за порогом действительно увидел женщину. Старую и совершенно мне не знакомую. Она заговорила на науатль, глотая струившиеся по морщинистому лицу слёзы.

— Я повивальная бабка, принимавшая роды у молодой женщины, твоей знакомой, Ситлали. Ребёнок родился, но отец умер.

Я был потрясён, но не настолько, чтобы не поправить её:

— Ты, конечно, имеешь в виду мать?

Мне было известно, что при родах порой умирают даже крепкие и здоровые женщины. И я очень жалел несчастную Ситлали.

— Нет, нет! Мать жива. Умер отец. Нецтлин.

— Что? Как это возможно?

Потом я вспомнил, как горячо бедняга мечтал о сыне.

— Он не перенёс радостного волнения? Или получил удар от рук бога?

— Нет, нет. Он ждал в передней комнате, метался из угла в угол. Едва из другой комнаты раздался крик младенца, как Нецтлин вылетел за порог и помчался по улице с торжествующим криком: «У меня сын!» Хотя он ещё не видел ребёнка.

— Ну и? Он вернулся и увидел, что родилась дочь? И это убило его? Так?

— Да нет же. Нецтлин собрал всех мужчин своего баррио, накупил море октли, и они все напились. Причём сам он напился куда сильнее других.

— И это убило его? — в раздражении воскликнул я. — Не обессудь, старая мать, но сказительница из тебя никудышная. Можешь ты изложить суть дела?

— Ну... да. Хотя после сегодняшней ночи, может быть, даже брошу свою скромную профессию и...

— Ты о деле будешь говорить? — крикнул я, чуть ли не пританцовывая от нетерпения.

— Да, да. Пожалуй, можно сказать, что беднягу Нецтлина погубило пьянство. Напившись, он нарвался на солдат из ночного патруля, и они забили его до смерти.

Я был настолько ошеломлён, что не мог вымолвить ни слова. Повивальная бабка между тем продолжила:

— Соседи сообщили мне, что Ситлали и так была вне себя, а когда ко всему прочему ещё и добавилось известие о смерти Нецтлина, едва не впала в безумие. Правда, она смогла сказать мне, где искать тебя, и...

— Что ты имеешь в виду, говоря «ко всему прочему» ? Ситлали больна? Ей угрожает опасность?

— Пойдём, Тенамакстли. Её нужно утешить. Она нуждается в тебе.

Я решил, что задавать и дальше сумбурные вопросы и получать бестолковые, неизменно вызывающие раздражение ответы не имеет смысла, а потому сказал:

— Хорошо, старая мать. Давай поспешим.

Когда мы подошли к неосвещённому дому, то не услышали ни стонов боли, ни горестных рыданий. Однако я пропустил старуху вперёд и подождал в передней комнате, пока она на цыпочках прошла в другую. Вернувшись, повитуха прижала палец к губам и прошептала:

— Она наконец заснула.

— Ситлали не умерла? — спросил я шёпотом, прозвучавшим как крик.

— Нет, нет. Только спит, и это хорошо. Входи — тихонько — и посмотри на младенца. Он тоже спит.

Взяв щипцами из очага тлеющий уголёк, старуха зажгла им лампу на кокосовом масле и, держа её в руках, привела меня в комнату, где спала Ситлали. В набитой соломой коробке рядом с циновкой лежал аккуратно спелёнатый младенец, и повитуха подняла лампу, чтобы я смог его рассмотреть. На мой взгляд, он выглядел точно так же, как и любой новорождённый: красный, почти такой же сморщенный, как и сама повивальная бабка, но со всем, что полагается. Ушами, пальцами на руках и ногах, и так далее. Правда, волосы на головёнке отсутствовали, но ничего необычного в этом не было.

— Зачем ты хотела, чтобы я посмотрел на него, старая мать? — прошептала. — Мне уже доводилось видеть младенцев и раньше, и, по-моему, этот ничем от них не отличается.

— Аййа, друг Тенамакстли, у него нет глаз.

— Ребёнок слепой? Как ты смогла это определить?

— Не просто слепой. У него нет глаз. Приглядись повнимательнее.

Поскольку младенец спал, я принял как должное то, что веки его закрыты. Но, присмотревшись, отметил отсутствие линии ресниц. А потом понял, что там, где должны были находиться веки, от едва намеченных бровей до скул, всё затянуто абсолютно гладкой кожицей. Там, где следовало находиться глазным яблокам, имелись лишь неглубокие впадинки.

— Клянусь всей тьмой Миктлана, — пробормотал я, ужаснувшись. — Ты права, старая мать. Это чудовище.

— Вот почему Ситлали обезумела ещё до того, как услышала новость о Нецтлине. Ему же, по крайней мере, не суждено было узнать об этом кошмаре.

Старуха помедлила, потом спросила:

— Выбросить младенца в канал?

По большому счёту это было бы благодеянием и для матери, и для новорождённого. А согласно обычаям Сего Мира подобное не только допускалось, но и предписывалось. От детей, рождавшихся со значительными телесными или умственными недостатками, избавлялись сразу же, как только эти недостатки обнаруживались. Никто не желал, чтобы неполноценные существа, вырастая, становились обузой и для себя, и для общества или, хуже того, начинали бы плодить себе подобных. Скорейшее избавление от этих несчастных не вызывало ни протестов, ни сожалений, ни скорби: все понимали, что необходимо поддерживать в потомстве физическую и умственную полноценность. А у сапотеков, славившегося красотой народа Туч, так и вовсе избавлялись даже от младенцев, которые были вполне здоровы, но просто безобразны.

Однако, напомнил я себе, это уже больше не прежний Сей Мир, вольный следовать своим вековым мудрым традициям. У меня сложилось впечатление, что христиане считают необходимым сохранять жизнь любым детям, в том числе и безнадёжно больным или ужасающим уродам, пусть даже эта жизнь обернётся сплошной мукой для них самих и их близких и станет кошмаром для окружающих. Правда, я не был уверен в существовании такого закона и решил спросить Алонсо, действительно ли христиане настолько лишены жалости и милосердия? Так или иначе, решать судьбу этого несчастного существа прямо сейчас не стоило, о чём я и заявил повитухе:

— Об этом следует спрашивать не меня. Нецтлин наверняка велел бы тебе избавиться от младенца. Но его нет, и решение теперь за одной лишь Ситлали. Мы подождём, пока она проснётся.

10

— Я хочу оставить ребёнка, — заявила Ситлали, когда после пробуждения я обратился к ней со словами сочувствия и утешения.

Она полностью осознавала, какие несчастья на неё обрушились, но, похоже, сейчас воспринимала их с большим самообладанием, чем накануне ночью.

— А ты подумала, с чем тебе придётся столкнуться? — спросил я. — Мало того что ты будешь вынуждена постоянно находиться при нём и ухаживать за ним, даже когда он станет взрослым, так ещё и всю жизнь тебя будут презирать соплеменники, особенно жрецы. Люди станут над тобой насмехаться. А что за тонали уготован твоему сыну? Жизнь в полной зависимости от матери. Невозможность просто обслуживать себя, не говоря уж о преодолении хотя бы незначительных трудностей. И вдобавок полное отсутствие надежды на то, что ему удастся каким-то образом заслужить в этой жизни грядущее блаженство в Тонатиукане. Ведь ни один тональпокуи никогда не посмеет даже свериться со своей книгой предзнаменований, чтобы дать этому ребёнку благоприятное имя.

— Значит, — отозвалась Ситлали, ничуть не смутившись, — его единственным именем будет имя, данное по рождению. Вчера ведь был день Второго Ветра, не так ли? Ну что ж, пусть мой сын зовётся Оме-Ихикатль. Самое подходящее прозвание. У ветра тоже нет глаз.

— Ну вот, — сказал я, — ты сама произнесла это вслух. Оме-Ихикатль никогда даже не увидит тебя, Ситлали, никогда не узнает, как выглядит его собственная мать, никогда не женится и не подарит тебе внуков, не сможет стать тебе опорой в старости. Ты ещё молода, красива, искусна в своём ремесле и имеешь славный характер, но при всех этих достоинствах тебе вряд ли удастся найти себе другого мужа с таким тяжким приданым. Между тем...

— Пожалуйста, Тенамакстли, не надо, — тихонько попросила она. — Во сне я уже сталкивалась с этими препятствиями, со всеми по очереди. И ты прав: они страшны и почти непреодолимы. И тем не менее маленький Ихикатль — это всё, что осталось у меня от Нецтлина и нашей с ним жизни. Это немногое я хочу сохранить.

— Ну хорошо, — сказал я. — Если уж ты так упорствуешь в своём безрассудстве, то я обязательно буду помогать тебе. Учитывая все трудности, тебе не обойтись без друга и союзника.

Ситлали воззрилась на меня в неверии:

— Ты хочешь сказать, что готов взвалить на себя это двойное бремя? Заботу о нас обоих?

— На то время, пока смогу, Ситлали. Заметь, я не говорю о браке или постоянных отношениях. Настанет час, когда мне придётся заняться другими делами.

— Ты имеешь в виду тот свой план, о котором говорил? Изгнать белых людей из Сего Мира?

— Да, тот самый план. Но это дело будущего, а сейчас я говорю о ближайших намерениях. А они состоят в том, чтобы уйти из приюта и поселиться в другом месте. Если ты не против, я буду жить здесь, у тебя, и вложу свои сбережения в твоё хозяйство. Полагаю, что уроки испанского языка мне больше не понадобятся, а уж наставления в христианской вере не понадобятся точно. Работу с нотариусом собора я продолжу, чтобы сохранить жалованье, а в свободное время смогу занять место Нецтлина на рынке. Я вижу, у тебя имеется запас корзин на продажу, а когда твои силы восстановятся, ты сможешь плести новые. Тебе не будет необходимости покидать Ихикатля. Ну а вечерами ты сможешь помогать мне в опытах по изготовлению пороха.

— Это великодушное предложение, Тенамакстли, — промолвила женщина. — На лучшее я не могла бы и надеяться. — Вид у неё, однако, был слегка встревоженный.

— Ситлали, ты была добра ко мне с первой нашей встречи. И ты, так или иначе, уже помогаешь мне в этой затее с порохом. Есть ли у тебя возражения против моего предложения?

— Только одно — у меня нет намерения выходить замуж. Или становиться чьей-то любовницей. Даже ради того, чтобы выжить.

В ответ я произнёс довольно натянуто:

— Я вроде бы ничего подобного не предлагал. И никак не ожидал, что ты истолкуешь мои слова таким образом.

— Прости, дорогой друг. — Она протянула руку и взяла мою ладонь в свою. — Я уверена, что мы с тобой могли бы легко стать... и я знаю, что измельчённый в порошок корень предохраняет против... но даже он не всегда действует... Аййа, Тенамакстли. Я хочу сказать: вовсе не исключено, что мне захочется быть с тобой... но допустимо ли рисковать рождением ещё одного несчастного урода?

— Я понимаю тебя, Ситлали, и обещаю, что мы будем жить вместе целомудренно — как брат и сестра, как холостяк и старая дева.

Именно так мы с ней и жили довольно долгое время, на протяжении которого произошло множество событий, о чём я и постараюсь поведать в должной последовательности.

В тот первый день я забрал свои пожитки, включая хлюпающий горшок, из приюта Сан-Хосе, чтобы более туда не возвращаться. Также я забрал оттуда мастера Почотля, какового отвёл в собор и в самых лестных выражениях отрекомендовал нотариусу Алонсо как несравненного ювелира, более прочих способного украсить храм необходимой священной утварью. Прежде чем Алонсо, в свою очередь, повёл ювелира представить клирикам, которые будут давать ему наставления и следить за выполнением заказов, я сообщил Почотлю, где отныне буду жить, а потом вполголоса добавил:

— Разумеется, мы будем встречаться с тобой в соборе, и я буду с интересом следить за твоими успехами. Однако надеюсь, что ты найдёшь способ извещать меня, в моём новом жилище, о своих успехах на ином поприще.

— Обязательно, будь уверен. Если здесь у меня всё сложится хорошо, я буду в неоплатном долгу перед тобой, куатль Тенамакстли.

В ту же самую ночь я предпринял первую попытку изготовить порох. К счастью, все перемещения горшка не привели к растворению осевших (как и говорила Ситлали) на дне его белых кристаллов. Я осторожно извлёк их из кситли, положил сушиться на кусочек бумаги, а потом, просто ради опыта, поставил горшок с оставшейся мочой на огонь и стал её кипятить. Вонь пошла такая, что Ситлали в притворном ужасе воскликнула, что напрасно позволила мне принести эту гадость в дом. Однако моя попытка оказалась отнюдь не напрасной: когда вся кситли выпарилась, на дне осталось немало крохотных кристаллов.

Пока все они подсыхали, я пошёл на рынок, без труда отыскал в продаже древесный уголь и жёлтую серу, с каковыми приобретениями и вернулся домой. Пока я размельчал эти комочки в порошок каблуком своего испанского сапога, Ситлали, хотя уже и легла в постель, размолола кристаллы кситли на камне метлатль. Потом я аккуратно ссыпал чёрные, жёлтые и белые крупинки на кусочек бумаги и, предосторожности ради, вышел со всем этим добром на грязную улочку. Соседские ребятишки, привлечённые теми едкими запахами, которые сопровождали мою деятельность, с любопытством наблюдали, как я поднёс к горстке порошка тлеющий уголёк. А потом разразились весёлыми восклицаниями.

Нет, гром не грянул и молния не сверкнула. Но мой порошок зашипел и вспыхнул, рассыпав искры и испустив облачко дыма.

Я не был слишком разочарован и даже отвесил детям в благодарность за их хлопки изящный поклон. Мне уже было ясно, что в щепотке пороха, полученной от солдата, чёрный, жёлтый и белый порошки были смешаны не в равной пропорции. Но я должен был с чего-то начать, и эта первая попытка оказалась успешной в одном важном отношении. Образовавшееся при воспламенении моей смеси облачко голубоватого дымка имело точно такой же запах, как и дым, извергавшийся аркебузой на берегу озера. Таким образом, становилось ясно, что кристаллический осадок женской мочи действительно является третьим компонентом пороха. Я находился на верном пути, и теперь мне предстояло лишь испробовать различные пропорции смеси. Основным ожидавшимся при этом затруднением было получение из мочи достаточного количества кристаллов. Мне даже пришло было в голову попросить ребятишек принести мне все аксиккалтин их матерей, но я тут же отказался от этой затеи, ибо подобная просьба неизбежно породила бы множество вопросов. В первую очередь насчёт того, почему сумасшедший свободно разгуливает по улицам.

В течение нескольких следующих месяцев я при всяком удобном случае продолжал кипятить мочу, пока, наверное, все соседи не привыкли к её запаху, хотя лично мне он основательно опротивел. Так или иначе, благодаря этим трудам я получал кристаллы, однако количество их всё равно не позволяло опробовать значительное разнообразие комбинаций. Я вёл учёт всем своим опытам, записывая результаты на листочке бумаги, который старался не оставлять на виду. Каких только записей там не было: две части чёрного, две жёлтого, одна белого; три части чёрного, две жёлтого, одна белого... и так далее. Увы, ни одна опробованная мною комбинация не дала более ободряющего результата, чем первая, когда составляющие были смешаны в равных пропорциях. Обычно результат сводился лишь к шипению, искрам и дымку, а некоторые сочетания не давали и того.

В то же самое время я объяснил нотариусу Алонсо причину, по которой решил больше не посещать занятия в коллегиуме, и он согласился со мной, что для дальнейшего совершенствования в испанском языке и приобретения большей беглости речи мне будут полезнее не уроки в классе, а беседы с ним во время нашей совместной работы. Но вот к моему решению перестать посещать уроки тете Диего нотариус отнёсся иначе.

— Хуан Британико, ты можешь поставить под угрозу спасение своей бессмертной души, — с серьёзным и озабоченным видом заявил он.

— А разве Бог не посчитает добрым делом то, что я поставлю под угрозу собственное спасение, дабы поддержать беспомощную вдову? — осведомился я.

— Ну... — Алонсо несколько смутился. — Пожалуй, это доброе дело зачтётся тебе перед Господом. Но как только эта женщина сможет обойтись без твоей помощи, куатль Хуан, ты должен будешь возобновить подготовку к конфирмации.

С тех пор время от времени он справлялся о здоровье и состоянии дел вдовы, и всякий раз я совершенно искренне и честно отвечал ему, что Ситлали всё ещё не может выходить из дома, поскольку должна заботиться об увечном ребёнке. Я заметил, что теперь Алонсо норовил задержать меня гораздо дольше того времени, когда я действительно мог приносить ему пользу, — находя для перевода всё более туманные, даже невразумительные и не имеющие значения письмена, выполненные невесть когда и где-то в дальних краях. Он делал это намеренно, чтобы увеличить моё маленькое жалованье, шедшее, как ему было известно, на содержание вдовы и младенца.

Бывая в соборе, я не упускал случая посетить мастерские, выделенные для работы Почотлю. Прежде чем взять мастера на службу, клирики поначалу испытали его искусство, дав Почотлю совсем немного золота, желая посмотреть, что хвалёный индейский мастер сможет сделать из этого материала. Что именно смастерил Почотль, я не помню, но его работа привела священников в восторг, и с тех пор дела у него пошли на лад. Золота и серебра ему стали выделять достаточно, причём сами заказчики лишь говорили, что им требуется — кубок, подсвечник или, скажем, кадило, — оставляя детали оформления на усмотрение ювелира. И, надо отметить, они ни разу об этом не пожалели.

Таким образом, Почотль сделался фактическим хозяином плавильни (где создавались сплавы и отливки), кузницы (где придавалась форма более грубым металлам вроде стали, железа и бронзы), помещения со ступками и тиглями (предназначенного для разжижения драгоценных металлов) и помещения с рабочими столами и полками (уставленными множеством инструментов для самой тонкой работы). Разумеется, при таком объёме и сложности задач у Почотля появилось множество помощников. Некоторые, вольнонаёмные, и сами раньше были в Теночтитлане золотых или серебряных дел мастерами, однако большую часть его штата составляли рабы, причём среди них преобладали мавры. Они выполняли самую простую, но тяжёлую работу, для которой годились лучше всего, ибо этим людям нипочём даже самый жгучий жар.

Естественно, Почотль был счастлив так, как будто живым вознёсся в блаженный загробный мир Тонатиукан.

— Ты заметил, Тенамакстли, что теперь, когда мне хорошо платят и я хорошо питаюсь, я снова становлюсь завидно толстым? — похвалялся он, с удовольствием и гордостью показывая мне свои новые творения и радуясь тому, что я восхищался ими не меньше священнослужителей. О другой же его работе мы в соборе даже не заговаривали. Всё, что касалось аркебузы, обсуждалось, только когда Почотль приходил ко мне домой. Естественно, в процессе работы у него возникали дополнительные вопросы, с которыми он время от времени ко мне обращался, — о том, как взаимодействуют те или иные детали.

Ну а потом Почотль и сам стал приносить мне домой изготовленные детали, чтобы я посмотрел, то ли это, что мне требуется.

— Тебе повезло, — говорил Почотль, — что одновременно с просьбой смастерить аркебузу ты устроил меня на работу в собор. Вот, например, изготовить длинное полое дуло для этого оружия было бы немыслимо без тех инструментов, которые теперь у меня есть. А как раз сегодня, когда я пытался скрутить тонкую полоску металла в ту самую спираль, которую ты называешь пружиной, и задумался, каким образом это сделать, меня неожиданно оторвал от размышлений некто падре Диего. Он начал с того, что заговорил со мной на науатль.

— Этот человек мне знаком, — сказали. — Он застал тебя врасплох, да? И уж он-то вряд ли поверил, что пружина может быть каким-либо элементом церковных украшений. Наверное, выбранил тебя за то, что ты занимаешься невесть чем, отлынивая от основной работы?

— Нет. Но он всё равно спросил, чем это я балуюсь. А я, вот ведь потеха, ответил, что у меня возникла идея изобретения, которую я пытаюсь претворить в жизнь.

— Ничего себе изобретение!

— То же самое сказал и падре Диего. «Маэстро, — заявил он, — это не изобретение, а приспособление, известное цивилизованным людям вот уже много столетий». После чего он... попробуй, Тенамакстли, догадайся, что было дальше?

— Священник понял, что это деталь аркебузы, — простонал я. — Наш тайный план раскрыт, и мы разоблачены!

— Ничего подобного. Он пошёл куда-то, а вернувшись, принёс целую пригоршню самых разных пружин. Вот тугая спираль, которая способна вращать колесо.

Почотль продемонстрировал мне пружину.

— А вот эта плоская штуковина, которая сгибается назад-вперёд, сгодится мне для того, что ты называешь «кошачьей лапкой».

Он показал и этот предмет.

— Короче говоря, хоть теперь и я знаю, как делать такие штуки, в этом уже нет нужды. Добрый священник преподнёс мне подарок.

У меня вырвался вздох облегчения, и я воскликнул:

— Замечательно! В кои-то веки любящие совпадения боги проявили любезность. Должен сказать, Почотль, тебе повезло гораздо больше, чем мне.

И я поведал ему об обескураживающих экспериментах со взрывчатой смесью.

После недолгого размышления ювелир сказал:

— А тебе не кажется, что твои опыты проводятся не в должных условиях? Судя по тому, как ты описал мне работу аркебузы, сомневаюсь, чтобы тебе удалось верно оценить качество пороха, пока ты, прежде чем поднесёшь к нему огонь, не затолкаешь порошок в тесное, ограниченное пространство.

— Может быть, — согласился я. — Беда в том, что порошка у меня лишь несколько горсточек. Пройдёт немало времени, прежде чем я смогу получить его в количестве, достаточном для того, чтобы засыпать в какую-нибудь ёмкость.

Однако именно на следующий день боги, любящие совпадения, помогли мне приблизиться к воплощению моего замысла.

Как и было обещано Ситлали, я ежедневно некоторое время проводил на рынке, за бывшим прилавком Нецтлина. Это не требовало от меня особых усилий: всего-то и нужно было, что стоять там среди корзин и ждать покупателя. Какую требовать цену (в какао-бобах, кусочках олова или монетах мараведи), Ситлали мне объяснила, а расхваливать товар не требовалось. О его качестве мог судить сам покупатель. Чтобы испытать любую из корзин Ситлали, покупателю разрешалось даже налить в неё воду: плетение было настолько плотным, что не пропускало ни капли. Естественно, что для семян, зерна и тому подобного её корзины подходили великолепно. В промежутках от одного покупателя до другого делать мне было особо нечего. Я или беседовал с прохожими, или покуривал покуитль в компании других торговцев, или, как это случилось в тот памятный день, высыпав на прилавок свои порошки, угрюмо размышлял о том, что количество возможных комбинаций бесконечно.

— Аййа, куатль Тенамакстли! — раздался раскатистый голос, прозвучавший с деланным испугом. — Ты никак взялся торговать моим товаром?

Подняв глаза, я увидел Пелолоа — знакомого почтека, который регулярно наведывался в город Мехико с двумя основными продуктами своего родного Шоконочко. В этих прибрежных Жарких Землях, далеко на юге, ещё задолго до прибытия в Сей Мир белых людей производили хлопок и соль и снабжали им наш край.

— Во имя Ицтокуатль! — воскликнул он, воззвав к богине соли, и указал на жалкую кучку белых крупинок на моём прилавке. — Неужто ты решил составить мне конкуренцию?

— Нет, куатль Пелолоа, — ответил я с грустной улыбкой. — Это не та соль, которую хоть кому-нибудь придёт в голову купить.

— Ты прав, — сказал он, поднеся несколько крупинок к языку, прежде чем я успел остановить его и сказать, что это получено из мочи.

Но следующие слова Пелолоа повергли меня в изумление:

— Это всего лишь горький первый урожай. То, что испанцы называют селитрой. Она продаётся так дёшево, что на ней вряд ли можно заработать на жизнь.

— Аййо! — выдохнул я. — Ты узнал это вещество?

— Ну конечно. А кто в Шоконочко не узнал бы его?

— Неужели вы там кипятите женскую мочу?

— Что? — переспросил он с полнейшим недоумением.

— Ничего. Не обращай внимания. Ты назвал этот порошок «первый урожай». Что это значит?

— А то и значит. Некоторые недотёпы воображают, будто мы просто черпаем соль из моря ковшом. Как бы не так. Получение соли гораздо более сложный процесс. Мы отгораживаем дамбами отмели лагун и даём им подсохнуть, но потом все эти куски и комья, и хлопья сухого вещества необходимо избавить от множества примесей. Во-первых, в пресной воде их пропускают через сито, освобождая от песка, ракушек и водорослей. Потом, снова в пресной воде, подвергают кипячению. После первоначального кипячения получаются кристаллы, которые также пропускаются через сито. Это кристаллы первого урожая — селитра — именно то, что сейчас лежит перед тобой, Тенамакстли, только твоя была превращена в порошок. Ну а чтобы получить настоящую, бесценную соль богини Ицтокуатль, требуется ещё несколько этапов очистки.

— Ты сказал, что селитра продаётся, но дёшево.

— Земледельцы Шоконочко покупают селитру только для того, чтобы посыпать ею хлопковые поля. По их словам, она способствует плодородию почвы. Испанцы, те используют селитру в дубильнях и ещё для каких-то целей. Я не знаю, зачем она понадобилась тебе...

— Для дубления, — поспешно солгал я. — Да, именно для дубления. Мне пришло в голову расширить свою торговлю за счёт кожевенного товара. Я давно об этом подумывал, да только не знал, где раздобыть селитры.

— Когда я в следующий раз приеду на север, с удовольствием привезу тебе полный вьюк тамеми, — пообещал Пелолоа. — Хоть селитра и стоит дёшево, с тебя я совсем ничего не возьму, друг Тенамакстли.

Я помчался домой, чтобы сообщить хорошую новость, но, пребывая в радостном возбуждении, сделал это крайне неуклюже. А именно: вбежал, отдёрнув дверную занавеску, с громким криком:

— Ситлали, Ситлали! Теперь ты можешь больше не мочиться!

Моё столь эффектное появление, сопровождавшееся подобным красноречивым заявлением, повергло женщину в такой хохот, что она далеко не сразу смогла заговорить. А когда смогла, то сказала:

— Когда-то я назвала тебя малость чокнутым. Это была ошибка. Ты совершенный ксолопитли.

Мне тоже потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и связно рассказать, какая удача мне привалила.

— Может быть, нам стоит это слегка отметить? — предложила Ситлали чуть смущённо (а смущалась она редко). — Чтобы выказать благодарность богине Ицтокуатль.

— Отметить? Но каким образом?

Всё ещё смущаясь и краснея, Ситлали сказала:

— Весь прошлый месяц я принимала измельчённый в порошок корень тлатлаоуэуэтль. Думаю, после такой подготовки мы можем испытать его хвалёные свойства, не беспокоясь о последствиях.

Я уставился на неё в изумлении. То, что она предложила, отвечало самым сокровенным моим желаниям. Всё это время мы спали раздельно, на циновках в разных комнатах. Я желал Ситлали, но не подавал виду. Последний раз мне доводилось иметь дело с женщиной — маленькой темнокожей Ребеккой — так давно, что я уже подумывал, не пора ли прибегнуть к услугам маатиме.

Должно быть, моя растерянность позабавила Ситлали, ибо она смело и весело заявила:

— Ниец тлалкуа айкуик акситлинема.

Что значит: «Я обещаю не мочиться».

Мы обнялись со смехом, который, как я впервые тогда понял, есть лучший способ преодолеть любое замешательство.

* * *

Тем временем Оме-Ихикатль подрастал и из грудного младенца превратился в малыша, пытавшегося ходить. Я, признаться, ожидал, что он умрёт, да и Ситлали наверняка думала так же, ибо, как правило, ребёнок, родившийся со столь явным физическим недостатком, имеет ещё и немало скрытых дефектов, непременно проявляющихся впоследствии. Обычно такие дети умирают ещё во младенчестве. Однако единственным другим обнаружившимся недостатком малыша было то, что он так и не начал говорить, что, вероятно, указывало также и на глухоту. Надо думать, Ситлали это тревожило больше, чем меня; я, откровенно говоря, был доволен, что ребёнок никогда не плачет и не кричит.

Так или иначе, но разум его, похоже, развивался нормально. Осваивая умение ходить, Ихикатль научился также весьма ловко ориентироваться в доме и, например, быстро усвоил, что надо держаться подальше от очага. Порой Ситлали выводила сына на улицу, легонько подталкивала, и он бесстрашно ковылял по дороге, видимо уверенный, что мать защитит его от любой опасности. Вообще-то Ситлали всегда была мягкой и доброй по отношению ко всем, но я думаю, что к Ихикатлю, каков бы тот ни был, она испытывала подлинное материнское чувство. Она держала ребёнка в чистоте, следила за его одеждой и хорошо кормила, хотя поначалу мальчику было трудно найти её сосок, а потом орудовать ложкой. Что же до соседских детишек, то они, в общем, даже удивили и порадовали меня своим отношением к несчастному уродцу. Похоже, в их глазах Ихикатль был чем-то вроде игрушки, — конечно, не человеком, как они сами, но и не соломенной или глиняной куклой. Живая игрушка нравилась ребятишкам, и они играли с ним чуть ли не с любовью, никогда не обижая малыша и не насмехаясь над ним. В целом детство Ихикатля было настолько счастливым, насколько это вообще возможно для неизлечимого калеки.

Я знал, что больше всего Ситлали беспокоил вопрос о загробной жизни сына, о том, отправится ли Ихикатль в иной мир молодым или в старости. Впрочем, наверняка она тревожилась и о собственной загробной жизни. Ни один уроженец Сего Мира не обречён на небытие Миктлана — как христиане на ад — просто потому, что он родился, прожил жизнь и умер. И всё же, чтобы быть уверенным в том, что ему не грозит погружение в Тёмную Обитель, человек должен совершить в жизни нечто достойное, дабы заслужить впоследствии право блаженного пребывания в чертогах бога Солнца — Тонатиукане. Либо в ином из загробных миров, пребывающих во власти других благодетельных богов.

Единственным шансом ребёнка обрести счастливое существование после смерти было принести его в жертву какому-либо ненасытному богу. Но, увы, ни один жрец не принял бы столь никчёмное существо, как Ихикатль, в качестве дара даже самому мелкому божеству. Для взрослого мужчины наилучшим тонали считается погибнуть в бою, умереть на алтаре или совершить деяние, угодное богу. Взрослая женщина тоже могла быть принесена в жертву какому-нибудь божеству, а некоторые из моих соотечественниц совершали не менее достойные похвалы поступки, чем мужчины. Но в большинстве своём женщины обеспечивали себе место в Тонатиукане, или Тлалокане, или где-нибудь ещё просто тем, что рожали детей с достойным тонали, ибо заслуги детей боги распространяли и на матерей. Тонали же Оме-Ихикатля был таков, что Ситлали, как я полагаю, тревожилась относительно своей посмертной судьбы.

11

Несколько месяцев спустя почтека Пелолоа снова вернулся из Шоконочко и привёл прямо к моему дому носильщика тамеми, нагруженного не чем иным, как большим мешком селитры «первого урожая». Получив этот щедрый дар, я стал посвящать каждый свободный момент опытам по поджиганию порошков, смешанных в различных пропорциях, неизменно записывая результаты. Сложилось так, что как раз в ту пору свободного времени у меня стало больше, ибо нас с Почотлем освободили от наших обязанностей в соборе.

— Дело в том, что в Риме, во главе всей церкви, встал новый Папа, — пояснил нотариус Алонсо извиняющимся тоном. — Старый Папа Климент Шестой умер, и на смену ему пришёл Папа Павел Третий. Нам только что сообщили о его восшествии на престол и о первых указаниях, направленных им христианскому католическому духовенству всего мира.

— Мне кажется, ты не очень доволен этой новостью, куатль Алонсо, — заметил я.

Он поморщился. Вид у нотариуса и правда был кислый.

— Церковь предписывает, чтобы каждый священник придерживался целибата, был целомудренным и достойным — или, по крайней мере, делал вид, будто он таков. Это, безусловно, относится и к Папе как высшему из священнослужителей. Всем, однако, хорошо известно, что нынешний понтифик, в бытность ещё просто падре Фарнезе, начал свою карьеру с помощью способа, который в простонародье называют «лизанием задницы покровителя». Он, можно сказать, собственноручно уложил в постель к предыдущему Папе Александру Шестому свою родную сестру Джулию по прозвищу Красотка, тем самым обеспечив себе быструю и успешную карьеру. Да и сам этот теперешний Папа Павел сроду не придерживался целибата. У него есть многочисленные дети и внуки. И одного из этих внуков Павел уже — сразу после того, как стал Папой, — сделал в Риме кардиналом. А этому внуку всего четырнадцать лет.

— Интересно, — сказал я, хотя вовсе не находил это таковым. — Но какое отношение всё это имеет к нам, живущим здесь?

— Помимо прочих указаний Папа Павел предписал каждому диоцезу строжайше экономить расходы. Это значит, что мы не сможем теперь позволить себе даже столь незначительного «излишества», как оплата твоей работы. Кроме того, в обращении к епископу Сумарраге новый Папа особо поднял вопрос о том, что он именует «расточительством золота и серебра на безделушки». Согласно его повелению, все драгоценные металлы, приобретённые церковью здесь, в Новой Испании, будут распределены между менее удачливыми епископатами. Во всяком случае, так он выразился.

— Ты ему не веришь?

Алонсо тяжело вздохнул.

— Увы, то, что я знаю о личной жизни этого человека, не располагает к доверию. Тем не менее мне кажется, что Папа Павел вознамерился, как и король, получать свою «пятину» из сокровищ Новой Испании. Так или иначе, Почотлю придётся прекратить свои изумительные ювелирные работы, а тебе покончить с переводами.

Я улыбнулся нотариусу.

— Куатль Алонсо, мы с тобой оба знаем, что долгое время ты — из чистого сострадания — попросту придумывал для меня работу. Спасибо тебе за это. Мне удалось сделать некоторые сбережения, и будем надеяться, что вдова и сирота, которых я поддерживаю, не слишком пострадают из-за того, что я оставлю эту должность.

— Мне жаль, что ты уходишь, Хуан Британико, — промолвил нотариус. — Но раз уж так вышло, я настоятельно рекомендую тебе теперь употребить освободившееся время с пользой для души, возобновив занятия с падре Диего.

— Благодарю за заботу, — искренне сказал я, — ты очень добр.

Но никакого обещания Алонсо от меня не услышал.

Он вздохнул и продолжил:

— На прощание мне хотелось бы преподнести тебе небольшой подарок.

Алонсо взял со стола яркий предмет, прижимавший бумаги, и протянул мне.

— Сейчас такая вещица есть у каждого испанца, но это подарил мне тот самый несчастный старый еретик, свидетелями казни которого на площади перед собором нам с тобой довелось быть.

«Аййо! — воскликнул я про себя. — Ну и ну: мой отец сделал этот подарок ему, а теперь он, сам того не зная, отдаёт то немногое, что осталось от отца, сыну».

Я получил от Алонсо круглый, гладко отполированный кристалл, размером примерно с мою ладонь. Среди моих пожитков, надёжно упрятанный, уже хранился другой кристалл, нечаянное наследие отца, но тот представлял собой жёлтый топаз, а этот — прозрачный кварц. К тому же подарок Алонсо отличался по форме: обе его поверхности были закруглены.

— Старик рассказывал, что нашёл такие камни где-то в южных краях и, сделав из них полезные приспособления, ввёл их в обиход своего народа. Теперь эти штуковины (и впрямь очень полезные) широко употребляются испанцами. А вот вы, индейцы, похоже, о них забыли.

— Полезные? — переспросил я. — Что же за польза от этих кристаллов?

— Посмотри.

Алонсо забрал у меня кристалл и поднял так, чтобы на него попадали из окна солнечные лучи. Взяв другой рукой кусок бумаги, он поместил его таким образом, дабы свет, проходя сквозь кристалл, падал на бумагу, и, слегка перемещая камень и листок туда-сюда, добился того, чтобы на бумаге появилась яркая световая точка. Ещё мгновение, и бумага задымилась, а потом, — вот уж поразительно, — появился маленький язычок самого настоящего пламени. Алонсо задул его и отдал мне кристалл.

— Зажигательное стекло, — пояснил он. — Мы ещё называем его линзой. Слово это происходит от латинского lens, что значит «чечевица», а эта штуковина по форме похожа на чечевичное зерно. С её помощью можно разжечь огонь без кремня и кресала, не говоря уж об утомительной процедуре добывания его трением. Разумеется, проделывать это можно, только когда светит солнце. Так или иначе, думаю, эта вещь тебе пригодится.

«Конечно, пригодится, — восторженно подумал я. — Это настоящий подарок богов. Нет — подарок моего отца Микстли, который наверняка обитает сейчас в Тонатиукане. Должно быть, он наблюдает за мной из того загробного мира, видит, как я изо всех сил пытаюсь изготовить порох, — и знает, почему я этим занимаюсь, — и решил облегчить мне задачу. Даже умерший и ныне далёкий от забот смертных, мой отец Микстли наверняка поддерживает моё намерение избавить Сей Мир от чужеземных господ. И таким образом он дал о себе знать, несмотря на запредельное расстояние, разделяющее миры живых и мёртвых».

Разумеется, делиться этими соображениями с Алонсо де Молиной я не стал.

— Большое тебе спасибо, — сказал я ему. — Всякий раз, когда мне случится использовать эту линзу, я буду вспоминать тебя.

На этом мы с ним распрощались.

* * *

Для Почотля отстранение от работы в соборе отнюдь не стало ударом. Получая там неплохое жалованье, он распорядился деньгами с умом, выстроив для себя более чем приличный дом и мастерскую в одной из лучших частей города, практически уже не в туземном квартале, а на самой границе Траза, где жили испанцы. Что и неудивительно, ибо утварь, которую мастер изготовлял для собора, вызывала у испанцев такое восхищение и принесла ему такую славу, что теперь у Почотля было полным-полно частных заказов.

— Белые люди начали подражать нам в стремлении к культуре, изяществу и хорошему вкусу, — сказал он. — Ты заметил, Тенамакстли? Они теперь даже пахнут не так скверно, как раньше. У них появилась привычка мыться, пусть даже не так старательно и часто, как это делаем мы. А главное, они научились ценить ювелирные изделия того типа, какие я всегда делал — несравненно более утончённые и искусные, чем поделки их собственных неумелых мастеров. Так что теперь испанцы приносят мне золото, серебро, драгоценные камни, говорят, что им нужно — ожерелье, там, перстень или рукоять меча, — а форму и узор оставляют на моё усмотрение. И что же — не было ещё ни одного, кто не пришёл бы в восторг от результатов и не выложил мне за работу изрядную сумму. И хотя я всякий раз оставляю себе самую малость выданного для работы металла, ещё никто не поставил мне это в укор.

— Очень рад твоему успеху, — сказал я. — И со своей стороны надеюсь, что у тебя остаётся немного свободного времени для...

— Аййо, да. Аркебуза почти готова. Я закончил работу с металлическими частями, и теперь мне осталось лишь приладить их как следует к деревянному ложу. Удивительно, но на последнем этапе работы мне помогло то, что меня выгнали из собора. Епископ приказал мне освободить мастерские и выставил возле них караул, чтобы я не прихватил с собой что-нибудь из церковного имущества. Уносить я ничего и не пытался, зато, воспользовавшись случаем, присмотрелся к оружию солдат вблизи, и теперь уж точно знаю, что там к чему. Ну а как твои успехи по части пороха?

Опыты с поджиганием различных составов и смесей казались бесконечными, и я не вижу смысла в том, чтобы описывать следовавшие одна за другой досадные неудачи. Скажу лишь, что в конце концов я всё-таки добился успеха, составив смесь, две трети которой составляла селитра, а одну треть — сера пополам с древесным углём.

Когда однажды вечером я с помощью своей линзы воспламенил именно ту кучку сероватого порошка, состав которой оказался подобран верно, на улице не было ни одного мальчишки. Мои однообразные, повторяющиеся без конца опыты к тому времени успели им надоесть. На сей раз, однако, вспышка оказалась на редкость яркой, а облачко голубого дыма, напротив, крохотным. Но главным было не это. Подожжённый порошок издал тот самый сердитый, похожий на сдавленный рык звук, который я слышал, когда молодой солдат позволил мне нажать на «котёнка» и выстрелить из его аркебузы. Наконец-то я раскрыл секрет пороха и теперь мог изготовлять его в значительных количествах. Исполнив от избытка чувств победный танец и молча, но от всей души возблагодарив бога войны Уицилопочтли (равно как и моего чтимого покойного отца Микстли), я поспешил в дом Почотля, чтобы объявить о своём великом достижении.

— Ййо, аййа, я благоговею перед тобой! — воскликнул он. — Но и моя работа, как видишь, близится к завершению.

И Почотль указал на рабочий стол, где находились уже знакомые мне металлические детали и кусок дерева, которому он как раз придавал форму.

— Вот что, — сказал мастер, — пока я не закончил, советую тебе заняться тем, что уже предлагал: испытать порох в каком-нибудь сосуде или другом замкнутом пространстве.

— Так я и сделаю. А тебя, Почотль, попрошу изготовить для этой аркебузы несколько свинцовых шариков, которыми можно будет стрелять. Такого размера, чтобы их можно было закатить в полую трубку, но с не слишком большим зазором.

Затем я пошёл на рынок, выпросил у горшечника ком самой обыкновенной глины, принёс её домой и под горделивым взглядом Ситлали высыпал скромную мерку пороха на глиняную лепёшку и скатал эту лепёшку в шарик величиной примерно с плод нопали. Проковыряв в шарике маленькую дырочку, я положил его сушиться рядом с очагом. На следующий день шарик затвердел, что твой горшок, и я вынес изделие на улицу для очередного испытания.

Местные детишки, увидев нечто новое — шарик и линзу, — тут же стайкой собрались вокруг меня. Однако на сей раз я отогнал их на приличное расстояние, прикрыл одной рукой лицо, а другой с помощью линзы навёл световое пятнышко на проделанное в шарике отверстие. Хвала богам, что у меня хватило ума принять все эти меры предосторожности, ибо в следующее мгновение шарик исчез. Причём исчезновение его сопровождалось вспышкой, ослепительной даже при дневном свете, облачком едкого голубого дыма и почти таким же грохотом, какой был произведён аркебузой, из которой мне довелось выстрелить. Шарик разлетелся на множество острых осколков, которые впились в мою поднятую руку и в обнажённую грудь. Задело также и двоих или троих мальчуганов, но, к счастью, они получили лишь лёгкие царапины. Мне не сразу пришло в голову, что, окажись рядом патруль, такой шум непременно привлёк бы внимание солдат. На сей раз всё обошлось, но я решил, что отныне буду производить свои опыты подальше от города.

Итак, несколько дней спустя, имея при себе твёрдый глиняный шар размером с кулак и небольшой мешочек с дополнительным количеством пороха, я взял на западной оконечности острова акали и переправился к материковому утёсу под названием Чапультепек, холм Кузнечика. По правде сказать, мне не составило бы особого труда добраться туда и вброд: от острова скалу отделяла не водная гладь, а вонючее зеленовато-бурое болото глубиной от силы по колено. Мне рассказывали, что прежде на каменном фасаде утёса были высечены гигантские лики четырёх Чтимых Глашатаев Мешико, но ныне от них не осталось и следа, ибо испанцы использовали изображения в качестве мишеней, практикуясь в стрельбе из огромных, установленных на колёсах гром-труб, именуемых кулевринами и Фальконетами. Так что теперь утёс снова представлял собой обычную каменную скалу и был примечателен разве что отведённым от него акведуком, по которому вода из источников Чапультепека поступала в город.

Точно так же, как изображения прежних правителей, испанцы уничтожили и устроенный там последним Мотекусомой парк, с клумбами, фонтанами и статуями. Теперь местность поросла сорной травой, кустами да полевыми цветами, и лишь кое-где высились древние деревья ауеуеткуин, кипарисы, слишком могучие, чтобы поддаться даже топорам испанцев. Единственными людьми, которые мне попадались, были рабы, занимавшиеся рутинной работой по поддержанию акведука в порядке. Протечки и трещины являлись здесь обычным делом и требовали постоянного внимания. Мне пришлось лишь немного отойти от берега, чтобы оказаться в полном одиночестве. Найдя место, свободное от кустов, я положил своё изделие на землю.

На сей раз я изготовил глиняный шарик с плоским основанием, а запальное отверстие разместил сбоку, так что оно находилось на уровне земли. Открыв кисет, я, начиная от запального отверстия, насыпал тонюсенькую пороховую дорожку, обогнувшую толстый ствол древнего кипариса. Там, надёжно укрывшись за могучим деревом, я извлёк своё зажигательное стекло, поймал пробивавшийся сквозь листву кипариса солнечный луч и сквозь кристалл поджёг кончик своей пороховой дорожки. Как я и надеялся, порошок зашипел, заискрился, и огонёк весело побежал к глиняному сосуду.

Мне сразу стало понятно, что это не самый практичный способ поджигать мои шарики, ибо слабый огонёк на дорожке запросто мог задуть даже легчайший ветерок. Но в тот день царило полное безветрие. Огонёк обежал ствол кипариса и исчез из поля моего зрения, хотя я по-прежнему ощущал едкий запах горящего пороха.

Ну а потом, хотя я ожидал этого, или, во всяком случае, надеялся на это, неожиданно грянул такой гром, что я невольно подскочил. Казалось, что содрогнулось даже укрывавшее меня дерево. Бесчисленные птицы с криками взвились в воздух, кусты вокруг зашелестели из-за множества поспешно удиравших зверушек. Глиняные осколки со свистом разлетелись во все стороны, в том числе и в сторону моего кипариса, обрубив некоторое количество веток и листьев. В то время как эти листья, кружась, падали вниз, над местом взрыва распространились едкие миазмы голубоватого дыма. Откуда-то издалека до меня донеслись крики людей. Следовало поторопиться, и, как только прекратили падать осколки, я поспешил к месту взрыва. Участок земли размером с циновку петатль был выжжен дочерна, ближайшие кусты обуглились. На краю прогалины лежал убитый осколком кролик.

Между тем крики, всё более возбуждённые, звучали всё ближе. Только тогда я вспомнил, что на вершине холма Кузнечика испанцы возвели укрепление, называемое «замком». Замок этот был всегда полон солдат, ибо именно там проходили обучение испанские новобранцы. Разумеется, даже самый неопытный рекрут не мог не узнать звук порохового взрыва, а поскольку он донёсся с необитаемой пустоши, желание солдат выяснить, в чём там дело, было вполне естественным. Встречаться с ними мне, разумеется, не хотелось. У меня не было времени попытаться уничтожить следы взрыва, так что я прибрал кролика и поспешил к берегу озера.

В тот же вечер Почотль пришёл в наш дом, держа под мышкой туго свёрнутый плащ и многозначительно ухмыляясь. С лукавой миной фокусника он положил свёрток на пол и, в то время как мы с Ситлали следили за ним с горящими от нетерпения глазами, медленно его развернул. Это была она: практически точная копия испанской аркебузы.

— Оуйо, аййо, — пробормотал я, искренне радуясь и от души восхищаясь мастерством Почотля. Ситлали с улыбкой переводила взгляд с одного на другого, радуясь за нас обоих.

Почотль вручил мне ключ для закручивания внутренней пружины. Я вставил его на место, повернул и услышал то самое потрескивание, которое уже слышал раньше. Потом я большим пальцем оттянул назад «кошачью лапку» с кусочком «ложного золота», и она со щелчком застыла в отведённом положении. Мой указательный палец потянул «котёнка». «Кошачья лапка» ударила «ложным золотом» по раскрутившемуся при помощи пружины зубчатому колёсику, и высеченные искры посыпались на «полку», именно туда, куда и было надо.

— Конечно, — сказал Почотль, — это лишь предварительное испытание. По-настоящему мы сможем опробовать её с полным зарядом пороха и этих штуковин.

Он вручил мне мешочек тяжёлых свинцовых шариков.

— Но я советую тебе, Тенамакстли, сделать это подальше отсюда. По городу уже пошли слухи: в гарнизоне Чапультепека сегодня слышали какой-то загадочный взрыв. — Почотль подмигнул мне. — Белые люди боятся, — и не без основания, — что кто-то ещё, кроме них, обладает некоторым количеством пороха. Уличные патрули останавливают и обыскивают каждого индейца с горшком, корзинкой или любой другой подозрительной ёмкостью.

— Этого и следовало ожидать, — сказал я. — Отныне мне придётся быть осторожнее.

— И вот что ещё, — добавил Почотль. — Твоя идея восстания по-прежнему кажется мне дурацкой. Ну рассуди сам, Тенамакстли. Ты знаешь, сколько времени потребовалось мне, чтобы изготовить эту единственную аркебузу? Я надеюсь, что она будет стрелять как положено. Но неужто ты рассчитываешь, что я или кто-то другой сможет изготовить тысячи ружей, которые потребуются тебе, чтобы сравняться по вооружению с белыми людьми?

— Нет, — сказал я. — Других аркебуз делать не понадобится. Если эта будет стрелять как следует, я воспользуюсь ею, чтобы... ну... в общем, чтобы добыть другую у какого-нибудь испанского солдата. А потом воспользуюсь этими двумя для приобретения ещё большего количества оружия. И так далее.

Почотль и Ситлали уставились на меня — не то в ужасе, не то в восхищении.

— Ну а сейчас, — воскликнул я, торжествуя, — давайте отметим это знаменательное событие!

Я сходил за кувшином самого лучшего октли, и все мы с радостью выпили за это достижение. Налили даже маленькому Ихикатлю, а уж взрослые набрались так, что Почотль к полуночи решил не идти домой, рискуя нарваться на патруль, а заночевал у нас в передней комнате. Мы же с Ситлали, кружась и хихикая, отправились на свою циновку в другой комнате, чтобы продолжить празднование на иной, ещё более воодушевляющий лад.

Для следующей серии опытов я изготовил шарики не больше перепелиных яиц, в каждом из которых находилась всего лишь щепотка пороха. Все они взорвались с шумом, чуть большим, чем производит лопающийся, разбрасывая семена, стручок, так что местная ребятня вскоре потеряла интерес и к ним. Но зато детишкам понравилась другая предложенная мной игра: осматривать окрестности и предупреждать меня о появлении испанских солдат. Я же тем временем, уже убедившись, что полученный мной порох, если поджечь его помещённым в ограниченное пространство, обладает изрядной разрушительной силой, теперь призадумался о том, каким способом, более надёжным, чем пороховая дорожка, можно подрывать изготавливаемее мною заряды, большие или маленькие, с некоторого расстояния.

Я упоминал уже, что мои соотечественники, в отличие от испанцев, предпочитающих несгорающие глиняные трубки, обычно курят лист пикфетль, набитый в то, что мы называем покуитль — трубочку из тростника или бумаги, которая медленно сгорает вместе с содержимым.

И мы, и белые люди, чтобы придать куреву необычный вкус или аромат, порой смешивали с пикфетль другие ингредиенты — измельчённый порошок какао, семена некоторых растений или засушенные цветочные лепестки. И сейчас я занялся чем-то подобным: скатывал тонкие трубочки, заполненные курительным листом, но смешанным не с ароматическими добавками, а, в различных пропорциях, с порохом. Обычный покуитль сгорает медленно, по мере того, как курильщик затягивается, и гаснет, если его отложить. Я рассудил, что если добавить в смесь определённое количество пороха, то это обеспечит медленное, но в то же время самостоятельное горение.

И я оказался прав. Опробуя эти крохотные бумажные трубочки различной длины и толщины, наполненные смесью пикфетль с порохом в различных сочетаниях, я нашёл-таки нужную комбинацию. Вставленный в отверстие глиняного шарика, такой покуитль горел более или менее продолжительное (в зависимости от его длины) время, а когда огонёк достигал отверстия, шарик с шумом взрывался. Мне так и не удалось точно рассчитать время — например, добиться того, чтобы несколько шариков взрывались одновременно, — но, во всяком случае, у меня появилась возможность отрегулировать длину запала так, чтобы взрыв произошёл лишь после того, как я отойду на значительное расстояние. Кроме того, теперь я уже был уверен: ни случайный ветерок, ни шаги прохожего не помешают горению, что запросто могло случиться с обычной пороховой дорожкой.

И вот я решил провести испытание столь рискованное, дерзкое и даже безумное, что не стал заранее предупреждать Ситлали. Изготовив ещё один шар размером с кулак и вставив в его запальное отверстие длинную покуитль, я на следующий день положил этот снаряд в поясной кошель и направился в район Траза, к зданию, в котором, как мне было известно, находились казармы — место проживания испанских солдат низкого ранга. У входа, как всегда, нёс караул вооружённый, облачённый в доспехи часовой. Придав себе по возможности, вид глуповатый и безобидный, я неторопливо прошёл мимо него к углу здания, где остановился и опустился на колени, как будто для того, чтобы вынуть камешек из сандалии. На самом же деле я быстро поджёг торчавший кончик покуитль и засунул твёрдый шар между угловым камнем дома и камнями мостовой.

Покосившись на часового и убедившись, что он, как и все прочие, не обращает на меня ни малейшего внимания, я встал и неспешно двинулся дальше. Мне удалось отойти по меньшей мере на сто шагов, когда громыхнул взрыв. Даже на таком расстоянии до меня донёсся свист разлетавшихся осколков, а один легонько ударил меня в спину. Я оглянулся, чтобы полюбоваться учинённым мной переполохом.

Само здание, если не считать чёрного дымящегося пятна на стене, видимого ущерба не понесло, но рядом с ним лежали навзничь, истекая кровью, два человека — мужчина в испанском платье и тамемиме, близ которого валялась его ноша. Из казармы в суматохе выбежал не только часовой, но и выскочили многочисленные солдаты. Некоторые были полураздеты, но все с оружием. Четверо или пятеро находившихся на улице индейцев, придя в ужас от этого беспрецедентного происшествия, пустились бежать, и солдаты начали стрелять им вдогонку. Я же, напротив, вернулся, словно только что подошёл, и присоединился к зевакам, уже собравшимся вокруг, но явно не имевшим к случившемуся ни малейшего отношения.

Испанец, ещё живой, стонал и извивался на мостовой, и солдат привёл из казармы лекаря, чтобы тот оказал раненому помощь. А вот ни в чём не повинный носильщик был мёртв. Мне было жаль его, но я пребывал в убеждении, что боги отнесутся к нему как к павшему в бою и его посмертная участь будет счастливой. Конечно, это не было настоящим сражением, но тем не менее я нанёс врагу уже второй удар. Теперь, после двух таких необъяснимых происшествий, белым людям придётся волей-неволей признать, что против них ведётся тайная война, и это неизбежно ввергнет их в замешательство, если не в страх. Я, как и обещал матери и дяде, стал червём, поедающим плод койакапули изнутри. Весь оставшийся день солдаты — по-моему, все до единого в городе — рыскали по туземным кварталам, обыскивая дома и рыночные прилавки, осматривая все кувшины, горшки, мешки и свёртки, находившиеся в руках у людей. Некоторых, обыскивая, даже заставляли раздеваться. Однако к концу дня испанцы бросили это бесполезное занятие. Вероятно, их офицеры решили, что незаконный порох (как оно и было на самом деле) надёжно спрятан, отдельные же его составляющие, если и будут у кого-то найдены, сами по себе безобидны, и их наличие может быть легко объяснено. Короче говоря, до нашей улицы волна обысков так и не докатилась, и я мог позволить себе просто сидеть дома, наслаждаясь растерянностью врагов.

Однако на следующий день настал мой черёд прийти в замешательство: от нотариуса Алонсо (который знал, где я живу) прибыл посланец с просьбой явиться к нотариусу, когда я смогу, но как можно скорее. Я облачился в испанское платье и отправился в собор, где приветствовал Алонсо, снова постаравшись напустить на себя глуповатый и безобидный вид. Не ответив на моё приветствие, Алонсо некоторое время хмуро рассматривал меня в упор, а потом спросил:

— Хуан Британико, ты по-прежнему вспоминаешь меня всякий раз, когда пользуешься своим зажигательным стеклом?

— Ну конечно, куатль Алонсо. Как ты и говорил, это весьма полезный...

— Не называй меня больше «куатль», — отрезал он. — Боюсь, что мы больше не близнецы, не братья и даже не друзья. Боюсь также, что ты уже отбросил притворство и перестал делать вид, будто являешься кротким, смиренным христианином, с почтением повинующимся тем, кто выше тебя.

— Я никогда не был кротким или смиренным, — последовал мой дерзкий ответ, — и никогда не считал, что белые христиане выше меня. Не называй меня больше Хуан Британико.

Глаза Алонсо сердито блеснули, но он сдержался.

— Выслушай же меня. Я не состою в армии и потому официально не участвую в той охоте на устроителя недавних беспорядков в городе, которую ведут солдаты. Но, как всякий порядочный и законопослушный гражданин, я обеспокоен. Речь не идёт о том, чтобы обвинить тебя лично, но мне известно, как широк круг твоих знакомств среди здешних индейцев. Полагаю, ты мог бы найти негодяя, виновного во всех этих деяниях, так же быстро, как в прошлый раз, когда возникла такая надобность, отыскал для нас ювелира.

— Я всегда готов услужить тебе, нотариус, но не ценой предательства своих соотечественников, — ответил я с прежней дерзостью.

Он тяжело вздохнул и сказал:

— Ну что ж, пусть так. Когда-то мы были друзьями, и я не стану напрямую доносить на тебя властям. Но предупреждаю: с того момента, как ты покинешь эту комнату, за тобой будут неотступно следить. Каждый твой шаг, каждая твоя встреча, каждый разговор, каждый чих будут отслеживаться и записываться. Рано или поздно ты выдашь либо себя, либо, что, может быть, ещё хуже, дорого для тебя человека. И если не отправишься на костёр сам, то кто-то отправится туда непременно.

— Это угроза, стерпеть которую нельзя, — отозвался я. — По существу, ты не оставил мне иного выбора, кроме как навсегда покинуть этот город.

— Думаю, — холодно сказал Алонсо, — так будет лучше для тебя, для города и для всех, кто когда-либо был тебе близок.

На этом мы и расстались. Я ушёл, и какой-то индеец, служивший при соборе, даже не пытаясь делать это незаметно, следовал за мной по пятам до самого дома.

12

Откровенно говоря, решение покинуть Мехико я принял ещё до того, как Алонсо столь холодным тоном предложил мне это сделать. Дело в том, что я отчаялся поднять на восстание жителей города. Местные жители — как покойный Нецтлин или ныне здравствующий Почотль — слишком зависели от своих белых господ, связывали с ними своё благополучие и не хотели бунтовать против них. Впрочем, даже возникни у них такое желание, они уже настолько утратили дух воинственности и свободолюбия, что никогда не осмелились бы взяться за оружие. Для того чтобы найти людей подобных себе, возмущённых владычеством испанцев и готовых бросить им вызов, мне требовалось снова пройти тем же путём, каким я пришёл сюда. Вернуться на север, в непокорённые земли.

— Я был бы счастлив взять тебя с собой, — сказал я Ситлали. — Нет слов, чтобы выразить всё моё восхищение и благодарность за то, что ты для меня сделала. Но ты женщина, и старше меня на несколько лет, так что мои странствия могут оказаться тебе не по силам. Особенно если учесть, что тебе придётся вести за руку Ихикатля.

— Значит, ты уже точно решил уйти? — печально промолвила она.

— Да. Но не навсегда, несмотря на то, что я сказал нотариусу. Я непременно вернусь обратно. Во главе вооружённого войска, выметая белых людей с каждого поля и из каждого леса, из каждой деревни, каждого города, включая и Мехико. Однако это будет не скоро. Поэтому, дорогая Ситлали, я не прошу тебя ждать меня. Ты очень красивая женщина и вполне можешь найти себе другого, достойного и любящего мужа. И уж во всяком случае Ихикатль подрос достаточно, и теперь ты вполне можешь брать его с собой на рынок. Так что заработков (а я оставлю тебе все свои накопления), особенно с учётом того, что теперь тебе не придётся кормить меня, должно хватить...

Но Ситлали не дослушала мой монолог.

— Я готова ждать, дорогой мой Тенамакстли, сколько потребуется, пусть даже очень долго. Но как я могу надеяться, что ты вообще вернёшься? Ведь на чужбине ты будешь рисковать своей жизнью.

— Да, но ведь точно так же я рисковал ею и здесь. А вдобавок ещё и твоей. Поймай меня испанцы на улице во время опытов с порохом, ты разделила бы мою участь.

— Я не боялась, потому что мы шли на этот риск вместе. Я бы пошла куда угодно, делала бы что угодно, только бы оставаться с тобой.

— Но тебе нужно подумать и об Ихикатле...

— Да, — прошептала она, а потом неожиданно расплакалась. — Ну почему, — в отчаянии вопросила Ситлали, — почему ты так упорствуешь в своём безумии? Почему ты не можешь успокоиться, принять новую жизнь и смириться с ней, как другие?

— Почему? — отозвался я озадаченным эхом. — Неужели ты не понимаешь?

— Аййа, я знаю, что сделали белые люди с твоим отцом, но...

— А разве это не достаточная причина? — отрезал я. — У меня до сих пор перед глазами то, как он горит!

— И ещё испанцы убили твоего друга, моего мужа. Но что они сделали лично тебе? Согласись, Тенамакстли, ты не претерпел от них ни обид, ни оскорблений, кроме, может быть, тех нескольких слов, сказанных монахом в приюте. Более того, о всяком знакомом тебе белом человеке в отдельности ты всегда отзывался хорошо. И об этом Алонсо де Молине, и о других учителях, делившихся с тобой своими знаниями, и даже о том солдате, который впервые рассказал тебе о порохе...

— Мне не нужны жалкие крохи с их стола! Богато накрытого стола, который прежде был нашим! Состоит ли мой тонали в том, чтобы преуспеть в возвращении этого стола нашему народу, мне неведомо, но знаю одно: он повелевает мне попытаться сделать это. Я отказываюсь поверить в то, что был рождён, чтобы довольствоваться крохами, и потому готов поставить на кон свою жизнь.

Ситлали тяжело вздохнула.

— Ну тогда скажи, как долго ты ещё пробудешь со мной? Или как недолго? Когда ты собираешься уходить?

— Не сразу, ибо я не желаю убраться, как собака течичи, опустив голову и поджав хвост. Нет, город Мехико, да и вся Новая Испания должны меня запомнить. Я имею в виду, Ситлали, что на прощание будет совершено громкое преступление, и мы совершим его вместе.

Справедливости ради следует признать правоту слов Ситлали: лично я действительно не испытал со стороны испанцев не только побоев или притеснений, но даже оскорблений или унижений. Однако за три года, проведённых в столице Новой Испании, я повидал немало соотечественников, которым пришлось со всем этим столкнуться. Прежде всего я имею в виду наших бывших воинов с клеймом военнопленных и других рабов, заклеймённых именами их хозяев. Я также веду речь о несчастных пьяных, мужчинах и женщинах, которых за одну лишь их безобидную слабость забивали до смерти, как бедного Нецтлина. Кроме того, я видел, как чистая кровь нашей расы загрязнялась и растворялась, смешиваясь с кровью испанцев и мавров.

И ещё — к счастью, не из личного опыта, но по рассказам тех, кому чудом удалось выбраться из этих страшных застенков, — я знал об ужасах так называемых obrajes — работных домов или каторжных тюрем. Они представляли собой огромные, с каменными стенами и железными дверьми мастерские, где мыли, чесали, пряли, окрашивали и ткали хлопок или шерсть, получая материю. Эти заведения были организованы испанскими коррехидорами для того, чтобы содержание осуждённых преступников (речь, разумеется, шла о преступниках-индейцах) не только не ложилось бременем на казну, но и приносило прибыль. Вместо того чтобы запирать провинившихся в темницах, их обрекали на грязную, нудную, тяжёлую (а для мужчин ещё и унизительную) работу. Им не платили никакого жалованья, предоставляли лишь грязные циновки в общих спальнях, скудно кормили, одевали в лохмотья, никогда не позволяли мыться — и ни разу не выпускали за стены obrajes, пока не истекал срок заключения. До каковой даты мало кто доживал.

Это дело оказалось настолько прибыльным, что некоторые испанцы стали создавать собственные заведения такого рода, причём власти бесплатно передавали им осуждённых и пленных. В конце концов таковых стало не хватать, и владельцы работных домов принялись выманивать у наших соплеменников их детей. Они уверяли, что эти мальчики и девочки будут обучаться полезному ремеслу, а родители тем временем смогут сэкономить на их прокорме. Хуже того, аббатов и аббатис христианских сиротских приютов, таких как приют Святой Бригитты, легко уговаривали предоставить их подопечным индейцам единственный выбор: только дети подрастали, им предлагалось или принять монашеский сан, или отправиться в работный дом. (На сирот смешанной крови, таких как Ребекка Каналлуца, это не распространялось, ибо содержатели христианских приютов не могли быть уверены в том, что кто-нибудь из родителей-испанцев не заинтересуется судьбой своего покинутого чада).

Заслуженно ли, нет ли отбывали наказание порабощённые преступники, но они, по крайней мере, являлись взрослыми людьми. А бедные, ни в чём не повинные сироты ещё не вошли в возраст, но их обрекали на такой же тяжкий, непосильный труд, как и преступников. Вдобавок эти несчастные страдали от унижений и становились жертвами разврата. Присматривали за работными домами не сами их владельцы-испанцы, но нанятые задешево мавры и мулаты, получавшие извращённое удовольствие от возможности демонстрировать своё превосходство, издеваясь над беззащитными индейскими детьми. Их били, морили голодом и принуждали девочек к аулинема, а мальчиков к куилонйотль.

Христианские коррехидоры и алькальды, а также христианские владельцы работных домов и принявшие христианскую веру местные тепицкуи — все они изощрялись в подобных жестокостях при полном попустительстве Святой Церкви.

Разумеется, в первую очередь существование подобных заведений объяснялось стремлением к обогащению, однако имелась и другая причина. Испанцы твёрдо убедили себя в том, что наши соплеменники, все до единого, ленивы, бездеятельны и ни за что не станут работать, если не заставлять их, пригрозив неминуемым наказанием, голодом или даже насильственной смертью.

Разумеется, это не было правдой. В прежние времена наши трудоспособные мужчины и женщины нередко призывались своими господами — местной знатью или Чтимыми Глашатаями на неоплачиваемые, по большей части тяжёлые и нудные работы на множестве общественных проектов. В этом городе, например, они варьировались от строительства акведука Чапультепек и до возведения Великой Пирамиды. И мои соплеменники всегда откликались охотно, с воодушевлением, потому что считали общественные работы не просто работами, а ещё одним способом общения. Они с энтузиазмом брались за любое поручение, если это преподносилось не как тягостная обязанность, но как возможность пообщаться и вместе поработать в хорошей компании. Испанские хозяева вполне могли использовать эту черту нашего народа с выгодой для себя, но они предпочитали плеть, меч, застенок, работный дом и угрозу сожжения на костре.

Я готов признать, что среди белых есть люди хорошие и даже достойные восхищения, тот же Алонсо де Молина, да и другие, кого мне ещё предстояло повстречать. А один чёрный мавр, близкий мне по духу авантюрист, стал моим верным союзником и другом. И ты, mi querida[4] Вероника. Но не будем забегать вперёд, о нашей встрече я расскажу в своё время.

Я готов признать также, что стремление свергнуть власть белых людей (а я очень надеялся на осуществление своих замыслов) объяснялось, по крайней мере отчасти, личной местью за страшную смерть моего отца. Возможно также, что мои помыслы не были полностью бескорыстны и благородны, но были в определённой мере сопряжены с честолюбием. Как и многим молодым людям, мне хотелось стать героем-победителем или, если тонали судит мне пасть в бою, быть с почестями встреченным всеми воинами прошлого в загробном царстве Тонатиукан. Однако клянусь, что первейшая и главная моя цель заключалась в том, чтобы поднять на бой все наши угнетённые народы и возродить из небытия старый Сей Мир.

* * *

Чтобы сделать свой уход из Мехико запоминающимся, я придумал поистине бурный прощальный салют. Хотя мне уже дважды удавалось устроить в городе переполох, всего за несколько дней тревога улеглась. Лишь порой на улице останавливали, обыскивали или раздевали подозрительного с виду человека, да и то и только на территории Тразы. Мне пришлось признать, что я по-прежнему нахожусь под неусыпным надзором шпиона из кафедрального собора, но я постарался, чтобы он не застал меня за занятием, которое вознаградило бы его бдительность.

Когда я рассказал Ситлали о своём замысле, она, пусть и поёжившись от смешанных чувств страха и радостного предвкушения, одобрительно рассмеялась и с охотой согласилась мне помогать. Так что, приступив к изготовлению целых четырёх плотно начиненных порохом глиняных шаров, каждый величиной с мяч для игры в тлачтли, я попутно стал посвящать её в детали своего плана.

— В последний раз, — посетовал я, — мне удалось лишь нанести пятно копоти на стену испанских казарм, да к тому же при этом случайно погиб проходивший мимо носильщик. На сей раз я хочу взорвать порох внутри здания. Уверен, это вызовет гораздо большие разрушения и не станет причиной смерти невинных людей. Правда, в таких местах всегда отирается несколько маатиме, но я не считаю продажных женщин невинными жертвами.

— Ты имеешь в виду то самое здание казарм в Траза?

— Нет. Улица там всегда полна прохожими. Но мне известно одно место, где — ни внутри, ни рядом — практически не бывает никого, кроме испанцев. И маатиме. Ты пронесёшь туда мои взрывчатые шары. Речь идёт о военной школе в укреплении на вершине холма Кузнечика, которое испанцы называют замком.

— Я должна внести эти смертоносные предметы внутрь? — воскликнула Ситлали. — Внутрь здания, заполненного и окружённого солдатами?

— Заполненного, да, но вокруг частокола растут старые деревья, и охраны по периметру практически нет. Да тебе и не придётся лезть через стену. Недавно я провёл целый день, бродя по окрестностям замка, присматриваясь к крепости из-за деревьев, и никто меня не заметил. Уверен, что ты можешь легко войти в цитадель и выйти из неё, не подвергая себя ни малейшей опасности.

— Хотелось бы и мне самой быть в этом уверенной, — пробормотала Ситлали.

— Ворота замка всегда широко раскрыты, и кадеты, так у них называют новобранцев, свободно ходят туда-сюда. Так же как и их наставники, опытные солдаты. Беспрепятственно допускаются внутрь и другие испанцы, являющиеся туда по делам, и наши маатиме. Часовой у ворот есть, и вооружённый, но он просто стоит в ленивой позе, не обращая ни на что внимания. Он никого не окликает, даже шлюх. Полагаю, испанцы не считают нужным расставлять усиленную охрану, ибо никаких враждебных армий поблизости нет, и им трудно представить, что отдельный человек может причинить какой-то ущерб военному гарнизону! Или хотя бы, будучи в здравом уме, предпринять такую попытку.

— Выходит, на это способна только я? Ситлали Отважная и Безрассудная? — лукаво заметила она. — Пожалуйста, Тенамакстли, постарайся убедить меня, что я собираюсь сделать это в здравом уме.

— Когда я всё тебе растолкую, ты увидишь, насколько прост и практичен мой план. Так вот, сам я не могу пройти через ворота так, чтобы меня не остановили и, скорее всего, не арестовали. Другое дело ты.

— И как, интересно, я туда пройду? Выдав себя за маатиме? Аййя, разве я так уж похожа на шлюху?

— Едва ли. Ты гораздо красивее, чем любая из них. Ты просто понесёшь корзинку с фруктами и поведёшь с собой Ихикатля. Что может выглядеть более невинно, чем молодая мать, прогуливающаяся со своим ребёнком. Если же кто-нибудь всё равно спросит, что ты здесь делаешь, ответишь, что одна из здешних маатиме твоя двоюродная сестра и ты несёшь фрукты ей в подарок. Или что надеешься продать свои фрукты кадетам, потому что тебе нужны деньги на содержание увечного ребёнка. Я научу тебя, как сказать всё это по-испански. Тебя пропустят. Ну а оказавшись внутри укрепления, ты просто поставишь корзинку в неприметный уголок и не спеша выйдешь. Лучше всего, если тебе удастся оставить её рядом с чем-нибудь легко воспламеняющимся.

— Корзинка с фруктами? Но эти глиняные штуковины не очень-то похожи на фрукты.

— Дай мне закончить. Сейчас — видишь? — я вставлю в отверстие одного из этих шариков тонкий покуитль длиной с моё предплечье. Прежде чем ты подойдёшь к воротам, я подожгу его, но, чтобы прогореть полностью и воспламенить заряд, ему потребуется немало времени, так что вы с Ихикатлем успеете благополучно выйти за ворота. Один шарик, когда он взорвётся, воспламенит остальные три. Ну а уж все вместе взятые они устроят поистине незабываемый взрыв. Так вот, слушай. Когда эти шарики высохнут до твёрдости камня и пора будет выходить, я положу их в одну из твоих изящных корзинок, а сверху прикрою фруктами с рынка.

Помолчав, я добавил, уже не столько для неё, сколько для себя самого:

— Это должны быть плоды койакапули. И я обязательно постараюсь найти фрукты, внутри которых угнездились черви. Вроде меня.

— Что? — озадаченно спросила Ситлали.

— Да так — шутка, понятная лишь мне одному. Не обращай внимания. Плоды койакапули весят мало, так что корзинка не будет слишком тяжёлой. Тем более что, пока мы не доберёмся до замка, нести её всё равно буду я. Так вот. В первый солнечный день мы втроём выйдем из дома и неспешно, словно без особой цели, направимся к западной оконечности острова. Я с корзинкой, ты поведёшь Ихикатля.

Первый солнечный день выдался совсем скоро. В безупречно белых нарядах, изображая беззаботное веселье, мы вполне могли сойти за счастливое семейство, собравшееся прогуляться и закусить где-нибудь на свежем воздухе. Правда, было очевидно, что за нами всё равно увяжется неизменный соглядатай, один из наймитов собора.

Кроме корзинки я нёс также аркебузу, подвешенную вертикально под накидкой, под свободной рукой. Из-за этого походка моя сделалась несколько напряжённой, но это не бросалось в глаза, и со стороны оружия видно не было. Я заранее зарядил аркебузу точно так же, как это делал солдат на берегу: всыпал в ствол мерку пороху, забил тряпицу, закатил свинцовый шарик. «Кошачья лапка» сжимала кусочек «ложного золота», и, чтобы произвести смертоносный выстрел, мне оставалось лишь подсыпать пороху на «полку». Правда, я понятия не имел, как правильно целиться, и лишь полагал, что надо направить дуло на мишень. Однако, если с аркебузой всё в порядке, а удача на моей стороне, мне, может быть, и посчастливится поразить стремительно летящим свинцовым шариком какого-нибудь испанского солдата или кадета.

Если соглядатай и следовал за нами, то нам, по крайней мере на время, удалось оторваться от него, когда на краю острова я подозвал лодочника и мы взошли на борт его акали. Сначала я велел лодочнику плыть на юг, к цветочным садам Шочимилько, куда порой отправлялись на пикники испанские семьи, а убедившись, что никакой другой акали нас не преследует, попросил повернуть и высадить нас на глинистой отмели, рядом с местом, где некогда красовался парк Чапультепек. Мы поднялись на холм, не встретив никого, и шли, пока вдали не показалась крыша замка. После этого, укрываясь за деревьями, мы стали подбираться всё ближе, пока не увидели распахнутые ворота крепости и многочисленных, сновавших туда-сюда или просто прогуливавшихся людей. Нас так никто и не заметил.

Наконец мы подошли к выбранному мной заранее огромному раскидистому дереву с толстенным стволом (у нас оно называется ауакуафуитль) и затаились за ним, всего лишь в каких-то ста шагах от ворот.

— Похоже, в замке сегодня самый обычный день, — заметил я, достав аркебузу из-под плаща и положив её рядом с собой. — Никакой дополнительной охраны, никаких особых мер безопасности. Так что чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Вы с Ихикатлем готовы, Ситлали?

— Да, — твёрдо ответила она. — Я не говорила тебе, Тенамакстли, но прошлым вечером мы оба отправились к жрецу доброй богини Тласольтеотль, и я исповедалась во всех наших дурных поступках. Включая и сегодняшний, если он тоже плохой.

Увидев выражение моего лица, Ситлали торопливо добавила:

— Это на всякий случай, если вдруг что-то пойдёт не так. В любом случае, мы готовы.

Когда Ситлали упомянула эту богиню, я вздрогнул, потому что никто не обращается к Пожирательнице Скверны, иначе как почувствовав близость смерти. Потому человек и просит богиню поглотить все его грехи, дабы отправиться в загробный мир освобождённым и очищенным от бремени дурных деяний. Но если Ситлали это принесло облегчение...

— Этот покуитль при горении будет испускать дымок и распространять запах, — объяснил я, наводя с помощью линзы солнечный луч на слегка высовывавшуюся из корзинки бумажную трубку. — Но сегодня дует небольшой ветерок, так что это будет не слишком заметно. Если кто-то и почувствует запах, то наверняка подумает, что новобранцы практикуются со своими аркебузами. Так вот, повторяю ещё раз: у тебя будет уйма времени, чтобы...

— Тогда, — сказала она, — я сделаю это поскорее, пока меня не одолели нервозность или страх. — С этими словами Ситлали взялась за ручку корзинки и протянула руку Ихикатлю. — И поцелуй меня, Тенамакстли... чтобы приободрить.

Я бы с огромной радостью поцеловал её и так, без всякой просьбы. Ситлали чуть помедлила, всматриваясь из-за ствола дерева, а убедившись, что в её сторону никто не смотрит, ведя за руку ребёнка, спокойно вышла на ярко освещённое солнцем открытое пространство, с таким видом, будто только что поднялась на холм через лес. Я упустил их из виду совсем ненадолго, только на то время, которое потребовалось, чтобы насыпать на «полку» щепотку пороха и отвести назад «кошачью лапку», изготовившись к выстрелу. Но когда мой взор снова обратился к матери и ребёнку, увиденное меня встревожило.

Многие из прогуливавшихся перед цитаделью испанцев с улыбкой поглядывали на приближавшуюся к ним привлекательную молодую женщину, но стоило им приглядеться к Ихикатлю, как на их лицах появлялось изумление, а потом и отвращение. Это не могло не привлечь внимания стоявшего, лениво привалившись к воротам, вооружённого часового. Он уставился на приближавшуюся пару, а потом, оставив свою ленивую позу, выпрямился и двинулся им на перехват. Такой возможности я не учёл и не дал Ситлали никаких наставлений на случай осложнений подобного характера.

Ситлали остановилась перед часовым, и они обменялись словами. Наверное, солдат сказал что-то вроде: «Во имя Господа, что за уродца ты привела?»

Но Ситлали не могла понять его и дать внятный ответ. Думаю, что она произнесла — или попыталась произнести — одну из тех фраз, которым я её научил, насчёт того, что она якобы ищет свою сестру маатиме или желает продать фрукты. В конце концов, у неё всегда оставалась возможность просто поставить корзинку и уйти, как будто обидевшись.

Так или иначе, часовой, увидев симпатичную женщину так близко, по-видимому, потерял интерес к её уродливому маленькому спутнику. Насколько я мог понять, наблюдая из своего укромного места, он ухмыльнулся, сделав угрожающий жест своей аркебузой, явно приказывая Ситлали выпустить руку ребёнка и — к моему изумлению — отдать корзинку Ихикатлю. Малышу приходилось удерживать её двумя руками. Потом Ситлали повернула Ихикатля лицом к воротам и легонько его подтолкнула. Когда мальчик послушно заковылял прямо в открытый проход, Ситлали подняла руки и начала медленно развязывать узлы, скреплявшие её блузу. Ни часовой, ни кто-либо другой из испанцев не обращал на ребёнка, вошедшего с корзинкой в ворота цитадели, ни малейшего внимания — их похотливые взоры были прикованы к раздевавшейся женщине.

Очевидно, часовой приказал ей раздеться для тщательного осмотра — у него имелись такие полномочия, — и Ситлали делала это медленно, сладострастно, как маатиме, чтобы отвлечь внимание от Ихикатля. Малыш, который теперь скрылся с моих глаз, уже был где-то за оградой. Это оказалось ещё одним огорчительным обстоятельством, которого мы не предусмотрели. Что же мне было делать? Из предыдущих наблюдений я уяснил, что внутренние двери цитадели находятся прямо за воротами, так что, если, пройдя за стену, маленький Ихикатль никуда не свернёт, то, скорее всего, он беспрепятственно проникнет внутрь замка. Но что потом?

Теперь я стоял за деревом, выпрямившись, и, вытянув шею, наблюдал за происходящим и неуверенно трогал «котёнка» своей аркебузы. Следует ли мне выстрелить сейчас же? Конечно, меня так и подмывало пристрелить кого-нибудь из этих белых зевак, алчно глазевших на уже обнажившуюся по пояс Ситлали. Из укрытия мне была видна лишь её изящная спина, но я хорошо знал, как прелестна её грудь. Тем временем Ситлали начала медленно, дразняще развязывать пояс своей длинной юбки. Мне, а возможно и испанским зевакам тоже, показалось, что, прежде чем юбка упала на землю, прошла целая вязанка лет. Потом потянулась ещё одна вязанка лет развязывания её точомпитль — нижней набедренной повязки. Часовой сделал шаг к ней поближе, и все остальные испанцы тесно столпились позади него, когда наконец Ситлали откинула ткань в сторону и оказалась перед ними совершенно обнажённой.

Но уже в следующий момент все они шарахнулись в разные стороны — где-то внутри, в глубине цитадели, раздался грохот. Разинув рты, испанцы обернулись на звук, и тут один за другим последовали ещё два, несравненно более мощных громовых раската. Красные черепицы кровли замка судорожно задвигались и затанцевали: несколько из них отвалилось. Потом, как будто этот всё ещё вибрирующий рёв был всего лишь предупредительным шумом (так порой три или четыре раза прокашливается перед грозным извержением могучий Истаксиуатль), цитадель на холме взорвалась с таким грохотом, что он наверняка разнёсся по всей долине.

Крыша замка поднялась высоко в воздух. Черепицы и балки взлетели ещё выше, а из-под них рванулось вверх огромное бурлящее жёлто-красно-чёрное облако, представлявшее собой смесь пламени, дыма, искр, раздробленных фрагментов внутренней отделки форта и изувеченных, растерзанных человеческих тел. Я был совершенно уверен в том, что четыре моих шара, при всей их немалой разрушительной силе, не могли произвести подобного катаклизма. Надо полагать, произошло следующее: маленький Ихикатль беспрепятственно доковылял до какого-нибудь внутреннего хранилища пороха или иного взрывчатого вещества, причём оказался там в тот самый момент, когда воспламенились и разлетелись на части шары в корзинке. «Может быть, — промелькнула у меня мысль, — ребёнка направлял наш бог войны Уицилопочтли? Дух моего покойного отца? Или то был собственный тонали Ихикатля?»

Но мне и помимо этого было чему дивиться. Одновременно с тем, как форт разлетелся на куски, все до единого люди, находившиеся между ним и мной, включая часового и его пленницу Ситлали, пошатнулись, словно от сильного удара, а некоторые даже не устояли на ногах. Одежда, сброшенная Ситлали и валявшаяся у её ног, тоже отлетела в сторону, причём я решительно не понимал, что могло произвести подобный эффект. Почти в то же мгновение я сам испытал такое ощущение, будто по моим ушам резко ударили сложенными чашечкой ладонями. Мощный порыв ветра от с силой падающей стены пронёсся мимо моего ауакуафуитль и всех остальных ближних деревьев, срывая листву и ломая тонкие ветви. Стена ветра исчезла так же быстро, как и возникла, но если бы я не укрылся за древесным стволом, порох был бы сметён с полки и моя аркебуза стала бы бесполезной.

Когда люди, находившиеся между мной и воротами, пришли в себя и в ужасе воззрились на бушевавшее за стеной пламя, сверху на них обрушились камни, сломанные деревянные балки, оружие и трупы их товарищей. Некоторые из сбитых с ног недавним толчком так и не встали, пришибленные разбросанными взрывом обломками. Часовой у ворот первым сообразил, кто виновен в случившемся, и, злобно ощеряясь, обернулся к Ситлали. Она развернулась и побежала в мою сторону, а он нацелил аркебузу ей в спину.

Я нацелил свою — на него — и потянул за «котёнка». Почотль не подвёл: аркебуза громыхнула, а её деревянный приклад толкнул меня в плечо с такой силой, что оно онемело, а меня отбросило на пару шагов. Куда полетел мой свинцовый шарик — угодил он в часового или в кого-то ещё, — я так и не узнал, ибо всё вокруг тут же заволокло возникшим в результате моего выстрела сизым дымом. Но, увы, предотвратить выстрел часового мне не удалось. Я видел, как Ситлали мчалась в мою сторону, и её груди подскакивали на бегу, а уже в следующий миг, прямо на моих глазах, вся верхняя часть её тела раскрылась, словно распустился кроваво-красный цветок Струя крови, смешанной с обрывками плоти, ударив фонтаном, оросила землю. Ситлали упала ничком в кровавое месиво, только что бывшее частью её самой, и больше уже не шевелилась.

* * *

Когда я припустил вниз по склону, никто не пытался меня преследовать. Вероятно, как и следовало ожидать, в общей суматохе моего выстрела никто не услышал, а если я и попал в кого-то свинцовым шариком, то эту рану отнесли на счёт далеко разлетавшихся осколков. Добежав до берега озера, я не стал дожидаться, пока мимо проплывёт акали, а через глинистую отмель, а потом по колено в мутной воде направился вброд к городу, держась под опорами акведука, чтобы не быть замеченным ни с того ни с другого берега. Правда, как только я добрался до острова, мне пришлось выждать некоторое время, пока не появилась возможность проскользнуть незаметно среди многолюдной толпы: люди собрались там, возбуждённо переговариваясь и глядя на облако дыма, всё ещё висевшее над холмом Кузнечика.

По обезлюдевшим улицам я поспешил в квартал Сан-Пабло Цокуипан, к дому, где так долго жил вместе с Ситлали. Сомнительно, чтобы соборный соглядатай по-прежнему вёл за мной слежку — скорее всего, он торчал у озера, где собрались почти все жители города, — но окажись он на своём посту, окликни меня или попытайся следовать за мной, я бы не колеблясь его убил. Зайдя в дом, я перезарядил аркебузу, чтобы быть готовым к этой или любой другой нежелательной встрече, потом взвалил на спину приготовленный заранее тюк со своими пожитками и закрепил его на лбу повязкой. Из дома я взял не так уж много: небольшую сумму денег (в какао-бобах, обрезках олова и различных испанских монетах) да мешок селитры — единственного компонента пороха, который было бы непросто раздобыть в других местах. Привязав к аркебузе верёвку, я повесил её за спиной, под торбой и мешком, и мог нести незаметно.

Выйдя на улицу, я увидел, что никто из редких прохожих не проявляет ко мне ни малейшего интереса, а то и дело оглядываясь, не заметил за собой никакой слежки. Я не пошёл на север, к дамбе Тепеяка, по которой мы с дядей и матерью (как же давно это было) вошли в город Мехико, ибо было очевидно, что, если за мной снарядят погоню, нотариус Алонсо обязательно сообщит солдатам, что я, скорее всего, направлюсь домой, в Ацтлан, о котором он от меня слышал. Поэтому я двинулся через всё Мехико и выбрался с острова по дамбе, ведущей к городу Тлакопану. И там, уже ступив на материк и находясь достаточно далеко, я обернулся и, погрозив сжатым кулаком проклятому городу, погубившему моего отца и мою возлюбленную, поклялся, что непременно вернусь, чтобы отомстить за них обоих.

В моей жизни произошло немало событий, память о которых навеки легла на моё сердце тяжким бременем, и гибель Ситлали стала одним из них. Я испытал немало печальных утрат, оставивших в моей душе невосполнимые пустоты. Смерть Ситлали одна из таких потерь.

Я только что назвал её своей возлюбленной, и в плотском смысле так оно, несомненно, и было. А ещё Ситлали была достойна любви, способна на любовь — и, лишившись её доброты и ласки, я долгое время был безутешен, но, по правде сказать, я никогда не любил её безоглядно. Я знал это уже тогда, а теперь знаю даже лучше, потому что впоследствии мне довелось любить всей душой. Однако будь я полностью очарован Ситлали, я всё равно не мог бы заставить себя жениться на ней. Во-первых, эта женщина уже побывала замужем, и я никогда не мог бы считать её только своей. Ну а во-вторых, я никогда не осмелился бы завести с ней детей, имея перед глазами удручающий пример несчастного Оме-Ихикатля. Хотя я уверен, что Ситлали прекрасно понимала все нюансы моих чувств, однако она никогда не выказывала ни малейшего недовольства. Сказав «Я сделаю всё, что угодно», Ситлали имела в виду, что, если потребуется, умрёт за меня. И она действительно сделала это, и даже более того. Ей удалось не только нанести от моего имени на прощание кровавое оскорбление городу Мехико и заслужить мою вечную благодарность — она снискала для себя и для Ихикатля благоволение богов.

Как я уже говорил, у мальчика не было ни малейшей надежды избежать проклятия в вечном небытии Миктлана — как не было её и у Ситлали, поскольку она родила столь никчёмного ребёнка, что никто из наших жрецов не принял бы его в качестве жертвы для любого из богов. Однако Ситлали вопреки всему удалось принести в жертву и себя, и ребёнка, да при этом ещё и уничтожить огромное количество чужеземцев. Этот поступок, достойный не просто воина, но героя, был, несомненно, угоден всем нашим старым богам, что, разумеется, обеспечивало и матери, и сыну блаженство в загробном мире. Я не сомневался, что оба они будут счастливы на протяжении вечности, и даже надеялся, что боги сжалятся и даруют Ихикатлю зрение, дабы он мог в полной мере насладиться несравненным великолепием того загробного мира, в котором им с Ситлали посчастливилось пребывать.

13

У нашего народа есть поговорка: «Отправляясь в путь, никогда не знаешь, куда он может завести». Единственной моей целью в тот момент было убраться подальше от города Мехико, а потом свернуть на север, к непокорённым землям. Дойдя до Тлакопана, я выбрал дорогу, которая шла дальше на запад и со временем привела в Мичоакан, землю племени пуремпеча.

Этот народ, один из весьма немногих в Сём Мире, никогда не подчинялся мешикатль и не платил дань Теночтитлану. Столь упорно и успешно отстаивать свою независимость Мичоакану удавалось главным образом потому, что мастера и оружейники пуремпеча знали секрет изготовления жёлто-бурого металла, настолько прочного и острого, что сделанные из него клинки в сражении демонстрировали явное превосходство над хрупким обсидиановым оружием мешикатль. Предприняв несколько безуспешных попыток покорить Мичоакан, мешикатль удовлетворились перемирием, и с тех пор два народа свободно — или почти свободно — занимались торговлей. Пуремпеча так и не выдали ни одному народу Сего Мира секрет своего чудесного металла. Конечно, ныне это уже никакой не секрет: испанцы с первого же взгляда узнали в металле пуремпеча хорошо известную им бронзу. И, разумеется, жёлтым клинкам было трудно противостоять более прочной и острой стали белых людей, равно как и их более мягкому металлу — свинцу, смертоносную силу которому придавал порох.

Но тем не менее, уступая испанцам в качестве вооружения, отважные пуремпеча оказали захватчикам сопротивление куда более яростное, нежели любой другой из подвергнувшихся нашествию народов Сего Мира. Как только эти белые люди завоевали то, что именуется теперь Новой Испанией, и установили там свою власть, один из самых жестоких и алчных их капитанов, Белтран де Гусман, тем самым путём, которым теперь отправился я, повёл из Мехико на запад многочисленный вооружённый отряд. Он вознамерился захватить для себя земель и подданных не меньше, чем его командир Эрнан Кортес. Хотя слово «Мичоакан» означает всего лишь «Земля Рыбаков», Гусман — как до него вожди мешикатль — вскоре убедился, что этот край с полным правом мог бы именоваться «Земля Отважных Воинов».

Медленное, шаг за шагом, продвижение вперёд через зелёные поля и радующие глаз пологие холмы стоило Гусману нескольких тысяч солдат. Пуремпеча несли ещё более тяжёлые потери, но всегда находились те, кто, подняв оружие павших, продолжал бесстрашно сражаться. Чтобы добраться до северной окраины Мичоакана, где он граничит с землёй под названием Куанауата, и его западной границы, каковая есть побережье Западного моря, вырубая, уничтожая и выжигая всё на своём пути, Гусману потребовалось почти пятнадцать лет. (Как я уже упоминал, даже в то время, когда мы с дядей и матерью направлялись в город Мехико, нам нередко приходилось предосторожности ради идти в обход районов Мичоакана, в которых ещё до сих пор продолжались кровавые бои). Теперь, уже будучи и сам отличным воином, я должен признать, что с учётом того, скольких лет и каких потерь стоила Гусману эта победа, он честно завоевал право претендовать на всю эту землю и дать ей новое имя, которое выбрал лично — Новая Галисия, в честь своей родной провинции в Старой Испании.

Но, помимо этого, Гусман совершил деяние непростительное. Согнав вместе тех немногих воинов пуремпеча, которых ему удалось захватить в плен живыми, и присоединив заодно к ним всех мужчин и юношей Новой Галисии, которые могли пожелать стать воинами, он обратил их в рабство и на кораблях отправил по Восточному морю на остров Куба и ещё один, находившийся где-то в той же стороне остров, называвшийся Эспаньола[5]. Гусман полагал, что эти неукротимые бунтовщики не перестанут разжигать пламя сопротивления своим испанским хозяевам лишь в том случае, если окажутся в чуждом окружении, среди островитян и привезённых издалека рабов мавров, языки которых им неизвестны.

Так что, когда я добрался до Мичоакана, его население состояло в основном из женщин всех возрастов, престарелых мужчин и только-только вступавших в отрочество мальчиков. На меня как на первого взрослого, но не престарелого мужчину за долгое время смотрели как на диковину и радостно привечали. Когда до этого по пути на запад я проходил через бывшие земли мешикатль, мне случалось искать еду и кров в придорожных деревнях и сельских усадьбах. Тамошние мужчины всегда охотно оказывали мне гостеприимство, но мне приходилось просить. Здесь же, в Мичоакане, от желающих предложить еду, питьё и ночлег и говоривших «оставайся сколько хочешь, чужестранец» отбою просто не было. Мужчин там совсем не осталось, поэтому женщины выбегали из дверей и тянули меня за накидку, приглашая в свои дома.

Кстати, и сами пуремпеча выглядели для меня настоящей диковинкой, хотя я уже имел о них некоторое представление.

Дело в том, что в Мехико, в приюте Сан-Хосе и на рынках, мне доводилось встречать старых, а потому избежавших высылки представителей этого народа — купцов, скороходов или просто бродяг. Головы этих людей были лысыми, как яйцо, уаксоломи, и они рассказывали мне, что так выглядит голова каждого — мужчины, женщины и ребёнка — в Мичоакане, ибо пуремпеча считают гладкую, блестящую лысину венцом человеческой красоты. Однако вид этих людей, хотя их головы и были лишены какой-либо растительности, кроме ресниц, не произвёл на меня особого впечатления: в конце концов, они были немолоды и вполне могли облысеть по естественным причинам. Кого удивит вид лысого старика? Совсем иное дело, когда я попал в Мичоакан и увидел, что там все до единого — от младенцев и подростков до взрослых женщин и бабушек — столь же безволосы, как и древние старцы.

Большинство жителей Сего Мира, включая меня самого, гордились своими волосами и отращивали их подлинней. Мы, мужчины, отпускали их до плеч, делая тяжёлую чёлку на лбу, а у женщин волосы ниспадали до пояса, а то и ниже. Правда, испанцы, полагавшие свои бороды и усы единственными истинными символами мужественности, считали, что наши мужчины выглядят женственно, а наши женщины смотрятся неряшливо. Они даже придумали слово balcarrota (что-то вроде «копна») для обозначения наших причёсок и произносили его пренебрежительно. Кроме того, испанцы, постоянно обвиняя нас в мелких кражах их имущества, заявляли, что мы якобы прячем украденные вещицы в волосах. Поэтому Гусман и прочие испанские сеньоры Новой Галисии относились к обычаю пуремпеча наголо бриться с полным одобрением.

Однако в Мичоакане имелись и другие обычаи, которые испанцы, будучи христианами, по моему глубокому убеждению, никак не могли одобрить. Как известно, христиане считают неподобающим и постыдным даже простое упоминание об акте соития; любое же касающееся плотских отношений отклонение от нормы повергает их в ужас и почитается грехом чуть ли не худшим, чем, скажем, человеческие жертвоприношения языческим богам. Старики пуремпеча, которых я встретил в Мехико, обучая меня своему языку поре, научили великому множеству слов и фраз, касающихся плотских отношений. Повторю ещё раз: эти мужчины были так стары, что давно уже утратили не только способность к совокуплению, но и любые связанные с этим желания. И тем не менее они, похотливо облизывая десны, с удовольствием рассказывали мне о разнообразных примечательных, в том числе и непристойных и скандальных способах, которыми удовлетворяли свои вожделения в юности. И надо сказать, что местные обычаи этого не возбраняли.

Я говорю «непристойных и скандальных» вовсе не потому, что сам представлял собой образец целомудрия и скромности. Однако в целом наши народы — ацтеки и мешикатль, — как и многие другие, по части плотских отношений были достаточно щепетильны. В отличие от христиан, у нас не имелось на этот счёт письменных законов, правил и запретов, но, согласно обычаям, некоторые действия считались просто недопустимыми.

Супружеская измена, инцест, беспорядочный групповой блуд (за исключением некоторых церемоний в честь богов плодородия), зачатие вне брака, насилие (кроме совершаемого воинами на вражеских территориях), совращение несовершеннолетних, акт куилонйотль между мужчинами и патлачуиа между женщинами, — всё это запрещалось. Хотя мы, в отличие от христиан, признавали, что у любого человека могут существовать некие врождённые отклонения, а также, что любой нормальный человек, обуреваемый вожделением, способен выйти за пределы дозволенного, однако свободы в таких вопросах у нас не было. Если обнаруживалось что-то из вышеперечисленного, все порядочные люди по меньшей мере сторонились виновного (или виновных). В зависимости от тяжести проступка те могли быть сосланы, подвергнуты телесному наказанию или даже удушены «цветочной гирляндой».

Однако, как объясняли мне, сопровождая это непристойными шутками, пожилые пуремпеча, обычаи Мичоакана были совсем другими. Столь снисходительными, что дальше некуда. У пуремпеча не осуждался и допускался любой, какой только можно себе вообразить, способ плотского совокупления, лишь бы обе стороны (или все, в случае группового соития) были на то согласны. Или же хотя бы не протестовали, как в случае с животными, близость с которыми была в Мичоакане обычным делом и для мужчин, и для женщин, имевших склонность к такого рода утехам. Правда, по словам стариков, в прежние времена из всех местных животных нужным требованиям полностью соответствовали только олени. Совокупление с оленем или оленихой считалось всеми, и особенно жрецами, не просто удовольствием, но достойным похвалы благочестивым религиозным актом, ибо, по представлениям пуремпеча, олень является земным воплощением бога Солнца. Однако с приходом испанцев многие местные женщины и уцелевшие юноши стали вовсю использовать в тех же целях животных, завезённых белыми людьми: коз и козлов, овец и баранов, ослиц и ослов.

В общем, у меня не имелось никаких предубеждений на этот счёт, и если кто-то из многочисленных женщин, встреченных мной в Мичоакане, ранее заменял своих исчезнувших мужчин животными, то с моим появлением они были счастливы отказаться от этих своих «партнёров» ради меня. Поскольку женщин и девушек, домогавшихся моего внимания, было великое множество, то повсюду, где я странствовал по земле пуремпеча, у меня имелась возможность выбирать самых привлекательных, чем я с удовольствием и пользовался. Правда, признаюсь: поначалу мне было не так-то просто привыкнуть к лысым женщинам. Порой, особенно когда дело касалось самых юных, я даже путал девочек с мальчиками, поскольку представители обоих полов у пуремпеча одеваются почти одинаково. Однако со временем я настолько привык к безволосым головам, что стал относиться к этому почти как сами местные жители и даже понял, что природная красота лиц некоторых женщин отсутствием причёсок не только не уменьшается, но, напротив, подчёркивается. Кроме того, отказавшись от своих локонов, они остались пылкими, страстными и воистину женственными.

Только однажды я попал в Мичоакане впросак, каковую промашку следует отнести на счёт чапари — напитка, который пуремпеча делают из мёда местных диких чёрных пчёл и который пьянит гораздо сильнее, чем даже испанские вина. Мне случилось остановиться на ночь на постоялом дворе, другими постояльцами которого были пожилой почтека и почти такой же старый гонец. Содержала заведение лысая женщина с тремя такими же лысыми помощницами, не иначе как её дочерьми. Потягивая на протяжении всего вечера восхитительного вкуса чапари, я нализался так основательно, что самой маленькой и миловидной служанке пришлось отвести меня в мою каморку, раздеть и уложить в постель. Потом она, без каких-либо просьб с моей стороны, занялась моим тепули, доставив мне то восхитительное наслаждение, которое я впервые испытал в свой день рождения с ауаниме в Ацтлане, а потом много раз и с двоюродной сестрой Амейатль и с другими женщинами. Как бы ни был мужчина пьян, это действо всё равно повергает его в блаженство.

Насладившись в полной мере, я попросил служанку раздеться, дабы в знак благодарности отнестись с тем же вниманием к её ксакапили. Однако стоило мне коснуться этого органа губами, как я, даже будучи пьян и плохо соображая, понял, что для ксакапили он слишком велик. Он выскочил у меня изо рта вовсе не от отвращения, но потому, что, поняв свою ошибку, я не мог не рассмеяться. Красивый мальчик обиделся и отпрянул, и его тепули опал, сделавшись и вправду похожим на ксакапили. Это зрелище вдохновило меня на кое-какие пьяные опыты, так что я снова поманил его к себе. Когда мальчик наконец собрался уходить, я, в хмельном великодушии, подарил ему монету мараведи, после чего провалился в пьяный сон. Пробуждение было отмечено ужасной (такой, что, казалось, голова раскалывается на части) головной болью и лишь весьма смутными воспоминаниями о том, что же проделывали мы с тем парнишкой.

Принимая во внимание обилие в Мичоакане доступных женщин и девушек (не говоря уже о юношах и домашних животных), мне вовсе не было нужды впредь напиваться так сильно, чтобы проводить дальнейшие опыты. И без того земля эта поражала таким изобилием благ и даров, что можно было вообразить, будто меня, прежде срока и во плоти, перенесли в Тонатиукан или в один из других загробных миров вечного блаженства. Кроме безграничной вседозволенности в области плотских отношений Мичоакан предлагал также исключительное изобилие и разнообразие еды и напитков. Не говоря уж о вкуснейшей озёрной и речной рыбке, какую невозможно было раздобыть ни в каком другом месте, здесь угощали яйцами в изобилии водившихся у побережья морских черепах и черепашьими супами, запечёнными в глине перепелами и жареными колибри, дивным чоколатль с ароматом ванили и, конечно, несравненным чапари. Даже сам облик того края — пологие холмы, покрытые россыпью цветов, искрящиеся речушки и хрустальные озёра, изобильные плодами сады и крестьянские поля в окружении сине-зелёных гор — служил настоящим пиршеством для взора. Да, человек молодой, здоровый и энергичный не мог не почувствовать искушения остаться в Мичоакане навсегда. Не исключено, что я поступил бы именно так, когда бы не моя клятва и моя цель.

— Аййо, мне уже не найти здесь былых воинственных мужчин и не собрать войско, — горько посетовал я. — Придётся двигаться дальше.

— А как насчёт воинственных женщин? — спросила моя подруга на тот момент: ослепительно прелестная молодая женщина, чьи длинные пушистые ресницы казались ещё более роскошными по контрасту с полным отсутствием волос и даже бровей. Её звали Пакапетль, что означает «На Цыпочках». Когда я непонимающе посмотрел на неё, женщина добавила: — Испанцы, которые убили или отправили в ссылку наших мужчин, допустили просчёт. Они не учли возможностей наших женщин.

— Женщин? — хмыкнул я. — Какие из женщин воины? Ну и чушь ты сказала!

— Сам ты мелешь чушь, — отрезала она. — Ты, конечно, можешь заявить, будто мужчина способен скакать на лошади быстрее, чем женщина. Но я видела, как испанские мужчины и женщины ездят верхом. И кто из них скачет быстрее, во многом зависит от лошади.

— У меня нет ни мужчин, ни лошадей, — сокрушённо заметил я.

— Зато у тебя есть это, — сказала На Цыпочках, указав на аркебузу.

Я упражнялся с ней с самого полудня, пытаясь сбивать с дерева возле хижины моей подруги фрукты ауакатин, но успехов добился весьма умеренных.

— Сила тут не нужна, — продолжила она нарочито саркастическим тоном, — и женщина может использовать такое оружие не менее искусно, чем ты. Надо изготовить или украсть побольше этих гром-палок...

— Именно так я и собираюсь поступить. Как только соберу достаточно людей, которым они понадобятся.

— Для этого далеко ходить не надо, — заявила На Цыпочках, — в наших краях достаточно крепких, решительных и жаждущих мщения женщин. Причём если они, не считая тех, кого испанцы держат при себе в качестве домашних рабынь или наложниц, покинут свои дома, никто их не хватится.

Я понял, что она имела в виду. Двигаясь на запад, в дальние края, я старался держаться подальше от многих испанских эстансий, под которые, естественно, отошли лучшие поля и пастбища Мичоакана, однако издалека присматривался к тому, что там происходит. Поскольку мужчин в стране не осталось, а женщины считались пригодными лишь для домашней работы или интимных услуг, на испанских фермах, ранчо и плантациях трудились привезённые из-за моря рабы. Испанцы обычно надзирали за работой чернокожих мавров, сидя на лошадях и держа в руках плети. Новые хозяева Мичоакана засеяли поля главным образом находящими хороший спрос выгодными растениями: новой для наших краёв пшеницей, сахарным тростником, зеленью под названием «люцерна» и заморскими плодовыми деревьями — померанцами и лимонами. На травянистых пастбищах паслись многочисленные стада овец и коров или конские табуны, загоны и птичники были полны свиней, кур и иной живности. Даже топкие низины, которые раньше не возделывались вовсе, теперь были засажены заморским, растущим в воде злаком под названием «рис». Поскольку испанцы ухитрялись собирать урожаи и извлекать прибыль почти из каждого клочка Мичоакана, уцелевшим пуремпеча осталось лишь очень небольшое количество крохотных земельных наделов, едва способных прокормить тех, кто на них работал.

— Ты, Тенамакстли, с похвалой отзывался о нашей еде, — сказала Пакапетль. — Давай я объясню тебе, откуда она берётся. За оставшимися у нас участками, с маисом, томатами и чили, ухаживают наши женщины и старики. Дети собирают фрукты, орехи, ягоды, мёд диких пчёл для изготовления сластей и чапари. Именно мы, женщины, добываем мясо. Ловим рыбу, охотимся на диких птиц, мелкую дичь, а порой даже на вепрей и кугуаров.

Помолчав, она с усмешкой добавила:

— Мы обходимся без гром-палок. Используем старинные средства: сети для ловли птиц, рыбачьи остроги и охотничье оружие из обсидиана. А ещё мы, женщины, сохраняем старинные ремесла пуремпеча, изготавливаем лакированные изделия и глиняную посуду с глазурью. Всё это мы вымениваем на морскую снедь у племён с морского побережья и на свиней, кур, овец или ягнят у испанцев. Мы живём даже без мужчин, и живём неплохо, но живём лишь с дозволения этих белых хозяев. Вот почему я говорю, что нас не хватятся, если мы уйдём на войну.

— По крайней мере, вы живёте, — сказал я. — А если отправитесь на войну, вы уж точно не будете жить так хорошо. Если вообще останетесь живы.

— А разве ты не знаешь, что другие женщины сражались с испанцами? Во время последних боёв на улицах Теночтитлана женщины мешикатль взобрались на крыши домов и сбрасывали на врагов камни, осиные гнёзда и даже куски собственных экскрементов.

— А толку-то. Я знал ещё более отважную женщину мешикатль в совсем недавние времена. Она не просто сражалась, а действительно убила множество белых людей. И что это дало ей? В результате она лишилась собственной жизни.

— Мы тоже охотно отдали бы свои жизни, будь у нас возможность обменять их на жизни чужеземцев, — настойчиво промолвила На Цыпочках, подавшись вперёд и вперив в меня взор таких же тёмных, как и её невероятные ресницы, глаз. — Ты только испытай нас, Тенамакстли. Вот уж чего испанцы никак не ждут, так это восстания женщин!

— Вот уж во что мне не хотелось бы впутываться, — рассмеялся я. — Даже представить себя во главе армии женщин для меня немыслимо. Узнав о такой нелепости, все погибшие воины в Тонатиукане содрогнутся — кто от смеха, кто от ужаса. Моя дорогая, это несусветный вздор. Я должен заняться поисками мужчин.

— Ну и уходи, — сказала На Цыпочках, не скрывая крайнего раздражения. — Или ищи своих мужчин. В Мичоакане они ещё имеются. — И она неопределённо махнула рукой на север.

— Как? — удивился я. — Ещё остались мужчины? Мужчины пуремпеча? Воины? Они что, прячутся? Скрываются в потаённых местах?

— Ничего подобного, — ответила она презрительным тоном. — Это не воины и не пуремпеча, а настоящие младенцы в пелёнках. Это мешикатль, которых испанцы привели сюда, к нам, чтобы основать новые поселения на берегах озера Пацкуаро. Правда, я боюсь, что эти мужчины окажутся менее стойкими и гораздо более кроткими, чем те женщины, отряд из которых я могла бы для тебя собрать.

— Да уж, дорогая, чего-чего, а кротости в тебе нет. Видно, прорицатель, давший тебе имя На Цыпочках, неверно истолковал написанное в его книге тональматль. Расскажи мне об этих мешикатль поподробнее. Кто именно их сюда привёл? С какой целью?

— Я знаю только то, что слышала. Говорят, что якобы какой-то испанский христианский священник по неким своим непонятным соображениям счёл нужным основать новые поселения по берегам Большого Тростникового озера. А поскольку в наших краях мужчин не осталось, ему пришлось привести мужчин, вместе с семьями, из земель мешикатль. Я слышала также, что этот священник относится ко всем этим поселенцам нежно, как к собственным детям. Поэтому я и назвала их младенцами в пелёнках.

— Семейные люди, — пробормотал я. — Пожалуй, ты права, они едва ли склонны к восстанию. Тем паче если их господин обращается с ними хорошо. Правда, если это действительно так, он не слишком похож на христианина.

Пакапетль пожала плечами, и мысли мои сразу приняли другое направление, потому что в тот момент она была обнажена, и это движение всколыхнуло её дивную грудь. Подруга моя, однако, отнюдь не сердечно, но холодно заявила:

— Сходи туда и посмотри сам. Отсюда до озера всего три долгих прогона.

* * *

Большое Тростниковое озеро по цвету точно совпадает с чалчиуитль — жадеитом — драгоценным камнем, который считается священным у всех народов Сего Мира, а окружающие Пацкуаро невысокие округлые горы такие же сине-зелёные, разве что немного темнее. Так что, когда я взобрался на одну из этих гор и посмотрел вниз, озеро показалось мне ярким драгоценным камнем, который уронили на ложе из мха. Посреди озера лежал остров Шаракуро, должно быть, некогда являвшийся ярчайшей гранью этого драгоценного камня, ибо мне рассказывали, что он раньше был покрыт храмами и алтарями, которые светились и блистали разноцветными красками, золотистыми листьями и знамёнами из перьев. Однако солдаты Гусмана сровняли все эти сооружения с землёй и выжгли остров дотла, так что теперь он представлял весьма печальное зрелище.

Не стало и всех первоначальных поселений, которые располагались по берегам озера, включая Цинцинцани — Обиталище Колибри, столичный город Мичоакана, состоявший целиком из дворцов, один из которых был резиденцией Цимчу — последнего Чтимого Глашатая побеждённых пуремпеча. С вершины горы, на которой я сейчас находился, мне была видна лишь одна достопримечательность, сохранившаяся с прежних времён. То была высившаяся к востоку от озера пирамида, привлекающая взор своей величиной и формой, невысокая, но протяжённая и массивная, соединяющая в себе круглые и квадратные очертания. Эта ийаката, как называлась пирамида на поре, насколько мне известно, сохранилась с действительно старых времён и была воздвигнута народом, который жил здесь задолго до пуремпеча. Даже при жизни Цимчу она уже осыпалась и оседала, но тем не менее до сих пор представляла собой внушительное зрелище.

По берегам озера, на месте поселений, разрушенных солдатами Гусмана, заново возвели деревни, в облике которых не было ничего примечательного. Все дома строились в испанском стиле: низенькие, плоские, из кирпича-сырца. В ближайшей деревушке, прямо под горой, на которой я находился, можно было видеть деловито сновавших людей. Одеты они все были на манер мешикатль, цвет кожи имели такой же, как у меня, и никаких испанцев поблизости не наблюдалось. Поэтому я спустился туда и поздоровался с первым же человеком, который мне встретился. Он сидел на скамейке перед порогом своего дома и усердно строгал какую-то деревяшку, придавая ей форму.

Я произнёс обычное приветствие на науатль:

— Микспанцинко, что значит: «В твоём почтенном присутствии...»

Он, не на поре, а тоже на науатль, с обычной вежливостью ответил:

— Ксимопанотли, что означает: «К твоим услугам...», — а потом сердечно добавил: — Наши соотечественники мешикатль нечасто наведываются к нам в Утопию.

Я не стал путать его и говорить, что на самом деле я ацтек, равно как и не стал спрашивать его о значении того непонятного слова, которое он только что произнёс, а ограничился следующим:

— Я чужой в этих краях и только недавно узнал, что в здешних окрестностях живут мешикатль. Приятно снова услышать свой родной язык. Меня зовут Тенамакстли.

— Микспанцинко, куатль Тенамакстли, — любезно произнёс он. — Меня зовут Эразмо Мартир.

— А, в честь того христианского святого. У меня тоже есть христианское имя — Хуан Британико.

— Если ты христианин и подыскиваешь себе работу, то, возможно, наш добрый падре Васко примет тебя к нам. У тебя есть жена и дети?

— Нет, куатль Эразмо. Я одинокий странник.

— Плохо дело. — Он сочувственно покачал головой. — Падре Васко принимает поселенцев только с семьями. Правда, если ты хочешь остановиться на некоторое время, он весьма радушно приветит тебя в нашем странноприимном доме. Ты найдёшь его в Санта-Крус Пацкуаро, следующей деревне, если идти вдоль побережья к западу.

— Тогда я пойду туда, не буду отрывать тебя от работы.

— Аййо, ты ничуть не мешаешь. Падре не заставляет нас работать беспрестанно, как рабов, и мне приятно поговорить со странником мешикатль.

— А что ты такое делаешь?

— Это будет мекауиуитль, — объяснил он, указав на несколько лежавших позади скамьи почти готовых деталей. Это были куски дерева, напоминавшие размерами и изящными округлыми формами женский торс.

Я кивнул, поняв, что должно получиться из этих частей. Испанцы называют это гитарой.

Гитара — один из музыкальных инструментов, с которыми Новую Испанию познакомили белые люди. Вообще-то многие их инструменты были схожи с уже известными в Сём Мире: звуки из них извлекались благодаря тому, что в них дули, их трясли или колотили по ним палочками. Однако некоторые испанские инструменты — такие, как гитара, виола, арфа или мандолина, — не имели с нашими ничего общего. Мои соотечественники были поражены — и восхищены! — возможностью извлекать нежные, мелодичные звуки, перебирая натянутые на деревянную основу струны.

— Но почему, — спросил я Эразмо, — ты копируешь иноземную новинку? Ведь у белых людей наверняка есть собственные мастера, делающие гитары.

— Есть, — горделиво сказал он, — но не такие искусные, как мы. Падре и его помощник так хорошо обучили нас ремеслу, что, как он говорит, теперь наши мекауиуитин даже лучше тех, что были привезены из Старой Испании.

— Мы? — переспросил я. — Значит, ты не единственный, кто делает гитары?

— Конечно нет. Здесь в Сан-Маркос Чурицио каждое поселение совершенствуется в каком-либо одном ремесле или искусстве. Так, в нашей деревне изготавливают музыкальные инструменты, тогда как в других делают лаковые подносы и ширмы, медную посуду и так далее.

— Но почему? — только и смог сказать я, ибо никогда в жизни не слышал, чтобы жители какого-либо поселения посвящали себя изготовлению лишь чего-то одного и ничем другим не занимались.

— Сходи поговори с падре Васко, — предложил Эразмо. — Он будет очень рад рассказать тебе об устройстве нашей Утопии и всех её особенностях.

— Обязательно схожу. Спасибо, куатль Эразмо, и микспанцинко.

Вместо того чтобы сказать на прощание «ксимопантоли», он промолвил: «Бог тебе в помощь», — и добродушно добавил:

— Заходи ещё, куатль Хуан. Я надеюсь когда-нибудь научиться не только делать эти штуковины, но и играть на них.

Я побрёл на запад, но по дороге остановился в безлюдном местечке и свернул в кусты, чтобы поменять накидку и набедренную повязку на рубашку, брюки и сапоги, которые я нёс в своей торбе. Таким образом, в Санта-Крус Пацкуаро я прибыл одетым по-испански и, расспросив дорогу, был направлен к сложенной из саманного кирпича церквушке с пристроенным к ней домом священника. Навстречу мне вышел сам падре. В его облике не было и намёка на высокомерие и неприступность, характерные для многих христианских клириков. Вдобавок одет он был не в чёрные одеяния, а в штаны и крепкую, плотную, пропотевшую от физического труда рубаху.

Набравшись смелости, я по-испански представился ему как Хуан Британико, мирской помощник брата Алонсо де Молины, нотариуса кафедрального собора епископа де Сумарраги, и сказал, что по поручению своего патрона Алонсо якобы посещаю церковные миссии в удалённых краях, собирая сведения о достигнутых ими успехах.

— О, сын мой, думаю, что о наших делах ты сможешь дать самый благоприятный отчёт, — сказал падре. — И мне приятно слышать, что Алонсо по-прежнему ревностно трудится на благо Матери Церкви. Я с большой любовью вспоминаю этого юношу.

Таким образом моя выдумка была без всяких вопросов и уточнений принята добрым пастырем на веру. Причём, как я понял, это был действительно добрый пастырь. Высокий, худощавый, падре Васко де Куирога имел весьма строгий вид, однако на самом деле оказался человеком в высшей степени доброжелательным. Будучи немолод, он уже облысел и не нуждался в тонзуре, но был ещё достаточно крепок и деятелен. Об этом, в частности, свидетельствовала рабочая одежда, за которую он смиренно извинился.

— Чтобы приветствовать посланца епископа, мне следовало бы сообразно сану облачиться в рясу, но сегодня я помогаю братьям строить позади дома свинарник...

— Я помешал тебе?

— Нет, нет, нет. Напротив, я очень рад сделать передышку. Присядь, сын Хуан. Я вижу, что одежды твои запылились в дороге. У тебя, наверное, в горле пересохло.

Он позвал кого-то, находившегося в соседней комнате, и попросил принести нам вина.

— Садись, садись, мой мальчик. И поведай мне, много ли ты видел из того, что Господь помог свершить нам в здешних окрестностях?

— Совсем немного. Я поговорил с Эразмо Мартиром. Знаете его?

— Как же, как же! Все наши мастера, делающие гитары, весьма умелы, но Эразмо едва ли не самый искусный из всех. И к тому же добрый, благочестивый христианин. А теперь скажи мне вот что, Хуан Британико. Раз уж ты назван в честь английского святого, может быть, ты знаком и с блаженной памяти покойным доном Томасом Мором, также англичанином?

— Нет, падре. Но — прости — я думал, что в Англии живут белые люди, а не чернокожие.

— Так оно и есть. А, понятно, тебя смутило, что этого человека зовут Мор, ведь так по-испански называют мавра. Нет, сын мой, его имя не указывает ни на расу, ни на цвет кожи. Совсем недавно Томас Мор был убит, убит несправедливо и подло, ибо единственным его преступлением было христианское благочестие. Король Англии, каковой является одиозным и презренным еретиком, предал его смертной казни. В общем, если ты не слышал о доне Томасе, то, скорее всего, не знаешь и о его прославленной книге — «De optimo rei publici statu...»[6]

— Нет, падре, не знаю.

— Или об Утопии, которую он описывает в этой книге?

— Нет, падре, про неё я тоже ничего не знаю, за исключением того, что слышал это слово от мастера Эразмо.

— Так вот, Утопия — это то, что мы пытаемся создать здесь, на берегах этого райского озера. Я жалею только об одном, что не взялся за это годы тому назад. Но я стал священником не так давно.

Вошёл молодой брат, который принёс две красивые, покрытые изысканной резьбой и лаком чаши — очевидно, изделия пуремпеча. Он вручил их нам, и я с удовольствием пригубил прохладного вина.

— Большую часть своей жизни, — продолжил падре сокрушённым тоном, — я был судьёй, человеком юридической профессии. А должен тебе сказать, молодой Хуан, что работа законника — продажное, порочное и отвратительное занятие. В конце концов, благодарение Господу, я осознал, насколько низко пал в результате этой деятельности и какой опасности подвергалась моя бессмертная душа. Тогда-то я и сорвал с себя опостылевшую судейскую мантию, принял святой обет и облачился в рясу. — Помолчав, он рассмеялся: — Конечно, многие из моих былых противников по судейским процессам не преминули вспомнить старую поговорку: «Нагtóse el gato de carne, у luego se hizo fraile».

Я прикинул в уме, как можно перевести эту фразу. Получилось что-то вроде: «Сначала кот ворует мясо, а глядь — на нём уже и ряса».

— Утопия, описанная Томасом Мором, — продолжил падре Васко, — должна была стать идеальным обществом, жители которого будут жить в идеальных условиях. Там будет покончено со всеми видами зла, взращёнными человечеством — бедностью, голодом, унижениями, преступностью, грехами и войнами.

Я промолчал, но подумал, что даже в идеальном обществе могут найтись люди, которые захотят сохранить за собой право наслаждаться грехом или воевать.

— Вот я и заселил этот прекрасный уголок Новой Галисии семьями переселенцев. Кроме наставления в догматах христианства мы с братьями учим их пользоваться европейскими инструментами и применять самые современные методы земледелия и скотоводства, а во всём прочем стараемся как можно меньше командовать и вообще вмешиваться в жизнь индейцев. Правда, наш брат Августин научил их делать гитары. К тому же мы отыскали престарелых мужчин пуремпеча и сумели уговорить их забыть о прежнем соперничестве и обучить поселенцев исконным ремёслам своего племени. Теперь каждая деревня совершенствуется в одном из этих искусств — гончарном, ткацком, работе по дереву и так далее — в самых лучших традициях пуремпеча. Ну а те поселенцы, которые неспособны научиться какому-нибудь ремеслу, вносят вклад в процветание Утопии, занимаясь земледелием, рыбной ловлей, разведением свиней, коз, кур и тому подобным.

— Но, падре Васко, — обратился я к нему с вопросом, — какое применение могут найти здешние поселенцы таким вещам, как гитары? Эразмо, с которым я побеседовал, понятия не имеет, как играть на этом инструменте.

— Какое применение? Сын мой, мы продаём их купцам из Мехико. И гитары, и другие изделия искусных мастеров порой приобретают перекупщики, сбывающие их даже в Европе! Мы выручаем хорошие деньги. Плоды трудов наших земледельцев и скотоводов тоже находят сбыт. Некую толику вырученных денег я делю поровну между семьями поселенцев, хотя большая часть наших доходов тратится на новые инструменты, семена, племенной скот — всё, что улучшает Утопию и приносит выгоду ей в целом.

— Всё это представляется мне весьма разумным и похвальным, падре, — промолвил я, ничуть не покривив душой. — Особенно если учесть, что, как сказал мне Эразмо, ты не заставляешь людей работать в поте лица, подобно рабам.

— Господь свидетель, конечно же нет! — воскликнул он. — Я видел ужасные работные дома в Мехико и других местах. Может быть, наши поселенцы и относятся к низшей расе, но они человеческие существа. А теперь они ещё и христиане, и никто не вправе считать их лишёнными бессмертной души животными. У нас в Утопии заведено, что люди работают на общину всего по шесть часов в сутки, шесть дней в неделю. Воскресенье, разумеется, отводится для молитв и посещения храма. Всё остальное время люди вольны проводить по своему усмотрению. Ухаживать за своими садами, заниматься личными делами, собираться вместе и веселиться. Будь я лицемером, я бы сказал, что не приемлю угнетения и тиранства лишь потому, что это не совместимо с христианской моралью. Но, по правде сказать, здесь есть и прямая выгода: мои люди работают старательнее и прилежнее, чем подгоняемые плетью рабы или узники работных домов.

— Эразмо сказал мне также, что ты принимаешь на поселение в Утопию только уже состоящих в браке мужчин и женщин, — заметили. — Но разве мужчины, не связанные узами брака и не обременённые семьёй, не работали бы ещё лучше?

Падре выглядел слегка смущённым:

— Что ж, Хуан, тут ты затронул весьма щекотливую тему. Хотя мы вовсе не ставим целью воссоздать здесь Эдем, однако нам приходится принимать во внимание и Еву, и змея-искусителя. Или, наверное, лучше сказать, Еву-искусительницу.

— Аййа, прости, что спросил об этом, падре. Ты, должно быть, имеешь в виду женщин пуремпеча?

— Именно так. Лишившись собственных мужчин и узнав, что в Утопии таковых, причём молодых и крепких, немало, они стали частенько наведываться к нам, чтобы искушать наших мужчин выступить — как бы это сказать? — в качестве племенных жеребцов. Когда мы только поселились здесь, эти женщины с самого начала вели себя совершенно разнузданно, да и по сей день нередко заявляются сюда с приставаниями. Боюсь, что даже семейным мужчинам трудно — всегда — устоять перед этим соблазном, но я уверен, что ввести в грех холостых гораздо легче. А такой разврат может привести к разрушению Утопии.

— По моему мнению, падре Васко, — одобрительно сказал я, — у тебя здесь всё как следует продумано и основано на весьма разумных началах. Я буду рад доложить об этом нотариусу епископа де Сумарраги.

— Сын мой Хуан, никогда не полагайся на одни лишь ничем не подкреплённые слова. Обойди всё озеро. Побывай в каждой деревне. Проводник тебе не потребуется, да мне бы и не хотелось, чтобы ты вообразил, будто тебе стараются показать всё только с лучшей стороны. Ступай один и посмотри, как обстоят дела на самом деле, без прикрас. А вот когда вернёшься, я буду рад, если ты сможешь повторить слова, изречённые некогда святым Диего: «Не одна лишь вера оправдывает человека, но и праведные труды».

14

Итак, я, останавливаясь в каждой деревне самое меньшее на ночь, двинулся вдоль берега на запад, а потом на север, восток и юг, пока не обошёл всё Большое Тростниковое озеро и не вернулся снова в то поселение, которое посетил первым: Сан-Маркос Чурицио, где проживал Эразмо Мартир.

Этот поход убедил меня в правдивости слов падре Васко: люди по берегам озера жили дружно, мирно, в благоденствии и веселье, а потому, естественно, были вполне довольны своей участью. И они действительно совершенствовались в древних ремёслах пуремпеча. Жители одной деревни изготовляли изысканных форм чеканную медную посуду: блюда, тарелки и кувшины. В соседней тоже делали кухонную утварь, но глиняную, причём такую, какой не встретишь в других местах. Глина приобретала чёрный цвет и особый блеск благодаря добавлению в замес свинцового порошка. Была деревня, специализировавшаяся на прославленных лакированных изделиях пуремпеча: подносах, столах, огромных складных ширмах, сверкающий чёрный фон которых оттенял роспись золотом и другими ярчайшими цветами. Рядом плели коврики, циновки и корзины из озёрного тростника, и я не мог не признать, что корзины эти превосходили даже изделия покойной Ситлали. Ещё в одной деревне изготавливали изысканные украшения из серебряной проволоки, в другой — поделки из янтаря, в третьей — из перламутровых раковин. И так было повсюду. Между деревнями и вокруг них расстилались возделанные поля, где наряду с более привычными нам культурами, такими как маис и бобы, выращивали сахарный тростник и сладкую траву под названием «сорго». Все поля были ухожены и плодоносили гораздо лучше, чем в прежние времена, когда земледельцы не были знакомы с завезёнными испанцами сельскохозяйственными орудиями и различными способами возделывания земли.

Невозможно было отрицать: эти поселенцы мешикатль действительно много выигрывали от сотрудничества с испанцами. Я невольно задался вопросом: могут ли блага их и впрямь процветающей и весьма привлекательной Утопии перевесить страдания и муки таких же мешикатль, заточенных в каторжные работные дома? И решил, что нет, ибо страдальцев насчитывалось несравненно больше, чем счастливцев. Наверняка были где-то и другие белые люди, которые, подобно падре Васко де Куироге, воспринимали слово «христианство» в значении «любовь и доброта». Но я знал, что их гораздо меньше, чем злобных, алчных, лживых, холодных сердцем белых людей, точно так же именовавших себя верующими христианами и даже являвшихся священниками.

Впрочем, признаюсь, что в то время я и сам был столь же лжив, как любой белый человек, ибо обходил деревни Утопии вовсе не для того, чтобы порадоваться успехам поселенцев и подготовить соответствующий доклад, а лишь в поисках тех, кто был бы готов присоединиться к задуманному мною мятежу. Каждому деревенскому кузнецу, работавшему с металлами, я показывал свою аркебузу и спрашивал, может ли он изготовить копию такой штуковины? Все они, конечно, узнавали гром-палку и рассыпались в похвалах мешикатль, который её смастерил. Но все единодушно заявляли, что, даже возникни у них желание повторить деяние талантливого мастера, это всё равно невозможно без необходимых инструментов. Что же касается моего вопроса, готовы ли они принять участие в восстании, то все отвечали одно и то же — точь-в-точь как Эразмо Мартир, которого я спросил последним.

— Нет, — твёрдо заявил он.

Мы сидели рядышком на скамейке у дверей его дома. Деталей гитары на сей раз нигде видно не было.

— Ты, никак, принимаешь меня за буйнопомешанного, — продолжил Эразмо. — Я один из немногих мешикатль, кому повезло, кто имеет в достатке пищу, надёжное жилище и свободу. Мне не приходится терпеть оскорбления жестокого хозяина, я волен приходить и уходить когда захочу. У меня здесь есть возможность достичь настоящего процветания и обеспечить будущее своей семьи.

«Ещё один человек, начисто лишившийся мужского начала и способный лишь “lamiendo el culo del patrón” — лизать задницу покровителю», — с горечью подумал я, а вслух спросил:

— И это всё, что тебе нужно, Эразмо?

— Всё? Хуан Британико, ты что, совсем спятил? А разве этого мало? Чего ещё можно желать человеку в нашем мире и в наши дни?

— В наши дни, говоришь? Но было время, когда у мешикатль тоже была своя гордость.

— У тех, кто мог себе это позволить. У правителей тлатоани, у тех, у кого к имени прибавлялось благородное «-цин», у представителей знати пипилтин, у благородных воителей куачиков и тому подобных. Да уж, гордости у них было столько, что они и думать не думали о нас, простолюдинах масехуалтин, которые их кормили, одевали и обслуживали. Вспоминали о нас, только когда мы им были нужны на поле боя.

— Большинство куачиков — благородных воителей, о которых ты говоришь, вышли из таких же простых масехуалтин и возвысились до благородного звания благодаря собственным доблести и отваге, проявленным в боях с врагами, — возразил я.

Эразмо пожал плечами.

— У меня есть всё, что раньше было у любого благородного воителя, и я завоевал всё это, не сражаясь и не проливая крови.

— Ты ничего не завоевал! — вновь возразил я. — Тебе это дали.

Он снова пожал плечами.

— Какая разница? Но я тружусь не покладая рук, чтобы быть достойным того, что имею. И выказать свою благодарность падре Васко.

— Падре — человек добрый и милосердный, это правда. Но неужели ты не понимаешь, куатль Эразмо, что он попирает твоё достоинство мужчины и мешикатль в не меньшей мере, чем это делал бы жестокий белый господин с плетью. Он обращается со всеми вами так, будто вы лишь ручные зверушки. Или пускающие слюни ксолопитлин. Или младенцы в пелёнках.

Похоже, Эразмо больше не знал никаких жестов, ибо он в третий раз пожал плечами.

— Даже самому мужественному мужчине приятно, когда к нему относятся с нежной заботой, — отозвался он, шмыгнув носом, словно собирался заплакать. — Так, как добрая жена относится к хорошему мужу.

Я моргнул и в изумлении уставился на собеседника.

— Какое отношение имеет жена к...

— Тс-с. Пожалуйста, куатль Хуан, пока воздержись от речей. Давай лучше пройдёмся. Я хочу поговорить с тобой кое о чём другом.

Недоумевая, я последовал за ним. Когда мы отошли на некоторое расстояние от его дома, я решился сказать:

— Что случилось? Ты изменился. Стал не таким весёлым и довольным жизнью, как ещё совсем недавно.

Эразмо снова шмыгнул носом и хмуро ответил:

— Это точно. Голова у меня просто идёт кругом, сердце обливается кровью, руки дрожат, так что страдает моя работа.

— Ты заболел, Эразмо?

— Лучше называй меня моим языческим именем Икталатль, — ибо я более недостоин быть христианином. Я согрешил самым непотребным образом и... подцепил чаиакоколицтли. — Это длинное слово означает «постыдный недуг, приобретаемый при соитии». — Не только моё сердце обливается кровью, — говорил он, продолжая шмыгать носом, — но и тепули тоже. Уже некоторое время я не осмеливаюсь обнять мою дорогую жену, а она ничего не понимает и жалобно спрашивает, в чём дело?

— Аййа, — сочувственно пробормотал я. — Значит, ты делил ложе с одной из этих похотливых женщин пуремпеча? Ну что ж, наш тикитль или, может быть, даже испанский лекарь способен исцелить этот недуг. А любой жрец доброй богини Тласольтеотль отпустит тебе это прегрешение.

— Но как обращённый в христианство я не могу обратиться за прощением к Пожирательнице Скверны.

— Тогда пойди и покайся перед падре Васко. Он говорил мне, что даже Утопия не избавлена от греха прелюбодеяния. Наверняка он уже отпускал такой грех другим, отпустит и тебе.

— Так-то оно так, — виновато промямлил Эразмо, — но как мужчине мне стыдно признаваться в этом падре.

— Тогда почему, скажи на милость, ты признаешься мне?

— Потому что она хочет познакомиться с тобой.

— Кто? — в удивлении воскликнул я. — Твоя жена?

— Нет. Женщина, с которой я совершил прелюбодеяние.

Теперь я был озадачен.

— Но зачем, во имя всех богов, мне встречаться со шлюхой, да ещё и больной заразной болезнью? И ты уверен, что ей понадобился именно я?

— Она спросила о тебе, назвав по имени. Причём упомянула твоё языческое имя. Тенамакстли.

— Может, Пакапетль? — отозвался я, ещё более озадаченный, потому что, будь На Цыпочках больна, когда мы с ней так часто и с таким удовольствием совокуплялись, я бы и сам давно уже ощутил признаки постыдной хвори. А с тех пор прошло не так уж много времени, чтобы какой-то другой захожий мужчина...

— Её имя не Пакапетль, — сказал Эразмо и удивил меня снова, заявив: — А вот и она.

Это явно не могло быть случайным совпадением. Надо полагать, женщина следила за нашим приближением из какого-то укромного местечка неподалёку и теперь вышла оттуда нам навстречу. Раньше я никогда её не видел, а когда незнакомка улыбнулась мне холодной, но в то же время алчной, словно пожирающей меня глазами улыбкой, искренне понадеялся, что больше и не увижу.

Эразмо уже не на поре, а на науатль без воодушевления сказал:

— Куатль Тенамакстли, это Г’нда Ке, которая высказала страстное желание познакомиться с тобой.

Я обошёлся без каких-либо любезностей и приветствий, ограничившись замечанием:

— Г’нда Ке — какое странное имя. Ты явно не пуремпеча. И у тебя длинные волосы.

Незнакомка понимала науатль, ибо встряхнула своей иссиня-чёрной гривой и заявила:

— Г’нда Ке не пуремпеча. Она йаки.

— Мне пора идти, — промямлил Эразмо. — Моя жена... — Не закончив фразы, он торопливо зашагал к своему дому.

— Если ты йаки, — сказал я женщине, — то забрела далеко от дома.

— Г’нда Ке уже много лет далеко от дома.

Такая уж у неё была манера: никогда не говорить о себе в первом лице: «я» или «мне». Она всегда говорила в третьем лице, словно бы отстраняясь от себя самой. Судя по виду, женщина эта была не старше меня, а красота её лица и фигуры позволяли понять, почему ей так легко удалось соблазнить Эразмо. Однако улыбалась ли Г’нда Ке, хмурилась ли, или стояла спокойно, казалось, с её лица не сходила жадная, похотливая, исполненная затаённого злорадства ухмылка. Создавалось впечатление, будто она обладала каким-то сокровенным, тайным, нечистым знанием, с помощью которого могла уничтожить или даже обречь на проклятие в Миктлане любого человека, кого ей заблагорассудится. Да уж, такую женщину встретишь нечасто.

— Твоё лицо покрыто какой-то сыпью, — сказал я, не давая себе труда замаскировать грубость, ибо предположил, что это проявление её отвратительного заболевания.

— Это веснушки. У Г’нда Ке веснушки по всему телу, — ответила она с похотливой улыбкой, как бы приглашая меня взглянуть.

Я проигнорировал это и спросил:

— Что привело тебя в такую даль от земель йаки? Ты что-то ищешь?

— Да.

— И что именно?

— Не что, а кого. Тебя.

Я невесело рассмеялся:

— Вот уж не предполагал, что моя привлекательность приобрела столь широкую известность. Так или иначе, вместо меня ты удовольствовалась Эразмо.

— Только для того, чтобы найти тебя.

Я рассмеялся снова.

— У Эразмо есть все основания жалеть о своей встрече с тобой.

— Эразмо не имеет значения, — равнодушно промолвила она. — Г’нда Ке надеется, что он передаст эту болезнь всем остальным собравшимся здесь мешикатль. Они заслуживают боли и позора, ибо столь же ленивы, трусливы и лишены честолюбия, как и их предки, отказавшиеся покинуть Ацтлан со мной.

В глубине моей памяти что-то шевельнулось. А одновременно с этим зашевелились и волосы на затылке. Я припомнил, как мой прадед Канаутли, Хранитель Памяти Ацтлана, рассказывал нам о давних временах и женщине из племени йаки — да, правильно, её звали Г’нда Ке, — которая обратила некоторых из миролюбивых ацтеков в воинственных мешикатль, мечом и кровью проложивших себе путь к величию.

— Но это было вязанки лет тому назад, — сказал я, уверенный в том, что ей нет нужды объяснять, о чём идёт речь. — Если ты та самая женщина йаки и не умерла тогда, как об этом говорили, сколько же тебе сейчас должно быть лет?

— Это тоже не имеет значения. Важно лишь то, что ты, Тенамакстли, тоже покинул Ацтлан. И теперь примешь от Г’нды Ке дар её другого недуга.

— Клянусь Уицилопочтли, — выпалил я, — мне не надо от тебя никаких даров!

— Аййо, ещё как надо! Ты сам только что произнёс это слово — имя бога войны. Ибо война — это и есть другая болезнь Г’нды Ке, и она поможет тебе, Тенамакстли, распространить эту заразу по всему Сему Миру. Война!

Мне оставалось лишь в изумлении воззриться на собеседницу. В последнее время я не прикладывался к чапари, так что это ужасное существо едва ли могло привидеться мне спьяну.

— Тебе не набрать здесь никаких воинов, Тенамакстли. Не поддавайся искушению задержаться в этой безмятежной Утопии. Тонали предписывает тебе жизнь более суровую, но и более славную. Ступай на север. Ты ещё встретишься с Г’ндой Ке, и, наверное, не раз. Когда она понадобится тебе, она окажется рядом, чтобы помочь распространить среди прочих возвышенное поветрие, общее для тебя и для неё.

Говоря это, женщина удалялась от меня, и, когда Г’нда Ке уже находилась на некотором расстоянии, я прокричал ей вслед:

— Я не нуждаюсь в тебе! Ты мне не нужна! Я могу разжечь войну и без тебя! Убирайся обратно в Миктлан, откуда явилась!

Перед тем как скрыться за углом одного из домов, Г’нда Ке заговорила в последний раз. Заговорила негромко, но слышно было хорошо, и голос её звучал зловеще:

— Тенамакстли, нет на свете ни одного человека, кто смог бы избежать женщины, охваченной ненавистью и злобой. И ты тоже не избавишься от неё, пока она жива, пылает ненавистью и строит планы.

* * *

— Я никогда не слышал о йаки, — сказал падре Васко.

— Они обитают в самом дальнем северо-западном уголке Сего Мира, — пояснил я. — В лесах и горах, далеко за пустыней, которую наш народ называет Краем Мёртвых Костей. Йаки считаются самыми свирепыми и кровожадными из дикарей. Говорят, они питают ненависть ко всем человеческим существам, включая своих ближайших сородичей. После вчерашней встречи я и сам был готов поверить в правдивость всех этих рассказов. Если таковы их женщины, то мужчины йаки должны быть настоящими демонами.

Поскольку Васко де Куирога нравился мне и его деятельность вызывала у меня искреннее восхищение, я счёл нужным снова посетить главное селение Утопии — Санта-Крус Пацкуаро. И словом не обмолвившись о воинственных устремлениях женщины йаки, — тех, которые она выказала вчера, — я поведал падре всё остальное, что знал о злобных деяниях и поступках Г’нды Ке из рассказов Канаутли.

— Это случилось в стародавние времена, — сказал я, — но память о тех событиях сохранилась. Изустное предание передавалось от одного старого Хранителя Памяти к следующему. Предание о том, как таинственная женщина йаки втёрлась в доверие к безмятежным жителям Ацтлана и, проповедуя почитание чужого бога, восстановила брата против брата.

— Хм-м, — призадумался падре. — Лилит приходит к Каину и Авелю.

— Прошу прощения? — не понял я.

— Ничего. Продолжай, сын мой.

— Так вот, либо она тогда, века тому назад, не умерла и стала бессмертной демонессой, либо положила начало длинной череде поколений таких же колдуний. Вероятнее всего, именно такая женщина йаки попытается уничтожить и твою Утопию. Для твоих поселенцев эта Г’нда Ке представляет куда большую угрозу, чем множество женщин пуремпеча, которые попросту истосковались по мужским объятиям. Мой прадед был убеждён, что, поскольку мужчины йаки снискали дурную славу за жестокое обращение со своими соплеменницами, эта самая женщина йаки возжелала обрушить свою месть на весь мужской род, на всех без исключения.

— Хм-м, — снова пробормотал падре. — Со времён Лилит во всех странах Старого Света известна подобная хищница, готовая вырвать кишки любому мужчине. Настоящая то женщина или мистическое существо, кто знает? На разных языках её называют по-разному: гарпией, фурией, ламией, ведьмой. Короче говоря, это la bella dama sin merced, безжалостная красавица. А скажи мне, Хуан Британико, допустим, я хочу расстроить козни этой демонессы. Но как мне найти и опознать её?

— Это может быть трудно, — признал я. — Если Г’нда Ке захочет замаскироваться, она сможет выдать себя за молодую женщину любого индейского племени — за исключением, конечно, лысых пуремпеча — и даже за испанскую сеньориту. Признаюсь, что сам не могу вспомнить её лицо настолько, чтобы дать точное описание. Знаю, что оно было достаточно красиво, да, но при этом всё размывается в моей памяти. Могу отметить лишь три важных особенности. Волосы этой женщины неестественного цвета. Кожа усеяна крапинками, наподобие веснушек. А её глаза похожи на глаза ящерицы аксолотль. Однако, падре, если Г’нда Ке увидела, что я направляюсь сюда, то наверняка поняла зачем и теперь может затаиться в укрытии или вообще покинуть Утопию.

Нашу беседу прервало неожиданное появление того молодого брата, который в прошлый раз приносил нам вино.

— Падре! Быстрее! — взволнованно крикнул он. — На востоке страшный пожар! Похоже, что Сан-Маркос Чурицио — деревня, где делают гитары, — вся объята пламенем!

Мы кинулись на улицу и увидели вдали большое облако дыма, походившее на то, что висело после устроенного мной взрыва над холмом Кузнечика. Однако к нынешнему пожару я не имел ни малейшего отношения, и когда падре Васко, его братья и все остальные жители Санта-Крус устремились на помощь своим соседям в Сан-Маркос, я остался на месте. Поначалу мне думалось, что это дело рук злобной Г’нды Ке, — пока я не почувствовал, что кто-то потянул меня за накидку, и, обернувшись, не увидел, что сзади ко мне бесшумно подкралась На Цыпочках — на сей раз она полностью оправдала своё имя. Увидев её широкую торжествующую улыбку, я догадался:

— Это твоя работа! Ты подожгла ту деревню!

— Не я, но моё женское войско. С тех пор как я собрала его, мы ищем тебя, Тенамакстли. Я видела тебя в той деревне. И когда ты ушёл, отдала приказ своим женщинам, а сама последовала за тобой сюда.

На Цыпочках помолчала и не без презрения добавила:

— Вижу, ты не приобрёл никаких других последователей.

Я указал на дым.

— Но зачем было это делать? Эти мешикатль совершенно безобидны.

— Именно потому, что безобидны. Нужно было показать, на что способны мы, простые женщины. Идём, Тенамакстли, пока не вернулись испанцы. Идём, познакомишься с первыми рекрутами своей повстанческой армии.

* * *

Я последовал за ней к выходившему на озеро горному склону, где женское «воинство» собралось, ожидая свою командиршу после набега с факелами на деревню Эразмо. Кроме На Цыпочках там было ещё сорок две женщины, всех возрастов — от почти девочек до весьма зрелых матрон. Все они, разумеется, были лысыми и, при разной степени привлекательности, выглядели здоровыми, крепкими и исполненным решимости показать свою отвагу. И, признаюсь, у меня тогда промелькнула мысль: «Ладно, пусть это всего лишь женщины, однако теперь у меня на сорок три сторонника больше, чем было до сих пор. Может, не так уж всё и плохо?» Но уже в следующую минуту моему самолюбию был нанесён удар.

— Пакапетль, — рявкнула одна из женщин постарше, — ты собрала нас всех ради большого дела. Зачем же ты просишь нас принять этого чужака в качестве предводителя?

Я ожидал, что На Цыпочках начнёт расхваливать мои способности вождя или, по крайней мере, хотя бы упомянет, что это «дело» было изначально моим замыслом, но она ограничилась тем, что, повернувшись ко мне, сказала:

— Тенамакстли, покажи им, как действует твоя аркебуза.

Хотя и изрядно раздосадованный, я сделал то, о чём она попросила — зарядил оружие и выстрелил в сидевшую не так далеко на дереве белку. На сей раз, к счастью, попав в цель. Свинцовый шарик буквально разорвал маленького зверька. Женщины возбуждённо теребили пущенные по кругу клочки меха, цокали языками, восхищаясь смертоносным действием гром-палки, и дивились тому, что у меня есть такая вещь. А потом все разом загалдели, требуя, чтобы я научил их стрелять из аркебузы и дал возможность всем по очереди поупражняться в этом искусстве.

— Нет, — твёрдо заявил я. — Только в том случае, если каждая из вас обзаведётся собственной гром-палкой, я научу вас ею пользоваться.

— А где же нам их взять? — спросила та же самая пожилая женщина, голосом (да и лицом тоже) сильно смахивавшая на койота. — Оружие у белых людей так просто не попросишь.

— А вот и та, кто расскажет вам, как его получить, — прозвучал новый голос.

К нам подошла сорок четвёртая женщина — не лысая, не пуремпеча. Г’нда Ке появилась снова и снова влезла в мои дела. Очевидно, за то короткое время, что я её не видел, демонесса каким-то образом вступила в женский отряд и втёрлась к ним в доверие, ибо все почтительно слушали её слова. Впрочем, и мне самому её предложение показалось вполне разумным.

— Среди вас есть симпатичные девушки. А здесь, в Мичоакане, есть испанские солдаты, служащие на армейских аванпостах или охраняющие эстансии испанских землевладельцев. Вам нужно только обратить на себя внимание этих солдат — своей красотой и всяческими женскими уловками...

— Ты предлагаешь нам «встать на дороге»? — воскликнула одна из красивых молодых девушек, использовав выражение, которое в языке поре означает продажную любовь или распутство. — Ты хочешь, чтобы мы совокуплялись с нашими заклятыми врагами?

Меня подмывало сказать, что даже ненавистные немытые белые христиане всё же предпочтительнее козлов, ослов и тому подобных имевшихся в наличии в Мичоакане любовников, но я сдержался. А Г’нда Ке ответила:

— Знай, девушка, что на войне существует множество способов перехитрить врага. Причём соблазнение — это способ, недоступный нашим противникам-мужчинам. Ты должна гордиться тем, что обладаешь оружием, доступным только нам, женщинам.

— Ну... — пробормотала склонная к возражениям девушка, похоже, несколько смягчившись.

— Кроме того, — продолжила Г’нда Ке, — вы, женщины пуремпеча, обладаете ещё одним редкостным преимуществом. И головы, и тела испанок отвратительно волосаты. Испанским солдатам будет любопытно... как бы это сказать... поближе узнать женщину, начисто лишённую каких-либо волос.

Многие лысые головы закивали в знак согласия.

— Идите к каждому часовому на каждом посту, поодиночке или несколько сразу, и пускайте в ход свои чары, — продолжила женщина йаки. — Делайте всё, что нужно: либо пробуждайте в испанцах вожделение, либо — если можете зайти так далеко — приведите их в беспомощное состояние. А потом забирайте их гром-палки.

— И любое другое оружие, которое при них окажется, — поспешно вставил я. — А также порох и свинец для зарядов.

— А что? — воодушевились женщины. — Может быть, нам пойти да поискать этих солдат прямо сейчас?

— А почему бы и нет, если вам действительно не терпится пустить в ход свои прелести на благо нашего дела! — ответил я. — Но имейте в виду, что хотя у меня пока и не было времени как следует продумать план действий, очевидно, что для победы нас должно быть гораздо больше. А чтобы нас стало больше, мне необходимо отправиться дальше, за пределы этой страны.

— Я пойду с тобой, — решительно заявила На Цыпочках. — Если мне удалось собрать так много женщин за столь короткое время, я наверняка смогу сделать то же самое среди других племён и народов.

— Хорошо, — согласился я, поскольку ничего не имел против компании такой предприимчивой (и приятной в иных отношениях) спутницы. — И поскольку мы с тобой отправляемся в путь, — добавил я, великодушно говоря о нас обоих как о равных вождях, нам с тобой, Пакапетль, надо оставить здесь заместителя.

— Да, — согласилась она и обвела взглядом собравшихся.

— Может быть, ты, наша новая подруга? — На Цыпочках указала на женщину йаки.

— Нет-нет, — возразила та, напуская на себя скромный вид. — Отважных женщин пуремпеча должна возглавить одна из них. Кроме того, как и у вас с Тенамакстли, у Г’нды Ке есть дела в других местах. Связанные с нашей общей целью.

— Тогда, — сказала На Цыпочках, — я рекомендую Курупани.

Она указала на похожую на койота женщину, чьё имя, как и у самой Пакапетль, плохо подходило его носительнице, ибо на языке поре это слово означало «Бабочка».

— Согласен, — сказал я и обратился уже непосредственно к Бабочке. — Может быть, пройдёт немало времени, прежде чем нам удастся развернуть против белых людей настоящие боевые действия. Но пока мы с Пакапетль будем рыскать по стране в поисках новых воинов, ты станешь руководить женщинами, добывающими гром-палки.

— И только-то? — спросила Курупани, указывая на миску с горячими угольями, являвшимися на тот момент её единственным оружием. — Неужто мы не можем устраивать поджоги?

— Аййо! — воскликнул я. — Почему бы и нет! Я от всей души желаю, чтобы испанцы не знали покоя ни днём, ни ночью. К тому же ваши поджоги армейских постов или гасиенд будут отвлекать внимание врагов от тех более серьёзных военных приготовлений, которыми мы с Пакапетль, возможно, займёмся в других местах. Только вот что, Бабочка. Пожалуйста, очень тебя прошу, не трогай больше деревни здесь, на побережье Пацкуаро. Ни падре Васко, ни его приручённые мешикатль нам не враги.

Женщина согласилась, хотя и неохотно. Г’нда Ке нахмурилась и, судя по виду, была готова оспорить мои указания, но я повернулся к ней спиной и обратился к На Цыпочках:

— Отсюда мы направимся на север и, если ты готова, можем двинуться в путь хоть сейчас. Я вижу, у тебя уже имеется дорожная котомка. Скажи, есть нечто такое, что тебе может понадобиться и что я мог бы для тебя раздобыть?

— Да, Тенамакстли, — ответила она. — Я хочу как можно скорее раздобыть собственную гром-палку.

15

— Я настаиваю, — сказала она дней десять или двенадцать спустя. — Мне нужна своя собственная гром-палка. И если я не заполучу её здесь, то другой возможности мне, скорее всего, уже не представится.

Мы сидели в каких-то кустах на бугре, откуда был виден испанский сторожевой пост. Он представлял собой всего лишь деревянную хижину, в которой находились два вооружённых и облачённых в доспехи солдата, да примыкавший к ней загон с четырьмя лошадьми. Две из них были осёдланы и взнузданы.

— Мы могли бы раздобыть для нас обоих и лошадей, — мечтательно промолвила На Цыпочках, — а уж будь у нас лошади, нам бы ничего не стоило научиться ездить верхом.

Мы находились на северной границе Новой Галисии. Всё, что располагалось южнее, испанцы имели удовольствие именовать своей Tierra de Paz — Землёй Мира; всё, что лежало севернее, было известно как Tierra de Guerra — Земля Войны; а эта территория вдоль границы несколько неопределённо именовалась Tierra Disputable — Спорной Землёй. От востока к западу отсюда через каждые несколько долгих прогонов располагались аванпосты армии, такие, как этот, а между ними постоянно курсировали конные патрули. Эти меры предпринимались для предупреждения и отражения возможных вылазок и набегов со стороны племён, населявших Tierra de Guerra.

Несколькими годами раньше эти самые или подобные им караульные не обратили особого внимания, когда мы с матерью и дядей — явно безобидные путники — пересекали эту границу. Но я не рискнул бы предположить, что солдаты будут так же невнимательны и на сей раз. Зато я не сомневался, что даже самый небрежный караульный с удовольствием задержит и обыщет молодую женщину столь необычной и привлекательной внешности, как На Цыпочках, — и, скорее всего, обыском дело не ограничится.

— Ну как? — спросила она, ткнув локтем мне в рёбра.

— У меня нет особой охоты делить тебя с кем-то ещё, особенно с белым.

— Аййа, — насмешливо промолвила На Цыпочках. — Другим женщинам ты не колеблясь предложил ложиться под белых людей.

— Я не был так близко знаком с теми другими женщинами. Да у них и не было никаких возлюбленных, которые возражали бы против того, чтобы они «стояли на дороге». А у тебя есть.

— В таком случае мой возлюбленный сумеет прийти на помощь, прежде чем я окажусь безвозвратно запятнанной. Подождём, пока второй солдат отлучится, и тогда тебе придётся иметь дело только с одним. Согласен?

— Сдаётся мне, что они оба не станут отлучаться до прибытия патруля с какого-нибудь другого поста. Но если уж тебе так приспичило, то зачем откладывать? Моё оружие заряжено. Иди и пусти в ход своё. Своё умение соблазнять. Когда один из испанцев будет полностью поглощён тобой, а другой, разинув рот, станет глазеть на происходящее — закричи. Сделай вид, будто это крик экстаза, восторга... всё равно, главное, чтобы он был громким и я его услышал. В тот же миг я ворвусь в дверь. Твоя задача — вцепиться в мужчину, который будет занят тобой, и удерживать его, пока я не убью зеваку. Потом мы вместе прикончим и его.

— План кажется достаточно простым. Простые планы срабатывают лучше всего.

— Будем надеяться на это. Только ты особо не увлекайся, не забудь вовремя закричать.

На Цыпочках спросила насмешливо:

— Ты боишься, что мне могут понравиться объятия белого человека? Что я могу даже предпочесть испанца тебе?

— Нет, — ответил я. — Когда ты окажешься достаточно близко от солдата и почувствуешь, как от него пахнет, сильно сомневаюсь в том, что тебе это понравится. Просто для нас весьма желательно покончить с этим делом как можно быстрее, ибо в любой момент может появиться патруль.

— Тогда... ксимопантоли, Тенамакстли, — насмешливо промолвила она, попрощавшись со мной на весьма официальный манер.

Поднявшись из кустов, На Цыпочках направилась вниз по склону — не торопясь, призывно покачивая бёдрами, как будто исполняла то, что у нас принято называть кьюикьюиц-куикатль — «возбуждающий танец». Должно быть, солдаты углядели красавицу сквозь смотровую щель в стене хижины. Они оба подошли к двери и, если не считать одного многозначительного взгляда, которым сперва обменялись, смотрели на неё главным образом с восхищением и интересом. Потом испанцы вежливо расступились, пропустив женщину внутрь, и за всеми троими закрылась дверь.

Я стал ждать: всё ждал и ждал, но никакого призывного крика На Цыпочках не издавала. Мне сделалось не по себе — уж не оказался ли придуманный мной план слишком простым, настолько примитивным, что враги его разгадали? Неужели солдаты заподозрили, что эта привлекательная молодая женщина путешествует не одна? Не взяли ли они её в заложницы и не держат ли теперь под прицелом в ожидании патруля? Рассудив, что выяснить, что происходит на самом деле, можно лишь одним способом, я, невзирая на риск (ведь один из солдат мог находиться у смотровой щели с аркебузой наготове), сбежал с холма. Похоже, никто меня не заметил, ибо мне удалось беспрепятственно пересечь ровную площадку перед хижиной и приникнуть ухом к двери. К моему удивлению, изнутри доносились лишь какие-то кряхтящие или хрюкающие звуки. Видимо, На Цыпочках не избивали и не мучили, ибо воплей и криков слышно не было, поэтому я выждал ещё некоторое время. И наконец, не в силах больше выносить неизвестности, толкнул дверь.

Она не была заперта и легко отворилась внутрь, впустив в тёмное помещение дневной свет. У дальней стены хижины караульные соорудили дощатую полку, которую, надо думать, попеременно использовали как обеденный стол и как нары. Но сейчас они нашли ей другое применение. На этой полке лежала На Цыпочках: её голые ноги были разведены в стороны, а накидка задрана до самой шеи. Бедняжка отчаянно извивалась, но молчала, ибо оба солдата, стоя с противоположных концов полки, насиловали её одновременно: один в типили, другой в рот. При этом они кряхтели и похотливо ухмылялись, переглядываясь.

Я мгновенно разрядил свою аркебузу, благо промахнуться на столь близком расстоянии было невозможно. Солдат, стоявший между ног На Цыпочках, отлетел к стене. Пуля разорвала кожаную кирасу, и его грудь окрасилась кровью. Помещение заполнилось едким сизым дымом. В тот же миг второй испанец, тот, что стоял со стороны головы, с истошным криком отскочил от своей жертвы. Он был жив, но явно не представлял для нас никакой угрозы, ибо визжал, как женщина, пытаясь зажать руками кровавую рану, образовавшуюся там, где недавно находился его тепули. Я не стал тратить время на то, чтобы хвататься за другое своё оружие — висевший на поясе обсидиановый нож, — но просто перехватил аркебузу за дуло, сдёрнул свободной рукой с головы шатавшегося и вопившего солдата металлический шлем и, пользуясь ружьём как дубинкой, принялся бить его прикладом по голове, пока испанец не упал замертво.

Когда я отвернулся от него, На Цыпочках поднялась с дощатой полки. Её задранная наверх накидка опала, прикрыв наготу. На ногах моя подруга держалась нетвёрдо, кашляла и всё время сплёвывала на грязный пол. Её лицо, там, где оно не было испачкано кровью и выделениями, имело мертвенно-зеленоватый цвет.

Я взял На Цыпочках за руку и торопливо вывел на свежий воздух, пытаясь объяснить:

— Пакапетль, я пришёл бы раньше, но...

Однако она лишь отпрянула от меня и, продолжая сдавленно кашлять, прислонилась к изгороди загона для лошадей, где находилась выдолбленная из бревна поилка для животных. Сначала На Цыпочках погрузила голову в воду, затем несколько раз прополоскала рот и горло, а потом, зачерпывая воду сложенными чашечкой ладонями, стала старательно промывать промежность. Наконец, отмывшись, откашлявшись и несколько придя в себя, она, ещё задыхаясь и запинаясь, проговорила:

— Ты видел... я не могла... крикнуть...

— Не надо ничего объяснять, — сказал я. — Побудь здесь и отдохни. Мне нужно спрятать трупы солдат.

От одного лишь упоминания о солдатах На Цыпочках снова стало дурно, поэтому я оставил её и зашёл в хижину. Когда я вытаскивал через дверь сперва одного мертвеца, а потом другого, мне вдруг пришла в голову мысль. Снова взбежав на вершину холма и не увидев никаких признаков не только патрулей, но вообще кого бы то ни было, что на востоке, что на западе, я вернулся к трупам и неловко, но, насколько мог быстро, начал отстёгивать детали их металлических и кожаных доспехов. Следом пришла очередь синих мундиров, которые тоже были сняты. Большая часть одежды оказалась безнадёжно испорченной — разорванной выстрелом или залитой кровью, — однако мне удалось отложить в сторону находившиеся в сносном состоянии рубаху, штаны и пару крепких солдатских сапог.

Раздетых покойников тащить было легче, однако к тому времени, когда мне удалось отволочь их к дальней стороне холма, я запыхался и весь покрылся потом. Склон порос густым кустарником, так что решение спрятать там и трупы, и то, что осталось от их одежды и доспехов, показалось мне правильным. Потом с помощью порванной рубашки я постарался удалить пятна крови, убрать сломанные ветки, взъерошить примятую траву — короче говоря, по возможности устранить все бросавшиеся в глаза следы.

К тому времени дым в хижине рассеялся, что позволило мне, вернувшись туда, забрать две аркебузы, которые солдатам уже никогда не понадобятся, кожаные кисеты, где они хранили пули и порох, две металлические фляжки для воды и один прекрасный острый стальной нож. Кроме того, я счёл разумным прибрать мешочек с сушёным волокнистым мясом, а также несколько кожаных ремней и верёвок. Поскольку земляной пол был сильно запачкан кровью, мне пришлось отскоблить поверхность ножом и утоптать её заново. Пока я этим занимался, мне пришла в голову ещё одна мысль, и я остановился, оглядывая пол во всём помещении.

— Что ты там возишься? — раздражённо спросила На Цыпочках. Она стояла, прислонясь к дверному косяку: вялая, несчастная и больная. — Спрятал трупы, и ладно. Нам надо убираться отсюда.

Я видел, что бедняжка отчаянно старается подавить спазмы рвоты и эти усилия заставляют судорожно вздыматься её грудь.

— Я хочу спрятать всё, что от них осталось, — сказал я. — А здесь кое-чего не хватает.

Неожиданно На Цыпочках позеленела ещё пуще. В перерывах между бурными приступами накатившей на неё рвоты она произносила почти бессвязные слова:

— Я не хотела... но... гром, грохот... я откусила... и...

Её снова стошнило, и фраза осталась незавершённой, но всё и так было ясно. Мне самому пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы меня не вывернуло.

На Цыпочках исчезла с порога хижины, а я поспешил закончить утрамбовку пола, после чего снова взбежал на вершину холма: проверить, нет ли угрозы появления патрулей или случайных прохожих. Хотя к тому времени меня одолевала усталость, я старался действовать энергично, чтобы приободрить бедную На Цыпочках, вновь и вновь полоскавшую рот водой из лошадиного корыта. Ради этого мне пришлось преодолеть естественную робость, внушаемую столь чуждыми и огромными животными, как кони, и войти в загон. К счастью, они не принялись брыкаться своими тяжёлыми копытами, и это прибавило мне смелости. Все четыре лошади смотрели на меня глазами, похожими на оленьи, и в их взглядах не было ничего, кроме лёгкого любопытства. Я принялся навьючивать на одну неосёдланную лошадь различные вещи, которые забрал у солдат из хижины, увязывая вьюки найденными там же ремнями. Животное стояло смирно, и я добавил к этой поклаже свою дорожную торбу и котомку На Цыпочках. Подойдя к своей подруге, так и сидевшей, съёжившись, с несчастным видом, рядом с корытцем, я попытался помочь ей встать, но она отпрянула от моей протянутой руки и чуть ли не со злобой сказала:

— Пожалуйста, Тенамакстли, не прикасайся ко мне. Больше никогда.

— Ты только встань, Пакапетль, и помоги мне вести лошадей, — промолвил я, стараясь приободрить её. — Как ты сама сказала, нам нужно убраться отсюда. А когда мы удалимся на безопасное расстояние, я научу тебя убивать испанцев из твоей собственной гром-палки.

— Зачем только я сунулась к испанцам, — пробормотала она и, сплюнув на землю, с отвращением добавила: — Мужчины!

Теперь голос её звучал почти как голос той женщины йаки — Г’нды Ке. Однако На Цыпочках встала и, не выказав никакой нервозности, взялась за поводья одного осёдланного коня и за верёвку, которую я обвязал вокруг шеи вьючной лошади. Ведя двух других животных, я отбросил пинком запор на двери загона, открыв нам путь наружу. Скорее прочь от этого места.

* * *

Я полагал, что очередной патруль по прибытии на пост поначалу придёт в замешательство от необъяснимого исчезновения караульных и всех лошадей, а потому, прежде чем предпринять поиски, потеряет некоторое время, ожидая возвращения пропавших. Если патрульные найдут тела этих двух солдат, они, скорее всего, решат, что на аванпост напал какой-то вооружённый отряд с севера. И они вряд ли отважатся пуститься в погоню в Tierra de Guerra, пока не получат подкрепления и не соберут значительные силы. Таким образом, мы с На Цыпочках сможем основательно оторваться от вероятных преследователей, увозя с собой все наши приобретения. Тем не менее я двинулся не прямо на север, ибо, сравнивая положение солнца в разное время дня, понял, что мы находимся почти прямо на востоке от моего родного города Ацтлана. Если я вознамерился вербовать воинов из ещё не покорённых земель, то где лучше приняться за дело, как не там? Именно туда мы и направились.

В самую первую ночь в Tierra de Guerra мы устроили привал рядом с источником чистой воды, привязали лошадей к ближайшим деревьям (каждую на длинной привязи, чтобы они могли щипать траву и пить), развели лишь маленький костёр и поели прихваченного у испанцев сушёного мяса. Потом расстелили наши одеяла и легли бок о бок. На Цыпочках была всё ещё мрачна и неразговорчива, а когда я протянул руку, чтобы, утешения ради, погладить её, раздражённо сбросила мою ладонь и твёрдо сказала:

— Не сегодня, Тенамакстли. Нам обоим надо много о чём подумать. Завтра мы должны будем научиться ездить верхом, а мне предстоит ещё и освоить стрельбу из гром-палки.

На следующее утро мы спустили двух осёдланных лошадей с привязи, На Цыпочках сбросила свои сандалии и вставила босую ногу в болтающуюся деревянную скобу, предназначенную для этой цели. Мы оба видели немало верховых испанцев, а поэтому имели представление о том, как садиться на лошадь. Правда, чтобы На Цыпочках оказалась в седле, её пришлось подсадить, я же забрался туда, воспользовавшись пеньком. И снова лошади не возражали, очевидно, они были приучены возить на себе не одного хозяина, но всякого, кто в них нуждался. Ударив лошадь босыми пятками в бока, я побудил её к движению, а потом попытался повернуть налево и проскакать круг, чтобы не удаляться от места нашего привала.

Из предыдущих наблюдений мне запомнилось, что белые всадники вроде бы тянут за узду, чтобы повернуть голову лошади в нужном направлении. Но, когда я сильно дёрнул за левый повод, лошадь лишь искоса глянула на меня левым глазом. Примерно так смотрит школьный учитель на нерадивого ученика, давая тому понять, что он не прав или глуп. Я принял к сведению, что лошадь пытается преподать мне урок, и призадумался. Может быть, мне лишь казалось, что всадники, которых я раньше видел, резко дёргали голову лошади в ту или иную сторону? И действительно, после нескольких опытов стало ясно, что стоит легонько потянуть за узду с нужной стороны, и лошадь повернёт, куда требуется. Я сообщил о своём открытии На Цыпочках, и вскоре мы оба уже гордо восседали в сёдлах, в то время как наши кони прогулочным шагом ходили по кругу.

Потом я слегка похлопал свою лошадь по бокам, чтобы побудить её двигаться быстрее, и она перешла на покачивающуюся походку, которую испанцы называют «рысью». Это обернулось для меня ещё одним уроком. До сих пор мне казалось, что сидеть в кожаном седле, изогнутом так, чтобы вмещать ягодицы, гораздо удобнее, чем на чём-то жёстком, вроде табурета. Я ошибался. Езда в седле обернулась сущим мучением. После того как лошадь прорысила не столь уж продолжительное время, мне стало казаться, что мой копчик вот-вот пробьёт меня насквозь и вылезет из макушки. Причём то, что я подскакивал и трясся на её спине, похоже, не доставляло удовольствия и самой лошади. Она бросила на меня очередной укоризненный взгляд и замедлила шаг. Поскольку На Цыпочках испытала такие же ощущения, как и я, мы сошлись на том, что намерение скакать рысью придётся отложить до тех пор, пока мы не приобретём опыт и не привыкнем к седлу.

Весь оставшийся день мы ехали шагом, ведя остальных двух лошадей за собой, и вроде бы все шестеро были довольны этим неспешным передвижением. Но ближе к закату, когда, обнаружив водопой, мы решили остановиться на ночлег, нам обоим довелось немало удивиться, ибо у нас всё затекло, да так, что сползти с седел стоило немалых усилий. Мы не сразу почувствовали, что наши плечи и державшие поводья руки нестерпимо ноют, рёбра болят так, будто по ним прошлись дубинками, а в промежности ощущение такое, будто туда вбили клинья. А наши ноги не только онемели и дрожат от того, что мы весь день обхватывали ими лошадиные бока, но и с внутренней стороны стёрты до крови о кожаные сёдла. Мне было трудно понять, откуда взялись все эти болячки, ведь мы ехали так медленно и вроде бы совсем не напрягаясь. Оставалось лишь подивиться тому, что испанцы считают лошадь не орудием пытки, а средством передвижения. В любом случае мы с На Цыпочках так намучились и так натёрли себе зады и ляжки, что и думать даже не могли о том, чтобы практиковаться с аркебузами. И уж тем паче в ту ночь На Цыпочках не было необходимости отбиваться от моих любовных домогательств.

Однако на следующий день мы снова бесстрашно решили поехать верхом, причём на сей раз мне пришло в голову воспользоваться одеждой, которая, в отличие от наших накидок, не оставляла бы ноги голыми, чтобы они меньше натирались с внутренней стороны. Сперва На Цыпочках с отвращением отказывалась надевать хоть что-то испанское, но в конце концов мне удалось уговорить её натянуть штаны, рубаху и сапоги, не снятые с мёртвого солдата, а приобретённые мной во время службы в соборе. Они, конечно, были ей здорово велики, но всё равно очень пригодились. Сам я надел сапоги, синюю рубаху и штаны одного из солдат. Поначалу мне пришло в голову попробовать ехать на неосёдланной лошади — показалось, будто приспособиться к её спине будет легче, чем к седлу. Как бы не так! Даже когда конь двигался шагом, мне казалось, что его хребет вот-вот рассечёт меня от ягодиц до макушки. Пришлось бросить эту затею и пересесть на осёдланную лошадь.

Аййа, я не стану особо распространяться насчёт всех этих мучительных испытаний, экспериментов и ошибок, которые мы с На Цыпочках предпринимали в течение следующих нескольких дней. Достаточно сказать, что нам, нашим мышцам, коже и ягодицам, в конце концов удалось приноровиться к седлу. Надо признать, что со временем, словно в подтверждение своих давних слов, На Цыпочках сделалась гораздо лучшей наездницей, чем я, и с восторгом демонстрировала мне свою ловкость. Мне, во всяком случае, удавалось не отставать от спутницы, когда я научился, избегая мучительной рыси, пускать лошадь прямо с шага в быстрый, но не столь болезненный для седалища галоп.

К тому же, когда самочувствие наше улучшилось, я стал учить На Цыпочках заряжать и разряжать аркебузу, дав ей одну из тех, которые забрал у солдат. И надо же, к моему удивлению, она и в этом преуспела лучше меня. На Цыпочках даже со значительного расстояния попадала в цель примерно в трёх случаях из пяти, в то время как для меня было удачей угодить в мишень хотя бы один раз. Правда, моя мужская гордость была спасена, когда мы обменялись оружием и наши показатели тут же стали противоположными. Стало очевидно, что солдатские аркебузы по каким-то неведомым причинам бьют точнее той, которую изготовил Почотль. При дотошном осмотре всех трёх ружей мне не удалось выявить никакой разницы, способной объяснить сей загадочный факт, но ведь я, в конце концов, не являлся знатоком в этом вопросе. Так же, как и Почотль.

С того времени мы с На Цыпочках постоянно держали при себе по одной захваченной на посту аркебузе. Правда, из осторожности мы прятали оружие завёрнутым в одеяла и доставали, только когда хотели добыть свежего мяса. На Цыпочках всё время порывалась заняться этим сама и поначалу очень гордилась собственной меткостью, подстреливая фазанов и зайцев. Пришлось объяснить ей, что при ограниченных запасах пороха неразумно тратить его на мелкую дичь, тем паче что тяжёлые свинцовые пули рвали добычу в клочья и для еды оставалось не так уж много. С тех пор она стала целиться (и почти всегда успешно) только в оленей и диких кабанов. Оружие, изготовленное с таким трудом Почотлем, я выбрасывать не стал, а спрятал среди наших вьюков, на тот случай, если в нём возникнет нужда.

Как-то ночью я снова попытался приласкать лежавшую рядом со мной в своих одеялах На Цыпочках и снова был отвергнут.

— Нет, Тенамакстли. Я чувствую себя нечистой. Сам небось видишь: у меня отросла щетина на голове и... и в других местах. Я больше не чувствую себя безупречной пуремпеча. Пока я не... — С этими словами она откатилась и заснула.

Раздосадованный и раздражённый, я на следующий день постарался найти растение амоли и выкопал его корень. В ту ночь я поджарил над костром заднее бедро кабана и поставил кипятиться металлическую фляжку с водой. После того как мы поели, я сказал подруге:

— Пакапетль, вот горячая вода, а вот мыльный корень и хороший стальной нож, который я как следует наточил. Ты можешь легко сделать себя безупречной, как подобает настоящей пуремпеча.

— Я, пожалуй, обойдусь без этого, Тенамакстли, — отмахнулась она. — Ты дал мне мужскую одежду, и я решила отрастить волосы, чтобы стать похожей на мужчину.

Я, естественно, пытался возражать, заметив, что боги поместили на землю красивых женщин с иной, значительно более приятной целью, нежели чтобы те выдавали себя за мужчин. Но На Цыпочках проявила упорство, и мне осталось лишь заключить, что осквернение на испанском посту сделало ненавистным для неё соитие как таковое и что она никогда больше не станет совокупляться ни со мной, ни с каким-либо другим мужчиной. По правде говоря, её можно было понять. Уважая её решения, я тешил себя лишь двумя надеждами. Во-первых, я уповал на то, что, хотя На Цыпочках и наловчилась пользоваться аркебузой, ей не придёт в голову блажь опробовать оружие на ближайшем попавшемся под руку мужчине, то есть на мне. А ещё я надеялся, что в скором времени нам по пути попадётся городок или селение, где женщины по той или иной причине ещё не дозрели до решения отвергать всех мужчин на свете.

Однако ближе к вечеру мы наткнулись на нечто совершенно неожиданное — ехавший по Tierra de Guerra конный отряд вооружённых испанцев в доспехах. Встреча оказалась столь внезапной, что уклониться от неё не было никакой возможности. Правда, я очень сомневался в том, что эти солдаты посланы за нами в погоню, дабы посчитаться за нападение на пост. Остерегаясь возможного преследования, я беспрестанно оглядывался и при появлении малейших признаков патруля не преминул бы скрыться. Этот же отряд появился не сзади, а спереди, с дальней стороны холма, на который мы поднимались. И, увидев нас на вершине, испанцы явно удивились не меньше нашего.

Мне ничего не оставалось, как шепнуть своей спутнице на поре: «Помалкивай!» — а потом помахать рукой ехавшему впереди солдату, уже потянувшемуся было к подвешенной у луки седла аркебузе, и приветствовать его так, словно это самая заурядная встреча:

— Buenas tardes, amigo. ¿Qué tal?[7]

— B-buenas tardes, — с запинкой отозвался он и рукой, только что тянувшейся к оружию, помахал мне в ответ. Не промолвив более ни слова, солдат обернулся к двум другим всадникам, судя по виду офицерам, которые подъехали и остановились рядом с ним.

Один из них пробурчал грязное ругательство: «¡Ме cago en la puta Virgen!», — потом, оглядев мой неполный мундир и армейскую сбрую наших лошадей, грубо спросил:

— ¿Quién eres, Don Mierda?[8]

Хотя я и был встревожен, мне хватило ума сказать ему то же самое, что и падре Васко: представиться Хуаном Британико, переводчиком и помощником нотариуса, который служит у епископа Мехико.

— ¡Y un cojón! — с усмешкой произнёс офицер. Это вульгарное выражение означало неверие. — Индеец верхом на лошади? Это запрещено!

Радуясь тому, что ему на глаза не попались наши куда более строго запрещённые аркебузы, я сказал:

— Сеньор капитан, если ты едешь в направлении Мехико, я охотно поеду туда вместе с тобой. Вот увидишь: епископ Сумаррага и нотариус де Молина обязательно за меня поручатся. Ведь именно они и предоставили мне лошадей для этого путешествия.

Уж не знаю, слышал ли офицер когда-либо эти имена, но уверенность, с какой я их произнёс, похоже, умерила его подозрительность.

— А кто это с тобой? — спросил он уже не столь задиристо.

— Мой раб и помощник, — солгал я, довольный тем, что в таком виде На Цыпочках вполне могла сойти за мужчину, и назвал её имя на испанский лад: — Se llama de Puntas[9].

Другой офицер рассмеялся, а потом насмешливо спросил:

— А тебя, дон Цонцон, — (вы наверняка помните, что слово это обозначает глупца), — как сюда занесло?

Я к тому времени уже несколько успокоился. А потому ответил довольно бойко:

— У меня особое задание, сеньор капитан. Епископ пожелал собрать сведения о нравах дикарей, обитающих в Tierra de Guerra. Меня послали сюда, потому что я, с одной стороны, сам принадлежу к индейской расе и говорю на нескольких их языках, а с другой — служу испанским и церковным властям.

— ¡Joder![10] — воскликнул он. — Нравы этих дикарей и без того всем известны! Свирепые кровожадные убийцы — вот они кто. Как ты думаешь, почему мы решаемся заезжать сюда только многочисленными вооружёнными отрядами, способными отразить любое нападение?

— Истинная правда, таковы они и есть, — льстиво поддакнул я. — Моё намерение состоит как раз в том, чтобы сообщить епископу, каким образом можно смягчить нравы этих дикарей. Сие под силу христианским проповедникам, вершащим человеколюбивые деяния, таким как, например, падре Васко де Куирога.

Опять же мне неизвестно, слышали или нет офицеры об этом добром священнике, но, видимо, моё знакомство со столькими служителями Святой Церкви окончательно развеяло все подозрения.

— Мы, можно сказать, тоже выполняем человеколюбивую миссию, — ответил офицер. — Наш сеньор, губернатор Новой Галисии де Гусман, собрал этот многочисленный отряд, чтобы сопроводить в Мехико четырёх человек. Это три отважных христианина-испанца и их верный раб-мавр, которых давно считали сгинувшими в дальнем краю, именуемом Флорида. Однако с Божьей помощью, можно сказать, чудом, им удалось добраться досюда и оказаться вблизи цивилизованных земель. Теперь они хотят поведать историю своих скитаний самому маркизу де Кортесу.

— Ия уверен, сеньор капитан, что ты благополучно доставишь их к месту назначения, — заявил я. — Но день подходит к концу. Вообще-то мы с моим рабом собирались ехать дальше, однако в лиге позади нас остался прекрасный источник, возле которого можно было бы устроить привал для всего вашего отряда. Если хочешь, мы вернёмся туда, чтобы показать вам дорогу. Но в таком случае я прошу разрешения остаться на ночлег в вашем лагере.

— Конечно, дон Хуан Британико, — отозвался он, уже вполне дружелюбно. — Указывай путь.

Мы с На Цыпочках повернули своих лошадей, и, когда отряд, стуча копытами и бряцая оружием, поехал позади нас, я перевёл своей спутнице содержание нашего разговора с офицером.

— Почему, во имя бога войны Курикаури, тебе пришло в голову провести ночь в их компании? — спросила она слегка дрожащим голосом, ибо речь шла о ненавистных белых людях.

— Потому что офицер упомянул этого мясника Гусмана, — ответил я. — Этот человек опустошил твою родину Мичоакан и объявил её своей собственностью. Мне-то казалось, что так далеко на севере испанцев нет. Но раз я ошибался, нужно выяснить, что делает Гусман вдали от своей Новой Галисии.

— Ну, если нужно... — смирилась она.

— А ты, На Цыпочках, веди себя так, чтобы не бросаться в глаза. Пусть белые люди сами охотятся, добывая мясо на ужин. Не вздумай при них достать гром-палку и похвастаться своим умением.

Офицер — звали его Тальябуэна, и он имел звание teniente, лейтенанта, хотя я продолжал почтительно именовать этого человека капитаном, сидел рядом со мной у походного костра. Пока мы вгрызались в сочное жаркое из оленины, он совершенно свободно поведал мне всё, что я хотел узнать о губернаторе Гусмане.

— Ну уж нет, кого-кого, а его так далеко на север не заманишь. Он по-прежнему живёт в безопасности, в Новой Галисии. Этот хитрец Гусман не станет рисковать своей жирной задницей, появляясь здесь, в Tierra de Guerra. Но он основал на северной границе Новой Галисии свою столицу — Компостелью — и надеется сделать из неё прекрасный город.

— Почему он выбрал такое место? — поинтересовался я. — Старая столица Мичоакана находилась на берегу Большого Тростникового озера, далеко к югу.

— Гусман не рыбак. Галисия, его родная провинция в Старой Испании, славится серебряными рудниками, поэтому он хочет и здесь увеличить своё состояние за счёт добычи серебра. Правда, пока в этой столице нет никого, кроме него самого, его прихлебателей и, разумеется, его войск, но Гусман обращает в рабство местных жителей и сгоняет их на рудники, заставляя работать под землёй и добывать для него серебро. Мне жаль этих бедняг.

— Мне тоже, — пробормотал я, размышляя, не стоит ли нам с На Цыпочках, когда мы продолжим путь, двинуться в более северном или западном направлении, чтобы случайно не наткнуться на эту Компостелью. К тому же меня беспокоило, что мясник Гусман основал свой новый город так близко от моего родного Ацтлана, — насколько я мог судить, не более чем в ста долгих прогонах.

— Но пойдём со мной, дон Хуан, — пригласил меня лейтенант. — Я познакомлю тебя с нашими героями.

Он повёл меня туда, где три героя сидели и ужинали, в то время как многие простые солдаты восторженно ухаживали за ними, предлагая самые лакомые куски оленины, щедро наливая вина из кожаных бурдюков и с готовностью вскакивая, чтобы выполнить малейшую просьбу. Ещё более услужливо вёл себя человек в дорожном платье монаха. Эти герои, как я понял, принадлежали к белой расе, но во время странствий загорели так, что теперь их кожа стала темнее моей. Четвёртый человек, тоже считавшийся бы героем, будь он белым, сидел и ел в сторонке. За ним не ухаживал никто. Он был чернокожим и, загорев, стать ещё темнее никак не мог.

После той единственной ночи мне больше не доводилось видеть этих испанцев. Но, хотя я, разумеется, и не мог знать этого тогда, топали каждого из них был настолько связан с моим, что наше с ними будущее, а заодно и судьбы разных племён и народов оказались неразрывно переплетёнными. Поэтому сейчас я расскажу вам о том, что я узнал об этих людях и как я подружился с одним из них, хотя мы и провели вместе весьма непродолжительное время.

16

К предводителю героев все почтительно обращались по его христианскому имени дон Альвар. Но когда его представили мне, я подумал, что испанцы напрасно так уж смеялись над именем На Цыпочках, поскольку фамилия этого дона Альвара была Кабеза де Вака, что означает «Коровья Голова»! Однако, при всей неблагозвучности имени предводителя, нельзя не признать, что он и его товарищи действительно совершили настоящий подвиг. Мне пришлось составлять их историю из отдельных фрагментов, восстанавливая её из подслушанных обрывков разговоров да того, что поведал мне лейтенант Тальябуэна, — потому что сами эти герои, после того как в самом начале достаточно вежливо со мной поздоровались, потом ни разу не обратились ко мне напрямую. Впрочем, узнав о том, что выпало на долю отважных путешественников, я отнёсся к их нежеланию иметь дело с индейцами с полным пониманием.

Я знаю, что Флорида на испанском языке означает «цветущая», хотя мне по сей день неизвестно, где именно находится земля с таким названием. Впрочем, где бы она ни находилась, это наверняка ужасное место. Более восьми лет тому назад этот испанец со смешным именем Коровья Голова, его уцелевшие спутники и несколько сотен других белых людей, с лошадьми, оружием и запасами провианта, отплыли с острова Куба в эту самую Флориду, намереваясь основать там новую колонию.

Едва только они поставили парус, как на них налетели яростные весенние штормы, а после трудного плавания и высадки на далёкий берег путешественникам пришлось столкнуться с другими пугающими затруднениями. Флорида оказалась краем непроходимых лесов, быстрых рек, которые почти невозможно пересечь вброд, и вонючих, топких болот. Сами понимаете, в такой местности от лошадей толку мало. Путешественников выслеживали хищные лесные звери, их кусали и жалили змеи и насекомые, а болотная сырость насылала на них смертоносные болезни. Что же до исконных жителей Флориды, то те не только совершенно не обрадовались появлению незваных гостей, но встретили их с оружием в руках: то осыпали чужеземцев стрелами из засады, то, собравшись в значительном числе, вступали с ними в открытые столкновения. Измученные долгим путешествием и изнурённые лихорадкой испанцы едва ли могли дать им отпор, да к тому же силы несчастных всё больше ослаблял голод, поскольку индейцы угоняли с пути их следования всех домашних животных, а запасы маиса и прочих съедобных культур сжигали: как в закромах, так и новый урожай прямо на полях. (Меня это удивило, но предполагаемые поселенцы, похоже, оказались совершенно неспособными добыть себе пропитание, и это при том щедром изобилии животных, рыб, птиц и съедобных растений, которое дикая природа всегда готова подарить людям предприимчивым и деятельным). Короче говоря, число испанцев таяло с такой катастрофической быстротой, что уцелевшие, распрощавшись с надеждой закрепиться на той земле, повернули назад. А по возвращении к побережью выяснили, что экипажи их кораблей, видимо, сочтя товарищей погибшими, уплыли, бросив соотечественников на произвол судьбы в этих враждебных краях.

Сломленные духом, больные, со всех сторон осаждаемые туземцами, испанцы предприняли отчаянную попытку построить для себя новые лодки. И они сделали это — смастерили корпуса из ветвей и пальмовых листьев, обвязали верёвками, сплетёнными из конских грив и хвостов, пропитали сосновой смолой и оснастили парусами, сшитыми из собственной одежды. К тому времени испанцы уже забили оставшихся у них лошадей на мясо, а из лошадиных шкур смастерили бурдюки для воды. Когда лодки отплыли, пятеро их командиров — одним из которых был Коровья Голова — не отвели суда в открытое море, но держались в пределах видимости от прибрежной линии, полагая, что если они будут двигаться к западу, то в конечном итоге доберутся до берегов Новой Испании.

К несчастью путешественников, и море, и суша оказались по отношению к ним одинаково враждебны. И там, и там их настигали шторма, пронизывающие, теперь уже зимние ветры и холодные проливные дожди. Причём дожди обрушивались на испанцев даже в ясную погоду — дожди стрел с боевых каноэ, выходивших в море и беспрерывно досаждавших им индейцев. К тому времени скудные запасы продовольствия иссякли, а невыдубленные кожаные бурдюки для воды прогнили, но всякий раз, когда испанцы пытались высадиться, чтобы раздобыть провизии, их отгоняли от берега тучи стрел. Как и следовало ожидать, в конечном счёте пять лодок потеряли друг друга из виду. Четыре из них так и исчезли бесследно, однако экипажу пятой, Коровьей Голове и его товарищам, всё-таки удалось пристать к суше и выбраться на берег.

Поначалу белым людям, едва одетым, истощённым от голода и продрогшим до мозга костей, удалось найти прибежище у племени, ничего не знавшего об испанских завоеваниях, но когда они, откормившись и отдохнув, отважно двинулись в направлении Новой Испании, народы, через земли которых лежал их путь, отнеслись к чужестранцам вовсе не с таким дружелюбием. Пересекая густые леса, бескрайние травянистые равнины, невероятно широкие реки и выжженные пустыни, дон Альвар и его товарищи постоянно попадали в плен то к одному, то к другому племени, в том числе и к кочевникам. В плену они оказывались на положении рабов: их изнуряли непосильным трудом, били и морили голодом. (Проклятые краснокожие diablos[11], пожаловался как-то Коровья Голова, даже позволяли своим бесенятам забавляться, дёргая пленников за бороды). Всякий раз испанцам удавалось бежать, но при каждом очередном побеге они теряли одного или нескольких товарищей, погибавших или снова попадавших в руки индейцев. Судьба этих несчастных так и осталась неизвестной.

Когда наконец они добрались до дальних окраин Новой Испании, их осталось в живых всего четверо: трое белых — Кабеза де Вака, Андрес Дорантес и Алонсо дель Кастильо — и Эстебанико, чёрный раб, принадлежавший Дорантесу. Кастильо упомянул, что «они пересекли весь континент», но это мало что мне сказало, ибо, имея лишь смутное представление о том, что такое континент, я никак не мог определить, сколько мучительных лиг или долгих прогонов пришлось преодолеть этим людям. Да вряд ли отважные путешественники и сами это знали — единственное, что было известно точно, так это срок их скитаний — целых восемь лет. Разумеется, будь у них возможность двигаться вдоль побережья Восточного моря, путешествие заняло бы гораздо меньше времени, но пленников нередко передавали от одного племени к другому, зачастую живущему дальше от побережья, да и все многочисленные побеги волей-неволей заставляли их удаляться вглубь суши. Так и вышло, что скитальцы уже приблизились к побережью Западного моря, когда им посчастливилось наконец повстречаться с отрядом испанцев, дерзнувших производить патрулирование в глубине Tierra de Guerra.

Эти солдаты, выслушав невероятную историю незнакомцев и преисполнившись восхищения, отвели путешественников к ближайшему армейскому посту, где те были одеты, накормлены, а затем препровождены в Компостелью. Губернатор Гусман дал им лошадей, многочисленный эскорт, способный обеспечить их безопасность, приставил к ним брата Маркоса де Ниццу, чтобы позаботиться об их духовных нуждах, и отправил путешественников через всю страну в город Мехико. Гусман заверил героев, что там в их честь будет дан пир и они получат все почести и награды, какие заслужили своими доблестью и мужеством. И вот теперь, на протяжении всего пути, герои рассказывали и пересказывали свою историю каждому вновь встреченному заинтересованному слушателю. И я слушал их так же жадно, как и все остальные, с искренним восхищением.

Мне хотелось задать этим белым людям множество вопросов, однако они не желали вступать со мной в беседу. Впрочем, некоторые из этих вопросов им задавал брат Маркос. Он (как и я) был раздосадован тем, что часть вопросов осталась без ответа. В поисках дополнительных сведений я однажды подошёл к скромно сидевшему чернокожему путешественнику. Кстати, окончание «ико», которое испанцы добавили к его имени, имеет уменьшительно-снисходительное значение. Испанцы используют его, обращаясь к детям, я же намеренно обратился к мавру уважительно, как к взрослому:

— Buenas noches, Esteban[12].

— Buenas...[13] — пробормотал он, с подозрением глядя на говорящего по-испански индейца.

— Можно мне поговорить с тобой, amigo?[14]

— ¿Amigo? — повторил мавр, словно удивившись, что к нему обратились как к равному.

— А разве мы с тобой оба не рабы белых людей? — спросил я. — Вот ты сидишь здесь, всеми позабытый. Никому до тебя и дела нет, в то время как твой господин вовсю похваляется своими подвигами и прямо-таки купается во внимании и почтении. Мне бы хотелось узнать кое-что и о твоих приключениях. У меня есть пикфетль. Давай покурим вместе, а я послушаю.

Мавр всё ещё смотрел на меня с опаской, однако либо я сумел внушить ему доверие, либо Эстебану просто очень хотелось, чтобы его послушали. Поэтому он сдался и спросил:

— А что бы ты хотел узнать?

— Ты просто расскажи мне о том, что происходило на протяжении последних восьми лет. Я выслушал воспоминания сеньора Коровьей Головы. А теперь хочу послушать твои.

И мавр повёл рассказ, начиная с первой высадки экспедиции в земле, называемой Флоридой. Он подробно поведал обо всех разочарованиях и бедах, которые обрушивались на путешественников, когда те пересекали неведомые края с востока на запад, и неуклонно сокращали численность их отряда. Его рассказ отличался от рассказа белых людей только в двух отношениях. Эстебан в полной мере перенёс все те же страдания, тяготы и унижения, что и другие путешественники, но не больше и не меньше. Он подчеркнул это в своём повествовании, словно указывая, что эти совместные страдания в известном смысле уравняли его с белыми господами, тогда как те и словом не обмолвились о своём чернокожем спутнике и вряд ли считали его за человека.

Другое отличие состояло в том, что Эстебан приложил старания к тому, чтобы хоть чуть-чуть освоить языки различных племён, в поселениях которых им приходилось задерживаться. Самому мне раньше о таких племенах слышать не доводилось. Эстебан сказал, что они живут далеко к северо-востоку от Новой Испании. Два последних (и самых ближайших к нам племени), у которых странникам пришлось побывать в плену, называли себя акимаэль о’отам, или народ Реки, и то’оно о’отам, или народ Пустыни. И из всех «проклятых краснокожих diablos», с которыми они сталкивались, эти, по словам Эстебана, оказались наиболее свирепыми. Я постарался запомнить эти два названия. Кем бы ни были эти народы и где бы ни жили, они, похоже, по всем статьям годились в воины моей повстанческой армии.

К тому времени, когда Эстебан закончил свой рассказ, все вокруг костра уже завернулись в одеяла и заснули. Я как раз собрался задать мавру те вопросы, с которыми не смог обратиться к белым людям, когда услышал позади крадущиеся шаги, а обернувшись, увидел На Цыпочках.

— Ты в порядке, Тенамакстли? — шёпотом спросила она.

— Конечно, — ответил я на поре. — Ложись снова спать, Пакапетль.

И, чтобы слышал Эстебан, повторил по-испански:

— Отправляйся спать, мой раб.

— Я спала. Но проснулась от испуга: мне показалось, что эти негодяи схватили тебя и связали. А тут — аййа! — этот чёрный зверь!

— Не беспокойся, моя дорогая. Этот «зверь» как раз безопасен. Но спасибо тебе за заботу.

Когда она тихонько ушла, Эстебан невесело рассмеялся и насмешливо повторил за мной:

— Значит, «мой раб»?

Я пожал плечами:

— Даже раб может владеть рабом.

— Кто бы спорил. Я готов поверить, что у тебя есть свои рабы и что это существо с волосами, такими же короткими, как у меня, и вправду состоит у тебя в рабстве. Только если ты думаешь, будто я не могу отличить мужчину от...

— Тс-с, Эстебан. Ты прав, я пошёл на обман. Но только ради того, чтобы к ней не приставали эти жеребцы в синих мундирах.

— Я и сам бы не прочь маленько поприставать к такой красотке, — откликнулся он, ухмыльнувшись и сверкнув в темноте белыми зубами. — Несколько раз во время нашего путешествия я попробовал, каковы на вкус краснокожие женщины, и выяснил, что они и вправду аппетитные. И они нашли меня не таким уж отвратительным, как если бы я был белым.

Пожалуй, мавр говорил правду. Я предположил, что даже среди моих соплеменниц женщина достаточно похотливая и распутная, чтобы почувствовать искушение попробовать иноземного мужчину, вряд ли сочтёт чёрную плоть более странной, чем белую. Эстебан же, по всей видимости, принял неразборчивость этих женщин за очередной — пусть и жалкий — знак того, что в этих неведомых землях он равен белым людям. Я чуть было не поделился с новым товарищем тем, что как-то и сам получал удовольствие от женщины его расы — или, во всяком случае, наполовину чёрной — и обнаружил, что она ничем не отличается внутри от любой краснокожей. Но вместо этого я сказал:

— Amigo Эстебан, сдаётся мне, что ты хотел бы вернуться в эти дальние земли.

На сей раз пожал плечами он.

— Да, ибо там я не был ничьим рабом.

— Тогда почему бы тебе не вернуться? Давай прямо сейчас. Укради лошадь. Я не стану поднимать шум.

Он покачал головой.

— Я был беглецом целых восемь лет и не хочу, чтобы весь остаток жизни за мной гонялись охотники за беглыми рабами. А они будут это делать, даже в землях дикарей.

— Может быть... — сказал я, размышляя вслух. — Может быть, мы сумеем придумать убедительную причину, по которой ты сможешь отправиться туда на законных основаниях и с благословения белых людей.

— Хорошо бы. Но как?

— Я подслушал, как брат Маркос...

Эстебан снова невесело рассмеялся:

— А, этот el galicoso?

— Что? — переспросил я.

Тогда это слово не было мне знакомо, но впоследствии я выяснил, что означало оно страдающего чрезвычайно постыдной болезнью.

— Я пошутил. Игра слов. Мне следовало сказать galicano. Ты ведь слыхал про Новую Галисию?

— Я так и не...

— Да ладно, el francés[15]. Он ведь родом из Франции. Маркос де Ницца — так испанцы переделали на свой лад его настоящее имя Марк де Ниц. Кстати, Ницца, если ты не знаешь, это город во Франции. И там живут французы.

— Мне плевать, да пусть хоть медузы. Ты слушаешь меня, Эстебан? Так вот, брат Маркос всё время добивался от твоих белых спутников, чтобы те рассказали ему о каких-то семи городах. Что он имел в виду?

— ¡Ay de mi![16] — Мавр с отвращением сплюнул. — Это старая испанская легенда. Я слышал её много раз. Семь Городов Антилии, которые якобы полны золота, серебра, драгоценных камней, слоновой кости и хрусталя и находятся в какой-то неведомой земле за Морем-Океаном. Когда открыли Новый Свет, испанцы надеялись найти эти семь городов здесь. Даже до нас на Кубе дошли слухи о том, будто бы вы, индейцы Новой Испании, знаете, где они находятся, но не желаете рассказывать. Но пойми меня правильно, amigo, я ни о чём таком тебя не спрашиваю. И не собираюсь.

— Спрашивай, если хочешь, — сказал я. — Я могу сказать тебе откровенно, что до сих пор никогда об этих городах не слышал. А сами-то вы — ты и твои спутники — видели во время своих скитаний что-нибудь подобное?

— ¡Mierda![17] — фыркнул он. — Во всех этих землях, по которым мы проходили, любая деревушка из глинобитных кирпичей и соломы называется городом. Нам не довелось увидеть ничего, кроме убогих, жалких, вонючих, кишащих паразитами захолустных дыр.

— Но монах расспрашивал их весьма настойчиво. А когда все три героя заявили, что никакими сведениями о сказочных городах не располагают, брат Маркос, похоже, решил, будто они что-то утаивают.

— Он такой, этот змей. Когда мы были в Компостельи, мне сказали, что все, кто знаком с этим человеком, называют его El Monje Mentiroso, Лживый Монах. Естественно, он подозревает во лжи всех и каждого.

— Что ж... А скажи, может быть, кто-то из индейцев, которых вы встречали, хоть как-то намекал на эти сокровища?..

На этот раз Эстебан выругался по-испански так громко, что мне пришлось шикнуть на него снова, из страха, что кто-нибудь проснётся.

— Если уж ты так настаиваешь, то да, намекали. Однажды, когда мы находились в рабстве у народа Реки — это племя, передвигаясь от одной излучины к другой, использовало нас в качестве вьючных животных, — наши надсмотрщики указали на север и заявили, что якобы там находятся шесть великих городов народа Пустыни.

— Шесть, — повторил я. — Не семь?

— Шесть, но очень великих. Видимо, имелось в виду, что в каждом из них больше десятка глинобитных халуп. И, может быть, ещё хороший колодец.

— Мало похоже на прославленную Антилию, а?

— Ну да! — с сарказмом отозвался мавр. — Наши индейцы рассказывали, что они продают жителям тех прекрасных городов шкуры животных, речные раковины и птичьи перья, а взамен получают «великие сокровища». Только вот сокровищами они называют всего лишь дешёвые голубые и зелёные камушки, которые вы, индейцы, почему-то цените.

— Значит, там нет ничего такого, что могло бы пробудить алчность испанца?

— Ты слушаешь меня, парень? Мы говорим о пустыне!

— Выходит, твои спутники ничего не утаивают от этого брата?

— Да что там утаивать? Я единственный из них понимаю языки индейцев. Мой хозяин Дорантес знает только то, что переводил ему я. А переводил я не так уж много, так что и рассказывать, по сути, нечего.

— Но допустим... допустим... что ты отведёшь брата Маркоса в сторонку и шепнёшь ему, что белые люди не говорят всей правды, да и сами не всё знают. А вот тебе, благодаря знакомству с туземными языками, удалось выяснить гораздо больше.

Эстебан уставился на меня.

— Солгать ему? А какой прок лгать человеку, известному под прозванием Лживый Монах?

— Я по собственному опыту знаю, что именно отъявленные лжецы верят всяческим вракам охотнее всех прочих. Не сомневаюсь, монах свято верит в сказку об этих городах Антилии.

— Ну и что? Допустим, я скажу брату Маркосу, что они существуют. И что я знаю, где они находятся. А зачем мне это?

— Затем, чтобы, как я предложил некоторое время тому назад, ты мог вернуться в те земли, где не был рабом и находил женщин себе по вкусу. Причём вернуться не беглецом.

— Хмм... — буркнул Эстебан, призадумавшись.

— Убеди алчного монаха в том, что ты можешь указать ему путь к этим неизмеримым сокровищам. Он тем более охотно поверит тебе, если будет считать, что ты готов открыть ему тайну, которую белые люди приберегают, дабы с большей выгодой для себя открыть её маркизу Кортесу. Жадный монах обрадуется возможности с твоей помощью добраться до этих сокровищ, опередив Кортеса или любых людей, которых тот сможет туда послать. Поэтому он с готовностью отправится с тобой куда угодно.

— Но... куда же я его приведу? И что смогу показать, куда бы ни привёл? Смехотворные глинобитные лачуги и никчёмные голубые камушки?

— Эстебан, да не будь же ты глупцом, друг мой. Заведёшь его подальше и потеряешь. Тоже мне, велика трудность. Даже если монаху удастся вернуться в Новую Испанию, он сообщит, что ты, скорее всего, был убит бдительными стражами тех сокровищ.

Лицо Эстебана, хоть и чёрное, едва ли не засветилось от воодушевления.

— А ведь это дало бы мне свободу.

— Дело стоит того, чтобы попытаться. Тебе даже не потребуется лгать, если это тебя беспокоит. Алчная и лживая натура этого монаха сама заставит его понять твои намёки в том искажённом и преувеличенном смысле, какой ему интересен.

— Бог свидетель, я так и сделаю! Ты, amigo, человек мудрый и сообразительный. Тебе следовало бы быть маркизом всей Новой Испании!

Я скромно возразил, но должен признаться, что и сам просто раздувался от гордости, что придумал такой замечательный план, который собирался воплотить в жизнь. Эстебан, конечно, не подозревал, что я намеревался использовать его для осуществления своих собственных тайных замыслов, но ведь это в любом случае сулило мавру несомненный выигрыш. У него, впервые в жизни, не будет хозяина, и он будет волен рискнуть остаться свободным среди того далёкого народа Реки и пользоваться, сколько ему заблагорассудится — или насколько хватит смелости, — благосклонностью тамошних женщин.

Я подробно пересказал большую часть нашего ночного разговора, потому что это сделает более понятным объяснение, которое последует в своё время, — о том, как эта встреча с путешественниками и монахом поспособствовала дальнейшему развитию моего плана по свержению господства белых людей. Поджидала меня на этом пути и ещё одна встреча, которая придала мне ещё больше веры в себя. К тому времени, когда мы с Эстебаном закончили разговор, забрезжил рассвет. И, представьте, то утро принесло очередное удивительное совпадение, — а я уже упоминал, что под видом этих самых случайных совпадений проказливые боги осуществляют своё вмешательство в людские дела.

Неожиданно с той же стороны, откуда приехали мы с На Цыпочках, в наш лагерь с шумом, перебудив всех, ворвались четыре испанских всадника. Когда я услышал новости, которые, перемежая сквернословием, они сообщали teniente Тальябуэне, у меня отлегло от души: эти люди вовсе не были отправлены за нами в погоню. Лошади их были взмылены, так что всадники, скорее всего, скакали всю ночь, а если и проехали мимо того аванпоста, то вряд ли там задержались и обратили внимание на то, что он пуст.

— Teniente! — крикнул один из новоприбывших. — Рад сообщить, что ты уже не под началом того zurullón[18] Гусмана!

— Слава богу, — отозвался Тальябуэна, потирая сонные глаза. — Но почему?

Всадник свесился со своей лошади, кинул поводья сонному солдату и требовательно вопросил:

— Есть у вас тут что-нибудь перекусить? Пряжки наших поясов уже стучат о наши хребты. Эй, лейтенант, есть новости из столицы! Король наконец поставил во главе Аудиенции вице-короля Новой Испании. Хороший человек этот вице-король Мендоса. Первое, что он сделал, это выслушал многочисленные жалобы на Гусмана, творившего гнусные жестокости по отношению к рабам, индейцам и маврам. И одним из первых своих указов Мендоса повелел сместить Гусмана с должности губернатора Новой Галисии. Мы галопом скачем в Компостелью, чтобы взять его под стражу для последующего наказания.

Представляете, насколько обрадовала меня такая приятная новость. Гонец умолк, чтобы основательно перекусить ломтём холодной оленины, прежде чем продолжить:

— Гусмана заменят человеком помоложе, приплывшим из Испании вместе с Мендосой. Его фамилия Коронадо, и, пока мы тут с вами толкуем, он уже находится на пути сюда.

— ¡Oye![19] — воскликнул брат Маркос. — Неужели это Франциско Васкес де Коронадо?

— Он самый, — ответил солдат, не переставая жевать.

— ¡Que feliz fortuna![20] — вскричал монах. — Я много слышал о нём, причём только хорошее. Он близкий друг вице-короля Мендосы, который, в свою очередь, близкий друг епископа Сумарраги, ну а тот — мой близкий друг. К тому же этот Коронадо недавно заключил блестящий брак с кузиной самого короля Карлоса. О, новый губернатор быстро всё здесь приберёт к рукам.

Остальные испанцы, ошарашенные обилием обрушившихся на них новостей, лишь качали головами, я же потихоньку выбрался из толпы, подошёл к стоявшему в сторонке Эстебану и шепнул ему:

— Дела складываются всё лучше и лучше, amigo, и похоже, что в скором времени ты сможешь вернуться на земли народа Реки.

Он кивнул и сказал именно то, о чём я думал:

— Лживый Монах убедит своего друга епископа (а епископ, как ты слышал, — друг вице-короля) послать его туда якобы в качестве миссионера к дикарям. Скажет ли брат Маркос или нет епископу и вице-королю, что ему там понадобилось на самом деле, не имеет значения. Главное — я поеду с ним.

— А этот новый губернатор Коронадо, — добавил я, — непременно пожелает принять участие в столь благом деле. Если ты проведёшь брата Маркоса через Компостелью, ручаюсь, что он щедро снабдит вас лошадьми, оружием, снаряжением и провиантом.

— Да, — каркнул Эстебан. — Я многим обязан тебе, amigo, и этого не забуду. Будь уверен: если мне удастся разбогатеть, я обязательно поделюсь с тобой.

С этими словами он порывисто обнял меня и крепко сжал в объятиях. Некоторые испанцы смотрели на нас, и я даже обеспокоился: не задумаются ли они, с чего это мавр так пылко меня благодарит? Но тут у меня появился более весомый повод для беспокойства. Через плечо Эстебана я увидел, что за нами наблюдает и На Цыпочках. Её глаза расширились, и девушка неожиданно метнулась к нашим лошадям. Сообразив, что у неё на уме, я высвободился из объятий мавра и бросился к ней, поспев как раз вовремя, чтобы помешать На Цыпочках выхватить из скатки аркебузу.

— Нет, Пакапетль! Не нужно!

— С тобой всё в порядке? — спросила она дрожащим голосом. — Я подумала, что тот чёрный зверь напал на тебя.

— Нет-нет. Ты, моя дорогая, девушка любящая, но чересчур уж порывистая. Пожалуйста, предоставь мне самому о себе заботиться. Попозже я расскажу тебе, с чего это он бросился мне на шею.

Многие из испанцев тоже воззрились на меня озабоченно, но я расточал во всех направлениях успокаивающие улыбки, и в конце концов все вернули своё внимание новоприбывшим. Один из которых продолжил рассказ:

— Ещё одна новость, хотя и не столь знаменательная, состоит в том, что Папа Павел основал здесь, в Новой Испании, новый епископат — диоцез Новой Галисии. И во главе этого диоцеза поставил падре Васко де Куирогу. Один из наших курьеров сейчас скачет в Утопию, чтобы сообщить священнику, что тому предстоит надеть митру, превратившись в его высокопреосвященство монсеньора де Куирогу, епископа Новой Галисии.

Это сообщение порадовало меня так же, как и всех остальных, кто его слышал. Хотелось надеяться, что высокий сан не испортит добрую натуру священника и не заставит того забыть о своих благих намерениях и делах. Ясно ведь было, что Папа назначил нового епископа в надежде на то, что он в благодарность станет выжимать из своей Утопии и всех приходов новой епархии как можно больше доходов в папскую казну. Помнится, Алонсо де Молина упоминал о личной папской «королевской пятине». Впрочем, как бы то ни было, это назначение тоже оборачивалось в пользу нашего с Эстебаном плана. Возможно, епископ Сумаррага увидит в епископе Куироге соперника и тогда тем более захочет послать брата Маркоса на поиски новых душ или новых богатств для Матери Церкви.

Я намеренно откладывал отъезд до того времени, пока четверо гонцов не ускакали галопом в сторону Компостельи. Тогда я попрощался с Эстебаном и лейтенантом Тальябуэной, а они и весь их отряд — за исключением белых героев и Лживого Монаха — сердечно помахали мне на прощание. Потом мы с На Цыпочках, ведя в поводу свободных лошадей, тронулись в путь, а отъехав на некоторое расстояние, свернули чуть севернее того направления, куда удалились солдаты. Как я надеялся, в сторону Ацтлана.

17

Спустя не так уж много времени мы оказались среди гор, памятных мне по путешествию с матерью и дядей. Сезон дождей только начинался, но в тот день, когда мы добрались до восточной оконечности владений Ацтлана, бог Тлалок и его помощники тлалокуэ решили позабавиться, устроив основательную грозу. Они метали с небес яркие разветвлённые молнии и с грохотом сотрясали огромные кувшины с водой, из которых поливали землю дождём. Сквозь эту сплошную водяную завесу я приметил на склоне холма, недалеко впереди от нас, свет походного костра. Осторожности ради пришлось остановить наш маленький караван среди деревьев и подождать очередной вспышки молнии, чтобы присмотреться получше. Когда молния полыхнула, мне удалось увидеть, что у костра, прикрытого навесом из зелёных ветвей, расположились пятеро мужчин в стёганых доспехах воинов-ацтеков. Создавалось впечатление, будто это пост, выставленный в ожидании нашего появления. Но если так, подумалось мне, тут есть над чем поломать голову. Как вообще мог хоть кто-то в Ацтлане узнать о нашем приближении?

— Подожди здесь, На Цыпочках, вместе с лошадьми, — сказал я. — Мне нужно убедиться, что это мои соплеменники. Будь готова повернуться и бежать, если я дам тебе знак, что они настроены враждебно.

И я в одиночку, под проливным дождём, направился вверх по склону холма. Подойдя к группе поближе, я в знак того, что безоружен, поднял обе руки и поприветствовал солдат:

— Микспанцинко!

— Ксимопантолти! — Достаточно дружелюбный отклик прозвучал вдобавок со знакомым акцентом старого Ацтлана, который мне после столь долгого перерыва было очень приятно услышать снова.

Ещё несколько шагов, и я подошёл достаточно близко, чтобы разглядеть — при свете очередной вспышки молнии — человека, который ответил. Лицо было знакомым, типично ацтланским, но лицезрение его не доставило мне особой радости, ибо я прекрасно помнил, что представлял собой этот человек. Наверное, отсутствие воодушевления отразилось в моём голосе, когда я приветствовал его:

— Аййо, брат Йайак.

— Йайакцин, — высокомерно поправил меня он. — Аййо, Тенамакстли. Мы ожидали тебя.

— Похоже на то, — сказал я, оглядываясь по сторонам на четырёх воинов, вооружённых макуауитль с обсидиановыми лезвиями. По моему разумению, то были его нынешние любовники куилонтли, но эту тему я затрагивать не стал, а вместо этого спросил двоюродного брата: — А откуда ты узнал о моём приходе?

— У меня есть свои источники, — заявил Йайак, и раскат грома, сопровождавший его слова, придал им зловещий смысл. — Правда, мне и в голову не пришло, что это надумал вернуться домой мой любимый братец, но, как я теперь вижу, описание было достаточно точным.

Я улыбнулся, хотя мне было вовсе не до улыбок.

— Неужели наш прадед снова продемонстрировал свой талант предвидения?

— Старый Канаутли давно умер.

Тлалок сопроводил это сообщение оглушительным шумом, опорожнив ещё один из своих кувшинов. Когда Йайака снова можно было услышать, он требовательно спросил:

— Ну а где остальные? Твой раб и армейские испанские лошади?

Я стал тревожиться всё больше. Если Йайаку не подсказывает какой-то неведомый провидец, то кто же держит его в курсе дела? Вдобавок ко всему я заметил, что он сказал «испанские», тогда как раньше в Ацтлане белых людей называли кастильтеками. Ещё пуще тревога моя усилилась при воспоминании о том, как близко от нашего города основал свою столицу губернатор Гусман.

— Мне жаль слышать о смерти прадеда, — сказал я совершенно искренне. — И прости, если это обидит тебя, Йайак, но я подчиняюсь одному только нашему юй-текутли Миксцину. Вот ему мне есть о чём доложить, а перед тобой, равно как и перед любым другим, отчитываться не намерен.

— Придётся тебе докладывать здесь, и немедленно! — рявкнул он. — Я, Йайакцин, и есть юй-текутли Ацтлана!

— Ты? Но это невозможно! — вырвалось у меня.

— Мой отец и твоя мать так и не вернулись сюда, Тенамакстли.

При этих словах я непроизвольно вздрогнул, Йайак же, отводя взгляд, продолжил:

— Жаль, но приходится сообщать тебе печальные вести. До нас дошли слухи, что Миксцин и Куикани были найдены убитыми. Не иначе как по дороге на них напали разбойники.

Весть действительно была печальной, но если дядя и мать и правда погибли, то, как я прекрасно понял по манере своего братца держаться и говорить, вовсе не от рук чужаков. Новые вспышки молний, раскаты грома и хлещущие струи дождя дали мне время собраться с духом, после чего я поинтересовался:

— Ну а что твоя сестра и её муж — как там бишь его звали? Ах да, Каури. Ведь дядюшка Миксцин назначил их править вместо себя.

— Аййа, этот слабак Каури, — усмехнулся Йайак. — Какой из него воин, какой правитель? Он и охотником-то оказался никудышным. Погнался раз в горах за медведем, ранил его и по дурости стал преследовать. Медведь, конечно, развернулся и разорвал Каури на части. Вдова Амейатль удовлетворилась тем, что вернулась к своим женским занятиям и предоставила мне возложить на свои плечи бремя правления.

Я понял, что и это неправда, потому что знал свою двоюродную сестру Амейатль ещё лучше, чем Йайака. Она ни за что не отказалась бы добровольно от власти, даже в пользу настоящего мужчины, не говоря уж об этом достойном презрения подобии мужчины и правителя, над которым всегда пренебрежительно насмехалась.

— Ну, хватит тянуть время, Тенамакстли! — рявкнул Йайак. — Ты будешь повиноваться мне?

— Повиноваться тебе? Так же, как ты сам слушаешься белого губернатора Гусмана?

— Уже нет, — ляпнул он, не подумав. — Нового губернатора зовут иначе, что-то вроде Короно-до...

Тут Йайак прикусил язык, но слишком поздно. Я узнал всё, что мне требовалось. Ясно: те четверо испанских солдат, что прибыли в Компостелью арестовать Гусмана, и упомянули о том, что встретили по дороге меня и На Цыпочках. Возможно, к тому времени они засомневались в законности моей церковной «миссии» и не скрыли своих подозрений. Был ли сам Йайак в то время в Компостельи или же узнал обо всём позже, не имело значения. Он явно состоял в союзе с белыми людьми. Что ещё за этим крылось — и не надели ли уже все жители Ацтлана (как ацтеки, так и мешикатль) испанское ярмо — мне ещё предстояло выяснить. Теперь же моим единственным противником был Йайак. Когда в следующий раз посреди бури выдался момент затишья, я, одновременно потянувшись к висевшему на поясе стальному ножу, предупреждающе произнёс:

— Поберегись, мужчина, лишённый мужества! Я больше не тот неопытный младший братишка, которого ты помнишь. С тех пор как мы расстались, я убил...

— Лишённый мужества? — взревел он. — Я тоже немало убивал! Хочешь, чтобы следующим стал ты?

С искажённым яростью лицом Йайак воздел свой тяжёлый макуауитль и шагнул ко мне. Четверо его спутников сделали то же самое, заставив меня пожалеть, что я не захватил с собой оружия, более грозного, чем нож. Но внезапно все эти угрожающе чёрные обсидиановые лезвия обратились в сверкающее серебро, ибо разветвлённые стрелы Тлалока стали с необыкновенной частотой вспыхивать и ударять в непосредственной близости от нас шестерых. То, что произошло в следующий миг, стало для меня сюрпризом, хотя и приятным. Откровенно говоря, в глубине души я надеялся на это.

Йайак сделал ещё один шаг, но на сей раз назад, попятившись, разинул рот в крике, потонувшем в очередном громовом раскате, а потом выронил меч и тяжело рухнул навзничь, расплескав грязь. Мне не потребовалось отбиваться от четырёх его приспешников, ибо они застыли в струях воды с поднятыми мечами, словно удар молнии превратил их в статуи. Рты солдат, как и у Йайака, были широко открыты, но причиной тому были изумление, растерянность и ужас. В отличие от меня никто из них не видел влажное красное отверстие в хлопковом нагруднике командира и, благодаря грому, не слышал звука выстрела, оборвавшего его жизнь. Четверым куилонтли оставалось лишь поверить, что мне, с помощью какой-то магии, удалось побудить Тлалока сразить Йайака ударом своей громовой стрелы. Не давая им времени опомниться, я рявкнул:

— Опустить оружие!

И они, мгновенно и покорно, опустили мечи. По моему разумению, такие существа вообще похожи на женщин, причём самых робких: их легко запугать, если они слышат приказ, отданный голосом настоящего мужчины.

— Гнусный самозванец мёртв, — заявил я им, презрительно ткнув ногой тело, причём сделал это лишь для того, чтобы перевернуть Йайака лицом вниз и скрыть расплывшееся у него на груди кровавое пятно. — Жаль, что пришлось призвать богов на помощь так неожиданно. У меня имелись вопросы к этому негодяю, но он не оставил мне выбора.

Четверо воинов мрачно смотрели на труп командира и не заметили, как я повернулся в сторону деревьев и жестом позвал На Цыпочках.

— Теперь, воины, — продолжил я, — вы будете получать приказы от меня. Я Тенамаксцин, племянник покойного владыки Миксцина, по праву наследования с этого момента становлюсь юй-текутли Ацтлана.

Правда, мне не удалось с ходу придумать никакого толкового приказа, и потому, сказав: «Ждите меня здесь!», я под дождём похлюпал обратно, навстречу На Цыпочках, которая направлялась ко мне, ведя всех наших лошадей. Намерение моё состояло в том, чтобы, прежде чем моя соратница подойдёт к нам, велеть ей спрятать столь своевременно и точно пущенную в ход аркебузу, но оказалось, что На Цыпочках сделала это сама, без напоминания. Мне только и оставалось, что сказать:

— Молодец, Пакапетль.

— Значит, на сей раз я была не слишком порывистой? — На Цыпочках смотрела на меня с некоторым беспокойством, однако при этом улыбнулась. — Я боялась, что ты будешь бранить меня. Но, Тенамакстли, мне опять показалось, что на тебя хотят напасть.

— На сей раз ты оказалась права. Поступила совершенно правильно и отлично справилась с этим делом. На таком расстоянии, при такой плохой видимости — да твоему мастерству можно позавидовать!

— Да, — согласилась На Цыпочках, как мне показалось, с не совсем женским удовлетворением. — Я убила мужчину.

— Ну, он был не совсем мужчиной.

— Я бы обязательно убила и всех остальных, Тенамакстли, если бы ты не дал мне отмашку.

— Это мелкие сошки. Ты, моя дорогая, лучше прибереги свою ненависть к мужчинам до того времени, когда у тебя появится возможность убивать настоящих врагов.

В то время как небесные тлалокуэ продолжали с грохотом поливать нас из своих кувшинов, я приказал четверым воинам забросить тело Йайака на одну из моих вьючных лошадей. По-прежнему лицом вниз, так что раны на груди так никто и не заметил. Потом я велел солдатам сопровождать меня, по двое с каждой стороны лошади, и мы двинулись в путь. На Цыпочках держалась позади, замыкая колонну.

Во время очередной паузы между раскатами грома я свесился с седла и велел человеку, шедшему у моего левого стремени:

— Отдай мне свой макуауитль.

Он покорно отдал оружие, после чего я сказал:

— Ты слышал, как Йайак говорил о нескольких выгодных для него смертях, которые счастливо помогли моему двоюродному брату сделаться юй-текутли Ацтлана. Насколько правдивы были его слова?

Воин закашлялся, явно стараясь потянуть время, после чего промямлил:

— Твой прадед, наш Хранитель Памяти, умер от старости, что вполне естественно, ибо все люди смертны.

— Охотно это допускаю, — отозвался я, — но вот только его кончина не имеет прямого отношения к чудесному обретению Йайаком сана Чтимого Глашатая. Относительно того, что все люди смертны, у меня тоже нет возражений, но предупреждаю тебя, что некоторым случается умереть гораздо раньше, чем другим. Как насчёт прочих смертей? Миксцина, Куиканицин и Каурицина?

— Всё было именно так, как и сказал тебе Йайак, — заверил воин, но глаза его забегали точно так же, как раньше у его вожака. — На твоих дядю и мать напали разбойники...

Закончить фразу он не успел, ибо я одним взмахом обсидианового меча снёс голову ему с плеч, и она вместе с обезглавленным телом плюхнулась в наполненную дождевой водой канаву, рядом с тропой. В следующую паузу между раскатами грома я обратился к воину, шедшему по другую сторону от моего седла. Бедняга таращился на меня со страхом, словно лягушка, на которую вот-вот наступят.

— Как я и говорил, некоторым случается умереть раньше других. И мне очень не хочется понапрасну беспокоить Тлалока, занятого сейчас этой грозой, поскольку я легко могу убивать и сам.

Буря, как будто Тлалок услышал мои слова, начала стихать.

— Итак, что скажешь мне ты?

Воин замялся, но делать было нечего, и он начал говорить:

— Йайак солгал, и Куани, — он указал на обезглавленное тело в канаве, — тоже. Йайакцин расставил посты по всем окраинам Ацтлана, приказав терпеливо дожидаться возвращения Миксцина, его сестры и... и тебя из путешествия в Теночтитлан. Когда эти двое вернулись... в общем... ну... их поджидала засада.

— И кто напал на них из засады? — осведомился я.

— Сам Йайак, конечно. И его ближайший приспешник воин Куани, которого ты только что убил. Ты полностью отомщён, Тенамаксцин!

— Сомневаюсь, — возразил я. — Дело в том, что никому из воинов Сего Мира, даже если бы они трусливо напали из засады, не удалось бы всего вдвоём одолеть моего дядю Миксцина.

Последовал очередной взмах макуауитля. Голова лгуна отлетела в сторону, а обезглавленное тело рухнуло в мокрые кусты. Теперь в живых осталось всего два воина, и я обратился к тому, который шёл слева от меня.

— Я всё ещё жду, когда мне скажут правду. Но, как ты, наверное, заметил, у меня нет привычки ждать долго.

— Я скажу правду, мой господин, целую в этом землю, — залепетал в ужасе очередной прихвостень моего двоюродного братца. — Мы все виноваты. Йайак и мы четверо устроили эту засаду. То есть это мы, все вместе, напали на твоих дядю и мать.

— А как обстояло дело с Каури, которого дядюшка оставил соправителем?

— Ни он, и никто другой в Ацтлане не знал о судьбе Миксцина и Куиканицин. Мы уговорили Каурицина пойти с нами в горы поохотиться на медведя. На самом деле он, проявив мужество и умение, убил медведя копьём. Но мы, в свою очередь, убили Каури, а потом зубами и когтями мёртвого зверя растерзали его тело. Когда мы принесли труп соправителя и тушу убитого медведя домой, его вдова, твоя двоюродная сестра Амейатль, вряд ли могла опровергнуть наш рассказ о том, что в гибели её супруга повинен дикий зверь.

— А что потом? Вы, изменники, подло убили и её?

— Нет-нет, мой господин. Она жива, целую землю в этом. Но живёт в уединении и уже больше не правит Ацтланом.

— Почему? Ведь Амейатль должна была ожидать возвращения своего отца, занимая его место. Зачем было ей отрекаться?

— Кто знает, мой господин? Может быть, из глубокой скорби? Ведь так печально быть вдовой!

— Вздор, — отрезал я. — Да разверзнись перед Амейатцин глубины забвения Миктлана, она бы и тогда не отказалась от исполнения своего долга. Как вам удалось заставить её сделать это? Пыткой? Насилием? Чем?

— На это мог бы ответить тебе только сам Иайак. Именно он, один на один, и убедил её. А ты лишил его возможности говорить. Правда, одно я всё же могу тебе сказать с уверенностью, — заявил вдруг воин весьма надменно и отчётливо фыркнув. — Мой господин Йайакцин никогда бы не стал пятнать себя и насиловать какую-то там женщину или иным образом забавляться с её телом.

Это замечание разъярило меня больше, чем все враки его сообщников. Последовал третий удар обсидианового меча, рассёкший солдата пополам.

Единственный оставшийся в живых воин предусмотрительно отошёл за пределы досягаемости моего оружия, но при этом опасливо смотрел на более уже не дождливое, но по-прежнему зловещее хмурое небо.

— Хорошо, что тебе хватило ума не удариться в бегство, — сказал я ему. — Стрелы Тлалока разят на куда большем расстоянии, чем моя рука. Я пощажу тебя, во всяком случае до поры до времени. Но с определённой целью...

— С целью? — прохрипел он. — С какой целью, мой господин?

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне обо всём, что произошло в Ацтлане за все годы моего отсутствия.

— Аййо, всё до мельчайших подробностей, мой господин! — с готовностью откликнулся он. — Целую в этом землю. С чего мне начать?

— Я уже знаю, что Йайак завёл дружбу и вступил в тайный сговор с белыми людьми. Так что первым делом скажи, есть ли в нашем городе или в пределах наших владений какие-нибудь испанцы?

— Ни одного, владыка, ни в городе, ни на наших землях. Сами мы, Йайак и его личная стража, что правда то правда, частенько наведывались в Компостелью, однако никто из белых людей оттуда к нам на север не приходил. Испанский губернатор поклялся Йайаку, что тот сможет беспрепятственно править Ацтланом при условии, что будет пресекать любые попытки совершать набеги на его владения.

— Иными словами, — сказал я, — Йайак согласился сражаться против своих сородичей, исконных жителей Сего Мира, на стороне белых людей. И что, дело действительно доходило до кровопролития?

— Да, — ответил воин, стараясь принять при этом огорчённый вид. — Два или три раза Йайак собирал воинов, в личной преданности которых не сомневался, и они... в общем... отбивали охоту у той или иной горстки недовольных, которые двигались на юг, чтобы побеспокоить испанцев.

— Когда ты говоришь о преданных воинах, у меня создаётся впечатление, будто далеко не все воины и жители Ацтлана были в восторге от того, что Йайак стал их юй-текутли.

— Это так. Большинство ацтеков — да и мешикатль — предпочли бы, чтобы ими правили Амейатцин и её супруг. Они пришли в уныние, когда госпожу Амейатль лишили власти, а больше всего, конечно, обрадовались бы возвращению Миксцина. Его по-прежнему ждут, даже спустя все эти годы.

— А скажи, люди знают о предательском соглашении Йайака с испанским губернатором?

— Об этом известно лишь немногим. Даже старейшины из Изрекающего Совета пребывают в неведении. Посвящены во всё были лишь мы, личные телохранители Йайака, да те верные воины, о которых я говорил. И ещё его ближайший, самый доверенный советник, особа в наших краях новая. Но люди, хотя и неохотно, смирились с тем, что Йайак стал юй-текутли, во многом благодаря его заявлению, что он и только он может предотвратить вторжение белых людей. И он ведь действительно это сделал. Ни один житель Ацтлана до сих пор не видел испанца. Или лошадь, — добавил воин, бросив взгляд на мою.

— Однако никто при этом не подозревал, — парировал я, — что на самом деле Йайак не позволял тревожить испанцев, давая тем время без помех накопить силы и подготовиться к вторжению, которое уже нельзя будет отразить. И которое они непременно совершат. Но постой — ты говорил о некоем человеке, что даёт советы Йайаку. Кто же это такой?

— Мой господин, я сказал «особа», имея в виду, что это женщина.

— Женщина? Но твой покойный товарищ только что дал ясно понять, что Йайак не хотел иметь с ними никаких дел. Женщины были ему абсолютно не нужны.

— Ну а этой, сдаётся мне, как раз совершенно не нужны мужчины, хотя мужчина, склонный искать близости с женщинами, наверное, посчитал бы её привлекательной. Важно, однако, другое: она весьма умна, дальновидна и проницательна, по каковой причине Йайак и прислушивался к каждому её совету. Именно по настоянию этой женщины он и направил послов к испанскому губернатору. А когда мы получили весть о твоём приближении, я думаю, она сама вышла бы тебе наперехват, не будь занята строгим надзором за твоей двоюродной сестрой Амейатль.

— Дай-ка, попробую догадаться, — хмуро промолвил я. — Имя этой умной женщины Г’нда Ке.

— Так оно и есть, — ответил с удивлением воин. — Неужели мудрость и прозорливость этой госпожи снискали ей известность и за пределами Ацтлана?

— Да уж, известна она хорошо, — прорычал я, не желая говорить больше.

Буря прекратилась, тучи, в большинстве своём, рассеялись, расчистив Тонатиу путь на запад, и теперь, при ясной видимости, мне не составляло труда узнать местность, по которой мы ехали. Скоро должны были показаться первые разбросанные поселения и возделанные земли на окраинах Ацтлана. Жестом подозвав к себе Пакапетль, я сказал:

— Моя дорогая, ещё до наступления темноты ты окажешься в свободном городе ацтеков, доводящемся младшим братом самому великому Теночтитлану. Надеюсь, что он тебе понравится.

Она промолчала и лишь нервно огляделась.

— Дорогая На Цыпочках, чем ты так удручена? — спросил я.

— Ты мог бы позволить мне убить хотя бы одного из этих троих, — ответила она с чрезвычайным раздражением.

Тяжело вздохнув, ибо казалось, что Пакапетль становится столь же неженственной женщиной, как и та ужасная Г’нда Ке, я снова повернулся к воину, шедшему возле моего правого стремени, и осведомился:

— Как твоё имя?

— Меня зовут Ночецтли, владыка.

— Хорошо, Ночецтли. Приказываю тебе при вступлении в город идти впереди нас. Думаю, жители выйдут из домов посмотреть на новоприбывших. Твоей задачей будет громогласно возглашать, что Йайак наказан по заслугам: он был сражён насмерть богами, не пожелавшими более терпеть его гнусные измены. И что я, Тенамаксцин, законный преемник, прибыл, чтобы обосноваться во дворце как новый юй-текутли Ацтлана.

— Я сделаю это, Тенамаксцин. Мой голос может звучать почти так же громко, как гром Тлалока.

— И вот что ещё, Ночецтли. По прибытии во дворец Ацтлана мне нужно будет снять этот чужеземный наряд и облачиться в подобающие регалии. Пока я буду заниматься этим, ты соберёшь всю армию Ацтлана на центральной площади города.

— Мой господин, по званию я всего лишь текуиуа. У меня недостаточно полномочий, чтобы отдавать приказы...

— Заруби себе на носу: с сегодняшнего дня я наделяю тебя полномочиями. В любом случае твои товарищи наверняка придут все, хотя бы из простого любопытства. Я хочу, чтобы на площади собрались все воины до единого, и ацтеки, и мешикатль, причём не только состоящие на службе, но и все, каков бы сейчас ни был род их занятий, мужчины, обученные военному делу и подлежащие призыву в военное время. Займись этим, Ночецтли.

— Э... прости, Тенамаксцин, но некоторые из тех воинов, что были верны Йайаку, узнав о смерти своего господина, вполне могут удариться в бега.

— Со временем мы устроим на них охоту. Только вот что, Ночецтли, не вздумай скрыться сам, иначе первой дичью станешь именно ты, а рассказы о твоей казни будут передаваться из поколения в поколение. Я учился у испанцев, а они мастера по части пыток, способных повергнуть в ужас даже карающих богов. Целую в этом землю.

— Я повинуюсь и буду повиноваться тебе, Тенамаксцин, — отозвался он, громко сглотнув.

— Очень хорошо. Поступай так, и не исключено, что тебе удастся умереть от старости. Когда армия будет собрана, ты пройдёшься среди людей и возьмёшь на заметку каждого, от самого высокого ранга до самого низкого, кто поддерживал Йайака, когда тот пресмыкался перед испанцами. Потом то же самое нужно будет сделать и в отношении всех остальных жителей Ацтлана. Ты укажешь мне на всех до единого: и мужчин, и женщин, уважаемого старейшину, жреца или самого поганого раба, который когда-либо хоть даже в самой малой степени приспешничал Йайаку или пользовался его покровительством.

— Прости меня снова, владыка, но главной его приспешницей является именно эта женщина — Г’нда Ке. И она сейчас находится в том самом дворце, который ты намерен занять и в котором она держит в заточении госпожу Амейатль.

— Ну, с этой тварью я разберусь сам, — последовал мой ответ. — Твоя задача — найти мне остальных. Ага, вот уже вдали виднеются первые хижины пригородов Ацтлана. Выходи вперёд и делай, что тебе велено.

Должен сказать, что Ночецтли несколько удивил меня. По моему разумению, всякий куилонтли, уже в силу своей природы, должен быть изнеженным и женоподобным, однако этот малый ревел, как животное, которое испанцы называют toro[21]. Он громогласно возглашал всё, что было ему велено, повторяя мои слова снова и снова, отчего у зевак отвисали челюсти и глаза лезли на лоб.

На всём пути следования по Ацтлану многие люди пристраивались позади нашего маленького каравана, так что, когда ближе к ночи мы добрались до мощёных улиц самого города, Ночецтли, я и Пакапетль оказались во главе довольно внушительной процессии. Ну а когда мы пересекали освещённую факелами центральную площадь, направляясь к обнесённому стенами дворцу, за нами тянулась настоящая толпа.

По обе стороны широко открытых ворот дворца стояли на страже двое воинов в стёганой броне и украшенных клыками меховых шлемах сообщества благородных воителей-Ягуаров. Каждый воин был вооружён мечом макуауитль, поясным ножом и длинным копьём. Согласно обычаю, часовым предписывалось скрестить копья и, преградив вход, потребовать ответа, кто и по какому делу просит доступа в резиденцию правителя. Однако эти двое лишь изумлённо вытаращились на странно одетых чужаков, наших диковинных животных и заполонившую площадь толпу. Часовые растерялись, не зная, как поступить в подобных непредвиденных обстоятельствах.

Я наклонился к Ночецтли и спросил:

— Эти двое, они были людьми Йайака?

— Да, мой господин.

— Убей их.

Оба воителя не сопротивлялись, но стояли отважно, не дрогнув, когда Ночецтли полоснул обсидиановым мечом, сперва налево, потом направо, срубив обоих, как какие-нибудь сорные кусты. Толпа позади нас дружно охнула и подалась назад.

— А сейчас, Ночецтли, — сказала, — выбери из толпы несколько человек покрепче, чтобы убрать эту падаль. — Я жестом указал на павших стражей и тело Йайака, всё ещё перекинутое через спину одной из моих лошадей. — И вели толпе разойтись, пока я не разгневался. Потом выполни мой приказ: собери на этой площади войско, чтобы я, как только облачусь в подобающие главнокомандующему регалии, золото, драгоценные камни и перья, мог провести смотр.

Когда трупы унесли, я знаком велел Пакапетль следовать за мной, и мы, не спешившись, ведя вьючных лошадей на привязи, с гордостью и торжеством победителей въехали во внутренний двор роскошного дворца Чтимого Правителя Ацтлана. Отныне он принадлежал юй-текутли по имени Теотль-Тенамаксцин. То есть мне.

18

При свете факелов, размещённых на стенах внутреннего двора, ещё шла работа: рабы-садовники даже в этот поздний час ухаживали за множеством цветущих кустов, высаженных в огромных каменных горшках. Спешившись, мы с Пакапетль отдали поводья наших четырёх лошадей двоим из этих рабов. Вытаращив глаза, рабы робко приняли поводья, с опаской держа их на расстоянии вытянутой руки.

— Не бойтесь, — сказал я им. — Это спокойные животные. Только принесите им побольше воды и лущёного маиса и пока побудьте с ними. Потом, покончив с первоочередными делами, я расскажу вам, как за лошадьми ухаживать.

Мы с На Цыпочках подошли к главному входу во дворец, но дверь распахнулась перед нами раньше, чем мы к ней приблизились. Женщина йаки — Г’нда Ке — появилась на пороге и жестом пригласила нас войти, причём проделала она это с такой наглостью, как будто была полноправной хозяйкой дворца и сейчас привечала гостей, прибывших по её приглашению. Прежние, весьма непритязательные её одеяния, подходившие для скитальческого образа жизни, теперь сменил роскошный дворцовый наряд. Не поскупилась Г’нда Ке и на мази и притирания для лица, возможно для того, чтобы скрыть портившие её кожу крапинки. В общем, с вид у йаки стала сущей красавицей, любо-дорого посмотреть. Даже куилонтли Ночецтли, отнюдь не почитатель женского рода, благосклонно отзывался о её внешности, я же, однако, невольно отметил, что у неё всё такие же алчные глаза и улыбка ящерицы. А ещё эта женщина по-прежнему упорно говорила о себе в третьем лице — «Г’нда Ке», «она», «её», — как будто речь шла о каком-то ином существе.

— Мы снова встретились, Тенамакстли, — приветливо промолвила она. — Конечно, Г’нда Ке знала о твоём предстоящем возвращении и не сомневалась, что по пути домой ты уничтожишь этого наглого Йайака, незаконно захватившего власть в Ацтлане. А, вот и ты, дорогая Пакапетль! Какой же красавицей ты станешь, когда твои волосы отрастут длиннее! Г’нда Ке так рада видеть вас обоих, и особенно...

— Помолчи! — отрезал я. — Отведи меня к Амейатль.

Женщина пожала плечами и повела нас обоих на верхний этаж, но не к тем покоям, которые Амейатль занимала раньше. Г’нда Ке сдвинула тяжёлый засов на массивной двери и открыла маленькую, не больше парилки, каморку без окон, погруженную во тьму (ибо там не было даже светильника на рыбьем масле) и в затхлость (поскольку каморку эту никогда не проветривали). Я вынул засов и забрал его, чтобы коварная йаки не попыталась запереть здесь и меня, после чего сказал ей:

— Принеси мне факел. Потом отведи На Цыпочках в приличную комнату, где она сможет привести себя в порядок и надеть подобающую женскую одежду. А потом, змея, немедленно возвращайся назад, чтобы постоянно находиться у меня на глазах.

С зажжённым факелом я вошёл в маленькую комнату, где меня чуть не вывернуло от вони. Единственным предметом обстановки там являлся горшок аксиккалтин, содержимое которого страшно смердело. Потом в углу что-то зашевелилось, и с каменного пола поднялась Амейатль, — хотя не знай я, кто находится в заточении, мне едва ли удалось бы узнать в этой измождённой, одетой в вонючие лохмотья женщине со спутанными волосами, мертвенно-бледным лицом и впалыми щеками первую красавицу Ацтлана. Однако, когда узница заговорила, в голосе её зазвучала благородная твёрдость:

— Я благодарю всех богов за то, что ты пришёл, брат. Ибо все эти долгие месяцы я молилась...

— Тс-с, сестрёнка, — сказал я. — Прибереги силы, которые у тебя ещё остались. Мы поговорим позже. Позволь мне отвести тебя в твои покои и проследить за тем, чтобы о тебе позаботились — выкупали, накормили и дали отдохнуть. Потом нам предстоит многое обсудить.

В покоях Амейатль находились несколько служанок, иных я помнил ещё с прежних времён. Все они страшно нервничали и отводили глаза. Я быстро отпустил их, и мы с Амейатль подождали, пока Г’нда Ке вернулась с На Цыпочках, наряженной под стать принцессе. Видимо, с точки зрения женщины йаки, это была хорошая шутка.

— Пакапетль подошли всё новые наряды Г’нды Ке, за исключением сандалий. Нам пришлось поискать для неё другие, маленькие, — словоохотливо распространялась недавняя тюремщица. — В прежние времена бедной Г’нде Ке нередко приходилось ходить босой. И теперь она так полюбила роскошную обувь. И, несмотря на всего его немалые прегрешения и недостатки, Г’нда Ке благодарна Йайаку — потому что он потворствовал её любви к обуви. У Г’нды Ке теперь все кладовые битком набиты. Она может менять сандалии каждый...

— Прекрати свою трескотню, — отрезал я и обратился к На Цыпочках: — Видишь эту претерпевшую столько страданий госпожу? Это моя дорогая двоюродная сестра Амейатль. Поскольку никто в этом дворце не заслуживает доверия, я прошу тебя, Пакапетль, поухаживать за ней и проявить нежную заботу. Амейатль покажет тебе, где находится её парилка, где хранится её одежда, ну и всё прочее. Кухня внизу: принеси ей оттуда чего-нибудь питательного и чашку хорошего чоколатль. Ну а потом уложи её на постель из множества одеял, чтобы было помягче. Когда Амейатль заснёт, спустись ко мне вниз.

— Служить госпоже Амейатль для меня высокая честь, — отозвалась На Цыпочках.

Тут сама Амейатль наклонилась было, чтобы поцеловать меня в щёку, но, вспомнив, как скверно от неё пахнет, отшатнулась и ушла, сопровождаемая На Цыпочках. Я снова повернулся к Г’нде Ке.

— Мне уже пришлось убить двух часовых, охранявших дворец, но я склонен предположить, что и вся остальная челядь также служила самозванцу Йайаку охотно и без возражений.

— Верно. Были, правда, и другие, с презрением отказавшиеся прислуживать ему, но они давно покинули дворец и отправились искать счастья в других местах.

— В таком случае я поручаю тебе найти этих верных слуг и вернуть их сюда. А заодно и избавиться от всей нынешней свиты. У меня нет времени собственноручно убивать такое множество слуг, тем более что ты, будучи змеёй, наверняка знаешь яд, которым можно отравить их всех разом.

— Конечно знаю, — отозвалась она столь невозмутимо, словно я спросил её насчёт успокаивающего сиропа.

— Хорошо. Подожди, пока Амейатль не поест досыта, — бедняжка изголодалась в заточении, а потом, когда дворцовая челядь соберётся на вечернюю трапезу, позаботься о том, чтобы их атоли была как следует сдобрена твоим ядом. После того как все умрут, Пакапетль некоторое время будет вести хозяйство сама, пока мы не найдём новых надёжных слуг и рабов.

— Как велишь. Только скажи, какой смертью этим людям надлежит умереть: быстрой или медленной, лёгкой или мучительной?

— Мне всё равно, как они умрут. Главное, чтобы все были мертвы.

— Тогда Г’нда Ке предпочтёт проявить милосердие, ведь ей изначально присуща доброта. Она добавит в их пищу траву тлапатль, вкусившие которой перед кончиной впадают в безумие. До последнего вздоха они будут лицезреть чудесные цвета и дивные видения. Ну а сейчас, Тенамакстли, скажи Г’нде Ке: будет ли она сама тоже участвовать в этой последней, фатальной трапезе?

— Нет. У меня ещё найдётся для тебя применение, во всяком случае, пока Амейатль не восстановит силы и не возьмёт снова бразды правления. Не исключено, что тогда она захочет, чтобы я избавился от тебя, причём каким-нибудь не слишком милосердным способом. Таким, что потребуется приложить воображение.

— Не вини Г’нду Ке за плохое обращение с твоей двоюродной сестрой, — сказала женщина, следуя за мной к покоям правителя, ранее принадлежавшим Миксцину, а потом Йайаку. — Это её родной брат распорядился содержать свою сестру в нечеловеческих условиях, а Г’нде Ке просто приказали следить, чтобы дверь всегда была на засове. Даже Г’нда Ке не могла нарушить его повеление.

— Ты лжёшь, женщина! Ты лжёшь чаще и легче, чем меняешь свою драгоценную обувь.

Одному из слуг я дал указание отнести горячие угли и вёдра с водой в дворцовую парилку, причём сделать это не мешкая. А затем, нетерпеливо сбрасывая с себя испанский наряд, продолжил:

— Тебе, с твоим колдовством, с твоими ядами, да просто с твоими змеиными глазами, ничего не стоило убить Иайака в любой момент. Но я знаю: вместо этого ты применила свои злые чары, чтобы побудить его к союзу с испанцами.

— Это просто озорство, дорогой Тенамакстли, — беззаботно откликнулась она. — Обычная проказа Г’нды Ке. Ей ведь приятно стравливать мужчин друг с другом. Просто чтобы скоротать время до тех пор, пока ты не воссоединишься с ней, дабы мы вместе смогли развязать настоящее кровопролитие.

— Вместе! — фыркнул я. — Да по мне было бы предпочтительней связаться со страшной богиней подземного мира Миктланкуатль.

— А теперь ты говоришь неправду. Посмотри на себя.

Я уже обнажился, нетерпеливо ожидая, когда слуга доложит, что парилка готова.

— Ты рад снова быть с Г’ндой Ке. Ты бесстыдно демонстрируешь ей своё обнажённое тело — и оно великолепно. Ты намеренно искушаешь её.

— На самом деле это означает лишь моё полнейшее к ней равнодушие. Что бы ты ни видела и что бы ты по этому поводу ни думала, касается меня не больше, чем если бы ты была рабыней или даже червём-древоточцем.

При этом оскорблении Г’нда Ке помрачнела, а её холодные глаза блеснули, как злобные льдинки. Тем временем появился слуга, и я, бросив женщине ийаки: «Оставайся здесь», — проследовал за ним в умывальню.

После длительного, основательного и чувственного пропаривания, потения, отскрёбывания и растирания тела полотенцем я, по-прежнему обнажённый, вышел наружу и увидел, что к Г’нде Ке присоединился воин Ночецтли. Они стояли порознь, поглядывая друга на друга: он с опаской, она с усмешкой. Не успел мужчина вымолвить и слова, как заговорила женщина, причём со злобой:

— Так вот почему, Тенамакстли, тебе всё равно, что Г’нда Ке видит тебя обнажённым. Мне известно, что Ночецтли был одним из любимых куилонтли Йайака, а теперь он говорит, что стал твоей правой рукой. Аййа, оказывается, ты держишь при себе прелестную На Цыпочках только для отвода глаз. Г’нда Ке никогда не заподозрила бы тебя ни в чём подобном.

— Не обращай внимания на этого древесного червя, — сказал я Ночецтли. — Ты хотел о чём-то доложить?

— Войска собраны и построены для смотра, мой господин. Они ждут на площади.

— Пусть подождут, — буркнул я, роясь в гардеробе юй-текутли, где хранились церемониальные плащи, головные уборы и прочие регалии. — Суть военной службы как раз и заключается в бесконечном, нудном ожидании, лишь время от времени перемежающемся убийствами и смертями. Ступай и проследи, чтобы воины не расходились.

Облачаясь — и при этом то и дело приказывая угрюмой Г’нде Ке помочь мне прикрепить какое-нибудь украшение с драгоценными камнями или приладить плюмаж из перьев, — я сказал ей:

— Не исключено, что мне придётся избавиться от половины этой армии. Между тем, когда мы с тобой расстались у Большого Тростникового озера, ты сказала, что отправляешься в путь, дабы поспособствовать моему делу. А каков результат? Ты, подобно той суке, твоей предшественнице, носившей то же самое имя много вязанок лет назад, заявилась в Ацтлан и начала сеять раздоры, натравливая воинов против своих же товарищей, поднимая брата на...

— Успокойся, Тенамакстли, — перебила меня она. — Г’нда Ке не виновата во всех бедах и несчастьях, произошедших в окрестностях в твоё отсутствие. Сам посуди: ведь, должно быть, с того времени, как твои дядя и мать по возвращении из Мехико угодили в устроенную Йайаком засаду — в Ацтлане и по сей день мало кто знает об этом преступлении, — прошли годы. Сколько ещё времени ждал коварный Йайак подходящей возможности, дабы избавиться от соправителя Каури, Г’нда Ке не знает, так же как и того, когда он лишил власти свою сестру и облачился в мантию юй-текутли. Но все эти прискорбные события произошли здесь до появления Г’нды Ке.

— А кто, если не ты, склонил Йайака к союзу с испанцами из Компостельи? С теми самыми белыми людьми, которых я поклялся истребить. И ты ещё смеешь называть это озорством?

— Аййо, это и есть озорство. Маленькое развлечение. Г’нда Ке обожает впутываться в дела мужчин. Ну подумай, Тенамакстли. Она оказала тебе неоценимую услугу. Как только твой новый куилонтли...

— Да чтоб тебе провалиться в Миктлан, женщина! Я не вступаю в близкие отношения с куилонтли. Я не предал Ночецтли мечу только потому, что он может выявить всех остальных сторонников Йайака, которые помогли ему осуществить заговор.

— А когда он это сделает, ты устроишь прополку сорняков. Истребишь их всех: и воинов, и гражданское население — изменников, трусов, слабаков, дураков — всех, кто предпочёл повиноваться испанскому властителю вместо того, чтобы пролить собственную кровь. Да, армия у тебя останется поменьше, но зато надёжнее, и твои подданные будут всецело поддерживать ту цель, за которую эта армия станет самоотверженно сражаться. Так?

— Да, — пришлось согласиться мне, — надёжность и преданность единомышленников действительно очень важна.

— А узнать, кто с тобой, а кто против тебя, ты сможешь как раз благодаря тому, что Г’нда Ке, явившись в Ацтлан, устроила маленькую каверзу.

— Я предпочёл бы разобраться со всеми этими уловками и интригами своими силами, — последовал мой сухой ответ. — Потому что, когда я, как ты выразилась, произведу прополку и очищу Ацтлан от сорняков, — аййа! — ты останешься единственным человеком, которому я не смогу доверять.

— Верь мне или нет, как тебе угодно. Но в той степени, в какой Г’нда Ке вообще может быть другом какого-либо мужчины, она твой друг.

— Да будут со мной все боги, — пробормотал я, — если ты меня обманешь.

— А ты возьми да и устрой Г’нде Ке испытание. Проверь, заслуживает ли она доверия. Вот увидишь, Г’нда Ке справится с любым заданием, ты останешься доволен, Тенамакстли.

— Я уже дал тебе два поручения. Избавься от всех слуг в этом дворце. Найди и призови всех верных подданных, которые покинули Ацтлан. А вот и ещё одно поручение. Отправь гонцов-скороходов в дома всех членов Изрекающего Совета Ацтлана, Тепица, Йакореке и других поселений — с просьбой завтра в полдень собраться здесь, в тронном зале.

— Будет исполнено.

— А пока я на площади буду заниматься «прополкой» армии, ты останешься во дворце, чтобы не попадаться никому на глаза. А то люди станут недоумевать, почему я в первую очередь не убил тебя.

* * *

Ждавшая внизу Пакапетль сообщила мне, что Амейатль как следует отмылась, умастилась благовониями, от души наелась и наконец заснула сном измученного человека.

— Спасибо, На Цыпочках, — сказали. — А теперь я хотел бы, чтобы ты постояла рядом со мной, пока я буду проводить смотр. Ночецтли должен указать тех, от кого мне следует избавиться, но, по правде сказать, я не знаю, в какой степени могу на него положиться. Он может воспользоваться случаем, чтобы свести старые счёты — с командирами, которые отказывали ему в повышении или, может быть, с бывшими любовниками куилонтли, которые пренебрегли им. Поэтому, прежде чем вынести окончательное решение, мне захочется узнать, что в данном случае подсказывает женское сердце.

Мы пересекли внутренний двор (я обратил внимание, что рабы, которым это было поручено, хоть с опаской, но присматривают за доверенными им лошадьми) и остановились у открытого портала стены, где нас поджидал Ночецтли. Площадь за воротами, начиная с расстояния шагов в десять, была заполнена рядами воинов в полном боевом облачении, но без оружия. Каждый пятый держал в руке факел, чтобы у меня была возможность рассмотреть лицо любого воина. То здесь, то там над рядами колыхались знамёна отдельных отрядов, возглавляемых благородными воителями или «старыми орлами», куачиками. Полагаю, собравшееся на площади городское войско насчитывало не меньше тысячи человек.

— Воины — смирно! — гаркнул Ночецтли так, как будто командовал войсками всю свою жизнь.

Те немногие, кто понуро горбился или переминался с ноги на ногу, мгновенно вытянулись в струнку.

— Внемлите словам вашего юй-текутли Тенамаксцина! — вновь проревел Ночецтли.

То ли испугавшись, то ли в силу привычки к дисциплине, люди утихли, так что мне не пришлось кричать, перекрывая гомон. Я обратился к собравшимся:

— Воины, вы собрались здесь по моему приказу. А сейчас, по моему же приказу, текуиуа Ночецтли станет обходить ряды. Тот, чьего плеча коснётся его рука, выйдет из строя и встанет у этой стены. Всё должно происходить в полном молчании и при беспрекословном повиновении. Никаких вопросов, никаких протестов, никаких возражений — пока я не заговорю снова.

Процесс отбора занял у Ночецтли так много времени, что рассказывать о нём подробно, шаг за шагом и человек за человеком, не имеет смысла. Но когда он дошёл до конца последнего, самого дальнего ряда воинов, я насчитал у стены сто тридцать восемь человек, стоявших кто с несчастным, кто с пристыженным видом, а кто и с вызовом. Там были представлены все, начиная с новобранцев йаокуицкуин и солдат старших рангов, ийактин и текуиуатин, до младших командиров куачиков. Мне самому стало стыдно, когда я увидел, что все до единого обвинённые являлись моими соплеменниками-ацтеками. Ни одного старого бойца мешикатль, прибывшего когда-то из Теночтитлана обучать нас военному делу, равно как и ни одного из юных мешикатль, сыновей тех горделивых воинов, среди изменников не было.

Самый высокий ранг из числа вышедших к стене имел единственный ацтек — благородный воитель, но он принадлежал всего лишь к сообществу Стрел. В Ягуары и Орлы посвящали истинных героев, отличившихся во многих сражениях, убивших и взявших в плен множество врагов, включая благородных воителей противника, тогда как чести стать Стрелами удостаивали всего лишь за мастерство в обращении с луком — оружием, из которого непросто попадать в цель. Причём независимо от того, сколько врагов сразили воины из этого оружия.

— Все вы знаете, почему стоите здесь, — сказал я, обращаясь к людям у стены, но достаточно громко, чтобы слышали остальные. — Вы обвиняетесь в том, что, зная о гнусном преступлении самозванца Йайака, убившего родного отца и мужа своей сестры, чтобы незаконно провозгласить себя юй-текутли, во всём повиновались и потворствовали ему, а когда он заключил союз с белыми людьми, завоевателями и угнетателями Сего Мира, вместе с ним обратили оружие против тех ваших отважных соотечественников, которые желали дать отпор захватчикам. Кто-нибудь из вас отрицает эти обвинения?

Надо отдать им должное, отрицать никто не стал. И это свидетельствовало в пользу Ночецтли, честно указавшего не на своих личных недругов, а на истинных испанских прихвостней.

Я задал ещё один вопрос:

— Станет ли кто-нибудь из вас ссылаться на обстоятельства, которые, возможно, уменьшают его вину?

Пятеро или шестеро из них сделали-таки шаг вперёд, но каждый оправдывался примерно одинаково:

— Мой господин, поступая на службу, я поклялся повиноваться приказам вышестоящих и поступал именно так.

— Вы принесли клятву армии, — заявил я, — а не отдельным лицам, которые, как вам было известно, действовали вопреки интересам армии. Смотрите, вот перед вами стоят девятьсот воинов, ваших товарищей, не позволивших увлечь себя на путь измены.

Я повернулся к На Цыпочках и тихонько спросил её:

— Не чувствует ли твоё сердце сострадания к кому-нибудь из этих сбившихся с пути несчастных?

— Ни к одному, — твёрдо заявила она. — Когда Мичоаканом правили пуремпеча, у нас существовал обычай — оставлять изменников в загонах, без еды и питья, пока они не ослабеют настолько, что питающиеся падалью стервятники начнут расклёвывать предателей заживо, не дожидаясь, пока те умрут. Я предложила бы тебе, Тенамакстли, сделать то же самое со всеми ними.

«Клянусь Уицилопочтли, — подумалось мне, — Пакапетль стала такой же кровожадной, как и Г’нда Ке».

Я заговорил громко, чтобы все меня услышали, хотя обращался к обвинённым:

— Я знаю двух женщин, показавших себя более мужественными воинами, чем кто-либо из вас. Вот, рядом со мной стоит одна из них, которая, будь она мужчиной, стала бы благородным воителем. Другая отважная женщина погибла, уничтожив ценой своей жизни целую крепость, полную испанских солдат. Вы, в отличие от них, опозорили своих товарищей, свои боевые знамёна, свои клятвы, наш народ ацтеков и все прочие народы Сего Мира. Я приговариваю всех вас, без исключения, к смерти. Но из милосердия позволю каждому из вас решить, каким образом он умрёт.

На Цыпочках буркнула что-то протестующим тоном.

— Вы можете выбрать один из трёх способов расстаться с жизнью. Первый — это быть принесённым в жертву Койолшауки. Правда, поскольку вы уйдёте не по своей доброй воле, эта публичная казнь станет позором для всех членов вашей семьи и потомков до конца времён. Ваши дома, собственность и имущество будут конфискованы, и ваши близкие будут влачить своё существование не только в позоре, но и в нищете.

Я помолчал, дав им возможность обдумать услышанное.

— Второй способ: вы можете дать мне слово чести — той малой чести, которая ещё, надеюсь, осталась, — что каждый из вас пойдёт отсюда домой, приставит остриё копья к груди и бросится на него. Таким образом, он примет смерть от руки воина, пусть это и будет его собственная рука.

Большинство предателей отреагировали угрюмыми кивками, хотя некоторые ещё ждали, когда я сообщу им третий вариант.

— И, наконец, вы можете избрать ещё более почётный способ принести себя в жертву богам. Вы можете вызваться добровольцами на задуманное мною опасное задание. Правда, — в моём голосе прозвучало презрение, — в таком случае вам придётся обратить оружие против ваших приятелей-испанцев. Скажу сразу, и целую в том землю, — ни один человек не вернётся с этого задания живым. Однако вы падёте в бою, на что надеется каждый воин, и во славу наших богов прольёте кровь — как вражескую, так и свою собственную. Сомнительно, чтобы боги смилостивились и одарили вас подобающим героям блаженством Тонатиуакана, но, даже пребывая вечно в мрачной пустоте Миктлана, вы сможете вспоминать, что хоть раз в жизни вели себя как настоящие воины. Кто из вас готов вызваться добровольно?

Они вызвались все. Все до единого склонились, совершив жест тлалкуалицтли и тем самым показав, что целуют землю, присягая мне на верность.

— Быть по сему, — сказал я. — Когда придёт время выполнить задачу, командование будет поручено тебе, воитель Стрела. До той поры все вы будете заключены под стражу в храме Койолшауки. А сейчас назовите Ночецтли свои имена, чтобы писец мог составить для меня список.

Затем я обратился к остальным воинам, всё ещё стоявшим на площади:

— Я благодарю всех вас за неколебимую верность Ацтлану. А сейчас можете разойтись, когда вы мне понадобитесь, я снова вас призову.

* * *

Когда мы с На Цыпочках вернулись во внутренний двор, она принялась меня укорять:

— Тенамакстли, до нынешнего вечера ты убивал людей без раздумий и сомнений, так же, как я. Но стоило тебе нацепить мантию, венец из перьев и браслеты, как ты сделался неподобающе снисходительным. Между тем юй-текутли пристала большая суровость, нежели простым людям. Эти изменники заслуживали смерти.

— И они умрут, — заверил я её. — Но я хочу, чтобы их смерть поспособствовала моему делу.

— Казнь, причём публичная и впечатляющая, тоже поспособствовала бы твоему делу, отвратив оставшихся в живых от любого двуличия. Будь здесь Бабочка со своим женским отрядом, уж наши женщины смогли бы располосовать изменникам животы, но не до конца — и напустить в раны огненных муравьёв. Ручаюсь, никто из увидевших это зрелище никогда на посмел бы навлечь на себя гнев правителя.

— Неужто ты ещё не насмотрелась на умирающих, Пакапетль? Тогда посмотри туда, — со вздохом промолвил я, указывая на хозяйственное крыло дворца, откуда вереница согбенных рабов выносила на плечах во тьму мёртвые тела.

— По моему приказу и одним, так сказать, махом женщина йаки убила всех до единого дворцовых слуг.

— И ты не дал мне возможности принять в этом хоть какое-то участие? — сердито проворчала На Цыпочках.

Я вздохнул снова.

— Моя дорогая, завтра Ночецтли будет составлять список горожан, которые, как и воины, пособничали Иайаку в его преступлениях или извлекали из этого выгоду. Если ты не станешь приставать ко мне с глупостями, я обещаю позволить тебе опробовать свои деликатные женские умения на двух-трёх из этих изменников.

Она улыбнулась.

— Ну вот, теперь ты больше похож на прежнего Тенамакстли. Однако этого мало. Обещай, что позволишь мне отправиться с тем воителем-Стрелой на его задание, в чём бы оно ни заключалось.

— Дорогая моя, да ты, часом, не спятила? Сказано же было: с этого задания никто не вернётся живым. Я знаю, что тебе доставляет удовольствие убивать мужчин, но умереть с ними самой?.. Неужели ты этого хочешь?

— Женщина не обязана объяснять все свои прихоти и капризы, — надменно отозвалась На Цыпочках.

— А я и не прошу тебя ничего объяснять. Я приказываю тебе выбросить затею из головы! — И с этими словами я направился прочь от неё, во дворец и вверх по лестнице.

* * *

Я просидел у постели Амейатль, не сомкнув глаз, всю ночь — и вот наконец поздним утром она пробудилась.

— Аййо! — вырвалось у неё. — Это ты, братец. Я боялась, что счастливое освобождение мне просто приснилось.

— Ты свободна. А я счастлив, что успел вызволить тебя, пока ты вконец не сгинула в этой зловонной темнице.

— Аййа, — сказала Амейатль. — Отведи взгляд, Тенамакстли. Вид у меня, должно быть, не лучше, чем у ходячего скелета — Рыдающей Женщины из старых легенд.

— Мне, любимая сестричка, ты всегда казалась лучше всех, даже когда была угловатой девчонкой. Всегда радовала мой взгляд и сердце. А прежние красота и сила вернутся к тебе очень скоро, для этого только и нужно, что хорошее питание да отдых.

— А мой отец и твоя мать, они ведь вернулись с тобой? — требовательно спросила она. — Почему их так долго не было?

— Сожалею, что мне приходится говорить тебе об этом, Амейатль. Но, увы. Их нет со мной. И они никогда не вернутся.

У неё вырвался испуганный крик.

— Мне очень жаль тебя, дорогая. Но вынужден сказать также и то, что это дело рук твоего брата. Он тайно убил их обоих — а позднее и твоего мужа Каури — задолго до того, как заточил тебя и стал самолично править Ацтланом.

Она задумалась, помолчала, проронила слезу и наконец сказала:

— Он совершил такие ужасные деяния... и всё ради пустякового возвышения... в заброшенном маленьком уголке Сего Мира. Бедный Йайак! Мы-то оба с тобой с детства знали, что ему не повезло с тонали. Из-за чего мой брат всю жизнь был несчастен.

— Амейатль, ты гораздо более терпима и склонна к прощению, чем я. Могу без сожаления заявить, что несчастья Йайака закончились. Вместе с его жизнью, и в ответе за это я. Надеюсь, теперь ты не воспылаешь ко мне ненавистью?

— Нет ...нет, конечно нет. — Она потянулась к моей руке и с любовью пожала её. — Так, наверное, было суждено свыше, богами, которые прокляли его таким тонали. Но теперь, — Амейатль явно собиралась с духом, — скажи, ты поведал мне все дурные вести?

— Суди сама. Сейчас я занят тем, что избавляю Ацтлан от всех пособников и доверенных лиц Йайака.

— Изгоняешь их?

— Очень далеко отсюда. В Миктлан, я надеюсь.

— Ясно. Ты решил избавиться от всех изменников?

— В общем, от всех, кроме женщины по имени Г’нда Ке, которая была твоей тюремщицей.

— Не знаю, что о ней и думать, — промолвила Амейатль смущённо. — Ненависти к ней у меня нет. Г’нде Ке пришлось выполнять приказ Йайака, однако она ухитрялась принести мне немного еды, более вкусной, чем простая каша, или влажную тряпицу, чтобы я могла обтереться и хоть чуточку почиститься. Но вот её имя...

— Да. Теперь, после смерти нашего прадеда, мы с тобой, наверное, единственные, кто хоть смутно припоминает это имя. Именно он, Канаутли, рассказал нам давнюю историю о женщине йаки. Мы тогда были ещё детьми. Помнишь?

— Да! — воскликнула Амейатль. — Злая женщина, которая посеяла раздор среди ацтеков и увела половину из них прочь, после чего те стали воинственными мешикатль. Но, Тенамакстли, это случилось в незапамятные времена. Моя тюремщица не может быть той самой Г’ндой Ке!

— Если и нет, — пробурчал я, — то она, несомненно, унаследовала от своей тёзки-прародительницы все её самые низменные черты.

— Интересно, — сказала Амейатль, — понимал ли это Иайак? Он ведь тоже тогда слышал рассказ старого Канаутли.

— Мы никогда этого не узнаем. И я ещё не выяснил, стал ли преемником Канаутли другой Хранитель Памяти и пересказал ли Канаутли эту историю своему преемнику. Сдаётся мне, что нет, иначе новый Хранитель Памяти, едва лишь эта женщина появилась при дворе Йайака, пробудил бы в народе Ацтлана негодование. А уж после того, как она подбила Йайака предложить свою дружбу испанцам, уж конечно, поднял бы людей на восстание.

— Йайак это сделал? — ахнула в ужасе Амейатль. — Но... почему же... почему тогда ты хочешь пощадить эту женщину?

— Она нужна мне. Я обязательно расскажу тебе всё, но это длинная история. И... Ага! А вот и Пакапетль, моя верная спутница на долгом пути сюда, а теперь и твоя наперсница.

На Цыпочках принесла для Амейатль блюдо с фруктами и другими лёгкими закусками. Две молодые женщины дружелюбно приветствовали одна другую, но потом, поняв, что мы заняты серьёзным разговором, На Цыпочках оставила нас наедине и удалилась.

— На Цыпочках больше, чем твоя личная служанка, — сказал я. — Она сейчас управляющая всем этим дворцом. Повариха, прачка, домоправительница — всё, что угодно. Пока что здесь нет никого, кроме неё, нас с тобой да женщины йаки. Вся челядь, служившая Йайаку, присоединилась к нему в Миктлане. В настоящее время Г’нда Ке подыскивает новых слуг.

— Ты собирался рассказать мне, почему Г’нда Ке до сих пор жива, тогда как остальных приспешников Йайака не пощадили?

Пока Амейатль с аппетитом и явным удовольствием обедала, я рассказал ей обо всём — или почти обо всём — приключившемся со времени нашего расставания. Правда, некоторые события были затронуты лишь вскользь. Например, мне и в голову не пришло расписывать ужасающие подробности сожжения заживо человека, который, как выяснилось позднее, был моим отцом и чья смерть подтолкнула меня ко многому из того, что было сделано впоследствии. Не стал я распространяться и о своей мимолётной плотской связи с девочкой-мулаткой Ребеккой, о более глубоком чувстве, которое связывало меня с покойной Ситлали, а также обо всех кратковременных отношениях с разными женщинами (и одним юношей) пуремпеча, имевших место до знакомства с Пакапетль. А насчёт последней ясно дал понять, что мы с ней уже давно не более чем соратники.

С гораздо большей обстоятельностью я поведал Амейатль о своих планах — и об, увы, пока ещё очень немногих практических шагах, предпринятых мною, чтобы возглавить восстание против белых людей и полностью изгнать их из Сего Мира. Когда я закончил рассказ, она задумчиво промолвила:

— Тебе всегда были присущи отвага и целеустремлённость, но это похоже на тщеславную мечту. Даже могучая держава мешикатль рухнула при вторжении кастильтеков, или, как ты их называешь, испанцев. Ты же веришь, будто в одиночку...

— Амейатль, когда я расставался с твоим высокородным отцом Миксцином, он говорил мне то же самое. Но я не одинок. Не все народы покорились, как мешикатль. Не все государства вступили в сговор с захватчиками, как Ацтлан, возглавляемый этим предателем Йайаком. Пуремпеча сражались почти до последнего человека, так что теперь население Мичоакана состоит почти из одних женщин. Но даже они не сдаются и намерены продолжать борьбу. Прежде чем мы с Пакапетль ушли оттуда, она собрала из них отважный боеспособный отряд. Кроме того, испанцы до сих пор не осмелились вступить в бой со свирепыми племенами севера. Единственное, что требуется, так это человек, способный объединить и возглавить эти свободолюбивые, мужественные, но разрозненные народы. Мне неизвестно имя другого человека, достаточно тщеславного и решительного, чтобы сделать это. Так что — если не я, то кто?

— Что ж... — сказала Амейатль. — Если, конечно, для подобного дела может быть достаточно одной решимости... Но ты так и не пояснил, Тенамакстли, почему в этом участвует чужая нам Г’нда Ке?

— Я хочу, чтобы она помогла мне собрать армию из всех этих племён и народов, пока непокорённых, но и не сплочённых в единую силу. Древняя женщина йаки, с этим не поспоришь, сумела вдохновить всяческое отребье на боевые действия, в результате которых потомки изгнанных ацтеков создали великолепнейшую и могущественнейшую державу Сего Мира. Если та женщина смогла это сделать, то, наверное, сможет и её прапрапраправнучка — или кем там приходится ей наша Г’нда Ке. Если даже она склонит на мою сторону одних лишь своих соплеменников йаки, я уже буду рад. По слухам, это самые неистовые и яростные бойцы на свете.

— Тебе виднее, Тенамакстли. Ты ведь юй-текутли.

— Я хотел поговорить и об этом. Я надел эту мантию только потому, что она, как и титул, не может принадлежать женщине. То есть тебе. Однако, в отличие от Йайака, меня пока не одолевают тщеславие и жажда власти. Я буду править только до той поры, пока ты не выздоровеешь и не сможешь делать это от моего имени, как раньше делала от имени отца. Сам же займусь набором бойцов и приготовлениями к войне.

— Знаешь, — предложила Амейатль с не свойственной ей робостью, — мы могли бы править вместе. Ты как юй-текутли, а я как твоя супруга.

— Ты уже успела забыть о браке с покойным Каурицином? — поддразнил её я.

— Аййо, с учётом того, что нас поженили по расчёту, он был мне хорошим мужем. Но мы никогда не были с ним близки так, как когда-то с тобой, Тенамакстли. Каури был — как бы лучше выразиться? — не слишком изобретателен в любви и не склонен к опытам.

— Должен признаться, — с улыбкой промолвил я, — что мне так и не довелось встретить женщину, которая превзошла бы тебя в этом отношении.

— Ни наши обычаи, ни верования не запрещают двоюродным братьям и сёстрам вступать в брак. Конечно, — шутливо добавила она, — ты можешь рассматривать вдову как подержанный товар. Но уж, по крайней мере, мне не пришлось бы морочить тебе голову с помощью голубиного яйца или вяжущей мази.

И тут, не раньше и не позже, вдруг зазвучал вяжущий, почти едкий голос Г’нды Ке:

— Как трогательно — давно расставшиеся любовники предаются воспоминаниям об ок йе нечка, добрых старых временах.

— Ах ты змея, — процедил я сквозь зубы. — И давно ты уже находишься в этой комнате?

Она, однако, проигнорировала мой вопрос и обратилась к Амейатль, чьё побледневшее в заточении лицо порозовело:

— Моя дорогая, а зачем Тенамакстли вообще жениться на ком бы то ни было? Он здесь хозяин, единственный мужчина в обществе трёх прелестных женщин, с которыми может спать сколько ему угодно, без всяких ограничений и обязательств. Бывшая любовница, нынешняя любовница и любовница, ещё не опробованная.

— Женщина с раздвоенным языком, — процедил я, закипая от злости, — ты непоследовательна даже в своих злобных колкостях. Прошлой ночью ты назвала меня куилонтли.

— Ах, Г’нда Ке ошиблась и очень тому рада. Хотя на самом деле она не может быть уверена, так ли это, пока ты и...

— Мне в жизни не доводилось ударить женщину, — оборвал её я, — но сейчас очень хочется это сделать.

Она предусмотрительно попятилась, но улыбка ящерицы, отчасти сделавшись виноватой, оставалась по-прежнему дерзкой.

— Простите её, мой господин, моя госпожа. Г’нда Ке ни за что бы не вмешалась, пойми она... В общем, она явилась только с одной целью — доложить тебе, Тенамаксцин, что внизу дожидаются люди, готовые стать новыми слугами. Иные из них, по их словам, знали тебя ещё в ок йе нечка. Но, что ещё важнее, в тронном зале тебя дожидаются члены Изрекающего Совета.

— Слуги могут подождать. Сейчас я отправлюсь на встречу с Изрекающим Советом. А ты убирайся.

Она ушла, но оставила нас с Амейатль пребывающими в смущении и волнении, словно двух подростков, застигнутых врасплох неодетыми и в неприличной близости друг от друга. Я, глупо запинаясь, попросил у двоюродной сестры разрешения удалиться, и она, дав его, обратилась ко мне с той же просьбой. Никто бы не поверил, что мы с ней взрослые люди, занимающие в Ацтлане самое высокое положение.

19

Похоже, что и члены Изрекающего Совета отнюдь не были настроены рассматривать меня как взрослого человека, достойного высокого сана и их уважения. Приветствовали мы друг друга вежливо, обменявшись «микспанцинко», но сразу же после этого один пожилой человек (я узнал нем Тототля, тлатокапили деревни Тепиц) раздражённо заявил:

— Это что же получается — нас бесцеремонно вытащили сюда по дерзкому желанию какого-то выскочки? Многие из нас помнят тебя, Тенамакстли, ещё по тем временам, когда ты был всего лишь сопливым мальчишкой, пробиравшимся в этот зал, чтобы поглазеть и подслушать наши беседы с твоим дядей, юй-текутли Миксцином. Да и когда мы видели тебя в последний раз перед тем, как вы с Миксцином отправились в Теночтитлан, ты был неоперившимся юнцом. Вот так-то! Твоё возвышение представляется нам незаслуженным и необъяснимо быстрым. Мы хотим знать...

— Помолчи, Тототль! — резко оборвал его я, и все собравшиеся ахнули. — Ты, в отличие от меня, не юнец и должен помнить правило Совета — никто не заговаривает до тех пор, пока юй-текутли не объявит тему для обсуждения. Я не собираюсь смиренно надеяться на то, что вы примете или одобрите меня в качестве правителя. Мне и без того известно, кто я такой — ваш законный юй-текутли. Это всё, что вам нужно знать.

По комнате прошёл тихий гул, но открытых возражений не последовало. Если мне ещё и не удалось полностью подчинить себе членов Совета, я, по крайней мере, завладел их вниманием.

— Я созвал вас сюда, потому что собираюсь выдвинуть определённые требования и — из простой любезности и искреннего уважения к вам, мои старейшины, — мне хотелось бы заручиться вашим единодушным согласием на их удовлетворение. Однако заверяю вас, и целую в том землю, — требования эти будут удовлетворены, согласитесь вы или нет.

Пока они, растерянно бормоча, изумлённо таращили на меня глаза, я отступил назад, открыл дверь в тронный зал и поманил Ночецтли и двух ацтланских воинов, за которых он поручился, после чего, не представив вошедших, продолжил:

— Все вы, безусловно, уже слышали о событиях, произошедших в последнее время и недавно ставших достоянием гласности. Я имею в виду то, как гнусный Йайак завладел мантией юй-текутли, убив собственного отца и, — (здесь я обратился непосредственно к Кевари, тлатокапили Йакореке), — и твоего сына Каури, а потом жестоко сверг и заточил в темницу его вдову Амейатцин. Все вы, безусловно, слышали, что Йайак вступил в тайный сговор с испанцами, обязавшись помогать чужеземным завоевателям сохранять господство над народами Сего Мира. Все вы, полагаю, с радостью, безусловно, слышали также, что Йайака более нет в живых. И наконец, все вы знаете, что я, как единственный оставшийся в живых мужчина, состоящий в родстве с Миксцином, и, следовательно, законный преемник этой мантии, безжалостно избавляю Ацтлан от пособников Йайака. Прошлой ночью я основательно почистил армию Ацтлана, а сегодня очередь дойдёт до прихлебателей Йайака среди гражданского населения.

Я протянул руку назад, и Ночецтли вложил в неё несколько листов бумаги. Пробежав глазами колонки изображений, я обратился к присутствующим:

— У меня в руках список всех тех, кто пособничал Йайаку в творимых им мерзостях. Всех, от мелких торговцев и ремесленников до состоятельных почтека. К глубочайшему моему удовольствию, в него включено имя лишь одного человека, входящего в состав этого Изрекающего Совета. Колотик-Акатль, сделай шаг вперёд.

Я уже упоминал в своём повествовании об этом человеке, он был тем самым жрецом бога Уицилопочтли, который при первом известии о прибытии белых людей в Сей Мир испугался, что его лишат сана. Как все наши жрецы, он не мылся всю свою жизнь. Но сейчас, когда Колотик-Акатлю пришлось выступить вперёд, его дрожащее лицо побледнело даже под заскорузлой коркой.

— Как мог мешикатль, жрец бога, предать и своего бога, и его почитателей, это выше моего понимания. Может быть, ты решил обратиться в кристанйотль, религию белых людей? Или просто надеялся, что подольстишься к ним и они позволят тебе сохранить прежнее положение? Нет, не отвечай. Такие, как ты, внушают мне отвращение.

Я повернулся к двум воинам и отдал приказ:

— Отведите это презренное существо на центральную площадь, но не к какому-либо храму — он не заслуживает чести быть принесённым в жертву, обрести загробное блаженство — и задушите его насмерть «цветочной гирляндой».

Скулящего жреца схватили и увели. Ошеломлённый Совет замер в испуганном молчании.

— Просмотрите эти списки, — сказал я. — Разбираться с Ацтланом предстоит мне самому, но вы, тлатокапилтин других поселений, найдёте здесь имена ваших людей, оказывавших Йайаку помощь либо получавших от него благодеяния. Моё первое требование состоит в том, чтобы вы устранили изменников. Во-вторых, я прошу вас как следует просеять ряды собственных воинов и личной стражи, — в этом вам посодействует присутствующий здесь Ночецтли, — и уничтожить выявленных предателей.

— Это будет сделано, — сказал Тототль уже гораздо более почтительным тоном. — Думаю, сказав, что мы единодушно поддерживаем такое решение, я выражу общее мнение Изрекающего Совета.

— Есть у тебя ещё какие-нибудь требования, Тенамастцин? — спросил Кевари.

— Да, ещё одно. Я хочу, чтобы каждый из вас, тлатокапилтин, послал в Ацтлан всех верных надёжных воинов и крепких мужчин, прошедших военную подготовку и подлежащих призыву в случае необходимости. Я хочу включить их в состав единой армии.

— И снова мы согласны, — заявил Текиуапиль, тлатокапили Текуэксе. — Но можно спросить, зачем это нужно?

— Прежде чем я отвечу, — сказал я, — позвольте мне задать собственный вопрос. Кто из вас на настоящий момент является Хранителем Памяти?

Произошла заминка, в помещении воцарилось неловкое молчание. Потом заговорил некто, до сих пор слова не бравший. Он тоже был пожилым человеком и, судя по одеянию, преуспевающим купцом, но в Совете являлся новичком. При дядюшке, во всяком случае, я его здесь не видел.

— Когда умер предыдущий Хранитель Памяти, старый Канаутли, — мне сказали, что он был твоим прадедом, Тенамаксцин, — на его место никого не назначили. Йайак заявил, что в должности Хранителя больше нет никакой надобности, потому что, как он сказал, с приходом белых людей история Сего Мира подошла к концу. Кроме того, как сказал Йайак, нам теперь уже не потребуется вести счёт проходящим годам вязанками из пятидесяти двух лет, как не потребуется и проводить ритуал возжигания Нового Огня, дабы отмечать начало каждой следующей вязанки. С его слов получалось, что теперь нам предстоит вести счёт годам так, как делают это белые люди. В непрерывной последовательности, начиная с первого года, хотя мы понятия не имеем, как давно он был.

— Йайак был не прав, — заявил я. — Наша история продолжается, и я собираюсь сделать так, чтобы нашим Хранителям Памяти было что запоминать и записывать. Это ответ на ваш предыдущий вопрос, уважаемые старейшины, зачем мне нужны ваши воины и единая армия.

И я продолжил рассказывать им — как до этого рассказал Амейатль, а ещё раньше — Пакапетль и Г’нде Ке, покойной Ситлали и изготовившему гром-палку Почотлю — о своих планах поднять восстание против Новой Испании и вернуть свободу всему Сему Миру. Как и на всех остальных, на членов Изрекающего Совета мои слова произвели впечатление, хотя и были встречены не без недоверия, а один из членов Совета попытался завести старую песню:

— Но, Тенамаксцин, если даже могучие...

Я перебил его, повысив голос:

— Первый из вас, кто скажет, что мне не под силу добиться успеха там, где «даже могучие мешикатль потерпели неудачу», — так вот, этот человек — пусть он будет умудрённый годами, разумный и исполненный достоинства, может быть, даже дряхлый — получит приказ возглавить первую битву с испанской армией. Он пойдёт впереди всех моих воинов, на острие атаки, без оружия и доспехов.

В зале повисла мёртвая тишина.

— Так согласен Изрекающий Совет поддержать предложенную мной кампанию?

У нескольких старейшин вырвался вздох, но все они кивнули в знак согласия.

— Хорошо, — сказал я и повернулся к купцу, сообщившему мне о том, что в Совете больше нет Хранителя Памяти.

— Канаутли наверняка оставил множество книг, в которых рассказывается о том, что происходило за все эти вязанки вязанок лет, вплоть до нашего времени. Изучи и запомни их. И вот что ещё я тебе поручаю. Начни новую книгу, и начни её следующими словами: «Сегодня, в день Девятого Цветка, месяца Метения Дороги, в год Седьмого Дома, Тенамаксцин, юй-текутли Ацтлана, объявил о независимости Сего Мира от Старой Испании и начал подготовку к восстанию против непрошеных белых властителей, дабы изгнать их из Новой Испании и Новой Галисии. Этот план получил единодушное одобрение Изрекающего Совета».

— Всё будет исполнено, Тенамаксцин, — заверил меня купец, на чём заседание Изрекающего Совета закончилось, и члены его разошлись.

А Ночецтли остался и, когда все ушли, обратился ко мне:

— Прошу прощения, владыка, но что делать с теми воинами, которые заключены в храме богини? Храм набит битком, они сидят, и то по очереди, а лечь и вовсе не могут. К тому же узники начали испытывать голод и жажду.

— Они заслуживают ещё худшей участи, чем простые неудобства, — отозвался я. — Однако скажи стражам, чтобы их накормили. Дали атоли и воды, причём и того и другого лишь в таком количестве, чтобы поддержать в них жизнь. Придёт время, и эти люди — голодные, жаждущие крови — потребуются мне для сражения. А пока... Ночецтли, ты вроде бы говорил, что побывал в Компостельи вместе с Йайаком? Так?

— Да, Тенамаксцин.

— Тогда я хочу, чтобы ты наведался туда снова, на сей раз в качестве моего куимиче. — Собственно говоря, это слово означает «мышь», но мы используем его в том же значении, в каком испанцы слово espion, то есть «лазутчик». — Могу я быть уверен, что ты выполнишь приказ? Направишься туда, тайно раздобудешь нужные сведения и вернёшься обратно?

— Можешь, владыка. Я жив только по твоей милости, следовательно, моя жизнь принадлежит тебе.

— В таком случае исполняй приказ. Испанцы ещё не могли проведать о том, что потеряли своего союзника Йайака. А поскольку они уже знают тебя в лицо, то решат, будто ты его посланец, прибывший по его поручению.

— Я повезу на продажу тыквы с нашим перебродившим кокосовым молоком. Все белые люди, какое бы положение в обществе они ни занимали, любят им напиваться, так что это будет вполне подходящим предлогом для моего появления в Компостелье. А какие сведения тебя интересуют?

— Любые. Бывай повсюду, держи глаза и уши востро, ничего не упускай. Выясни для меня, если получится, что за человек новый губернатор Коронадо, сколько войск он там держит и сколько всего людей — и испанцев, и индейцев — проживает теперь в Компостелье. А ещё прислушивайся к любым новостям, слухам или сплетням о том, что происходит в прочих испанских владениях. Я буду ждать и, когда ты вернёшься, пошлю воинов, осуждённых за пособничество Йайаку на задание. Результат которого будет в первую очередь зависеть от доставленных тобой сведений.

— Я отправлюсь не мешкая, мой господин, — промолвил он, с чем и отбыл.

Потом я наскоро, всех разом, принял на дворцовую службу челядь, собранную в нижнем зале Г’ндой Ке. Некоторые из слуг запомнились мне по старым временам, да и в любом случае, вряд ли кто-нибудь из запятнавших себя пособничеством Йайаку рискнул бы явиться во дворец и предложить мне свои услуги. С этого времени за нами, пипилтин дворца — Амейатль, Пакапетль, Г’ндой Ке и мной, — ухаживали со всем усердием, и никому из нас не приходилось пошевелить и пальцем. Правда, хотя теперь Амейатль прислуживала целая стая женщин, мы с ней были рады, что На Цыпочках настояла на том, чтобы остаться во главе этой свиты.

Когда На Цыпочках не ухаживала за Амейатль, она охотно сопровождала воинов, осуществлявших аресты и казни горожан, имена которых значились в списке Ночецтли. Я не отдавал никаких приказов, кроме «Казнить их!», и никогда не утруждал себя выяснением, какие именно средства использовали воины — удушение «цветочной гирляндой», меч, стрелы или нож, которым вырезают сердце (надо сказать, что На Цыпочках тоже лично лишала приговорённых жизни тем или иным из этих ужасных способов). Мне было всё равно. Для меня значение имело лишь то, что всё имущество и богатство казнённых переходило в сокровищницу Ацтлана. Может быть, кому-то это покажется жестоким, но напомню, что древняя традиция позволяла мне казнить жён, детей, внуков и даже более дальних родственников виновных, чего у нас ни разу не произошло. У меня вовсе не имелось намерения полностью уничтожать население Ацтлана.

Я был совершенно неопытным юй-текутли, и мне приходилось вспоминать, как исполнял эту должность мой покойный дядя Миксцин. Мне в ту пору казалось, что правление — дело пустяшное, а от дядюшки только и требуется, что вовремя и к месту улыбнуться или насупить брови, махнуть рукой или подписать какой-нибудь указ. Однако, оказавшись на троне, я очень скоро узнал, как нелегко приходится юй-текутли. Ко мне постоянно обращались (точнее сказать, меня донимали) с беспрерывными просьбами вынести какое-то решение или суждение, что-то утвердить или отвергнуть, за кого-то заступиться, кого-то наградить, кого-то наказать...

Чиновники моего двора, наделённые различными властными полномочиями и обязанностями, являлись ко мне с разнообразнейшими вопросами и ходатайствами. «Плотина, ограничивающая воды болота, требует основательного ремонта, а не то болото скоро окажется на наших улицах: не выделит ли юй-текутли средства на оплату материалов и сбор рабочих?» Рыбаки с морского побережья сетуют на то, что давнее осушение того же самого болота привело к постепенному засорению их прибрежных гаваней наносами. «Не санкционирует ли юй-текутли глубокую очистку этих бухт?» «Наши хранилища битком набиты шкурами морских выдр, губками, акульими кожами и прочими непроданными товарами, потому что вот уже многие годы Ацтлан ведёт торговлю только с землями к северу от нас и ни с кем к югу. Не может ли юй-текутли придумать план избавиться от этих многочисленных товаров, причём с прибылью?..»

Мне пришлось не только исполнять церемониальные обязанности во дворце и вникать в основные вопросы политики и хозяйства, но также заниматься самыми заурядными делами простых людей: разбирать ссору между соседями из-за границы между их земельными участками, спор из-за дележа скудного наследства недавно умершего отца. Вот должник просит отсрочить уплату долга и умерить аппетиты заимодавца, а там, напротив, заимодавец просит разрешения выселить вдову и её сирот из их дома, чтобы покрыть обязательства, принятые на себя её покойным мужем...

Было чрезвычайно трудно находить время, чтобы заниматься делами, которые были — для меня — гораздо более важными и требовали более срочного вмешательства. Но каким-то образом я справлялся. Перед всеми верными Ацтлану благородными воителями-куачиками моей армии была поставлена задача — усилить подготовку воинов и всех, кто подлежал призыву. А тем временем войско моё всё росло и росло, ибо к нему присоединялись всё новые отряды воинов из подвластных Ацтлану поселений.

У меня даже нашлось время для того, чтобы извлечь из тайника три привезённые нами с Пакапетль аркебузы и лично обучать бойцов обращению с ними. Само собой, поначалу каждый воин побаивался иметь дело со странным иноземным оружием, однако я искал и находил тех, кто мог преодолеть страх и выказывал способность использовать гром-палки с толком. Таких в конечном счёте набралось человек двадцать, и когда один из них робко спросил: «Мой господин, а когда мы отправимся на войну, мы что, будем стрелять из этих гром-палок по очереди?» — мой ответ был таков:

— Нет, молодой ийак. Я рассчитываю на то, что вы отберёте у белых людей их аркебузы, которыми и вооружитесь. Кроме того, мы отнимем у испанцев и лошадей. Когда это произойдёт, вас также обучат и верховой езде.

В моей постоянной занятости был по крайней мере один существенный плюс: мне не приходилось иметь дело с Г’ндой Ке. Пока я занимался государственными делами, она управляла дворцовым хозяйством и прислугой. Возможно, челяди от неё доставалось, но зато злобная йаки практически не имела возможности донимать меня. Правда, если уж мы случайно встречались в дворцовом коридоре, она никогда не упускала случая задать мне ядовитым тоном насмешливый вопрос:

— Я устала ждать, Тенамакстли. Когда же мы с тобой наконец выступим вместе и начнём нашу войну?

А порой она говорила так:

— Я устала ждать, Тенамакстли. Когда же мы с тобой наконец отправимся в постель, чтобы ты мог поцеловать каждую из веснушек, которые усеивают мои самые потаённые места?

Даже не будь я слишком занят, чтобы заниматься любовью, и окажись она единственной женщиной на белом свете, меня бы предложение Г’нды Ке всё равно не соблазнило. Как ни странно, но, пребывая в должности юй-текутли, который по обычаю имел право обладать любой женщиной Ацтлана, я вообще обходился без женской ласки. Пакапетль, похоже, твёрдо решила никогда более не вступать в близкие отношения с мужчинами. А посягать на настрадавшуюся Амейатль мне даже не приходило в голову, хоть она и становилась крепче и красивее с каждым днём.

Правда, я появлялся в спальне двоюродной сестры во всякую свободную минутку, но лишь для того, чтобы просто поговорить с ней. Амейатль была в курсе всех решений, принятых мною в качестве юй-текутли, равно как и всех происшествий в Ацтлане и окрестностях, ибо предполагалось, что с её полным выздоровлением обязанности правления перейдут к ней самой. Признаться, я с нетерпением ждал, кох’да это случится, чтобы без помех заняться военными делами. Конечно, мы беседовали и о многом другом, а однажды Амейатль с несколько обеспокоенным видом сказала:

— Пакапетль проявляет по отношению ко мне трогательную заботу. И теперь, когда волосы её отросли и стали почти такими же длинными, как у меня, она выглядит просто очаровательно. Но с таким же успехом На Цыпочках могла бы быть безобразной, ведь яростная ненависть к мужчинам, можно сказать, написана на её лице.

— Она очень сердита на мужчин, и на то есть причина. Я рассказывал тебе о роковой встрече с теми двумя испанскими солдатами.

— Значит, виноваты белые люди. Что ж, это можно понять. Но мне кажется, На Цыпочках с удовольствием убила бы всех мужчин на свете, за исключением одного тебя.

— Как и ядовитая Г’нда Ке. Может быть, присутствие женщины йаки тоже повлияло на Пакапетль, сделав её ненависть к мужчинам ещё более глубокой и непримиримой?

— Неужели ненависть На Цыпочках распространяется и на того, кто внутри её? — спросила Амейатль.

Я недоумённо заморгал:

— О чём ты говоришь?

— Значит, ты не заметил. Пока это действительно не бросается в глаза, но она вынашивает ребёнка. На Цыпочках беременна.

— Не от меня! — выпалил я. — Я не касался её с...

— Аййо, братец, успокойся, — сказала Амейатль, рассмеявшись, несмотря на свою явную озабоченность. — На Цыпочках винит в этом ту роковую встречу, о которой ты говорил.

— Ну, она вполне может испытывать горечь из-за того, что носит дитя смешанной крови от...

— Дело вовсе не в беременности. И не в смешанной крови. Просто она ненавидит всех мужчин. В том числе и того, который в её утробе.

— Да будет тебе, Амейатль. Откуда Пакапетль вообще может знать, что это мальчик?

— Тенамакстли, всё гораздо хуже. Она с дикой злобой говорит об «этом тепули, растущем внутри меня». Или об «этом куру» — слово из языка поре, тоже обозначающее мужской половой орган. Тенамакстли, может ли быть так, что обида и злоба заставляют На Цыпочках терять разум?

— Боюсь, — воздохнул я, — что меня нельзя считать знатоком женщин, и уж тем более безумных женщин. Может быть, мой тикитль посоветует какое-нибудь средство. Ну а пока давай вместе, ты и я, следить за тем, чтобы На Цыпочках никак себе не навредила.

Однако из-за множества других дел мне не сразу удалось выкроить время, чтобы посоветоваться с целителем. Поначалу ко мне явился начальник стражи храма Койолшауки, доложивший, что заключённые воины пребывают в весьма жалком состоянии, поскольку вынуждены спать стоя, едят только противное варево, давным-давно не мылись и так далее.

— Кто-нибудь из них умер от удушья или голода? — осведомился я.

— Нет, мой господин. Они, возможно, близки к смерти, но мы поместили в заточение сто тридцать восемь человек, и пока число узников остаётся прежним. Однако даже мы, стражи, стоящие снаружи храма, с трудом выносим страшную вонь и поднимаемый ими гвалт.

— Тогда почаще меняйте стражу. И пока эти изменники не умирают, приказываю меня не беспокоить. Если даже они близки к смерти, это всё равно для них слишком мягкая кара.

Стоило мне отослать начальника стражи, как неожиданно передо мной предстал вернувшийся из Компостельи Ночецтли. Его не было около двух месяцев — и я уже начал тревожиться, уж не перешёл ли он снова на сторону врага, — однако этот человек выполнил обещание и не просто вернулся, но привёз великое множество новостей.

— Компостелья, мой господин, стала гораздо более многолюдным и процветающим городом, чем в ту пору, когда я был там в последний раз. Большую часть мужского белого населения составляют испанские солдаты, численность которых я оцениваю приблизительно в тысячу человек, причём половина из них — конные. Многие испанские военные, в первую очередь высокого ранга, привезли с собой жён и детей, иные же испанцы прибыли на новое место жительства целыми семьями. Дворец губернатора и городская церковь выстроены из хорошо обработанного камня, остальные жилища — из высушенных на солнце глиняных кирпичей. В городе есть рыночная площадь, но все товары и продукты на продажу доставляются с юга торговыми караванами. Белые жители Компостельи не возделывают землю и не разводят животных, но живут припеваючи, благодаря множеству находящихся в окрестностях серебряных рудников. И видимо, эти рудники действительно приносят хороший доход, иначе город не мог бы позволить себе завозить издалека решительно всё, необходимое для повседневной жизни.

— А сколько там наших соплеменников? — спросил я.

— Индейское население по численности примерно равно белому. В первую очередь я говорю о домашних слугах испанцев, хотя у тех есть ещё и многочисленные чёрные рабы — существа, именуемые маврами. Если рабы не содержатся в домах своих хозяев, то живут на окраинах города, в жалких лачугах. Немало наших людей занято работой под землёй, на рудниках и в зданиях на поверхности, где измельчают руду. Однако боюсь, что оценить их численность затруднительно, так как работают они, сменяя друг друга, и днём и ночью, а содержатся, вместе с семьями, если у них есть семьи, взаперти, в охраняемых строениях, куда мне ходу не было. Испанцы называют эти места работными домами.

— Аййа, да, — сказал я. — Мне доводилось слышать об этих позорных узилищах. Ходят слухи, что эти работники — поскольку нашим соотечественникам никогда раньше не приходилось работать под землёй или в таких нечеловеческих условиях — мрут один за другим, по нескольку человек каждый день. А владельцы рудников не могут заменять их так быстро, как они умирают, потому что, разумеется, все индейцы в Новой Галисии, которых не успели обратить в рабство, поспешили убраться в такие края, где охотникам за рабами их не настигнуть. Так что губернатор Коронадо попросил вице-короля Мендосу из Мехико прислать в Компостелью рабов-мавров — не знаю уж, где они их берут.

— Мне говорили, в земле под названием Африка.

Ночецтли поморщился.

— Должно быть, это место сродни нашим наводящим страх Жарким Землям, что на дальнем юге. Потому что я слышал, будто эти мавры легко переносят и страшную жару, и скученность, и духоту, и лязг металла, и всё прочее, связанное с рудниками. И вообще, кажется, они больше похожи на вьючных животных, чем на человеческие существа, ибо в состоянии выполнять без устали самую тяжёлую работу, не только не умирая от непосильного труда, но даже не жалуясь. Может быть, если на рудники привезут достаточно мавров, Коронадо вообще прекратит попытки захватывать и обращать в рабство наших людей.

— Этот губернатор Коронадо, — сказал я. — Расскажи мне о нём.

— Я видел его мельком, только дважды, когда он проводил смотр своих войск, в великолепном наряде, верхом на гарцующей белой лошади. Он не старше тебя, владыка, но по рангу, конечно, ниже Чтимого Правителя, так как подотчётен вышестоящим начальникам в городе Мехико, а ты не подчиняешься никому. Тем не менее Коронадо явно исполнен решимости стяжать великое богатство и занять более высокое положение. Его стремление заставить рабов добывать как можно больше серебра сурово и непреклонно, причём серебро идёт не только на обогащение его самого и его подданных из Новой Галисии, но и на нужды всей Новой Испании, а также в казну того заморского правителя Карлоса. Коронадо кажется не таким тираном, как его предшественник. Он не позволяет своим подданным мучить, пытать или казнить наших людей по прихоти, как делал губернатор Гусман.

— Расскажи-ка мне о вооружении губернаторских войск и об организации обороны Компостельи.

— Любопытная вещь, владыка, но хотя испанцы вооружены до зубов, об обороне своего города они, похоже, не беспокоятся. Могу лишь предположить, что Йайак убедил белых, будто им нечего опасаться нападения со стороны наших соплеменников. Помимо обычных гром-палок, которыми вооружены испанские солдаты, у них есть также огромные гром-трубы, установленные на колёсах. Но солдаты не окружают город защитным кольцом, а главным образом несут стражу при рудниках и работных домах, чтобы рабы не разбежались и не взбунтовались. И даже чудовищные гром-трубы на стенах обращены жерлами не наружу, а внутрь города, то есть предназначаются вовсе не для того, чтобы отражать нападение вражеской армии, но для подавления возможного мятежа.

— Интересно, — пробормотал я, сворачивая, зажигая и раскуривая покуитль, а заодно и обдумывая услышанное. — Есть у тебя ещё что-нибудь, о чём стоит доложить?

— Есть, владыка, и немало. Хотя Гусман утверждал, будто покорил Мичоакан, а тех немногих, кто был способен продолжить сопротивление, выслал в дальние края, оказалось, что край завоёван далеко не полностью. Новому губернатору Коронадо регулярно сообщают о кровавых вылазках мятежников, происходящих главным образом в окрестностях озера Пацкуаро. Отряды воинов, вооружённых лишь клинками из прославленного металла пуремпеча и факелами, атакуют военные посты и эстансии испанских поселенцев. Нападения совершаются по ночам: солдат убивают, захватывают их гром-палки, а эстансии предают огню вместе с их хозяевами — мужчинами, женщинами и детьми. Уцелевшие белые клянутся, что на них нападали женщины, — хотя с чего они это взяли, особенно если учесть, что всё происходит в темноте, да ещё все пуремпеча вдобавок лысые, мне неизвестно. Когда оставшиеся испанские солдаты прочёсывают окрестности при свете дня, они видят, что женщины пуремпеча занимаются тем же, чем и всегда, — плетут корзины, изготавливают глиняную посуду и тому подобное.

«Аййо, — подумал я, в душе очень довольный. — Что ни говори, а Пакапетль доказала, что в её войске есть толк».

А мой лазутчик между тем продолжал:

— В результате из Новой Испании были присланы дополнительные силы для того, чтобы попытаться — пока тщетно — прекратить эти беспорядки. Причём испанцы в Мехико очень недовольны: ведь из-за этого перемещения войск они остались без прикрытия и стали уязвимыми для мятежных индейцев. По правде сказать, ущерб от всех этих вылазок в Мичоакане испанцы понесли пустяковый, однако в другом отношении результат достигнут немалый. Теперь все белые люди, повсюду, испытывают беспокойство и не уверены в своей безопасности.

«Обязательно нужно будет найти способ связаться с этой похожей на койота отважной женщиной, которую почему-то зовут Бабочка, и лично поблагодарить её», — решил я.

— Как я уже говорил, — продолжил Ночецтли, — губернатор Коронадо получает эти донесения, но, несмотря ни на что, удерживает войска в Компостельи, отказываясь посылать их на юг. И ходят слухи, будто бы его упорство в этом вопросе объясняется тем, что Коронадо задумал какой-то грандиозный честолюбивый план. Поговаривают, что губернатор с нетерпением дожидался прибытия из Мехико некоего посланца от вице-короля Мендосы и якобы как раз перед тем, как я покинул город, этот человек явился. Не обычный посланец, не военный или чиновник, а христианский монах. Я узнал его, ибо он прежде жил в Компостельи и попадался мне на глаза, когда я был там в прошлый раз. Я не знаю имени этого человека, но в прежние времена все его собратья пренебрежительно именовали сего церковника Лживым Монахом. Правда, почему он вернулся, да ещё в качестве посланца вице-короля, и чем его появление может поспособствовать осуществлению честолюбивых замыслов Коронадо, мне, увы, неведомо. Могу лишь сказать, что упомянутый монах прибыл в компании единственного спутника, самого обычного чернокожего раба, причём оба они — и монах, и раб! — были сразу по прибытии немедленно допущены к губернатору и участвовали в некоем тайном совещании. Признаюсь, я испытывал сильное искушение задержаться и разузнать об этом побольше, однако в городе уже начинали посматривать на меня с подозрением. Кроме того, владыка, я боялся, что столь долгое отсутствие вызовет подозрения и у тебя тоже.

— Признаюсь, Ночецтли, такие подозрения у меня и впрямь возникали, за что теперь приношу искренние извинения. Ты хорошо поработал, очень хорошо. И то, что ты разузнал, позволяет мне догадаться о гораздо большем. — У меня вырвался хриплый смешок. — Этот мавр ведёт Лживого Монаха на поиски легендарных городов Антилии, а Коронадо рассчитывает получить, когда их найдут, свою долю.

— Мой господин?.. — озадаченно пробормотал Ночецтли.

— Не важно, не обращай внимания. Главное, вот какой из этого следует вывод: Коронадо отрядит часть своих войск для содействия этим поискам, оставив мирный город Компостелью без надёжной защиты. Приближается время, когда приспешники Йайака смогут искупить свою вину. Ступай в храм, Ночецтли, и скажи стражам, чтобы начали хорошо кормить этих людей — мясом, рыбой, жирами и фруктами. Необходимо вернуть им былую силу. А ещё пусть их время от времени выпускают из храма размяться и поупражняться, чтобы подготовиться к предстоящему походу. Проследи за этим, Ночецтли, а когда сочтёшь, что эти люди готовы, доложи мне.

* * *

Я направился в покои Амейатль — теперь она уже не лежала целыми днями в постели, но сидела на табурете икпали — и рассказал своей двоюродной сестре обо всём, что узнал, о том, какие выводы сделал из услышанного и что собираюсь предпринять. Похоже, Амейатль всё ещё питала сомнения относительно моих планов, но спорить не стала, а лишь сказала: — Братец, всё это хорошо, но ты, похоже, совсем забыл о состоянии бедной Пакапетль. С каждым днём я беспокоюсь за неё всё больше и больше.

— Аййа, ты права. Я совсем упустил это из виду. — И, решив немедленно исправить свою нерадивость, я отдал служанке распоряжение: — Сходи за целителем Уалицтли. Он сейчас состоит при моей армии. Ты найдёшь его в казармах благородных воителей. Передай, что он нужен мне немедленно.

До прихода целителя мы с Амейатль толковали на разные темы (например, говорили о том, что она уже поправилась и теперь, с моего позволения, начнёт помогать мне в разных рутинных делах, которых у правителя Ацтлана великое множество). Наконец явился Уалицтли. Он прибыл с инструментами и целебными снадобьями, с которыми тикилтин, похоже, не расстаются никогда. Будучи человеком пожилым и весьма тучным, целитель слегка запыхался, так что я велел служанке принести чашку чоколатль, а пока он подкрепляется, приказал ей привести и На Цыпочках.

— Высокочтимый Уалицтли, — промолвили, — эта молодая женщина Пакапетль — мой добрый друг из народа пуремпеча. На Цыпочках, это пользующийся высоким уважением всех жителей Ацтлана целитель. Мы с Амейатль хотим, чтобы он как следует осмотрел тебя.

Она выглядела слегка встревоженной, но возражать не стала.

— Судя по всем признакам, — сказал я целителю, — Пакапетль вынашивает ребёнка, но, очевидно, беременность у неё протекает тяжело. Всем нам хотелось бы услышать твои советы и рекомендации.

— Что за глупости! Никакого младенца я не вынашиваю! — возмущённо воскликнула На Цыпочках, однако, когда лекарь велел ей прилечь, послушно выполнила распоряжение.

— Аййа, моя дорогая, ты и впрямь с ребёночком, — заявил Уалицтли, лишь бегло пощупав её сквозь одежду. — Пожалуйста, подними блузу и спусти пониже юбку, чтобы я мог провести тщательный осмотр.

Необходимость демонстрировать обнажённую грудь и теперь уже основательно выпуклый живот передо мной и Амейатль, похоже, ничуть не смущала На Цыпочках, да и хмурое ззз бормотание тикитля, тыкавшего в пациентку, нажимавшего на неё и щупавшего её в разных местах, оставляло женщину равнодушной. Но когда целитель наконец выпрямился и отстранился от неё, На Цыпочках заговорила, опередив его:

— Я не беременна! И я не хочу быть беременной!

— Успокойся, дитя моё. Есть определённые отвары, которые я мог бы тебе прописать на ранней стадии, чтобы вызвать преждевременные роды, но теперь уже слишком поздно...

— Я не буду рожать, ни рано, ни поздно — никогда! — яростно воскликнула На Цыпочках. — То, что растёт во мне, нужно убить!

— Что ж, конечно, при преждевременных родах плод бы не выжил. Но теперь...

— Это не плод. Это — мужской орган.

Тикитль снисходительно улыбнулся.

— Может быть, какая-то невежественная повитуха из-за высокого положения плода сказала тебе, что родится мальчик? Но это всего лишь старое суеверие.

— Никакая повитуха мне ничего не говорила, — заявила На Цыпочках, всё больше и больше возбуждаясь. — Я не сказала «мальчик» — я сказала «мужской орган». То, что бывает только у мужчин... — И она смущённо умолкла, а потом пояснила сначала на своём родном языке поре, а потом на науатль: — Куру. Тепули.

Уалицтли воззрился на пациентку испытующим взглядом.

— Позволь мне поговорить с твоим чтимым другом, — сказал он ей и, отведя меня в сторонку, так, чтобы обе женщины не слышали, прошептал:

— Мой господин, может быть, Пакапетль тревожит, как поведёт себя ничего не подозревающий муж? Возможно, эта молодая женщина была неверна супругу?

— Нет-нет, — поспешил я защитить её. — Нет никакого мужа. Просто несколько месяцев тому назад Пакапетль изнасиловал испанский солдат. Я боюсь, что мысль о ребёнке, зачатом от врага, приводит несчастную в такой ужас, что у неё помутился рассудок.

В ответ целитель заметил:

— Если только женщины пуремпеча не устроены иначе, чем наши, — в чём я очень сомневаюсь, — у этой молодой женщины что-то неладно не только с душой, но и с телом. Если она носит ребёнка, то плод находится не столько в чреве, сколько в области желудка, а это невозможно.

— Можешь ты сделать что-нибудь, чтобы облегчить её положение?

На лице лекаря появилось неуверенное выражение, и он снова склонился над На Цыпочках.

— Возможно, ты права, дорогая, это не жизнеспособный плод. Случается, что у женщины развивается опухоль, которую можно спутать с беременностью.

— Я же говорила тебе, что он растёт! Я говорила тебе, что это не плод! Я сказала тебе, что это тепули!

— Дорогая моя, хорошо воспитанной молодой девушке не пристало произносить такие слова. Скажи, почему ты вообще так упорно твердишь об этом предмете?

— Потому что я знаю — он там! Потому что я проглотила его! Достань его! Избавь меня от него!

— Бедная девочка, ты потеряла разум.

Он начал рыться в своей суме.

Я же уставился на Пакапетль, разинув рот. Потому, что вспомнил кое-что из прошлого... и призадумался.

— На, выпей это, — сказал Уалицтли, протягивая На Цыпочках маленькую чашку.

— И лекарство избавит меня от этой гадости? — спросила она с надеждой, почти умоляюще.

— По крайней мере, ты успокоишься.

— Я не хочу успокаиваться! — Она выбила чашку из руки лекаря. — Я хочу освободиться от этого ужасного...

— На Цыпочках, — строго вмешался я, — немедленно сделай, что велит тебе тикитль. Помни, что в скором времени мы должны снова отправиться в путь. Ты не сможешь пойти со мной, пока не поправишься. А сейчас выпей этот отвар. Потом добрый целитель посоветуется с другими тикилтин и скажет, как помочь тебе. Ведь правда же, Уалицтли?

— Именно так, владыка, — подтвердил мою ложь целитель.

Вид у На Цыпочках по-прежнему был недовольный, однако она послушалась меня и осушила вновь наполненную и поданную ей Уалицтли чашку. После этого он разрешил женщине одеться и уйти, а когда она покинула комнату, сказал нам с Амейатль:

— Пакапетль не просто не в себе, она повредилась в уме. Я дал ей настойку гриба нанакатль. Это, по крайней мере, умерит её душевное смятение. Не знаю, что тут можно сделать, разве что разрезать несчастной чрево обсидиановым ланцетом, хотя после такого вмешательства выживают далеко не все. Я оставлю вам запас этой настойки: давайте её всякий раз, как заметите, что душевное состояние подопечной ухудшилось. Мой господин, моя госпожа, мне жаль, но все имеющиеся симптомы, увы, не предвещают ничего хорошего.

По левую руку от своего трона я велел поставить второй, чуть поменьше, предназначенный для Амейатцин. И теперь моя двоюродная сестра стала, когда возникала нужда в созыве Изрекающего Совета, участвовать во всех его заседаниях и помогать мне в решении многих вопросов, с которыми обращались к правителю чиновники. Кроме того, она освободила меня от большей части утомительных обязанностей по разбору жалоб и прошений, поступавших от простых людей. При этом Амейатль большую часть времени держала нашу дорогую Пакапетль при себе, прежде всего затем, чтобы та никак себе не навредила. И, отчасти, в надежде на то, что деловая обстановка тронного зала хоть на время отвлечёт На Цыпочках от её мрачной навязчивой идеи.

Втроём мы находились там и в тот памятный день, когда явившийся во дворец воин доложил:

— Мой господин, текуиуа Ночецтли приказал передать, что воины Йайака полностью восстановили свои силы.

— Тогда пусть Ночецтли предстанет передо мной вместе с тем воителем-Стрелой.

Когда они пришли, благородный воитель, которого звали Тапачини, смиренно совершил жест тлалкуалицтли, коснувшись пола тронного зала, и остался в этом согбенном положении, выслушивая мои слова:

— Я предложил тебе и твоим товарищам, таким же изменникам, как и ты, на выбор три способа принять смерть. Все вы выбрали один и тот же, и сегодня ты поведёшь своих людей на смерть. Как я и обещал, это будет смерть в бою, достойная и почётная в глазах богов. Это всё я уже говорил раньше. Но вот что ты услышишь впервые: вам оказывается честь развязать первую битву всеобщей, не имеющей себе равных войны, цель которой — полностью изгнать белых людей из Сего Мира.

— Мы едва ли могли рассчитывать на столь высокую честь, — отозвался Тапачини, так и не подняв склонённой головы, — а потому очень признательны тебе, владыка, и готовы выполнить любой приказ.

— Вам всем вернут оружие и доспехи. Потом вы направитесь на юг и нападёте на Компостелью, город испанцев. Вы сделаете всё от вас зависящее, чтобы стереть его с лица земли и перебить его белых обитателей. Разумеется, полностью эту задачу вам выполнить не удастся. Силы противника будут превосходить вас в соотношении десять к одному, и ваше оружие, разумеется, не сможет соперничать с оружием белых людей. Однако, как вы увидите, тамошние власти, по глупой самонадеянности и благодаря соглашению, заключённому с покойным Йайаком, считают, будто их город в полной безопасности. Компостелья не будет готова отразить ваше нападение, так что боги — и я — станут горько сожалеть, если каждый из вас не уложит самое меньшее пятерых врагов, прежде чем падёт сам.

— Мы сделаем это, мой господин.

— Я рассчитываю, что именно так и будет. Известие о такой небывалой резне наверняка в скором времени дойдёт до моих ушей. Но если ты или кто-то из твоих людей надеется, что, покинув Ацтлан, сумеет ускользнуть из-под моего надзора, то пусть выбросит это из головы.

Я повернулся к Ночецтли.

— Подбери эскорт из самых надёжных и крепких воинов. Их задачей будет сопровождать воителя-Стрелу Тапачини и его бойцов во время похода на юг — марш не должен затянуться дольше чем на пять дней, — пока они не приблизятся к Компостельи. Когда воитель Тапачини поведёт своих людей на штурм города — и ни в коем случае не раньше, — эскорт должен будет оставить его и вернуться сюда с докладом. По пути на юг командир эскорта должен следить за тем, чтобы никто из находящихся под его надзором воинов не отбился от колонны. Отсюда под началом воителя Тапачини выступит сто тридцать восемь человек. Именно столько бойцов и должно напасть на Компостелью. Это понятно, текуиуа Ночецтли?

— Да, владыка.

— А тебя, воитель Тапачини, эти условия устраивают? — спросил я с едким сарказмом.

— Мой господин, мне трудно винить тебя в том, что ты не считаешь нас заслуживающими твоего высокого доверия.

— Тогда ступай. Многое будет прощено вам, когда вы прольёте реки крови белых людей. И своей собственной.

* * *

В первый день похода сам Ночецтли сопровождал людей Тапачини и их эскорт, а потом, с наступлением ночи, вернулся в Ацтлан. Рано поутру он явился ко мне и доложил:

— Владыка, никто из осуждённых ни бежать, ни уклониться от выполнения задания не пытался. Никаких происшествий не случилось. Все сто тридцать восемь человек движутся на юг.

На сей раз я не только похвалил Ночецтли, но, учитывая то, что этот человек ревностно и чётко исполнял каждый мой приказ, повысил его в звании.

— С этого дня ты куачик, «старый орёл». Кроме того, я предоставляю тебе полномочия подбирать для службы под твоим личным командованием любых воинов, из любых подразделений. Если кто-то из других куачиков или этих надменных благородных воителей станет выражать недовольство, скажи, чтобы обращались ко мне.

От радости Ночецтли совершил жест целования земли столь рьяно, что чуть было не растянулся у моих ног, а когда поднялся и выпрямился, то покинул тронный зал ещё более почтительным способом — пятясь до самого выхода.

Однако едва новоиспечённый куачик ушёл, как на смену ему явился другой попросивший аудиенции воин, который привёл с собой напуганную женщину из простонародья. Они оба коснулись пола в жесте тлакуалицтли, и воин сказал:

— Прости мою настойчивость, владыка, но эта женщина явилась к нам в казармы и сообщила, что поутру, выйдя на улицу, наткнулась на бесчувственное тело.

— Зачем ты говоришь об этом мне, ийак? Наверняка это какой-нибудь пьянчуга, не рассчитавший своих сил.

— Ещё раз прошу прощения, мой господин, но это был воин, убитый ударом меча в спину. Мало того, у него забрали оружие и сняли всё боевое облачение, оставив покойного в одной набедренной повязке.

— В таком случае как ты вообще узнал, что он был воином? — отрезал я, слегка раздосадованный тем, как начался день.

Прежде чем ответить мне, ийак снова наклонился, чтобы коснуться пола, и я, повернувшись, увидел, что в зал вошла Амейатль.

— Да потому, мой господин, — продолжил он, — что я охранял храм богини Койолшауки и видел этого воина среди находившихся там в заточении. Он был одним из отвратительных приспешников покойного Йайака.

— Но... но... — забормотал я в полнейшей растерянности. — Но ведь все они должны были покинуть город ещё прошлым вечером. И они ушли. Все сто тридцать восемь человек.

— Тенамаксцин, когда ты в последний раз видел На Цыпочках? — встряла в наш разговор Амейатль. Голос её дрожал.

— Что? — Я растерялся ещё больше.

— До сих пор она каждое утро являлась ко мне в спальню, но сегодня Пакапетль не пришла. И вообще, она не попадалась мне на глаза после того, как вчера мы покинули этот зал.

В тот же миг нам с Амейатль всё стало ясно. Однако, несмотря ни на что, мы все до единого, включая слуг и даже Г’нду Ке, обшарили дворец вдоль и поперёк, тщательно обследовав каждый его уголок и всю прилежащую территорию. Пакапетль не нашли, но зато было сделано открытие, подтвердившее нашу догадку. Одна из трёх припрятанных аркебуз исчезла. На Цыпочках сбежала от нас, она намеренно ушла, чтобы убивать мужчин, погубить то, что пребывало в её чреве, и чтобы погибнуть самой.

20

По моим расчётам, чтобы добраться до Компостельи, отряду благородного воителя Тапачини и его сопровождению могло потребоваться дней пять, вернуться же эскорт мог ещё быстрее, ну а окажись в его составе хороший бегун, он прибыл бы с донесением и того раньше. В общем, дабы узнать о результатах затеи, следовало подождать несколько дней, и мне пришло в голову, что вместо того, чтобы исходить нетерпением и беспокойством, можно провести это время с большей пользой. Я предоставил всю нудную рутинную деятельность по повседневному управлению Ацтланом Амейатль и Изрекающему Совету, — ко мне теперь обращались только по самым важным вопросам, — и занялся совсем другими делами.

Рабы, в соответствии с полученными указаниями, превосходно кормили моих четырёх лошадей и ухаживали за ними так, что животные замечательно выглядели, лоснились и явно горели желанием поразмяться. Поэтому я стал искать желающих поучиться ездить верхом и, прежде всех прочих, предложил это Г’нде Ке. Предполагалось, что в скором времени мы с ней отправимся в путешествие вербовать для моей армии новых бойцов. Так что умение скакать на лошади очень пригодилось бы этой женщине, однако она наотрез отказалась учиться, заявив своим неподражаемо пренебрежительным тоном следующее:

— Г’нда Ке уже знает всё, что стоит знать. Какой смысл учиться чему-то новому? Кроме того, Г’нда Ке не однажды, а много раз пересекала весь Сей Мир, причём всегда пешком, как, единственно, и подобает выносливой йаки. Ты, Тенамакстли, если тебе угодно, можешь ездить верхом, как изнеженный белый человек. Г’нда Ке заверяет, что она от тебя не отстанет.

— Ты стопчешь уйму своих драгоценных сандалий, — сухо заметил я, но настаивать не стал.

Потом такая возможность, из уважения к их сану, была предложена благородным воителям, но когда отказались и они, хотя и не в столь резкой форме, как Г’нда Ке, меня это не слишком удивило. Их ответ сводился к тому, что Орлам и Ягуарам стыдно ставить быстроту передвижения и манёвра в зависимость от какого-то там животного.

Потом я обратился к куачикам, и двое из них всё-таки согласились попробовать. Как и следовало ожидать, новоиспечённого куачика Ночецтли не стоило и уговаривать, он сам вызвался с готовностью. Вторым храбрецом оказался средних лет мешикатль по имени Комитль, один из тех воинов, которых в своё время прислали из Теночтитлана наладить у нас военное обучение. Его интересовали все новшества в военном деле, и он уже в числе первых научился у меня владеть аркебузой. А вот когда вызвался третий доброволец, я был просто изумлён, ибо это оказался не кто иной, как состоящий при армии целитель, тот самый тикитль Уалицтли, о котором я недавно рассказывал.

— Если ты, мой господин, намерен обучать людей лишь для того, чтобы они могли научиться скакать на лошади в бой, я с пониманием отнесусь к твоему отказу. Но, как ты, конечно же, видишь, я уже далеко не молод и грузноват для того, чтобы поспевать в походе за солдатами, да ещё и тащить при этом свой тяжёлый мешок.

— Я не отказываю тебе, Уалицтли. Ты прав: тикитль, чтобы каждый раненый мог вовремя получить его помощь, должен иметь возможность быстро перемещаться по полю боя. К тому же я видел немало испанцев и старше, и толще тебя, которые, однако, превосходно ездили верхом. А раз так, то этому можешь научиться и ты.

Итак, дабы скоротать томительное ожидание, я научил этих троих всему тому, что знал сам, — искренне жалея, что здесь нет гораздо более сноровистой в обращении с лошадью На Цыпочках. Уж она-то была способна куда лучше меня преподать это искусство. Мы упражнялись попеременно: то на мощёной центральной площади, то на травянистых лужайках, но куда бы ни направились, повсюду собирались толпы горожан, глазевших на нас с почтительного расстояния, в испуге и восхищении. Я позволил тикитлю Уалицтли взять себе второе седло, тогда как Комитль и Ночецтли мужественно, не жалуясь, переносили тряску на спинах неосёдланных животных.

— Вы привыкнете, — заверял я обоих, — а когда мы в конце концов раздобудем у белых людей других лошадей и сбрую, езда в седле покажется вам лёгким, приятным занятием.

Когда трое моих учеников стали по крайней мере столь же относительно сносными наездниками, как и я сам, со времени ухода Тапачини и его людей прошло уже семь дней — срок вполне достаточный для того, чтобы прислать в Ацтлан гонца с донесением, но никто не прибыл. Никто не появился также и на восьмой, и на девятый день, хотя теперь было уже пора вернуться всему эскорту.

— Что-то пошло не так, что-то стряслось, — пробурчал я на десятый день, уныло меряя шагами тронный зал. Покамест я делился своими опасениями только с Амейатль и Г’ндой Ке. — Но как узнать, что именно?

— Может быть, осуждённые решили избежать своей участи, — предположила моя двоюродная сестра. — Но если бы они стали разбегаться по одному и по двое, тебе бы уже доложили. Так что это похоже на всеобщий мятеж. Осуждённые, воспользовавшись тем, что их много, напали на эскорт, перебили верных тебе людей, а потом, порознь или вместе, ушли в такие места, где нам их уже не настичь.

— По правде говоря, мне это тоже приходило в голову, — проворчал я. — Но ведь они клялись, целовали землю. И когда-то они были людьми чести.

— Таким когда-то был и Йайак, — с горечью промолвила Амейатль. — Пока наш отец был жив, брат тоже казался человеком верным, мужественным и достойным доверия.

— И всё же, — возразил я, — мне трудно поверить в то, что ни один из этих людей не сдержал своей клятвы — по крайней мере, не явился сюда и не сообщил об измене остальных. И, не забудь, среди них в мужском обличье находилась Пакапетль, а уж она-то ни за что бы не дезертировала.

— Может быть, именно она их всех и убила, — заметила Г’нда Ке с нескрываемо злорадной усмешкой.

Я вообще не удостоил этот грубый выпад ответа, Амейатль же заметила:

— Если люди Йайака перебили весь свой эскорт, они вряд ли остановились бы перед убийством На Цыпочках или вообще кого-либо, кто выступил бы против их общего решения.

— Но они были воинами, — не сдавался я. — И останутся воинами, пока земля не разверзнется и не поглотит их. Им неведом никакой другой образ жизни, они не владеют каким-либо ремеслом или искусством. Чем же они займутся? Станут разбойничать? Но это немыслимо для воина, сколь бы бесчестно он ни вёл себя раньше. Нет, по-моему, существует только одна возможность.

Я повернулся к женщине йаки и сказал:

— В незапамятные времена некая Г’нда Ке сумела сделать многих хороших людей дурными, так что и ты, должно быть, весьма искушена в деле предательства. Как ты думаешь, могли эти люди изменить во второй раз и возобновить свой союз с испанцами?

Она равнодушно пожала плечами.

— С какой целью? Будучи приспешниками Йайака, они рассчитывали на различные милости и выгоды, но теперь, когда он мёртв, без него эти люди ничего собой не представляют. Испанцы могут принять их в свои ряды, но станут относиться к ним с полнейшим презрением — справедливо рассудив, что изменившие собственному народу легко способны изменить и им.

Я вынужден был признать, что в её словах есть резон.

— Эти дезертиры оказались бы самыми низкими из низких. Даже благородного воителя-Стрелу в испанской армии приравняли бы к новобранцу. Безусловно, и он, и все остальные прекрасно это понимали. Так с какой же стати им так поступать? Ни один воин, как бы отчаянно он ни стремился избежать твоего гнева, не согласился бы избрать несравненно худшую участь.

— Что бы ни произошло, — вставила Амейатль, — это произошло между Ацтланом и Компостельей. Почему бы не послать ещё одного куимичи, чтобы разведать обстановку?

— Нельзя! — отрезала Г’нда Ке. — Даже если этот отряд так и не добрался до Компостельи, вести о нём неизбежно дошли до города. К этому времени какой-нибудь сельский дровосек или собиратель трав уже непременно проговорился, что видел в окрестностях вооружённый и явно недружественный отряд ацтеков. Возможно, тамошний губернатор Коронадо уже ведёт сюда своих солдат, чтобы разорить Ацтлан и тем самым задавить задуманное тобой восстание в зародыше. Теперь, Тенамакстли, ты уже не можешь позволить себе просто изводить испанцев беспорядочными нападениями вроде провалившегося похода осуждённых или вылазок женщин Мичоакана. Готов ты или нет, нравится тебе это или нет, но война началась. Тебе придётся воевать. У тебя нет другого выхода, кроме как поднять войска и повести их на войну.

— Не хочется в этом признаваться, — отозвался я, — но ты, колдунья, опять права. У меня нет возможности отказать тебе в удовольствии лицезреть, как льётся кровь и повсюду ширится уничтожение. А ведь именно это зрелище тебе по сердцу больше прочих. Увы, чему быть, того не миновать. Раз уж ты самая воинственная и кровожадная особа в этом городе, то ступай и передай всем благородным воителям и куачикам, что завтра на рассвете армия Ацтлана должна собраться на центральной площади в полном боевом снаряжении и с запасом провизии. Мы выступаем в поход.

Г’нда Ке улыбнулась своей мерзкой улыбкой и поспешно вышла из зала.

Амейатль я сказал:

— Я не собираюсь дожидаться согласия Изрекающего Совета. Ты, сестрица, можешь созвать старейшин на досуге и сообщить им, что в настоящее время ацтеки и испанцы находятся в состоянии войны. Вряд ли членам Совета придёт в голову возражать против того, что уже свершилось.

Амейатль кивнула, но без особой радости.

— Здесь останется отборный отряд, который составит твою дворцовую стражу, — продолжил я. — Нападение испанцев эти воины, конечно, отразить не смогут, но вполне сумеют в случае чего препроводить тебя в безопасное место. Тем временем ты будешь править от моего имени, обладая всей полнотой власти юй-текутли. Совету известно, что мои полномочия переходят к тебе — вплоть до моего возвращения.

— Когда ты ушёл в прошлый раз, твоё отсутствие растянулось на годы, — задумчиво промолвила она.

— Аййо, Амейатль! — воскликнул я как можно более бодрым тоном, желая приободрить и её. — Не знаю, возможно, на сей раз мне доведётся вернуться не скоро, но я надеюсь, что по возвращении смогу с полным правом назвать наш Ацтлан новым Теночтитланом, столицей возрождённого и обновлённого Сего Мира. И мы, двоюродные брат и сестра, будем править им не с дозволения чужеземцев, а свободно и полновластно.

— Двоюродные... — пробормотала она. — Было время, ок йе нечка, когда мы с тобой, Тенамакстли, были как родные.

— И даже ближе, чем родные брат и сестра, если мне позволено об этом напомнить.

— Нет нужды напоминать о том, чего я никогда не забывала. Ты был очень дорог мне тогда, когда был всего лишь мальчиком. Теперь ты стал мужчиной, и весьма мужественным мужчиной. Каким ты будешь, когда вернёшься снова?

— Не стариком, полагаю. И хочу надеяться, что ещё способным... в общем... достойным твоей привязанности.

— Ты был дорог мне раньше, дорог и сейчас. Когда юноша Тенамакстли уходил из Ацтлана, я на прощание лишь помахала ему рукой. Мужчина Тенамакстли заслуживает иного прощания, гораздо более сердечного и памятного.

Она протянула ко мне руки.

— Приди... мой возлюбленный.

* * *

Как и в юности, Амейатль полностью оправдала своё имя — Фонтан Сока. Мы любили друг друга всю ночь напролёт и заснули лишь под утро, когда наши соки полностью иссякли. Меня, чего доброго, угораздило бы проспать мною же назначенный сбор армии, но бесцеремонная Г’нда Ке, и не думая считаться с приличиями, ввалилась без спросу в спальню и разбудила меня, грубо встряхнув.

Скривившись при виде наших с Амейатль переплетённых тел, она во весь голос рявкнула:

— Ну и дела! Нет, вы только посмотрите на целеустремлённого, бдительного и воинственного вождя своего народа, погрязшего в лени и распутстве! Ты случайно не забыл, что идёт война? Эй, Тенамакстли! В состоянии ли ты возглавить войско? Или хотя бы встать? Время пришло.

— Убирайся прочь, — буркнул я. — Иди ехидничай в другом месте. Я пропарюсь, выкупаюсь, оденусь и выйду к войскам, когда буду готов. Ступай отсюда.

Однако прежде чем уйти, женщина йаки не удержалась от грубого выпада в отношении Амейатль:

— Моя сладострастная госпожа, если твоя похоть лишила Тенамакстли всей его мужской силы, мы можем проиграть эту войну по твоей вине.

Амейатль — обладавшая, не в пример Г’нде Ке, тактом и остроумием — лишь улыбнулась сонной, счастливой, довольной улыбкой и сказала:

— Я, исходя из собственного опыта, готова поручиться, что мужская сила Тенамакстли выдержит любое испытание.

Йаки заскрежетала зубами и сердито выбежала из комнаты. Я умылся, надел стёганый панцирь и головной убор из перьев птицы кецаль, являвшийся отличительным знаком военачальника, а потом наклонился и подарил всё ещё остававшейся в постели и всё ещё улыбавшейся Амейатль прощальный поцелуй.

— На сей раз я не буду махать тебе на прощание, — нежно промолвила она. — Знаю, ты вернёшься, и вернёшься с победой. Только, пожалуйста, ради меня, возвращайся скорее.

* * *

Собравшейся армии я объявил:

— Товарищи по оружию, существует опасение, что презренные воины Йайака предали нас снова. Они либо не справились с задачей, либо не выполнили приказ и не пожелали пожертвовать собой при нападении на испанскую крепость. Поэтому мы предпримем её штурм сами, всеми своими силами. Однако на сей раз Компостелья, скорее всего, будет ожидать нападения, а потому вам, благородные воители и куачики, придётся в точности, до мелочей, исполнять все мои указания. Первые три дня мы будем маршировать на юг обычной походной колонной, чтобы продвигаться с наибольшей возможной скоростью. На четвёртый день вы получите другие приказы. А теперь... в путь!

Я, конечно, поехал верхом во главе колонны, трое остальных верховых держались за моей спиной, а позади нас, в колонне по четыре, быстрым шагом двигалось войско. Г’нда Ке тащилась в хвосте процессии, без оружия и доспехов, ибо ей предстояло не сражаться, а просто сопровождать нас в походе, чтобы после сражения способствовать привлечению в наши ряды воинов из других племён.

В наших лесах обитает небольшое животное, которое мы именуем уитцлаимачи, колючим кабанчиком, а испанцы — puerco espin, дикобразом. Вместо меха его шкуру покрывают острые иглы. Никто не знает, зачем Мишкоатль, бог охоты, создал такого зверя, ибо люди находят его мясо невкусным, а хищники предусмотрительно держатся подальше от острых колючек. Я упоминаю его только потому, что наша марширующая армия, должно быть, напоминала этого колючего кабанчика, но не маленького, а огромного и длинного. Каждый воин нёс на одном плече длинное копьё, а на другом — более короткий дротик и копьеметалку атлатль, так что вся колонна выглядела ощетинившейся, словно этот зверёк, но гораздо более пышной и яркой, ибо солнечные лучи отсвечивали от обсидиановых наконечников, над головами воинов реяли разноцветные флаги, знамёна и значки, я уж не говорю о своём собственном роскошном головном уборе. Со стороны мы, должно быть, представляли собой впечатляющее зрелище, но нас, увы, было гораздо меньше, чем бы мне хотелось.

По правде говоря, после столь бурной ночи с Амейатль меня клонило в сон, и я, чтобы развеять сонливость разговором, подозвал к себе целителя Уалицтли. Он подъехал ко мне, и мы принялись беседовать на разные темы. Разговор зашёл и о том, каким образом был убит мой двоюродный брат Йайак.

— Значит, аркебуза убивает, выбрасывая стремительно летящий металлический шарик, — промолвил он, размышляя вслух. — А какую рану этот шарик наносит, Тенамаксцин? Это удар? Проникающий?

— Ещё какой проникающий, заверяю тебя. Этот шарик вонзается, подобно стреле, но с большей силой и глубже.

— Я знал людей, которые жили и даже продолжали сражаться с вонзившейся в них стрелой, — заметил тикитль. — Или даже с несколькими стрелами, если ни одна из них не задела жизненно важный орган. Кроме того, стрела сама затыкает ею же нанесённую рану и в значительной степени останавливает кровотечение.

— Свинцовый шарик не останавливает, — сказала. — К тому же, если раненному стрелой быстро оказать помощь, тикитль может извлечь стрелу, чтобы обработать рану. А извлечь шарик практически невозможно.

— И всё же, — продолжал Уалицтли, — если шарик не нанёс непоправимого ущерба какому-то внутреннему органу, единственная опасность, угрожающая раненому, это смерть от потери крови.

— Мне самому довелось видеть, как нечто подобное произошло с Йайаком, — угрюмо проворчал я. — Когда ему прострелили живот, я перевернул его лицом вниз, а в таком положении кровь быстро вытекла из него, вместе с жизнью.

Тикитль хмыкнул. Некоторое время он ехал молча, а потом сказал:

— Жаль, что ты не позвал меня, когда привёз тело в Ацтлан, и не дал мне возможности тщательно осмотреть эту рану. Рискну предположить, что в скором времени мне придётся оказывать помощь многим, получившим схожие повреждения.

Первые три дня, согласно моему приказу, армия маршировала плотной колонной, ибо я хотел, чтобы она пребывала в боеготовности на случай столкновения с испанцами, которых уже, возможно, выслали на север из Компостельи. Однако ни воинские отряды, ни отдельные разведчики нам так и не повстречались. На этом отрезке пути мы не таились и, останавливаясь на ночлег, разводили огромные костры, на которых готовили пищу. А поскольку наши воины по пути следования не упускали возможности поохотиться, трапезы эти были сытными, питательными и хорошо подкрепляющими силы.

Однако, по моим прикидкам, к утру четвёртого дня нам предстояло оказаться в пределах видимости караулов, которые Коронадо, возможно, выставил на подступах к своему городу. На рассвете я собрал благородных воителей и куачиков и заявил:

— По моим предположениям, к ночи мы окажемся уже в окрестностях Компостельи. Однако я не собираюсь атаковать город с этого направления, ведь именно отсюда испанцы, скорее всего, и ожидают нападения. Нет у меня и намерения предпринимать штурм немедленно, прямо с марша. Мы разделимся на два отряда, обойдём город с обеих сторон и соединимся снова к югу от него. Сейчас мы расходимся: половина сил двинется к западу от этой дороги, половина к востоку. Но это ещё не всё — обеим этим группам надлежит рассредоточиться. Люди пойдут дальше на юг не колонной, а по одному-по два. Все штандарты надлежит свернуть, копья нести параллельно земле и по ходу движения, а также использовать кактусы, кусты и деревья в качестве прикрытия, дабы быть как можно незаметнее.

Я снял свой пышный головной убор, бережно сложил его и спрятал позади седла.

— Но, мой господин, — обратился ко мне один из благородных воителей, — флаги служат для подачи сигналов. Каким образом пешие подразделения смогут поддерживать связь друг с другом без штандартов и знамён?

— Мы, трое верховых, поедем вперёд по этой тропе, — ответил я. — Нас будет видно издалека, и люди смогут следовать за нами. Причём передай всем мой строжайший приказ держаться позади нас не менее чем в ста шагах. Поддерживать связь между подразделениями в настоящее время нет необходимости — чем дальше они находятся одно от другого, тем лучше. Если наткнётесь на испанского разведчика, его, разумеется, нужно будет убить, но тихо, не поднимая шума. Наша задача — подобраться к самой Компостельи, не будучи обнаруженными. Ну а если кто-то из наших нарвётся на вражеский патруль или пост, с которым ему без подмоги не справиться, пусть зазвучит боевой клич и будут подняты флаги. Это станет сигналом сбора для войск — но лишь для тех, кто находится по одну сторону дороги. По ту, где произошло столкновение. Остальные, находящиеся по другую сторону, продолжат путь крадучись, в полном молчании.

— Но, если мы будем так рассредоточены, — подал голос другой благородный воитель, — разве не может получиться, что испанцы, дожидающиеся нас в укрытии, легко переловят всех и перебьют поодиночке?

— Нет, — твёрдо заверил я, — подобного не будет. Ни один белый человек не в состоянии двигаться так же бесшумно и незаметно, как мы, рождённые в этих землях. И никакой испанский солдат, обременённый металлом и кожей, не сможет терпеливо сидеть и ждать, не производя неумышленно никаких случайных звуков.

— Юй-текутли прав, — подтвердила Г’нда Ке, которая локтями проложила себе путь вперёд и, как обычно, не смогла удержаться от совершенно ненужного замечания. — Г’нда Ке знакома с испанскими солдатами. Даже спотыкающийся, шаркающий калека может приблизиться к ним незамеченно, а они ничего не заподозрят.

— Так вот, — продолжил я, — если предположить, что нам не помешает никакая рукопашная схватка, не выдаст какой-то шум и не задержит появление более многочисленного противника, обе половины войска продолжат двигаться на юг, следуя за мной. Когда я решу, что время пришло, то поверну свою лошадь на запад, вслед за солнцем, ибо хочу, чтобы милость Тонатиу изливалась на меня как можно дольше. Воины по западную сторону дороги будут продолжать следовать за мной — и могут положиться на то, что я благополучно проведу их вокруг города.

— Г’нда Ке будет находиться прямо позади них, — с удовлетворением заявила йаки.

Я бросил на неё раздражённый взгляд.

— В то же самое время куачик Комитль повернёт свою лошадь на восток, и люди по ту сторону тропы последуют за ним. Где-то поздно ночью обе половины наших сил окажутся к югу от города. Я направлю гонцов, чтобы восстановить связь и вновь соединить армию. Вам понятно?

Все командиры совершили жест тлалкуалицтли и направились передавать приказы своим людям. За очень короткое время воины чуть ли не волшебным образом — как утренняя роса — растворились в кустах и деревьях, так, что дорога позади нас опустела. Только Уалицтли, Ночецтли, мешикатль Комитль и я остались на ней, верхом на лошадях, хорошо видные со всех сторон.

— Ночецтли, — сказал я, — у меня для тебя есть задание. Поезжай дальше вперёд, по-прежнему шагом. Мы, трое, последуем за тобой, только когда ты скроешься из виду. Продолжай ехать, пока не заметишь какой-либо признак врага. Даже если испанцы перекрыли подступы к городу баррикадами и выставили часовых, вряд ли их слишком уж переполошит появление одного человека. Тем более едущего верхом, как испанец. Их растерянность даст тебе возможность убраться подобру-поздорову. Короче говоря, как увидишь врага — крупный отряд или караульный пост, — разворачивайся и спеши обратно ко мне с докладом.

— А если я ничего не увижу, мой господин?

— Если твоё отсутствие затянется и я решу, что пришло время поделить наших людей, то подам сигнал, заухав совой. Если ты услышишь его — к тому времени не оглохнешь и не попадёшь в плен, — скачи обратно к нам. Понятно?

— Да, мой господин. Я поехал.

Когда он ускакал, мы трое перевели своих лошадей на шаг, подстроившись под неспешное движение пересекавшего небосвод солнца, и, порой переговариваясь, порой молча, продолжили путь. А уже ближе к вечеру впереди появился Ночецтли. Похоже, он не слишком спешил — ехал лёгкой рысью, хотя не думаю, что она была такой уж лёгкой для его ягодиц.

— Что это значит? — строго спросил я, как только он оказался в пределах слышимости. — Неужели вообще не о чем доложить?

— Аййа! Да, владыка, кроме одного, весьма любопытного обстоятельства. Я доехал до самой окраины города — квартала рабов, и никто меня даже не окликнул. Мне удалось оказаться под стенами Компостельи и убедиться, что там всё по-прежнему. Солдат полно, но гром-трубы, как и раньше, направлены внутрь, на город. Солдаты лишь мимоходом помахали мне в знак приветствия, а я, тоже знаками, дал им понять, что нашёл эту неосёдланную лошадь, бродившую в окрестностях, и теперь пытаюсь отыскать её хозяина. А потом повернулся и уехал. Не особо торопясь, потому что никакие совы не ухали.

Куачик Комитль помрачнел и спросил меня:

— Что скажешь на это, Тенамаксцин? Можно ли верить рассказу этого человека? Не забудь, в прежние времена он был в союзе с нашим нынешними врагами.

— Я целую землю в знак того, что сказал чистую правду! — воскликнул Ночецтли и, насколько это можно было проделать верхом, совершил жест тлалкуалицтли.

— Я верю тебе, — сказал я ему, после чего обратился к Комитлю: — Ночецтли уже не один раз доказал мне свою преданность. Однако ситуация и в самом деле представляется мне весьма необычной. Возможно ли, чтобы воитель-Стрела Тапачини и его люди так и не добрались до Компостельи и испанцы не насторожились? Значит, вполне возможно, белые приготовили нам какую-то хитрую ловушку. Если так, мы пока в неё не угодили. А значит, будем действовать, как запланировано. Мы с Уалицтли сейчас свернём на запад. Ты и Ночецтли отправитесь на восток. Пешие воины будут порознь следовать за нами. Мы сделаем широкий круг вокруг города и уже в темноте вновь сойдёмся к югу от него.

На этом месте по обе стороны от дороги рос довольно густой лес, и когда мы с тикитлем въехали в него, то оказались в постепенно сгущавшихся сумерках. Я надеялся, что воины, идущие в ста шагах позади, всё ещё видят нас, и беспокоился, как бы с приходом настоящей темноты не оказаться слишком далеко впереди. Но уже в следующее мгновение мне стало не до таких мелочей: где-то позади нас раздался знакомый грохот.

— Это аркебуза! — ахнул я, и мы с Уалицтли резко остановили лошадей.

И тут же немедленно зазвучали новые выстрелы: и одиночные, и парные, и даже залпы. Все они грянули где-то у нас в тылу. Но не слишком далеко — вечерний ветерок донёс до меня едкий запах порохового дыма.

— Но как мы могли не заметить?.. — начал было я, но тут, кое-что вспомнив, сообразил, что происходит. А вспомнился мне испанский солдат, который добывал птиц на озере Тескоко, стреляя разом из целой батареи аркебуз с помощью одного лишь шнура.

Правда, в данном случае испанцы даже ни за что не дёргали: шнуры, прикреплённые к «котятам» аркебуз, были просто натянуты в зарослях, параллельно земле. Лошади, моя и Уалицтли, никаких верёвок не задели, а вот воины позади нас запнулись о них и, таким образом, сами выпустили на волю смертоносные свинцовые шарики.

— Не двигайся! — сказал я тикитлю.

— Там раненые, которым нужно оказать помощь! — возразил он и натянул поводья, торопливо разворачивая свою лошадь.

Что ж, как выяснилось впоследствии, я много чего не учёл, не одну только изобретательность защитников Компостельи. Но в одном я оказался прав: мои соотечественники действительно могут двигаться бесшумно, как тени, и невидимо, как ветер.

Так вот, уже в следующий момент страшный удар по рёбрам выбил меня из седла. Грохнувшись на землю, я успел мельком увидеть человека в доспехах ацтека, орудующего макуауитль. Потом он обрушил на меня второй удар — не обсидиановым лезвием, а деревянной плоскостью меча — на сей раз по голове. Мир вокруг меня померк.

Очнувшись, я обнаружил себя сидящим на земле, прислонившись спиной к дереву. Голова гудела и нестерпимо болела, зрение затуманилось. Я поморгал, чтобы в глазах прояснилось, и когда увидел человека, стоявшего передо мной, опершись о макуауитль, и терпеливо дожидавшегося, когда ко мне вернётся сознание, то невольно застонал:

— Клянусь всеми богами! Я умер и попал в Миктлан!

— Пока нет, братец, — сказал Йайак. — Но будь уверен, что попадёшь.

21

Попытавшись пошевелиться, я выяснил, что крепко привязан к дереву верёвкой, а рядом со мной точно так же привязан Уалицтли. Правда, в отличие от меня, его, видимо, не вышибли из седла ударом по голове, поскольку целитель пребывал в полном сознании и ругался себе под нос. Ещё не вполне оправившись и с трудом выговаривая слова, я обратился к нему:

— Тикитль, скажи мне. Возможно ли, чтобы этот человек, когда-то убитый, снова вернулся к жизни?

— Похоже на то, — угрюмо ответил врач. — Такая возможность уже приходила мне в голову, когда ты рассказал, что держал Йайака лицом вниз. Тебе казалось, что из него вытекала вся кровь, тогда как на самом деле она запеклась, как бы запечатав рану. Если ни один жизненно важный орган не был задет и если друзья достаточно быстро унесли бесчувственное, но лишь казавшееся трупом тело в безопасное место, любой толковый тикитль сумел бы его исцелить. Поверь мне, Тенамаксцин, это сделал не я. Но, ййа, аййа, оуйа, тебе следовало держать его лицом вверх.

Йайак, которого наш разговор весьма позабавил, сказал:

— Что меня беспокоило, братец, так это как бы в тебя не угодил свинцовый шарик из аркебузы, которые столь искусно расставили у тебя на пути мои добрые испанские союзники. Когда один из моих новобранцев пришёл ко мне и доложил, что захватил тебя живым, я был настолько рад, что тут же посвятил его в благородные воители.

Поскольку мой помрачённый рассудок уже начал несколько проясняться, я прорычал:

— У тебя нет полномочий посвящать кого бы то ни было в благородные воители.

— Неужели? А почему, ведь ты, братец, даже любезно доставил мне сюда головной убор из перьев птицы кецаль. Я снова юй-текутли Ацтлана.

— Зачем же тогда я нужен тебе живым? Ведь я способен оспорить эти твои необоснованные притязания!

— Я просто хочу оказать услугу своему союзнику, губернатору Коронадо. Именно ему ты и нужен живым. Во всяком случае, на короткое время, чтобы задать тебе некоторые вопросы. После этого... в общем... он обещал отдать тебя мне. Остальное можешь домыслить сам.

Не испытывая жгучего желания распространяться на эту тему, я спросил:

— Сколько моих людей погибло?

— Понятия не имею, Тенамакстли. Оставшиеся в живых разбежались кто куда и уже не представляют собой войска. Сейчас, надо думать, эти бедняги блуждают поодиночке в темноте, испуганные, растерянные и безутешные, как Рыдающая Женщина Чокафуатль и прочие стенающие ночные духи. Наступит утро, и испанским солдатам не составит особого труда переловить их, одного за другим. Коронадо будет рад заполучить таких крепких рабов для работы на своих серебряных рудниках. И, аййо, вот и отряд, который проводит тебя во дворец губернатора.

Солдаты отвязали меня от дерева, но зато крепко связали мне руки, вывели из леса и по дороге повели в Компостелью. Йайак вместе с пленным Уалицтли остались позади, и куда они пошли, я не видел. На ночь меня, не накормив, не напоив, но зато тщательно охраняя, бросили в дворцовую темницу, а на следующее утро повели к губернатору. Франциско Васкес де Коронадо оказался, как я уже слышал, человеком приблизительно моего возраста и — для белого — довольно приятной наружности, с аккуратной бородкой. Он даже выглядел чистоплотным. Стражи развязали меня и оставили в комнате, где находился ещё один солдат. Как выяснилось, он знал науатль и должен был послужить переводчиком.

Коронадо пространно обратился ко мне с вопросами — конечно, я понял каждое слово, — и солдат повторил их мне на моём родном языке:

— Его превосходительство говорит, что ты и другой воин, когда тебя захватили в плен, а его убили, были вооружены гром-палками. Одна из них, судя по всему, принадлежала испанской королевской армии, а вот другая представляла собой сделанную вручную копию. Его превосходительству угодно знать, кто смастерил эту копию, сколько их уже изготовлено и сколько делается. Скажи также, откуда вы берёте для них порох.

— Нино ишнентла йанкуик ин флауи покуауиме. Айкуик, — прозвучал мой ответ.

— Ваше превосходительство, индеец утверждает, что он ничего не знает об аркебузах. И никогда не знал.

Коронадо извлёк из ножен на поясе меч и спокойно сказал:

— Объясни ему, что ты снова задашь ему те же самые вопросы. Всякий раз, когда он будет ссылаться на неведение, он будет терять по одному пальцу. Поинтересуйся, скольких пальцев он готов лишиться, прежде чем даст удовлетворительный ответ.

Переводчик повторил это на науатль и снова задал те же вопросы.

Стараясь не показывать испуга, а главное, потянуть время, я сбивчиво забормотал:

— Однажды... я тогда путешествовал по Уаксйакаку... я случайно наткнулся на сторожевой пост. Часовой крепко спал. Я украл его гром-палку. С тех пор ношу её с собой.

Переводчик усмехнулся.

— И этот спящий солдат научил тебя ею пользоваться?

Теперь я постарался прикинуться дурачком.

— Нет, не научил. Он не мог. Потому что он спал, понимаешь? Я знаю, что нужно нажать на маленькую штуковину, которая называется «котёнком». Но мне никогда не доводилось этого делать. Меня взяли в плен, прежде чем...

— Может ли быть, что тот спящий солдат показал тебе всё внутреннее устройство оружия да вдобавок так подробно растолковал, как оно работает, что даже вы, примитивные дикари, сумели изготовить копию?

— Об этом мне ничего не известно, — упорствовал я. — Расспроси об этой копии воина, у которого её нашли.

— Сказано же тебе, — рявкнул переводчик, — этот человек убит. Случайной пулей, выпущенной с помощь растяжки. Но, должно быть, он думал, что перед ним настоящие солдаты, и, уже падая, выстрелил в ответ. Между прочим, он прекрасно знал, как пользоваться гром-палкой.

Пока испанский солдат переводил наш диалог губернатору, я думал: «Хорошим человеком оказался Комитль: истинный мешикатль, настоящий “старый орёл”. Теперь он уже наверняка наслаждается блаженством Тонатиукана».

Однако мне тут же пришлось задуматься и о собственной судьбе, ибо Коронадо, смерив меня сердитым взглядом, заявил:

— Если его товарищ так ловко умел обращаться с аркебузой, он и сам тоже наверняка умеет. Скажи этому проклятому краснокожему следующее. Если он немедленно не признается во всём, что...

Но закончить фразу губернатор не успел, поскольку в зале появились ещё три человека, один из которых не без изумления сказал:

— Ваше превосходительство, зачем вы утруждаете себя использованием переводчика? Этот индеец владеет кастильским наречием не хуже меня.

— Что? — воскликнул Коронадо, сбитый с толку. — Откуда ты это знаешь? Откуда ты вообще можешь его знать?

Брат Маркос де Ницца, вкрадчиво улыбаясь, промолвил:

— Мы, белые люди, любим говорить, будто не можем отличить одного проклятого краснокожего от другого. Но этот — я приметил его, когда увидел в первый раз, — чрезвычайно высок для своей расы. К тому же в то время он был в испанском платье и верхом на армейской лошади, так что у меня имелась дополнительная причина его запомнить. Встреча произошла, когда я сопровождал дона Кабеза де Вака в Мехико. Лейтенант, возглавлявший эскорт, позволил тогда этому человеку провести ночь в нашем лагере, потому что...

Но Коронадо перебил монаха:

— Всё это чрезвычайно подозрительно, но прибереги свои объяснения на потом, брат Маркос. Сейчас мне требуется более неотложная информация. И полагаю, что к тому времени, когда я выбью её из этого пленника, он уже не будет выделяться среди остальных индейцев высоким ростом.

Переводчик потребовался снова, потому что теперь заговорил другой человек, вошедший в комнату вместе со Лживым Монахом, — мой презренный двоюродный брат Йайак. Испанских слов он знал мало, но, видимо, уловив тон сказанного Коронадо, заговорил на науатль. Толмач перевёл:

— Поскольку ваше превосходительство держит в руках обнажённый меч, я заключаю, что он собирается отсечь этому человеку голову. Могу сказать, что обсидиан острее стали, и резать обсидиановым клинком можно не менее, а даже более искусно. Возможно, я ещё не рассказал вашему превосходительству о том, что в моём теле застрял шарик из гром-палки, оказавшийся там по вине этого пленника. Но позволю себе напомнить вашему превосходительству, что возможность окончательно разделаться с этим человеком была обещана мне.

— Да-да, хорошо, — язвительно отозвался Коронадо и вложил меч в ножны. — Доставай свой чёртов обсидиан. Я буду задавать вопросы, а ты можешь заняться им вплотную, если ответы меня не устроят.

На сей раз возразил брат Маркос:

— Ваше превосходительство, когда я встретился с этим человеком, он утверждал, что является посланником епископа Сумарраги, причём представился как Хуан Британико. Имеет ли он хоть какое-то отношение к епископу, неизвестно, но вот принять крещение и получить христианское имя ему, несомненно, довелось. Ergo[22], этот индеец как минимум отступник и, скорее всего, еретик. Из чего следует, что его преступления в первую очередь подлежат юрисдикции святой инквизиции. Я сам был бы рад допросить его и, установив вину, приговорить к сожжению.

Я уже начал потеть от страха, и это при том, что третья персона, явившаяся с Иайаком и Лживым Монахом, пока голоса не подавала. То была женщина йаки, Г’нда Ке, появление которой в такой компании ничуть меня не удивило. Как и следовало ожидать, избежавшая засады или знавшая о ней заранее, она с лёгкостью перешла на сторону победителей.

У солдата-переводчика, как видно, голова пошла кругом от того, что ему приходилось постоянно переходить от одного человека к другому, без конца перетолковывая многочисленные высказывания. Теперь он был вынужден переводить на испанский ещё и произнесённые елейным голосом слова Г’нды Ке:

— Добрый брат, этот Хуан Британико действительно изменил твоей Святой Матери Церкви. Но ещё больший вред сей изменник причинил владениям его превосходительства. Г’нда Ке точно знает, что именно он виноват во всех многочисленных нападениях, совершаемых неизвестными мятежниками по всей Новой Галисии. Если подвергнуть этого человека надлежащим пыткам, старательно и не спеша, он наверняка сможет помочь его превосходительству положить конец гнусным вылазкам. По моему разумению, сперва нужно заняться этим, а уж потом отправить названного Хуана Британико прямиком в христианский ад. Что же до допроса, то Г’нда Ке с удовольствием помогла бы в этом вашему верному союзнику Йайакцину, ибо она очень хорошо владеет подобным искусством.

— ¡Perdicion![23] — воскликнул Коронадо, раздражённый до крайней степени. — На право пытать и убить этого пленника претендует столько народу, что мне уже чуть ли не становится его жаль.

Он снова обратил на меня свой хмурый взгляд и вопросил по-испански:

— Бедняга, ты единственный в этой комнате, кто ещё не предложил мне, как лучше с тобой поступить. Наверняка у тебя есть свои соображения на сей счёт. Говори!

— Сеньор губернатор, — отозвался я, не пожелав титуловать его превосходительством. — Прежде всего хочу заметить, что я являюсь военнопленным, знатным ацтеком и наш народ находится в состоянии войны с твоим. Я не менее знатен, чем те мешикатль, которых много лет назад победил и сверг с тронов ваш маркиз Кортес. Маркиз никогда не был благородным человеком, однако даже ему совесть не позволила обращаться с пленными знатными людьми иначе как сообразно их сану. Я бы не стал просить более того.

— Вот! — сказал Коронадо, обращаясь ко всем трём новоприбывшим. — Вот первые разумные слова, которые я слышу за всё время этого бестолкового разговора.

Он снова повернулся ко мне и угрожающим тоном спросил:

— Расскажешь ли ты мне об источнике и количестве самодельных аркебуз? И о том, что за мятежники нападают на наши поселения к югу отсюда?

— Нет, сеньор губернатор. Во всех войнах между народами Сего Мира, как, полагаю, и в войнах, которые вела здесь Новая Испания, никто никогда не требовал, чтобы пленник предавал свой народ и своих товарищей по оружию. И уж конечно, не сделаю этого и я, даже если меня будет допрашивать вот эта стервятница, похвалявшаяся своими умениями по части пыток.

Судя по уничтожающему взгляду, которым смерил Г’нду Ке Коронадо, губернатор разделял моё мнение насчёт этой женщины. Не исключено, что он и впрямь проникся ко мне сочувствием, ибо, когда Г’нда Ке с Йайаком обрушились на меня со своими нападками, Коронадо не допускающим возражений движением руки заставил их умолкнуть и распорядился:

— Стража, отведите пленника обратно в камеру. Не связывать, дать ему еды и воды — он мне нужен живым. Прежде чем допрашивать его снова, мне нужно обдумать уже услышанное. Остальные убирайтесь прочь! Живо!

* * *

Меня поместили в темницу с крепкой, запертой на наружный засов дверью, к которой приставили двух часовых. В противоположной стене имелось одно-единственное окошко, не зарешеченное, но настолько маленькое, что пролезть в него, да и то с трудом, мог разве что кролик. Однако через него вполне можно было общаться с человеком, находящимся снаружи. И вот, когда наступила ночь, к этому окну кто-то подошёл.

— Эй, привет! — сказал кто-то едва слышно по-испански. Я приподнялся на своей постели из соломы.

Поначалу я не увидел ничего: тьма вокруг была кромешная. Лишь когда посетитель ухмыльнулся, сверкнув в темноте белыми зубами, стало ясно, что ко мне наведался чёрный как ночь раб, мавр Эстебанико. Обрадовавшись его приходу, я приветствовал мавра: сердечно, но тоже вполголоса.

— Помнишь, я говорил тебе, Хуан Британико, что навек твой должник? — спросил мавр. — Ты небось уже понял, что придуманный тобой замысел полностью удался и мне поручено проводить Лживого Монаха к тем самым, полным несуществующих сокровищ несуществующим городам. Я так благодарен тебе и потому пришёл сюда, чтобы попытаться помочь или хотя бы утешить.

— Спасибо, Эстебан, — сказал я. — Самым большим утешением для меня было бы оказаться на свободе. Можешь ты как-нибудь отвлечь стражей и отпереть мою дверь?

— Боюсь, Хуан Британико, подобное за пределами моих возможностей. Испанские солдаты не обращают особого внимания на чёрного человека. К тому же — прости, если это прозвучит эгоистично, — мне дорога моя собственная свобода. Но я попробую придумать какой-нибудь способ устроить тебе побег и при этом самому не оказаться на твоём месте. А пока что скажу, что испанский патруль доставил новости, которые, возможно, приободрят тебя. И уж всяко не порадуют испанцев.

— Интересно. Слушаю тебя.

— Так вот, несколько твоих убитых и раненых воинов были обнаружены сразу после того, как попали в засаду прошлой ночью. Но послать патруль, чтобы произвести тщательную проверку местности, губернатор решился только с утра. Однако испанцам удалось найти лишь немногих убитых и раненых — большинству твоих людей удалось уцелеть и скрыться. А один из беглецов, человек на лошади, не побоялся показаться на виду у этого патруля. По возвращении испанцы описали внешность всадника, и спевшиеся с Коронадо индейцы, Йайак, а также эта ужасная женщина Г’нда Ке, похоже, узнали этого отважного человека. Они назвали его имя: Ночецтли. Это что-нибудь говорит тебе?

— Да, — сказал я. — Он один из лучших моих воинов.

— Ты знаешь, сильно смахивает на то, что Йайак, услышав об участии этого Ночецтли в твоём походе, как-то странно и необъяснимо встревожился, но распространяться на сей счёт не стал, поскольку дело происходило в присутствии губернатора и его переводчика. Женщина же презрительно рассмеялась и назвала Ночецтли лишённым мужества куилонтли. Что значит это слово, amigo?

— Не важно. Продолжай, Эстебан.

— Она сказала Коронадо, что такой лишённый мужественности человек, пусть он даже находится на свободе и вооружён, не представляет никакой опасности. Но последующие события показали, что она ошиблась.

— Как так?

— Твой Ночецтли не только избежал засады, но, очевидно, был среди тех немногих, кто не испугался, не впал в панику и не обратился в бегство. Один из твоих раненых воинов, которого принесли сюда, с гордостью рассказал, что произошло потом. Этот человек, Ночецтли, сидя верхом на лошади в темноте и дыму, крыл почём зря тех, кто бросился бежать, обзывал их жалкими трусами и громко приказывал, чтобы они собрались вокруг него.

— Орёт он и вправду оглушительно, — хмыкнул я.

— Очевидно, Ночецтли собрал всех твоих уцелевших воинов и увёл их куда-то в укрытие. Причём число их, как сказал Йайак губернатору, измеряется сотнями.

— Изначально их было около девяти сотен, — промолвил я. — Раз убитых и раненых немного, то Ночецтли вполне мог собрать большую часть этих людей.

— Так или иначе, Коронадо не собирается их преследовать. В его распоряжении, даже вместе с людьми Йайака, находится немногим более тысячи человек. Чтобы быть уверенным в победе, ему пришлось бы бросить против твоего отважного командира все свои силы и оставить Компостелью без защиты. Так что пока он лишь принял меры предосторожности. В частности, развернул все пушки, то, что вы называете гром-трубами, жерлами наружу.

— Не думаю, что Ночецтли без моего приказа попытается организовать ещё одно нападение. И он навряд ли знает, что случилось со мной.

— Изобретательный малый этот твой Ночецтли, — заметил Эстебан. — Он убрал за пределы досягаемости испанцев не только твою армию.

— Что ты имеешь в виду?

— Патрулю, выехавшему сегодня утром, помимо всего прочего также поручили собрать те испанские аркебузы, с помощью которых были рассеяны твои воины. Но не тут-то было. Патруль вернулся без них. По-видимому, прежде чем исчезнуть, твой Ночецтли собрал все аркебузы и унёс с собой. А было их, как говорят, от тридцати до сорока штук.

Услышав это, я невольно издал радостное восклицание:

— Ййо, аййо! Мы вооружены! Хвала богу войны Уицилопочтли!

Лучше бы я этого не делал. В следующий момент послышался скрежещущий звук. Наружный засов отодвинулся, дверь распахнулась, и один из стражей с подозрением заглянул во мрак. Правда, я к тому времени уже лежал на соломе, а Эстебан ушёл.

— Что это был за шум? — строго спросил солдат. — Глупец, неужели ты звал на помощь? Никакой помощи ты не получишь.

— Я пел, сеньор, — прозвучал мой горделивый ответ. — Распевал гимны во славу наших богов.

— Боги твои тебе тоже не помогут, — пробурчал солдат, — тем паче, что певец из тебя никудышный.

Я сидел в темноте и размышлял. Последние события развеяли ещё одно моё давнее заблуждение. Под влиянием отвращения к мерзкому Йайаку и всем, состоявшим с ним в близких отношениях, я огульно считал всех куилонтли злобными и подлыми существами, которые при встрече с настоящим мужчиной дрожат от страха, подобно самым робким из женщин. Но поведение Ночецтли показало, как я ошибался. Судя по всему, куилонтли так же отличаются один от другого, как и все прочие мужчины, ибо куилонтли Ночецтли продемонстрировал завидную доблесть и мужество истинного героя.

— Мне необходимо увидеть его снова, — тихонько пробормотал я.

Ночецтли одним махом, действуя быстро и смело, вооружил добрую часть моей армии оружием белых людей. Правда, без изрядных запасов пороха и свинца ото всех этих аркебуз всё равно не было никакого проку. Если моя армия не захватит штурмом и не ограбит оружейный склад Компостельи (а на это надежда слабая), свинец придётся добывать, а порох делать самим. А поскольку во всём Ацтлане секрет изготовления пороха был известен только мне, я теперь клял себя за то, что не поделился этими знаниями с Ночецтли или ещё с кем-нибудь из командиров.

— Мне необходимо отсюда выбраться, — пробормотал я.

В этом городе у меня имелся один-единственный друг, который обещал, что попробует придумать какой-нибудь план моего спасения. А вот недругов, даже не считая испанских солдат, чья враждебность представлялась естественной, здесь было куда больше — мстительный Йайак, лицемерный Лживый Монах, воплощение зла Г’нда Ке. Наверняка в скором времени мне придётся предстать перед губернатором, а может быть, заодно, и перед всей этой вражьей компанией. И вряд ли Эстебан сумеет придумать что-нибудь путное за столь короткий срок.

И всё же, напомнил я себе, вызов от Коронадо по крайней мере выведет меня из этого узилища. Есть ли надежда по пути к губернаторским покоям ускользнуть от стражей и вырваться на свободу? В моём дворце в Ацтлане имелось такое множество комнат, альковов и ниш, что, пожалуй, столь отчаянному беглецу, как я, это сулило бы шанс. Правда, дворец Коронадо уступал моему и размерами, и великолепием. Мысленно я воспроизвёл маршрут, по которому стражники дважды водили меня из камеры в тронный зал (если его можно было так назвать), где губернатор меня допрашивал, и обратно. Всего в этом дальнем конце здания находилось четыре камеры. Заняты ли остальные, мне было невдомёк. Далее шёл длинный коридор... потом лестничный пролёт... ещё один коридор...

Нет, такого места, где можно было бы, неожиданно рванувшись, выпрыгнуть, например, в окно, припомнить никак не удавалось. Ну а в присутствии губернатора я буду окружён врагами, и уж тем более не смогу сбежать. Опять же, если меня не предадут казни на месте, прямо на его глазах, существовала вероятность, что после встречи с Коронадо я не вернусь в эту темницу, а отправлюсь в какую-нибудь пыточную камеру. А то и прямиком на костёр.

«Что ж, — подумалось мне, — уж для сожжения-то меня точно выведут наружу. И тогда можно попробовать...»

Впрочем, разум подсказывал, что надежда на успех слабая. Я изо всех сил старался примириться с наихудшим и сохранить присутствие духа, когда вдруг услышал:

— Эй!

У моего крохотного оконца снова появился Эстебан. Я вскочил на ноги и, прищурившись, стал всматриваться в темноту, которая снова была рассечена белозубой ухмылкой. И тут он тихонько, но бойко произнёс:

— Хуан Британико, я кое-что придумал.

Когда он поведал мне, что придумал, стало ясно: мавр, как и я, провёл всё это время в раздумьях, но, должен сказать, не столь унылых и значительно более продуктивных. По своему безрассудству его предложение граничило с безумием, но тем не менее это был хоть какой-то шанс. И мы решили попробовать.

* * *

На следующее утро, перед тем, как сопроводить на очередной допрос к губернатору, стражники снова связали мне руки. Однако когда мы прибыли на место, они, по его жесту, развязали меня и отошли в сторону. Помимо самого Коронадо и нескольких солдат в помещении также находились Г’нда Ке, брат Маркос и его проводник Эстебан. Все они держались свободно, словно были равными Коронадо.

Обратившись ко мне, губернатор сказал:

— Я не пригласил на сегодняшнюю встречу Йайака, ибо, откровенно говоря, сам питаю отвращение ко всякого рода двуличию. Что же до тебя, Хуан Британико, то ты кажешься мне человеком достойным и прямодушным, с которым можно иметь дело. Поэтому я предлагаю тебе заключить соглашение, подобное тому, которое мой предшественник, губернатор Гусман, заключил с вышеупомянутым Йайаком. Ты будешь освобождён, как и сопровождавший тебя всадник.

Он снова сделал жест, и солдат привёл из какой-то другой комнаты тикитля — хмурого, малость растрёпанного, но целого и невредимого. Это несколько осложняло составленный нами план побега, однако мне очень хотелось освободить Уалицтли. Продолжая слушать губернатора, я молча подал лекарю знак подойти и встать рядом со мной.

— Тебе будет позволено вернуться в твой так называемый Ацтлан в качестве правителя, и я готов поручиться, что ни Йайак, ни кто бы то ни было не станут оспаривать твой титул и твои полномочия. Даже если для соблюдения данного условия мне придётся убить этих проклятых maricon[24]. Земли твоего народа останутся неприкосновенными, и мы никогда не будем пытаться присоединить их к своим владениям. Со временем вы, ацтеки, и мы, испанцы, возможно, сочтём разумным и выгодным установить более тесные отношения, в первую очередь торговые, но я ничего не собираюсь навязывать силой.

Он умолк и выждал некоторое время, но, поскольку я стоял молча, продолжил:

— В ответ ты обязуешься не возглавлять, не подстрекать и не поддерживать мятежи в Новой Испании, Новой Галисии или любой другой из подвластных его величеству земель в Новом Свете. Ты отдашь повстанческим бандам на юге приказ прекратить свои разрушительные вылазки и поклянёшься, как клялся Йайак, препятствовать набегам диких воинственных индейцев из Tierra de Guerra. Итак, что скажешь, Хуан Британико? Согласен?

— Я благодарю тебя, сеньор губернатор, за лестную оценку моего характера и веру в мою способность держать данное слово. Я тоже считаю себя человеком чести, а потому не стану унижаться до лжи и низкого обмана, дав обещание, а затем нарушив его. Ты должен понимать, что предлагаешь нам лишь то, что и так принадлежит нам по праву, то есть то, за что мы готовы сражаться до последней капли крови. Мы, ацтеки, объявили войну не тебе лично, но всем белым людям, и, если ты убьёшь меня, найдётся другой вождь, который поведёт наших воинов в этот бой. Поэтому я, со всем подобающим почтением, отклоняю сделанное тобой предложение.

На протяжении моей речи лицо Коронадо мрачнело, и он, не сомневаюсь, уже был готов осыпать меня гневными проклятиями, но как раз в этот момент Эстебан, который всё это время праздно прохаживался по комнате, словно невзначай оказался рядом со мной.

Мгновенно обхватив одной рукой его шею, я подтянул мавра к себе, а другой рукой выхватил из ножен висевший у него же на поясе стальной нож. Эстебан предпринял отчаянную (конечно же, притворную) попытку вырваться, но отказался от неё, когда увидел, что стальное лезвие приставлено к его горлу. Стоявший рядом со мной Уалицтли взирал на происходящее в изумлении.

— Солдаты! — взвизгнула Г’нда Ке с противоположного конца комнаты. — Прицельтесь! Убейте этого человека!

Кричала она громко, но на науатль, и испанцы, разумеется, её не понимали.

— Убейте скорее их обоих!

— Нет! — воскликнул брат Маркос.

— Отставить! — рявкнул одновременно с ним Коронадо, как и предсказывал Эстебан. Солдаты, уже нацелившие аркебузы или обнажившие мечи, замерли в растерянности, не предпринимая никаких действий.

— Как нет? — завопила Г’нда Ке, словно не веря услышанному. — Почему вы не хотите их убить? Вы, белые глупцы, ведёте себя как робкие женщины!

Она бы наверняка продолжила свою непонятную тираду, но её перекричал монах.

— Пожалуйста, ваше превосходительство! — отчаянно завопил он. — Мы не можем позволить себе риск лишиться...

— Без тебя знаю, недоумок! Захлопни рот! И заткните наконец эту орущую суку!

Я медленно пятился к двери, делая вид, будто силой волоку беспомощного мавра. Уалицтли держался рядом с нами. Эстебан вертел головой из стороны в сторону, словно в поисках помощи; его глаза в напускном ужасе выкатывались из орбит. Мавр намеренно двинул головой так, чтобы моё лезвие слегка оцарапало ему кожу и все увидели текущую по шее струйку крови.

— Опустить оружие! — скомандовал Коронадо солдатам, которые, разинув рты, пялились то на него, то на наше медленное, осторожное продвижение. — Стоять на месте. Никакой стрельбы, никаких мечей. Я предпочту лишиться обоих пленников, чем одного этого ничтожного мавра.

— Сеньор! — громко крикнул я. — Прикажи одному из стражников выбежать наружу и объявить всем солдатам твой приказ не нападать на нас и никоим образом не препятствовать нашему уходу. Как только мы окажемся в безопасности, я немедленно освобожу твоего драгоценного мавра. Даю в том слово.

— Согласен, — процедил сквозь зубы Коронадо и подал знак стоявшему у двери солдату. — Ступай, сержант. Сделай, как он сказал.

Обогнув нас на почтительном расстоянии, испанец поспешно выбежал за дверь. Мы с Уалицтли и ковылявшим с выпученными глазами Эстебаном ненамного от него отстали. Во время нашего следования по короткому коридору, в котором я раньше не был, вниз по лестнице и через дверь наружу никто не пытался нас остановить. Когда мы вышли из дворца, солдат уже громко выкрикивал приказ губернатора, а у коновязи (это заранее устроил Эстебан) нас дожидалась осёдланная лошадь.

— Тикитль Уалицтли, — обратился я к целителю, — тебе придётся бежать рядом. Прости, но на твою компанию никто не рассчитывал. Я буду вынужден пустить лошадь шагом.

— Нет, клянусь богом войны Уицилопочтли, езжай галопом! — воскликнул целитель. — Пусть я старый толстяк, но помчусь как ветер, лишь бы поскорее отсюда убраться.

— Во имя Бога, — пробурчал Эстебан себе под нос. — Кончайте болтать, надо уносить ноги. Перебросьте меня через седло, вспрыгните позади — и деру!

Я забросил мавра на спину лошади (точнее, он запрыгнул сам, но так, чтобы со стороны это выглядело иначе), а губернаторский сержант тем временем орал во всю мощь своей глотки:

— Освободите им путь! Не задерживать! Прочь с дороги!

Все остальные люди на улице — и солдаты, и горожане — молча таращились на столь примечательное зрелище, от удивления разинув рты. И только когда я уселся позади луки седла, демонстративно приставив нож Эстебана к его почкам, до меня дошло, что лошадь до сих пор так и не отвязана. Это пришлось делать тикитлю, который передал поводья мне. Потом, верный своему слову, целитель припустил рядом с лошадью с похвальной для его возраста и комплекции скоростью, позволившей мне пустить лошадь рысью.

Когда дворец скрылся из виду и возгласы солдата уже не были слышны, Эстебан — хотя его растрясло, пока он неуклюже висел головой вниз, — стал указывать мне путь:

— Повернёшь на следующей улице направо, а потом налево, и так далее, пока мы не покинем центр города и не окажемся в одном из бедных кварталов, где живут рабы.

Так мы и сделали, причём рабов на улицах попадалось мало (в этот час почти все они были на работе, встречавшиеся же старательно отводили глаза). Вероятно, они решили, что мы — два индейца и мавр — тоже рабы, воспользовавшиеся поистине уникальным способом побега, и хотели, если их потом будут спрашивать, с чистой совестью отвечать, что ничего не видели.

Когда мы добрались до дальних окраин Компостельи, где стояли лишь редкие хибары рабов и не было видно ни одного человека, Эстебан велел нам остановиться. Мы с ним сошли с лошади, а тикитль, тяжело дыша и потея, растянулся на земле. Пока Эстебан растирал живот, а я — крестец, мавр сказал:

— Хуан Британико, до этого места я, в качестве «заложника», мог обеспечить вашу безопасность. Но дальше, за городом, уже находятся наружные посты и патрули, не получавшие приказа вас пропускать. Хочешь не хочешь, но тебе и твоему спутнику придётся каким-то образом пробираться самим — пешком и украдкой. Мне остаётся лишь пожелать вам удачи.

— Которая до сих пор сопутствовала нам благодаря тебе, amigo. Я верю, что удача не покинет нас и сейчас, когда мы так близки к свободе.

— Коронадо не отдаст приказа о погоне, пока я не вернусь целым и невредимым. Как я уже говорил и как показали события, честолюбивый губернатор и алчный монах не смеют подвергать опасности мою чёрную шкуру. Так что...

Он быстро взобрался в седло, на сей раз сев в него как следует.

— Дай-ка мне нож.

Я отдал ему нож, и мавр в нескольких местах порвал им свою одежду и нанёс себе не опасные, но заметно кровоточившие порезы.

— А сейчас, — сказал Эстебан, отдавая мне нож, — плотно привяжи мои руки поводьями к луке седла. Чтобы выиграть для тебя как можно больше времени, я поплетусь к дворцу как можно медленнее. Мне ничего не будет — сошлюсь на то, что вы, жестокие дикари, избили меня до полусмерти. Кожа у меня, слава богу, чёрная, и отсутствия синяков никто не заметит. Но, Хуан Британико, больше я для тебя ничего сделать не смогу. Сразу по моему возвращению Коронадо пошлёт за тобой погоню, которая, будь уверен, переворошит в окрестностях каждый камушек. К тому времени ты должен оказаться отсюда как можно дальше.

— К тому времени, — отозвался я, — мы уже надёжно укроемся либо в гуще наших родных лесов, либо, не менее надёжно, в том мрачном месте, которое вы, христиане, называете адом. Мы благодарим тебя за доброе сердце и помощь, за твою смелую изобретательность и за то, что ты ради нас не побоялся подвергнуть себя опасности. Езжай, amigo Эстебан. Желаю тебе самому как можно скорее счастливо обрести свободу.

22

— Что будем делать, Тенамаксцин? — спросил Уалицтли, отдышавшись и присев на землю.

— Как справедливо заметил мавр, сторожевые посты за пределами города не получали приказа губернатора пропускать нас, если мы всё ещё удерживаем заложника. Но в то же время они не получали и извещения о нашем бегстве. Сейчас всё их внимание обращено не в сторону города, откуда движемся мы, а наружу, откуда может последовать нападение. Этим и надо воспользоваться. Следуй за мной и делай, как я.

Мы шли в полный рост, пока не миновали последние лачуги квартала рабов, а потом пригнулись и стали осторожно удаляться от города. Когда на виду показалась хижина, окружённая солдатами (никто из них даже не смотрел в нашу сторону), нам, чтобы не приближаться к ней, пришлось повернуть налево и продолжить путь, пока дорога не вывела нас к следующей хижине, возле которой помимо солдат находилась ещё и одна из тех гром-труб, что называются кулевринами. Поэтому нам пришлось повернуть назад и вернуться тем же путём, чтобы оказаться примерно на равном расстоянии между этими сторожевыми постами. К счастью для нас, в том месте густой кустарник тянулся до самой темневшей на горизонте линии деревьев. Низко пригибаясь, делая всё возможное, чтобы как можно меньше шевелить кусты, я стал пробираться под ними, а бедный запыхавшийся тикитль последовал моему примеру. Мне показалось, что в этом мучительном скрюченном положении нам пришлось медленно преодолевать бесконечные долгие прогоны, причём очевидно, что Уалицтли такое продвижение давалось с куда большим трудом, чем мне, — но в конце концов мы всё же добрались до опушки леса. Оказавшись среди деревьев, я с наслаждением расправил спину, — при этом все мои суставы заскрипели, — а тикитль со стонами снова растянулся на земле.

Я улёгся поблизости, и некоторое время мы с ним молча приходили в себя. Отдышавшись настолько, что уже мог говорить, но ещё не набравшись сил, Уалицтли спросил:

— Не расскажешь ли ты мне, Тенамаксцин, почему белые люди дали нам уйти? Уж конечно, не потому, что мы захватили в заложники одного из их чёрных рабов. Раб любого цвета кожи, по их представлениям, не стоит и плевка.

— Они думают, будто именно этот раб владеет тайной — знает путь к сказочным сокровищам. Им хватило глупости поверить в подобную выдумку, но всё это я объясню как-нибудь в следующий раз. А сейчас попытаюсь придумать способ найти куачика Ночецтли и остальных наших воинов.

Уалицтли сел и бросил на меня обеспокоенный взгляд.

— Должно быть, ты ещё не пришёл в себя после того удара по голове. Если все наши люди и не погибли от выстрелов тех гром-палок, то наверняка рассеялись и разбежались кто куда, лишь бы подальше отсюда.

— Они не погибли, не рассеялись и не разбежались. А я не повредился в уме. Пожалуйста, перестань говорить как целитель и дай мне подумать.

Я посмотрел вверх: Тонатиу уже спускался к западному горизонту.

— Так. Мы снова оказались к северу от Компостельи, а стало быть, не так далеко от того места, где угодили в западню. Не исключено, что Ночецтли вместе с собравшимися под его командованием воинами находится где-то поблизости. Впрочем, он мог повести их в обход города, к югу, кате и было задумано первоначально. Или, напротив, отступить и вернуться в Ацтлан. Какой образ действий мог он избрать, не зная, что стало со мной?

Тикитль благоразумно воздержался от комментариев.

— Мы не можем просто бродить здесь в поисках наших воинов, — продолжила. — Ночецтли обязательно должен нас найти, и я не могу придумать лучшего способа помочь ему в поисках, чем подать какой-либо заметный сигнал.

— А этот сигнал прежде всего привлечёт внимание испанских патрулей, которые в скором времени наверняка примутся нас искать, — не выдержал тикитль.

— Уж чего испанцы точно от нас не ожидают, так это того, что мы станем намеренно привлекать внимание к месту своего укрытия. А вот если где-то неподалёку находятся наши люди, то они наверняка стараются разузнать хоть что-то о судьбе своего вождя. Что-нибудь необычное должно привлечь внимание, по крайней мере, их разведчика. Например, большой яркий костёр. Благодаря богине земли Коатликуе в здешнем лесу немало сосен и земля густо усыпана их иголками.

— Тогда призови бога Тлалока, чтобы он ударил и поджёг эти иголки своей молнией, — усмехнулся Уалицтли. — Что-то здесь не видно тлеющих угольков. В моей лекарской сумке имелись, помимо прочего, воспламеняющиеся жидкости, но сумку у меня отобрали. А чтобы найти что-нибудь подходящее и добыть огонь трением, нам потребуется целая ночь.

— Без всего этого можно обойтись, как и без молний Тлалока, — возразил я, нашаривая за пазухой стёганого панциря, который с меня не сочли нужным содрать, некий предмет. — У меня тоже забрали оружие, но, очевидно, испанцы нашли эту безделицу безвредной и не стали её отнимать.

Я вынул линзу — кристалл, некогда подаренный мне Алонсо де Молиной.

— Я бы тоже не счёл это стоящим, — пробормотал Уалицтли. — Какой вообще может быть прок от этого маленького кусочка кварца?

Ограничившись одним словом: «Посмотри», я встал и отошёл туда, где случайный солнечный луч падал сквозь ветви на устилавшие землю бурые иголки. Глаза Уалицтли расширились, когда спустя всего лишь мгновение оттуда потянулась струйка дыма, потом язычок пламени. А через несколько секунд мне пришлось отпрыгнуть от быстро разгоравшегося и уже довольно внушительного костра.

— Как ты это сделал? — изумился тикитль. — И откуда у тебя этот магический инструмент?

— Достался от отца, по наследству, — ответил я, с улыбкой припоминая историю этого подарка. — Так что с благословенной помощью Тонатиу и пребывающего в Тонатиукане моего покойного отца я способен почти на всё. Кроме, разве что, пения.

— Пения?

— Стражник, который охранял камеру во дворце, с пренебрежением отозвался о моём голосе и сказал, что певец из меня никудышный.

Уалицтли снова бросил на меня подозрительный взгляд лекаря.

— А ты уверен, мой господин, что тот удар по голове прошёл для тебя бесследно?

Рассмеявшись в ответ, я повернулся, чтобы полюбоваться разожжённым мною костром. Пока огонь бежал по иголкам, устилавшим землю, он не был слишком заметен, но стоило ему добраться до смолистых ветвей, как вверх повалили клубы дыма. С каждым мгновением дымное облако поднималось всё выше, становясь всё плотнее и темнее.

— Уж кого-нибудь это наверняка привлечёт, — с удовлетворением произнёс я.

— Я предлагаю вернуться в те кусты, через которые мы сюда добирались, — сказал тикитль. — Тогда мы, возможно, сумеем заранее увидеть, кто именно приближается. И, кто бы то ни был, он не найдёт здесь вместо нас лишь парочку поджаренных трупов.

Так мы и сделали: отошли и, затаившись в кустах, наблюдали за тем, как костёр пожирает рощицу, посылая в небо клубы дыма, способные, наверное, потягаться с извергающимся Попокатепетлем — великим вулканом неподалёку от Теночтитлана. Время шло, и клонившееся к закату солнце окрасило высокое облако дыма в ярко-золотистый цвет, сделав его на фоне быстро темнеющего неба ещё более приметным сигналом. Прошло ещё немало времени, прежде чем мы наконец услышали, как тихо зашелестели окружающие нас кусты. Не решаясь подать голос, Уалицтли бросил на меня вопросительный взгляд. Я предостерегающе прижал палец к губам, а потом медленно поднялся, чтобы посмотреть поверх верхушек кустов.

Да, то оказались не испанцы, но мне едва ли приходилось этому радоваться, ибо к нам приближались облачённые в доспехи ацтеки во главе с воителем-Стрелой Тапачини. Воины Йайака. Один из них, как назло, востроглазый, заухал совой. Мы с Уалицтли, понимая, что скрыться уже не удастся, выпрямились. Воины остановились на некотором расстоянии, но заключили нас в плотное, ощетинившееся копьями и дротиками кольцо.

Вскоре, расталкивая своих людей локтями, ко мне приблизился и сам Йайак. Причём не один, а в сопровождении Г’нды Ке: оба торжествующе ухмылялись.

— Ну что, братец, опять мы с тобой сошлись лицом к лицу. Но уж будь уверен, это последняя наша с тобой встреча. Может, Коронадо и не хотел поднимать тревогу по поводу твоего побега, но добрая Г’нда Ке рассудила иначе. Как только ты задал деру из дворца, она тут же примчалась и рассказала обо всём мне. После этого мне и моим людям оставалось лишь наблюдать и ждать. Ну а теперь, братец, позволь мне ещё до прихода испанцев увести тебя отсюда подальше. Мне потребуются уединение и время, чтобы обеспечить тебе по-настоящему медленную и мучительную смерть.

Он сделал своим воинам знак схватить нас, но прежде чем они успели что-то предпринять, из их рядов неожиданно выступил воин с аркебузой.

— Я уже убивала тебя, Йайак, когда ты угрожал моему Тенамакстли, — прозвучал голос На Цыпочках, — и сейчас убью снова. Ты не ошибся, это ваша последняя встреча.

Гром-налка извергла огонь и дым, так что стоявшие по обе стороны от На Цыпочках воины непроизвольно отпрянули. Свинцовый шарик угодил Йайаку в левый висок. Череп его раскололся, разбрызгав красную кровь и розовато-серый мозг. Йайак рухнул наземь, и на сей раз никакой подвернувшийся под руку тикитль уже не смог бы его оживить.

На несколько мгновений все оцепенели. Очевидно, что облачённой в громоздкие стёганые доспехи Пакапетль, несмотря на выпиравший животик, удавалось всё это время прикидываться мужчиной и прятать свою аркебузу до тех пор, пока ей не потребовалось пустить оружие в ход.

Теперь На Цыпочках успела даже послать мне мимолётную, исполненную любви печальную улыбку. Потом люди Йайака с яростным рёвом бросились на неё, и боец, подскочивший к женщине первым, одним взмахом обсидианового меча рассёк стёганый панцирь и вскрыл её тело от грудины до паха. Прежде чем она упала, из странной раны вместе с хлынувшей кровью вывалились внутренности... и кое-что ещё. Люди вокруг неё в ужасе отпрянули, издавая восклицания, достаточно громкие, чтобы перекрыть все другие звуки.

— Текуани, — кричали они, — ципитль! паланкуи!

Что означает «чудовище», «уродство», «кошмар».

В этой сумятице никто — ни мы с тикитлем, ни наши враги — не услышал, как кусты снова зашелестели. И внезапно всех нас оглушил дружный боевой клич, соединивший в себе орлиный клёкот, рык ягуара, уханье совы и улюлюканье попугая. С треском проламываясь сквозь кусты, воины моей собственной армии обрушились на людей Йайака, разя их мечами, копьями и дротиками.

— Займись ею, тикитль! — крикнул я Уалицтли, указывая на растерзанное тело Пакапетль, и бросился в схватку.

Это был бой теней, чёрных фигур, вырисовывавшихся на фоне полыхающей рощи, поэтому очень скоро все побросали длинное оружие, опасаясь по ошибке заколоть или зарубить своего же товарища. Сойдясь вплотную, воины взялись за ножи, в основном обсидиановые, и лишь у немногих, как у меня, стальные. Время от времени противники, сцепившись, катались по земле. Воитель-Стрела Тапачини пал от моей руки. Сражение продолжалось недолго, поскольку мои люди значительно превосходили числом приспешников Йайака. Когда последний из них был убит, огромное пламя, словно поняв, что в нём больше нет надобности, тоже стало стихать, и скоро все мы оказались в почти полной темноте ранней ночи.

Несомненно благодаря очередному подстроенному богами совпадению, я оказался стоящим рядом с вероломной Г’ндой Ке, не только живой, но целой и невредимой. По всей видимости, никто не тронул её только из-за того, что на ней было женское платье.

— Мне следовало бы знать, — сказал я, тяжело дыша, — ты уцелеешь даже в самой яростной схватке. Но это даже хорошо. Как ещё совсем недавно говорил твой приятель Йайак, мне потребуются уединение и время, чтобы сделать твою смерть медленной и мучительной.

— Как ты разговариваешь! — укорила она меня с невероятным, просто раздражающим присутствием духа. — Г’нда Ке заманила Йайака и его людей в эту ловушку, и что она получает в благодарность?

— Ты лживая сука! — рявкнул я, после чего обратился к двум оказавшимся поблизости воинам: — Возьмите эту женщину, держите крепко, а когда двинемся назад, пусть она идёт между вами. Если пленница исчезнет, вы тоже исчезнете из мира живых, причём по частям.

В следующий момент меня крепко обнял куачик Ночецтли.

— Я знал, — воскликнул он, — что белые люди не смогут долго удерживать в плену столь доблестного воина, как мой владыка Тенамаксцин!

— А ты на это время сумел заменить меня наилучшим образом. Поэтому я назначаю тебя своим заместителем, и я позабочусь о том, чтобы ты оказался в сообществе воителей-Орлов. Прими же мои поздравления, мою благодарность и моё уважение, благородный воитель Ночецтли.

— Это большая честь для меня, владыка, и я исполнен глубокой благодарности. Но сейчас нам следует убраться отсюда как можно скорее. Если даже испанцы ещё не выслали погоню, их гром-трубы способны забрасывать свои снаряды на огромное расстояние. Они накроют нас здесь.

— Ты прав. Пусть наши люди заберут всё своё оружие, соберут вражеское и начнут отход на север. Я нагоню тебя, как только закончу с одним, самым последним делом.

Не без труда мне удалось отыскать в толпе Уалицтли.

— Что с нашей дорогой отважной Пакапетль? Она спасла жизнь и мне, и тебе, тикитль. Смог ты хоть чем-нибудь ей помочь?

— Увы, ничем. Бедняжка умерла ещё до того, как упала на землю. Ей не пришлось долго мучиться.

— А почему?.. Что вызвало такой ужас у нападавших? Отчего они так переполошились?

— Тс-с, мой господин. Не спрашивай. Лучше тебе не знать. Лучше бы и мне этого не знать. — Он сделал жест в ту сторону, где на месте деревьев над выгоревшей землёй торчали обугленные столбы. — Я всё отдал в руки богини доброго очага Чантико. Огонь очищает землю даже от злых чар.

* * *

Помимо многочисленных аркебуз Ночецтли забрал с места устроенной испанцами ловушки и лошадь погибшего воина Комитля, так что когда войско двинулось в ночь, мы с ним оба ехали верхом. Правда, вскоре мне снова пришлось пожалеть о том, что между моим задом и лошадиной спиной нет седла.

Я ещё раз похвалил новоиспечённого благородного воителя за проявленную во время моего отсутствия инициативу и добавил:

— Но чтобы оружие, которое ты раздобыл, можно было использовать, нам придётся наладить изготовление пороха и найти где-нибудь источник свинца.

— Насчёт того, владыка, как делается порох, — промолвил он почти извиняющимся тоном, — мне ничего не известно. Но пока у меня не было никаких приказов и сведений о тебе, я решил употребить это время с пользой. Поэтому свинец у нас есть, и в большом количестве.

— Ты поражаешь меня, воитель Ночецтли. Как тебе вообще удалось до этого додуматься?

— Меня надоумил один из наших старых воинов мешикатль, оказавшийся сыном серебряных дел мастера. Он рассказал мне, что свинец часто встречается в тех же рудниках, где добывают более драгоценное серебро. Кроме того, его используют, когда очищают серебряную руду от примесей.

— Клянусь богом войны Уицилопочтли! Неужели ты проник на испанские рудники и украл свинец?

— Вспомни, владыка, некогда я выступал в качестве твоего куимичи среди белых людей. Мы вместе с другими воинами нашего отряда разделись до набедренных повязок и сандалий, запачкали свои лица и тела и один за другим проскользнули мимо охраны рудника, смешавшись с трудившимися там рабами. Это было совсем нетрудно, ведь охранники никак не ожидали, что кто-нибудь станет тайком пробираться к рабам. Вот выбраться оттуда оказалось гораздо сложнее, особенно потому, что свинец очень тяжёлый. Однако благодаря моему опыту куимичи мы справились и с этим. По меньшей мере у двух двадцаток моих людей в их заплечных мешках лежат куски свинца. А мешикатль, о котором я тебе говорил, сын серебряных дел мастера, утверждает, будто ему ничего не стоит расплавить этот металл и отлить из него шарики с помощью простых форм из дерева и влажного песка.

— Ййо, оуийо, аййо! — вырвался у меня восторженный крик. — Мы гораздо ближе к тому, чтобы сравняться по вооружению с белыми людьми, чем я мог надеяться. Изготовление пороха окажется значительно менее сложной проблемой, чем та, которую ты уже решил. А теперь выслушай меня, хорошенько запомни услышанное и передай это всем младшим командирам, которым доверяешь, — на тот случай, если ты, я или мы оба погибнем. Когда испанцы только появились на землях Сего Мира с диковинным оружием, многие наши соотечественники верили, что они заточили в свои гром-палки истинные громы и молнии, которые высвобождают, когда это угодно владельцу оружия. Теперь известно, что грохот, пламя и дым производит вещество, именуемое порохом, но испанцы по-прежнему скрывают секрет его изготовления от людей нашей крови. На раскрытие этой тайны у меня ушло много времени и усилий, но, по существу, процесс весьма прост...

Я подробно рассказал Ночецтли о трёх составных частях пороха, о том, как их следует получать, измельчать и в каких пропорциях необходимо смешивать.

Потом, когда, по моему разумению, мы уже достаточно удалились от Компостельи и могли остановиться на ночной привал, я прошёлся среди людей и, выбрав две двадцатки самых мускулистых и длинноногих, сказал:

— Будьте готовы к тому, что завтра, после того как вы отдохнёте и перекусите, вам придётся спешно двинуться в путь. Оружие и доспехи оставьте на попечение товарищей, с собой возьмите только плащи.

Первые двадцать человек получили приказ направиться к вулкану Цеборуко: его мало кто из нас видел, хотя все были наслышаны о его частых извержениях и разрушениях, которые вулкан причинял окрестным деревням. Не приходилось сомневаться в том, что склоны Цеборуко покрыты коркой из вещества, именуемого серой. Этот вулкан находится в землях Науйар-Иксу, которые входят теперь в состав Новой Галисии, из чего следовало, что этим двадцати воинам придётся пересечь территорию, находившуюся под властью испанцев.

— Итак, я предлагаю вам отправиться отсюда прямо на запад, к побережью Западного моря, нанять там лодочников, чтобы вас отвезли на юг к вулкану, а потом обратно на север, нагрузив челны ещё и жёлтым веществом, которое вы соберёте в свои плащи. Вряд ли на море вам встретятся вражеские патрули.

Второй двадцатке воинов было велено следующее:

— Вы направитесь прямиком в Ацтлан. Поскольку наши рыбаки издавна добывают соль, чтобы сохранять часть своего улова, они наверняка знают и о горькой разновидности соли, которая называется «первый урожай». Вам предстоит наполнить свои плащи ею.

Ну а когда задания будут выполнены, — добавил я, обращаясь уже и к тем и к другим, — вы присоединитесь к армии в Шикомотцотле. Это известный вам Край Семи Пещер — в горах к востоку от Ацтлана, в земле, где проживает племя чичимеков, именуемое уичоль. Армия будет находиться там, поджидая вас. Очень прошу всех прибыть туда со своим грузом как можно скорее.

Ночецтли я сказал:

— Ты всё слышал. Теперь дай всем нашим воинам разрешение поспать, но прикажи им широко рассредоточиться среди деревьев и выставить сменяющихся по очереди часовых. Завтра ты поведёшь армию к Шикомотцотлю, потому что мне нужно побывать в других местах. Пока будете ждать моего возвращения, поручи людям, не теряя времени, отливать свинцовые шарики и жечь древесный уголь. Те горы обильно покрыты лесами. Когда носильщики доставят тебе серу и селитру, приступай к изготовлению пороха. Потом пусть воины, уже знакомые с аркебузой, начнут обучать всех остальных, кто выкажет желание и способности. Одновременно разошли вербовщиков по всем становищам уичоль и других племён чичимеков. Пусть убеждают их вступить в нашу армию, соблазняя возможностью убивать и грабить, — чичимеков это прельщает больше всего. Таким образом, дел у вас всех до самого моего возвращения будет по горло. Ну а я очень надеюсь, вернувшись, привести с собой гораздо больше воинов. А сейчас, Ночецтли, вели тем двум воинам, которые сторожат проклятую ведьму Г’нду Ке, доставить её ко мне. Причём скажи, пусть не особенно с ней церемонятся.

Стражники и не церемонились. Они грубо приволокли ко мне Г’нду Ке, продолжая крепко держать за руки, в то время как она, явно желая потрясти даже самых искушённых и всего повидавших мужчин, обратилась ко мне с непристойной просьбой:

— Тенамакстли, если ты собираешься предложить Г’нде Ке, чтобы она сама выбрала способ умереть, она бы хотела, чтобы её изнасиловали до смерти. Ты, Тенамакстли, и ещё два крепких молодца, используя для этой цели все три имеющиеся у неё отверстия.

Однако меня уже было не удивить никакими её высказываниями или выходками.

— Прежде чем я набью эти твои отверстия огненными муравьями и скорпионами, — невозмутимо отозвался я, — у меня найдётся для тебя другое употребление. Скажу лишь, что твоя жизнь продлится ровно столько времени, сколько ты будешь исполнять мои приказы. Завтра мы с тобой отправимся в страну йаки.

— Ах, давненько Г’нда Ке не наведывалась на свою родину.

— Хорошо известно, что йаки ненавидят всех чужеземцев даже ещё больше, чем друг друга, и, дабы доказать это, при встрече с любым чужеземцем сдирают с него, живого, скальп, прежде чем проделать вещи похуже. Ты нужна мне как раз для того, чтобы предотвратить подобные нежелательные происшествия, но на всякий случай мы возьмём с собой ещё и тикитля Уалицтли. Эти двое крепких парней тоже пойдут с нами, чтобы сторожить тебя. Ну а что ещё они будут делать с тобой по дороге, мне плевать.

23

Расстояние от нашей стоянки до земель йаки втрое превосходило расстояние между Ацтланом и Мехико, так что дорога туда и обратно оказалась самым длинным путешествием в моей жизни.

Я позволил Г’нде Ке вести нас, поскольку как минимум один раз она уж точно проделала этот путь. Как мне представляется, многие поколения Г’нд Ке ходили той же дорогой туда и обратно, и делали они это бесчисленное количество вязанок лет, ещё с тех пор, как злобная сеятельница раздоров объявилась среди моих предков в Ацтлане. Вполне возможно, что коллективная память этих Г’нд Ке о всей этой западной части Сего Мира запечатлелась в мозгу нашей Г’нды Ке при её рождении так же чётко и надёжно, как нарисованная карта.

Создавалось впечатление, будто этой женщине и вправду хотелось снова побывать на родине, поскольку она не пыталась — как вполне можно было бы предположить — сделать это путешествие утомительным, трудным и рискованным или затянуть его до бесконечности, что было вполне в её силах. За исключением тех случаев, когда она указывала нам впереди болото, зыбучие пески или какое-то другое препятствие, которое требовалось обогнуть, женщина, насколько я мог понять, сверяясь по солнцу, вела нас почти строго на северо-запад. Расстояние можно было сократить, следуй мы вдоль прибрежной линии на запад от гор или от равнинного Края Мёртвых Костей к востоку, — но времени на дорогу через удушливые прибрежные болота или сквозь безжалостные раскалённые пески пустыни ушло бы ещё больше.

Однако, даже несмотря на то, что Г’нда Ке не пыталась отяготить наше путешествие дополнительными испытаниями, оно оказалось достаточно суровым и утомительным. Подъём по крутому горному склону само по себе дело нелёгкое: кажется, что при этом напрягается до предела каждый твой мускул. Взобравшись наконец на гребень, путник начинает спуск, и вот тут-то выясняется, что у него имеется ещё множество других мускулов, которые теперь начинают болезненно, до судорог, напрягаться. Г’нда Ке, я и два воина (их звали Мачиуиц и Акокотли) ещё более-менее выносили все эти тяготы, но нам приходилось делать частые остановки, чтобы дать возможность отдышаться и собраться с силами старому толстому тикитлю. Ни одна из этих гор не высока настолько, чтобы постоянно носить венец из снега, как Попокатепетль, но многие из них достигают высоты тех холодных областей неба, где правит Тлалок. Так что за время пути пришлось пережить немало ночей, когда мы пятеро дрожали от холода и не могли заснуть, даже завернувшись в свои плотные накидки тламаитин.

Часто, даже очень часто по ночам мы слышали, как медведь, ягуар, кугуар или оцелот сопят, с любопытством шныряя вокруг нашего лагеря, но хищники держались на расстоянии, ибо дикие звери испытывают естественную неприязнь к людям — во всяком случае, к живым. Днём мы в изобилии добывали мясо. Нашей добычей становились олени, кролики, сумчатые тлекуачи и мапачи, на морды которых словно надеты маски. Хватало и растительной пищи: плодов ауактин, салатных листьев мешишин, клубней камотин. Когда Уалицтли нашёл траву под названием камопалынуитль, он смешал её с жиром убитых животных и получил мазь, унимавшую боль в натруженных мышцах.

Г’нда Ке попросила немного этой травы, чтобы выжать сок и закапать в глаза, которые, по её словам, сделаются от этого «более тёмными, блестящими и красивыми». Однако тикитль отказал ей в этом, заявив:

— Моя госпожа, всякий, кого накормят этой травой, вскоре умрёт, и я никак не могу доверить тебе смертельный яд.

Водоёмов в горах — и ручейков, и прудов с холодной чистой водой — было великое множество. К сожалению, мы не захватили с собой рыболовного снаряжения или сетей для ловли водяной птицы, однако ящериц аксолотль и лягушек нетрудно поймать и руками. Кроме того, мы выкапывали корень амоли и, хоть вода и была холодной, купались почти каждый день. Короче говоря, у нас не возникало ни малейших затруднений ни с питанием, ни с тем, чтобы поддерживать себя в чистоте. Могу также сказать — теперь, когда у меня уже нет необходимости карабкаться по этим горам, — что с их склонов открываются восхитительные виды.

Большую часть путешествия нас радушно принимали во всех попадавшихся по дороге селениях. Мы спали под крышей, а местные женщины угощали нас множеством диковинных, непривычных лакомств. Уалицтли в каждой деревне обязательно отыскивал местного тикитля и затевал с ним разговор о здешних снадобьях. И хотя он ворчливо называл сельских целителей безнадёжно отсталыми, его лекарская сума скоро оказалась набитой чуть ли не под завязку.

Я же стремился в каждом встречном поселении поближе сойтись с его главой — вождём, правителем, владыкой, или как ему было угодно себя назвать. Большая часть нашего пути пролегала по землям народов, которые назывались кора, тепейяуаки, собайпури и рарамури. Все названные племена и народы относились к нам дружелюбно, поскольку издавна имели дело со странствующими торговцами ацтеков, а до падения Теночтитлана и с купцами мешикатль. Языки у этих племён были разные, но мне, как уже говорилось выше, довелось выучить некоторые слова и фразы, когда я жил в Мехико и встречал в странноприимном доме Сан-Хосе разведчиков различных племён, которых вожди отправляли взглянуть на город белых людей. Правда, Г’нда Ке, благодаря своим многочисленным, неустанным скитаниям, говорила на этих языках с куда большей беглостью, так что я, хоть на неё и было опасно полагаться в любом деле, использовал эту женщину в качестве переводчицы.

Всем вождям говорилось одно и то же: я собираю армию, дабы свергнуть иго белых чужеземцев, и прошу выделить мне для этой благой цели столько крепких, отважных и воинственных людей, сколько возможно. Очевидно, Г’нда Ке, при всей её злобе, не искажала при переводе мои слова, потому что, как правило, вожди охотно и великодушно соглашались выполнить мою просьбу.

Народы, посылавшие разведчиков на юг, в земли, находившиеся под властью испанцев, уже слышали, причём из первых уст, красноречивые рассказы о жестоком угнетении и бедственном положении тех, кто уцелел во время Конкисты. Они знали о том, что белые люди обращают в рабство, заточают в работных домах, жестоко бьют, клеймят и вообще всячески унижают некогда гордых мужчин и женщин, да ещё вдобавок навязывают им свою новую религию — чуждую и непонятную, но жестокую. Эти донесения, естественно, распространялись среди соседних племён и народов, как ближних, так и не слишком, пробуждая в каждом крепком и отважном мужчине пылкое желание предпринять хоть что-то в отместку.

Вождям не требовалось выискивать желающих: едва они передавали мои слова подданным, как меня тут же окружали люди (иные из них были совсем юнцами, иные — ветхими старцами), которые с воодушевлением выкрикивали боевые кличи и потрясали своим обсидиановым или костяным оружием. У меня имелась возможность выбирать и тщательно отбирать себе воинов. Снабдив новобранцев как можно более точными и подробными указаниями относительно маршрута следования и места назначения, я отсылал их в Шикомотцотль, к Ночецтли. Надо сказать, что я не отвергал никого из выразивших желание мне помочь. Даже совсем юные или слишком старые получили ответственное задание:

— Ступайте от поселения к поселению, как можно дальше, передавая повсюду мой призыв. А каждому, кто вызовется добровольцем, давайте те же указания, какие сами получили.

Следует заметить, что я не собирал людей, которые просто хотели стать воинами. Все они уже хорошо владели оружием и имели опыт схваток, поскольку племена часто враждовали с соседями — из-за спорных земель, охотничьих угодий или похищенных женщин. Однако такого рода столкновения, набеги и вылазки сильно отличались от слаженных боевых действий большой, единой, спаянной дисциплиной армии, служба в которой предъявляла к бойцу несколько иные требования. Мне оставалось лишь полагаться на то, что Ночецтли и другие мои командиры сумеют научить сельских новобранцев всему, что им необходимо знать и уметь.

Наверное, логично было бы ожидать, что по мере продвижения нас пятерых всё дальше и дальше на северо-запад мои призывы будут восприниматься всё с меньшим воодушевлением и большим недоверием. В столь отдалённых землях Сего Мира располагались лишь маленькие, далеко отстоящие одно от другого, почти изолированные поселения. Очевидно, у их жителей не было ни охоты, ни необходимости торговать с соседями или хоть как-то с ними общаться. В результате контакты между племенами сводились по большей части (как это было и в тех поселениях, которые мы посетили ранее) к вооружённым стычкам, обычно возникавшим по поводам, которые более цивилизованные люди сочли бы пустяковыми.

Даже многочисленные племена страны рарамури — это название означает «быстроногие» — похоже, не забегали слишком далеко от своих деревень. До большинства их вождей доходили лишь смутные слухи о том, будто бы какие-то чужаки из-за Восточного моря вторглись в Сей Мир и покорили его часть. Однако некоторые из них полагали, что если даже такие россказни и имеют под собой основу, то случившееся в столь дальних краях никак их не касается. Другие же вообще решительно отказывались верить подобным толкам. Ну а под конец наша маленькая группа добралась до земель, где рарамури вообще ничего не слышали о белых захватчиках, и когда мы говорили им даже не о вторжении, а просто о существовании целых орд одинаковых белокожих людей, многие покатывались со смеху.

Однако при всём этом равнодушии, скептицизме и откровенном неверии пополнение для моей армии находилось даже в самых отдалённых краях. Уж не знаю, приписывать ли это моему дару убеждения, или тому, что воинственным дикарям надоело драться с соседями и захотелось встретить новых врагов, или же просто нежеланию некоторых людей киснуть в своём захолустье, — в конце концов, причина не имела значения. Главное, что они взяли оружие и направились на юг к Шикомотцотлю.

* * *

Земли рарамури были самыми северными, жители которых имели хотя бы отдалённое представление об ацтеках и мешикатль, и последними, где путешественники могли рассчитывать на радушный приём или хотя бы на простую терпимость.

Когда мы обогнули грандиозный водопад, восхищаясь его величием, Г’нда Ке сказала:

— Этот каскад называется Баса-сеачик. Он служит границей страны рарамури и, кроме того, является самым дальним рубежом земель, которые мешикатль в расцвете своего могущества объявили находящимися под их владычеством. Если мы пойдём вдоль берега реки ниже этого водопада, мы уже окажемся в землях йаки и должны будем двигаться с величайшей осторожностью. Г’нду Ке не особо волнует, что может сделать с вами странствующий отряд охотников йаки, но ей не хочется, чтобы они убили её, прежде чем она успеет приветствовать их на своём родном языке.

Поэтому дальше мы двигались украдкой, чуть ли не так же, как пришлось нам с Уалицтли пробираться через кустарник, когда мы сбежали из Компостельи. Правда, эти меры предосторожности оказались совершенно напрасными. На протяжении трёх или четырёх дней мы не встретили решительно никого, а затем лесистые горы остались позади, а перед нами раскинулся край пологих холмов, покрытых чахлой растительностью. На одном из них мы увидели первых йаки, охотничий отряд из шести человек. Те тоже нас заметили и, видимо, не бросились на нас лишь потому, что Г’нда Ке обратилась к ним на их наречии. Уж не знаю, что именно она им сказала, но охотники не сдвинулись с места, а когда она, впереди нашего отряда, направилась к ним, чтобы представиться, смотрели на неё холодно.

Г’нда Ке продолжала что-то втолковывать им на своём неблагозвучном — сплошь хрюканье, цоканье и бурчание — языке. Однако охотники по-прежнему ей не отвечали, нас же удостоили лишь холодным взглядом. Правда, и никакой агрессии тоже не проявляли, поэтому, пока Г’нда Ке продолжала тараторить, я воспользовался возможностью, чтобы как следует их рассмотреть.

Лица у них были мужественные, а тела крепкие и мускулистые, но вот по части нечистоплотности йаки недалеко ушли от наших жрецов, да и волосы у них оказались такими же длинными, сальными и спутанными. Поначалу я было решил, что всю одежду обнажённых по пояс охотников составляют юбки из лохматых звериных шкур, но потом стало ясно, что это волосы — такие же длинные, как у них самих, и гораздо длиннее, чем мех любого дикого животного. То были человеческие волосы: высушенные скальпы, прицепленные к обмотанным вокруг талии верёвкам. Здесь же вместе со скальпами болтались подвешенные за хвосты тушки добытых на сегодняшней охоте зверьков. Стоит заметить, что всякого рода мелкой дичи в здешних краях полно, и йаки находят её съедобной, но более всего их мужчины любят мясо сумчатых тлекуачи. Оно очень жирное, а жир, по местному поверью, придаёт выносливость, столь необходимую в охотничьих походах или боевых набегах.

Оружием они располагали пусть примитивным, но вполне действенным: упругими камышовыми луками и стрелами, а также копьями-трезубцами, похожими на огромные рыбачьи остроги. Наконечники стрел и копий были из кремня: верный признак того, что йаки не имели дела с народами, обитающими южнее, в тех краях, где добывают обсидиан. Мечей, подобных нашим макуауитль, у них не было, однако у нескольких охотников с обмотанных вокруг талии верёвок помимо трофеев свисали палицы из куаукселолони, дерева, столь же тяжёлого и твёрдого, как испанское железо.

Наконец один из шестерых йаки, буркнув что-то в ответ Г’нде Ке, дёрнул головой назад — в ту сторону, откуда они пришли, после чего все охотники повернулись и пошли в том направлении. Мы пятеро последовали за ними, хотя у меня и зародилось подозрение, что Г’нда Ке просто попросила своих соплеменников отвести нас туда, где охотников побольше и им будет гораздо легче взять над нами верх, снять скальпы и убить.

Однако либо женщина йаки этого не сделала, либо, коль скоро у неё имелось такое намерение, ей не удалось их убедить. Ни разу не обернувшись, чтобы проверить, следуем ли мы за ними, йаки вели нас по холмам весь остаток дня, пока к вечеру не привели в свою деревню. Она была расположена на северном берегу реки, именовавшейся (что не удивительно) Йаки, и носила непритязательное название Бакум, что означает всего-навсего «У Воды». На мой взгляд, то была жалкая, убогая деревенька, но Г’нда Ке настойчиво называла её городом, поясняя:

— Бакум — один из Уонаки — то есть один из Восьми Священных Городов, основанных чтимыми пророками, положившими начало нашему великому народу йаки в батна’атока. То есть в древние времена.

Уж не знаю, насколько давними были те легендарные батна’атока, но что касается элементарных удобств и условий жизни, в Бакуме в этом отношении, похоже, с тех пор мало чего добились. Люди обитали в конусообразных хижинах, сделанных из расщеплённого тростника. Всю деревню (так было в каждой из деревень йаки, где мне впоследствии довелось побывать) окружала высокая изгородь из стеблей тростника, скреплённых и удерживавшихся в стоячем положении с помощью лиан. Никогда раньше, нигде в пределах наших земель, я не видел поселения, столь нарочито отгораживавшегося от всего окружающего мира. Ни одной парилки я в Бакуме не нашёл, да и вообще, несмотря на название «У Воды», было очевидно, что здешние жители брали из реки воду только для питья и никогда не мылись.

Тростник и камыш росли здесь в изобилии. И какое только применение ни находили им местные жители, использовавшие эти растения не только для изготовления оружия, строительства жилищ и ограждений, но также для плетения всей кухонной утвари. Из тростника, расщепляя стебли, делали кухонные ножи и ложки, плели корзины и циновки. Мужчины носили тростниковые головные уборы и во время своих церемониальных танцев дули в тростниковые дудки и свистульки. Меня заинтересовало, есть ли у йаки хоть какие-то другие ремесла, однако в Бакуме мне удалось обнаружить лишь безобразные глиняные горшки, резные раскрашенные деревянные маски да сотканные на примитивных ткацких станках хлопковые одеяла.

Земля вокруг деревни была исключительно плодородна, однако обрабатывалась она (причём исключительно женщинами) лишь поверхностно. Здесь выращивали маис, бобы, амарант и хлопок, в количестве достаточном, чтобы обеспечить местных жителей одеялами и женской одеждой. В пищу же они в основном употребляли дикие растения: фрукты, съедобные кактусы, разнообразные коренья, травы, семена и стручки деревьев. Поскольку жир диких животных йаки пожирали вместе с мясом, не вытапливая, для приготовления пищи применялось растительное масло, которое с превеликим трудом выжимали (опять же делали это исключительно женщины) из некоторых семян. Они не умели готовить октли или другие подобные напитки, не выращивали для курения пикфетль и знали лишь один-единственный способ одурманивать себя — поедая почки кактуса пейотль. Йаки не только не выращивали лекарственные травы, но даже не собирали дикий мёд — замечательное средство для заживления ран. Уалицтли обратил на это моё внимание, с презрением заметив:

— Для излечения всех недомоганий местные, с позволения сказать, целители используют лишь страшные маски, песнопения, деревянные погремушки и рисунки на песке. И только в ответ на жалобы женщин — а это по большей части и есть всего-навсего жалобы, а не настоящие болезни — здешние знахари могут предложить небольшое количество хоть на что-то пригодных снадобий. Эти люди, Тенамаксцин, действительно самые настоящие дикари.

Я полностью с ним согласился. Именно дикостью йаки и объяснялась непостижимая для цивилизованного человека свирепость их воинов, называвшихся йоим’сонтаом. Но ведь, в конце концов, я и пришёл сюда именно в поисках этих яростных бойцов. Со временем, когда мне через Г’нду Ке разрешили поговорить с йо’онут — пятью старейшинами Бакума, ибо в поселениях этого народа не имелось единовластных вождей или правителей, — выяснилось, что словом «йаки» называются три родственных народа, вернее, племени. Каждое из них — опата, майо и кайта — владело несколькими из Восьми Священных Городов и их окрестностями и жило отдельно от прочих. Бакум принадлежал майо. Оказалось также, что мои сведения насчёт того, будто бы йаки ненавидят и без разбору убивают друг друга, не совсем верны. Ни один опата, например, не обратит оружие против другого опата, если на то не будет веской причины. Другое дело, что он с радостью прикончит любого из своих соседей, майо или кайта, по самому незначительному поводу.

Как я узнал, все три ветви йаки состояли в близком родстве с то’оно о’отам, народом Пустыни, о котором мне рассказывал много скитавшийся по Сему Миру чернокожий раб Эстебан. То’оно о’отам жили к северо-востоку от земель йаки, и, чтобы поразвлечься, убивая их, требовалось организованно выступить в поход и проделать очень долгий путь.

По этой причине примерно раз в год все йаки, позабыв о взаимной вражде, по-товарищески объединялись ради возможности совместно напасть на своих сородичей — народ Пустыни. Те, впрочем, встречали подобные набеги почти с такой же радостью, ибо видели в них прекрасную возможность пролить кровь родственных себе опата, майо и кайта.

Правда, один из широко распространённых слухов о йаки подтвердился: к своим женщинам они действительно относились просто ужасно. Сам я раньше всегда считал Г’нду Ке просто йаки и лишь по прибытии в Бакум узнал, что она принадлежит к ветви, именуемой майо. Всякий решил бы, что этой женщине повезло, поскольку мы повстречались с охотничьим отрядом майо, который привёл нас именно в поселение майо. Я, признаться, поначалу тоже так думал. Вскоре, однако, стало ясно, что это вовсе не так. Йаки не делили представительниц слабого пола на майо, кайта или опата, но считали их просто женщинами, низшей формой жизни. Когда мы вошли в Бакум, никто не обнял Г’нду Ке и не приветствовал её как давно потерянную сестру, к счастью, вернувшуюся к своему народу. Все жители деревни, включая женщин и детей, взирали на неё столь же холодно и безразлично, как и на нас, мужчин из чужого племени.

Мало того, в первый же вечер Г’нду Ке отправили работать. Вместе с другими женщинами она готовила ужин — жирное мясо тлекуачи, маисовые лепёшки, жареную саранчу, какие-то непонятные бобы и коренья. Потом женщины, включая и Г’нду Ке, обслуживали мужчин и юношей, подавая им еду. Наевшись, те, прежде чем отправиться жевать пейотль, махнули нам рукой, давая понять, что я, Уалицтли, Мачиуиц и Акокотли можем порыться среди объедков. И только когда мы четверо съели большую часть того, что осталось, женщины, в том числе и Г’нда Ке, осмелились подойти и выбрать себе что-то среди кусочков и крошек.

Мужчины любого племени йаки, если только они по какой-то случайности не воевали со своими сородичами, целые дни напролёт занимались охотой. Единственное исключение составляли жители одной прибрежной деревушки под названием Бе’эне: позднее мне довелось увидеть, как тамошние мужчины бьют рыбу копьями-трезубцами или собирают моллюсков. Всю остальную работу у йаки выполняли женщины, которым при этом приходилось довольствоваться объедками. Причём это слово, в известном смысле, можно было применить не только к пище, но и к, не скажу любви, ибо такого понятия у этого народа вовсе не существует, но хотя бы к доброму отношению и расположению.

Если мужчина возвращался домой в относительно благодушном настроении, он мог приветствовать свою женщину вместо оплеухи мимолётной ухмылкой. После действительно удачной охоты или славной потасовки, пребывая в по-настоящему хорошем расположении духа, он мог даже снизойти до того, чтобы швырнуть свою женщину на землю, задрать её хлопковую юбку и свою юбку из скальпов и совершить с ней действо ауилема, нимало не беспокоясь о том, сколько зрителей при этом присутствует. Однако (видимо, поэтому деревни йаки столь немноголюдны) такие соития происходили довольно редко. Куда как чаще вернувшийся в дурном настроении мужчина осыпал женщину бранью и безжалостно дубасил её, срывая злобу на ускользнувшего от него медведя, оленя или врага.

— Клянусь богом войны Уицилопочтли, хотелось бы мне взять за обычай так же обращаться и со своей женщиной, — заметил однажды Акокотли, признавшись, что в Ацтлане у него осталась жена, которая, будучи почти столь же зловредной, как Г’нда Ке, без конца его поносила и изводила. — Клянусь Уицилопочтли, если мне посчастливится-таки вернуться домой, впредь я стану поступать с ней именно так.

У нашей же Г’нды Ке для проявления своего зловредного характера в Бакуме почти не было возможностей. Здесь все относились к ней как к рабыне и существу совершенно никчёмному, однако она терпела эти унижения не апатично, как остальные женщины, но с угрюмым и затаённым гневом. Сородичи презирали Г’нду Ке, поскольку у неё не было мужчины, который бы регулярно её бил. (Я и мои спутники отказались пойти ей навстречу в этом отношении). Не сомневаюсь, коварной Г’нде Ке наверняка очень хотелось бы вызвать восхищение соплеменников, рассказав им о своих дальних странствиях и похваставшись тем, сколько каверз она подстроила мужчинам. Но если уж даже женщины относились к ней с презрением, не проявляли ни малейшего уважения, то мужчины и вовсе одним лишь взглядом приказывали ей заткнуться всякий раз, когда она пыталась с кем-то заговорить. Может быть, Г’нда Ке провела слишком много времени вдали от родных краёв и позабыла, что в обществе дикарей её сочтут ничтожеством и будут относиться к ней хуже, чем к червяку. Черви, по крайней мере, могут кому-то досаждать. Ей не было позволено даже этого.

Никто её не бил, но она была обязана выполнять приказы всех жителей деревни, включая женщин, потому что всю выполнявшуюся работу они распределяли между собой сами — мужчинам и в голову не приходило задуматься о столь презренных делах. Возможно, женщины завидовали Г’нде Ке, поскольку та повидала мир далеко за пределами нудного Бакума или потому, что она когда-то командовала мужчинами, а может быть, они презирали её просто потому, что она была не из их деревни. В чём бы ни заключалась причина, жительницы Бакума вели себя с такой злобой, на какую способны только скудоумные женщины, наделённые мелкой властью. Они беспрестанно помыкали Г’ндой Ке и получали особое удовольствие, сваливая на неё самую грязную и трудную работу — лично мне это зрелище грело душу.

Правда, физического ущерба ей это не причиняло, и слегка приболела Г’нда Ке только один раз, когда при сборе валежника её укусил в лодыжку паук. Откровенно говоря, я очень сомневаюсь, что такое крохотное ядовитое существо способно отравить другое, куда более крупное и несравненно более ядовитое. Так или иначе, поскольку ни одной женщине не позволялось отлынивать от работы (исключение делалось лишь для рожениц или тех, кто явно был при смерти), Г’нда Ке, — стеная и хныкая от горькой обиды, — была вынуждена растянуться на земле, дабы деревенский тикитль занялся её лечением. Как и говорил Уалицтли, этот старый плут даже не подумал дать больной какое-нибудь снадобье. Вместо этого он надел маску, предназначенную для отпугивания злых духов, и проревел невразумительное заклинание, затем изобразил на земле цветным песком столь же невразумительные узоры, потряс деревянной погремушкой, полной сухих бобов, после чего с полной уверенностью объявил Г’нду Ке здоровой и работоспособной. И её, разумеется, незамедлительно приставили к делу.

Лишь одно-единственное мелкое развлечение выпало на долю Г’нды Ке в Бакуме. Ей разрешалось, когда она не была занята какой-то работой, выступать в качестве переводчицы между мной и пятью старыми йо’онут. В эти моменты Г’нде Ке по крайней мере разрешалось говорить, и она наверняка пыталась выставить себя героиней, а меня разбойником, или злонамеренным подстрекателем, или ещё кем-нибудь в этом роде, кого старейшинам следовало бы вместе со всеми его спутниками изгнать, а то и просто прикончить. Правда, насколько мне известно, в языке йаки вообще нет слова «героиня», а понятие героизма в их сознании никак не может быть связано с женщиной. Так что, как бы ни тужилась Г’нда Ке, измышляя все свои злобные наветы, старейшины обращали на слова, исходившие не от меня, а от неё самой, не больше внимания, чем на свист ветра. Более того, если даже она и настаивала на нашем уничтожении, то вожди деревни просто не могли последовать совету ничтожной, никчёмной женщины. Мужское достоинство обязывало их поступить наоборот, и не исключено, что именно благодаря вероломству Г’нды Ке йо’онут не только позволили мне остаться и огласить свой призыв, но и внимательно его выслушали.

Сейчас самое время объяснить, как правили (если слово «править» здесь вообще уместно) эти йо’онут, ибо нигде в пределах Сего Мира не существовало подобной системы власти. Каждый из старейшин отвечал в деревне за какой-либо один йа’ура — то есть род деятельности — из пяти: религию, военное дело, хозяйство, обычаи и танцы. Сферы деятельности некоторых старейшин взаимно перекрывались, тогда как в исполнении обязанностей других, откровенно говоря, практически не было надобности. Например, старейшине, отвечавшему за хозяйство, положено было разве что наказывать уклонявшихся от работы женщин, но в обществе йаки таких женщин просто не существовало. А от старейшины, отвечавшего за военное дело, только и требовалось, что давать своё благословение, когда йоим’сонтаом его деревни затевали набег на кого-либо из соседей или когда армии всех трёх ветвей йаки объединялись, чтобы напасть на народ Пустыни.

Остальные трое старейшин — Хранитель Веры, Хранитель Обычаев и Вождь Танцев — управляли деревней более или менее согласованно. Религия у йаки, с нашей точки зрения, практически отсутствовала, ибо они не знали никаких богов и почитали исключительно собственных предков. Естественно, что каждый умерший родственник автоматически становился предком, а поскольку годовщина кончины предка отмечается проведением церемонии в его честь, такие церемонии, большие или малые, в зависимости от того, какое место занимал человек при жизни, совершаются у йаки постоянно. Превыше всех они ставят двух самых отдалённых предков, которые, однако, едва ли являются настоящими богами. Мы, ацтеки, именовали их Божественной Четой и издавна почитали как прародителей нашей расы. Правда, у нас они не являлись предметом особого поклонения, а вот йаки, под именами Старец и Праматерь, чтили их весьма глубоко.

К тому же йаки верят, что их умершие соплеменники, заслужившие счастливую загробную жизнь, обретают вечное блаженство в загробном мире, подобном нашему Тонатиукану, или Тлалокану, или христианскому Раю. Эту обитель счастливцев они именуют «Земля под Рассветом» и, — вот уж полная бессмыслица, — уверяют, будто она находится невероятно далеко, но в то же время совсем рядом, как раз к востоку от зазубренного горного пика под названием Такала’им, что в самом центре земель йаки. Куда отправляются покойники, не заслужившие блаженства, йаки не знают, и их это, похоже, ничуть не волнует, ибо эти люди всё равно не в состоянии представить себе что-то вроде нашего Миктлана или христианского Ада. Однако эти дикари считают, что живым надлежит постоянно остерегаться целого сонмища невидимых злых божков или духов, именуемых чапайекам. Это коварные существа, чьи козни якобы являются причиной болезней, несчастных случаев, засух, наводнений, военных поражений и всех прочих невзгод, какие только приключаются с народом йаки. Поэтому, в то время, как Хранитель Веры следит за тем, чтобы люди должным образом почитали своих предков, вплоть до Старца и Праматери, Хранитель Обычаев занят тем, что отгоняет чапайекам. Именно он вырезает и раскрашивает деревянные маски, предназначенные для того, чтобы отпугивать злых духов, причём постоянно старается придумать всё более страшные личины.

Больше всего обязанностей и больше всего ответственности приходилось на долю пятого старейшины — Вождя Танцев, — поскольку считалось, что именно от него всецело зависит успех деревни в четырёх остальных сферах деятельности. Хозяйство не заладится, войны не принесут побед, предки не будут ублажены, а злые духи умиротворены или изгнаны, если это не будет обеспечено соответствующим и должным образом исполненным танцем. Сам вождь не танцевал, ибо был для этого слишком стар; мне же представлялось забавным, что дикие, грубые, свирепые воины каждую ночь проводят вокруг костра, совершая слаженные, отточенные, я бы даже сказал, грациозные телодвижения. (Думаю, и так ясно, что женщины к столь важному делу, разумеется, не допускались). Вождь раздавал участникам танцев пейотль: в количестве, достаточном для придания им бодрости и прыти, но не в таком, чтобы они, одурманившись, сбивались и путали фигуры, предписанные раз и навсегда ещё в пресловутые батна’атока. Когда танец начинался, он кружил возле танцующих, присматривая за ними ястребиным взором и выталкивая из круга любого, кто не попадал в такт или имел наглость придумать какую-то новую фигуру. Танцевали йаки под музыку, исполнявшуюся стариками и калеками, неспособными принять участие в общей пляске. Правда, поскольку многообразных музыкальных инструментов, придуманных более цивилизованными людьми, у них не имелось, издаваемые йаки звуки для моих ушей звучали не как музыка, а как сумбурный, беспорядочный шум. Музыканты свистели в тростниковые свистульки, дули в наполненные водой тыквы, встряхивали сухие тростниковые стебли, трясли деревянным погремушками и изо всех сил колотили в барабаны, с двух сторон обтянутые (хоть у них и не было недостатка в шкурах животных) человеческой кожей. Добавляли треску и надетые на руки и на ноги плясунов браслеты из высушенных коконов с мёртвыми насекомыми внутри.

Для танцев в честь Старца и Праматери или в честь не столь давно усопших предков мужчины надевали веерообразные головные уборы, но не из перьев, а из колышущегося тростника. Танцы, призванные отгонять злых духов чапайекам, исполнялись в отвратительных, вырезанных из дерева и обмазанных глиной масках, причём вы не нашли бы и двух, похожих одна на другую. Ну а отмечая победу над врагом — или просто предвкушая её, — воины танцевали в шкурах койотов, вдобавок нацепив зубастые головы мёртвых животных.

Существовал у йаки и особый танец, исполнявшийся только одним человеком, лучшим танцором деревни. Этот танец считался верным средством привлечь дичь, и прибегали к нему в тех случаях, когда засуха или эпидемии опустошали обычные места охоты. Надо признать, это было и вправду впечатляющее зрелище, доставлявшее тем большее удовольствие цивилизованному человеку, что в данном случае плясун обходился без какой-либо «музыки». Абсолютно нагой мужчина прикреплял ремешками к своей голове голову самого красивого, какого только удавалось добыть, оленя с роскошными ветвистыми рогами, брал в обе руки по искусно вырезанной деревянной погремушке (они тарахтели в такт его движениям) и принимался выделывать коленца, то подпрыгивая на манер вспугнутого оленя, то приплясывая, как беззаботный оленёнок, то припадая к земле, подобно крадущемуся шакалу, то вскидывая голову, в подражание высматривающему добычу охотнику. Бывало, что плясуну приходилось исполнять этот танец до изнеможения, много ночей кряду, прежде чем какой-нибудь разведчик докладывал, что дичь наконец вернулась в свои обычные места обитания.

Вождь Танцев объяснил мне через Г’нду Ке, что танец, привлекающий дичь, действует лучше всего в том случае, если танцор исполняет его вокруг жертвенной «оленихи». С этой целью женщину туго заматывают в оленью шкуру, а после исполнения танца, как настоящую олениху, убивают, свежуют, расчленяют, готовят и поедают. Причём за трапезой мужчины облизывают губы и довольно причмокивают, чтобы лесная дичь уловила их благодарность.

— К сожалению, — признался мне вождь, — в последнее время майо не совершали набегов на чужие деревни с целью похищения женщин, так что я, увы, не могу порадовать гостей столь восхитительной церемонией. Конечно, тут полно женщин майо, но все, от кого не жалко избавиться, — последовал кивок в направлении Г’нды Ке, — слишком жёсткие, несвежие и костлявые, чтобы с наслаждением есть их, облизывая губы.

Г’нда Ке умудрилась принять обиженный вид и надуться, оттого что к ней даже в этом случае проявили неуважение.

Меня совершенно не смущало, что мужчины йаки, по причинам, представляющимся мне нелепыми, проводят полжизни в танцах. Главное, что вторую половину жизни они предаются свирепому, яростному кровопролитию, а ведь именно это мне и требовалось. Когда Г’нда Ке перевела мои слова пятерым йо’онут, они весьма приятно удивили меня, откликнувшись на моё предложение с большей охотой, чем некоторые из вождей рарамури.

— Белые люди... — пробормотал вполголоса один из старейшин. — Да, мы слышали о белых людях. Наши сородичи, то’оно о’отам, утверждали, что некоторые из чужеземцев забредали в их страну. Более того, они утверждают, будто даже видели однажды чёрного человека.

Другой старейшина пробурчал:

— И куда только катится мир? Все люди должны быть одного цвета. Такого, как мы.

Третий засомневался:

— А как нам узнать, правду ли говорили эти выродки из народа Пустыни? Будь они настоящими йаки, они не преминули бы снять с этих диковинных существ скальпы, чтобы доказать их существование.

— Но мы ведь никогда не видели скальпов коварных чапайекам, — возразил четвёртый, — однако прекрасно знаем, что они существуют. Хотя уж они-то и вовсе не имеют цвета — эти невидимые злые духи.

А пятый старейшина, отвечавший за военное дело, заявил:

— По моему разумению, нашим воинам будет полезно, разнообразия ради, сразиться к кем-нибудь кроме своих же родичей.

— Согласен, — поддержал его Вождь Танцев. — Давайте отправимся все. А в деревне оставим только Танцора Оленя и ещё нескольких, чтобы было кому почтить Старца с Праматерью.

— Но ведь ещё надо отгонять чапайекам, — вставил Хранитель Обычаев.

— Таге или иначе, но, уж конечно, все люди с нормальным цветом кожи должны объединиться, чтобы истребить этих безобразных пришельцев, — заявил Хранитель Веры. — Я предлагаю взять в предстоящий поход наших родичей опата и кайта.

Старейшина, отвечавший за военное дело, заговорил снова:

— А почему бы не призвать ещё и дальних родичей то’оно о’отам? Это будет самый величественный союз соплеменников. Да, именно так мы и сделаем.

Таким образом, на совете старейшин было решено, что Бакум пошлёт воина, «несущего жезл перемирия», дабы тот распространил мой призыв по всем Восьми Священным Городам, а другого посланца направит к живущему на отшибе народу Пустыни. В ответ на подобное великодушие я пообещал, что один из моих воинов сопроводит всех мужчин йаки на юг, к месту нашего сбора в Шикомотцотле, тогда как другой останется здесь, в Бакуме, чтобы, когда явятся воины народа Пустыни, показать дорогу и им. Кроме того, я предложил по прибытии всех этих йоим’сонтаом в Шикомотцотль снабдить их обсидиановым оружием, намного превосходящим кремнёвое. Принять проводников старейшины согласились, но менять оружие с негодованием отказались, заявив, что предпочитают воевать теми же средствами, какими воевали все их многочисленные предки, включая и самого Старца. Мне достало благоразумия не возражать.

Я был очень рад тому, что мы так быстро достигли соглашения, ибо почти сразу после этого памятного разговора остался без переводчика. Г’нда Ке заявила, что чувствует себя настолько плохо, что неспособна даже к переводу, причём правдивость этих слов подтверждалась её болезненным видом. Она так побледнела, что кожа её приобрела почти такой же цвет, как у белой женщины, отчего бесчисленные веснушки стали ещё больше бросаться в глаза. Дело дошло до того, что отвечавший за хозяйство старейшина и помыкавшие Г’ндой Ке женщины выделили ей конической формы тростниковую хижину и оставили её в покое. Надо полагать, все решили, что она, поскольку точно не была на сносях, вознамерилась умереть, но я, хорошо зная Г’нду Ке, отмёл эту мысль. По моему разумению, её отвратительное самочувствие либо представляло собой очередную уловку, либо являлось следствием крайнего раздражения, вызванного тем, что соплеменники приняли меня, ацтека, куда более уважительно и радушно, чем её.

24

Ожидая, пока соберутся все остальные ветви йаки, Мачиуиц, Акокотли и я обучали воинов майо из Бакума. Мы проводили с ними учебные битвы, используя своё обсидиановое оружие, с тем, чтобы приучить майо отражать такого рода атаки с помощью их традиционного, весьма примитивного вооружения. Разумеется, наша цель заключалась не в том, чтобы научить йаки противостоять воинам моей собственной армии. Просто у меня не было сомнений в том, что, когда боевые действия развернутся по-настоящему, испанцы призовут под свои знамёна давних союзников из народов Сего Мира. Таких, например, как тлашкалтеков, изначально помогавших белым людям в низвержении Теночтитлана. И эти союзники наверняка будут вооружены не аркебузами, но мечами макуауитль с обсидиановыми лезвиями, копьями, дротиками и стрелами.

Поначалу дело шло со скрипом, поскольку без переводчика мне было трудно внушить этим йоим’сонтаом, что от них требуется. Однако воины всех племён и народов, может быть, даже белые, воспринимают движение и жесты, имеющие отношение к боевым искусствам, без слов, так что и майо не оставило особого труда приспособиться к нашей манере ведения боя — рубящим ударам, выпадам, уклонам и обманным отступлениям. По правде сказать, искусство боя они осваивали настолько быстро и хорошо, что мне и моим спутникам досталось немало синяков и шишек от твёрдых деревянных палиц, а также ссадин да порезов, нанесённых кремнёвыми остриями трезубцев. Мы трое, конечно, тоже задавали им жару, так что я всегда просил присутствовать на наших тренировках Уалицтли, чтобы, при необходимости, он применил своё искусство. Научившись обходиться без перевода, мы и не вспоминали о Г’нде Ке, пока однажды ко мне не подошла женщина из Бакума и робко не потянула меня за руку.

Она повела нас — вместе со мной пошёл и Уалицтли — к маленькой тростниковой хижине, которую предоставили Г’нде Ке. Я вошёл первым, но тут же в ужасе выскочил наружу и знаком попросил тикитля зайти вместо меня. Похоже, я ошибался, считая Г’нду Ке притворщицей, а жители деревни, решившие, что она близка к смерти, были правы.

Г’нда Ке лежала распростёртая на камышовой циновке, вся в поту и до чрезвычайности растолстевшая, но не так, как обычно полнеют хорошо питающиеся женщины. Её разнесло всю — нос, губы, пальцы рук и ног. Даже веки раздулись так, что практически закрывали глаза. Как когда-то говорила мне сама Г’нда Ке, веснушки действительно покрывали всё её тело, и теперь, когда оно так вспухло, эти бесчисленные крапинки сделались настолько большими и отчётливо видными, что кожа её стала напоминать шкуру ягуара. Мой мимолётный взгляд приметил сидевшего рядом с ней на корточках тикитля майо. Я никогда не видел лица этого человека, но сейчас казалось, что даже его мрачная маска приобрела озадаченное, беспомощное выражение. Не зная, что делать, он лишь вяло потряхивал своей «волшебной» погремушкой.

Уалицтли, вышедший из хижины, и сам выглядел довольно озадаченным.

— С какой же это кормёжки её могло так разнести? — осведомился я. — Вроде бы здешних женщин держат впроголодь.

— Она не растолстела, Тенамаксцин, — ответил он. — Она распухла и отекла потому, что гниёт изнутри.

— Неужели укус какого-то паука мог привести к таким последствиям?

Целитель искоса посмотрел на меня.

— Она говорит, мой господин, что это ты укусил её.

— Что?

— Г’нда Ке испытывает мучительные страдания. И с каким бы отвращением ни относились мы к этой женщине, я уверен, что тебе стоит проявить немного милосердия. Если бы ты сказал, что за яд занёс в эту в рану на своих зубах, мне, может быть, и удалось бы даровать несчастной более лёгкую смерть.

— Клянусь всеми богами! — возмутился я. — Я давно знал, что Г’нда Ке опасная сумасшедшая, но ты? Неужели и ты лишился разума?

Уалицтли отстранился от меня и с запинкой произнёс:

— На её лодыжке е-есть страшная рана, зияющая и гноящаяся...

— Признаюсь, мне нередко случалось задуматься о том, какой способ смерти стоит избрать для Г’нды Ке, когда она уже не сможет приносить мне пользу, — процедил я сквозь зубы. — Но укусить её до смерти? Мне? Да как вообще можно вообразить, чтобы я приблизил свой рот к этой гадине? Да случись такое, меня бы самого разнесло от яда, так что впору было бы сгнить заживо. Г’нду Ке укусил паук. Пока она собирала валежник. Спроси любую из этих нерях, которые были тогда с ней.

Я потянулся было к женщине майо, которая привела нас сюда, а теперь таращилась на происходящее в ужасе, но тут же уразумел, что ни понять вопрос, ни ответить она всё равно не может. Мне оставалось лишь в бесплодном отвращении махнуть рукой, в то время как Уалицтли миролюбиво сказал:

— Да-да, Тенамаксцин. Паук. Я верю тебе. Мне бы следовало знать, что эта злобная колдунья способна солгать самым жестоким образом даже на смертном ложе.

Сделав несколько глубоких вздохов, чтобы прийти в себя, я промолвил:

— Она наверняка надеется, что это обвинение дойдёт до ушей йо’онут. И хотя йаки ни в грош не ставят женщин, но в данном случае вполне могут прислушаться к её лжесвидетельству и отказать мне в обещанной военной помощи. Пусть она лучше умирает.

— И лучше всего, чтобы она умерла быстро, — откликнулся целитель и снова зашёл в хижину.

Пересилив отвращение, я зашёл следом, отчего испытал отвращение ещё худшее — и от вида больной, и от запаха гниющего мяса, который почувствовал только сейчас.

Уалицтли опустился на колени рядом с циновкой и спросил:

— Паук, который укусил тебя, — он был огромен и волосат?

Г’нда Ке покачала своей раздутой всклоченной головой и, указав на меня распухшим пальцем, прокаркала:

— Он меня укусил.

При этих словах даже деревянная маска тикитля майо качнулась в явном изумлении.

— Тогда скажи мне, что у тебя болит, — велел Уалицтли.

— У Г’нды Ке болит всё, — пробормотала она.

— А где болит сильнее всего?

— Живот, — с трудом произнесла женщина, и тут её, видимо, скрутил очередной спазм. С гримасой боли она вскрикнула, резко повернулась на бок и сложилась вдвое, насколько позволил распухший живот.

Выждав, пока спазм пройдёт, Уалицтли спросил:

— Это очень важно, моя госпожа. Скажи, болят ли у тебя ступни?

Г’нда Ке не оправилась настолько, чтобы говорить, но её раздутая голова кивнула весьма выразительно.

— Ага, — с удовлетворением промолвил Уалицтли и встал.

— Это о чём-то тебе сказало? — удивился я. — Ступни?

— Да. Эта боль является отчётливым симптомом укуса определённой разновидности паука. В наших южных землях это существо встречается редко. Нам больше знаком огромный волосатый паук, который выглядит очень грозно, но на самом деле не опасен. Но в этих северных краях обитает поистине смертоносный паук, который не велик и с виду безобиден: чёрный, с красной отметиной на брюхе.

— Уалицтли, широта твоих познаний меня поражает.

— Всегда стараюсь узнать как можно больше в отношении своего ремесла, обмениваясь сведениями с другими тикилтин, — скромно отозвался целитель. — Мне рассказали, что яд этого чёрного северного паука действительно разжижает плоть жертвы, потому что страшное насекомое может лишь всасывать жидкость. Вот откуда эта ужасная открытая рана на её ноге. Правда, в данном случае процесс распространился по всему телу. Г’нда Ке буквально разжижается изнутри. Любопытно. Я скорее бы ожидал увидеть столь обширное нагноение у слабого грудного младенца или совсем уж дряхлого старика.

— И что ты в таком случае предпримешь?

— Ускорю процесс, — пробормотал Уалицтли, но так тихо, что услышал его только я.

Глаза Г’нды Ке из-под напухших век тревожно спрашивали: «Что будут делать со мной?» Поэтому Уалицтли громко заявил:

— Я принесу особые снадобья! — И вышел из хижины.

Я стоял, глядя на умирающую женщину без тени сочувствия. Ей удалось восстановить дыхание и заговорить, однако сбивчиво, голосом, больше походившим на хрип.

— Г’нда Ке не должна... умереть здесь.

— Здесь или в другом месте, какая разница, — прозвучал мой холодный ответ. — Похоже, таков твой тонали: закончить дни и дороги именно здесь. По части способов избавления от тех, кто всю жизнь причинял людям зло, боги гораздо изобретательнее меня.

Она повторила ещё раз:

— Г’нда Ке не должна... умереть здесь. Среди этих дикарей.

Я пожал плечами.

— Эти дикари — твои соплеменники, а это захолустье — твоя родина. Даже укусивший тебя паук относится к местной разновидности. По-моему, тебе как раз и подобает принять смерть не от руки разгневанного человека, но от укуса ничтожной, мелкой козявки.

— Г’нда Ке не должна... умереть здесь, — произнесла женщина снова, и мне показалось, как будто говорила она для себя, а вовсе не обращалась ко мне. — Здесь... Г’нду Ке не... не будут помнить. Г’нда Ке должна... остаться в памяти... Г’нда Ке должна была... стать знатной. Чтобы её имя... кончалось... на «цин».

— Ещё чего не хватало! Мне приходилось знавать женщин, которые заслуживали уважительного «цин». Ты же — до самого последнего времени — стремилась причинять людям одно только зло. И несмотря на всё своё грандиозное самомнение, несмотря на всю свою ложь, всё двуличие и все злые дела, ты не смогла обмануть свой тонали. Он показал, кто ты есть на самом деле: существо, столь же переполненное ядом, как паук. И столь же мелкое и незначительное.

Тут вернулся Уалицтли. Он опустился на колени и присыпал открытую рану на ноге Г’нды Ке обычным пикфетль.

— Это вызовет онемение и успокоит боль снаружи, моя госпожа. А это, — он поднёс к её распухшим губам тыквенный черпак, — надо выпить. Снадобье ослабит боли внутри.

Когда целитель поднялся и подошёл ко мне, я проворчал:

— Не припоминаю, чтобы давал тебе разрешения облегчить её муки. Сама-то Г’нда Ке всю жизнь только и делала, что издевалась над другими людьми.

— Я не спрашивал твоего разрешения, Тенамаксцин, и я не собираюсь просить у тебя прощения. Я тикитль. И верность призванию для меня даже выше верности правителю. Ни один тикитль не может победить смерть, но он может сделать её менее долгой и мучительной. Эта женщина заснёт и во сне умрёт.

Мне осталось лишь промолчать. Набухшие веки Г’нды Ке опустились, а то, что произошло потом, как я знаю, удивило Уалицтли не меньше, чем меня или знахаря йаки.

Из отверстия в ноге Г’нды Ке начала тонкой струйкой вытекать жидкость — не кровь, подчёркиваю, не кровь, а именно жидкость — такая же прозрачная и не густая, как вода. Потом появились другие жидкости — более вязкие и такие же бесцветные, но зловонные как её рана. Струйка перешла в поток, ещё более вонючий, и те же смердящие вещества начали вытекать из её рта, ушей и отверстий между ног.

Затем всё тело Г’нды Ке стало медленно, но верно сдуваться, и когда туго натянутая кожа обвисла, ягуаровые пятна на ней съёжились, превратившись в россыпь обычных крапинок. Но потом, когда по всей коже пошли борозды, колеи, складки и морщины, стали исчезать и они. Поток жидкостей усилился: часть их впиталась в земляной пол, часть осталась в виде лужицы густой слизи, от которой мы трое с опаской отступили подальше.

Лицо Г’нды Ке стало терять форму, плоть исчезла, и сморщившаяся кожа облепила череп. Волосы выпали. Истечение гноя и слизи стало ослабевать, поток уменьшился до тоненькой струйки, и наконец тот бурдюк из кожи, что ещё недавно был женщиной, опустел. Когда же и этот мешок начал рваться, расползаться на опадающие клочья и растворяться на полу в жижу, тикитль в маске издал вопль неприкрытого ужаса и мигом выскочил из хижины.

Мы с Уалицтли не отрывая глаз взирали на происходящее диво, пока от Г’нды Ке не осталось ничего, кроме покрытого слизью серо-белого скелета, нескольких прядей волос да разбросанных ногтей с пальцев рук и ног. Потом мы уставились друг на друга.

— Она хотела, чтобы о ней помнили, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой не дрожал. — И уж тот майо в маске точно запомнит Г’нду Ке. Что за снадобье, во имя всех богов, ты дал ей выпить?

Голосом дрожащим, как и мой, Уалицтли пробормотал:

— Это не моих рук дело. И не результат действия паучьего яда. Тут имеет место нечто невероятное, даже более невероятное, чем происшествие с той девушкой Пакапетль. Рискну предположить, что ни один тикитль никогда не видел ничего подобного.

Осторожно переступив через вонючую и скользкую лужицу, он нагнулся и коснулся ребра скелета, которое тут же отделилось от остова. Лекарь опасливо поднял его, осмотрел и подошёл, чтобы показать мне.

— Но нечто подобное, — сказал он, — мне доводилось видеть раньше. Смотри.

Не прилагая усилий, целитель разломил ребро между пальцами.

— Ты, может быть, помнишь, что, когда твой дядя Миксцин привёл в Ацтлан из Теночтитлана воинов и мастеровых, те начали осушать окружавшие наш город вонючие болота. В ходе работ из земли и трясины извлекли разрозненные части великого множества скелетов — и людей, и животных. Призвали самого мудрого тикитля Ацтлана. Он осмотрел кости и объявил, что они старые, просто древние, возраст их насчитывает вязанки вязанок лет. По его предположению, то были останки людей и животных, поглощённых существовавшими на том месте в незапамятные времена зыбучими песками. Мне довелось познакомиться с тем тикитлем, до того как он умер, и у него ещё хранились некоторые из таких костей. Они были хрупкими и крошились, в точности, как это ребро.

Мы оба обернулись снова и посмотрели на уже распавшийся скелет Г’нды Ке.

— Ни я, ни паук не могли убить эту женщину, — промолвил не без трепета Уалицтли. — Она уже была мертва, Тенамаксцин, за вязанки вязанок лет до того, как родились мы с тобой.

* * *

Выйдя из хижины, мы увидели, как тикитль майо носится по деревне и орёт во всю глотку что-то бессвязное. В свой огромной маске, которая вроде бы должна была внушать почтение, он выглядел очень глупо, и все остальные майо смотрели на него изумлённо и недоверчиво. Мне пришло в голову, что если вся деревня начнёт обсуждать загадочную смерть Г’нды Ке, то у старейшин может появиться лишний повод для подозрений в отношении меня, а потому следует уничтожить все следы этой женщины. Пусть её кончина будет окутана ещё большей тайной, а знахарь не сможет доказать свой невероятный рассказ.

— Ты вроде говорил, будто носишь в своей торбе некое воспламеняющееся вещество, — сказал я Уалицтли.

Он кивнул и вытащил кожаную флягу с какой-то жидкостью.

— Разбрызгай это по всей хижине.

Потом, вместо того чтобы выйти и прихватить головешку из всегда горевшего посреди деревни костра, я украдкой воспользовался своим зажигательным стеклом, и в считанные мгновения тростниковая хижина запылала ярким пламенем. К величайшему изумлению йаки (мы с Уалицтли притворились, будто изумлены не меньше), хижину со всем её содержимым стремительно пожрал огонь.

Возможно, в результате местный знахарь приобрёл репутацию выдумщика и болтуна, но зато старейшины и не подумали потребовать от меня объяснения этих странных происшествий. На протяжении следующих дней со всех сторон в деревню стекались воины, до зубов вооружённые и, похоже, так и рвущиеся в бой. Когда мне на языке жестов сообщили, что все йаки в сборе, я отослал их во главе с Мачиуицем на юг. Акокотли в сопровождении представителя йаки отправился на север поднимать на войну народ Пустыни.

Мне пришло в голову, что нам с Уалицтли ни к чему совершать утомительный переход к Шикомотцотлю через горы, ибо существует куда более лёгкий и быстрый путь. Мы покинули Бакум и направились на запад, вдоль реки, через деревни Торим, Викам, Потам и так далее — все эти названия на невообразимом языке йаки означали: «Около чего-то», «У сусликов», «Возле залежей кремня» — и всё в таком духе. Наконец река вывела нас к приморской деревне, видимо, разнообразия ради называвшейся Бе’эне — «Пологий берег». При обычных обстоятельствах подобное путешествие было бы для двух чужестранцев равносильно самоубийству, но к тому времени йо’онут селения Бакум уже оповестили всех йаки о том, кто мы такие и что делаем в здешних краях.

Как я уже говорил, жители Бе’эне — мужчины кайта — занимались рыбной ловлей у побережья Западного моря. Но поскольку сейчас основная часть населения отправилась на войну, записавшись в мою армию (в деревне осталось несколько рыбаков, чтобы женщины и дети не умерли с голоду), здесь имелось изрядное количество временно ненужных морских акалтин. С помощью жестов мне удалось «одолжить» один такой выдолбленный чёлн с двумя вёслами в придачу. (Хотя, по правде сказать, возвращать всё это я не собирался и, конечно же, не вернул). Мы с Уалицтли загрузили наше судёнышко изрядными запасами атоли, сушёного мяса и рыбы, взяли кожаные мешки с пресной водой. Мы прихватили даже тростниковый рыбачий трезубец, чтобы добывать свежую рыбу во время морского путешествия, и грубый глиняный горшок с угольями, чтобы её готовить.

Я решил, что мы поплывём в Ацтлан — находившийся, по моим расчётам, на расстоянии более двух сотен долгих прогонов, если, конечно, понятие «прогон» применимо к воде. Мне не терпелось посмотреть, как идут дела у Амейатль, а Уалицтли горел желанием рассказать своим товарищам по ремеслу о двух загадочных с лекарской точки зрения смертях, свидетелем которых ему довелось стать. Из Ацтлана мы собирались двинуться вглубь суши, чтобы воссоединиться в Шикомотцотле с благородным воителем Ночецтли и нашей армией, причём я рассчитывал прибыть туда примерно в одно время с воинами йаки и то’оно о’отам.

О побережье Западного моря — далёком северном побережье, граничившем с землями йаки, — мне было известно лишь то, что поведал Алонсо де Молина. Испанцы называли его морем Кортеса, потому что маркиз дель Валье якобы открыл его во время своих праздных скитаний по Сему Миру, предпринятых, когда его отстранили от управления Новой Испанией. Лично мне непонятно, каким образом кто-то мог столь самонадеянно утверждать, будто открыл нечто, если оно существовало испокон веку. Так или иначе, рыбаки из Бе’эне с помощью хорошо понятных жестов объяснили нам, что рыбачат только в ближних водах, так как удаляться в открытое море опасно из-за сильных и непредсказуемых приливных течений и капризных ветров. Однако это меня совершенно не напугало, поскольку я как раз собирался всю дорогу плыть вдоль береговой линии.

На протяжении многих дней и ночей мы с Уалицтли гребли — то вместе, то по очереди (один спал, а другой работал веслом). Погода держалась мягкая, знай себе плыви да радуйся. Нам часто случалось добывать трезубцем рыбин, бывших для нас обоих в новинку. Мы варили их в горшке над угольями, которые я разжигал своей линзой, и улов неизменно оказывался вкусным. Видели мы и гигантских рыб, именуемых йейемичтин, столь огромных, что даже случись нам каким-то чудом поймать одну из них, так для того, чтобы запечь или зажарить её, потребовался бы не наш горшок, а кратер вулкана Попокатепетль. А порой мы завязывали свои плащи узлом, таким образом, чтобы их можно было протащить по воде позади лодки и зачерпнуть креветок с лангустами. А вот летучих рыб и ловить не приходилось, потому как почти каждый день хоть одна да залетала в наш акали сама. Встречались в море и черепахи, большие и маленькие, но их твёрдые панцири наша острога не брала. Время от времени, когда на суше не было видно людей, которым пришлось бы объяснять, кто мы такие, мы приставали к берегу, собирали фрукты, орехи или зелень, — смотря что там росло, — и пополняли запасы пресной воды. Довольно долго это морское путешествие представляло собой сплошное удовольствие.

И сегодня эти дни я вспоминаю как одни из самых приятных в моей жизни. Но, как я уже говорил, Уалицтли был далеко не молод, и мне трудно винить доброго старика в том, что случилось потом и помешало нашему столь безмятежно начавшемуся плаванию. Как-то раз, заснув в свою очередь, я проснулся с ощущением, что проспал больше положенного времени. И удивился, почему Уалицтли не разбудил меня, чтобы я сел грести. Луну и звезду скрыли плотные облака, ночь была тёмной хоть глаз выколи, и, поскольку тикитля не было видно, мне пришлось его окликнуть. Ответа не последовало. Я осторожно пополз по днищу ощупью, по всей длине обследовав акали, и убедился, что и сам старик, и его весло исчезли.

Как он погиб, навсегда осталось тайной. Может быть, какое-то морское чудище поднялось из ночных вод и ухватило Уалицтли столь стремительно и бесшумно, что я даже не проснулся. Может быть, его поразил один из приступов, которые случаются со стариками, — ибо даже тикилтин смертны, — и он, взмахнув руками, случайно вывалился за борт. Но более вероятно, что Уалицтли просто заснул, выпал из челна с веслом в руке, наглотался воды и, не успев позвать на помощь, пошёл ко дну. Давно ли это случилось, далеко ли отплыл акали от того места, — на этот счёт у меня не имелось ни малейшего представления.

Мне ничего не оставалось, как сидеть и с нетерпением ждать рассвета. Я не мог даже использовать оставшееся весло, потому что не знал, далеко ли отнесло акали от берега и вообще, в каком направлении этот берег находится. Обычно ночью ветер дул в сторону суши, и нам, чтобы не сбиться с пути в темноте, приходилось всё время подставлять ему правую щёку. Но, похоже, бог ветра Ихикатль выбрал для своих забав самую худшую ночь: ветерок был едва ощутимым, да и дул то с одной стороны, то с другой. При столь слабом ветре мне следовало бы слышать шум прибоя, но ничего похожего слышно не было. И каноэ — возможно, именно от этого я и проснулся — раскачивалось сильнее, чем обычно, наводя на невеселую мысль: похоже, меня отнесло на некоторое расстояние от надёжного берега.

Первый проблеск зари показал, что подтвердились самые худшие мои подозрения. Земли вообще не было видно! Правда, рассвет по крайней мере позволил мне определить, где находится восток, и я, схватившись за весло, принялся яростно, отчаянно грести в том направлении. Однако вскоре я всё-таки сбился с курса, поскольку мой чёлн подхватило одно из тех течений, о которых рассказывали рыбаки. Даже когда я ухитрялся держать нос акали направленным на восток, к суше, течение относило лодку в сторону. Мне оставалось лишь утешаться мыслью, что оно увлекает меня на юг, а не обратно на север и не — страшно подумать — на запад и дальше в открытое море, откуда никто никогда не возвращался.

Весь тот день напролёт, а потом и следующий, и второй, и третий — пока не потерял им счёт, — я отчаянно грёб, изо всех сил стараясь придерживаться направления на юг и восток и прерываясь лишь, чтобы попить, перекусить или слегка передохнуть. Порой меня сваливал тяжёлый сон, но, проснувшись, я снова хватался за весло. Однако, несмотря на все мои усилия, береговая линия на восточном горизонте не появлялась. Я не проявил должной предусмотрительности: мне следовало заранее пронзить копьём рыбину, которую можно было бы не только съесть, хоть даже сырой, но и выжать из неё соки, способные утолить жажду. Однако я не позаботился об этом, а к тому времени, когда мои припасы иссякли, я, истратив все силы на отчаянную, но бесполезную греблю, был уже слишком слаб, чтобы добывать рыбу. Мысли мои начали путаться, и порой я замечал, что бормочу себе под нос:

«Нет, та злобная ведьма Г’нда Ке вовсе не умерла. С чего бы ей умирать, если она прожила вязанки вязанок лет и никто не мог ничего с ней сделать».

Или:

«Как-то раз Г’нда Ке пригрозила, что мне от неё никогда не избавиться. Наверное, так оно и есть: если она жила только ради того, чтобы творить зло, то и прожить может столько же, сколько существует само зло. То есть до скончания времён, ибо зло вечно».

Или:

«Такова её месть нам, лицезревшим мнимую смерть этой проклятой колдуньи. Уалицтли она даровала лёгкую кончину, а для меня приготовила смерть долгую и мучительную. Интересно, что стало с тем, уж и вовсе ни в чём не повинным тикитлем из Бакума?»

Последняя запомнившаяся мне мысль была следующей:

«Эта тварь наверняка откуда-то наблюдает за мной и потешается, видя моё отчаянное положение и безнадёжные попытки выжить. Чтобы ей провалиться в Миктлан — и надеюсь, мы там никогда с ней не встретимся! Я вверяю свою судьбу богам ветра и воды и буду надеяться, что заслужу Тонатиукан, когда умру...»

И, чувствуя, что сознание угасает, я, смирившись с неизбежным, отбросил весло и растянулся на дне акали...

* * *

Я уже говорил, что и ныне большую часть нашего с Уалицтли плавания вспоминаю с удовольствием. Разумеется, мне бы хотелось, дабы всё сложилось иначе: чтобы добрый тикитль не пропал, а сам я поскорее увидел Ацтлан и мою дорогую Амейатль, а потом, прибыв к Ночецтли и своей армии, развернул давно затевавшуюся войну. Но, с другой стороны, сложись всё именно таким образом, я не пережил бы совершенно невероятные приключения и не встретил бы необыкновенную молодую женщину, которую полюбил на всю жизнь.

25

Не то чтобы я спал, но сочетание невыразимой усталости, вызванной голодом, слабости, солнечных ожогов, изнурительной жажды и упадка душевных сил породило во мне вялость и безразличие ко всему, лишь иногда прерывавшееся приступами отчаяния. Во время одного из таких приступов я поднял голову, и мне показалось, будто на горизонте, там, где море сходится с небом, маячит пятно суши. А поскольку находилось оно там, где никакой земли быть не могло, я счёл это бредовым видением и, почувствовав, что вновь проваливаюсь в небытие, даже порадовался этому.

Однако при следующем пробуждении меня ждало нечто ещё менее вероятное, чем призрак суши посреди океана, — я почувствовал, что кто-то брызгает мне на лицо водой. Овладевшее мной безразличие было столь велико, что моё сознание, без малейшего страха, отстранённо отметило: скорее всего, мой чёлн захлестнуло волной и очень скоро он вместе со мной пойдёт ко дну. Но вода продолжала брызгать мне в лицо, попадая в ноздри, так что в конце концов я невольно открыл сухие, потрескавшиеся, склеенные губы. Моим притупленным чувствам потребовалось время, чтобы осознать, что вода пресная, а не солёная. Ну а когда я это понял, мой затуманенный разум стал оживать, пробиваясь сквозь слои безразличия и бесчувственности. С усилием я открыл слипшиеся веки.

Глаза застилала пелена, но мне всё же удалось разглядеть две человеческие руки, выжимавшие губку, а потом ещё и чрезвычайно красивое лицо молодой женщины. Такое же свежее, сладкое и прохладное, как спасительная вода.

«Наверное, — тупо размышлял я, — это Тонатиукан, Тлалокан или какой-нибудь ещё из благословенных богами загробных миров. А эта женщина — потусторонний дух, встречающий умерших. Если смерть такова, то быть мертвецом не так уж плохо».

Так или иначе, умер я или нет, но зрение моё понемногу стало восстанавливаться. И мне даже удалось слегка повернуть голову, чтобы разглядеть духа получше. Дух в обличье женщины, чью наготу прикрывали лишь длинные волосы да мужская набедренная повязка макстлатль, стоял рядом со мной на коленях. Другие духи, видимо собравшиеся приветить меня, толпились рядом. Они различались по росту, комплекции и возрасту, но все выглядели женщинами и все были одинаково одеты. Или, точнее, одинаково раздеты.

«Но, — тупо задавался я вопросом, — действительно ли меня здесь привечают?» Хотя прекрасное неземное существо пробудило меня и освежило водой, разглядывал меня этот дух в женском обличье не слишком доброжелательно, да и в голосе незнакомки звучало лёгкое раздражение. И, любопытное дело, говорил этот дух вовсе не на моём родном языке науатль, хотя в загробном мире ацтеков следовало ожидать именно этого. Однако здесь звучал поре, язык пуремпеча, причём незнакомый мне диалект. Моему притупленному сознанию потребовалось некоторое время, чтобы разобрать повторяемые вновь и вновь слова:

— Ты явился слишком рано. Тебе нужно вернуться.

Я рассмеялся, вернее, хотел рассмеяться. Правильнее всего будет сказать — прокаркал, на манер морской чайки. Да и голос мой, когда мне наконец удалось выдавить из себя несколько слов на поре, тоже, наверное, звучал как карканье.

— Ты... должна понять... я явился сюда не по своей воле. Боги перенесли меня... даже не знаю куда.

— Ты правда не знаешь? — спросила она менее строго. Я покачал головой, очень слабо, но мне не стоило делать и этого, ибо сознание моё тут же помутилось снова. Правда, уже проваливаясь во мрак, я успел расслышать и понять её последние слова.

— Ийа омекаучени уаричеуарт.

Что означало: «Это острова Женщин».

* * *

Ещё в самом начале своего рассказа, описывая, каков был Ацтлан во времена моего детства, я упомянул, что наши рыбаки добывали в Западном море всё съедобное, полезное и ценное, что там водилось, за исключением одного — это на всех языках Сего Мира именовалось «устричными сердцами». По древней традиции и общему согласию, во всех владениях ацтеков жемчуг в Западном море добывали исключительно рыбаки из Йакореке, прибрежного селения, расположенного в двенадцати долгих прогонах к югу от Ацтлана.

Конечно, время от времени рыбак-ацтек вместе с прочими съедобными раковинами вытягивал и устрицу-жемчужницу с прекрасным маленьким камушком внутри. При этом никто не запрещал ему оставить находку у себя, ибо цена жемчужины была равна стоимости крупинки золота такой же величины. Но как добывать жемчуг в изрядных количествах, знали лишь жители Йакореке, причём знание это они хранили в тайне, передавая от отца к сыну и никогда не делясь им с посторонними.

Тем не менее за долгие вязанки лет, хоть и с огромным трудом, чужакам удалось кое-что выяснить. Всем, например, было хорошо известно, что раз в году все рыбаки Йакореке выводили в море целую флотилию акалтин, изрядно нагруженных чем-то, тщательно укрытым от любопытных взоров циновками и одеялами. Естественно, напрашивалась мысль, что рыбаки берут с собой какую-то наживку для устриц, но, что бы ни находилось в их челнах, они уплывали за пределы видимости, далеко от берега, а это само по себе требовало незаурядной отваги. Рыбаки из других мест за вязанки вязанок лет так и не осмелились последовать за ними и выведать, где находятся тайные устричные угодья.

Кроме того, все знали, что, куда бы ни направлялись люди из Йакореке, они оставались там в течение девяти дней, по истечении каковых поджидавшие их на берегу семьи, а заодно и собиравшиеся там со всего Сего Мира почтека, устремив взоры вдаль, видели, как на горизонте появляется направляющаяся к суше флотилия. Возвращались челны, можно сказать, налегке и груза своего не прятали, ибо каждый рыбак являлся домой с кожаным мешочком даже не устриц, а «устричных сердец». Купцы, дожидавшиеся возможности купить эти жемчужины, предпочитали не спрашивать, где и каким образом они добыты. Ничего не спрашивали и жёны рыбаков.

То, что я вам рассказал, было известно людям наверняка, всё же остальное находилось в области догадок и вымыслов, порой самых невероятных. Самое правдоподобное предположение заключалось в том, что где-то к западу от Йакореке находится некая земля — может быть, острова, окружённые отмелями, — поскольку никакому рыбаку не под силу выловить раковины из бездонной глубины открытого моря. Но почему рыбаки отправлялись за ними только раз в году? Может быть, они держали на тех островах рабов, которые собирали жемчуг круглый год, приберегая его до назначенного времени, когда хозяева забирали улов, взамен оставляя им всё необходимое для жизни.

Ну а поскольку рыбаки доверяли свой секрет только сыновьям и никогда ни в коем случае не женщинам Йакореке, это обстоятельство породило ещё одну догадку. Если те предполагаемые рабы на островах — все поголовно женщины-рабыни, то становится понятным, почему мужчины не рассказывают о них своим жёнам: те из ревности просто помешали бы им совершать эти плавания. Так сложилась легенда об островах Женщин. В юности я слышал немало вариантов этой легенды, но, подобно всем здравомыслящим людям, считал всё это пустыми выдумками. Если вдуматься, то как вообще могла существовать в течение столь долгого времени община, состоящая исключительно из женщин?

Однако теперь мне волею случая пришлось убедиться: острова Женщин — не вымысел. Они и правда существуют, что в конечном счёте и спасло мне жизнь.

* * *

Всего островов, расположенных в линию, насчитывалось четыре, но только на двух средних, самых больших, имелось достаточно пресной воды, чтобы обеспечивать ею население, состоявшее исключительно из женщин. В то время я насчитал их сто двенадцать. Точнее, мне следовало бы называть их не женщинами, а лицами женского пола, поскольку в число местных жительниц входили грудные малютки, маленькие девочки, девушки-подростки, молодые женщины, зрелые женщины и старухи. Самую древнюю старуху звали Куку, или Бабушка, и она пользовалась таким уважением, как если бы была здесь Чтимым Глашатаем. Что же касается детей, то я к ним всем внимательно присматривался — они тут не носили макстлатль, и самые юные из них, даже новорождённые, были исключительно женского пола.

После того как мне удалось убедить женщин, что я совершенно случайно очутился на их островах, в существование которых просто не верил, Куку позволила мне остаться там на некоторое время, достаточное, чтобы восстановить силы и смастерить весельный чёлн для возвращения на материк. Молодой женщине, которая привела меня в чувство при помощи губки с водой, было велено позаботиться о моём пропитании и проследить за тем, чтобы я вёл себя прилично. Поэтому в первые дни пребывания на островах я оставался под постоянным её присмотром.

Женщину звали Иксинатси, что на языке поре означает крохотное свиристящее насекомое под названием «сверчок». Это имя ей подходило, ибо она была такой же бойкой, весёлой и добродушной, как симпатичное маленькое существо. На первый взгляд, Иксинатси казалась типичной женщиной пуремпеча, красивой и жизнерадостной. Сразу привлекали внимание её искрящиеся глаза, пышные волосы, изумительный цвет лица, упругая, округлая грудь, изящные ноги и утончённые кисти рук. Однако подобной красотой отличались все её соплеменницы. И лишь я и создавшие её боги знали, что на самом деле Сверчок отличается от всех женщин на свете — и никто не может с ней сравниться. Впрочем, тут я забегаю вперёд.

Как и велела ей старая Куку, Сверчок кормила меня самой разнообразной рыбой, причём каждое рыбное блюдо непременно подавалось с жёлтыми цветками, именовавшимися тирипетси и обладавшими, по её словам, целительными свойствами. Между горячими блюдами она потчевала меня закусками, сырыми устрицами, мидиями и морскими гребешками, причём с таким рвением, с каким жители материка насильно откармливают своих съедобных собак течичи, перед тем как убить их. Когда я об этом подумал, мне стало не по себе. Я призадумался: уж не потому ли здесь нет мужчин, что женщины их попросту поедают. Однако когда я спросил об этом Иксинатси, она весело рассмеялась.

— У нас на островах нет мужчин ни для еды, ни для чего другого, — ответила она на том диалекте поре, который я спешно учил. — Кормят тебя, Тенамакстли, чтобы ты поправился, потому что чем скорее к тебе вернутся силы, тем скорее ты сможешь уплыть отсюда.

Однако мне до отплытия хотелось разузнать побольше об этих легендарных островах, которые, как оказалось, существовали не только в преданиях и легендах. По моим предположениям, здешние женщины вели свой род от пуремпеча, чьи предки покинули Мичоакан в незапамятные времена. В пользу этого свидетельствовали как их язык, видоизменённый поре, так и то, что они не следовали исконному обычаю пуремпеча брить головы наголо. К счастью, когда Сверчок не занималась тем, что пичкала меня едой, она с готовностью отвечала на мои вопросы. Поначалу я расспросил её о домах этих женщин, которые, строго говоря, и домами-то назвать было нельзя.

Помимо прибрежной бахромы кокосовых пальм острова, в их центральной части, покрывали густые леса. Большие деревья с крепкой древесиной здесь имелись в избытке, но деревянные строения отсутствовали полностью. Проводившие весь день на открытом воздухе женщины на ночь забирались в примитивные, вырытые в земле или отгороженные корой и пальмовыми листьями убежища под поваленными древесными стволами. Мне отвели одну из таких маленьких пещер, рядом с жилищем, которое занимали Иксинатси и её четырёхлетняя дочка (названная Тирипетси в честь того жёлтого цветка).

— Почему, — спросил я, — хотя у вас тут полным-полно деревьев, вы не пускаете их на доски и не строите приличные дома? Или, по крайней мере, не используете молодые деревца, которые не надо распиливать?

— Это было бы бесполезно, Тенамакстли, — ответила она. — В сезон дождей на наши острова то и дело обрушиваются страшные шторма. Ветер нередко валит крепкие деревья, а дома, о которых ты говоришь, были бы просто сметены в море. Вот почему мы устраиваем жилища под упавшими деревьями и не строим ничего такого, что нельзя было бы легко восстановить. По той же причине нам не имеет смысла пытаться возделывать землю. Но море в изобилии дарит нам рыбу и моллюсков, у нас превосходные источники чистой воды и сладкие кокосы. Мы собираем один-единственный урожай: кинуча, на которые вымениваем всё необходимое. А нужно нам, — и словно в подтверждение своих слов Сверчок жестом указала на своё почти обнажённое тело, — не так уж много.

Слово «кинуча», разумеется, означало «жемчуг». И именно благодаря жемчугу столь удалённая, изолированная от мира община почти ни в чём не нуждалась. Все местные жительницы, кроме самых крохотных девчушек, трудились дни напролёт не покладая рук, отчего уставали настолько, что к ночи буквально валились с ног и спали как убитые. За исключением коротких перерывов на еду и отправление естественных надобностей, женщины здесь или работали, или спали, они и представить себе не могли никаких других видов деятельности. Понятия досуга или развлечения на островах просто не существовало, однако это печалило островитянок не больше, чем отсутствие мужчин.

Работа их, надо сказать, была не просто трудной, особенно для женщин, но и весьма специфической. С рассветом большинство островитянок отправлялись в море — вплавь или на сделанных из связанных лианами плотах — и в течение дня многократно ныряли на дно. Каждая ныряльщица собирала раковины в прикреплённую к руке ивовую корзину, содержимое её вываливала на свой плот или прямо на берег. Сбор раковин продолжался до самой темноты, а тем временем девочки, слишком юные, и старухи, слишком дряхлые, чтобы нырять, занимались делом ещё более нудным — вскрывали раковины и почти все выбрасывали.

Сами по себе, за исключением немногих съедобных, моллюски женщинам не нужны. Островитянки охотятся за кинуча — «устричными сердцами». То есть за жемчугом. За время пребывания на островах я видел жемчуг в таком количестве, что его хватило бы на покупку целого города. В основном жемчужины были идеально круглыми и гладкими, но некоторые имели форму луковиц. Размеры их были самыми разными: от совсем крохотных, величиной с муху, до крупных. Самым распространённым цветом кинуча являлся нежно светящийся белый, но встречались и розовые жемчужины, и бледно-голубые, и очень редко серебристо-серые, как грозовые облака. Жемчуг именно потому и стоит так дорого, что встречается очень редко, хотя, казалось бы, если жемчужина — это сердце устрицы, то логично было бы предположить, что сердце должно иметься у всех.

— Сердце-то есть у всех, — пояснила мне однажды Сверчок, — но у всех раковин оно разное. И лишь у немногих настоящее, драгоценное. Как и у людей. — Она склонила набок хорошенькую головку. — Вот твоё сердце, Тенамакстли, ведь именно оно вмешает в себя чувства, правда? Такие, как любовь?

— Похоже на то, — ответил я и рассмеялся. — Оно бьётся сильнее, стоит мне в кого-то влюбиться.

Женщина кивнула.

— И моё тоже, когда я с любовью смотрю на свою малышку Тирипетси. Но не у всех водных моллюсков есть сердца, способные испытывать чувства, подобные человеческим. По большей части они просто лежат на дне, ждут, когда водные течения сами принесут им пищу, не стремятся ни к чему, кроме безмятежности своих устричных полей, и ничего не делают, лишь просто существуют столько, сколько могут.

Я хотел было возразить, что тоже самое наверняка справедливо и в отношении многих её соплеменниц, да и вообще, значительной части человечества, но Сверчок продолжила:

— Только в одной из множества раковин, — может быть, одной на сотню сотен, — имеется сердце, которое может чувствовать, которое способно желать чего-то большего. Такое сердце и превращается в кинуча — прекрасную драгоценность.

Разумеется, придумать такую чушь могли только на островах Женщин, однако здесь эта нежная легенда звучала чуть ли не правдоподобно, и если не ум, то сердце моё не позволяло её опровергать. И теперь, возвращаясь мыслями в то время, я думаю, что полюбил Иксинатси как раз в тот день, когда она рассказала мне это.

Наверное, именно вера в моллюсков с чувствующими сердцами помогала ей в те дни, когда, сотни раз подряд ныряя на дно и вылавливая великое множество моллюсков, она, бывало, не добывала ни единой жемчужины. И при этом Сверчок ни разу не обругала ни устриц, ни богов, она даже ни разу не плюнула в море, досадуя, что целый день тяжких трудов пошёл насмарку. Лично я бы на её месте не выдержал и дал волю чувствам.

Да уж, труд ныряльщиц необычайно тяжёл. Мне это известно не понаслышке, поскольку я сам, тайком, выбрав место, где женщины в тот день не работали, разок нырнул на дно и даже ухитрился отколупнуть от подводной скалы одну ракушку. Но и только — задержаться под водой дольше мне не удалось. Правда, островитянки начинают нырять ещё в детстве и постепенно так разрабатывают грудную клетку, что могут задерживать дыхание и оставаться под водой поразительно долгое время. И действительно, груди у этих женщин примечательны. Таких я больше нигде не видел.

— Посмотри на них, — сказала Сверчок, держа по одной из своих великолепных грудей в каждой руке. — Именно благодаря им острова стали владением одних только женщин. Видишь ли, мы поклоняемся большегрудой богине, которую зовут Ксаратанга. Её имя означает «Новая Луна», и в дуге каждой новой луны ты можешь увидеть изгиб её полной груди.

Мне, признаться, ничего подобного никогда не приходило в голову, но ей это казалось само собой разумеющимся.

— Давным-давно, — продолжила Сверчок, — Новая Луна повелела, чтобы эти острова населяли только женщины. Мужчины с уважением отнеслись к этой заповеди, потому что боялись, как бы Ксаратанга, в случае неповиновения, не уничтожила моллюсков, особенно столь ценимых ими кинуча. Впрочем, ты, Тенамакстли, сам, на собственном опыте, убедился в полной неспособности мужчин к ловле «устричных сердец». А вот нас, женщин, Новая Луна сделала превосходными ныряльщицами. Они, — с этими словами Сверчок снова покачала в ладонях свои впечатляющие груди, — помогают нашим лёгким удерживать куда больше воздуха, чем это возможно для мужчин.

Мне казалось странным, что между органами дыхания и молочными железами может существовать связь, но ведь я, в конце концов, не был тикитлем и поэтому спорить не стал. Я мог только восхищаться. Чему бы там ни способствовала столь развитая грудь, в моих глаза она прежде всего впечатляла своей не подвластной возрасту упругостью. Существует и другое существенное отличие островитянок от жительниц материка, но, чтобы рассказать о нём, мне сперва придётся сделать небольшое отступление.

Женщины-ныряльщицы не единственные живые существа, населяющие острова. Тут водится множество черепах, крабов и, само собой, целые тучи крикливых птиц, но самым примечательным животным, на мой взгляд, является пукиитси, что на поре означает «морской кугуар». Должно быть, такое название животному дали предки этих женщин, прибывшие сюда из Мичоакана, поскольку настоящего кугуара ни одна из островитянок никогда не видела.

Разумеется, пукиитси имеют лишь отдалённое сходство с хищниками, которых испанцы называют «горными львами». Морды у них, хоть и усатые, но не свирепые, а довольно кроткие и любознательные, зубы тупые, ушки крохотные, а вместо страшных когтистых лап — ласты, похожие на рыбьи плавники. Мы, ацтеки, видели этих морских животных очень редко — когда раненого или погибшего зверя выкидывало на наши берега, — потому что они не любители песчаных или болотистых мест, но предпочитают скалистые побережья. И называли мы их морскими оленями — из-за тёплых, ласковых карих оленьих глаз.

На островах Женщин морские кугуары встречаются сотнями, но, в отличие от настоящих кугуаров, они питаются рыбой и для человека не опасны. Обычно звери резвятся в воде прямо среди ныряющих женщин, лениво нежатся на солнышке на прибрежных скалах или даже спят прямо в воде, плавая на спине. Их лоснящиеся коричневые шкуры ценятся за красоту и водоотталкивающие свойства. (Иксинатси сделала мне из такой шкуры прекрасную накидку). Их меховой покров так плотен, что постоянно живущие в воде морские кугуары никогда не мёрзнут, ибо шкуры не пропитываются водой. Да ещё вдобавок они такие гладкие и лоснящиеся, что эти звери скользят в воде не хуже рыб.

Так вот, подобный покров имелся и у ныряльщиц. Я уже упоминал, что народы Сего Мира отличаются от белых людей безволосыми телами, но сейчас должен кое-что уточнить. У каждого человеческого существа, к какой бы расе оно ни принадлежало, даже у новорождённого младенца, имеется покрывающий большую часть тела почти невидимый, тончайший пушок. Поставьте обнажённого человека, хоть мужчину, хоть женщину, так, чтобы на него падал солнечный свет, и вы непременно этот пушок увидите. Так вот, у островитянок он был подлиннее — наверное, потому, что они из поколения в поколение являлись морскими ныряльщицами.

Только, пожалуйста, не подумайте, что у них имелся грубый волосяной покров, что-то вроде бород белых мужчин. Нет, их пушок был тонок, нежен и бесцветен, как ворс молочая, и придавал их медным телам лоск, подобный лоску шкур морских кугуаров. Видимо, и тем и другим это добавляло ловкости в воде. Когда островитянка стоит в лучах солнца, создаётся впечатление, будто все контуры её тела очерчены сияющим золотом, а если в лунном свете — то сияющим серебром. Даже вдалеке от моря, полностью обсохшая, островитянка выглядит восхитительно — вся словно покрытая капельками росы и более гибкая, чем другие женщины. Кажется, что она легко выскользнет из объятий даже самого сильного мужчины...

Собственно говоря, в первую очередь мысли мои вертелись как раз вокруг мужчин и объятий. Я уже говорил, что на острове сменилось множество поколений ныряльщиц. Но вот как одно поколение порождало следующее?

Ответ оказался настолько простым, насколько и смешным, даже вульгарным и в каком-то смысле отталкивающим. Другое дело, что я никак не мог набраться смелости задать соответствующий вопрос, вплоть до вечера седьмого дня моего пребывания на островах, когда старая Куку объявила, что на следующее утро мне надлежит убраться восвояси.

26

Я закончил вырезать весло и придавать ему форму, а Иксинатси загрузила мой акали сушёной рыбой и мякотью кокосов, добавив линь и костяной крючок, чтобы ловить свежую рыбу. Кроме того, мне досталось пять или шесть кокосовых орехов, от каждого из которых она отрезала стебелёк, так чтобы он оставался закрытым лишь тонкой мембраной. Тяжёлая скорлупа будет сохранять содержимое прохладным даже в жару, на солнце, а чтобы выпить сладкого, освежающего кокосового молока, мне только и понадобится, что проткнуть плёнку.

Сверчок дала мне указания, которые все её соплеменницы знали наизусть, хотя ни одна из них никогда не имела причины посетить Сей Мир, да и не выказывала такого желания. По её словам, между островами и материком существовали постоянные мягкие, южные приливные течения. Мне предстояло каждый день, равномерно, но не перенапрягаясь, грести прямо на восток. Она верно предположила, что я знаю, как постоянно поддерживать курс на восток, и сказала, что по ночам, когда я (что вовсе не возбраняется) буду спать, эти течения станут сносить мой акали к югу. На четвёртый день я увижу прибрежную деревню. Названия её Сверчок не знала, зато мне было ясно, что это не иначе как Йакореке.

Так что в ночь, которая, как сказала Куку, должна была стать моей последней ночью на островах, когда мы с Иксинатси сидели бок о бок, прислонясь к упавшему древесному стволу, служившему крышей нашим жилищам, я спросил её:

— Иксинатси, а кто был твоим отцом?

Она сказала просто:

— У нас нет отцов. Только матери и дочери. Моя мать умерла. А с моей дочерью ты знаком.

— Но твоя мать не могла создать тебя в одиночку. Как и ты свою Тирипетси. В любом случае для рождения ребёнка необходим мужчина.

— А, это, — небрежно промолвила она. — Акуарени. Да, мужчины приплывают сюда для этого. Раз в год.

— Ага, — дошло до меня, — вот, значит, что ты имела в виду, когда впервые со мной заговорила. Ты сказала мне, что я появился слишком рано.

— Да. Мужчины приплывают к нам с материка, из деревни, в которую ты и направишься. Они прибывают всего на один день, в восемнадцатый месяц каждого года. Их каноэ наполнены грузом, так что мы выбираем то, что нам нужно, и делаем запасы на целый год. Мы получаем это в обмен на кинуча. Хороший гребень из кости или черепахового панциря стоит одну жемчужину, за обсидиановый нож или плетёный рыболовный линь — две...

— Аййаа! — прервал её я. — Вас нагло обманывают! Эти мужчины выручают за жемчужины во много раз больше, чем дают вам, а следующие покупатели тоже получают прибыль, и так далее! К тому времени, когда жемчуг пройдёт через множество рук, между вашими островами и каким-нибудь городским рынком...

Но Сверчок перебила меня, пожав своими обнажёнными покатыми плечами:

— Мужчины вообще могли бы получать кинуча даром, если бы Ксаратанга позволила им научиться нырять. Но благодаря торговле мы получаем всё, в чём нуждаемся. Куку собирает тех женщин, которые хотят иметь дочь, — или даже тех, кто, может быть, и не так уж к этому стремится, если, по мнению Куку, пришла их очередь, — и она же выбирает самых крепких, здоровых мужчин. Женщины ложатся в ряд на пляже, и мужчины совершают акуарени. Приходится потерпеть, если мы хотим иметь дочерей.

— Ты всё время говоришь «дочерей». Но ведь у вас наверняка должны рождаться и мальчики.

— Да, бывают и мальчики. Но богиня Новой Луны повелела, чтобы наши острова были островами Женщин, и для того, чтобы сохранить их таковыми, есть только один способ. Всех младенцев мужского пола топят при рождении.

Должно быть, даже в темноте Сверчок увидела выражение моего лица, но, истолковав его ошибочно, поспешила добавить:

— Это не отходы, как ты мог бы подумать. Они становятся пищей для моллюсков и таким образом тоже приносят пользу.

Что ж, будучи сам существом мужского пола, я, конечно, едва ли мог одобрить столь безжалостную прополку новорождённых. С другой стороны, само простодушие моей собеседницы указывало на то, что это очередная каверза богов. Надо же было исхитриться создать женский заповедник и поддерживать его существование за счёт обладающих чувствительными «сердцами» моллюсков, которых откармливают существами мужского пола.

Сверчок продолжила:

— Моя дочь уже почти достигла возраста, когда пора начинать нырять. Поэтому я ожидаю, что Куку прикажет мне совершить акуарени с одним из тех мужчин, когда они прибудут в следующий раз.

И тут я не выдержал:

— Ты говоришь так, будто это доставляет вам столько же удовольствия, как и нападение морского чудовища. Неужели ни одна из вас никогда не ложилась с мужчиной просто так, ради удовольствия?

— Удовольствия?! — воскликнула она. — Какое удовольствие можно получить от того, что жезл плоти болезненно вонзается в твоё тело, болезненно движется туда-сюда и столь же болезненно извлекается наружу. Ощущение при этом такое, будто у тебя случился запор не в том месте.

— Да, — пробормотал я себе под нос, — ясно, сколь же учтивых и любезных мужчин приглашаете вы делить с вами ложе. — А потом уже громко добавил: — Моя дорогая Иксинатси, то, что ты описываешь, больше похоже на изнасилование, а не на любовное действо, каковым оно должно быть. Когда это делается с любовью — а ты сама говорила о любящем сердце — акуарени может быть утончённым удовольствием.

— А как это делается с любовью? — спросила она, неожиданно заинтересовавшись.

— Ну в общем... влюблённые могут начать доставлять друг другу удовольствие задолго до того, как дело дойдёт до введения «жезла плоти». Ты говоришь, что у тебя любящее сердце, но, наверное, не знаешь, что у тебя также есть и кинуча. Причём бесконечно более способная чувствовать и откликаться на чувство, чем кинуча любой раковины.

Я указал на это место, и Сверчок, похоже, сразу утратила всякий интерес.

— А, это.

Женщина развязала своё единственное одеяние, подвинулась так, что луна светила ей прямо в пах, раздвинула пальцами лепестки типили и, бросив равнодушный взгляд на свой похожий на жемчужину ксакапили, сказала:

— Детская игрушка.

— Что?

— Любая девочка очень рано узнает, что эта часть её тела довольно чувствительна, и извлекает из этого некоторое удовольствие. Да, именно так, Тенамакстли, как это делаешь ты сейчас кончиком пальца. Но по мере того как девушка взрослеет, ей приедается эта детская забава, и она находит её недостойной женщины. К тому же, как предостерегает нас Куку, такие действия истощают силы и выдержку. Конечно, бывает, что этим занимаются и взрослые женщины, я сама это порой делаю — именно так, как ты делаешь сейчас со мной, — но только для разрядки, когда устала или чем-то расстроена. Это всё равно, что почесать, где зудит.

Я вздохнул.

— Зуд, запор... Какие ужасные слова ты используешь, когда говоришь о чувстве, которое может быть самым возвышенным из всех. А ваша престарелая Куку ошибается. Любовные игры не истощают, а, наоборот, добавляют бодрости и помогают добиваться успеха во всех прочих делах. Но ладно, это так, к слову. Ты мне вот что скажи. Вот сейчас я ласкаю тебя там. Похоже это на то, как ты сама это называешь, «почесать, где зудит»?

— Н-нет, — призналась она дрогнувшим голосом. — То, что я чувствую... это совсем другое...

Стараясь подавить собственное возбуждение и придать голосу рассудительность производящего осмотр тикитля, я спросил:

— Но тебе приятно?

— Да, — тихонько ответила Сверчок. — Да, — повторила она, когда я целовал её соски. — Да, — еле слышно прозвучало снова, когда мои губы спускались ниже, по её отливавшему лунным блеском телу.

Я поцеловал Сверчок там, где была моя рука, потом вынул руку. Женщина встрепенулась и выдохнула:

— Нет! Не надо... это не то, как... о да, это так! Да, Тенамакстли! Ну же! Давай!

Ей потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя, и когда Сверчок вновь заговорила, она дышала так, как будто только что поднялась из морских глубин:

— Юликики! Никогда... когда я сама... ни разу ещё не было так!

— Давай наверстаем это досадное упущение, — предложил я и дважды сделал то, что увлекло Сверчок в глубины — или вознесло на высоты, — и лишь потом дал ей понять, что мой «жезл плоти» готов, если она пожелает его принять. И тогда меня заключило в объятия и поглотило существо, столь же гибкое, грациозное и проворное, как пребывающий в своей природной стихии морской кугуар.

И вот тут-то я, до этого момента уверенный, что ни одна женщина никоим образом никогда не сможет ничем меня поразить, обнаружил в Иксинатси нечто совершенно новое. Обнаружить это раньше было невозможно, ибо её восхитительное отличие от остальных женщин заключалось в особенностях строения интимных органов. Должно быть, когда боги решали, какой быть ещё находившейся в ту пору в материнском чреве девочке, добрая богиня весны, любви и цветов сказала:

«Позвольте мне одарить эту девочку Иксинатси одной маленькой особенностью, дабы, став женщиной, она могла совершать акуарени со смертными мужчинами столь же радостно и сладострастно, как это доступно мне самой».

По существу, богиня произвела в строении тела Сверчок лишь одно маленькое изменение, но — аййо! — клянусь, что при соитии оно усиливало и обогащало мои ощущения невероятным образом.

Мы, ацтеки, называем богиню любви Хочикецаль, но у пуремпеча, как и у этих островитянок, она известна под именем Петсикури. Однако как бы её ни звали, сделала она вот что — сместила у Сверчок наружное отверстие типили несколько назад по сравнению с положением этого органа у других женщин. В результате получилось, что и внутренний канал типили шёл в её теле не прямо вверх, но вверх и вперёд. Когда мы с ней, лицом к лицу, слились воедино и я ввёл тепули в это отверстие, он скользнул внутрь вдоль упомянутого изгиба. Таким образом, когда я вошёл в неё полностью, венец моего тепули оказался обращённым назад, ко мне, или, точнее, к внутренней стороне её пупка.

На моём родном языке науатль тело женщины нередко почтительно называется шочитль — «цветок», а её пупок — йолошочитль, или «центр бутона». Когда я пребывал внутри Иксинатси, мой тепули буквально стал стеблем этого бутона. Степень нашего с ней слияния оказалась столь велика, а взаимные ощущения — столь сильными и яркими, что это воспламенило меня в такой степени, что прежде я даже и не предполагал, будто подобное возможно.

Создавая женские органы Иксинатси, добрая богиня даровала Сверчок, а заодно и мне самому ещё одну возможность усилить наше взаимное наслаждение любовным актом. В силу некоторого смещения её типили назад получилось так, что, когда мой тепули полностью проник туда, моя лобковая кость оказалась прямо напротив её чувствительной жемчужины ксаапили, прижавшейся к кости вплотную. Так что когда мы с Иксинатси раскачивались и извивались, сжимая друг друга в объятиях, её маленькая розовая жемчужина тёрлась о меня, набухая, усиливая и без того страстное возбуждение до подлинных пароксизмов блаженства. Всё более страстная реакция со стороны Сверчок, естественно, подогревала и меня, так что мы с ней в равной степени возносились к вершинам наслаждения и кончили одновременно, достигнув почти обморочного экстаза.

Когда всё закончилось, Сверчок, благодаря разработанным лёгким, удалось восстановить дыхание гораздо быстрее, чем мне, и, пока я вяло лежал на земле, Иксинатси скользнула в свою пещерку под деревом и, вернувшись, вложила что-то мне в ладонь.

Это светилось в лунном свете, как кусочек самой луны.

— Кинуча означает «любящее сердце», — сказала Сверчок и поцеловала меня.

— Одной этой жемчужины, — откликнулся я слабым голосом, — тебе хватило бы на покупку очень многого. Например, целого дома. Очень хорошего дома.

— Я бы всё равно не знала, что делать с домом. Зато я знаю теперь, как получать удовольствие от акуарени. И жемчужина — это моя благодарность за то, чему ты меня научил.

Прежде чем я успел набрать воздуха, чтобы заговорить снова, она выпрямилась и, обращаясь к молодой женщине, жилище которой находилось по другую сторону древесного ствола, позвала:

— Марууани!

Я подумал, что Сверчок хочет извиниться за устроенную нами, явно непривычную для соседей возню, но она требовательно позвала:

— Иди скорее сюда. У меня чудесные новости.

Марууани обошла дерево со стороны корня, небрежно причёсывая свои длинные волосы и делая вид, будто не особо-то ей и любопытно, в чём дело, но когда она увидела нас обоих совершенно нагими, брови её поползли вверх.

— Вид у вас такой, — промолвила она, не сводя глаз с меня, — словно вы получили большое удовольствие.

— Именно так оно и было! — заявила Сверчок, смакуя каждое слово. — Получили удовольствие... друг от друга. Послушай... — Тут она придвинулась поближе и стала нашёптывать подруге на ушко что-то такое, отчего глаза последней с каждым мгновением раскрывались всё шире. Лёжа неподалёку и зная, что меня вовсю обсуждают, я чувствовал себя каким-то диковинным морским существом, выброшенным на берег и повергнувшим всех в изумление.

— Он это сделал? — донёсся до моего слуха приглушённый вопрос Марууани, а потом, после сбивчивого, неразборчивого перешёптывания, последовал ещё один: — А он может?..

— Конечно может, — ответила Иксинатси. — Почему бы и нет? Тенамакстли? Ты совершишь акуарени с моей подругой Марууани?

Я смущённо прокашлялся.

— Хм... вообще-то я показал тебе кое-что, необязательно требующее моего участия. Так что, пока я буду восстанавливать силы, займись со своей подругой предварительной подготовкой.

— Ты прав, — тут же согласилась Сверчок. — В конце концов, у нас ведь не всегда будут под рукой мужчины, с готовыми к делу «жезлами». Ну-ка, Марууани, снимай свою набедренную повязку и ложись сюда.

Марууани не без опаски повиновалась, и Иксинатси растянулась рядом с ней, — обе они находились поблизости от меня. При первом интимном прикосновении Марууани вздрогнула и пискнула.

— Спокойно, — промолвила Сверчок с уверенностью обретённого опыта. — Вот как это делается. Сейчас ты сама почувствуешь.

Ещё немного, и мне выпала возможность полюбоваться любовной игрой двух гибких, лоснящихся морских кугуаров. Во многом это походило на соитие настоящих животных, но выглядело более грациозно и волнующе, благодаря сплетению длинных, изящных рук и ног. Разумеется, сие возбуждающее зрелище ускорило восстановление моих сил, так что к тому времени, когда Марууани подготовилась принять меня, готов был и я сам.

Повторяю: я был влюблён в Иксинатси ещё до того, как мы вступили с ней в связь, и уже решил для себя, что, когда буду покидать остров, заберу с собой и её, и её маленькую дочурку. Постараюсь уговорить, а не получится, увезу силой, словно дикий йаки. И теперь, выяснив, насколько редкостно и чудесно приспособлена Сверчок для любовного действа, исполнился ещё большей решимости.

Но я человек. И я мужчина. Поэтому я неизлечимо, ненасытно любопытен. Я не мог не задаваться вопросом, все ли островитянки обладают теми же особенностями телосложения, что и Сверчок. Хотя та молодая женщина Марууани была миловидной и привлекательной, меня вовсе не тянуло к ней после того, что я испытал с Иксинатси. Однако, наблюдая за взаимными ласками двух молодых женщин, я не мог не почувствовать возбуждение, которое переросло в неразборчивое вожделение. Ну а поскольку Иксинатси сама настойчиво подталкивала меня совокупиться с её подругой в её присутствии, так оно и произошло.

* * *

Таким образом, моё пребывание на островах затянулось на неопределённый срок. Иксинатси и Марууани разнесли весть о том, что в жизни есть нечто большее, чем только работа, сон и порой самоудовлетворение, и остальные островитянки, естественно, тут же захотели и сами опробовать хвалёное новшество. Возражения бабушки Куку (надо думать, впервые за всё время её правления) были отметены, но когда мудрая старушка поняла, что это занятие придаёт женщинам бодрости, улучшает настроение, а значит, и помогает в работе, она смирилась с новым положением дел. Правда, с её стороны последовало категорическое требование совершать акуа-рени только в ночное время, но тут у меня возражений не имелось. Днём я отсыпался и восстанавливал силы.

Замечу попутно, что я ни за что не стал бы ублажать ни одну другую женщину, выкажи Сверчок хотя бы намёк на ревность или собственническое чувство. Я занимался этим главным образом потому, что она, по всей видимости, радовалась возможности просветить на сей счёт своих сестёр и, казалось, гордилась тем, что это делает «её мужчина». По правде говоря, я бы предпочёл ограничиться лишь ею одной, ибо искренне и глубоко, как, может быть, никого более, любил её, и знаю, что Сверчок тоже любила меня. Даже Тирипетси, поначалу робевшая перед мужчиной и дичившаяся меня из-за непривычного соседства, стала относиться ко мне с любовью, с какой девочки в других местах Сего Мира относятся к своим отцам.

Кроме того (и это очень важно), тела других островитянок не обладали теми же восхитительными телесными особенностями, как тело Иксинатси. То были самые обыкновенные женщины, такие, с какими я имел дело всю жизнь. Сверчок стала для меня самой желанной, и у неё просто не могло быть соперниц, поэтому интимные услуги другим женщинам я оказывал исключительно по её желанию, ну и по их горячим просьбам тоже. Но я делал это скорее по обязанности, чем с пылом, и даже установил своего рода очерёдность — проводил с желающими каждую вторую ночь, остальное же время посвящал Сверчок. И вот эти ночи были поистине ночами любви.

Может быть, потому что я и раньше (а уж теперь тем более) редко испытывал недостаток в женщинах, у меня возникло своего рода пресыщение, а к Иксинатси меня тянуло именно в силу её необычности. Однако очевидно одно: наши взаимные ощущения разжигали пламя, какого я не помню даже по самым сладострастным дням юности. Что касается моей дорогой Сверчок, то она сама, я уверен, не имела ни малейшего представления о том, насколько превосходит в этом отношении обычных женщин. Ничто не могло навести её на мысль о явленной ей при рождении особой милости богов. Конечно, не исключено, что таким образом боги отметили не её одну и какая-нибудь престарелая повитуха, перевидавшая за свою жизнь бесчисленное множество женщин, могла бы рассказать, что некогда встречала роженицу со сходными особенностями телосложения.

Но меня это не волновало. Отныне мне не было нужды искать и желать любую другую, сколь угодно совершенную возлюбленную, ибо я обладал лучшей из всех возможных. И ещё я был уверен, что Иксинатси во время наших частых и страстных соитий испытывала восторг, превосходящий наслаждения, которые богиня любви дарует любой другой женщине в мире. И сам я тоже. Ййо, аййо, как же мы наслаждались!

Между тем мне довелось, по меньшей мере единожды, вступить в близость с каждой жительницей островов, созревшей в достаточной степени, чтобы оценить этот опыт. Хотя наши акуарени всегда происходили в темноте, я знаю, что совокуплялся и с более чем зрелыми женщинами, но — за что был благодарен — настоящих старух вроде Куку между ними не встречалось. Я вполне мог бы потерять счёт облагодетельствованным моими «уроками» женщинам, если бы не получал компенсацию за свои услуги. В конечном счёте у меня скопилось шестьдесят пять самых крупных и совершенных жемчужин урожая того года. Благодарить за это следовало Иксинатси, настоявшую на том, что это честный обмен и за учёбу нужно платить.

Поначалу новшество породило массовое воодушевление и оживлённое движение между островами: женщины переправ лились на плотах туда и обратно. Но поскольку я был всего один, другим женщинам приходилось иметь дело с Иксинатси. Так что довольно скоро многие приохотились к тому виду любовных игр, которому она научила Марууани. Бывало порой, что я лежал с женщиной, проходя через весь ритуал от первых ласк до самого конца, а две другие женщины (скажем, её сестра и дочь) лежали рядом с нами, присматриваясь к тому, что мы делаем, и тут же, насколько возможно, опробовали увиденное одна на другой.

После того как я лично обслужил всех имевшихся в наличии девушек и женщин по крайней мере один раз, спрос на меня стал менее настоятельным, ибо женщины научились во многих отношениях удовлетворять друг друга и даже сами стали находить новые способы получить наслаждение. В частности, предаваясь любовным играм втроём или вчетвером, причём с беспечным пренебрежением ко взаимному родству и прочим неведомым им условностям. По ночам, в промежутках между собственными страстными соитиями, мы с Иксинатси частенько слышали, как ритмично похлопывают впечатляющие груди этих женщин.

Всё это время я с жаром обхаживал Иксинатси, но теперь не для того, чтобы пробудить в ней любовь (мы оба знали, что любим друг друга), но желая убедить возлюбленную взять с собой дочь, о которой я уже привык думать как о своей, и отправиться со мной в Сей Мир. Для этого использовались все доводы, какие мне только удавалось выдвинуть. Не кривя душой, я уверял, что у себя на родине являюсь тем же, кем здесь Куку, но гораздо богаче, и, уплыв со мной, они с Тирипетси смогут поселиться в настоящем дворце, получить в распоряжение толпу слуг и вообще что пожелают. Им никогда не придётся нырять за раковинами, или бояться опустошающих острова штормов, или совокупляться на берегу с непривлекательными чужаками.

— Ах, Тенамакстли, — говорила Сверчок, с обезоруживающей улыбкой указывая на выемку под древесным стволом, — разве это не дворец, пока ты здесь, со мной?

Признаюсь, я был не до конца честен с возлюбленной, ибо и словом не помянул об испанцах, захвативших большую часть Сего Мира. Эти островитянки вообще не знали о существовании белых людей. Надо полагать, мужчины из Йакореке решили не заводить разговоры о пришельцах из опасения, как бы женщины не стали придерживать лучшие кинуча в надежде получить за них больше у более богатых покупателей. Кроме того, по правде сказать, у меня вовсе не было уверенности в том, что в моё отсутствие испанцы не покорили или не разрушили Ацтлан, а ведь в таком случае все мои соблазнительные разговоры о дворцах, слугах и власти были пустой болтовнёй. Однако я твёрдо верил, что мы трое, я, Сверчок и Тирипетси, могли бы начать новую жизнь где-нибудь, и я услаждал слух возлюбленной рассказами о многих чудесных, манящих, безмятежных местах, которые я видел в своих странствиях и в которых мы вполне могли бы поселиться.

— Но, Тенамакстли, эти острова, они и есть мой дом. Пусть они станут и твоим домом. Бабушка уже привыкла к тебе и не гонит тебя прочь. Где ещё мы сможем найти такую приятную жизнь? А шторма и чужаки — это всё ерунда. Мы с Тирипетси пережили множество штормов, переживёшь и ты. Что же до чужаков, ты знаешь, что теперь я никогда не лягу снова ни с одним из них. Я твоя.

Тщетно пытался я заставить Сверчок хотя бы представить себе другую, более разнообразную жизнь, возможную только на материке. Изобилие еды и напитков, развлечения, путешествия, образование для нашей дочери, возможности встреч с новыми людьми, совершенно отличными от тех, к которым она привыкла.

— А что, Сверчок, — сказал я как-то раз, — а ведь там мы с тобой могли бы завести и других детей, чтобы маленькой Тирипетси не было скучно. Даже мальчиков. Здесь-то у неё никогда не будет братишек.

Иксинатси, словно устав от моих докучливых приставаний, вздохнула:

— Она не может скучать по тому, чего у неё никогда не было. Хватит твердить одно и то же.

— Ты рассердилась? — озабоченно спросил я.

— Да, ещё как! — рассмеялась она на свой сверчковый, весёлый лад. — Вот, забери обратно все свои поцелуи.

И она принялась целовать меня, и с тех пор продолжала целовать всякий раз, когда я пытался сказать что-то ещё.

Однако при этом все мои доводы нежно, но упорно отвергались, а однажды Сверчок заметила, что я не ценю своё собственное завидное положение.

— Неужто ты не понимаешь, Тенамакстли, что любой мужчина с материка с радостью поменялся бы с тобой местами? Здесь ты можешь иметь дело не только со мной и Тирипетси, когда она подрастёт, но и со всеми женщинами всех наших островов. А со временем и с их дочерьми.

Я никогда не был в числе тех, кто рьяно защищает нравственные устои, но совершенно искренне возразил ей:

— Кроме тебя мне никто не нужен.

И тут я должен признаться кое в чём постыдном. В тот же самый день я ушёл в леса, чтобы хорошенько обо всём подумать, и сказал себе:

«Да, кроме Иксинатси, мне никто не нужен. Я заворожён ею, одурманен до безумия. Но, если я заберу её отсюда насильно, сможет ли она меня любить? Да и куда, по большому счёту, собираюсь я её забрать? Что ждёт меня там? Кровопролитная война, где или ты убиваешь, или тебя убьют? Почему бы мне не послушаться Сверчок и не остаться здесь, на этих чудесных островах?»

Здесь у меня были мир, любовь, счастье. Остальные женщины, научившись обходиться своими силами, теребили меня всё реже, и мы втроём вполне могли зажить как нормальная семья. Раз уж мне удалось разрушить одну из здешних священных традиций и поселиться на острове на неопределённо долгое время, то почему бы не разрушить и другие? Один раз с мнением Бабушки не посчитались, да и, в конце-то концов, она не вечна. У меня были все основания полагать, что со временем мне удастся отвратить островитянок от этой мужененавистницы, богини Новой Луны, и обратить к более доброй и сердечной Койолшауки, богине Полной Луны. Тогда младенцев мужского пола перестанут наконец скармливать моллюскам и мы со Сверчок сможем иметь сыновей. Плохо ли, в конце концов, быть патриархом и мудрым правителем целых четырёх островов?

Насколько мне было известно, испанцы к этому времени уже подчинили себе весь Сей Мир, и на что я мог надеяться, вернувшись туда? Здесь же я запросто мог создать другой, свой собственный мир, до которого белые мореплаватели вполне могут добраться лишь через вязанки лет. Можно было не сомневаться, что если белые люди захватят Йакореке и тамошние жители лишатся возможности плавать на острова за жемчугом, они не выдадут чужакам свою тайну. Мне же путь к Йакореке был известен, что позволяло в будущем, может быть, вместе с сыновьями, тайком наведаться туда и приобрести в обмен на жемчуг ножи, гребни и всё прочее, что необходимо для жизни.

Увы, вынужден признаться: в ту пору мной овладело постыдное желание отречься от цели, к которой я стремился все эти годы, с того самого дня, когда прямо на моих глазах испанцы сожгли отца. Мне хотелось забыть о цели, к которой я раньше неуклонно двигался, пройдя множество дорог, испытав немало приключений и преодолев бесчисленные препоны. Я постыдно пытался придумать себе убедительный повод для отказа от священной мести за отца и всех своих соотечественников, пострадавших от рук белых захватчиков, постыдно пытался измыслить оправдание тому, что почти забыл этих людей: Ситлали и её сына Ихикатля, бесстрашную Пакапетль, куачика Комитля, тикитля Уалицтли и многих других, кто погиб, помогая мне. Хуже того, я даже подумывал о том, чтобы предать и бросить благородного воителя Ночецтли, свою с таким трудом собранную армию, а по сути, и все народы Сего Мира.

Позор заключался уже в том, что я вообще мог подумать о такой возможности, но, случись это на деле и проиграй я забег, не приняв в нём участия, пойди я тогда на поводу у Иксинатси и соблазнись лёгкой жизнью на островах, сомневаюсь, чтобы с таким грузом на совести мне бы удалось жить там долго и безмятежно. В конце концов я возненавидел бы себя, а потом эта ненависть неизбежно обратилась бы и против той женщины, которая толкнула меня на путь измены. Содеянное во имя любви погубило бы саму эту любовь.

К величайшему своему стыду, я и сейчас не могу сказать, что сознательно отверг отступничество и избрал стезю чести, ибо случилось так, что выбор за меня сделали боги.

В тот памятный день ближе к сумеркам я вернулся к морю, где ныряльщицы уже выходили на берег с корзинками, наполненными последним сегодняшним уловом. Иксинатси была среди них и, увидев, что я жду её, окликнула меня с лукавой, многозначительной улыбкой.

— Я думаю, что теперь, дорогой Тенамакстли, я должна тебе по меньшей мере ещё одну кинуча. Вот сейчас нырну и принесу тебе бабушку всех жемчужин.

Она повернулась и поплыла к ближайшему скалистому выступу, где, лоснясь в последних лучах заходящего солнца, лениво нежились несколько морских кугуаров.

— Вернись, Сверчок! Мне нужно с тобой поговорить! — крикнул я вдогонку, но она, похоже, меня не услышала.

Отливая, подобно тем самым морским кугуарам, золотом, лучащаяся и прекрасная, Иксинатси чуть задержалась на скале, помахала мне рукой и нырнула в море.

Обратно она уже не вернулась.

Когда наконец до меня дошло, что даже женщина с самыми сильными и развитыми лёгкими не может оставаться под водой так долго, я поднял тревогу. Все остальные ныряльщицы с плеском выбрались на берег, видимо решив, что я увидел акулу, а потом, после некоторого замешательства, самые смелые из них попрыгали в море там, куда, как указал я, погрузилась Иксинатси. Они ныряли снова и снова, но Сверчок исчезла бесследно.

— Наши женщины, — услышал я рядом скрипучий голос, — далеко не всегда доживают, как я, до преклонных лет.

То была Куку, естественно, прибывшая на место происшествия. Хотя она вполне могла выбранить меня за то, что я внёс сумятицу в мирную безмятежность её владений, или за то, что был косвенно виноват в недавней трагедии, старуха говорила так, будто хотела меня утешить.

— Нырять за кинуча — не просто трудная, напряжённая работа. Это ещё и опасное занятие. Там, внизу, обитают хищные рыбы и другие твари — с острыми зубами, ядовитыми жалами, удушающими щупальцами. Правда, я не думаю, что Иксинатси стала добычей такого чудища. Когда в окрестностях появляется хищник, морские кугуары устраивают переполох и поднимают тревогу. Скорее всего, её просто проглотили.

— Проглотили? — отозвался я ошеломлённым эхом. — Куку, как может море проглотить женщину, которая провела в нём половину своей жизни?

— Не море. Кучунда.

— А что это такое?

— Кучунда — это гигантский моллюск, он очень похож на тех, которых мы добываем, но только огромный, просто невероятных размеров. Величиной вон с тот островок, на котором нежатся морские кугуары. Здесь обитает несколько таких моллюсков, но мы, к сожалению, не всегда знаем, где именно следует их остерегаться, потому что они, как улитки, способны переползать с места на место. Но их можно увидеть и легко узнать — каждая кучунда держит верхнюю створку раковины поднятой, чтобы захлопнуть, как только туда заплывёт добыча. Вообще-то все наши женщины знают, что от этих моллюсков надо держаться подальше. Должно быть, Иксинатси слишком увлеклась сбором раковин, может быть, увидела редкую кинуча — бывает порой, что ракушка лежит открытой, — и, наверное, утратила бдительность.

— Она нырнула, пообещав выловить для меня именно такую жемчужину, — горестно промолвил я.

Старуха пожала плечами и вздохнула.

— Кучунда, наверное, плотно захлопнула свою раковину, проглотив Иксинатси целиком или большую её часть. Поскольку зубов у моллюска нет и жевать он не может, теперь он медленно переваривает её своими разъедающими соками.

Я содрогнулся от ужаса и в полном отчаянии и горе покинул место, где в последний раз видел свою возлюбленную. Женщины тоже выглядели опечаленными, но, похоже, не приняли это так близко к сердцу, поскольку даже не плакали. Видимо, такие вещи случались здесь сплошь и рядом. Маленькой Тирипетси уже сказали о смерти матери, и она тоже не плакала. Так что я тоже не стал плакать и лишь молча терзался и клял про себя жестоких богов. Если уж они решили вмешаться в мою жизнь, напомнив о том, какой тонали мне предопределён, то неужели нельзя было сделать это как-нибудь иначе, не обрывая столь трагическим образом жизнь маленькой Сверчок, ни в чём не повинной, такой весёлой и замечательной?

Я попрощался лишь с Тирипетси и Куку, а с остальными женщинами не стал, опасаясь, что они попытаются меня удержать. Теперь речи о том, чтобы взять девочку с собой, уже не шло, — меня впереди ждала война, а малышка оставалась среди любящих, заботливых тётушек и двоюродных сестёр. На рассвете я надел великолепную накидку из шкуры морского кугуара, которую сшила для меня Сверчок, забрал свой мешочек с жемчугом, отправился на южную оконечность острова, где всё это время меня дожидался набитый припасами акали, оттолкнулся от берега и стал грести на восток.

* * *

Таким образом, мне не суждено было стать патриархом и правителем островов Женщин, хотя я думаю, что по ночам теперь там куда веселее, чем до моего прибытия, и мужчины из Йакореке, наведавшиеся туда после меня, вряд ли были недовольны привнесёнными мною новшествами. Правда, приплывшие туда непосредственно после меня вряд ли могли стать отцами, поскольку все способные забеременеть женщины уже носили в себе моё семя, однако этих мужчин островитянки наверняка встретили столь пылко и радостно, как никогда раньше.

Но, отплывая, я очень надеялся, что покидаю острова Женщин не навсегда. Мне хотелось верить, что когда-нибудь, если я завершу дело всей моей жизни и останусь в живых... когда-нибудь, когда Тирипетси вырастет и станет очень похожа на свою мать, которую я любил больше всех в моей жизни... когда-нибудь, ближе к концу моих дней... Словом, в душе моей жила надежда...

27

На сердце у меня было так тяжело, а в голове крутились столь печальные мысли, что я не ощущал никакой тревоги и вряд ли даже заметил, когда острова позади меня скрылись из виду и повсюду вокруг оказалось одно лишь пугающее своей безбрежностью открытое море. Размышлял же я о следующем.

Создавалось впечатление, что со мною, с моей любовью, связано какое-то проклятие, обрушивающееся на всех женщин, стоит мне даже хотя бы ощутить к ним привязанность. Жестокие боги забирают их у меня и столь же немилосердно оставляют меня самого в живых, чтобы я терзался сожалением и печалью.

Потом я упрекнул себя в эгоизме и чёрствости, потому что, несмотря ни на что, сам-то я был жив и имел цель, а то, что случилось с Иксинатси, Пакапетль и Ситлали, было гораздо хуже. Они потеряли весь мир, и для них уже не наступит завтра.

Затем я вспомнил свою двоюродную сестру Амейатль и нашу детскую любовь — не потому ли на её долю выпало мучительное заточение? А вот с той маленькой мулаткой Ребеккой нас связывали лишь вожделение и любопытство.

Возможно, поэтому боги не наказали её жестоко, хотя, уйдя из моих объятий в удушающее заточение монастыря, она тоже в известном смысле утратила весь мир, и вряд ли можно сказать, что у Ребекки имелось будущее.

Результатом этих раздумий стало твёрдое решение: отныне в своей жизни и в своих отношениях с любой из женщин Сего Мира я буду руководствоваться не чувствами, а разумом, не позволяя себе любить и не допуская, чтобы полюбили меня. Воспоминания о том, как мы были счастливы со Сверчок, останутся со мной навсегда, но впредь ни одну другую женщину я не подвергну риску стать жертвой связанного с моей любовью проклятия.

Если, высадившись в Йакореке и добравшись пешком до Ацтлана, я найду город ещё целым, а Амейатль по-прежнему царствующей там, мне придётся отклонить её предложение пожениться и править вместе. Отныне всю свою жизнь я посвящу одной-единственной цели — войне до полного уничтожения или изгнания белых людей. Никогда более я не допущу женщин ни в свою жизнь, ни в своё сердце. Разумеется, если у меня возникнет непреодолимая физическая потребность (а она наверняка возникнет), я смогу удовлетворить её с подходящей женщиной, но только так, чтобы сугубо плотское удовольствие не переросло в более глубокое чувство. Я никогда не полюблю снова. И никогда не буду любим.

Я дал себе эту клятву на необъятных просторах Западного моря, и с тех пор я неуклонно её придерживался. Во всяком случае, пока не обрёл тебя, querida[25] Вероника. Но тут я снова забегаю вперёд.

* * *

Предаваясь этим невесёлым размышлениям, я одновременно занимался и другими делами. Например, прорезал с внутренней стороны своей накидки из шкуры морского кугуара маленькие отверстия — ровно шестьдесят пять, — упрятал в каждое по одной жемчужине и с помощью костяной иглы и рыболовной лески зашил всё так, что со стороны было совершенно незаметно. Однако поскольку и руки мои, и голова были постоянно чем-то заняты, мне частенько не удавалось грести так равномерно, как следовало в соответствии с полученными наставлениями и с учётом того, что морское течение относит акали всё дальше на юг.

В результате, когда на восточном горизонте наконец показалась земля, я не увидел ни Йакореке, ни какого-либо другого поселения. Впрочем, это меня не обескуражило: в любом случае передо мною снова лежала твёрдая почва Сего Мира, и то, что мне придётся совершить пешком долгий переход вдоль побережья в Ацтлан, меня ничуть не смущало. Потом я углядел на отмели нескольких человек того же цвета кожи, что и у меня, занятых каким-то делом. Разобрать, каким именно, издали было трудно, но, направив своё судёнышко к берегу и приблизившись, я понял, что это рыбаки, которые чинят свои сети. Оторвавшись от работы, они смотрели, как я выпрыгнул на мелководье и вытащил свой чёлн на песок рядом с их акалтин. Мне показалось, что вид незнакомца в великолепной накидке, появившегося невесть откуда, не вызвал у них особого удивления.

После того как на моё приветствие «Микспанцинко» последовал ответ «Ксимопанолти», я испытал огромное облегчение. Раз встречные говорили нанауатль, значит, течение не отнесло меня в совсем уж неведомые земли, и я, во всяком случае, нахожусь неподалёку от владений ацтеков.

Не вдаваясь в подробности, я представился по имени, просто Тенамакстли, но там нашёлся один малый, на редкость смышлёный и сведущий для простого рыбака.

— А не тот ли ты самый Тенамакстли, двоюродный брат Амейатцин, правительницы Ацтлана, которая некогда была замужем за покойным владыкой Каурицином, правителем Йакореке? — спросил он.

— Я самый и есть. А вы, стало быть, мореходы из Йакореке?

— Да, и до нас давным-давно дошли слухи, что ты путешествуешь по всему Сему Миру с каким-то поручением от имени госпожи Амейатцин и нашего покойного вождя Миксцина.

— От имени всех наших народов, — поправил его я. — В скором времени вы услышите больше, чем слухи. Но скажи мне, что вы тут делаете? Я не совсем точно представляю себе, где именно меня угораздило высадиться на сушу, но уверен, что нахожусь гораздо южнее рыболовных угодий Йакореке.

— Аййа, в тех водах не протолкнуться от акалтин. Поэтому мы, немногие, решили поискать удачи в новых местах. И, аййо, нашли и щедрые угодья, и множество покупателей, которым сбываем свой улов. Мы продаём рыбу белым жителям города, который называется Компостелья, и они платят не скупясь. Это там, — он указал на восток, — всего в нескольких долгих прогонах.

Я понял, что отклонился на гораздо большее расстояние, чем предполагал, и оказался в опасной близости к тем самым испанцам, от которых сбежал. Однако рыбаков я лишь спросил, не боятся ли они, что в испанских владениях их могут захватить в рабство.

— Как ни удивительно, Тенамакстли, нет. В последнее время солдаты перестали охотиться за рабами. А их вождь, именуемый «гобернадор», или что-то в этом роде, похоже, утратил интерес к добыче серебра из земли. Он занят тем, что снаряжает своих солдат — и собирает новых из других мест, — готовясь к какому-то невиданному, великому походу на север. При этом, как нам удалось узнать, этот поход вовсе не имеет целью захват Йакореке, Тепица, Ацтлана или ещё какого-то до сих пор не покорённого поселения. Куда именно направится войско, не совсем понятно, но в городе эти приготовления вызвали лихорадочное возбуждение. Гобернадор даже передал управление Компостельей человеку, который называется вроде как «обиспо», и тот, судя по всему, настроен ко всем нам, не белым людям, вполне снисходительно. Во всяком случае, нам разрешается беспрепятственно посещать город, приходить и уходить когда вздумается и торговать своей рыбой, устанавливая собственные цены.

Что ж, новости были интересные. Затевавшийся поход явно имел какое-то отношение к мифическим городам Антилии, а вставший во главе города «обиспо», это, конечно же, епископ, мой старый знакомый Васко де Куирога. Я задумался о том, как половчее обратить перемены в свою пользу, когда рыбак заговорил снова:

— Прости, но нам пора отплывать.

— Отплывать? — спросил я. — Почему?

— Мы должны вернуться в Йакореке. Пришло время, когда все мы, морские рыбаки, отправляемся в наш ежегодный поход за жемчугом.

Улыбнувшись своим воспоминаниям и с оттенком печали подумав о том, как же им повезло, я сказал:

— Друзья, если вы снова отправляетесь на север, не согласится ли кто-нибудь из вас оказать услугу мне — и вдове вашего покойного вождя Каурицина.

— Конечно. Какую?

— Не сочтите за труд, проделав двенадцать долгих прогонов на север, заглянуть в Ацтлан. Прошло много времени с тех пор, как я появлялся там в последний раз, и моя дорогая двоюродная сестра Амейатль, возможно, считает меня умершим. Сообщите ей, что встретились со мной, что я пребываю в добром здравии и по-прежнему занимаюсь своим делом. Надеюсь, что оно близится к завершению, и если сие произойдёт, я немедленно сообщу ей в Ацтлан.

— Очень хорошо. Что-нибудь ещё?

— Да. Передайте ей эту накидку. Скажите Амейатль на всякий случай, что, если вдруг меня постигнет неудача и ей будет угрожать опасность со стороны белых людей или какого-нибудь другого врага, эта накидка позволит ей безбедно существовать до конца дней.

— Простая накидка? Из шкуры морского оленя? — изумился рыбак.

— О, это не простая шкура: она обладает волшебными свойствами. Если у Амейатль возникнет надобность в магии, она сумеет её обнаружить.

Рыбак пожал плечами.

— Будь по-твоему, Тенамакстли. Можешь считать, что всё сделано.

Я поблагодарил их всех, попрощался и двинулся вглубь материка, в Компостелью.

Я не особенно боялся возвращаться в город, откуда мне с таким трудом удалось унести ноги. Конечно, имелись люди, которые могли опознать меня. Но Йайак и Г’нда Ке были мертвы, а Коронадо, скорее всего, слишком занят, чтобы обращать особое внимание на каких-то болтающихся по улицам индейцев. Как, наверное, и брат Маркос, если он ещё в городе. Тем не менее я вспомнил один совет, который мне дали давным-давно — нужно иметь при себе что-то такое, чтобы не выглядеть праздношатающимся бездельником. На окраине города, в квартале рабов, мне попался на глаза валявшийся на земле грубо обработанный кусок деревянного бруса, который я взвалил на плечо и, делая вид, будто ноша очень тяжела, сгорбился, чтобы скрыть свой рост. Дальнейший мой путь лежал в центр города, где находятся единственные в Компостельи каменные строения — дворец и церковь.

У ворот дворца стоял обычный караул, не удостоивший внимания проковылявшего мимо сутулившегося индейца. У неохраняемой церковной двери я положил на землю свой брус, зашёл внутрь и, обратившись к первому же выбритому испанцу, которого увидел, сказал, что прибыл к сеньору епископу с посланием от сеньора епископа Сумарраги. Монах посмотрел на меня с подозрением, однако куда-то ушёл, вскоре вернулся, поманил меня и провёл в покои епископа.

— А, Хуан Британико! — воскликнул этот добрый, доверчивый старик. — Давненько мы не виделись, но я тебя всё равно узнал. Присаживайся, дорогой друг, присаживайся. Рад видеть тебя снова.

Епископ кликнул слугу, велел подать закуски и, так ничего и не заподозрив, продолжил:

— Ты по-прежнему выполняешь богоугодные поручения епископа Сумарраги, работая с новообращёнными христианами, а? И как поживает мой старый друг и собрат Хуанито? Мне передали, что ты прибыл от него с посланием.

— Он процветает, ваше преосвященство. — Падре Васко был единственным белым, обращаясь к которому я не имел ничего против употребления уважительного титула. — Что же касается его послания... э, в общем... — Я огляделся по сторонам и отметил, что здешняя церковь значительно уступала собору Сумарраги в Мехико. — Он выражает надежду, что скоро у вашего преосвященства тоже будет храм, достойный высокого епископского сана.

— Как любезно со стороны Хуанито! Но его преосвященство должен бы знать, что в Новой Галисии уже возводится величественный собор.

— Уверен, в настоящее время это ему уже известно, — с готовностью отозвался я. — Боюсь, моё послание запоздало, но со всеми этими путешествиями...

— Право же, сын мой, порадуйся вместе со мной. Да, новый храм возводится в провинции, которую у вас называют Ксаликан. Там строится чудесный новый город — пока он носит местное название Тонала, но, по моему разумению, его сменят на Гвадалахару, в честь того города в Старой Испании, откуда пошёл род Мендосы. Как ты знаешь, это наш вице-король.

— А как дела в поселениях Утопии у Большого Тростникового озера? — поинтересовался я.

— Лучше, чем можно было бы ожидать, — ответил добрый священник. — Повсюду в окрестностях полыхают мятежи недовольных пуремпеча. Женщин пуремпеча, можешь себе представить? Сущие амазонки — злобные и мстительные. Они стали причиной многих смертей и причинили испанским поселениям огромный ущерб. Но почему-то, уж не знаю почему, они щадят наш Эдем.

— Вероятно, падре, они ценят вас как истинного, доброго христианина, — солгал я с чистым сердцем. — А почему вы покинули Утопию?

— Я понадобился его превосходительству губернатору Коронадо. Ему вскоре предстоит рискованный поход, каковой, в случае удачи, сулит существенное приращение богатств Новой Испании. Вот он и попросил меня заняться управлением Компостельи в его отсутствие.

— Прошу прощения, мой господин, — сказал я, — но вы говорите так, будто не вполне одобряете это предприятие.

Епископ вздохнул.

— Что тут скажешь... это погоня за суетным, земным богатством. — Дон Франциско стремится подражать первым конкистадорам, чей девиз был «Слава, Бог и золото». Я лишь желаю, чтобы Бог был у него на первом месте. Ведь в отличие от тебя, Хуан Британико, он отправляется в дальние края не для того, чтобы нести тамошним жителям свет Евангелия, а с целью отыскать и ограбить какие-то далёкие и, по слухам, наполненные сокровищами города.

Несколько устыдившись своего обмана, я пробормотал:

— Мне довелось немало странствовать по Сему Миру, но я решительно ничего не знаю о подобных городах.

— Однако, кажется, они всё же существуют. Один мавр, волею судеб побывавший там раньше, проводил туда нашего монаха. Недавно добрый брат Маркос вернулся обратно вместе со своей охраной, но без того раба. Иезуит утверждает, что видел эти города — по его словам, они называются Кибола, — но лишь издалека, потому что к ним, разумеется, приставлена никого не подпускающая близко бдительная стража. Ему пришлось повернуть назад, когда эти стерегущие сокровища дикари убили его бедного верного проводника. Однако теперь стойкий и отважный монах сам станет проводником и укажет путь Коронадо, отправляющемуся туда во главе непобедимого испанского воинства.

Впервые в жизни мне довелось услышать из чьих-то уст похвалу Лживому Монаху. И я готов был поручиться, что Эстебан жив, обрёл свободу, и, скорее всего, он проведёт весь остаток жизни (во всяком случае, те часы, в которые он будет наслаждаться женщинами пустыни), потешаясь над алчностью и легковерием своих бывших хозяев.

— Но если брат Маркос видел города только издалека, — последовал мой вопрос, — почему он так уверен, что они полны сокровищ?

— О, он увидел, что стены домов поблескивают, ибо отделаны золотом и усеяны сверкающими драгоценными камнями. К тому же ему удалось приблизиться настолько, чтобы разглядеть одеяния туземцев — те расхаживают в шелках и бархате. Брат Маркос клянётся в этом, а ведь устав его ордена запрещает ему говорить неправду. Представляется вполне вероятным, что дон Франциско вернётся из Киболы с победой, нагруженный богатствами, за что будет вознаграждён славой, восхищением и милостью его величества. И всё же...

— Наверное, — предположили, — ваше преосвященство предпочли бы богатству души обращённых в святую католическую веру?

— Ну, в общем, да. Но ведь я малость не от мира сего, — отозвался старик, издав иронический смешок. — Я всего лишь бесхитростный старый клирик, искренне и старомодно верящий в то, что подлинные сокровища ожидают нас не на земной стезе.

— Все хвалёные конкистадоры Испании вместе взятые не стоят одного Васко де Куироги! — воскликнул я, ничуть не покривив душой.

Он снова рассмеялся и, отмахнувшись от комплимента, сказал:

— Тем не менее я не единственный, кто сомневается в разумности столь скоропалительного похода в эту Киболу. Многие полагают, что столь опрометчивое предприятие сулит Новой Испании больше вреда, чем пользы.

— Как это? — поинтересовался я.

— Губернатор собирает всех солдат, отзывая войска даже из самых отдалённых уголков провинции. Правда, тут ему не приходится гнать их на службу силком: и простые солдаты, и офицеры рвутся в ряды его войска. Да что там солдаты: городские купцы и сельские землевладельцы вооружаются за свой счёт и собираются в отряды, чтобы присоединиться к походу. Предприятие сие привлекает авантюристов, ибо люди видят в этом походе возможность, какая выпадает один раз в жизни. А ведь кроме самих бойцов Коронадо собирает верховых и вьючных лошадей, мулов, дополнительное оружие и боеприпасы, все виды снаряжения, провиант, даже толпы рабов, индейцев и мавров, которые послужат в качестве носильщиков. Войско будет сопровождать целое стадо скота, чтобы в пути у солдат имелось мясо. Поход готовится весьма тщательно, но в результате Новая Испания остаётся практически без защиты. И, надо сказать, многих это тревожит. Всем хорошо известно, что в Новой Галисии неспокойно из-за вылазок этих амазонок, с севера в наши владения нередко вторгаются дикари, и даже среди рабов, занятых на рудниках и в работных домах, чувствуется брожение, иногда прорывающееся кровавыми бунтами. И это сейчас, когда войска на месте! Многие не без основания опасаются, что с уходом солдат Новая Испания останется беззащитной — и против набегов извне, и против возможных мятежей.

— Понятно, — сказал я, стараясь не выдать охватившего меня восторга. — Но вице-король Мехико, этот сеньор Мендоса, неужели он не понимает, что проект Коронадо — дурацкая затея?

Епископ помрачнел.

— Как уже было сказано, я малость не от мира сего, но, даже не будучи прагматиком, нетрудно разгадать их замыслы. Коронадо и дон Антонио де Мендоса старинные друзья. Коронадо женат на кузине короля Карлоса. Мендоса также друг епископа Сумарраги, и тот, боюсь, готов рьяно поддерживать любую авантюру, рассчитанную на то, чтобы угодить королю Карлосу и обогатить его. А себя самого, да простит мне Господь эти слова, возвысить в глазах короля и Папы. Сопоставь все приведённые факты, Хуан Британико, и суди сам, насколько вероятно, чтобы кто-нибудь, будь он высокого или низкого звания, попытался бы образумить Коронадо?

— Если кто-то и сделает это, то, уж конечно, не я, нижайший из низкий, — ответил я, а про себя добавил: «Червь, уже подгрызший плод койакапули и теперь готовый проесть его насквозь, чтобы тот развалился на части». — Я от души благодарю ваше преосвященство за добрые слова и любезное согласие принять меня, равно как за угощение и вино. И покорно прошу дозволения продолжить путь.

Я не встречал другого белого, который бы относился с большим уважением к простому индейцу. Вот и сейчас падре Васко сердечно уговаривал меня задержаться — отдохнуть под его кровом, посетить службы, исповедаться, принять причастие и ещё о многом побеседовать, — но я отговорился срочной необходимостью доставить некое послание одному далёкому языческому племени, пока ещё не обращённому в христианство.

По большому счёту это была не совсем уж ложь. Мне и вправду следовало отбыть, причём довольно далеко, и сомневаюсь, чтобы в моё отсутствие войско Ночецтли обратилось в христианство. Не имея на сей раз надобности пробираться тайком, ибо никто не обращал на меня внимания, я покинул Компостелью и спешно направился в Шикомотцотль.

* * *

— Благодарение Уицилопочтли и всем остальным богам! — воскликнул Ночецтли. — Ты наконец-то вернулся, Тенамаксцин, хоть и не слишком скоро. Мне удалось собрать здесь самую многочисленную армию за всю историю Сего Мира, и каждый воин нетерпеливо рвётся в поход. У меня едва хватило сил удерживать их всех в ожидании твоего появления.

— Ты сделал большое дело, славный воитель. Я же только что прошёл через испанские земли и могу сказать, что там никто и не подозревает о надвигающейся буре.

— Это хорошо. Но если испанцы и пребывают в неведении, то среди наших соотечественников весть о восстании, похоже, распространилась повсюду. Добровольцев прибыло великое множество — и из окрестных земель, и из отдалённых. И все они заявляют, что откликнулись на твой призыв. Например, сюда явилась целая толпа воинственно настроенных женщин из Мичоакана. Говорят, что им якобы надоели вылазки и нападения наэстансии, они хотят принять участие в настоящей войне. А ещё здесь собралось великое множество беглых рабов: и индейцев, и мавров, и людей смешанной крови, которые, удрав с плантаций, рудников и из работных домов, ухитрились отыскать место нашего сбора. Они, пожалуй, рвутся поквитаться со своими бывшими хозяевами больше, чем все мы, но мне пришлось организовать для них специальное обучение. Мало кто из этих людей раньше держал в руках оружие.

— Нам нужен каждый, кто готов сражаться, будь то мужчина или женщина, — промолвил я. — Можешь ты сказать, сколько всего народу тут у нас собралось?

— По моим прикидкам, сто сотен. Сила, ничего не скажешь, грозная. Воины давным-давно заполнили все здешние пещеры и разбили лагеря на здешних склонах. А поскольку они происходят из огромного количества различных народов, которые вдобавок подразделяются на добрую сотню племён, я приказал, чтобы лагеря они устраивали по отдельности и на расстоянии один от другого. Сам ведь знаешь, многие из них веками враждовали между собой — или вообще со всеми чужаками. Я опасался, как бы здесь у нас не вспыхнула междоусобица.

— Воитель Ночецтли, ты весьма проницателен.

— Однако само разнообразие наших сил делает управление ими весьма сложным. Я поставил во главе сборных отрядов лучших наших командиров, благородных воителей и куачиков, но, отдавая приказы или делая замечания, они могут обращаться напрямую лишь к тем вождям племён, которые знают науатль. Ну а вожди уже переводят услышанное на свой язык. Но это простейший случай, а бывает, когда в целом отряде, и не в одном, на науатль не говорит никто, так что приказ приходится переводить снова и снова, от племени к племени, от отряда к отряду. Примерно один человек из каждой сотни вынужден большую часть времени выступать в качестве переводчика. И, разумеется, при неоднократном переводе, передаваясь из уст в уста, команды нередко искажаются, причём самым причудливым образом, порой до неузнаваемости, а то и до полной противоположности. Представь себе, что я, построив людей в колонну, отдаю первому ряду команду: «Шагом марш», а до последнего она доходит в виде распоряжения: «Всем отдыхать». Что же касается присланных тобой йаки, так с ними вообще никто не может общаться. Им можно приказывать что угодно, — хоть «Шагом марш», хоть «Всем отдыхать». Всё равно не поймут.

Я постарался подавить улыбку. Несмотря на то что мой собеседник раздражённо ворчал, можно даже сказать — брюзжал, но в целом же работа, проделанная благородным воителем, сумевшим в труднейших условиях управляться с огромной разноплеменной армией, заслуживала искреннего восхищения. И, разумеется, я не преминул сказать об этом Ночецтли.

— Ну, вообще-то до сих пор мне каким-то образом удавалось и занять людей, чтобы им от безделья дурь в головы не лезла, и не допустить столкновений и раздоров. В конце концов как-то, хоть жестами, можно объясниться даже с йаки. Если нельзя сказать, что нужно делать, можно это показать. У меня все были при деле: кто охотился, кто рыбу ловил. Многие жгли древесный уголь, смешивали порох, отливали свинцовые шарики, и так далее. Те посыльные, которых ты отправил на Цеборуко и в Ацтлан, вернулись с изрядными запасами жёлтой серы и горькой селитры. Так что теперь у нас столько пороха и шариков, сколько мы можем нести, когда отсюда выступим. Рад также доложить, что и гром-палок у нас гораздо больше, чем раньше. Часть принесли с собой грабившие испанцев в Новой Галисии женщины пуремпеча, а часть — воины северных племён, нападавшие на посты и патрули белых по пути через Спорные Земли. Теперь мы располагаем почти сотней ружей, а людей, умеющих стрелять из них, у нас вдвое больше. Кроме того, нам удалось обзавестись немалым количеством стальных ножей и мечей.

— Тебя послушать, так дела у нас обстоят просто лучше не бывает. А есть хоть какие-нибудь неприятные новости?

— Только то, что мы гораздо лучше снабжены оружием, чем продовольствием. Чему, учитывая, что кормить необходимо сотню сотен ртов, удивляться не приходится. Наши охотники и фуражиры уже перебили в окрестностях всех животных и птиц, собрали с горных склонов все фрукты, орехи и съедобную зелень и выловили из водоёмов всю рыбу. Вся беда в том, что мне пришлось запретить отрядам, которые я отправлял добывать продовольствие, совершать дальние походы, поскольку это могло породить нежелательные слухи и даже раскрыть врагу тайну нашего сбора. Теперь, наверное, ты отменишь этот мой приказ, поскольку мы уже некоторое время питаемся лишь клубнями, кореньями, насекомыми да лягушками. Воинам, честно говоря, это только на пользу — не растолстеют, да и злее будут, — но у нас тут помимо воительниц пуремпеча, о которых я уже упоминал, набралось немало женщин и детей, бежавших из рабства вместе с мужьями и отцами. Они пришли сюда в надежде на лучшую долю, и их мне искренне жаль. Надеюсь, владыка, ты немедленно прикажешь нам выступить и перебраться на более щедрые земли?

— Нет, — ответил я. — Все твои приказы остаются в силе, и я пока не разрешу армии стронуться с места, даже если некоторое время нам придётся жевать кожу собственных сандалий. И вот почему.

Я повторил Ночецтли всё, что рассказал мне епископ Куирога, и добавил:

— И вот мой первый приказ. Вышли на запад самых зорких и быстроногих дозорных. Пусть они, хорошенько спрятавшись, возьмут под наблюдение каждую дорогу, тропу, оленью тропку, ведущую из Компостельи на север. Когда губернатор Коронадо с войском и обозом выступит из города, они должны будут сосчитать, сколько у него людей, оружия, лошадей, мулов, носильщиков, поклажи — всего, что он берёт с собой. Мы не станем нападать на его караван, потому что этот глупец собирается оказать нам неоценимую услугу. Когда я получу донесение о том, что он и его вояки выступили в поход, и решу, что они продвинулись достаточно далеко на север, тогда — но никак не раньше — выступим и мы. Ты понял, воитель Ночецтли?

— Ну конечно, владыка, — ответил он, не без удивления кивнув. — Какая невероятная удача для нас, и какая поразительная глупость со стороны Коронадо. Он, можно сказать, оставляет свои владения на нашу милость.

Может, это и было нескромно с моей стороны, но я, не удержавшись, сказал:

— Льщу себя надеждой, что мне удалось несколько поспособствовать как этой нашей удаче, так и его глупости. Долгие годы я пытался найти брешь в кажущейся неуязвимости белых. И нашёл — это алчность.

— Кстати, о белых, — промолвил Ночецтли. — Я чуть было не забыл упомянуть об одном поразительном событии. Среди всех тех беглецов, которые искали у нас убежища, двое оказались белыми.

— Что? — Я не верил своим ушам. — Испанцы, которые бегут от своих? И хотят воевать против своих?

Ночецтли пожал плечами.

— Сам ничего не понимаю. Уж больно они странные и непонятные, эти испанцы. Среди нас, ацтеков, есть немногие, кто знает несколько испанских слов или фраз, но они с трудом понимают тот испанский, на котором эти белые пытаются изъясниться с нами. А уж между собой те лопочут и вовсе невнятно: не язык, а какое-то сплошное шипение, на гусиный манер.

Он помолчал и добавил:

— Слышал я, что испанцам их вера запрещает избавляться от детей с врождёнными умственными недостатками. Может быть, эти двое как раз и выросли из таких недоумков? И просто не понимают, где они и что здесь происходит?

— Если так, мы избавимся от них. Зачем кормить лишние рты? А пока, раз уж речь зашла о кормёжке, не велишь ли принести мне чего-нибудь подкрепиться? Кореньев, колючек, или что там у вас подают.

Ночецтли ухмыльнулся:

— Вздумай мы морить голодом и лишать сил собственного командующего, мы оказались бы ещё большими глупцами, чем белые люди. У меня припасена копчёная оленина.

— Весьма тебе благодарен. А пока я буду угощаться этой вкуснятиной, пришли ко мне человека, которого поставил во главе женщин пуремпеча.

— У них собственный командир, тоже женщина. Они заявили, что мужчине подчиняться не будут.

Мне и самому следовало догадаться, что командиром отряда пуремпеча была та самая женщина — с лицом койота и совершенно неподходящим именем Бабочка. Зная её манеру поведения и желая предупредить с её стороны всякие попытки затеять ссору, я для начала поздравил Бабочку с тем, что она жива, выразил восхищение многими удачными нападениями, совершенными её отрядом в Новой Галисии, и поблагодарил женщину за то, что пуремпеча, по моей просьбе, пощадили Утопию. От таких похвал Бабочка расцвела, да так, что стала чуть ли не миловидной.

— Я хочу вооружить ваш доблестный женский отряд особым оружием, которое будет только у вас. Это как раз то оружие, во владении которым вы можете превзойти мужчин, благодаря своим более чутким, тонким и ловким пальцам.

— Мы ждём твоих распоряжений, Тенамаксцин.

— Это оружие я изобрёл сам, хотя у испанцев есть нечто подобное, и они называют его «граната».

Я объяснил, как помещать заряд пороха в глину, вставлять в получившийся шарик тонкий покуитль в качестве фитиля и обжигать эту штуковину на солнце до затвердения.

— Итак, глубокоуважаемая Бабочка, когда мы выступим в поход, пусть каждая из твоих женщин возьмёт это оружие с собой. Всякий раз, когда представится возможность, зажигайте фитили и бросайте гранаты во врага или — что ещё лучше — закидывайте их внутрь домов, сторожевых постов или укреплений. Шум, гром и ущерб, нанесённый врагу, будут такими, что вы останетесь довольны.

— Это звучит восхитительно, мой господин. Мы сейчас же возьмёмся за работу.

Подкрепившись олениной, запив её октли и покуривая покуитль, я велел позвать ко мне тех чудных белых людей.

Так вот, они оказались не испанцами и вовсе не слабоумными, хотя понять это мне удалось далеко не сразу. Один из чужестранцев был значительно старше меня, другой чуть моложе. Оба были белокожими и волосатыми, как испанцы, но при этом босыми и одетыми в рванье, подобно всем прочим рабам в нашем лагере. Очевидно, им каким-то образом дали понять, что я здесь главный, ибо они приблизились ко мне, выказывая знаки почтения. Как и предупреждал Ночецтли, эти люди говорили на весьма несовершенном испанском, однако нам в основном удавалось понимать друг друга. Правда, оба частенько перемежали свою речь невразумительными звуками, и впрямь подобными тем, что издают гуси.

Я представился по-испански, достаточно просто, так что мог бы понять и убогий умом:

— Вы, испанцы, называете меня Хуан Британико. Кто вы?

— Джон Британец? — изумлённо перебил меня тот, что постарше, и они возбуждённо зачирикали между собой. Разобрать можно было лишь это, постоянно повторявшееся слово: «Британец».

— Пожалуйста, — попросил я, — говорите по-испански, если можно.

Так они и поступили, во всяком случае, постарались. Правда, в нынешнем моём изложении их испанский выглядит куда более беглым, а вот некоторые мои попытки воспроизвести их гусиные слова, возможно, не слишком удачны.

— Прошу прощения, Джон Британец, — сказал старший из двух. — Я сказал Майлзу, что должна же была нам с ним рано или поздно улыбнуться удача. Похоже, ты тоже, как и мы, не пришёлся у испанцев ко двору. Но, Богом клянусь, кэпт’н, на британца ты тоже не похож.

— Не знаю, кто такие британцы, но я точно не из них. Я ацтек, по-вашему — индеец, и на самом деле меня зовут Теотль-Тенамакстли.

Оба белых человека посмотрели на меня с таким откровенным непониманием, какое может быть только на лицах белых.

— Христианским именем Хуан Британико меня не называет никто, кроме испанцев.

Они снова обменялись невразумительным шипением, в котором мне удалось разобрать лишь несколько раз произнесённое слово «христианин». Затем старший снова обратился ко мне:

— Стало быть, ты, кэпт’н, одновременно индеец и христианин. Но неужели ты принадлежишь к числу этих проклятых папистов? Или являешься благочестивым последователем англиканской епископальной церкви?

— Никакой я вам не христианин! — вырвалось у меня. — И вообще, вопросы здесь задаю я! Кто вы такие? Отвечайте немедленно!

Они представились, и теперь, похоже, моё лицо сделалось столь же изумлённым и непонимающим, как чуть раньше физиономии этих иноземцев. Их имена, произнесённые на гусиный лад, звучали так, что их скорее могли бы носить йаки, но никак не испанцы.

— Ладно, — сказал старший, заметив мою растерянность. — Я умею писать.

Он огляделся по сторонам в поисках острого камня, продолжая говорить:

— Я ведь не кто-нибудь, а корабельный штурман. Тот, кого испанцы называют navegador. Ну а Майлз — всего лишь палубный матрос, что с него взять?

Камнем, используя те же знаки, что и испанцы, он начертил на земле их имена, которые я благодаря этому могу воспроизвести здесь точно.

— ДЖОБ ХОРТОП — это я. МАЙЛЗ ФИЛИПС — это он.

Чужеземец упоминал корабли и море, поэтому я спросил:

— Вы состоите на морской службе у короля Карлоса?

— У короля Карлоса?! — взревели они одновременно, и младший с негодованием добавил: — Мы служим славному королю Генриху Английскому, благослови Бог его бесстыжие яйца! Именно потому, чёрт возьми, мы сейчас и находимся там, где находимся!

— Прости его, Джон Британец, — попросил старший. — Он грубиян, но где простому матросу набраться манер?

— Мне доводилось слышать об Англии, — сказал я, вспомнив давнишний разговор с падре Васко. — Может быть, вы знакомы с доном Томасом Мором?

Снова последовали непонимающие взгляды.

— Или с его книгой об Утопии?

Тут штурман, что бы ни значило это слово, вздохнул и сказал:

— Прошу прощения, кэпт ’ н. Грамоту я знаю, даже писать, как ты видел, малость умею. Но чтобы читать книжки — это уж слишком!

Я тоже вздохнул и попросил:

— Пожалуйста, расскажи мне, как вы здесь оказались.

— Дело было так, сэр. Вышли мы на торговом судне Хоккинса из Бристоля, чтобы, по генуэзскому патенту, принять на борт груз слоновой кости. Ты понимаешь, что я имею в виду — плаванье из Гвинеи на Эспаньолу. Так вот, груз-то мы приняли и добрались аж до острова Черепахи, а дальше у нас не задалось. Шторм выбросил корабль на рифы, и мы с Майлзом оказались единственными из белой команды, кого выкинуло на берег живыми, вместе со всем грузом. А проклятый пират Джек Напсесе захватил нас там в плен и обратил в рабство, всё равно как чернокожих. С тех пор нас передавали из рук в руки: перевезли сначала на Эспаньолу, потом на Кубу, а кончили мы тем, что щипали паклю в доках Веракруса. Ну а когда компания чернокожих собралась задать деру, мы присоединились к ним. Сами мы, признаться, не знали, куда идти, но эти чёрные парни каким-то манером проведали, что в горах собираются повстанцы. Поэтому, кэпт’н, мы и здесь — со всеми, кто против чёртовых испанцев, нам по пути. Если примешь нас, мы будем рады прикончить любого сукина сына, на которого ты укажешь. Ты только дай нам по абордажной сабле.

Многое из услышанного тогда я так и не понял, но общий смысл уразумел, а потому ответил следующее:

— Если ты имеешь в виду, что вы хотите сражаться на нашей стороне, то хорошо, оружие вам дадут. А поскольку я единственный человек в этой армии, который может — хотя и с трудом — понимать вас и которого вы сами способны понять...

— Снова прошу прощения, Джон Британец. Многие из вон тех рабов — чёрных, индейцев и полукровок — говорят по-испански куда лучше нас. Одна крохотная девчушка, явно смешанной крови, обучена даже испанской грамоте.

— Спасибо, что сказал. Она может пригодиться, когда мне понадобится послать в какой-нибудь испанский город уведомление об осаде или сообщить белым, на каких условиях я приму у них капитуляцию. Так вот, поскольку во всей этой армии я, кажется, если не единственный человек, то по крайней мере единственный командир, способный говорить с вами по-испански, очень советую вам, когда мы вступим в сражение, держаться поближе ко мне. Ну и ещё — поскольку имена у вас такие, что язык сломаешь, а в бою может потребоваться окликнуть кого-то быстро, я буду звать вас Уно и Дос, что по-испански означает «Первый» и «Второй». Не возражаете?

— Да чего там, нас здесь ещё и не так называли, — хмыкнул Дос. — Но если можно, сэр, мы тебя будем звать по-нашему — кэпт’н Джон, ладно? А что, скажешь на английский лад — и вроде как дома.

28

— Этот человек, Коронадо... он прошёл мимо меня... шесть дней тому назад... — выдохнул запыхавшийся, покрытый потом гонец, устало опустившись передо мной на колени.

— Тогда почему ты явился с докладом только сейчас? — сердито спросил я.

— Ты хотел... чтобы... их сосчитали... мой господин. Я выполнил твой приказ. Четыре дня я считал... а потом два дня бежал...

— Клянусь Уицилопочтли, — пробормотал я и сочувственно прикоснулся к влажному, подрагивающему плечу бегуна. — Помолчи: отдышишься, тогда и доложишь. Ночецтли, пошли за водой и какой-нибудь едой для этого воина. Он усердно, без отдыха, выполнял свой долг шесть дней и ночей подряд.

Питьё воин принял с благодарностью, но, будучи опытным бегуном, для начала выпил совсем немного и жадно набросился на волокнистое оленье мясо. Когда же дыхание его, а вместе с ним и способность говорить связно полностью восстановились, он повёл свой рассказ:

— Сперва появился этот их вождь Коронадо, а рядом с ним человек в чёрном одеянии священника, оба верхом на белых лошадях. За ними следовало множество верховых солдат. Где позволяла дорога, они ехали по четверо в ряд, но чаще приходилось ехать по двое, потому что Коронадо выбрал тропу не самую хоженую, а потому и не слишком широкую. На каждом всаднике, за исключением того священника в чёрном, были металлический шлем и доспехи из металла и кожи. Каждый имел при себе гром-палку и стальной меч и вёл за собой одну, а то и двух запасных лошадей. Следом за всадниками появились другие солдаты — пешие. Тоже в доспехах, с гром-палками и длинными, с широкими наконечниками копьями. Вот, мой господин, счёт этому войску.

Отделив от своей связки, он вручил мне три или четыре виноградных листа с нанесёнными на них острым прутиком белыми отметинами. Я с удовольствием убедился в том, что бегун умел правильно считать — точки обозначали единицы, маленькие флажки — двадцатки, а деревца — сотни. Я передал листки Ночецтли, велев ему:

— Подсчитай для меня общую численность.

Бегун продолжал рассказывать: колонна была столь длинной и многочисленной, что, маршируя шагом, полностью прошла мимо того места, где он затаился, только за четыре дня. Хотя по ночам испанцы не двигались, а делали привал, устраивая незатейливый лагерь, сам он спать не решался, опасаясь, что Коронадо может послать людей прочесать ближние заросли. По ходу своего рассказа славный разведчик после очередного описания передавал мне очередной виноградный лист: количество лошадей для езды верхом; количество вьючных животных; количество безоружных людей (белых, чёрных, индейцев), гонящих животных или несущих грузы; и, наконец, — количество рогатых животных, именуемых скотом, следовавших в хвосте колонны.

Я в свою очередь передавал каждый листок Ночецтли, а когда они закончились, сказал:

— Ты отменный бегун и прекрасно справился с заданием. Как тебя зовут и каков твой ранг?

— Меня зовут Поцонали, владыка, и я всего лишь новобранец йаокуицкуи.

— Уже нет. Отныне ты ийак. Ступай же, ийак Поцонали, поешь, выпей вволю и отоспись. Потом возьми себе женщину — любую пуремпеча или любую рабыню, какая тебе понравится, и скажи ей, что это по моему приказу. Ты заслужил самый лучший отдых, какой только можно себе здесь позволить.

Ночецтли тем временем просматривал виноградные листья, бормоча что-то себе под нос. Потом он сказал:

— Если подсчитано точно, Тенамаксцин, а за надёжность сведений, добытых Поцонали, я могу поручиться, получается такое, что и поверить трудно. Вот что вышло у меня при окончательном подсчёте. Кроме самого Коронадо и чёрного монаха в поход выступили две с половиной сотни конных солдат, причём верховых лошадей у них, считая вместе с запасными, шесть сотен и ещё двадцать. Пеших солдат — семьдесят четыре сотни плюс четыре раза по двадцать, а невооружённых людей — рабов, носильщиков, погонщиков скота, поваров и прочих — аж полных десять сотен. И они гонят с собой четыре сотни и ещё два раза по двадцать предназначенных на мясо животных.

Он помолчал и признался:

— В этом я завидую испанцам, ведь у них столько свежего мяса.

— Мы можем предположить, — высказал я своё мнение, — что Коронадо взял с собой только самых опытных офицеров и наиболее подготовленных солдат, а также лучших лошадей и наиболее крепких и самых преданных рабов. А ещё новейшие и наилучшим образом сделанные аркебузы, мечи и копья из самой твёрдой и острой стали. Несомненно, многие вьюки и седельные сумы испанцев битком набиты порохом и свинцом. А это значит, что по милости губернатора в гарнизонах Новой Галисии, а может быть, и всей западной части Новой Испании остался в основном всякий сброд, вооружённый и оснащённый чем попало и находящийся к тому же под началом далеко не лучших командиров, которых Коронадо счёл непригодными для участия в своём походе.

— Стало быть, фрукт созрел, — заключил я, наполовину для себя самого.

— Когда нет мяса, и плод может утолить голод, — откликнулся Ночецтли всё тем же мечтательным тоном.

Я рассмеялся.

— Согласен. Голод и нетерпение изводят меня не меньше, чем тебя. Мы не будем больше медлить. Если хвост этой длинной процессии уже в двух днях к северу от нас, а мы отправимся на юг, маловероятно, что Коронадо узнает о нашем передвижении. Сообщи на стоянки всех отрядов и племён — выступаем завтра на рассвете. А сейчас можешь выслать вперёд охотников и фуражиров, чтобы завтра к вечеру можно было рассчитывать на приличный ужин. Да, и ещё — пусть все благородные воители и другие командиры явятся ко мне для получения указаний.

Когда эти люди, включая и единственную женщину-командира Бабочку, собрались, я объявил им:

— Нашей первой целью станет находящийся к юго-востоку отсюда городок Тонала. У меня есть сведения, что он быстро растёт, привлекая многих испанских поселенцев, и что там собираются построить собор.

— Извини, Тенамаксцин, — сказал один из командиров, — а что такое собор?

— Огромный храм, посвящённый богу белых людей. Такие великие храмы воздвигают только в тех местах, где, по замыслу испанских властей, должны возникнуть большие города. Вот почему я полагаю, что в будущем городок Тонала должен заменить Компостелью в качестве столицы Новой Галисии. Мы же сделаем всё от нас зависящее, чтобы эти планы не осуществились. Сотрём Тоналу с лица земли.

Все мои командиры дружно кивнули и переглянулись, ухмыляясь в радостном предвкушении.

— Когда мы приблизимся к городу, — продолжил я, — наша армия остановится, а разведчики тем временем украдкой обойдут его кругом и выяснят, в каком состоянии находятся укрепления и готова ли Тонала к обороне. После их доклада я приму решение о размещении наших отрядов перед штурмом. Однако разведку следует вести не только вблизи вражеского поселения, но и по всему пути следования.

Пусть девять самых зорких и быстроногих ацтеков постоянно следуют впереди колонны. Если они заметят какое-либо селение, жилище, пусть даже хижину отшельника, об этом следует немедленно доложить мне. Мало того, любой попавшийся им на глаза человек, независимо от цвета кожи, пусть даже маленький ребёнок, собирающий грибы, также должен быть немедленно доставлен ко мне. А сейчас ступайте и позаботьтесь о том, чтобы довести мои приказы до каждого бойца.

* * *

Я выступил в поход во главе растянувшейся позади меня марширующей колонны, было трудно сказать, сколько времени займёт её прохождение мимо того или иного пункта. Численность нашей армии почти в восемь раз превосходила численность войска, выступившего под предводительством Коронадо, но у нас не было ни его многочисленных лошадей, ни мулов, ни рогатого скота. Лошадей, да и то без седел, имелось всего две — это были те самые, которых мы с Ночецтли заполучили после давешней засады у Компостельи. На них мы оба и поехали, когда армия выступила из горного лагеря и по петлявшей тропе двинулась на юг, в долину. И должен признаться, что всякий раз, когда мне случалось оглянуться на эту бесконечную, извилистую, ощетинившуюся оружием колонну, я испытывал такую гордость, словно сам был конкистадором.

Ко всеобщему облегчению и радости, высланные вперёд охотники и фуражиры уже на первом ночном привале обеспечили армии приличный ужин, а затем, на марше, снабжали нас всё более вкусной и питательной провизией. К тому же, к не меньшему облегчению для задов, моего и Ночецтли, через некоторое время нам удалось раздобыть и сёдла. Однажды один из высланных вперёд разведчиков примчался с донесением: он обнаружил впереди, прямо на пути нашего следования, испанский сторожевой пункт. По описанию это было что-то вроде поста, встретившегося нам с На Цыпочках: хижина с двумя солдатами и загон с четырьмя лошадьми, две из которых осёдланы.

По моему приказу колонна остановилась, и Ночецтли подозвал к нам шестерых воинов, вооружённых макуауитль. Я сказал им следующее:

— Я не хочу тратить порох и свинец на устранение столь незначительного препятствия. Если вы шестеро не сумеете тайком подобраться к этому посту и мгновенно расправиться с белыми людьми, вы не достойны носить мечи. Ступайте и убейте испанцев. Но постарайтесь сделать это так, чтобы не запачкать кровью их одежду.

Воины совершили жест целования земли и скрылись в подлеске. В очень скором времени они вернулись, со счастливо сияющими лицами, а двое из них высоко держали за волосы головы двух испанских солдат. Из-под бород, из обрубленных шей капала кровь.

— Всё сделано аккуратно, владыка, — доложил один из разведчиков. — Кровь осталась только на земле.

Итак, мы проследовали к караульному посту, где и разжились кроме четырёх лошадей ещё двумя аркебузами, порохом и шариками для них, двумя стальными ножами и двумя стальными мечами. Я велел снять с убитых солдат доспехи и прочую одежду, и впрямь оставшуюся незапачканной, если, конечно, не считать глубоко въевшейся пыли, грязи и пота, чего и следовало ожидать от этих грязнуль испанцев. Поздравив воинов, убивших вражеских солдат, и разведчиков, обнаруживших их, я велел этим разведчикам продолжать и дальше двигаться впереди колонны и вызвал к себе двух наших белых, Уно и Доса.

— У меня есть для вас подарки, — сказал я им. — Не только одежда получше тех лохмотьев, которые сейчас на вас, но также стальные шлемы и крепкие сапоги.

— Кровью клянусь, кэпт’н Джон, мы очень тебе признательны! — воскликнул в ответ Уно. — Топать на своих двоих моряку не больно сподручно, не говоря уж о том, чтобы топать босым.

Понять из сказанного мне удалось не всё, но, если я не ошибся, чужеземцы жаловались на необходимость передвигаться пешком.

— Если вы умеете ездить верхом, вам больше не придётся ходить пешком.

— Ну, если уж мы ухитрились перескочить на своей посудине рифы Черепахи, — заявил Уно, — то наверняка сможем ездить на чём придётся, и уж, готов поручиться, с лошадёнками как-нибудь управимся.

— Можно мне спросить, кэпт’н? — подал голос Дос. — При твоём войске оборванцев вроде нас полным-полно. Почему это ты решил принарядить нас, а не кого-нибудь из своих сородичей?

— Дело в том, что, когда мы подойдём к Тонале, вы двое будете моими мышами.

— Мышами, кэпт’н? Мы?

— Я всё объясню, когда придёт время. А сейчас, пока остальные будут продолжать движение, вы облачитесь в эти мундиры, пристегнёте мечи, сядете на лошадей, которых я вам оставляю, и нагоните нас как можно скорее.

— Будет исполнено, сэр.

Итак, мы с Ночецтли снова обзавелись удобными сёдлами, а двух оставшихся лошадей я приспособил как вьючных животных, что позволило освободить от поклажи нескольких воинов.

Следующее достойное упоминания событие произошло несколько дней спустя, причём на сей раз мои разведчики-ацтеки проявили себя не лучшим образом. Перевалив через невысокий гребень, мы с Ночецтли неожиданно увидели внизу, прямо на нашем пути, несколько стоявших возле большого пруда глинобитных хижин. А наши разведчики, все четверо, как ни в чём не бывало попивали воду, принесённую им селянами, и компанейски покуривали с ними покуитин.

Подняв руку, я остановил следовавшую за мной колонну и обратился к Ночецтли:

— Всех благородных воителей и командиров немедленно ко мне!

Увидев выражение моего лица, он без вопросов повернул лошадь и поехал назад. Я же, напротив, направился к маленькому поселению, где, склонившись с седла, спросил одного из разведчиков:

— Кто эти люди?

Мой тон и выражение моего лица заставили его слегка заикаться.

— Всего лишь... лишь простые рыбаки, Тенамаксцин.

И он жестом подозвал самого старшего из них.

Пожилой селянин бочком двинулся вперёд, побаиваясь моей лошади, и обратился ко мне почтительно, как будто я был верховой испанец. Он заговорил на языке поселений куанауата, языке, который схож с науатль в достаточной степени, чтобы его можно было понять.

— Мой господин, как я говорил твоему воину, мы живём за счёт того, что ловим рыбу в этом пруду. Нас здесь всего несколько семей, и наши предки занимались этим испокон веку.

— Почему вы живёте именно здесь?

— В нашем пруду водится мелкая, но восхитительная на вкус рыба, какую не найдёшь в других водах. До последнего времени мы обменивали улов на нужные товары в других, — он махнул рукой на восток, — поселениях куанауата. Но теперь на юге, в Тонале, обосновались белые люди, и у нас появилась возможность выменивать рыбу на такие вещи, о которых никогда раньше и...

Он осёкся и устремил взгляд мимо меня — Ночецтли и его командиры с оружием в руках и угрожающим видом заключили хижины в кольцо. Жители деревни сбились в кучку, мужчины прижимали к себе женщин и детей.

— Воитель Ночецтли, — бросил я через плечо, — отдай приказ убить разведчиков.

— Что? Тенамаксцин, эти четверо одни из лучших наших...

Мой взгляд заставил его захлопнуть рот и кивнуть ближайшим младшим командирам. Прежде чем ошеломлённые разведчики успели хотя попытаться сказать что-то в своё оправдание или хотя бы вскрикнуть от ужаса, они уже были обезглавлены. Старик и его односельчане в ужасе уставились на дергавшиеся на земле тела и отсечённые головы, моргавшие, словно не веря в то, что с ними произошло.

— Больше ты не будешь торговать с белыми людьми, — заявил я старику. — Мы идём на Тоналу, чтобы избавиться от них навеки. Всякий из вас, кто захочет пойти с нами — и помочь нам убивать белых людей, — может это сделать. Добро пожаловать в моё войско. Всякий, кто не захочет, будет предан смерти прямо здесь, не сходя с места.

— Мой господин, — промолвил старик умоляющим голосом, — у нас не было никаких раздоров с белыми людьми. Мы торговали с ними, и они всегда платили по справедливости. С их приходом наше благополучие возросло как никогда...

— Мне слишком часто приходилось выслушивать этот довод, — прервал я старца. — Лучше послушай меня, потому что больше я повторять не стану. Белых людей на нашей земле скоро не останется, ни честных торговцев, ни кого бы то ни было. Ты видел, как я поступил с собственными людьми, позволившими себе легкомысленно отнестись к моим словам. Поэтому пусть те, кто готов пойти с нами, заявят об этом сейчас.

Старик повернулся к своему народу и беспомощно развёл руками. Несколько мужчин и юношей и две или три крепкие женщины, одна из них с ребёнком-мальчиком, выступили вперёд и совершили жест целования земли. Старик печально покачал головой и сказал:

— Я так стар, что не могу не только сражаться, но и маршировать. Но будь я даже молод, то и тогда не согласился бы покинуть землю отцов своих. Делай что хочешь.

Не могу сказать, что мне так уж этого хотелось, но я снёс ему голову испанским стальным мечом, после чего все мужчины, юноши, а также большая часть женщин и молодых девушек выступили вперёд и совершили жест тлалкуалицтли. Только четыре женщины с младенцами на руках и малыми детьми, цеплявшимися за их юбки, остались стоять на месте.

— Тенамаксцин, — вмешалась похожая на койота Бабочка, и в голосе её звучало беспокойство, которого я от неё никак не ожидал, — это ни в чём не повинные женщины и крохотные дети.

— Ты убивала и других точно таких же, — напомнил ей я.

— Но то были испанцы!

— Эти женщины могут говорить. Эти дети могут указать на нас врагу. Мне не нужны живые свидетели.

У Бабочки была только аркебуза, поэтому я протянул ей свой запасной меч — подвешенный к седлу макуауитль с обсидиановым лезвием.

— Давай. Вообрази, что это испанцы.

И Бабочка выполнила приказ, хотя и неловко, потому что ей явно не хотелось этого делать. В результате смерть её жертв оказалась более мучительной, чем кончина погибших ранее. Каждую из женщин Бабочка убивала не одним, а множеством рубящих ударов, и к тому времени, когда с ними было покончено, кровь пролилась столь обильно, что стекла в пруд и окрасила воду у берега в красный цвет. Селян, которые сдались мне сами, — все они заходились в рыданиях, — присоединили к толпе наших рабов, приказав не спускать с них глаз, на случай, если они вдруг захотят сбежать.

Лишь когда мы уже удалились на значительное расстояние, Ночецтли набрался смелости, чтобы заговорить. Он нервно прокашлялся и сказал:

— Тенамаксцин, эти разведчики были нашими соотечественниками. И не просто соотечественниками, но жителями нашего родного города.

— Я убил бы их, даже будь они моими родными братьями. Да, по моей вине мы лишились четырёх хороших воинов, но зато я обещаю тебе, что с этого дня никто не позволит себе отнестись к моим приказам, как те четверо.

— Да уж, — согласился Ночецтли. — Но те куанауата, которых ты приказал убить, — они не выступали против и вообще не сделали тебе ничего дурного.

— В душе они были такими же приспешниками испанцев и так же зависимыми от них, как и Йайак. Поэтому и выбор я им предоставил такой же, как и воинам Йайака. Эти люди сами выбрали свою судьбу. Послушай, Ночецтли, у тебя нет преимущества христианского обучения, какое я получил в молодые годы. Священники любили рассказывать нам истории из анналов своей религии. Особенно им нравилось пересказывать деяния и изречения своего божка по имени Иисус Христос. Я помню одно из его изречений: «Кто не со мной, тот против меня».

— И ты, Тенамаксцин, решил не оставлять свидетелей, которые видели наше войско. Это я понимаю. Но и ты должен понимать, что в конце концов испанцы всё равно неизбежно узнают и о нашей армии, и о наших целях.

— Аййо, конечно, узнают. И пусть узнают, это входит в мои намерения. Пусть они дрожат, а мы будем смеяться. Но я хочу, чтобы белые люди узнали лишь о том, что армия существует, — это будет держать их в неуверенности, в смятении, в ужасе. И я вовсе не желаю, чтобы им стали известны наша численность и наше вооружение, чтобы они знали, где мы находимся в данный момент и по какому маршруту движемся. Нет уж, пусть испанцы пугаются всякого неожиданного шума, шарахаются от теней, пусть видят врага в каждом незнакомце и покрываются холодным потом, услышав шорох за спиной. Пусть им покажется, будто мы злые духи, будто мы бесчисленны, будто нас невозможно обнаружить, тогда как нам ничего не стоит нанести удар когда угодно и где угодно. И свидетелей, способных сообщить им что-то другое, не должно быть.

* * *

Несколько дней спустя один из наших разведчиков рысцой прибежал со стороны южного горизонта и сообщил мне, что город Тонала уже в пределах досягаемости, на расстоянии примерно четырёх долгих прогонов. Его товарищи, сказал он, в данный момент совершают осторожный обход городских окраин, чтобы определить их протяжённость. Единственное, что он сам мог доложить мне на основе собственных наблюдений, это то, что Тонала, по-видимому, состоит в основном из недавно возведённых зданий и никаких особых укреплений вокруг города не видно.

Я остановил колонну и отдал приказ всем своим воинам рассредоточиться на отдельные лагеря, как это было в Шикомотцотле, и приготовиться к длительной стоянке. Я также подозвал Уно и Доса и сказал им:

— Хочу сделать ещё один подарок вам, сеньоры. Мы с Ночецтли собираемся одолжить вам на время осёдланных лошадей.

— Благослови тебя Бог, кэпт’н Джон, — отозвался Дос с прочувствованным вздохом. — И да избавит нас добрый Господь от Геенны Огненной и прочих ужасов!

— Майлз, конечно, прихвастнул насчёт того, будто мы можем ездить на чём угодно, — признался Уно. — Лошадь нам, ясное дело, не в диковинку, но зады-то у нас не железные. Задницы наши болят так, будто нас всю дорогу сюда гнали пинками.

Я не стал особо вдаваться в смысл их гусиной тарабарщины, а вместо этого сказал белым следующее:

— Мышами у нас называют разведчиков, засылаемых на вражескую территорию. Там, впереди, город Тонала. Наш человек отведёт вас к городу. Другие разведчики окружат город, но им туда ходу нет, а вы — белые и сможете посмотреть, что там, внутри. До темноты не высовывайтесь, а когда въедете в Тоналу, напустите на себя надменный вид, как настоящие испанцы. Постарайтесь выведать об этом месте как можно больше: и много ли там населения, и сколько среди них белых, а главное — разузнайте насчёт численности солдат и об их вооружении.

— Джон Британец, а ну как нас окликнут? — спросил Уно. — Мы же не сможем ответить ничего вразумительного, о пароле я уж и не говорю. Следует ли нам в таком случае дать испанцам отведать вкус нашей стали? — И с этими словами он дотронулся до меча в ножнах на своём поясе.

— Нет. Если кто-нибудь к вам обратится, просто подмигните похотливо и приложите палец к губам. Поскольку вы будете двигаться тихо и в темноте, наверняка решат, что вы тайком крадётесь, чтобы посетить дом маатиме.

— Какой дом?

— Солдатский бордель. Дом дешёвых шлюх.

— Аййа, айа, сэр! — воодушевлено воскликнул Дос. — Мы заедем туда и сможем пощекотать маленьких «крольчих»! Да?

— Нет. Вы не должны затевать никаких драк, и смотрите у меня — никакого блуда. Просто проберитесь в город, поездите по нему, посмотрите, что к чему, и возвращайтесь обратно сюда. Вот когда мы пойдём на штурм, у вас появится возможность помахать мечами. А после захвата города у вас будет и множество женщин, чтобы позабавиться.

* * *

Сведения, которые доставили разведчики — включая Уно и Доса, сообщивших, что их присутствие не вызвало в городе никаких подозрений, позволили мне составить представление о Тонале. По размерам и населению город был сопоставим с Компостельей, но, в отличие от последней, вырос не вокруг уже существовавшего туземного поселения, а, очевидно, был основан самими испанцами на новом месте. Помимо обычных предместий, состоявших из хижин для бедноты и рабов, там имелось немало солидных глинобитных и деревянных домов и, как и в Компостельи, два крепких каменных сооружения: маленькая церковь, которую предполагалось перестроить в собор; и небольшой дворец, служивший одновременно резиденцией правителя, канцелярией и казармами для местного гарнизона.

— Вооружённых людей там достаточно только для того, чтобы поддерживать порядок, — сказал У но. — Городская стража, надзиратели, судебные приставы и тому подобные. Аркебузы и алебарды у них есть, это да, но они не настоящие бойцы. Мы с Майлзом встретили там только троих всадников. Артиллерии никакой нет. По моему разумению, эти люди считают, будто находятся в глубине Новой Испании и им ничто не угрожает.

— Народу там наберётся тысячи четыре, — подхватил Дос. — Половина из них хреновы испанцы, всё больше разжиревшие бездельники.

— Другую половину составляют их рабы и прислуга, — добавил Уно. — Самые разные — и чёрные, и индейцы, и полукровки.

— Спасибо, сеньоры, — поблагодарил их я. — Теперь я заберу обратно двух осёдланных лошадей. Надеюсь, что, когда мы нападём на город, у вас хватит прыти разжиться собственными сёдлами.

Потом, посидев и хорошенько подумав, я послал за Ночецтли, которому сказал следующее:

— Для захвата Тоналы нам потребуется лишь малая часть наших сил. Прежде всего, думаю, мы направим на штурм йаки, которые устрашат белых самой своей дикостью. Кроме них будут задействованы все наши стрелки из аркебуз, женщины пуремпеча, вооружённые гранатами, и отборный отряд воинов ацтеков. Все же остальные, а это большая часть наших сил, останутся здесь, в лагере, невидимые для противника.

— А те, кто пойдёт на штурм, они все обрушатся на город одновременно?

— Нет-нет. Сначала ты пошлёшь к городу пуремпеча с покуитин и гранатами. Пусть они приблизятся к нему, но не атакуют, надёжно укроются на окраине, с дальней от нас стороны города. Потом я отдам приказ, и с этой стороны Тоналы в наступление, производя как можно больше дикого шума, пойдут йаки. Испанцы, которые решат, что это всего лишь грабительский набег вооружённых дубинами полуголых дикарей, который можно легко отбить, устремятся навстречу, чтобы дать им отпор. Как только солдаты со всего города ринутся сюда, наши йаки должны будут в притворном испуге обратиться в бегство.

Тем временем все наши воины, вооружённые гром-палками, с этой же стороны города рассредоточатся и затаятся. Как только йаки пробегут мимо них, а преследующие их испанцы приблизятся, наши воины поднимутся, прицелятся и выстрелят. Часть испанцев погибнет, уцелевшие растеряются, а наши йаки, не давая им опомниться, развернутся и обрушатся на них, разя всех без разбора. В то же самое время находящиеся с другой стороны города женщины пуремпеча, услышав выстрелы, ворвутся внутрь и, усугубляя сумятицу, начнут швырять гранаты в испанские жилища. Ну а мы с тобой во главе отборного отряда ацтеков последуем за йаки и завершим разгром. Как тебе план, воитель Ночецтли?

— План искусный, владыка. Весьма хитроумный. И приятный для исполнения.

— А теперь скажи, сможешь ли ты с помощью своих командиров довести эти наставления абсолютно до всех бойцов. Чтобы все, даже йаки, поняли, что от них требуется.

— Полагаю, да, Тенамаксцин. Но чтобы растолковать весь твой план при помощи жестов и рисунков на земле, потребуется некоторое время.

— Спешить некуда. Город беспечен и уверен в своей безопасности. Времени, чтобы передать все наказы и наставления всем отрядам и племенам, хватит — на штурм мы пойдём не раньше чем послезавтра. Да, Ночецтли, вот тебе ещё два дополнительных указания. Резня при захвате, разумеется, неизбежна, однако пусть наши воины по возможности убивают только белых мужчин. Белых женщин и всех рабов, мужчин и женщин, независимо от цвета кожи, желательно оставлять в живых.

Ночецтли слегка удивился.

— Владыка, неужели на сей раз ты хочешь оставить живых свидетелей?

— Белые женщины останутся в живых только на то время, пока наши воины вволю ими не натешатся. Это обычная награда для победителей. Скорее всего, эти женщины не выдержат подобного испытания, но если какая-нибудь из пленных выживет, ей следует из милосердия подарить быструю смерть. Что касается рабов, то им будет предложено присоединиться к нам. Кто захочет — добро пожаловать, остальные, если им угодно, могут унаследовать руины Тоналы.

— Но, Тенамаксцин, как только мы уйдём, они разбегутся по всей Новой Испании. Среди них наверняка есть и такие, кто предан своим испанским хозяевам, и они поднимут тревогу.

— И пусть. Пусть себе кричат: никто из них всё равно не сможет сообщить врагу ни о нашей численности, ни о вооружении. Тех рыбаков куанауата мне пришлось убить, потому что они — по недосмотру наших собственных разведчиков — хоть и мельком, но увидели нашу армию полностью. Здесь, в Тонале, никто не увидит больше, чем захотим мы сами.

— Это верно, владыка. Будут ещё какие-нибудь распоряжения?

— Да, вот что ещё. Скажи женщинам пуремпеча, чтобы они не расходовали гранаты на каменные здания, церковь и дворец. Гранатами их всё равно не разрушить, и, кроме того, у меня есть причина, чтобы захватить эти здания самому. Это всё. Ступай и начинай подготовку.

* * *

Штурм Тоналы начался, как и было задумано, за исключением одного небольшого сбоя, который, по правде сказать, мне следовало бы предусмотреть. С небольшого холма, откуда перед нами отрывался весь город, четверо всадников — я, Ночецтли, Уно и Дос — наблюдали за тем, как с первыми лучами солнца в заселённое рабами предместье, пронзительно выкрикивая нечеловеческие боевые кличи и свирепо размахивая своими палицами и боевыми трезубцами, ворвались воины йаки. В соответствии с моим приказом, они произвели больше шума, чем разрушений, убив только (как я узнал потом) нескольких рабов, бросившихся спросонья наперерез атакующим в отважной, но безрассудной попытке защитить свои семьи.

Как я и предполагал, на шум из казарм и с различных постов поспешили бегом, а некоторые галопом на лошадях испанские солдаты. Иные из них на бегу напяливали доспехи, но все были вооружены. При их появлении йаки, как было оговорено, пустились наутёк. Однако они частенько останавливались, дико вопили и с вызовом потрясали оружием. К сожалению, кое-кому из них эти выходки обошлись дорого, ибо белые люди, пусть даже захваченные врасплох, были хоть, наверное, и не лучшими в провинции, но всё же солдатами. Они быстро сформировали строй, тщательно прицелились из своих аркебуз и, выстрелив достаточно метко, сразили нескольких йаки раньше, чем остальные прекратили представление, повернулись и поспешили убежать на безопасное расстояние, оставив между собой и врагом чистое пространство для воинов с аркебузами. На моих глазах все эти стрелки — девяносто четыре человека — поднялись из своих укрытий, прицелились и по приказу командовавшего ими благородного воителя все разом выстрелили.

Это произвело эффект. Залп скосил немало пеших солдат и выбил из седел нескольких всадников. Даже с немалого расстояния можно было разглядеть растерянность на лицах испанцев, уцелевших после этого внезапного свинцового шквала. Однако дальше, как уже упоминалось, дело пошло не так гладко. Мои воины-стрелки пустили в ход своё оружие не хуже испанцев, но они выстрелили все одновременно. И теперь им всем, тоже одновременно, требовалось это оружие перезарядить. И ведь знал же я, что эта процедура требует времени даже у самых опытных воинов, знал, но не учёл.

Испанцы стреляли из своих аркебуз не все разом, а вразнобой, по мере возможности и появления цели, поэтому у многих из них было заряженное оружие. Пока мои воины с аркебузами стояли невооружённые — заталкивая порох, пыжи и свинцовые шарики в стволы своих гром-палок, заводя пружины колёс и оттягивая «кошачьи лапки» — белые оправились от растерянности и возобновили хоть и беспорядочную, но прицельную и смертоносную стрельбу. Многие из моих аркебузиров были сражены, а почти все остальные припали к земле, а то и растянулись на ней, в каковом положении перезарядка оружия ещё более затруднилась и замедлилась.

Я выругался вслух на нескольких языках и крикнул Ночецтли:

— Пусть йаки нападут снова!

Он сделал размашистый жест, и ждавшие этого йаки устремились сквозь поредевшую линию наших стрелков. На сей раз, после того как в предыдущей атаке пали их товарищи, йаки пылали свирепой жаждой мести и обрушились на врага, не тратя сил на воинственные крики. Испанский свинец выкосил многих, но ещё большее количество врезалось в ряды белых, разя налево и направо тяжёлыми палицами.

Я уже совсем было собрался отдать приказ, с тем чтобы мы, четверо верховых, повели находившихся позади нас ацтеков в решающую атаку, когда Уно потянулся со своей лошади, схватил меня за плечо и сказал:

— Прошу прощения, Джон Британец, но позволь мне дать тебе совет.

— Клянусь Уицитли, — рявкнул я, — какой ещё совет? Сейчас не время...

Он перебил меня:

— Лучше я сделаю это сейчас, кэпт’н, пока мы с тобой оба ещё живы и я могу говорить, а ты слышать.

— Ну давай! Говори!

— Сам-то я вряд ли отличу один конец аркебузы от другого, но мне доводилось плавать с морскими пехотинцами его величества и пару раз видеть их в бою. И вот что я хочу сказать: они не стреляют все разом, как твои люди. Они строятся в три ряда, параллельно. Первый ряд стреляет и отступает, в то время как второй ряд целится. Потом второй ряд стреляет и тоже отступает, тогда как прицеливается третий. Ну а к тому времени, когда выстрелит третий ряд, первый успевает перезарядить оружие и готов стрелять снова.

Эта речь тоже не обошлась без непонятных гусиных слов, но я живо оценил смысл сказанного и ответил:

— Я покорно прошу у тебя прощения, сеньор Уно. Прости, что повысил на тебя голос. Это весьма здравый совет, и я им воспользуюсь. Целую землю, приму его к сведению с сегодняшнего же дня. А сейчас, сеньоры, Ночецтли...

Я взмахнул мечом, давая своим ацтекам сигнал к атаке.

— Вперёд! Только вперёд!

29

Любое сражение, — теперь, как человек повидавший в своей жизни множество схваток, я могу утверждать сие с уверенностью, — это, прежде всего, шум, оглушительные крики, толчея, сумятица и неразбериха. Но тот, самый первый бой с врагом, оставил в моей памяти и несколько более отчётливых воспоминаний.

Когда мы четверо верхом поскакали через открытое пространство, чтобы вступить в схватку, мимо нас просвистело лишь несколько свинцовых шариков. Испанские солдаты уже схватились с йаки, и им было не до нас. Потом мы налетели на врага, и это столкновение запомнилось мне не столько лязгом стали, сколько разноголосицей воинских кличей. Мы с Ночецтли и следовавшие за нами ацтеки подражали голосам различных животных, в то время как испанцы призывали своего военного божка, выкликая по имени Сантьяго. К моему удивлению, двое наших белых ревели во всю мощь своих глоток, если я правильно разобрал «За Гарри и святого Георгия!», хотя я никогда, даже изучая в коллегиуме христианскую веру, слыхом не слыхивал ни о каких святых, которых бы так звали.

Издалека доносились и другие звуки, походившие то на раскаты грома, то на глухие удары. Наши отважные женщины принялись забрасывать городские дома глиняными гранатами. Наверняка испанские офицеры хотели бы отрядить часть людей, ведущих бой в предместье, на другой конец города и разобраться с этими непонятными раскатами грома, но такой возможности у них не было. Их люди столкнулись с гораздо более многочисленным противником, и им приходилось сражаться за свои жизни. Впрочем, и это сражение, и, соответственно, их собственные жизни не продлились слишком долго.

Если в действительности существовали такие божки, которых звали святые Гарри и Георгий, то надо признать, они воодушевили своих почитателей ещё больше, чем Сантьяго испанцев. Уно и Дос, хотя драться верхом без седла и стремян очень непросто, оба рубили противника столь же безжалостно, как мы с Ночецтли. Мы четверо старались разить испанцев между стальными шлемами и ударяли по глоткам и лицам солдат, единственным уязвимым местам между их стальными шлемами и стальными кирасами. Так же поступали и наши ацтеки, орудовавшие обсидиановыми макуауитль. А вот воинам йаки было всё равно, куда бить. В тесноте улиц они побросали свои длинные копья и размахивали всесокрушающими дубинами из железного дерева. Удар по голове оставлял в шлеме такую вмятину, что проламывал череп. Удар по туловищу проминал кирасу, ломая рёбра или грудную клетку. Если враг при этом не умирал сразу, то его ждала более мучительная смерть от удушья, ибо вдавившийся в грудь доспех не позволял набрать воздуху.

Разумеется, нашлось немало людей, которые, едва началась свалка, попытались унести ноги подальше из города. На них не было ни доспехов, ни мундиров: в большинстве своём они выскакивали из домов полуодетыми и припускали куда глаза глядят, лишь бы подальше. То были рабы, населявшие южное предместье, со стороны которого мы нанесли удар. Во всяком случае, по большей части это были рабы. Безусловно, внезапное нападение повергло город в смятение, так что среди беглецов оказалось немало испанских мужчин, женщин и детей. Выскочив из домов полуодетыми, они, надо думать, надеялись улизнуть, сойдя за рабов, но это удалось лишь немногим. Беспрепятственно позволяя удирать краснокожим и маврам, мы перехватывали всех белых и вне зависимости от пола и возраста закалывали их, кромсали мечами или забивали до смерти палицами. К моему сожалению, наши люди, войдя в раж, убили двух испанских лошадей, а ещё четыре, ошалев от шума, запаха крови и порохового дыма, в ужасе метались из стороны в сторону.

Когда все до последнего испанские офицеры, солдаты и те, кто пытался выдавать себя за рабов, уже валялись на земле мёртвые или умирающие, трое моих товарищей, сопровождаемые ухающими и завывающими ацтеками, направились к центру города. Сам я ненадолго задержался на месте первого столкновения, чтобы подсчитать павших с нашей стороны. По сравнению с потерями испанцев их оказалось совсем немного. Очень скоро сюда должны были подоспеть наши рабы, которым поручили обязанности пеленающих и поглощающих. Им предстояло перевязать тех наших раненых, которые могли выжить, и подарить лёгкую смерть тем, кому уже не помог бы никакой тикитль.

Однако задержался я там и ещё по одной причине: йаки не двинулись вместе с остальными дальше в город, а задержались на месте недавней схватки, чтобы с остервенением обдирать скальпы с трупов испанцев, используя для этого, как правило, ножи, снятые с поясов тех же самых испанцев. Воин йаки разрезал кожу вокруг головы, проводя лезвием от загривка — над ушами, бровями и назад к загривку, — после чего резко дёргал за волосы. Макушка поверженного врага лишалась кожи, а в руках йаки оставался желанный трофей. Воины переходили от одного испанца к другому, и если им попадался раненый, с удовольствием сдирали скальп с живого, дергавшегося, стонавшего или кричавшего, после чего, и не подумав добить врага, бросали его умирать с ободранной, обильно кровоточащей головой.

Яростно выругавшись, я погнал свою лошадь прямо в толпу, осыпая йаки ударами мечом плашмя, указывая им в сторону города и выкрикивая приказы.

Те отступали, но огрызались на своём невразумительном языке, давая мне понять, что скальпы легче снимать со свежих трупов. Я, как мог, постарался внушить йаки, что в городе скальпов будет ещё больше, и так, то бранясь, то уговаривая, подвиг-таки их к тому, что они, хоть и весьма неохотно, двинулись вперёд. А потом припустили бегом, не иначе как испугавшись, что ворвавшиеся в Тоналу первыми соберут за них щедрый урожай скальпов городских жителей. Следовать за моими продвигавшимися впереди людьми было нетрудно, ибо они сеяли повсюду смерть, не оставляя никого, способного продолжить сопротивление. По какой бы улице я ни ехал, на каком бы перекрёстке ни сворачивал, всюду, на мостовых и на порогах собственных домов, валялись трупы — полуодетые, залитые кровью, пронзённые, порубленные или растерзанные. Некоторых, не успевших выбежать, смерть настигла в их же жилищах, о чём можно было судить по вытекавшим из дверей ручейкам крови. Только один раз меня угораздило наткнуться в этом царстве смерти на живого белого человека. В одном нижнем белье, с кровавой, но, однако, не свалившей его с ног раной на шее, он бежал мне навстречу с безумными криками, держа в руках за волосы три головы: женскую и две детских.

— Моя жена! Мои сыновья! — вновь и вновь выкрикивал он, хотя едва ли думал, что я понимаю по-испански.

Ничего не сказав в ответ, я милосердно воспользовался мечом, дав этому человеку возможность воссоединиться в его христианском загробном мире с теми, с кем его разлучили мои воины.

Со временем мне удалось нагнать своих бойцов. Йаки и ацтеки перемешались, обшаривая дома или преследуя беглецов по переулкам. Приятно было видеть, что они в основном всё-таки следуют моим указаниям. Никого из жителей Тоналы с таким же, как у нас, или с ещё более тёмным цветом кожи никто не трогал, а йаки теперь убивали белых, не отвлекаясь на скальпирование. Вообще-то было одно незначительное нарушение моего приказа, но оно меня не особо взволновало. Женщин воины оставляли в живых, однако не всех, а лишь молодых и привлекательных, годных для плотских утех. А распознать таких оказалось нетрудно, ибо мало на ком из них вообще было хоть что-то, поскольку в наши руки они попались полуодетыми, а теперь их и вовсе раздели донага. Что же касается старух, а также тучных или костлявых уродин и слишком маленьких девочек, то их перебили наравне с отцами, мужьями, братьями и сыновьями.

К тому времени мои воины уже утомились выкрикивать боевые кличи, но сил на то, чтобы убивать молча, у них хватало. А вот их жертвы не молчали, а отчаянно орали, вопили и визжали, пока смерть не лишала их навеки голоса. Подобные звуки, вместе с треском расщепляемых дверей, а порой и выстрелом из аркебузы, когда владелец дома в отчаянии выпускал бесполезную пулю, доносились со всех сторон. И конечно, продолжали с громом рваться гранаты, которые бросали женщины пуремпеча. А какой-то глупый храбрец даже звонил в колокол городской церкви, как будто эта нелепая, запоздалая тревога могла хоть кого-то спасти. Зато этот звук, явно доносившийся из центра города, подсказал мне, куда направить свою лошадь. По пути я помимо рьяно сеявших смерть воинов и их жертв увидел множество домов, купеческих лавок и ремесленных мастерских, бывших прежде добротными и даже красивыми, а теперь обратившихся в развалины, а то и вовсе сровнявшихся с землёй. Тут, конечно, поработали наши женщины с гранатами. Среди развалин валялись трупы, но столь истерзанные, что вряд ли какой-нибудь йаки мог поживиться там целым скальпом. Глядя на один особенно красивый дом, несомненно, жилище какого-то важного испанского сановника, я, едва лишь успев удивиться, как это он ещё не разрушен, услышал предостерегающий крик на языке поре:

— Осторожно, мой господин!

Я резко остановил лошадь. Уже в следующий момент дом передо мной вздулся — как щёки музыканта, играющего на одном из тех духовых музыкальных инструментов, которые называют «поющими водами», только вот звук при этом раздался не нежный и мелодичный, а более похожий на удар огромного барабана, именуемого «вырывающим сердца».

Я дёрнулся и подскочил, а лошадь моя вскинулась, едва не выбросив меня из седла. Дом окутался грозовым облаком дыма, и хотя он был слишком прочно построен, чтобы разлететься на куски, его двери, ставни, обломки мебели и ещё невесть какая прочая утварь разлетелись осколками, как молнии из грозовой тучи. К счастью, и в меня, и в мою лошадь попали лишь какие-то комки. Вреда эти комки не причинили, ибо оказались обрывками чьей-то плоти. Когда падение обломков прекратилось, из ближнего переулка вышла укрывавшаяся там Бабочка. Она несла кожаный мешок и курила покуитль.

— Прекрасная работа, — от всей души похвалил я её. — И большое тебе спасибо за предупреждение.

— Это были две мои последние гранаты, — сказала она и в подтверждение своих слов перевернула и потрясла мешок.

Оттуда выпало всего два тоненьких тростниковых покуитин. Бабочка дала мне один, я прикурил от трубки, и мы, по-товарищески беседуя, не спеша продолжили путь.

— Мы всё делали, как ты приказал, Тенамаксцин, — рассказывала, идя рядом с моей лошадью, Бабочка. — Швыряли гранаты только в дома, причём выбирали не халупы, а те, что побольше и покрасивее. Только дважды нам пришлось пустить в ход оружие, чтобы убить врагов на улице. Это были верховые солдаты. От них мало что осталось.

— Жаль, — сказал я. — Солдатам-то туда и дорога, но вот лошади мне нужны.

— Ну прости, Тенамаксцин. Но нам ничего другого не оставалось — эти двое вылетели на нас неожиданно, как раз когда мои девочки собирались забросать очередной дом гранатами. Орут что-то на своём тарабарском языке, мечами машут... хотели, наверное, нас напугать. Но не тут-то было.

— Да уж, — согласился я, — вас не напугаешь. Всё в порядке, Бабочка, я тебя не укоряю.

Церковный колокол продолжал свой бесполезный трезвон, пока мы с ней не добрались до открытой площади, на которую выходили эта церковь и примыкающий дворец, — и как раз тогда этот звон вдруг прекратился. Мои аркебузиры последовали в город за остальными — отстреливать тех беглецов, которые сумеют-таки оторваться от пеших воинов, и один из этих стрелков аккуратно всадил свинцовый шарик в беспокойного звонаря. Испанец, священник или монах в чёрном одеянии, свалился с колокольни, отскочил от покатой крыши и с гулким стуком рухнул на камни мощёной площади.

— Как я понимаю, владыка, — заметил подъехавший ко мне на забрызганной кровью лошади благородный воитель Ночецтли, — скоро в Тонале останутся в живых только три белых человека. Они находятся там, в церкви. Все трое без оружия. Я заглянул внутрь, увидел их, но убивать не стал. Решил оставить их тебе.

Благородные воители и командиры начали собираться вокруг нас в ожидании дальнейших приказов, да и другие воины во множестве подтягивались к площади. Каждый боец, не занятый никаким другим делом, гнал пленённых белых женщин и девушек сюда, на это открытое пространство, спеша воспользоваться освящённым обычаем правом победителя. Иными словами, бойцы мои рьяно насиловали женщин. Поскольку женщин и девушек было гораздо меньше, чем воинов, и поскольку некоторые воины не были расположены дожидаться своей очереди, случалось, что двое или трое из них одновременно использовали разные отверстия одной женщины.

Вряд ли стоит говорить о том, что, пока эти девушки и женщины ещё имели силы кричать, умолять или протестовать, они так и делали. Ну а временами крики эти были совсем уж отчаянными. Дело в том, что волосы у белых женщин длинные и пышные, а это вызывало у воинов йаки более страстное желание завладеть их скальпами, чем использовать пленных как-то ещё.

Каждый из этих йаки, притащив испанскую женщину, первым делом сдирал с неё скальп, а уж потом бросался на обнажённое тело. А некоторые йаки, которым не досталось пленниц, шныряли по площади и скальпировали женщин в то самое время, когда другие воины, иногда по двое по трое одновременно, их насиловали.

Мне лично было непонятно, как вообще можно совокупляться с женщинами с ободранной, окровавленной макушкой, пусть даже ещё совсем недавно они были очень красивы. Запах крови из-за содранных скальпов тошнотворен уже сам по себе, но многие из этих несчастных вдобавок от боли и ужаса опорожняли кишечник и мочевой пузырь, а других рвало из-за того, что воины запихивали им в глотку.

— Я благодарю бога войны Курикаури, — сказала Бабочка, шедшая у моего стремени, — что мы, пуремпеча, не отращиваем волосы.

— А жаль, — проворчал Ночецтли, — а то я смог бы оттаскать вас, тупых сучек, за космы.

— Что это на тебя нашло? — изумился я, потому что обычно он был очень дружелюбен. — Почему ты так оскорбляешь наших достойных и храбрых женщин-воительниц?

— Она не сказала тебе, Тенамаксцин? Ну, про тех двоих, кого они сдуру прикончили?

Мы с Бабочкой посмотрели на него с недоумением. Потом я сказал:

— Ну, убили они двух испанских солдат. Вот и молодцы.

— Не испанских, Тенамаксцин, белых. Наших белых. Тех, кого ты называл сеньор Уно и сеньор Дос.

— Ийа, аййа! — пробормотал я, донельзя огорчённый.

— Они были нашими союзниками? — спросила Бабочка. — Откуда же мы могли знать? Они были верхом. Оба в доспехах, бородатые. Они размахивали мечами и что-то кричали.

— Они наверняка кричали, приветствуя вас при встрече, — буркнул Ночецтли. — Неужто ты не заметила, что их лошади были без седел?

Бабочка выглядела огорчённой, но пожала плечами:

— Мы напали на рассвете. Немногие враги успели одеться, не то что оседлать лошадей.

— Оба скакали передо мной, и я наткнулся на их останки сразу после того, как бедняг разорвало в клочья, — сокрушённо вздохнул Ночецтли. — Такое получилось месиво, что их невозможно было отличить друг от друга. Да что там друг от друга — от лошадей. Просто кровавые ошмётки.

— Не переживай, Ночецтли, — сказал я, тоже тяжело вздохнув. — Нам будет их не хватать, но ведь не бывает же войны без потерь, в том числе и самых горьких. Давай просто надеяться, что Уно и Дос находятся теперь в своём христианском раю, вместе со своими неведомыми божками, Гарри и святым Георгием. Для них война закончилась, а для нас с тобой она продолжается, так что времени горевать нету. Отдай приказы, чтобы воины, как только они закончат развлекаться с пленными женщинами, прошлись по всему городу и как следует его пограбили. Пусть возьмут всё, что может пригодиться — оружие, порох, свинец, доспехи, одежду, одеяла, любую провизию, — короче говоря, всё, что только можно унести. После этого все уцелевшие здания и даже развалины, если их ещё можно восстановить, нужно будет поджечь. Ничего не должно остаться от Тоналы, кроме церкви и дворца.

Ночецтли спешился, отошёл к своим командирам, чтобы передать мой приказ, а потом, вернувшись обратно, спросил:

— А почему, владыка, ты велел оставить эти два здания?

— С одной стороны, их нелегко сжечь, — ответил я, тоже спешившись. — И мы едва ли можем изготовить достаточное количество гранат, чтобы их взорвать. Но, главное, я хочу сохранить их ради одного моего испанского друга — действительно доброго белого христианина. Если он переживёт эту войну, пусть у него будет, вокруг чего отстраиваться заново. Он как-то говорил мне, что это место получит новое название. Ну а теперь давай зайдём внутрь и посмотрим, что там к чему.

Нижний этаж того каменного здания был отведён под солдатские казармы, и там, как и следовало ожидать, царил беспорядок, поскольку его обитатели совсем недавно покинули помещение по тревоге, в ужасной спешке. Мы поднялись по лестнице и оказались в лабиринте маленьких комнатушек, уставленных столами и стульями. В некоторых комнатах было полно книг, в других на полках были сложены карты или стопки документов. В одной стоял стол, на котором я обнаружил плотный лист хорошего качества испанской бумаги, чернильницу, нож для заточки перьев и сосуд, полный гусиных перьев. Рядом с ними лежали заляпанное чернилами перо и документ, судя по всему начатый, но так и не завершённый работавшим над ним писцом.

Постояв и посмотрев на всё это, я обратился к Ночецтли:

— Мне говорили, будто среди наших рабов есть девушка, умеющая читать и писать по-испански. Мавританка или полукровка — не помню. Скачи, не мешкая, галопом, в наш лагерь, найди её и как можно быстрее доставь сюда. А заодно пришли несколько человек, чтобы пошарили внизу, в солдатских казармах, и прибрали к рукам всё, что может пригодиться. Я загляну в церковь, а потом буду ждать вас с девушкой здесь.

Церковь Тоналы по величине и убранству была столь же непритязательной, как и церковь епископа Куироги, находившегося в данное время в Компостельи. Я обнаружил там троих белых: священника в обычном чёрном одеянии и двух дородных, похожих на купцов мужчин, выглядевших нелепо, поскольку оба они не успели толком одеться. Эти двое попятились от меня к алтарю, священник же смело выступил вперёд, надвигая на меня деревянный крест и тарахтя что-то на особом церковном языке, который мне довелось слышать на тех немногих христианских мессах, что я удосужился посетить.

— Даже многие испанцы не понимают этой церковной тарабарщины, падре, — резко сказал я. — Говори со мной на каком-нибудь вразумительном наречии.

— Хорошо, язычник и изменник! — отозвался он. — Во имя Господа Иисуса Христа и на языке Святой Церкви я призываю тебя покинуть это святое место.

— Изменник? — повторил я. — Ты, видно, решил, будто я сбежавший раб какого-то белого человека. А это не так. И всё, что здесь есть, моё, потому что это земля моего народа. Я пришёл сюда, чтобы вернуть её законным хозяевам.

— Это собственность Святой Матери Церкви! Кем ты вообще себя вообразил?

— Я знаю, кто я такой. Но твоя Святая Мать Церковь дала мне имя Хуан Британико.

— Боже правый! — в ужасе вскричал священник. — Значит, ты вероотступник! Еретик! Хуже язычника!

— Гораздо хуже, — с готовностью подтвердил я. — А кто эти двое?

— Alcalde[26] Тоналы, дон Хосе Осадо Альгарве де Сьерра. И corregidor[27], дон Мануэль Адольфо дель Монте.

— Стало быть, два самых видных горожанина. И что, спрашивается, они здесь делают?

— Дом Господень является убежищем. Это святое место. Было бы святотатством причинить им здесь вред.

— Выходит, падре, они трусливо спрятались под твоими юбками и бросили свой народ на милость дикарей и язычников. Достойно ли это? Впрочем, я всё равно не разделяю твоих предрассудков.

С этими словами я обошёл священника и одного за другим поразил обоих знатных господ мечом в сердце.

— Эти сеньоры занимали высокое положение! Их высоко ценил сам его величество король Карлос! — воскликнул священник.

— Не могу в это поверить. Ни один правитель не станет гордиться трусливыми и никчёмными слугами.

— Я снова заклинаю тебя, чудовище! Уйди из церкви Господней! Уведи своих дикарей из Господнего прихода!

— Обязательно, — заверил я священника, выглянув за дверь. — Как только мои воины вволю натешатся.

Священник подошёл ко мне и взмолился:

— Во имя Господа, ведь многие из этих несчастных ещё совсем дети. Многие были девственницами. Некоторые из них монахини. Непорочные Христовы невесты.

— Значит, в скором времени они присоединятся к своему жениху. Надеюсь, он простит, что они явятся к нему, не сохранив целомудрия. Пойдём лучше со мной, падре. Я хочу, чтобы ты увидел кое-что, надеюсь, менее огорчительное, чем это зрелище.

Я вывел его из церкви и во дворе среди других своих воинов, не занятых на данный момент делом, высмотрел безусловно заслуживающего доверия Поцонали.

— Поручаю тебе этого белого священника, ийак, — сказал я ему. — Навряд ли от него можно ожидать какой-нибудь каверзы, так что просто проследи, чтобы наши люди не причинили ему вреда.

Потом я привёл их обоих во дворец. Мы поднялись наверх, в комнату с большим столом, где я указал на недописанный документ и велел священнику:

— Прочти мне, что там написано, если можешь.

— Конечно могу. Это всего лишь почтительное приветствие. Тут говорится: «Наидостойнейшему сеньору дону Антонио де Мендоса, вице-королю и губернатору, посланцу его величества в Новой Испании, президенту Аудиенции и Королевского Суда...» Это всё. Очевидно, алькальд собирался продиктовать писцу какой-то доклад или просьбу, адресованную вице-королю, но не успел.

— Спасибо. Этого достаточно.

— Теперь ты убьёшь и меня?

— Нет. И за это можешь поблагодарить другого падре, которого я некогда знавал. Я уже приказал этому воину быть твоим спутником и защитником.

— Значит, я могу уйти? Мой долг повелевает совершить последние обряды над телами моих несчастных прихожан. Это всё, что я могу для них сделать.

— ¡Vaya con Dios! Ступай с Богом, падре! — сказал я без малейшей иронии и жестом велел Поцонали следовать за священником.

А сам подошёл к окну и, в ожидании Ночецтли и рабыни, умеющей читать и писать по-испански, некоторое время наблюдал за происходящим на площади, а также за уже начавшими разгораться по окраинам города пожарами.

* * *

Рабыня эта оказалась сущим ребёнком, и, уж конечно, никак не мавританкой. Кожа её имела лишь чуть более тёмный оттенок, чем моя, и девочка была слишком хороша собой, чтобы принадлежать к чёрной расе. Но в том, что это дитя — плод смешанной крови, сомневаться не приходилось: все девушки-полукровки созревают очень рано и уже в очень юном возрасте, как и рабыня, которую ко мне привели, обретают развитые формы. Наверное, девочка относилась к тем людям смешанной крови, о которых в своё время мне рассказывал Алонсо де Молина: была квартеронкой или кем-то в этом роде. Возможно, как раз по этой причине ей сочли нужным дать некоторое образование. Моё первое испытание состояло в том, что я обратился к юной рабыне по-испански:

— Мне сказали, что ты умеешь читать написанное испанцами?

Она поняла и почтительно ответила:

— Да, мой господин.

— Тогда прочти мне это.

Без малейшей запинки, прямо с листа, девушка бегло прочла:

— «Аl muy illustrisimo Senor Don Antonio de Mendoza, visorrey é gobernador por Su Majestad en esta Nueva Espana, presidente de la Audencia у la Chancellerfa Real...» И это всё, мой господин, здесь только обращение. И, с твоего позволения, замечу, что написано оно не самым искусным писцом.

— Мне говорили также, что ты умеешь писать на этом языке.

— Да, мой господин.

— Я хочу, чтобы ты написала кое-что для меня. Возьми другой листок бумаги.

— Конечно, мой господин. Только дай мне приготовиться. На пере чернила засохли.

— Пока мы ждём, Ночецтли, — велел я своему помощнику, — найди священника этой церкви. Он где-то в толпе снаружи, вместе с нашим ийаком Поцонали. Приведи священника ко мне.

Тем временем девочка отложила в сторону запачканное перо, достала из сосуда свежее, искусно наточила ножом его кончик, деликатно поплевала в чернильницу, помешала её содержимое новым пером и наконец сказала:

— Я готова, мой господин. Что мне написать?

Я ненадолго задумался, глядя в окно. Уже смеркалось, но зато пожаров становилось всё больше, и полыхали они всё ярче, грозя в скором времени полностью пожрать Тоналу. Снова повернувшись к девушке, я, отчётливо и медленно, так, чтобы она успела записать их, пока они звучат, произнёс несколько слов, а потом и глянул ей через плечо, положив две бумаги — неоконечное послание и её листок — рядом. Разумеется, я не мог прочесть написанное, ни там, ни там, но вот почерк девушки показался мне более чётким и уверенным, чем закорючки писца.

— Прочесть тебе это, мой господин? — робко спросила она.

— Нет. Вот пришёл священник. Пусть он прочтёт.

Я указал на листок.

— Падре, сможешь ты прочесть также и то, что здесь написано?

— Конечно могу, — на сей раз в голосе его звучало раздражение. — Но в этом мало смысла. Здесь написана одна-единственная фраза: «То, как он горел, до сих пор стоит у меня перед глазами».

— Спасибо, падре. Именно это я и имел в виду. Очень хорошо, девочка. Теперь возьми этот недописанный документ и добавь к нему следующие слова: «Это только начало». Потом напиши моё имя — Хуан Британико. А следом добавь моё настоящее имя. Ты знакома с изображением слов, принятым в языке науатль?

— К сожалению, нет, мой господин.

— Тогда напиши его по-испански, как можешь: Теотль-Тенамаксцин.

Рабыня сделала это, хотя и не так быстро, поскольку очень старалась написать всё как можно точнее и разборчивее, а закончив, подула на бумагу, чтобы подсушить, и передала её мне. Я вручил письмо священнику и спросил:

— Можешь прочитать, что здесь написано?

Листок бумаги дрожал в его пальцах, как дрожал и его голос.

— Так, illustrisimo...[28] et cetera, et cetera[29]. Это только начало. Подписано: Хуан Британико. А потом другое, совершенно невообразимое имя. Прочитать его я могу, но не уверен, что выговорю как следует.

Священник собрался было отдать листок мне, но я сказал:

— Оставь бумагу у себя, падре. Она предназначалась для вице-короля. Она по-прежнему адресована ему. Если тебе удастся найти какого-нибудь живого белого человека, который сможет стать твоим гонцом, поручи ему доставить это послание тому самому важному правителю Мендосе, что засел в Мехико. А до той поры просто показывай её всякому испанцу, которого повстречаешь на своём пути.

Он вышел: бумага всё ещё тряслась в его дрожащей руке. Поцонали последовал за ним. А я сказал Ночецтли:

— Помоги девушке собрать и связать в свёртки все эти бумаги и письменные принадлежности, для сохранности. У меня найдётся для них применение. А что касается тебя, дитя, ты смышлёная, послушная девочка и сегодня очень мне помогла. Как тебя зовут?

— Вероника, — сказала ты.

30

Мы оставили Тоналу, превратив её в тлеющую, дымящуюся пустыню, без единого уцелевшего здания, кроме каменной церкви и дворца, и без единого жителя, не считая священника и тех немногих рабов, которые почему-то не захотели покинуть пепелище. Наша уходящая армия преобразилась: теперь мы выглядели вычурно, если не сказать смехотворно. Йаки так основательно обвешали свои пояса скальпами, что казалось, будто торс каждого воина возвышается над холмиком из окровавленных человеческих волос. Женщины пуремпеча забрали самые изысканные наряды покойных испанских дам — шелка, бархат и парчу — и теперь (хотя некоторые в неведении нацепили платья задом наперёд) представляли собой красочное, многоцветное сборище. Многие из аркебузиров и воинов-ацтеков надели поверх хлопковых панцирей ещё и стальные кирасы. Шлемы и высокие сапоги испанцев мало кого привлекли, но зато на головах изрядного числа бойцов красовались украшенные перьями дамские шляпки или затейливые кружевные мантильи. Все наши мужчины и женщины тащили мешки и корзины, набитые всякой всячиной: от ветчины, сыров и монет до оружия, совмещающего в себе копьё, крюк и топор. Уно, помнится, называл такие штуковины алебардами. Наши пеленающие и поглощающие следовали за войском, помогая идти не слишком тяжело раненным бойцам. Около дюжины из них вели в поводу захваченных уже взнузданными и осёдланными лошадей. Раненых, неспособных передвигаться самостоятельно, забросили на конские спины.

Вернувшись обратно в лагерь, мы передали этих раненых воинов на попечение многочисленных тикилтин, ибо большинство племён, составлявших армию, захватили с собой как минимум одного местного целителя. Так поступили даже йаки, но поскольку их знахарь мало что мог, кроме как распевать, нацепив маску, подпрыгивать и бряцать погремушками, я приказал, чтобы ранеными йаки занялись более просвещённые лекари из других племён. Само собой, это вызвало возмущение и сердитые слова о неуважении к священным традициям, но я проявил твёрдость, и им пришлось уступить.

Между прочим, это оказалось не единственным проявлением недовольства, с которым пришлось столкнуться, когда я вновь собрал все свои силы. Мужчины и женщины, участвовавшие в захвате Тоналы, хотели оставить у себя всю добычу, которой там разжились, и были очень недовольны, когда я приказал разделить это добро, по возможности поровну, между всеми нашими воинами и даже рабами. Но мало того, роптали и люди, получившие своё, не участвуя в штурме. Им прекрасно было известно, почему я не повёл на город всех, но они, завидуя чужому успеху, упорно ворчали насчёт предпочтения, несправедливо оказанного мною своим «любимчикам». Готов поклясться, даже раны, полученные вернувшимися с дела бойцами, вызывали зависть, а уж их-то никак нельзя было поделить по-честному. Разумеется, я, как мог, успокаивал недовольных, обещая им множество новых сражений, новых побед и даже угодных богам смертей. Однако всё было не так просто. Если помните, незадолго до всех этих событий мне пришлось понять, сколь нелегко быть юй-текутли, а нынче я уразумел, что командовать огромной разношёрстной армией ничуть не легче.

Я издал указ, чтобы некоторое время все оставались в нашем нынешнем лагере, пока я буду размышлять, куда направить армию и как лучше использовать её в дальнейшем. У меня имелось несколько причин оставаться пока на прежнем месте. Во-первых, надо было дать женщинам пуремпеча возможность пополнить запасы гранат из глиняных шариков, поскольку это оружие оказалось чрезвычайно эффективным в Тонале. Во-вторых, у нас теперь имелось изрядное количество лошадей, и я стремился к тому, чтобы больше моих воинов научились ездить верхом. И наконец, поскольку мы потеряли многих наших лучших аркебузиров — отчасти по моей собственной вине, — я хотел, чтобы другие воспользовались возможностью попрактиковаться с этим новым оружием, которого у нас теперь было множество, и научились использовать аркебузы именно так, как посоветовал мне покойный Уно.

Поэтому я перепоручил Ночецтли большую часть своих повседневных обязанностей, тем самым освободив себя от необходимости разбираться с мелкими жалобами, ссорами и прочими утомительными, раздражающими делами, сохранив своё время и внимание для тех задач, выполнением которых следовало руководить лично. И к осуществлению одной из них имело смысл приступить немедленно, пока мы ещё находились не в походе, а в относительном удобстве разбитого на продолжительное время лагеря. Вот почему в один прекрасный день я послал за тобой, Вероника.

Когда ты остановилась передо мной, держа руки за спиной, и взглянула на меня внимательно, но настороженно и смущённо, я сказал тебе то, что уже говорил многим:

— Моё намерение состоит в том, чтобы избавить Сей Мир от незваных испанских завоевателей, захватчиков и угнетателей.

Ты кивнула, и я продолжил:

— Независимо от того, окажется ли наша попытка удачной, будущие историки Сего Мира будут рады иметь в своём распоряжении правдивую хронику войны, на которую народ поднял Тенамаксцин. Ты умеешь писать, и у тебя есть письменные принадлежности. Мне бы хотелось, чтобы ты начала вести записи, которые, возможно, со временем станут единственным письменным свидетельством нашего восстания. Как думаешь, ты справишься с этим?

— Я приложу все старания, мой господин.

— Так вот, дитя, своими собственными глазами ты видела лишь заключительный этап сражения при Тонале. Я расскажу тебе об обстоятельствах, которые этому предшествовали. Мы с тобой можем заняться этим на досуге, пока находимся здесь, в лагере. Это позволит мне хорошенько собраться с мыслями и логически выстроить последовательность событий, а тебе постепенно привыкнуть писать под мою диктовку. И ещё мы оба сможем пересматривать записи и исправлять ошибки, если те вдруг возникнут.

— К счастью, у меня хорошая память, мой господин. Думаю, ошибок у нас будет немного.

— Очень надеюсь. Правда, у нас не всегда будет возможность сидеть вместе, когда я стану говорить, а ты слушать. Нашей армии предстоит множество долгих маршей, у нас впереди бесчисленные сражения с бесчисленными врагами. И я хотел бы, чтобы всё это — походы, битвы с врагами и исходы этих сражений — нашло отражение в записях и сохранилось для потомства. А поскольку моя обязанность прежде всего состоит в том, чтобы командовать армией и вести воинов в бой, у меня далеко не всегда будет возможность объяснять и описывать тебе то, что происходит. Со многим тебе придётся разбираться самой.

— У меня также хорошее зрение, мой господин.

— Я подберу тебе лошадь, научу ездить верхом, и ты всё время будешь рядом со мной — кроме, разумеется, сражений, от которых тебе следует держаться подальше, на безопасном расстоянии. Всё увиденное ты должна будешь прежде всего осмыслить, а потом записать, как можно более связно и вразумительно. Сразу скажу, что у тебя не часто будет выдаваться возможность подолгу спокойно сидеть с пером и бумагой. Возможно, нередко тебе будет даже некуда присесть. Поэтому тебе придётся научиться делать быстрые заметки, с тем чтобы потом, в более спокойное время, — как, например, сейчас, когда мы находимся в лагере, — на их основе можно было сделать подробные записи.

— Я смогу сделать это, мой господин. Собственно говоря...

— Дай мне закончить, дитя. Я собирался предложить тебе воспользоваться методом, которым купцы почтека издавна пользуются для ведения расчётов. Ты срываешь листья дикого винограда и...

— И царапаю на них острым прутиком. Белые отметины сохраняются не хуже чернил на бумаге. Прошу прощения, мой господин. Я уже знала этот способ. По правде сказать, я то и дело пользовалась им, когда ты говорил.

С этими словами ты вынула руки из-за спины, и оказалось, что в них действительно спрятаны виноградные листья. На листьях виднелись мелкие царапины, нанесённые тобой на ощупь.

— И что, — пробормотал я в немалом удивлении, — ты можешь разобраться в этих загогулинах? Можешь, например, повторить произнесённые мной слова? По-моему, тут ничего не понятно!

— Эти пометки, мой господин, служат только для того, чтобы подкреплять мою память. Никто другой не сможет их истолковать. И я вовсе не утверждаю, будто сохранила всё до последнего слова, но...

— Докажи это, дитя. Прочитай мне что-нибудь из нашего разговора.

Я потянулся и наугад ткнул в один из листьев.

— О чём говорится тут?

Тебе потребовался лишь момент, чтобы приглядеться к закорючкам.

— Когда-нибудь в будущем историки Сего Мира будут рады иметь в своём распоряжении...

— Клянусь богом войны Уицилопочтли! — воскликнул я. — Это невероятно! Ты просто чудо из чудес! Не могу сказать, что у меня было много знакомых писцов, — по правде, так я знал только одного, испанского клирика. Но он, хоть и приближался к среднему возрасту, был далеко не так смышлён и искусен, как ты. Сколько тебе лет, Вероника?

— Я думаю, десять или одиннадцать, мой господин. Точно не знаю.

— Правда? Судя по почти зрелым формам тела, а ещё более по зрелости и разумности твоих речей, я бы предположил, что ты на три или четыре года старше. Как тебе удалось получить такое хорошее образование в столь юном возрасте?

— Моя мать обучалась в церковной школе и воспитывалась в монастыре. Она сама учила меня всему, что знала, а накануне своей смерти поместила меня в тот же самый монастырь.

— Тогда понятно, откуда у тебя это имя. Но если твоя мать и была рабыней, то наверняка не простой мавританской ломовой клячей.

— Она была мулаткой, мой господин, — без смущения пояснила ты. — Маме не нравилось, когда её начинали расспрашивать о её собственных родителях и о моём отце. Но дети, конечно, способны домыслить многое из того, что остаётся несказанным. Похоже, её мать была чернокожей, а вот отец — испанцем, причём занимавшим довольно высокое положение. Или, по крайней мере, довольно состоятельным. Во всяком случае, он не поскупился на деньги и отправил незаконнорождённую дочь в школу. Но вот насчёт моего отца мама не позволяла себе ни малейших намёков. Так что относительно того, кем он был, у меня нет даже догадок.

— Я видел только твоё лицо, — сказал я. — Позволь мне увидеть твоё тело. Разденься для меня, Вероника.

На это тебе потребовалось мало времени, потому что на тебе было лишь тонкое, длиной по щиколотку, почти без завязок, платье в испанском стиле.

Я сказал:

— Когда-то мне описали все степени и градации смешения крови. Но судить о степени близости к той или иной расе по внешности мне трудно. Весь мой опыт в этом отношении сводится к давнему знакомству с девочкой, которая, полагаю, родилась от белой матери и чёрного отца. Что касается тебя, Вероника, я бы сказал, что мавританская кровь твоей бабушки сказывается в тебе лишь в том, что у тебя уже достаточно развитая грудь, тёмные соски, а между ног появился пушок имакситли. От деда-испанца, полагаю, ты унаследовала изящные, очень красивые черты лица. Но волос под мышками и на ногах у тебя нет, так что, должно быть, позднее испанская кровь была основательно разбавлена. А ещё ты чистенькая, и пахнет от тебя приятно, как от женщины из нашего народа. Очевидно, что твой неизвестный отец, добавив свою кровь к этой смеси, улучшил и облагородил породу.

— Если это имеет для тебя значение, мой господин, — смело заявила ты, — несмотря на развитые формы, я ещё девственница. Меня пока что не изнасиловал никакой мужчина, а сама я до сих пор не испытывала искушения вступить с кем-нибудь в связь.

Я помолчал, обдумывая эти смелые слова. Ты сказала «искушение», ты сказала «до сих пор», в то время как я любовался твоей наготой. Даже тогда, ещё в совсем нежном возрасте, ты, Вероника, была столь женственна, столь прекрасна и притягательна лицом и телом, не говоря уж о том, что ты была умна и образованна не по годам, что явилась для меня настоящим и весьма немалым искушением. Не исключено, что я бы и попросил тебя стать для меня чем-то большим, нежели только моей спутницей и писцом. Но едва лишь эта мысль бегло мелькнула где-то на задворках сознания, как я тут же вспомнил о своём обете, принесённом после гибели Иксинатси. Признаюсь, я был бы рад близости с тобой, но не решился склонить тебя к ней, ибо чувствовал, что такая связь может перерасти в любовь. А ведь я поклялся себе никогда больше не испытывать истинной любви к женщине.

Вспоминая сейчас те события в свете того, что обнаружилось между нами позднее, я не могу от души не порадоваться, что сумел тогда совладать со своим порывом.

Хотя, по правде говоря, я всё равно, что было неизбежно и предопределено судьбой, со всей нежностью тебя полюбил.

Но тогда я сказал лишь следующее:

— Одевайся и пойдём со мной. Мы заберём у женщин пуремпеча кое-что из нарядов, которые они прихватили из гардеробов Тоналы. Ты достойна самого изысканного женского наряда, маленькая Вероника. И, разумеется, тебе не обойтись без нижнего белья. Без него в седле никак, а ты будешь ездить верхом на лошади рядом со мной.

* * *

Далеко не все последующие наши завоевания давались нам так же легко, как захват Тоналы. Пока мы стояли лагерем, я рассылал в разных направлениях лазутчиков и скороходов, а потом на основании их донесений принимал решение, где и когда наносить удар, причём, желательно, двойной удар: одновременно в двух, далеко отстоящих один от другого, пунктах. Это имело своей целью нагнать на испанцев страху и дать им понять, что они имеют дело с многочисленным, сильным, вездесущим и исполненным воли к победе противником. Враги должны были уразуметь, что они столкнулись не с каким-то там бунтом кучки рабов или набегом дикого племени, но с подлинно всенародным восстанием, направленным против всех белых захватчиков.

По прошествии времени разведчики сообщили мне, что на некотором расстоянии к юго-востоку от нашего лагеря находится богатая равнина, где с небольшими интервалами (это было сделано, чтобы испанцы могли общаться и в случае чего защитить друг друга) расположено множество процветающих эстансий. Другие разведчики доложили, что к юго-западу от нас, на перекрёстке дорог, находится испанский торговый пост. Местные землевладельцы свозят туда свои урожаи, чтобы продать их заезжим купцам. Добычу там можно захватить богатейшую, но пост укреплён и охраняется значительным отрядом испанских пехотинцев.

Эти два места я и выбрал для нанесения очередного двойного удара. Благородному воителю Ночецтли предстояло повести свой отряд на эстансии, тогда как мне — возглавить захват торгового поста. Помимо всего прочего, это давало возможность некоторым из наших пока ещё не успевших пролить кровь (и потому завидующих своим товарищам) воинов возможность поучаствовать в бою и захватить добычу или же пасть со славой, стяжав угодную богам смерть. Под начало Ночецтли я выделил воинов из племён кора, уичоль и всех наших всадников, включая и Веронику, которой предстояло стать летописцем этого сражения, а с собой взял воинов рарамури и отоми, а также всех опытных аркебузиров. Участников штурма Тоналы оставили в лагере, по каковому поводу йаки не преминули поворчать и повозмущаться. Мы с Ночецтли тщательно рассчитали время, которое потребуется нам на дорогу, чтобы определить и тот день, когда мы одновременно осадим врага в двух разных местах. Затем мы прикинули, когда два наших победоносных отряда вновь воссоединятся в этом лагере. После чего разошлись в разных направлениях.

Как я уже говорил, далеко не все наши планы в этой войне осуществлялись успешно. Наше нападение на испанский торговый пост, казалось, не сулило иного результата, кроме победы. Однако всё оказалось не так-то просто.

Вокруг поста раскинулось поселение, состоявшее по большей части из хижин рабов или подёнщиков, но эти убогие строения окружали сам пост, обнесённый частоколом из толстых, заострённых кверху брёвен. Тяжёлые крепкие ворота запирались изнутри на прочный засов, а из прорезанных в брёвнах узких бойниц торчали дула гром-труб. Когда наши силы с невероятным шумом и оглушительным рёвом устремились бегом через открытое пространство перед стеной, я полагал, что нам придётся лишь увёртываться от тяжёлых железных шаров, которые, как мне доводилось прежде видеть, выбрасывают испанские гром-трубы. Но эти оказались заряженными мелкими металлическими обрезками, гвоздями, битым стеклом и тому подобным. Когда их жерла с грохотом извергли на нас своё содержимое, увернуться от этого смертоносного града не было никакой возможности, и большую часть наших воинов, шедших в атаку в первых рядах, попросту разорвало в клочья. К счастью для нас, перезаряжать гром-трубу приходится ещё дольше, чем гром-палку. Прежде чем испанцы успели это сделать, мы, уцелевшие воины, подбежали к самой стене, так близко, что нацелить на нас гром-трубы было уже невозможно. Мои воины рарамури, верные своему прозванию «быстроногие», легко вскарабкались на грубую бревенчатую стену и перебрались через неё. Пока некоторые из них дрались с защищавшими стену испанцами, другие устремились к воротам, подняли засов и впустили остальных.

Однако испанские солдаты не струсили, не потеряли присутствия духа и не подумали сдаваться. Некоторые принялись обстреливать нас, но мои аркебузиры уже достаточно поднаторели в использовании этого оружия, так что их огонь оказался не менее метким и смертоносным. Тем временем мы, вооружённые копьями, мечами и макуауитль, устремились вперёд, сошлись с врагами вплотную и схватились врукопашную. Бой продолжался долго, отважные солдаты стояли насмерть и в конце концов погибли.

Как погибло, к сожалению, и прискорбно большое число моих собственных воинов по обе стороны частокола, которым был обнесён испанский сторожевой пост. Поскольку в этот поход мы не взяли с собой пеленающих, чтобы ухаживать за своими ранеными, и поскольку на том посту не оказалось лошадей, на которых можно было бы их переправить в лагерь, мне не оставалось ничего другого, как велеть нашим поглощающим подарить быструю и милосердную смерть всем, кто был ещё жив, но получил слишком серьёзные ранения и не мог вернуться назад самостоятельно.

Этот поход обошёлся нам дорого, но тем не менее оказался прибыльным. Торговый пост, как выяснилось, был просто набит полезными и ценными товарами: порохом и свинцом, аркебузами, мечами, ножами, одеялами, одеждой, копчёной или засоленной для длительного хранения снедью, даже сосудами с октли, чапари и испанскими винами. Так что с моего разрешения все оставшиеся в живых отпраздновали нашу победу так основательно, что на следующее утро, когда пришла пора возвращаться, многие ещё нетвёрдо стояли на ногах. Как и прежде, мы предложили местным рабам вместе со своими семьями отправиться с нами. Большинство так и поступило — двинулось в путь, неся свои скудные пожитки и часть нашей богатой добычи.

Вернувшись обратно в наш лагерь за руинами Тоналы, я с радостью узнал от Ночецтли, что его поход оказался гораздо менее трудным, чем наш. Эстансии охраняли не настоящие солдаты, даже вообще не испанцы, а стражники из числа рабов местных землевладельцев. Аркебуз этим людям не доверяли, да и никакого желания проливать кровь за своих хозяев у них не имелось. Таким образом, Ночецтли не потерял ни одного воина, а его люди убивали, насиловали и грабили в своё удовольствие. Они тоже вернулись со множеством припасов — мешками маиса, толстыми тёплыми тканями и годной к употреблению испанской одеждой. А самое главное, они пригнали с тамошних ранчо множество лошадей и целое стадо рогатого скота, пожалуй, не меньше того, что увёл с собой на север Коронадо. Это избавляло нас от необходимости не только рыскать вокруг в поисках припасов, но даже охотиться. Еды доставили столько, что её должно было хватить всей армии на долгое время.

— А вот, владыка, — сказал Ночецтли, — подарок тебе от меня лично. Я забрал это с постели одного из самых знатных испанцев. — Он вручил мне аккуратно сложенную пару красивых глянцевых, шёлковых простынь, лишь слегка запачканных кровью. — Полагаю, что юй-текутли ацтеков не пристало спать на брошенной на голую землю соломенной циновке, словно простому воину.

— Спасибо, мой друг, — от души поблагодарил его я и рассмеялся. — Хотя боюсь, что такими подарками ты склонишь меня к самонадеянности, изнеженности и праздности, которые присущи испанской знати.

Поджидала меня в лагере и другая хорошая новость. Некоторые из моих разведчиков-скороходов побывали в далёких краях и теперь, вернувшись, рассказали, что войну нашу поддержали и вовсю ведут даже те, кто не имеет к моей армии никакого отношения.

— Тенамаксцин, весть о твоём восстании распространяется от народа к народу, от племени к племени, и многие горят желанием, как и ты, выступить против белых от имени Сего Мира. Везде, отсюда и до побережья Восточного моря, отряды воинов устраивают молниеносные набеги на испанские поселения, плантации и усадьбы. Они появляются, убивают всех, кого могут, уничтожают то, что не могут забрать с собой, и так же стремительно отступают. Чичимеки, народ Пса, теочичимеки, Дикие Псы, и даже Бешеные Псы, цакачичимеки — все они вторгаются во владения белых людей. Прибрежные жители, хуаштеки, пользующиеся дурной славой из-за своей апатичности и полнейшего ко всему равнодушия, и те совершили нападение на морской порт — на город, который испанцы называют Веракрус. Конечно, хуаштеки с их примитивным оружием не могли причинить там большой ущерб, но они, несомненно, посеяли страх и тревогу среди испанских поселенцев.

Мне было очень приятно об этом слышать. Народы, упомянутые разведчиками, конечно, были плохо вооружены, так же плохо организованы и способны не на настоящую войну, а лишь на грабительские набеги, но их вылазки помогали мне держать белых в постоянной тревоге, лишая сна и покоя. Теперь уже вся Новая Испания знала о том, что нападения и набеги, от самых мелких вылазок и до моих разрушительных атак, происходят повсюду и никто в Новой Испании не может чувствовать себя в безопасности. Я надеялся и верил в то, что захватчики почувствуют угрозу не только собственному благополучию, но и самому своему существованию.

Однако хуаштеки и прочие могли совершать свои стремительные вылазки и исчезать в диких дебрях почти безнаказанно. Тогда как под моим началом теперь собралась не только армия, но фактически огромный передвижной город — воины, рабы, женщины и дети, целые семьи, множество лошадей и стада скота. Передвижной-то он был передвижной, но, мягко говоря, слишком громоздкий, чтобы постоянно перемещаться от одного поля сражения к другому. По моему разумению, нам требовалось осесть в надёжном месте, которое можно было бы защитить, в то время как у меня имелась бы возможность высылать (или выводить лично) небольшие отряды в самых различных направлениях. Очень важно, чтобы, совершив набег, воины могли вернуться в безопасное убежище. Поэтому я созвал нескольких благородных воителей, о которых мне было известно, что они много странствовали по просторам Сего Мира, и спросил у них совета. Воитель по имени Пикскуи сказал:

— Я знаю именно такое место, мой господин. Ведь наша конечная цель состоит в нападении на город Мехико, что к юго-востоку отсюда, а место, которое я имею в виду, находится как раз примерно на полпути. Горы называются Мицтоапан, Обиталище Кугуаров. Те немногие белые, которым довелось увидеть эти горы, называют их на своём языке Микстон.

Это скалистые, крутые горы, пересекаемые узкими ущельями. Там можно найти долину, достаточно большую, чтобы разместить в ней всю нашу армию, а когда испанцы узнают о нашем местонахождении, — а рано или поздно они об этом так и так проведают, — им будет непросто до нас добраться. Если, конечно, они не научатся летать. Какие бы силы ни выслали против нас белые, им придётся пробираться по ущельям и горным тропкам цепочкой, которую легко остановит горстка аркебузиров, а другие воины забросают врагов сверху стрелами и копьями. А ещё лучше, обрушат на них камнепад.

— Превосходно, — сказал я. — Судя по всему, место действительно надёжное. Большое спасибо за совет, благородный воитель Пикскуи. Ступай же, обойди весь лагерь и передай командирам отрядов мой приказ готовиться к маршу. Завтра на рассвете мы выступим к горам Мицтоапан. А сейчас пусть один из вас найдёт ту девочку-рабыню Веронику и приведёт ко мне.

* * *

В тот памятный день тебя привёл ко мне ийак Поцонали. Я давно заметил, что этот юноша постоянно старается оказаться рядом с тобой и бросает на тебя прочувствованные взгляды. Такие вещи трудно скрыть от меня, поскольку в прошлом я и сам частенько бывал влюблён. И поверь, Вероника, стань мне известно (хотя тогда я ещё не знал всю правду о нас с тобой), что этот весьма достойный молодой человек снискал твоё благоволение, это не вызвало бы у меня ревности.

Так или иначе, нападение Ночецтли на эстансии ты уже описала, ибо являлась непосредственной свидетельницей этих событий, а теперь я продиктовал тебе полный отчёт о своём, к сожалению, далеко не столь бескровном нападении на торговый пост. Записав всё до последнего слова, ты тихонько промолвила:

— Я счастлива, мой господин, слышать, что ты в самом скором времени намерен напасть на Мехико. Надеюсь, этот город будет разрушен до основания, как и Тонала.

— И я надеюсь. Но почему этого хочешь ты?

— Потому что тогда будет уничтожен и монастырь, где я жила с тех пор, как умерла моя мать.

— Так этот монастырь расположен в Мехико? Раньше ты никогда не упоминала о его местонахождении. Мне известно только об одном тамошнем монастыре. Он располагался рядом со странноприимным домом Сан-Хосе, где я и сам одно время жил.

— Это он и есть, мой господин.

Где-то в глубине моего сознания стало зарождаться несколько волнующее, хоть и не пугающее подозрение.

— И ты затаила обиду против тех монахинь, дитя? К слову, я давно хотел спросить тебя, почему ты убежала из монастыря и предпочла бродяжничать, а потом прибиться к нашей армии?

— Потому что монахини были очень жестокими, сначала с моей матерью, а потом — со мной.

— Объясни.

— Когда моя мать, отучившись в христианской школе, получила наставление в христианской вере, достигла необходимого возраста и прошла конфирмацию, она сразу же приняла так называемые «святые обеты»: стала, как они говорят, «невестой Христа» и поселилась в обители. Однако спустя несколько месяцев выяснилось, что она беременна. С неё сорвали платье, злобно высекли и с позором изгнали. Как я уже говорила тебе, от кого она понесла, мать так мне и не сказала. — Тут ты сделала паузу и с горечью добавила: — Сомневаюсь, чтобы это был её небесный супруг Христос.

Я задумался, а потом спросил:

— Твою мать, случайно, звали не Ребеккой?

— Да, — изумилась ты. — Но откуда тебе это известно, мой господин?

— Дело в том, что я, хоть и недолго, посещал эту самую школу, но покинул город примерно в то время, как произошли невесёлые события, о которых ты рассказала. И ничего этого не знал. А что стало с Ребеккой после того, как её изгнали из монастыря?

— Ей пришлось туго. Будучи беременной невесть от кого, она не посмела вернуться к своей матери и покровительствовавшему ей ранее белому отцу. Некоторое время она перебивалась случайными заработками, выполняла чёрную работу на рынках, буквально жила на улицах. Я родилась на ложе из тряпья в каком-то грязном переулке. Мне повезло, что я вообще выжила.

— А потом?

— Потом маме пришлось кормить два рта. Стыдно сказать, мой господин, но она пошла, как это говорится на вашем языке, «стоять у дороги». А поскольку мама была мулаткой, то, сам понимаешь, услугами её пользовались не богатые испанцы и даже не зажиточные почтека из числа твоих соплеменников. Нет, она ублажала носильщиков, подёнщиков, рабов и тому подобную чернь. На грязных, дешёвых постоялых дворах, а то и вообще прямо на улице, где-нибудь на задворках. Незадолго до того, как мама умерла, — мне тогда было года четыре, и кое-что из того времени мне запомнилось, — я видела, как она занималась этим на моих глазах.

— Незадолго до смерти? А от чего Ребекка умерла?

— И снова мне приходится краснеть от стыда, мой господин. Кто-то из этих многочисленных мужчин наградил её отвратительной, позорной болезнью нанауа. Поняв, что скоро умрёт, мать привела меня за руку в монастырь и отдала на попечение сестёр. По правилам своего христианского ордена, монахини не могли отказаться принять меня. Но они, конечно, знали мою историю, так что все в монастыре относились ко мне с презрением, а о том, чтобы стать послушницей, не приходилось даже мечтать. Меня использовали как бесплатную прислугу, заставляя выполнять всю самую тяжёлую, грязную, унизительную работу. Но я, по крайней мере, имела там лежанку и не умирала с голоду.

— А где ты научилась читать и писать?

— Как я уже говорила, мать делилась со мной всеми теми знаниями, которые сама приобрела в школе. Кроме того, я с детства была внимательной и наблюдательной. Даже в монастыре, за работой, присматривалась и прислушивалась к тому, чему сёстры учили послушниц и других приличных девочек. Ну а когда мне показалось, что всему, чему могла, я уже выучилась, а терпеть колотушки да оскорбления больше не было мочи, я... взяла и сбежала.

— Ты удивительная девочка, Вероника, просто замечательная. Я чрезвычайно рад тому, что ты выжила в своих скитаниях и в конце концов пришла к... к нам.

Я помедлил, прикидывая, как лучше подойти к главному.

— Знаешь, хотя моя дружба с той школьной подружкой Ребеккой была непродолжительной, у меня почему-то сложилось впечатление, что это её мать была знатной белой дамой, а отец — как раз мавром, а вовсе не белым богачом, способным оказывать дочери покровительство. Но это не имеет значения. Главное в другом: твой отец — кем бы он ни был — скорее всего, мешикатль или ацтек. Таким образом, в твоих жилах, Вероника, смешалась кровь трёх народов. Думаю, как раз этим сочетанием и объясняется твоя необычайная привлекательность. Разумеется, относительно твоих дедушки и бабушки с материнской стороны я могу лишь строить догадки, основываясь на том немногом, что говорила сама Ребекка. Но вот твой дед по отцовской линии, если меня не подводит чутьё, был знатным мешикатль, человеком отважным, мудрым и поистине благородным во всех отношениях. Как раз от него ты унаследовала незаурядный ум и особенно — поразительную способность к чтению и письму. Если я прав, твоим дедом был мешикатль по имени Микстли. А точнее, его звали Миксцин, ибо он принадлежал к знати.

31

На сей раз наша армия продвигалась ещё медленнее, чем раньше, из-за того, что приходилось гнать глупый, упрямый, еле тащившийся и постоянно упиравшийся скот. Со временем это стало сказываться на дисциплине и боевом духе моих воинов, превратившихся на время в пастухов и погонщиков. Поняв это, я остановил армию, чтобы предоставить людям возможность заняться тем, чем и пристало заниматься воинам, — кровопролитием, насилием и грабежом.

Мы совершили нападение на городок, выросший на месте главного поселения древнего народа отоми. На их языке он именовался Н’т Тахи, однако белые люди дали городу своё название Целалла. До нашего появления город населяли испанцы вместе со своими слугами и рабами, но вот после нашего ухода Целалла, главным образом благодаря гранатам отважных женщин пуремпеча, превратилась, как и Тонала, в дымящиеся развалины, совершенно безлюдные: на руинах остались лишь трупы, причём, стараниями йаки, безволосые.

Мне приятно сообщить, что мои воины покинули Целаллу с гораздо большим достоинством и меньшей дикарской кичливостью, чем когда уходили из Тоналы. Никто уже не напяливал на себя испанские юбки, шляпки, мантильи и тому подобное. По правде сказать, к тому времени большинство моих людей, даже самые невежественные мавры, уже относились ко многим испанским безделицам, включая и стальные кирасы, с пренебрежением. Люди начали понимать, что такие наряды не подобают воинам, а главное, уразумели, насколько они тяжелы и неудобны не только в бою, но даже в походе, особенно под дождём. Поэтому всякого рода украшения мы выбросили, забрав с собой всё по-настоящему полезное, например, тёплые шерстяные вещи, годные на одеяла или накидки. В результате моё воинство снова обрело вид настоящей индейской армии, каковой оно и являлось.

По прошествии времени и с немалыми трудностями мы всё-таки добрались до тех гор под названием Мицтоапан. Обиталище Кугуаров оказалось точно таким, каким его описывал благородный воитель Пикскуи. Он-то и шёл впереди нашей колонны, когда мы с превеликим трудом пробирались через лабиринт тесных ущелий, иные из которых были столь узкими, что могли пропустить зараз только одного всадника (или корову). Однако в конце этого нелёгкого пути нас поджидала пусть не слишком большая, но способная вместить в себя лагерь долина, где вдобавок имелись источники воды и трава для наших животных.

Когда мы обосновались на новом месте и, обживаясь, отдохнули дня два или три, я призвал к себе ийака Поцонали и моего дорогого летописца Веронику, которым сказал:

— У меня есть для вас двоих поручение. Не слишком опасное, но сопряжённое с утомительным путешествием. Однако, — я улыбнулся, — по моему разумению, вы оба не будете против того, чтобы провести некоторое время вдвоём.

Ты покраснела, покраснел и Поцонали.

А я продолжил:

— Не приходится сомневаться в том, что все жители Мехико, начиная от вице-короля Мендосы и до самого последнего раба, осведомлены о нашем восстании и наших разорительных набегах. Но мне хотелось бы знать, насколько полны и точны их сведения о нас и какие меры испанцы собираются предпринять, чтобы обезопасить город. В частности, намерены ли белые укреплять Мехико и усиливать его гарнизон, или же, напротив, собираются вывести армию в поле и разгромить нас в решающем сражении.

И вот чего я хочу от вас. Отправляйтесь верхом как можно быстрее и как можно дальше на юго-восток, не останавливаясь до тех пор, пока не поймёте, что приблизились к возможным передовым постам испанцев на опасное расстояние. По моим представлениям, это будет где-то в восточной части Мичоакана, там, где он граничит с землями мешикатль. Оставьте лошадей там у любого гостеприимного местного жителя, который сможет о них позаботиться, переоденьтесь в бедное крестьянское платье и отправляйтесь дальше пешком. Чтобы отвести подозрения, идите не налегке, а с какими-нибудь товарами, якобы на продажу. Сойдут фрукты, овощи — что сможете раздобыть. Возможно, город окажется замкнутым в кольцо острой стали, но власти всё равно должны будут пропускать в Мехико и выпускать из него торговцев съестным. Не думаю, чтобы стража углядела угрозу в направляющемся на рынок поселянине и, скажем, его маленькой сестрице.

Вы оба снова покраснели. Я продолжил:

— Только ты, Вероника, ни в коем случае не говори по-испански. А лучше не говори вообще. Ты, Поцонали, я полагаю, если вас окликнут, сумеешь уболтать любого стража: и на науатль, и с помощью того немного, что способен сказать по-испански, или просто жестами, как невежественный сельский житель.

— Мы проберёмся в город, Тенамаксцин, целую в том землю, — сказал он. — Приказывай, что нам делать, когда мы там окажемся.

— Главным образом, смотреть и слушать. Ты, ийак, уже показал себя человеком, сведущим в военных делах. Следить за испанцами тебе не впервой, и, полагаю, ты без труда выяснишь, какие меры принимает город для защиты и готовится ли он к нападению. Кроме того, не помешает потаскаться по рынкам и потолковать с простым людом. Я хочу знать настроение человека из толпы, его отношение к нашему восстанию. К сожалению, многие наши соотечественники так свыклись и сжились с властью белых, что скорее поддержат их, чем нас. Есть в Мехико также один ацтек-ювелир, теперь уже пожилой, к которому нужно наведаться лично.

Я рассказал, как его найти.

— Этот человек первым поддержал меня в этой войне, которую я тогда ещё только замышлял, поэтому обязательно следует предупредить его о нашем приходе. Может быть, он захочет спрятать своё золото или даже уйти из города вместе с вами. И конечно, передайте ему мой горячий привет.

— Всё будет исполнено, как ты говоришь, Тенамаксцин. А что Вероника? Должен ли я постоянно находиться при ней для защиты?

— Думаю, в этом нет нужды. Вероника, ты чрезвычайно находчивая девушка. Если увидишь на улице двух или более беседующих испанцев, особенно в мундирах или в богатых нарядах, выдающих в них важных особ, — постарайся, как бы невзначай, приблизиться к ним на такое расстояние, чтобы суметь этот разговор подслушать. Они вряд ли заподозрят, что местная девушка понимает по-испански, так что тебе, возможно, удастся выведать не меньше, а даже больше, чем ийаку Поцонали. Тебе понятно задание?

— Да, мой господин.

— У меня также есть для тебя особое поручение. Во всём этом городе есть лишь один белый человек, которому я обязан. И я хочу, чтобы его тоже предупредили, как и ацтека-ювелира. Его зовут Алонсо де Молина — запомни это — и он высокопоставленная персона, служитель кафедрального собора.

— Я знаю, где это, мой господин.

— Не ходи к нему и не пытайся предупредить Алонсо напрямую. В конце концов, он испанец. Он вполне может захватить тебя и держать в качестве заложницы. Я почти уверен, что нотариус сделал бы это, если бы хоть на миг заподозрил, что видит перед собой моего личного писца. Поэтому напиши всё, что нужно, на бумаге, листок сложи, снаружи напиши имя Алонсо и отдай письмо — молча, тут можно обойтись и жестами, — любому из клириков, которые всегда снуют возле собора. Отдашь — тут же уходи. И, пока не покинешь город, держись подальше от церкви.

— Хорошо, мой господин. Что-нибудь ещё?

— Да, последнее. Самый важный приказ, слушайте внимательно. Когда вы почувствуете, что узнали всё, что могли, осторожно выбирайтесь из города, очень осторожно возвращайтесь к своим лошадям и благополучно отправляйтесь сюда. Оба. Если, ийак, ты осмелишься вернуться сюда без Вероники... то...

— Мы вернёмся, оба, Тенамаксцин. Я целую землю в этом. Ну а если приключится какая-то непредвиденная беда и вернуться сможет только один из нас, это будет Вероника. В том я целую землю четыре сотни раз.

Они ушли, а я вместе с оставшимися воинами зажил на новом месте в покое и довольстве. Жилось нам там действительно хорошо. Хотя коров у нас имелось более чем достаточно, наши охотники всё равно рыскали по долине и, только для того чтобы разнообразить пищу, добывали оленей, зайцев, перепелов, уток и прочую дичь. Они убили даже двух или трёх кугуаров, в честь которых были названы эти горы. Кстати, мясо кугуара жёсткое и не очень вкусное. Наши рыбаки нашли горные речки, в которых изобильно водилась рыба — я не знаю, как она называется, — послужившая восхитительным дополнением к нашему, в основном мясному, столу. Наши фуражиры находили всевозможные фрукты, овощи, коренья и тому подобное. Прихваченные сосуды с октли, чапари и испанскими винами приберегались для меня самого и моих благородных воителей, но теперь мы расходовали эти напитки весьма экономно. Единственное, чего нам недоставало, так это настоящих сластей, вроде кокосовых орехов, что растут у меня на родине. Уверен, что многие из наших людей — особенно многочисленные семьи рабов, которых мы освободили и взяли с собой, — согласились бы остаться и жить в этом убежище до конца своих дней. Причём, возможно, белые люди не прознали бы об этой долине ещё невесть сколько времени.

Однако не следует думать, будто мы там просто предавались праздности. Хотя по ночам я спал на шёлковых испанских простынях и укрывался роскошным шерстяным испанским одеялом — ощущая себя кем-то вроде маркиза или вице-короля — дни, с рассвета до заката, были заняты делами. Мои разведчики шныряли по ту сторону гор и постоянно являлись ко мне с донесениями. Я расхаживал по долине и проверял, как Ночецтли и другие благородные воители обучают по моему приказу как можно большее количество воинов обращаться с лошадьми, которых у нас теперь завелось немало, и с новыми, захваченными у врага аркебузами.

Когда один из разведчиков вернулся и доложил, что недалеко, к западу от наших гор, тоже на перекрёстке дорог, находится испанский торговый пост — похожий на тот, который мы захватили ранее, — я решил произвести испытание. Взяв с собой среднего размера отряд из воинов собайпури, поскольку они ещё не имели удовольствия участвовать ни в одном из наших сражений, но уже изрядно поднаторели в верховой езде и стрельбе из аркебуз, и, попросив воителя Пикскуи сопровождать нас, выехал с этим отрядом на запад, к тому посту.

То был всего лишь отвлекающий манёвр, я вовсе не собирался затевать настоящее сражение. Галопом, улюлюкая и стреляя в воздух из аркебуз, мы вылетели из леса на открытое пространство перед частоколом. Как и в прошлый раз, гром-трубы сквозь бойницы в частоколе выплюнули нам навстречу град смертоносных осколков, но теперь я ожидал этого и остановил людей на безопасном расстоянии. Только один из наших получил лёгкую рану в плечо.

Держась вне досягаемости вражеского огня, мы гарцевали на лошадях, издавая боевые кличи и производя угрожающие жесты, пока ворота не распахнулись, выпустив скачущий галопом конный отряд.

Мы, изобразив испуг, развернулись и тоже галопом поскакали обратно. Солдаты пустились за нами вдогонку, и я следил за тем, чтобы нас не догнали, однако чтобы при этом нас было постоянно видно. Нашей целью было заманить преследователей к тому самому ущелью, по которому мы выбрались из долины.

Всё ещё стараясь, чтобы испанские солдаты не потеряли нас из виду в этих лабиринтах, мы заманили их в теснину, по обе стороны которой были заранее расставлены аркебузиры. Как и предсказывал благородный воитель Пикскуи, первые выстрелы из этих аркебуз уложили столько солдат и лошадей, что они заблокировали подход для всех остальных. Испанцы в беспорядке столпились перед нежданно образовавшимся завалом, и мы за весьма короткое время перебили их копьями, стрелами и камнями, которые сбрасывали вниз другие воины, поставленные мной на утёсах. Мои собайпури, разумеется, радовались добыче, захваченному оружию и уцелевшим испанским лошадям, я же, главным образом, был доволен тем, что наше укрытие оказалось действительно неприступным. В случае необходимости мы могли бы продержаться здесь сколько угодно, против любого количества вражеских сил.

Потом настал день, когда несколько разведчиков, явившись ко мне, с искренней радостью доложили, что обнаружили новую превосходную цель для очередного нападения.

— Примерно в трёх днях отсюда, Тенамаксцин, находится большое поселение, можно сказать, город, но мы, наверное, никогда бы и не узнали о его существовании, если бы не заметили верхового испанского солдата и не последовали за ним. Один из нас, который немного понимает по-испански, прокрался туда вслед за ним и узнал, что это богатый, хорошо построенный город, который белые люди назвали Акваскалиентес.

— Горячие Источники, — сказал я.

— Да, мой господин. Похоже, испанские мужчины и женщины собираются там для лечебных купаний и других видов отдыха. Богатые испанские мужчины и женщины. Так что только представь, какую добычу можно там захватить. Не говоря уже о чистых белых женщинах, разнообразия ради. Правда, следует отметить, что этот город хорошо укреплён, да и гарнизон там сильный и отменно вооружённый. Чтобы захватить Горячие Источники, нам потребуется задействовать всех воинов — и конных, и пеших.

Я послал за Ночецтли и, рассказав ему обо всём, приказал:

— Готовь армию к походу. Мы выступаем через два дня. На сей раз участвуют все, включая, — без них нам не обойтись, — все наши тикилтин, а также поглощающих и пеленающих. Это будет самое дерзкое нападение из всех, какие мы когда-либо предпринимали, — прекрасная подготовка к нашему последнему штурму. Штурму города Мехико.

* * *

По счастливой случайности, как раз на следующий день в лагерь вместе благополучно вернулись Поцонали и Вероника. Несмотря на усталость (оба долго ехали верхом), они незамедлительно явились ко мне с докладом, причём были так взволнованы, что заговорили одновременно — он на науатль, она на испанском.

— Золотых дел мастер благодарит тебя за предупреждение, Тенамаксцин, и шлёт тебе в ответ самые тёплые пожелания.

— Ты уже известен в Мехико, мой господин, я бы сказал — даже знаменит, и тебя боятся...

— Постой-постой, — перебил я со смехом. — Давайте по очереди. Сначала Вероника.

— Мой господин, у меня для тебя хорошие новости. Начну с того, что вскоре после того, как я передала в собор твоё послание, а твой знакомый Алонсо получил его, город стали прочёсывать солдаты. Они явно искали посланца, но где уж им! Разве можно отличить меня от множества обыкновенных девушек? Кроме того, по твоему приказу, я прислушивалась к разговорам и выяснила следующее. Испанцы, уж не знаю, каким образом, проведали, что наша армия сосредоточена здесь, в Мицтоапане, и называют твоё восстание Микстонской войной, ведь белые люди именуют эти горы Микстон. Весть о ней, рада тебе это сообщить, повергла значительную часть населения Новой Испании в панику. Целые семьи из Мехико, и не только оттуда, хлынули в морские порты — Веракрус, Тампико, Кампече и какие там ещё есть? — требуя, чтобы их немедленно отправили обратно в Старую Испанию на любом судне — галеонах, каравеллах, грузовых баржах, на чём угодно. Многие с ужасом называют происходящее Индейской Реконкистой. Полагаю, мой господин, что частично твоя цель уже достигнута. Незваные пришельцы, во всяком случае белые, бегут из наших земель.

— Бегут-то бегут, но далеко не все, — сказал, нахмурившись, ийак Поцонали. — Несмотря на то что Коронадо увёл из Новой Испании на север так много солдат, в распоряжении вице-короля Мендосы всё ещё имеются значительные силы. В самом городе Мехико сосредоточено несколько сот конных и пеших солдат, командование которыми Мендоса принял на себя. Кроме того, как ты и предполагал, Тенамаксцин, многие из его приручённых мешикатль вызвались сражаться на стороне испанцев. Так же, как и многие изменники: к ним относятся племена тотонаков, тлашкалтеков, аколхуа, которые некогда поддержали конкистадора Кортеса и помогли ему свергнуть Мотекусому. Теперь уже не идёт речи о том, чтобы запрещать индейцам ездить верхом и прикасаться к гром-палкам, — им раздают оружие, и Мендоса лично следит за обучением своих союзников.

— Как это печально, — отозвался я, — что наши же братья ополчились против нас.

— Город защищён, — продолжал Поцонали. — Там имеются гром-трубы и всё необходимое. Но, основываясь на том, что удалось услышать, я бы предположил, что вице-король готовится не к обороне, а к наступлению. Он хочет уничтожить нас в сражении здесь, в нашем гнезде, не подпустив к своей столице.

— Что ж, удачи Мендосе, — отозвался я. — Пусть попробует. Сколько бы ни было у него солдат, как бы хорошо они ни были вооружены, все погибнут раньше, чем доберутся сюда до нас. Я уже проверил утверждение благородного воителя Пикскуи и на личном опыте убедился, что эти горы действительно неприступны. Но, прежде чем Мендоса обломает себе зубы о здешние скалы, я предоставлю вице-королю ещё одно свидетельство нашей мощи и нашей твёрдой решимости. Завтра мы выступаем в поход на восток: все воины, все всадники, все аркебузиры, все женщины пуремпеча с гранатами, — словом, все, кто только может сражаться. Мы отправимся на штурм города под названием Горячие Источники, и после того как он будет захвачен и разрушен, вице-король Мендоса, возможно, передумает и предпочтёт укрыться за стенами Мехико. Благодарю вас обоих, ступайте поешьте и отдохните. Знаю, ийак, ты захочешь быть в гуще боя. А ты, Вероника, должна находиться рядом со мной, чтобы вести хронику величайшего из всех наших сражений.

32

О последней битве так называемой Микстонской войны, закончившейся нашим поражением и крахом всего восстания, особо распространяться не буду, ибо эта беда, к величайшему моему стыду, случилась по моей вине. В очередной раз, я, увы, недооценил хитрость и прозорливость врага. Подобное уже случалось в моей жизни, в том числе и в отношениях с женщинами. И теперь я расплачиваюсь за свою ошибку — лежу здесь, не то медленно умирая, не то потихоньку выздоравливая. Суждено мне выжить или нет, неизвестно, да это меня особо и не волнует.

Если бы я не вывел армию за кольцо гор, она сейчас находилась бы здесь, в Мицтоапане, в целости и сохранности, неуязвимая и боеспособная. Но увы, так же, как перед этим мы заманили в ловушку солдат с испанского торгового поста, теперь и нас самих выманили из надёжного укрытия. Это было дело рук вице-короля Мендосы. Он, понимая, что в этих горах мы недосягаемы и практически неуязвимы, ухитрился выманить нас оттуда, буквально подсунув идею нападения на Акваскалиентес. Я не виню отыскавших этот город разведчиков, тем более что их, как и многих других, всё равно уже нет в живых. Но у меня нет ни малейшего сомнения в том, что испанский всадник, за которым они последовали в тот город, заманил их туда по указанию Мендосы.

Я вывел всю свою армию, оставив в долине только рабов, немощных старцев и подростков, слишком юных, чтобы держать оружие. От Горячих Источников нас отделяли три дневных перехода, и я заподозрил неладное ещё до приближения к городу. По дороге нам встречались хижины с загонами, обычные испанские сторожевые посты, — но ни на одном не оказалось солдат. Когда мы появились на виду возле стен, оттуда не громыхнули гром-трубы, а посланные мной разведчики беспрепятственно проникли внутрь и, вернувшись, с недоумением пожимая плечами, доложили, что, по всей видимости, в городе нет ни одного человека.

Это была ловушка. Я повернулся в седле, чтобы крикнуть: «Отступаем!» Но было слишком поздно. Со всех сторон грянули аркебузы. Нас окружили солдаты Мендосы и их индейские союзники.

О, мы, конечно, дали отпор. Сражение продолжалось весь день, и с обеих сторон полегли многие сотни бойцов. В тот день ненасытная Смерть обжиралась щедрой добычей. Как я уже говорил, любое сражение — это прежде всего шум, гам и неразбериха. Так было и на этот раз, подтверждением чему могут служить следующие примеры. Мои благородные воители, Ночецтли и Пикскуи, оба были сражены пулями наших собственных аркебузиров, опрометчиво пустивших в ход своё оружие. С другой стороны, Педро де Альварадо — один из первых конкистадоров, осуществлявших завоевание Сего Мира, единственный настоящий конкистадор, до сих пор остававшийся в строю, упал с коня и был затоптан лошадью другого испанца, своего товарища.

Поскольку обе наши армии, моя и Мендосы, были примерно равны по численности и вооружению, победа в этом решающем сражении должна была достаться самым отважным, самым сильным, самым ловким и самым умным. И позвольте вас заверить: мы проиграли вовсе не в силу собственной трусости, слабости или глупости. Мои воины отважно дрались против белых, но почти все они (за исключением йаки) не могли заставить себя убивать сородичей — мешикатль, тлашкалтеков и других, сражавшихся на стороне Мендосы. А эти изменники собственного народа, напротив, всячески стремились снискать милость своих испанских господ и, не колеблясь, убивали нас. Мне самому в правый бок попала стрела, и, уж конечно, она была выпущена не испанцем, а, в чём, увы, не приходится сомневаться, кем-то из моих сородичей.

Один из находившихся на поле боя тикилтин выдернул стрелу из раны (боль была ещё та) и смочил её едкой жидкостью ксокойатль. И вот тут-то я понял, что такое настоящая боль, и, хоть это и недостойно воина, заскрежетал зубами. Больше тикитль ничего для меня сделать не успел, потому что сам уже в следующий момент пал, сражённый из аркебузы.

Когда наконец наступила ночь, враждующие армии, точнее то, что от них осталось, разъединились и жалкие остатки наших воинов, во всяком случае те, у кого были лошади, поспешно отступили на запад. Поцонали, один из немногих уцелевших бойцов, кого я знал по имени, нашёл Веронику на вершине холма, откуда она наблюдала за этой кровавой бойней, привёл её ко мне, и мы поспешили вернуться в наше горное убежище. Боль в правом боку оказалась так сильна, что мне едва удавалось держаться в седле и было решительно не до того, чтобы беспокоиться о том, преследуют нас или нет.

Если испанцы нас и преследовали, то не настигли. Три дня спустя — для меня они стали днями страшных мучений, а я ведь получил далеко не самые тяжёлые по сравнению с остальными раны, — мы снова прибыли в Мицтоапан, петляя, пробрались через лабиринт ущелий (частенько сбиваясь с пути, поскольку хорошо знавшего дорогу воителя Пикскуи с нами уже не было) и наконец, ослабевшие от жажды, голода, крайней усталости и потери крови, снова оказались в нашей долине.

Я даже не стал пытаться сосчитать тех, кто остался в живых после сражения у Горячих Источников, хотя вполне мог сделать это, не утруждая себя изображением флажков, деревьев и точек. Несколько воинов, которым удалось-таки добраться досюда, всё равно умерли от ран, потому что у нас не осталось способных выходить их тикилтин. Все наши целители, в числе сотен сотен погибших, остались лежать там, у Горячих Источников. В живых остался один только знахарь йаки, предложивший, кстати, пользовать меня своим плясками и заклинаниями, но провалиться мне в Миктлан, если бы я согласился на такое лечение. Так что моя рана постепенно загноилась, и сейчас из неё сочится зелёный гной. Я то трясусь в лихорадке, то дрожу от озноба, то впадаю в горячку, то выхожу из неё, как когда-то было со мной в открытом акали, на безбрежных просторах Западного моря.

Вероника преданно и нежно ухаживает за мной и, как может, лечит, прикладывая к ране горячие компрессы и обрабатывая её, по советам наших стариков, соками различных деревьев и кактусов, да только пользы от этих снадобий что-то не заметно.

Как-то раз, когда я вновь ненадолго пришёл в себя, ты (помнишь, Вероника?) спросила:

— Что мы будем делать теперь, мой господин?

Стараясь говорить уверенно и оптимистично, я ответил:

— Пока останемся здесь, зализывать раны. Едва ли мы способны на что-то ещё, а тут, по крайней мере, можно не опасаться нападения. Мне трудно строить какие-либо планы, пока я не оправлюсь от этой проклятой раны. Вот выздоровею, там посмотрим. Но знаешь, о чём я подумал, — твоя хроника войны, которую испанцы прозвали Микстонской, начинается с разрушения Тоналы. А мне кажется, будущие историки Сего Мира также смогут почерпнуть пользу из моего рассказа и твоего изложения предшествующих событий. Повествования о том, с чего всё это началось. Как ты полагаешь, будет ли это испытанием твоего терпения, дорогая Вероника, если я перескажу тебе практически всю мою жизнь?

— Конечно нет, мой господин. Я ведь здесь не только для того, чтобы служить тебе, но мне и самой... очень интересно... услышать историю твоей жизни.

Я задумался: не так-то просто начать с самого начала, а потом через силу улыбнулся и сказал:

— Мне кажется, Вероника, что однажды, давным-давно, я уже продиктовал тебе первое предложение этой хроники.

— Я тоже так думаю, мой господин. Я сохранила ту запись, одну минуту.

Пошелестев стопкой бумаг, ты вынула один листочек и прочитала вслух:

— «То, как он горел, до сих пор стоит у меня перед глазами».

— Да, — со вздохом промолвил я. — Умница. Давай продолжим с этого места.

Не могу сказать точно, сколько это продолжалось, но на протяжении последующих дней, прерываясь, когда меня одолевали приступы лихорадки или лишала дара речи усиливающаяся боль, я пересказал тебе всё, что теперь содержат эти записи. Под конец же заявил следующее:

— Я рассказал тебе обо всём, что помню, даже о незначительных событиях и не слишком содержательных разговорах. Однако сдаётся мне, это всего лишь костяк повествования.

— Нет, дорогой мой господин и отец. Ты и не подозревал, но с тех пор, как ты сделал меня своим хронистом, я записывала каждое твоё слово, каждое замечание, а заодно и результаты собственных наблюдений и соображения насчёт твоей натуры и твоего характера. Я ведь полюбила тебя всем сердцем ещё то того, как узнала, что ты мой отец. С твоего позволения, мне бы хотелось вплести в хронику эти свои заметки: они облачат костяк в плоть.

— Непременно, моя дорогая. Ты мой хроникёр, и тебе виднее. Ну что же, ты теперь знаешь всё, что стоит и может потребоваться узнать любому историку.

Я помолчал и продолжил:

— Теперь ты знаешь, что в Ацтлане у тебя есть близкая родственница. Если я когда-нибудь поправлюсь от этой злосчастной лихорадки и слабости, мы обязательно навестим её, и Амейатцин окажет тебе радушный приём. Тебе и Поцонали. Я надеюсь, дитя, что ты выйдешь замуж за этого отважного юношу. Он вышел невредимым из этой последней страшной битвы, и я искренне верю, что боги сохранили его именно для тебя.

Тут мысли мои начали блуждать и путаться, но я добавил:

— После Ацтлана, может быть, мы могли бы отправиться на... на острова Женщин. Я был счастлив там...

— У тебя глаза закрываются, мой господин и отец. На протяжении последних дней ты потратил слишком много сил на разговоры. По-моему, тебе лучше отдохнуть.

— Да, конечно. Но сначала позволь мне сказать тебе несколько слов, чтобы ты поместила их в самый конец своей хроники. Наша Микстонская война проиграна, и это, наверное, было неизбежно. Мне вообще не следовало её начинать. Со дня казни твоего деда Микстли я только и думал, что об изгнании чужаков, однако, даже при всей моей одержимости, некоторые из них вызывали у меня симпатию и даже восхищение. Белые испанцы Алонсо де Молина и падре Васко де Куирога, мавр Эстебан, твоя матушка, мулатка Ребекка, и, наконец, ты, дорогая дочка, соединившая в себе кровь стольких разных народов. Теперь я понимаю — соглашаюсь — и даже горд тем, что твоё прекрасное лицо, Вероника, являет собой новое лицо Сего Мира. Тебе, твоим сыновьям и дочерям, а также Сему Миру я желаю всего-всего самого доброго.

33

Этой ночью мой отец умер во сне. Я до самого конца находилась у отцовской постели и закрыла его лицо шёлковой простыней. Он покоится в мире, — и, надеюсь, пребывает в блаженстве — в одном из загробных миров его богов.

Что будет теперь с нами, остальными, мне неведомо.

Вероника Тенамаксцин де Поцонали

БЛАГОДАРНОСТИ

Как и многое другое в жизни автора, эта книга вряд ли была бы закончена без уроков, помощи, подбадривания, спокойствия и терпимости со стороны большого количества добрых друзей в течение долгих лет. В их числе:

Эдвард Эмос (ныне покойный), Радфорд, шт. Виргиния

Пат Колвин Андерсон, Нью-Йорк, шт. Нью-Йорк

Алекс и Патти Апостолидес, Эль-Пасо, шт. Техас

Сади Аткинс (ныне покойная), Патерсон, шт. Нью-Джерси

Виктор Аверс, Канога-Парк, шт. Калифорния

Герман и Фран Бегега, Помптон-Лейкс, шт. Нью-Джерси

Джо Бертоне, Даллас, шт. Техас

Л. Р. Бойд-младший (ныне покойный), Тиг, шт. Техас

Полковник Джеймс Чеснатт (ныне покойный), Пресидио, Сан-Франциско, шт. Калифорния

Грант Корли, Вена, Австрия

Ева Клегг, Гринсборо, шт. Северная Каролина

Копикат, Фезер и Дитто

Ангелита Корреа, Сан-Мигель-де-Альенде, Мексика

Соня Гейнц Кориат, Санта-Роза, шт. Калифорния

Дино и Марта Ди Лаурентис, Беверли-Хиллз, шт. Калифорния

Генри П. Дикерсон III, Стонтон, шт. Виргиния

Роберт М. Элкинс, Цинциннати, шт. Огайо

Хьюго и Лоррейн Герстл, Кармел, шт. Калифорния

Роберт Глисон, Нью-Йорк, шт. Нью-Йорк

Гас Хейнц, Милл-Вэлли, шт. Калифорния

Стивен Герас, Нью-Йорк, шт. Нью-Йорк

Лес Хикс (ныне покойный), Хиксвилл, Лонг-Айленд, шт. Нью-Йорк

Билл и Ширли Джонс, Макгахейсвилл, шт. Виргиния

Доктор медицины Питер Кирш, Филадельфия, шт. Пенсильвания

Элизабет Лукас (ныне покойная), Ридфорд, шт. Виргиния

А. Луис Гинсберг-Мартин (ныне покойный), Патерсон, шт. Нью-Джерси

Донна Марксер, Нью-Йорк, шт. Нью-Йорк

Мелва Элизабет Манн Ньюсом, Зиния, шт. Огайо Доктор медицины

Рауль Г. Овиедо, Элктон, шт. Виргиния Эрнесто Пачеко, Даллас, шт. Техас

Вэнс Паккард (ныне покойный), Мартас-Винъярд, шт. Массачусетс

Дэвид и Филлис Паркер, Лексингтон, шт. Виргиния

Роберт Пасторио, Стонтон, шт. Виргиния

Сэм Пинкус, Гастингс-на-Гудзоне, шт. Нью-Йорк

Эвва Прайор, Нью-Йорк, шт. Нью-Йорк

Джеймс Резерфорд (ныне покойный), Радфорд, шт. Виргиния

Кларк Л. Сэвидж, Монтерей, шт. Калифорния

Джойс О. Сервис, Колдуэлл, шт. Нью-Джерси

Роберт Ши (ныне покойный), Гленко, шт. Иллинойс

Доктор медицины Льюис Дж. Сингер, Лексингтон, шт. Виргиния

Розали О’Брайен Смит (ныне покойная), Нью-Йорк, шт. Нью-Йорк

Ширли Снайдер, Гаррисонберг, шт. Виргиния

Гейл Татарски, Рейдсвилл, шт. Северная Каролина

Нейл Торнтон, Тавас-Сити, шт. Мичиган

Франческа Тодаро, Сан-Мигель-де-Альеннде, Мексика

Франк Вос, Стамфорд, шт. Коннектикут

Эдди Уильямс (ныне покойный), Сан-Франциско, шт. Калифорния

Юджин и Ина Виник, Гастингс-на-Гудзоне, шт. Нью-Йорк

Рита Янси, Макгахейсвилл, шт. Виргиния

Ю Ок Ки, Тэгу, Корея

Примечания

1

Моя любимая девочка, моя умница и красавица, моя обожаемая Вероника (исп.).

2

От Рождества Христова (исп.).

3

Букв, боров (исп.); так в Испании презрительно именовали крещёных евреев, тайно исповедовавших иудейскую религию.

4

Моя дорогая (исп.).

5

Одно из названий острова Гаити в колониальный период (1492-1804); другое название — Санто-Доминго.

6

Об оптимальном государственном устройстве (лат.).

7

Добрый вечер, приятель. Как дела? (исп.)

8

Откуда ты взялся, гнида? (исп.).

9

Его зовут На Цыпочках (исп.).

10

Чёрт побери! (исп.)

11

Дьяволы (исп.).

12

Добрый вечер, Эстебан (исп.).

13

Добрый... (исп.).

14

Друг (исп.).

15

Француз (исп.).

16

Ой, беда! (исп.).

17

Дерьмо! (исп.).

18

Говнюк (исп.).

19

Ну и ну! (исп.).

20

Какая счастливая судьба! (исп.).

21

Бык (исп.).

22

Следовательно (лат.).

23

Проклятье! (исп.)

24

Педерасты (исп.).

25

Дорогая, любимая (исп.).

26

Алькальд — градоначальник (исп.).

27

Коррехидор — главный судья в городах и провинциях (исп.).

28

Наидостойнейшему (исп.).

29

И прочая, и прочая (лат.).

Content

Осень ацтека

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания