ГЕОРГИЙ АНТОНОВ

БУРЖУЙКА

ГЛАВА 1

И правил там в тяжёлый этот год

Тупой надсмотрщик — жирный злобный скот.

Вальтер Скотт

Деда звали Буржуй. Мало кто мог бы меньше соответствовать расхожему представлению о правящем классе — ветхое пальтецо с вытертым каракулем, кроличья шапка гнездом на маленькой лысой голове, костистый нос в обрамлении жестких прапорских складок и рот, полный железных зубов, впрочем, исправно пока служивших. Дед их, по ходу, жалел и жеванием особо не нагружал — да на минималку много ли нажуёшь. Впрочем, пивную пробку, поддев стальным клыком, поутру в воскресенье у гастронома срывал исправно — но сплевывал всегда в урну. И бабки к нему притерпелись — Буржуй, и ладно. Сегодня, как сказали евреи по ящику, всяк сам себе буржуй. Судачили иной раз на лавочке — кто таков, откуда? Дом был кооперативный, при Петине перешёл под управление частной компании, а заехал в свою однокомнатную хрущобу дед во времена почти былинные — и жил всегда, сколько хватало памяти, бобылём. Все попытки любопытных обитательниц подъехать к нему поближе оканчивались порожняком — дед кряхтел, пожимал острыми плечами и убредал в свой ежеутренний обход по окрестным мусоркам. Ничего подобного, не то, что благосклонный читатель мог себе возомнить. С помоек он не питался, и выброшенные гражданами шмотки тоже оставлял на потребу бомжам — так что и они его не задирали, а зачастую, бывало, даже здоровались. Дед всегда вежливо отвечал копающемуся в баке:

— Бог в помощь, любезный.

Такой ответ мог и взбеленить особо ретивых неофитов, — но, глянув в спокойные, слегка выцветшие от времени глаза деда и не найдя в них ничего для себя зазорного, вскипевший было труженик как-то мигом остывал и погружался обратно в свои отбросы. Дед в баки руку не запускал никогда — брезговал. Разве что иногда подденет оттуда что-то особо заинтересовавшее загнутой рукоятью черной трости. Бывало, и случившийся рядом ветеран гильдии бомжей совал ему выдернутые из бачка внутренности старого радиоприемника или какую-нинаебудь трансформаторную катушку — знал, что, если деду понравится, даст не больше, чем приёмщик в цветмете — зато сразу и как раз на фуфырь.

Словом, дед Буржуй таскал с помойки себе в квартиру некие большие и малые железяки — и что он потом с ними делал, того не ведал никто. Впрочем, никому это до последнего дня и не было особо интересно — жилец он был ровный и, главное, не алкаш. Пока на ноябрьские праздники бабка Чарушиха не оповестила старушачью общественность, скосив кислые глазки к вострому сорочьему носику:

— А Буржуй-то, девки, невесту себе завел!

— Что такое? — заворочались бабки на лавочке, как клуши на насесте.

— Это самое — что, уже Абрамович женится? — не поняла спросонок своих мыслей толстая Соня Фай, любительница великосветского гламура.

— Сама ты Абрамович! — презрительно подбоченилась Чарушиха, уничтожая взглядом рыхлую гламурницу. — Я ж про нашего деда Буржуя из 58-й квартиры!

— И чьих будет? — запереглядывались с подозрением лавочницы.

— Буржуйку сегодня с мусорки притараканил! — захихикала в воротник Чарушиха.

— Бомжиху что ли? — всплеснула руками общественность. — Сейчас начнётся в подъезде дискотэка…

— Да тихо вы, тумбы! Сшутила я про невесту. Буржуйку самую натуральную, с трубой, приволок. Сегодня из окна гляжу с утра на двор — Пашка Членовоз опять в машине шансон завёл, ну я и гляжу, интересуюсь… А тут Буржуй этот — труба под мышкой, а в руках волокёт буржуйку самую что ни на есть. Ржавая только, а так вроде ничего, целая. Я-то, был грех, девкой нагрелась с такими в вагончиках, когда целину поднимали, сразу же у меня и сердце ёкнуло. Ну, думаю, Буржуй с буржуйкой. Не к добру это.

— Может, в огород?

— Да откуда у него к лешему огород? Все лето безвылазно в городе шьётся, неработень!

— И родных у него хрен да кочерыжка. Да, дело тута нечисто. Надо бы его разъяснить…

Однако же все елейно-вежливые попытки кумушек ничего не дали. Дед лишь пожимал каракулевыми плечами, кряхтел и уходил, дымя через губу всегдашней «Примой». А неделю спустя заменил у себя узенькое балконное стёклышко стальным листом, из которого на двор зловеще выглянула увенчанная грибом искрогасителя железная труба.

Тут бабки струхнули не по-детски. С пенсии был предпринят коллективный набег в супермаркет за мылом, солью и крупой. Впрочем, скупо ограниченный возможностями пенсионного бюджета, ощутимого ущерба продовольственной безопасности микрорайона старушачий блицкриг не нанёс. До Нового года потянулось тревожное время ожидания. Вслушивались в речи национальных лидеров, твердивших, что кризис достиг дна — сейчас вот оттолкнёмся — только шуба свеет! От речей становилось однозначно тошней — выходит, есть гнидам, что скрывать. Нам правды всяко не скажут. Да и правда-то у них в Москве давно своя, в баксах меряная, до нас им — как до Луны раком. В мире тоже всё шло вроде как обычно — знаменитости женились и разводились, самолёты падали, а индексы голубых фишек так и невыясненного Доу-Джонса колебались, от чего, вероятно, в том мире кто-то где-то ещё пуще неслыханно богател.

Труба деда Буржуя упрямо торчала на двор из замурованного окна тайным и грозным предзнаменованием. И всякий раз, со страхом поднимая на неё глаза — не показался ли дымок — бабки сплёвывали или тайком крестились. Самые старые ещё помнили, как оно бывает в жизни на самом деле, без телерекламного фуфла — и почём отпускают в зимних ночных очередях фунт лиха…

ГЛАВА 2

— Кто ты такая, женщина? — спросил священник уже более повелительным тоном. — И что ты делаешь в этих краях и в такой компании? Мы не допускаем сюда бездельников и бродяг.

В. Скотт

— Где это мы едем? — Вика глянула в окошко мчащегося по федеральной трассе скромного красного BMW X5 и потянулась в сумочку за солнцезащитными очками «Hermes». По обе стороны от дороги сияла миллионами стразов под зимним солнцем заснеженная равнина без единого признака человеческого жилья. Поля перемежались перелесками, и все это под ярко-синим небом резало глаз нереальной белизной. Белое безмолвие.

— Только что пересекли границу К. области, — отозвался личный водитель Ваня Зоненко. — часа через три будем на месте, Виктория Романовна.

— Вот так кемарнула! — удивилась себе под нос Вика, сладко потягиваясь. — Это за сколько ж лье меня занесло от Москвы?

— Шестьсот тридцатый километр, — кивнул верный Ваня на пролетавший за окном километровый столб. Вика зажгла сигарету и, отвернувшись от неинтересного пейзажа, раскрыла смартфон. В СМС-ках накопилась за пять часов обычная лабуда — поздравления с наступающим Рождеством — Сморкович, Доярский, Сумкина, лахудра, тоже поздравляет — волосёнки бы ей повыдрать за Алекса… Силиконовая ворона! Так, а это из Штатов — Соломон Пак. Перспективный мужчинка — смотри-ка, даже узнал дату нашего Рождества. Так, Передозов зовёт в Ниццу вести корпоратив. Обломайся, меня нет. Обломайтесь все. Вики Солнцевой для вас больше нет. Вика Солнцева умерла. Совсем. Как минимум, на неделю. Она уже собиралась захлопнуть свой инкрустированный мелкими брюликами смартфон — эксклюзивный заказ, подарок Доярского, — когда выскочило новое сообщение. От матери. Этой старой сволочи чего ещё надо? Вроде бы вчера объяснились по полной. Неужели совесть прорезалась?

Последнее объяснение двух солнцевских поколений было тяжёлым. Мать, депутат Совета Федераций от какой-то басурманской республики, которую и по Гуглу не вдруг сыщешь, всегда была двуличной жабой. На людях и перед камерами елейно улыбалась и защищала непутёвую доченьку от нападок продажных моралистов. В особо острых моментах дискуссии не стеснялась и намекать на свою близость к самым верхам — то есть к самым-самым. Это было правдой — отец Вики, Роман Евграфович Солнцев, стоял у истоков российской демократии, и в начале девяностых на пару с Полковником продавливал в Петрополе такие кренделя с госимуществом, что теперь, после папиной загадочной смерти в лондонском отеле, главе государства ничего не оставалось, как взять двух хрупких женщин под свою личную защиту. Вика, с детства не в меру бойкая и избалованная отцом, привыкла ещё с Питера называть Полковника дядей Васей, и он, как человек, не чуждый понятий признательности и офицерской чести, однажды прямо заявил не в меру ретивому министру, попытавшемуся приструнить юную баловницу:

— Вику не трогать. Порву.

С тех пор утекло много воды «Перье» в кремлёвскую канализацию, и шампанского «Кристалл» по 700 евро за бутылку на Викиных вечеринках. Матери всё реже удавалось получать доступ к высочайшему телу, и она всё чаще стала прикладываться дома к ликёру «Бейлиз» и орать на свою давно уже взрослую дочь. Последний скандал из-за колье, казалось, поставил окончательную точку в их отношениях. Конечно, Вика была не совсем права, когда подстроила эту дурацкую кражу, но уж очень велико было искушение проучить потного пузатого Сморковича, который к тому же оказался извращенцем и заставлял Вику мочиться ему на лицо и хлестать его линейкой по волосатой заднице. Колье она честно отработала, три недели появляясь на всех мероприятиях с ним под ручку. Но когда выяснилось, что всё это с его стороны было просто корявым подходом к мамочкиным связям — Вика взбеленилась. Тут как раз Сморкович на неделю отбыл по делам, и она не удержалась — подговорила своего давнего воздыхателя Борю Доярского, совладельца ювелирной фирмы, инсценировать похищение из квартиры Сморковича. Ну, чтоб его самого и замазать. Глупо, конечно, и менты на раз всё просекли. Мамаша была в бешенстве, и, кажется, до дяди Васи тоже дошли слухи. Но ведь, если разобраться — это было всего лишь развитие традиций семейного бизнеса Солнцевых. Яблочко от яблоньки — было бы из чего вонь подымать.

Вика тогда ушла от матери, хлопнув дверью, и на вопрос водителя Вани Зоненко, куда ехать, ответила коротко:

— В жопу!

Она еще не догадывалась, насколько пророческими окажутся эти её слова. Буквально через пять минут нервного куренья в пробке смартфон разразился неожиданным звонком от университетской подружки Маши Чубак — тоже дочери младореформатора. Маша, в отличие от Вики, всегда была серьёзной тихоней, и больше интересовалась политикой, чем гламурными вечеринками. Потусовавшись пару лет в руководстве одной праволиберальной партии, она сошлась на идейной почве с ее генсеком — или как это у них там называется, Никифором Черных. И когда дядя Вася решил сделать ход конём, и предложил Нику пост губернатора в одном заведомо депрессивном регионе Предуралья, Маша, подобно жене декабриста, почуяла, откуда ветер дует, и устремилась за ним следом. Новый губернатор не без труда продавил её назначение своим замом по социальным вопросам, и сейчас несчастная подруга маялась в этом медвежьем углу в полном отрыве от весёлой и бесшабашной Европрестольной.

Безошибочно определив по голосу, что у Вики очередной творческий кризис, Маша обрадовалась.

— Слушай, Викусь, а давай ты приедешь к нам на Рождество. Все равно ведь у тебя на телевидении каникулы. Потусим за городом, шашлык-машлык, все свои. Отдохнёшь заодно недельку от своих олигаторов. Поприкалываемся хоть с тобой вдвоём над местными боярами. А то мне одной тоска. Ник вконец опупел от своего губернаторства, того гляди захрюкает в одеяло. Приезжай, а?

Вика сопротивлялась не долго. Перспектива вырваться куда угодно из этого душного рублёвского мирка, который, как гриб-паразит, раскинул свои метастазы и в Лондоне, и на Ривьере, и на альпийских курортах — везде, где девушке её круга не стыдно показаться — такая перспектива воодушевляла. Ветер дальних странствий повеял в лицо, когда красный BMW вырвался за пределы кольца и понёсся сквозь сияющую стразами снежную гладь на северо-восток от столицы…

Она ещё раз глянула на зимнее великолепие, проносящееся за окном, и нехотя открыла сообщение от матери. «Вика дружок если со мной что-нибудь случится пакет в папином дупле береги себя прощай мама».

«Вот ещё новости, — Вика хмыкнула иронически, — в папином дупле. Допилась до паранойи, кобыла старая.» О каком дупле идёт речь, она, положим, смекнула сразу. Роман Евграфович, не чуждый книжной романтики, оставлял ей когда-то маленькие трогательные сувениры в дупле старой ивы на берегу их Рублевского пруда. Но что ещё за пакет, и какого лешего с ней может случиться? Да эта скандальная баба всех нас переживёт… Но на душе всё-таки стало теплее — значит, мать больше не злится. Вика достала из сумочки золотую антикварную табакерку с маленькой костяной ложечкой и закинулась порошком в обе ноздри. По телу прокатилась привычная волна радости.

— Ванька, чего ты плетёшься, как Сруль по Дерибасовской? Обгоняй этот говновоз!

— Да здесь где-то пост ГАИ, в городскую черту въехали.

— Кому сказала, обгоняй! Мне что теперь, этой вонью дышать?

Водитель, вырулив на встречную, лихо обогнал пыхающий едким солярным дымом КамАЗ, но тут же прижался к обочине и затормозил.

— Капитан Чертанов, ваши документы! — Гаишник, с багровым от мороза лицом, в своём зимнем прикиде напоминал раздувшийся от злобы синий шар. В своей засаде он явно заскучал, и теперь готовился оторваться на нарушителе по полной.

Ваня уже передавал ему в окно свои права, когда Вика, возбуждённая недавней дозой, а также близостью цели, выпрыгнула из задней дверцы BMW и вырвала у него из рук бумаги.

— Разговаривать будешь не с ним, а со мной!

— Я не уполномочен разговаривать с пассажирами, — опешил от её натиска шарообразный страж.

— Разуй глаза, индюк! Не видишь, с кем говоришь? — Вика подбоченилась и откинула со лба волосы.

Капитан глянул искоса на московские номера и решил пойти на принцип. Её он или не узнал, или не поверил. Мало ли шлюх в соболях по дорогам в праздники шарится.

— Давайте сюда документы, или будет по-плохому, — сощурил он щёлки глаз в заиндевевших ресницах и положил руку на ствол укороченного автомата. Вика бросила ему права, он не поймал. С трудом нагнувшись, подобрал с земли и принялся изучать.

— Я сейчас позвоню, и тебя уволят, — сообщила ему Вика.

— Отлично, — ответил капитан Чертанов. — Водитель сейчас поедет со мной.

— Товарищ капитан, — запротестовал Зоненко, — это же Виктория Солнцева. Мне её надо в город доставить.

— Автобусная остановка сто метров по курсу, — ответил капитан и по-хозяйски уселся за руль красного BMW. — Автобусы каждые полчаса.

Ваня понуро сжался рядом с капитаном, а Вика, подхватив с заднего сиденья сумочку, хлопнула дверью и крикнув водителю:

— Ты уволен! Денег не получишь, — скользя на подгибающихся каблуках, заковыляла по обочине к виднеющейся вдали остановке. По щекам её текли слёзы, шуба была распахнута, но она не замечала холода.

— С-суки все! — шептала она, хотя с таким же успехом могла кричать в голос в этом ледяном безмолвии. — Мент сука! Машка сука! Бля-а! Куда меня занесло?

ГЛАВА 3

Несётся конь во весь опор

Несётся конь стрелой.

Мертвец — наездник хоть куда!

Не страшно, друг, со мной?

Бюргер

Гоча из Махачкалы имел по жизни погоняло Махач и русскую любовницу Лариску. Из-за неё он и выполз на работу в такую собачью погоду, покинув продавленный диван в пригородной малосемейке. Только до центра и обратно прокачусь, да! — пообещал Махач своей фее, припудривавшей синяк перед зеркалом. Этот- то бланш и надо было загладить подарком — тем более что на носу Рождество, а Махач, как большинство воров старой школы, был религиозен. Войдя в автобус, он сразу приметил гламурную блондинку в распахнутой шикарной шубе и слезах.

— Вот билять, и почему я ширмачом родился, — посетовал на судьбу Гоча, притираясь вплотную к сумочке жертвы. — Такую только на гоп-стоп и брать.

Он живо представил себе Лариску, с визгом вешающуюся ему на шею, откинув с голого тела полы царской шубы. Ощутил даже щекотание соболей на своей заросшей мужественной щетиной щеке. Вздохнул и привычно выронил из рукава в ладонь обломок лезвия безопасной бритвы «Спутник».

Лариска только закончила работу над лицом и расположилась на диване, копируя позы Вики Солнцевой из июньского номера «Пентхауза», когда в замочной скважине закопошился ключ. Махач, отсутствовавший всего минут двадцать, не разуваясь прошёл к ней и рывком за руки поднял с дивана.

— Неужели про Азиза узнал? — заныло сердце девы. — Или про Потапа?

Но на этот раз всё обошлось. Гоча извлёк из кармана сверкающий сотовый телефон неизвестной марки, богато инкрустированный стразами, и протянул ей.

— Это тебе. С Рождеством.

И, кинув на диван пачку денег — в основном в долларах и евро, — добавил небрежно, — И за квартиру заплатишь, да?

Лариска распахнула невиданный дотоле смартфон и принялась, высунув от усердия кончик языка, в нём ковыряться. Добытчик, в ожидании своей порции ласки, подавал ей из-за плеча нетерпеливые советы, которые, впрочем, игнорировались. Наконец ей удалось открыть входящие СМС, и она принялась изучать их с великим любопытством, ибо явно предыдущая хозяйка чудесного телефончика была не из простых.

— Слушай, да тут сплошные соболезнования! — прошептала она, пробежав глазами несколько последних сообщений. — У неё только что умер кто-то.

— Да, она вообще-то плакала, — неуверенно согласился Гоча.

— И фамилии всё какие-то… Знакомые.

— Что, из наших, что ли? — напрягся Махач, предчувствуя разборки.

— Да нет, какие-то… Не наши, в общем. Короче, у неё мать кони двинула. О, вот ещё одно пришло!

— Ну-ка! — Гоча склонился через её плечо, слегка уже дурея от запаха её волос и шаря руками по выпуклостям обнажённого тела подруги.

«Вика, соболезную. Необходимо срочно встретиться. Изя.»

— Тьфу! Изя… В такой день даже не могут в покое оставить! Дай-ка сюда игрушку, — и музыкальные пальцы Махача быстро забегали по кнопкам.

«Перетопчешься, перхоть», — прочитала Лариска и, чмокнув любимого мужчину в щёку, отправила сообщение адресату.

Как оно часто бывает, прикладывая чрезмерное усилие в каком-нибудь направлении, мы добиваемся результата прямо противоположного. Так и родители господина Сыркова, интеллигенты-шовинисты васильевского толка, давая сыну имя Изяслав — этакая смесь изящества и русопятства — даже представить себе не могли силы этой отдачи. Велик был их шок, когда они услышали, как во дворе все от мала до велика кличут их чадо не иначе, как Изя. Но менять что-либо было уже поздно. С этим именем Сырков и двинулся по жизни, начав от пионерского вожака, и окончив нынешним положением особы, приближённой к телу национального лидера. Магия имени сыграла в итоге в его пользу. Имя таило в себе неисчислимые возможности для манёвра. Ибо, где надо, он представлялся нараспев, полным своим, былинным имечком. А там, где, напротив, не надо, рекомендовался коротко, по деловому: «Изя», — и вопросов обычно не возникало. Семейство Солнцевых, славянское по крови, по сути своих интересов, безусловно, относилось ко второй группе контактов, тем более что после одного полупьяного тет-а-тета с Викой он обрёл полное право на уменьшительно-ласкательные формы обращения.

Его настоятельная просьба о встрече в канун Рождества, в разгар всеобщих каникул, была продиктована не только и не столько желанием утешить новоиспечённую сироту — наследницу Солнцевской империи. Хотя и была напрямую связана с внезапной кончиной Викиной матери Нины Николаевны. Дело в том, что в последнее время, во многом благодаря усилиям Сыркова, положение Солнцевского клана заметно пошатнулось. Гадости о Викином поведении, усердно нашёптываемые на ухо аскетичному шефу, вкупе с неумеренными аппетитами Солнцевой-старшей, знать ничего не желавшей о мировом кризисе, дали свои плоды. Нину Николаевну освободили от руководства одним очень хлебным международным фондом. В ответ она не удержалась от публичного намёка на некоторые обстоятельства, касавшиеся начала государственной карьеры Первого лица под руководством её покойного мужа. Это заявление стало для неё роковым. Полковник, сохраняя на лице присущую ему офицерскую корректность, перекатил желваки на сухом лице и дал Сыркову отмашку: «Можно».

Обыски с участием «масок-шоу» были произведены во всех Солнцевских офисах одновременно. Они дали много — достаточно, чтобы по суду закатать мамашу на пожизненное. Но как раз суда-то и нельзя было допустить, потому что даже на закрытом процессе оскорблённая олигаторша запела бы такое, что всех участников процесса, включая секретаря и конвоиров, пришлось бы ликвидировать прямо в зале.

На беседе с Сырковым в камере она держалась вызывающе, скалилась, как волчица, пойманная в капкан, и прямо заявляла, что подлинники документов спрятаны в надёжном месте, и если её тронут хоть пальцем — обязательно всплывут. Она не знала, что некрологи о её безвременной кончине уже набраны, и выйдут в утренних выпусках газет. Изяслав Ильич достал из кармана пальто серебристый «Вальтер» и с наслаждением выстрелил ей в лицо. Гримировать уже не придётся — завтра всем будет не до пустяков…

Когда ему доложили, что Вика внезапно исчезла из города, он дал команду достать её из-под земли. Служба электронной разведки представила ему распечатку её переговоров и сообщений. Когда выяснилось, что она находится на въезде в областной центр К., где губернатором Никифор Черных, Сырков слегка запаниковал. Всё это уже ощутимо попахивало заговором. Что такое «папино дупло», в котором спрятан заветный компромат, было абсолютно неясно. На всякий случай он дал даже распоряжение о тайной эксгумации тела покойного Романа Евграфовича, но дупло оказалось не то. Это надо же — сейчас, накануне глобальных перемен, приходится заниматься подобной ерундой. Сырков извлёк смартфон, пропищавший издевательскую мелодию «Семь сорок», и прочёл ответное сообщение от Вики Солнцевой.

«Перетопчешься, перхоть!»

— Вот сучка! — он в бешенстве швырнул аппарат об стену. — Волосникова ко мне!

Когда начальник секретного подразделения личной безопасности генерал Волосников влетел в кабинет, руки шефа слегка тряслись, но голос был твёрд.

— Ставлю задачу. Найти Солнцеву. Выбить из неё всё, что знает про дупло. И закопать.

— То есть, в прямом смысле? — переспросил генерал.

— В кривом! — огрызнулся шеф. — Впрочем, можете сжечь, если вам это доставит удовольствие. Видеоотчёт завтра мне на стол. Иначе поедешь в Урюпинск крышевать тамошних хулиганов. Свободен.

Вика, всё ещё плохо соображая от обиды, потянулась в сумочку за телефоном — позвонить Маше Чубак о своём прибытии, когда водитель объявил:

— Театральная площадь. Конечная.

Она сошла на запорошённый снегом асфальт и огляделась. Перед ней была украшенная ледяными горками и скульптурами площадь, кишащая празднично оживлённым народом. Дети восторженно визжали, скатываясь с гор. Рядом с дедом Морозом возвышался гранитный дедушка Ленин в забавной белой ермолке, и Вика ему улыбнулась. За памятником громоздился дом областного правительства, новое обиталище Маши — мрачноватый артефакт сталинской архитектуры. Уже смеркалось, но окна здания были темны — каникулы. Вика сунула руку в сумочку — и перчатка прошла насквозь, выглянув снизу. Она в ужасе перевернула сумочку и принялась её трясти. На снег выпала косметичка и следом за ней табакерка с кокаином. Больше ничего. Ни телефона, ни денег, ни документов. Номера на память она, разумеется, не знала. Вика уселась в своей шубе в сугроб — и заревела в голос.

ГЛАВА 4

Ищейки рыскают в лесу,

летят во весь опор.

Но громко девушка поёт

В Тинвальде среди гор.

В. Скотт

Вика в сугробе почувствовала, как струйки холода, просачиваясь сквозь мех стриженой норки, потихоньку начинают доставать до самых интимных мест тела. Не хватало ещё застудить. Она размазала по лицу слёзы пополам с несмываемой косметикой от «Луи Вюиттон», и решила глянуть, что это за твёрдое врезалось ей в крепко зажатый кулачок. Хвала Всевышнему, это оказалась заветная табакерка. Вика по жизни ненавидела старые вещи, но антикварная золотая кокаинница, вроде как бы от самого Фаберже, что косвенно подтверждалось её яйцевидной формой, была подарком отца. Ей захотелось прямо здесь открыть и закинуться по самые придатки — кокос это то самое, что сейчас требовалось. Но её остановил чей-то пьяноватый возглас:

— Ха! Серый, гляди, Вика Солнцева в сугробе сидит.

— Отвали, меня с пива припёрло.

Вика подняла растушёванное лицо, и увидала две удаляющиеся в сторону тёмного проёма арки широченные спины в каких-то безобразно лоховских прикидах и даже — о ужас! — ушанках, какие в Москве носят одни азерботы. Народу на площади толпилось много, и народ был слишком озабочен своим праздником, чтобы обращать особое внимание на сидящую в сугробе и, очевидно, пьяную девку. На секунду захотелось окликнуть тех, узнавших её — но ушанки! И, опять же, а что дальше? Предложат прокатиться в сауну? Нет, пусть проходят. Она, барахтаясь в полах шубы, выбралась из сугроба и, отряхиваясь на ходу, гордым шагом устремилась в проход, противоположный тому, куда удалились лохи. Оба эти прохода на самом деле сходились в одной, самой укромной точке за домом, излюбленном месте всех тех, кто мечтает об уединении в объятиях шумной толпы. Вика зашла за самый тёмный, покрытый наростами жёлтого льда выступ дома и, открыв отцовский сувенир, щедро загрузила обе ноздри порошком. Попёр приход. Но её обострившееся восприятие насторожило недвусмысленное кряхтение, раздавшееся из тёмного подъезда. Следом — завоняло не по-детски. И тут сзади чья-то тяжёлая ладонь опустилась ей на плечо.

— Серый! Это опять она.

— Кто ещё? — прокряхтело из двери натужно.

— Да Вика Солнцева! — и чья-то неразличимо широкая харя развернула Вику за плечо и бесцеремонно приблизилась, очевидно, чтобы получше разглядеть. Пахнуло трёхдневной пивной тошнотиной.

— Спроси, у неё газета есть?

— Слышь, пупсик. Серёга спрашивает, газета есть?

— Пусти меня, урод! — Вика рванулась, оставляя рукав шубы в цепко сжатом кулачище.

— Что, шубейку решила нам с Сергей Николаичем жертвовать? Ценим, барыня, ваш порыв! А автограф будет? — и здоровяк принялся помогать Вике освободиться от эксклюзивного изделия…

И тут Вика вспомнила… Серёга. Ну да, так его звали. Когда они с Танькой Шпак, две густо накрашенные под бывалых дам четырнадцатилетние ссыкушки в материнских шубах, сбежав от охраны, отправились в поисках приключений в некое злачное заведение. Уже не в первый раз, и обычно всё обходилось лёгкой щекоткой нервов и поцелуйчиками по углам с неизвестными мачо. Но тут после легкого флирта они с Танькой очнулись вдруг в мчащемся куда-то за город грязном джипе с двумя тяжело молчащими качками. Её кавалера звали Серёгой. В сауне они обе пьяно ревели, просясь домой, пугали родителями. Всё было тщетно. Возвращались под утро, ловя на трассе попутки… Дома договорились молчать, но мать, конечно, всё поняла. Серёга… Серый… В этом имени для неё с тех пор сосредоточилась вся гнусность этой дебильной жизни. И все похождения потом — были просто неумелой попыткой отомстить. Кому? Родителям — лощёным ворам? Жизни-лжизни кромешной? Всем этим потным самцам?

— На!!!

Вика с разворота швырнула всё содержимое табакерки в широкую и ноздреватую, как блин, рожу, запорошив врагу нос и глаза. Кулак, дёргавший шубу, разжался. В удар острым каблуком по подьёму ноги Вика вложила всю накопившуюся за жизнь злость. И под аккомпанемент его звериного кашляющего рёва с наслаждением ощутила, как под каблуком что-то хрустнуло и раздалось. Каблучок остался на память в ноге. Из подъезда на крик раненого товарища выскочил, придерживая штаны, Серёга. Вика, ковыляя без одного каблука в своих гламурных сапожках, кинулась, истошно визжа и падая, в обход дома — туда, на свет, к людям.

… Примерно в это же время из приземлившегося в армейском аэропорту легкого транспортного самолёта вышли двое. Одеты они были невзрачно, на плече у каждого имелась объёмистая сумка. Они прошли по полосе к ожидавшему чёрному «УАЗу-Патриоту» с местными милицейскими номерами и растаяли в неизвестности.

— Особисты из Москвы, — сплюнул на полосу пилот в ответ на расспросы обслуги.

— Ох, чует моё сердце, сгинет завтра кто-то из местных бояр в ДТП, — вздохнул с притворной скорбью в голосе техник Митрофаныч. — Пошли, орлы, помянем…

Сорокин вывел «Патриот» с бетонки на трассу, ведущую к городу.

— Сигнал? — спросил он кратко.

— Куда ему деться? — пожал плечами Быков, глянув на плоский дисплей, — Посёлок Коминтерн, дом 117/3 — Стоп! Звонит! — он переключил на громкую связь.

— Леонид Александрович! — раздался с Солнцевского номера мужской голос с густым кавказским акцентом. — Здравствуйте, это я, Гоча. Очень надо с вами встретиться, уважаемый. Да нет, не по телефону. Мне нужен ваш авторитетный совет. Хорошо, встречаемся в обычном месте. Я уже еду.

— Смотри-ка! — удивился обычно невозмутимый капитан Быков. — Наша мадам уже грузином обзавелась!

— Зато он сейчас уехал, и шуму будет меньше, — резонно заметил майор Сорокин.

— И что они все льнут на этих чёрных, как мухи на говно? — в голосе Быкова проскользнуло раздражение, — длинней у них, что ли, или толще?

— Шерсти больше, — равнодушно заметил майор, — самки шерсть любят. У Фрейда читал. Следи лучше за сигналом. А то уедет наш шершавый друг с Викуськиным телефоном, паси потом его…

— Сигнал на месте. До цели триста метров, — обиженно поджал губы Быков.

Продолжая ощущать всем телом толчки затихающей сладости, Лариска сквозь полуприкрытые ресницы подглядывала, как любимый мужчина откинул плед и, спрыгнув с дивана, направился в угол. Там была его нычка, к которой ей прикасаться было раз и навсегда запрещено и удостоверено лиловой печатью под глазом. Гоча, присев по-тюремному орлом над чемоданом, достал из него пакет и, развернув, принялся изучать содержимое. По мере изучения лицо его изумлённо вытягивалось. «Такой смешной, когда вот так удивляется», — нежно улыбнулась одним, скрытым подушкой, уголком губ девушка. «Сейчас руками вот так сделает и запросит курить».

— Слушай, что лежишь? Где у меня сигареты?

Затянувшись несколько раз дымом, Гоча искоса с сомнением глянул на подругу. Нет, ей такое говорить явно не следовало. По крайней мере, не сейчас. Сначала нужно посоветоваться с авторитетным человеком. Проглядев документы сегодняшней лохушки, Гоча чуть не обронил челюсть. Это была Вика Солнцева — та самая, из телевизора! Вот так шишка с перцем! Как её могло сюда занести, да ещё в автобус Гочиного рабочего маршрута? Кому звонить? Бармалею? Бармалей, конечно, вор авторитетный, но что-то подсказывало ему, что тут дело не его уровня. Тут нужен человек разумный, взвешенный. А Бармалей любит рубить сплеча. Гоча затушил бычок в чашку и взял с полки свой телефон. Что за хрень! Разряжен.

— Ларисо! — он строго поглядел на подружку, — Опять порядку учить тебя, да? Почему телефон дохлый?

— Да на вот, с моего позвони, — быстро сунула она ему в руку смартфон в брюликах. «Буржую звонит» — удивилась она про себя, слушая взволнованную Гочину речь. Поговорив, он быстро оделся и вышел. Лариска ещё несколько минут провалялась в блаженной истоме и принялась нехотя заправлять ложе любви. Пора начинать готовить ужин. Захотелось в этот раз побаловать любимого чем-нибудь необычным, и она, включив для звука телевизор, отправилась на кухню осматривать содержимое холодильника. Решено было остановиться на чахохбили — Гоча любил.

… Запарковали «Патриот» через двор, чтоб не отсвечивать лишний раз. Подъезд оказался с домофоном, и Быков со второго захода удачно набрал комбинацию системного кода. Маячок указал на третий этаж. Так, направо. Сорокин зафиксировал номер квартиры, глянул небрежно на скважину отечественного замка и достал из спецнабора подходящий ключ. Несколько раз легонько тюкнул по его торцу — и они оказались в прихожей хрущёвской малосемейки. Работал телевизор. В комнатах никого. Ага — из кухни раздавался нежный голосок — стройная блондинка в коротком халатике подпевала что-то Земфире из ящика, склонив голову над разделочной доской. Она! Быков, облизнув губы, сжал в пальцах приготовленную шприц-капсулу и скользяще шагнул к ней. Она обернулась недоумённо — и обвалилась ему на руки. В каждой работе бывают свои приятные мгновения.

ГЛАВА 5

— Душа такого мерзавца давно принадлежит дьяволу, и я позабочусь о том, чтобы дьявол получил своё добро в полной сохранности!

Вальтер Скотт

Свернув за гаражи и пройдя мимо длинного складского помещения, Махач очутился перед неприметной оцинкованной дверью со звонком и невзрачной табличкой, гласившей: «Кружок «Шустрые ручки». Руководитель Л. А. Лентяев.» На условный звонок ему долго не открывали, наконец какой-то лохматый перепачканный малолеток в спецовке впустил его в помещение.

— Я к шефу, — солидно сказал Гоча.

— Дед, тут грузин! Из блатных, похоже…  — Гоча по голосу с удивлением обнаружил, что перед ним — девчонка.

— Пусть проходит, — раздался из глубины помещения прокуренный фальцет, и навстречу гостю явился сам дед Буржуй со сварочной маской, сдвинутой на затылок. Повсюду что-то колотили, сверлили и фрезеровали маленькие фигурки в мешковатых спецовках, и Гоче на миг показалось, что он в пещере гномов.

— Говори, с чем пожаловал, — нелюбезно буркнул хозяин, проводя его в тесную подсобку типа чулана с заваленным чертежами драным столом. Но, стоило Махачу начать излагать свою непростую проблему, как Буржуй вскочил и заорал сердито на звук:

— Ты чем сверлишь, манда? Девятку возьми закалённую. Титановых на вас не напасёшься! — и, повернувшись к Гоче, продолжил спокойно: — Ну, и обнёс ты дамочку, а дальше?

Гоча, в расчёте на эффект, молча хлопнул на стол пакет с документами Вики. Буржуй, бормоча под нос, принялся листать. Потом глянул выцветшими глазками сквозь очки:

— Та самая?

— Да зуб даю, Леонид Александрович! Сейчас вспоминаю в автобусе — точно она. Ещё шуба у неё такая. Моей Лариске бы как раз впору… Их тогда вообще бы не отличить.

— Твоей Лариске ватник впору, и кирзачи. Ой, дети, доведёте вы меня… Почему ко мне пришёл? За вами ведь теперь Бармалей смотрит.

— Леонид Александрович, вопрос тут, мне показалось, деликатный. Посоветоваться пришёл.

— То-то. Посоветоваться. — Буржуй самодовольно прикрыл глаза, но вдруг вскочил и крикнул:

— Ты что творишь, ворона? Анька! Фрезу переточи! — и, мягко усадив на место перепуганного Гочу, пояснил — Это я не тебе. Так вот, если хочешь моё мнение — нужно эту Вику найти. Документы и деньги ей вернуть, и извиниться. В вежливой материальной форме. Ну, типа, народная самодеятельность была не права, виновные наказаны. Парень ты видный, закосишь под крутого. Костюм одень, и не душись арабским одеколоном. Да смотри, никаких носков с блёстками.

— Леонид Александрович, как вернуть? Зачем вообще вся эта шняга?

— Ну, если тебе мои советы не по нутру, так иди за умом к Бармалею, — насупился Буржуй.

— Да нет же, я ничего… Только зачем — объясните!

— Для особо одарённых объясняю, — Буржуй нацепил на нос очки в пластмассовой дешёвой оправе, и стал совсем похож на школьного учителя труда. — Солнцевский клан сейчас гнобят. Я не удивлюсь, если её мамашу не сегодя завтра грохнут свои же.

— Уже грохнули, по ходу, — уточнил Гоча, удивляясь предвидению старого вора.

— Тем более. Значит Вика эта — наследница всего состояния. Секёшь? Девка молодая, безбашенная, но не дура. Подружимся если — с ней таких кренделей накрутить можно, что — мама не горюй… Есть у меня один прожект, как нам обустроить Россию… Короче, сделаешь, как я сказал — и, если Солнцевский клан выстоит — ты еще будешь…  — Буржуй потрепал его по плечу, — ездить на «Мерсе» с мигалкой.

— А если не выстоит? — спросил осторожно Гоча.

— Ну, тогда ты один раз в жизни просто сделаешь доброе дело, — лучисто улыбнулся стальными зубами старый жулик, давая понять, что аудиенция окончена. Проходя к выходу через помещение мастерской, Гоча успел краем глаза приметить странный остов громоздко-хищных очертаний на гусеничном ходу, вокруг которого суетились маленькие труженики в спецовках. Спросить, что это за хрень, не хватило духу. Всем известно — за работой Буржуя не дёргай — порвёт.

… Звание авторитета в уголовном мире даётся пожизненно, если только ты сам его не уронил каким-нибудь беспределом. Буржуй не уронил, и с ним продолжали советоваться, даже просили в сложных случаях «развести рамсы» — то есть найти справедливое решение по понятиям, хотя он уже много лет, как отошёл от дел. Начинал он в шестидесятых, как вор-тихушник с техническим уклоном, и погоняло своё получил за то, что появился как-то на Крещатике в Киеве за рулём открытого автомобиля в широкополой шляпе. Если честно, без понтов — просто срезал автогеном крышу у «Крайслера», позаимствованного из гаража торгпредства Бурунди. Но и этого тогда хватило, чтобы прогреметь на весь блатной мир — и, разумеется, загреметь на первый свой солидный срок. На зоне Буржуй устроился в мастерской и, в общем, не бедствовал. Но дожидаться конца отсидки показалось ему скучно, за околицей ждали… И он скрылся из рабочей зоны, перемахнув ограждение на собранном из двух бензопил «Дружба» вертолёте собственной конструкции. Ему добавили два года — по году за двигатель — но авторитет его вырос после этого неимоверно. Буржуй стал тюремной легендой. Выйдя на волю, он брался только за такие дела, где можно было реализовать свой недюжинный потенциал. Его постоянной напарницей была рыжая бесовка Нана по кличке Технология, профессорская дочка из Москвы. Говорили, что у них любовь… Из-за такого чванства Буржуй рано или поздно попадался — по почерку. Нану он не сдал ни разу. А вот она его… Ну, да кто старое помянет…

Выйдя на волю в последний раз в начале девяностых, Буржуй — вор-романтик в унылом лагере социализма — не узнал страну, в которую попал. Раньше он воровал у быдла — и на этом основании был горд собой. Теперь воровали все. Воровало быдло — от бомжа до премьер-министра, воровало тупо, как к себе домой — не стесняясь и не гордясь. Это был плевок в лицо романтика. Буржуй запил, задумался — и завязал воровать. Сохранив старые связи, он изредка консультировал братву на правах авторитета — но всю свою энергию посвятил отныне детям. Ему было, что им передать. Один депутат из блатных — Митя Ростовский — помог с помещением и документами, и Буржуй обосновался на улице Воровского в бывшем военном ангаре, получая от Министерства образования минимальный оклад, как руководитель кружка, и негласный иммунитет от всякого рода докучающих проверяющих.

Гоча Махач, в голове которого после разговора с непростым дедом перемешались «Мерсы» с мигалками и носки с люрексом, решил по такому случаю взять до дому такси. Думать лучше в комфорте. Он прокручивал тысячу и один сценарий знакомства с Викой Солнцевой, и все они неизменно заканчивались почему-то анальным сексом на рояле. При чём тут рояль, он сам не понимал. Рояль был то белый, то лаково-чёрный, а один раз — розовый.

— К подъезду! — махнул он шефу, небрежно протягивая стольник, — сдачи не надо.

Вышел на плохо освещённый двор — и не поверил своим глазам. Лариска — ну да, его Лариска, лярва — он пока ещё не ослеп, — нетвёрдой походкой, в криво застёгнутой курточке ковыляла на каблуках к массивному джипу, а по бокам её крепко придерживали под локотки двое невзрачного вида крепышей.

— Менты? — метнулось в мозгу Махача. — Да сто лет она им на хер не нужна была. Менты бы меня дожидались… Да она же пьяная! И одевалась-то, похоже, не сама, — с отвращением пригляделся Гоча. — Вот ссука! На два часа стоило отъехать! Видимо, из её старой компашки пацаны нарисовались — она и рада! Тьфу, билять!

— Эй, пацаны! — Гоча сунул руку в карман, где всегда имелась на такой крайняк китайская выкидуха. — Поговорить надо, — он произнёс эти слова с самой опасной своей блатной интонацией нараспев.

Неприметные переглянулись, и один нехотя развернулся корпусом на Гочу, прикрывая Лариску и напарника.

— Надо — говори.

— Девушку оставьте, она моя. Я — Махач.

Майор Быков сделал быстрый скользящий выпад вперёд и вбок, перехватывая метнувшееся ему навстречу лезвие, и острая боль пронзила треснувшее запястье Гочи. Стоя скрюченный на коленях, он почувствовал что-то вроде комариного укуса в шею. Тут же вселенная вздулась какими-то забавными розовыми пузырями, разлетелась в клочья, и стало не по теме весело. Про Лариску он моментально забыл, ползая вокруг одного и того же столба на коленях по кругу и радуясь тому, сколько звучит одновременно красивых роялей — белых, лаково-чёрных и даже карамельно-розовых.

— А ты: грузин, грузин! — усмехнулся Быков, плюхаясь рядом с бессмысленной Лариской на заднее сиденье «Патриота». — Капут, звоним Волосу. Задание выполнено. С него причитается.

— Слушай, я глянул — какая-то она… ну, не такая, — с сомнением произнёс капитан Сорокин.

— Как в телевизоре-то? Ясен пень, здесь гримёров нету. И наркота у нас не та. Хотя вставляет. — он выразительно глянул на отрешённо ползающего вокруг детского грибка Гочу. — Заводи, я звоню.

«УАЗ» медленно тронулся в сторону федеральной трассы.

— Алло, Марс? Это Баунти. Товарищ генерал, задание выполнено. Она у нас.

— Слушай, Баунти, — раздалось в трубке, — это полковник Булгарин. Генерал подойти не может.

— Здравствуйте, Венидикт Ерофеич. А что с ним? Вы же знаете, он просил лично докладывать.

— Игоря Энгельсовича с нами больше нет, Саша. Он застрелился.

— Вот так клюква! — майор чуть не выронил телефон. — Дела… И куда нам теперь с грузом?

— Знаете что, парни, — подумав секунду, ответил озабоченный басок Булгарина, — я вообще-то не в этой теме. Везите дамочку сюда, да смотрите не растрясите по дороге. Передадим с рук на руки заказчику — а там пускай хоть пельменей из неё накрутит. Премиальные-то по-любому с него. Давайте, Бог в помощь.

Полковник Булгарин сплюнул сигарный окурок на окровавленный снег и обвёл взглядом окрестности генеральской дачи. Труп уже успели увезти на экспертизу. Впрочем, и без неё картина смерти была яснее некуда. Генерал Волосников оставался профессионалом до конца, даже в собственной смерти.

Самоубийство было им совершено двумя выстрелами из снайперской винтовки с соседнего заколоченного чердака, контрольный — по инструкции — в голову.

ГЛАВА 6

Предчувствует душа, что волей звёзд

Началом несказанных бедствий будет

Ночное это празднество.

В. Шекспир

Вика, с ужасом слыша за спиной приближающийся топот кромешного Серёги, рванула за угол. По глазам ей резанул яркий луч фар, и она с разбегу влетела в какую-то массивную фигуру. По щеке царапнул жёсткий погон.

— Помогите! — выдохнула она без голоса, обвисая на своём спасителе.

— Ну-ну, спокойно, разберёмся, — раздался в ответ уверенный голос. — Сержант, этого в машину.

Серёгу, застывшего, как заяц в световом кругу фар, взяли в замок под локти, и с него сползли незастёгнутые штаны. Следом за ним в собачник был загружен невменяемый подельник.

— Нападавших было двое? — осведомился у Вики спаситель, и она, всхлипывая, кивнула, быстрым женским взглядом успев оценить его фигуру. Здоровяк имел открытое круглое лицо, невольно вызывавшее доверие, и погоны с одной маленькой звёздочкой.

— Вам придётся проехать с нами, — произнёс симпатичный младший лейтенант, бросая на неё цепкий профессиональный взгляд. — Что-то мне ваше лицо знакомо.

— Надо думать, — самодовольно хмыкнула Вика, уже предчувствуя привычное восхищение окружающих, которого она сутки, как была лишена.

— Что, часто к нам попадаешь? — спросил по-свойски милиционер, подавая ей чистый платок, — на вот, утрись.

Вика фыркнула и принялась обиженно вытирать лицо, глядясь в зеркало заднего вида. Въехав на двор райотдела, «бобик» затормозил у крыльца.

— А, Красков! Кого привёз? — приветствовал младшего лейтенанта дежурный, — проходи, там нолито!

— Этих двух оформляй на сутки, а дамочку к Медведяеву. С неё шубу пытались снять.

— Понял. А чего это так воняет? — дежурный повёл носом, и, безошибочно определив источник амбре, ткнул в Серёгу толстым указательным пальцем.

— Этого в отдельный бокс. О, никак Жбанов? — он оглядел иронически Серёгиного напарника, у которого блаженная улыбка гуляла по запорошённому белым лицу. — Ты сегодня прямо как дядо Мраз! Чего лыбишься-то? Попал ведь ты, Жбанов!

Запорошённый Жбанов облизал молча вокруг рта и, закатив глаза, прохрипел:

— Кайф!

— Слышь, Красков, в чём это он у тебя? — насторожился дежурный и, послюнив палец, взял на язык немного порошка со щеки задержанного.

— Ого! — улыбка сродни жбановской заиграла на его лице. Он достал из ящика чистый бланк протокола, двумя пальцами за шею наклонил над листом Жбанова и принялся счищать с его одежды и лица порошок, после чего аккуратно завернул бланк конвертиком и спрятал в стол.

— Вещдок, однако, — подмигнул он Краскову. — Колись, откуда порошок, крыса! — Но Жбанов только блаженно мотал головой, не обращая внимания даже на острый каблук, всё ещё торчавший из его ноги. Явный передоз.

— Этой сучки порошок! — выкрикнул из ближнего бокса обгаженный Серёга. Взгляд дежурного устремился на Вику, и только тут она с ужасом заметила, что продолжает сжимать табакерку в кулаке. Инстинктивно спрятала руку за спину.

— Та-ак! — глаза Краскова сузились и он без усилия разжал её пальцы своей могучей клешнёй.

— Пусти, козёл! — зло крикнула Вика, — я Виктория Солнцева!

— Очень приятно, Иосиф Кобзон, — произнёс подполковник Медведяев, вплывая в дежурку. — Что тут у вас?

— Наркоманку взяли, похоже не в себе, — пожал плечами младший лейтенант, протягивая начальнику золотую табакерку со следами порошка.

— Хорошо, это на экспертизу, — Медведяев, взвесив на ладони, спрятал вещдок в карман.

— Документики имеются? — поглядел он на Вику почти ласково.

— Нет. Понимаете, — стушевалась она под его неподвижным взглядом, меня ограбили. Все деньги, документы…  — тут она поняла, что свою разрезанную сумочку где-то обронила в суматохе, и предъявить ментам кроме криминальной табакерки абсолютно нечего.

— Но я правда Виктория Солнцева, — добавила она упрямо, — я к вам в гости приехала, по приглашению Марии Чубак. Позвоните ей — сами убедитесь. Да вы посмотрите на меня! — Вика откинула со лба волосы и попыталась улыбнуться своими прекрасными фарфоровыми зубами. Но улыбка явно не удалась. Подполковник сокрушённо покачал головой. Потом протянул руку к Викиным волосам, и, неожиданно намотав их на кулак рывком поднял её со стула:

— Фамилия! Адрес! Откуда порошок?

От боли и обиды из глаз у неё брызнули слёзы.

— Товарищ подполковник! Зачем вы так, — Медведяев почувствовал стальную хватку Краскова на своём запястье и от неожиданности выпустил жертву.

— Ты! — налился он багрянцем, — учить меня, сосунок? Да я тебя… В рядовые! В пожарные! Пошёл вон!

— Товарищ подполковник, — вступился дежурный майор, — А если это и правда она? Уж больно похожа, да и шуба…

Такая мысль впервые пришла Медведяеву в голову. Если — чем чёрт не шутит — это Солнцева, то у него сегодня явно плохой день.

— У настоящей под левой грудью родинка, — сказал дежурный, достав из ящика замусоленный номер «Пентхауза».

— Кто разрешил порево в столе? — рявкнул Медведяев, — Ну что, гражданка, согласны на опознание?

Вика жестом оскорблённой королевы скинула с плеч скользнувшую на пол шубу и демонстративно расстегнула блузку. Лифчика она не носила. Медведяев протянул заскорузлый палец, словно желая поковырять на предмет подлинности маленькое овальное пятнышко, видневшееся под левой грудью. Он смущённо крякнул. В это время зазвонил телефон. Дежурный, выслушав сообщение, доложил:

— Товарищ подполковник. «БМВ» Виктории Солнцевой на штрафной стоянке в Коминтерне. Так что это и правда она!

— Без тебя вижу, что она, — отмахнулся Медведяев и, нагнувшись, подал Вике с полу шубу.

— Извините, Виктория Романовна, боевого офицера, — с чувством произнёс он, проводя Вику в свой кабинет. — Чаю, коньяку? Марии Тимуровне я сейчас лично позвоню. Надеюсь, вы не очень обиделись — хе-хе — на такой приём… Бдительность, туда-сюда, — бормотал Медведяев, тыча дрожащим пальцем в кнопки телефона.

— Я очень обиделась, — отчеканила Вика ледяным тоном, отбирая у него трубку. — Обиделась и огорчилась. Верните табакерку!

Поговорив с Машкой, Вика передала трубку вытянувшемуся по стойке смирно Медведяеву.

— Да! Будет исполнено! — рявкнул он и, выведя Вику в дежурное помещение, крикнул:

— Красков! Антон!

Давешний младший лейтенант повернул голову.

— Ты у нас, это… Спаситель, герой, так сказать… И вообще борец с мировой закулисой…  — менты при этих словах радостно заржали, — Доставишь Викторию Романовну на госдачу в Борвиху-5. После свободен, двое суток отгула.

Вика уселась на заднее сиденье милицейского «Фольксвагена», и младший лейтенант дал по газам. Вскоре праздничная иллюминация города сменилась тёмными силуэтами промзоны, а потом за окнами потянулся лес. Вике после окончания испытаний захотелось поболтать со своим молчаливым водителем, но он отвечал односложно, словно по обязанности. Вике удалось только узнать, что зовут её спасителя Антон, и в младшие лейтенанты его разжаловали из капитанов за какие-то неадекватные действия. Вика искоса наблюдала его твёрдо очерченный профиль с чуть вздёрнутым носом, слушала короткие реплики, и вдруг остро поняла, что она его хочет — здесь и сейчас.

— Притормози, — велела она слегка охрипшим от волнения голосом.

— Уже почти приехали, — отозвался Антон, подъезжая к полосатому шлагбауму. В будке зашевелилось, шлагбаум поднялся, и через пару минут машина затормозила у резного, в славянском стиле, деревянного крыльца. Из освещённых окон раздавались стоны Ирины Аллергиной. Гулянка явно набирала обороты. Возле крыльца громадная ель была снаряжена гирляндами разноцветных светодиодов и какими-то непривычными украшениями. Вика пригляделась — с ветвей свисали игрушки из секс-шопа. Тут из распахнувшихся дверей, закручивая её в водоворот, хлынула толпа разгорячённых чиновников и бизнесменов. Они принялись, стреляя петардами и пробками от шампанского, водить хоровод вокруг по-язычески изукрашенного древа.

— Нравится? — подмигнул ей на ёлку здоровый носатый кабан в подтяжках и с расстёгнутой ширинкой, — Моя идея! Закрыли тут порностудию, а куда хозяйство девать? Вот я и придумал. Генерал Обувян, очень приятно.

Потом Вика пила с кем-то незапомнившимся на брудершафт, потом пила коньяк из горла с Машкой и плакала, потом все танцевали вокруг ёлки голые в масках и снова пили… Обычное дежа вю, стоило ради этого тащиться в мухосрань… После полуночи толпа заметно поредела, рассредоточившись по гостевым комнатам. Вика, выпив на пару с местным художником Ушатовым полторашку пива, неожиданно начала падать и бормотать:

— Одни жиды и пидорасы… Ну нет нормальных мужиков! Жиды и пидорасы.

Твердя эту мысль про себя, как заклинание, она по стеночке вышла на крыльцо и, вставив в губы сигарету, защёлкала пальцами по сторонам. Во вспыхнувшем огоньке зажигалки ей почудилось знакомое лицо младшего лейтенанта.

— Идите спать, Вика, — произнёс он мягко.

— Пойду, — ответила она, обвивая его за шею, — если ты меня проводишь, Антон Красков… Тут колени её подогнулись, и Антону ничего другого не оставалось, как, подхватив её на руки, пронести по коридору в пустующую комнату на первом этаже.

Мария Чубак взглянула на часы и прислушалась. Три часа. Пора. Подхватив дорожную сумку, она прошла по утоптанной тропинке к серебристому «Лексусу», за рулём которого различалась массивная фигура Никифора Черных. На стоянке урчало моторами ещё около десятка престижных иномарок.

— А где твоя гостья? — спросил Ник.

— Оставь её, пускай проспится, — жёстко ответила Мария.

— Как оставь? Но ведь здесь она…

— А на хрена она там? Там таких сук своих, как говна за баней. Одна шлюшка Хилтонша чего стоит. Заводи, я сказала! В Тулу со своим самоваром не ездят. Пускай охладится.

— Слушай, Маш, нам ведь за неё, если что, бошки пооткручивают.

— Успокойся, не пооткручивают. Сейчас никому не до неё. Слушай, в демократах ты быстрее соображал. Ты не догоняешь, что уже всё! Всё. Уже. Началось.

— А если не началось? А если это только проверочка на вшивость? — глаза его в тусклом свете кабины стали, как у размороженного судака.

— Ну, вернись за ней! Я сразу заметила, что она тебе нравится. Только ждать тебя здесь никто не станет. Эх ты, губер!

Никифор втянул голову в плечи и стал похож на большой мешок, набитый под завязку чем-то рыхлым.

ГЛАВА 7

Судьба (или, вернее, Провидение)

Примчало нашу барку, для которой

Мы сами не могли назначить порт -

В прекрасную, достойнейшую гавань!

Флетчер

Изяслав Ильич Сырков завтракал в своём огромном кабинете, тщательно прожёвывая диетические хлебцы и запивая их обычным кефиром — от нервов вновь взыграла застарелая язва. На него искоса, с некоторой брезгливостью поглядывала через стол дама весьма примечательной наружности. Чёрные, подстриженные в каре волосы контрастировали с выпуклыми, очень светлыми глазами, тонкие губы выпускали ему чуть ли не в лицо дым короткой сигареты — «Житан капораль» без фильтра. Женщине было на вид чуть за тридцать, и во всём её точёном облике проглядывало что-то неприкрыто хищное, чтобы не сказать порочное.

— Шеф, к вам опять рвётся этот Максим Стечкин, — доложил, возникая на пороге, секретарь.

— Стечкин, который Коган? Гнать в шею, — процедила сквозь зубы женщина.

— Погоди, Агнесса, — поднял на неё от тарелки голову Изя. — Сейчас начались такие дела, что любая блоха не плоха, лишь бы прыгала. А этот Стечкин — тип шустрый, хоть и дурак. Пусть зайдёт. У него три минуты.

На пороге возник брюнет с крупной мускулатурой под свитером.

— Изяслав Ильич! Это колоссальный проект. Он изменит будущее России, мы сделаем такой рывок…

— Опять инновационные технологии? — демонстративно поморщился Сырков, не предлагая гостю присесть. — Скажи мне, Макс, честно. Как патриот патриоту. Тебе денег хочется? Или, может быть, власти? Впрочем, это на данный момент одно и то же.

— Эти бумаги ко мне совершенно случайно попали! Новый, неиссякаемый источник энергии! Если сейчас проинвестировать разработки, создать институт…

— А тебя назначить топ-менеджером проекта, — иронически хмыкнула Агнесса.

— Слушайте, дамочка! Я не с вами вообще разговариваю, — задохнулся возмущением патриот. — Привыкли всех мерять по себе…

Дама, ни слова не говоря, взяла со стола тарелку остывающей овсянки и коротким, каким-то цирковым движением пустила её в Стечкина. Снаряд преодолел, вращаясь в горизонтальной плоскости, разделявшее их пространство, и ударил ребром в солнечное сплетение патриота, отчего тот ухнул и осел на ковёр. Зависла минута молчания, Изя не донёс до рта кефир, а Максим Стечкин какими-то суматошными движениями принялся счищать с себя липкую кашу с таким бессмысленным лицом, словно это были уже его выпущенные внутренности.

— Инновационные технологии, — чуть ухмыльнувшись, констатировала «дама пик». — Летающая тарелка.

— Поднимись, Максим. И больше никогда не груби дамам, — первым пришёл в себя Сырков. Он был слишком хорошо знаком с фокусами своей подруги. Могло быть и хуже. — Почистишься в приёмной. А теперь послушай меня. Ты ведь патриот своей страны?

Стечкин кивнул и, поглядев на свои руки, обречённо вытер их о штаны.

— Вот я и предлагаю тебе поработать рука об руку с твоими единомышленниками. Тебе знакомо молодёжное движение «Антикор»?

— Бывший Союз имени Ильи Муромца? Вы ж их вроде запретили.

— Мы подумали, что запрещать патриотов — это только злить их и плодить новых. Расстрелять мы их пока не можем, высылать некуда — да они и не поедут. Начнут, не дай бог, партизанщину… В общем, задача такая. Тебя там уважают, как публициста. Внедрись в их верхушку. Если получится — возглавь. Весь мой ресурс к твоим услугам.

— И дальше что? Гнуть их под Кремль? Они ж патриоты, а не идиоты. Вылечу на пинках!

— Грубо, Макс, — поморщился Изя. — Наоборот, нам на руку их активность. Пусть громят палатки азеров. Бьют чернорабочих. Хохлам можно задать пепера, грузинам. Цыганам, наконец. Лишь бы не трогали нас. Ты меня понял? Нам сейчас очень трудно, мы делаем для страны всё, что можем. Предстоят тяжёлые времена. Времена перемен. Времена, когда пешки получают шанс стать ферзями. — Изя многозначительно помолчал. — Ну как, о-кей?

Макс молча кивнул и был отпущен вялым мановением сановной руки. Получив пропуск, сел в свой джип и поехал — отмываться.

— Коган-разрушитель! — пустила ему вслед Агнесса.

Изя поморщился.

Отношения их имели долгую, тягучую предысторию, с конца девяностых. Сырков, тогда ещё перспективный майор московской госбезопасности, вёл дело «банды четырёх» — таинственных отморозков, грабивших ювелирные магазины с беспрецедентной даже для того злого времени жестокостью. Убивали всех свидетелей — притом, используя каждый раз новые способы. Помимо традиционных стволов, в ход шли и кистени, и метательные стилеты, и чуть ли не самурайские мечи — один ювелир был буквально разрублен до пупа.

Когда банду взяли малой кровью на сбыте — главарь был застрелен Сырковым лично — выяснилось, что его родная сестра и по совместительству любовница — та самая «дама пик», что устраивала по ночам в центре на красном джипе «Ранглер» сафари на зазевавшихся пешеходов. На ней было девять жертв только по фактам бессмысленной ночной охоты. Потрясённый майор спешно отправил двоих её подельников — бывших студентов циркового училища — в прессхату, где их забили насмерть возмущённые воры. А с Агнессой у него в процессе допросов сложилась странная связь, отчасти сродни наркотической зависимости. Её ледяные глаза из-под чёлки затягивали его в такие метафизические бездны вседозволенности, что майор уже через две недели стал её послушной идейной марионеткой и сексуальным рабом.

Пользуясь вакханалией, царившей в силовых органах, Сыркову удалось изъять из лубянских подвалов все документы следствия, а следом и саму Агнессу, и поселить её в уютной квартирке в Замоскворечье с видом на Третьяковку. Прошли годы. Сырков давно уволился из органов, карьера его сделала — не благодаря ли во многом Нессиным урокам? — реактивный рывок на самую верхнюю точку властной орбиты. Но ледяные глаза из-под чёлки по-прежнему не отпускали, и Изе порой казалось, что скоро она, подобно самке паука, высосет его до сухого трупика. Несси была ненасытна. Кроме того, чем выше он взлетал, тем более шатко себя чувствовал, и как знать — могли ведь враги и докопаться до её тёмного прошлого. Тогда — он представил себя, корчащимся под мутным драконовским взглядом Полковника… Вспомнилась детская считалочка: «Как верёвка оборвётся, так и жид перевернётся.» Нет, с Агнессой определённо пора было кончать… Двусмысленность данного выражения вызвала у него привычное шевеление в штанах, и она, мигом почувствовав этот флюид, подсела ближе, готовясь приступить к привычному сладкому истязанию. Опять эти прозрачные глаза рядом, о! Эти длинные сильные пальцы без маникюра…

Но, к счастью, раздался тихий стук в дверь, и референт доложил:

— Шеф, тут двое по солнцевскому делу. С грузом.

— Впусти! — вскочил со стула Изя, предвкушая встречу с жертвой. Для участия в последнем интервью Вики Солнцевой, собственно, Агнесса и была приглашена с утра. Никто лучше её не умел ломать людскую гордыню…

Быков и Сорокин зашли, ведя под локти длинноногую девушку с камуфляжным мешком на голове. Изя, как кот, крадучись подошёл и двумя руками, улыбаясь, поднял с лица несчастной жертвы мешок. Потом он с минуту молчал, тупо упёршись взглядом в бланш под глазом девушки. Лариска улыбнулась ему одной из самых сладких своих наработочек. Недоумённо хмыкнула Агнесса. Потом Изя заорал что-то нечленораздельное, брызжа слюной и хлеща наотмашь Быкова камуфляжным мешком по лицу.

— Вы! Что? Мне? Привезли? — слышалось сквозь непечатный рёв. Но… поддаваться долго эмоциям он не умел. Или так на него подействовала невинно-призывная улыбочка, не сходившая с кошачьего личика нежданной гостьи. Как бы то ни было, но через минуту Изяслав Ильич уже совершенно спокойным голосом отправил двоих остолопов в приёмную писать подробный отчёт, а Агнессе поручил опросить их дополнительно.

— За Солнцевой придётся ехать тебе. Больше в этом гадюшнике доверять некому. Там на месте есть наши люди, свяжешься с ними, — если что, помогут. Они немного странные, зато полностью подконтрольны. Вот, возьми для ознакомления, — он протянул нахмурившейся Агнессе флешку.

— Опять какие-нибудь сектанты? — скривила она тонкие губы.

— Всероссийское общество святых, — кивнул, тонко улыбаясь, Изя. — Спросишь там отца Пёдора. Свой человек, по уши в дерьме.

Когда Агнесса вышла с прямой спиной, он взял не перестававшую призывно улыбаться Лариску за руку и представился:

— Изяслав. А с кем имею честь?

Она, потупившись, сделала книксен, чтоб было как в исторических фильмах:

— Ларсик… То есть, простите, Лариса Романовская…

Сырков ощутил чуть заметное пожатие тёплой влажной ладошки и аромат сутки не мытого юного цветения — и вдруг его накрыл неожиданный прилив нежности к этому маленькому, беззащитному существу, по ошибке выдернутому из привычной маленькой ячейки жизни злой волей государственной необходимости — его волей. Порой он бывал и не по делу сентиментален.

— Не бойтесь никого, Лариса. Вы отныне под моей защитой. Идёмте, я покажу вам моё скромное собрание орхидей. Кстати, второе в Европе. Там, в оранжерее, думаю, найдётся и чем перекусить с дороги.

ГЛАВА 8

Светил ли сквозь туман и дым

Нам лик Господний с вышины?

И был ли здесь Ерусалим

Меж тёмных фабрик Сатаны?

Мильтон

Прошлая бурная ночь для Гочи Махача началась в том же райотделе, откуда часом раньше была увезена на спецдачу Вика Солнцева. Наряд подобрал его, ползающего вокруг детского грибка, дежурный опознал, и, хотя наркоты при нём найдено не было, но всё говорило за то, чтобы поместить субчика в ту же клетку, где уже отдыхал в обгаженных штанах Серёга. Утром оба очнулись не вполне свежими, менты отчего-то кипешились и не обращали на задержанных никакого внимания. Махач, морщась от вони, быстро и деловито насовал Серёге в рыло, чтобы понимал, кто в хате главный, а после от скуки разговорился с осознавшим сокамерником. В конце концов, по понятиям его нельзя было считать опущенным. Готовый выслужиться, Серый рассказал ему про Вику, всячески приукрасив свою героическую роль в событиях. Так что теперь Махач знал, где её искать. Везуха. Пакет с её документами менты кинули в ящик, не разглядывая — им, похоже, всем было не до того. Гоче по роду деятельности частенько приходилось коротать время в заведениях такого рода, и он чувствовал — на этот раз что-то не так. Никого не допрашивали, не выпускали и не кормили. Ближе к полудню пробежал с выпученными глазами Медведяев, поговорил из своего кабинета по телефону около часа, после чего замахнул с дежурным по стакану водки и собрал всех сотрудников у себя. Пока они совещались, ввалился окровавленный патруль. Спирт был применён к пострадавшим как наружно, так и внутриутробно, однако из подслушанных обрывков их разговоров Гоча так ничего и не понял. Одно было ясно — менты напуганы и злы. К вечеру в отделении стало холодно. Менты включили все электрообогреватели, и тут вырубился свет.

— Попытайло, открывай оружейку! — раздался в полумраке резервного освещения показавшийся почему-то страшным голос Медведяева. — Всё разбираем, до последнего рожка! Шокеры, браслеты — всё!

Раздался лязг оружия. Гоче отчего-то резко расхотелось подавать голос, чтобы напомнить о себе. Нагруженные оружием менты затопотали берцами к выходу.

— Товарищ подполковник, а с задержанными что?

— Выкинь их к чёртовой матери. А то ещё вымерзнут, — проявил гуманизм Медведяев.

Лязгнули засовы, дежурный, не глядя, сунул Махачу в руки пакет с вещами и Викиными документами, — и вот первый глоток морозного воздуха ожёг его лёгкие. В воздухе не пахло, как обычно в эти дни, ни ёлками, ни мандаринами. Пахло гарью и чем-то ещё — Гоча для себя определил это, как запах опасности. Опасностью была, как губка водой, пропитана вся его тридцатитрёхлетняя жизнь. Но здесь было что-то иное, неведомое, отчего по хребту под дублёнкой забегал мерзкий холодок. Окна в домах не горели, машины мчались мимо, не останавливаясь, и Гоча решил идти домой пешком. Крюк не близкий. Только перейдя через мост, ему удалось томознуть армейский ЗИЛок с тентом.

— Слышь, брат, это что — война началась? — спросил он хмурого сержантика-водилу, сунув ему стольник.

— Мне не докладывали, — отозвался белобрысый сверхсрочник, объезжая по встречке скопившуюся пробку легковушек.

— Ментов не боишься?

— Попрятались менты, — отозвался водитель. — Слились. Их сейчас днём с огнём нету.

Известие это показалось бы Махачу в любое другое время приятным. Но тут отчего-то вспомнились тараканы, исчезнувшие разом как один из их с Лариской квартиры примерно с месяц назад без объяснения причин. Поначалу тогда они тоже радовались, но потом Лариска вспомнила, что тараканы в доме — к счастью, и начала хныкать. Лариска… Ларсик… Что-то ты мне напоёшь насчёт вчерашнего? Да дома ли она вообще? Может, с концами отвалила, тварь, с этими крутышками. Билять, порву. Вот и доехали.

— Останови здесь! — Махач обошёл свой дом с торца и осторожно заглянул во двор. В лунно-снежном сумраке вырисовывался силуэт незнакомого джипа под мёртвыми окнами. Света по-прежнему не было, и темнота стояла зловещая, средневековая. Неожиданно Махач закрыл по зоновской привычке затылок ладонями и рухнул в снег. Что такое? Свет — обычное электрическое освещение на столбах и в окнах домов — вспыхнул разом, и это было настолько неожиданно, как будто влупили все прожектора на вышках, как оно бывает при побеге. Одно окно на втором этаже, правда, тут же потухло. Махач глянул ещё раз — так и есть. Это было его окно. Крадучись, обогнул дом. Все три окна тёмные, неживые. Лариска так поступить не могла. Насидеться в страшной темноте Бог весть сколько, а когда дали свет — тут же его вырубить. Нет. В квартире не Лариска. Как минимум, не одна Лариска. Повторять вчерашний опыт разборок Гоче не улыбалось. Он развернулся и зашагал обратно к трассе. В животе алчно урчало — сутки уже без еды. Надо было срочно искать вписку на ночь. Имелась в округе пара шалав на примете — но к ним без бухла нечего даже рыпаться. А все винные точки в такое время, понятно, закрыты. Оставался Икона. К Иконе идти не хотелось — подонок и стукач. Но других вариантов ночлега у Гочи не было.

Икона — в миру Генка Иконников — занимал большой чёрный двухэтажный барак с печным отоплением в самом начале улицы Павла Морозова. Жильцов оттуда давно расселили, и помещения частью были задействованы Иконой под производство, а частью, если можно так выразиться, под потребление. Икона гнал спирт. У него имелось четыре «миниспиртзавода» бренда местной оборонной промышленности, выдававшие продукт из зерновой браги — для VIP-пользователей. И ещё один мега-агрегат сборки деда Буржуя, перерабатывавший в заветный этанол методом какой-то непростой возгонки любую органику — начиная от опилок, и заканчивая понятно чем. Обслуживало Иконино хозяйство несколько неопределённого пола и возраста бомжей, здесь же и ночевавших. Трое-четверо собирали по округе органику, один обслуживал агрегат — именовавшийся «Асыпушкин», по принципу «наше всё», — и осуществлял разлив, а один — самый вдумчивый — клеил акцизные марки. Духан стоял на три квартала. Осуществлять подобного рода деятельность Икона мог по одной простой причине — он был стукач-многостаночник. Работал на три конторы сразу — Октябрьский РОВД, ОБЭП и наркоконтроль. При этом аккуратно отчислял в общак, и перед каждым визитом к ментам имел консультацию с самим Бармалеем. Такая взаимовыгодная форма сосуществования устраивала всех, кроме самого Иконы — по мере того, как он спивался, в нём всё выпуклее проступали черты бунтаря-философа с метафизическим душком.

Гоча прошёл ближе к печке и уселся на придвинутый кем-то табурет. Вся кодла синяков, как воины какого-нибудь шотландского клана, расположилась в вольном порядке вокруг своего предводителя, внимая его речам.

— Азохенвей, Махач! — приветствовал Икона гостя.

— Сам такой, — не нашёлся, что ответить Гоча. — Скажи лучше, что в городе творится? Я только с крытой вышел, ваще не в теме. У вас что, в натуре, война?

— Летит рогатая звезда, — провозгласил Икона, проглатывая маринованную свинушку. — Звезда Моисея. Праведные спасутся, а оставшиеся отсосут.

— Конкретнее можешь? По списку. Менты тихарятся, такого здесь ещё не было. У нас на Кавказе было, когда пиндосы власть меняли.

— Кушай жаркое, Махач, и пей спирт. Ментам сегодня вломили реально. А завтра всем князьям мира сего придёт карачун-бабай. Или я не Икона! Летит звезда Полынь, и будет им горько.

— Горько! — вскричал из кучи тряпья какой-то восторженный последователь, и двое золотарей неопределённого пола начали целоваться взасос, поднимая вонь. Тут свет мигнул и погас. Икона, явно готовый к такому варианту, запалил керосинку.

— Блаженны нищие духом, — указал он Махачу на своих подопечных, — ибо спасутся. А возгордившиеся в каменных башнях станут кормом для псов. Кстати, отведай жаркого из русского спаниеля. Три часа, как лично освежевал.

Гоча ткнул вилкой в сковороду. Оказалось недурно. Впрочем, на зоне доводилось в хороший день отведать собачатины — говорили даже, от тубика излечивает. Он не брезговал. Навернул под очищенную «буржуйку» пару паек, прежде, чем снова осторожно спросить:

— Икона! Ты типа всё знаешь. Это что — реально будет конец света?

— Махач, Махач… Да конец света уже наступил — вот он, — Икона ткнул грязным перстом в мёртвую электролампочку. — А завтра, максимум послезавтра, будет конец газа. Отоплению центральному, чтобы вылететь полностью, нужно при такой температуре сутки. Просчитано. Это называется системный кризис. Так что пей спирт и закусывай русским спаниелем. Ещё как бы не пришлось завтра хавать холодец из христианских младенцев…

Гоче захотелось вскочить и ударить с правой в эту расплывающуюся перед глазами сальную рожу премудрого барыги. Но в глубине души он не находил разумной аргументации — по ходу, и впрямь на город наступал карачун. Да тут ещё в Ларискиной квартире какие-то бесы засели. Всё к одному — без старших не разобраться. Вековая традиция гор и личный опыт урки слились в его сознании воедино.

— Слышь, Икона? А Бармалей что?

— Бармалей с бойцами сегодня занял Зачатьевский монастырь. Заявляется к Варсонофию с базукой — прикинь! И говорит: «Колокольню тебе, типа, я строил?» Тот ему давай гнать шнягу: «Типа, ты не мне строил, а Богу, а я ваще типа инок, и не от мира сего…». Ну, Бармалей ему и ляпни: «Мы, в натуре, не к тебе, а к Богу спасаться пришли. Колокольня — моя. Братве — по понятиям — братский корпус. Монахам своим скажи, чтоб уплотнились. С меня — харчи и оборона.»

— И что попы?

— Что, что? Колючку тянут вокруг обители. Бармалей-то прав, одним им не выстоять. На продбазах чёрные засели, менты не сегодня-завтра из нор повылазят…

Под эти разговоры Гоча незаметно погрузился в полудрёму, сквозь которую ему слышались то хоры ехидных ангелов, то металлургический скрежет перекатываемых по сходням в ад грехов. Утром Икона информировал:

— Буржуй ночью приезжал на своём танке. Двести литров чистого ему закачал. Давай, кушай, брат. Куда пойдёшь теперь?

— Икона, даю золотые часы, — Гоча показал запястье с ворованным «роллексом». Зайдёшь в Ларискину хату, просто проверишь, чисто ли. Если чужие — спросишь меня, типа ты лох.

— Не завалят меня за часики-то?

— Не ссы, я на подхвате. Просто провериться хочу.

Они быстро пересекли трассу и, зайдя в подъезд, поднялись на площадку второго этажа.

Когда на звонок Иконы никто не ответил, Гоча открыл своим ключом и кинулся к нычке. Всё вроде на месте. Деньги, брюлики, счастливая заряженная колода. Отмычки. Ксивы на разные случаи…

— Махач, это что? — голос Иконы был напряжён. Гоча глянул на журнальный столик. Поверх раскрытого июльского номера «Пентхауза» с постером Вики Солнцевой была небрежно кинута карта — дама пик. А из левой груди глянцевой Вики торчал воткнутый в столешницу наискось короткий крестообразный стилет.

ГЛАВА 9

И какая нам забота,

Если у межи

Целовался с кем-то кто-то

Вечером во ржи!

Бёрнс

Можно было, конечно, долететь самолётом за пару часов — но агент Несси хорошо изучила повадки своей жертвы. Торопиться некуда. Эта тварь Вика Солнцева проснётся, по обыкновению, к обеду. Тупая, избалованная с детства овца. Пока похмеляется, разговляется и строит глазки мужикам — глядишь, стемнеет. А там ещё на сутки дежур-лямур с каким-нибудь молодцем из местных… Короче, Агнесса решила путешествовать к месту назначения своим излюбленным способом. На ней было длинное чёрное пальто и сапоги-чулки на невысокой платформе с протектором. Компактная дорожная сумка через плечо — много ли надо в наше время путешествующей по своим надобностям леди. Когда подходящий КамАЗ вырулил с развязки, она небрежно выдвинула стройную ножку в сетчатом чулке — и шеф, как по команде, причалил к обочине. Сговорились до Владимира — с комплексным обслуживанием. По дороге небрежно болтали о пустяках — Несси тёрлась о ногу водителя сетчатым бедром и, закатывая глаза, хохотала, пока он, наконец, не вывернул на широкую обочину.

— Ну, всё, завела ты меня! — шеф начал, кряхтя, расстёгивать ширинку. Её пальчики скользнули внутрь, якобы на помощь, — и, нащупав то, что искала, Несси сжала водительское самоудостоверение в кулак и рванула на себя с вывертом. Рёв огласил пустынную трассу. Капроновая удавка была тут же накинута на шею, и водила принялся, как это у них водится, синеть и биться в её умелых руках. Лёгкий тычок сложенных лодочкой пальцев под кадык — и кавалер обмяк. Нет, брат, шалишь. Договаривались на обслуживание по-полной! Захлестнув скользящей петлёй руки любовничка за спиной, она притянула их к связанным ногам и зафиксировала тело в удобной позиции. После чего уселась верхом и истязала хрипящего с выпученными глазами дальнобойщика минут сорок, напоследок несколько раз обильно оросив своим соком его вздувшееся лицо и бороду. Отдыхая, выкурила взатяг сигаретку «Житан-капораль» и зачинарила о его бледный живот.

— Ну, прощай, пузырёк. Было приятно, — прихватив за ворот, Агнесса выпнула связанного мужика из кабины в глубокий сугроб. — Прости, мне уже пора ехать.

После КамАЗа на въезде во Владимир подвернулся неожиданно роскошный мотоцикл «Хонда», с владельцем которого Агнесса тоже слегка похулиганила. А на трёхсотом километре от цели маршрута повалил снег и стало быстро темнеть. Пришлось пересаживаться на серебристый внедорожник «Судзуки», бывший владелец которого, кажется, имел какое-то отношение к недвижимости. Тут ей уже наскучили романтические бредни, и Несси, ласково прихватив левой рукой из-за спины за жирный подбородок любителя клубнички, правой просто и тупо скрутила ему башку. После чего недвижимость восторжествововала для него во веки веков. Весной найдут. А время поджимало… Агнессу удивлял поток машин, по преимуществу престижных марок, мчавшихся навстречу ей — на запад. Что за паломничество в рождественские каникулы? А за сто километров до города К. трасса и её окрестности вдруг погрузились в полную тьму. Вот и пригородный посёлок Коминтерн. Агнесса глянула на дисплей навигатора. Дом 117/3. Йес!

Въехав во двор Махачева дома, она зашла в подъезд через разблокированный домофон и укрепила на лоб фонарик. Замок сдался через полторы минуты. Учитывая темноту, нормально. Спальня. Тумбочка. А вот и мобила в брюликах — судя по всему, та самая. Чёрт, нет связи — Агнесса со злостью захлопнула дорогую раскладушку — и тут в комнате зажёгся свет. Этого только не хватало! Говна пирог! Она метнулась к выключателю. И тут телефон запел… Есть контакт. Так — смотрим последние СМСочки:

«Вика, атас. Полкан брызжет. Отдай ты им это дупло. Целую. Доярский.»

«Вика, с Рождеством. Мы скоро вернёмся, не сердись. Черных.»

«Викусь, а правда, что на холоде сучки чаще кончают? Мария.»

«Вика, я и весь наш девятый «Б» влюблены в вас. А я немножко ревную. Ксюша.»

«Гоча я полюбила другово мущину. Живём в Кремле. Прощай неудачник. Целую. Твоя Ларсик.»

Ознакомившись с последним текстом, Агнесса хмыкнула. Она всегда подозревала в Изяславе дурной вкус. Но чтобы настолько? И когда успела, срамная гадина! Несси задержала дыхание на вдохе — и ощутила мысленно, всеми чакрами, как она несётся назад, врывается в спальню и начинает ломать эти бледные тонкие пальчики мелкой поганки с неумело накрашенными лепесточками ногтей — сустав за суставом. Да! И напоследок не забыть бы насадить её на швабру — счастливого полёта, мандавошь! Или мы уже и не ведьмы?!

Вика вертелась под несколькими пледами, но угреться по-хорошему не получалось — холодок заползал то снизу, то сбоку. И солнце било сквозь занавеску почти что по-весеннему. «Антон!» — облик мужественного милиционера всплыл из подсознания, и Вика тихонько ощупала себя под одеялом. Нет, ничего вчера не было. Она уснула как была, в одежде. Ну и хорошо, что не по пьянке. День впереди. Вика потянулась с хрустом и почувствовала, как тело наливается дневной бодростью. Поспать она любила — что есть, то есть. Уже дело, наверное, к полудню… Где бы тут ещё умыться?

Вода из рукомойника не текла. Вика заглянула под крышку — поверхность воды была подёрнута ломким ледком. Что за папандоз? И где вообще все?

— Вика? — она заставила себя оглянуться медленно на такой желанный голос. Красков в бушлате стоял сзади с ковшиком и её шубой, перекинутой через руку.

— Давайте, я вам полью. И быстро в шубу.

— Антон…  — она наскоро умылась и занырнула в норковые рукава. — Спасибо, Антон. А что вообще происходит? И где все?

— Не знаю. Кажется, сбежали, — по его серьёзному тону Вика поняла, что парень, вроде, не шутит. Или хорошо держит роль.

— Это что, у вас тут такие игры?

— Да какие игры! Вика, я не знаю всех ваших раскладов, но у меня возникло впечатление, что происходит какая-то… хм… фигня. Во всех окрестностях, кроме нас с вами, никого нет. Куча следов отъехавших ночью машин. Отопление сдохло. Электричества нет. Мобильный не ловит. У вас есть какие-нибудь соображения?

— Одно, — ответила Вика, — предлагаю позавтракать.

— Камин в зале я уже растопил. Еды в кухне там на роту спецназа с лишком. Да, пожалуй. Война войной, а обед по расписанию. Проходите в зал, а я сейчас всё приготовлю.

— Вот уж фигушки! — Вика устремилась в кухню, демонстративно оттерев его с дороги упругим бедром. Сама удивилась на себя — откуда прыть? Вроде, и кухарничать по жизни ненавидела, и парень-то далеко не из тех, перед которыми есть смысл выделываться… Все эти мысли не мешали ей, однако, скинув шубу и, засучив рукава блузки от Кардена, начать бойко раскладывать по тарелкам остатки вчерашнего пиршества. Когда стол был накрыт перед пылающим камином, Вика достала из холодильника початую бутылку рома «Баккарди» и два бокала.

— Вам не показалось, Антон, что наше знакомство несёт… ммм… несколько романтическую ноту, — спросила она, подавая ему бокал и лукаво заглядывая в глаза.

— Знал бы того композитора, что сочиняет… Ноты эти… Ноги б вырвал! — пробурчал Красков, выпивая.

— Что, моё общество вам настолько омерзительно? — светским тоном осведомилась Вика.

— Да нет, не знаю. Сидим вот с вами тут вдвоём — вроде, приятная девушка, толковая… Вы мне, если честно, — Антон покраснел, — даже понравились…

— А что, имидж светской львицы вызывает в вас отторжение? Или вам не нравится моя программа «Двор-2»?

— Слушай, я, конечно, мент, но можно я сегодня хамить не буду? Давай лучше выпьем, — Антон плеснул ароматной жидкости в круглые бокалы.

Вика, смешавшись, сделала большой глоток и закашлялась — попало не в то горло.

— Ну, ну! — Красков, обняв королеву гламура за плечи, принялся деликатно, но увесисто хлопать её ладонью между лопаток, — Ну, не обижайся! Вик! Ну, я ж понимаю, что ты не сама это всё… Это кто-то у них там сочиняет… Ну их, насрать!

Кашель у Вики в его сильных руках постепенно перешёл в истерические всхлипывания, вскоре разразившиеся бурным рыданием. Она сама не понимала, что с ней происходит и надо ли это делать сейчас, просто уткнулась лицом в его плечо и крепко-крепко обвила его шею руками. Чтобы больше не отпускать, хрена вам, суки, не дождётесь! Она принялась шептать ему в ухо какие-то глупости, одновременно покусывая мочку. Господи, какой дурак! Что он делает? Потом времени не стало…

Когда время вернулось, они лежали с Антоном абсолютно голые на её шубе, обнявшись, на полу возле камина. Кажется, опять пили ром… И чай…

Кажется, мужчина ходил куда-то с топором за дровами. А женщина, кажется, поддерживала в очаге огонь. И это было мудро и правильно. Первый раз в её жизни что-то было мудро и правильно…

И был вечер.

И было утро.

ГЛАВА 10

Беглянка несётся на белом коне,

А рыцарь — на сером за ней.

В руке его меч, на поясе — рог,

И оба торопят коней.

Английская баллада

Утро выдалось ярким и морозным, солнце било сквозь изукрашенное узорами стекло, но не согревало. Вика выбралась из груды одеял и подсела к Антону, который, сидя на корточках, подбрасывал свеженаколотые поленья в камин.

— Ну, что? Никто не появлялся?

Он отрицательно мотнул круглой стриженой головой.

— Нет. Какие будут предложения?

— Кто здесь мужчина? Решай. Мне домой надо — вот всё, что я знаю. Хватило уже вашей экзотики. Машке, сучке, глазёнки выцарапаю.

— Ну, что ж. Собирайся. Бензина у нас, правда, только до заправки. Да, прихвати там на кухне чего-нибудь. — О том, что произошло ночью, между ними не было сказано ни слова.

Вика, морща носик, влезла в оставленные кем-то джинсы, модные два сезона назад, покидала в пакет всё, что подвернулось под руку в холодильнике, и сбежала с крыльца к пыхавшему белым дымком милицейскому «Форду». Ну что ж, хорошенького понемножку, — она вздохнула про себя тихонько, вспомнив жаркие объятия у камина в ледяном доме. Пора возвращаться в цивилизацию. Есть, в конце концов, светские обязанности… Машке надо зенки выцарапать по любому.

По дороге до трассы им не встретилось ни одной живой души — словно все вымерзли. Ближайшая бензозаправка была в трёх километрах на запад — но хвост из машин преградил им дорогу намного раньше. Пробка занимала два ряда и не продвигалась ни на шаг. Навстречу, в сторону города, изредка прошмыгивали легковушки. Побеседовав с водителями ближайших машин, Красков выяснил, что ни бензина, ни соляры на АЗС нет, и неизвестно, подвезут ли. В городе, по словам водителей, творился беспредел — центральное отопление работало на минимуме, электроэнергию подавали с перебоями, связь, включая сотовую, отсутствовала. Так что даже узнать толком, что происходит, было неоткуда. Народ в панике запирал квартиры и бежал кто куда. Кому было где отсидеться — на даче или у родственников в деревне — в основном разъехались ещё вчера. В пробке скопились в основном те, кто решился прорываться на запад — где, по идее, должна же сохраняться какая-то власть и цивилизация… Машины были под завязку набиты трусливо копошащимися семьями и барахлом. Там и сям слышались визгливые вспышки ругани и детский плач. Пробка стояла мёртво, и за сорок минут не продвинулась ни на метр.

— Послушайте, вы же милиционер, — обратился к Краскову нервный мужчина доцентской наружности в шляпе пирожком из зелёной «ауди». Остановите встречную машину, пусть хотя бы расскажут, что там творится? У меня, например, астма, я не могу здесь целый день, понимаете…

Антон, вняв его совету, загородил дорогу первому же встречному джипу. Едва успел отскочить — джип промчался на таран, не сбавляя скорости. Следующая попытка была удачнее — удалось тормознуть «жигуль-копейку» с щуплым колхозником. Известия оказались невесёлыми. У бензозаправки произошла кровавая драка, персонал в суматохе скрылся. А в тридцати километрах дальше по трассе военные подогнали тяжёлую технику и, кажется, сооружают блокпост.

— Здесь ловить нечего, — сообщил Красков Вике, усаживаясь за руль.

— Ну, поехали в город.

— До города не хватит, — он указал на индикатор бензобака, предательски дрожавший у нуля. — Предлагаю вернуться на дачу. Пошарим там по округе — здесь всё равно лучше не будет.

Возвращение было безрадостным. Вика молча дулась в воротник шубы. Свернув с трассы, проехали метров двести — и тут мотор заглох.

— Дальше — пешком, — вздохнул Красков, выбираясь на снег. До дачи оставалось около двух километров сквозь слепящее белое безмолвие. Шли молча. Когда подходили к пустому КПП, Вика уже порядком выбилась из сил и, запуская руку в пакет с едой, принялась машинально отправлять себе в рот какие-то сладости.

— Погоди! — неожиданно сжал её руку Антон. — Что это там? — он указал на какое-то тёмное пятно прямо по курсу. Издали было непонятно — то ли это группа людей, то ли некая странная техника, но это явно двигалось им навстречу.

— В укрытие! — скомандовал Красков, увлекая Вику в будку охранника. Она попыталась возражать, но он прикрыл ей рот ладонью и расстегнул кобуру.

Вскоре объект приблизился настолько, что Вика смогла его разглядеть в деталях. Это были двое мужчин довольно дикого вида, у переднего в руках — охотничья двустволка. В поводу они вели трёх лошадей. Вика, с одиннадцати лет занимавшаяся выездкой на элитном ипподроме, с первого взгляда оценила их стати. Белая кобыла явно английских кровей и гнедой крупный жеребец донской породы. На них были дорогие сёдла. Третий представитель семейства копытных явно уступал своим родовитым товарищам — это был сивый мерин с обвислым животом, тяжело нагруженный какими-то тюками. Вскоре процессия поравнялась с КПП.

— Здорово, мужики! — Антон вышел из-за укрытия, показав пустые ладони. Два ствола 12-го калибра тут же упёрлись ему в грудь.

— И тебе не хворать, мент, — красная от мороза щетинистая харя из-под спортивного колпачка с помпоном чем-то неуловимо напоминала свиную голову в мясной витрине. Второй лошадник, цыганского вида, демонстративно перехватил в руку заткнутый за ремень топор.

— Какие у вас кони классные, — доброжелательно заметил Красков.

— Губернаторские! — самодовольно хрюкнул свиноподобный. — Сколько мне картохи потравили! А теперь всё, отбегались.

— Куда ж вы их теперь?

— А на мясо! Кормить их, что ли, задарма? Пускай они меня покормят. Твари!

— Ладно, хорош базлать, — оборвал его цыган. — Ты, мент, вот чего. Пистолетик достал двумя пальцами, и кинул на дорогу, мне к ногам. Рыпнешься — дуплет картечи в живот. Мы здесь ментов не любим.

Вика — так получилось — вообще по жизни не очень любила людей. Но к лошадям она привыкла относиться с нежностью, лошади с детства были её отдушиной. И сейчас, услышав от случайных мародёров, что они собираются сделать с конями, она приняла решение действовать сама — на свой страх и риск. Обойдя будку КПП, она незаметно вышла в тыл занятых разговорами живодёров и, погладив морду белой кобылы, сунула ей в тёплые губы кусочек сладкого. Кобыла доверчиво положила ей морду на плечо. Тогда, отбросив сомнения, Вика сунула ногу в стремя и пружиной взвилась в седло. Антон, увидав её манёвр, принялся нарочито медленно вытаскивать двумя пальцами пистолет из кобуры. Вика дала шпоры и вздёрнула узду. Белая кобыла, рванувшись на дыбы, ударила цыгана в спину копытами с такой силой, что тот торпедой влетел в своего напарника, опрокинув его в снег. Грохнул выстрел, шарахнулись испуганные кони. Антон, держа копошащихся в снегу мародёров на мушке, подобрал двустволку и перекинул её за плечо, а топор отшвырнул подальше, в снежную целину. Вика, гарцуя, зовуще улыбалась ему с седла.

— Ну что, младший лейтенант? Верхом ездить умеешь?

— Доводилось, — Красков, хотя и не так ловко, как она, живо уселся на гнедого. На Кавказе случалось несколько раз преследовать боевиков верхом.

— Ну тогда — вперёд! — скомандовала Вика, пьянея от привычного поскрипывания седла — и от только что одержанной лёгкой победы. Пустив коней рысью, они поскакали на разведку в город. Гружёный тюками мерин неспешно потрусил в сторону дач. Неудачливые живодёры, ругаясь, тщетно пытались выбраться из снега на бетонку. У выезда на трассу на дороге мелькнула мужская фигура в дублёнке, тут же юркнувшая за куст.

Гоча с удивлением узнал во встречной наезднице Вику Солнцеву — но с ней был вооружённый мент, так что он предпочёл до поры не обнаруживать себя, рассудив, что объект всё равно вернётся из замерзающего города на такую удобную базу, как губернаторская дача. Дверь оказалась не заперта, и он, озираясь, проник в переднюю. Роскошь обстановки ослепила непритязательные рецепторы кавказского вора. Тут определённо была тема на предмет пошуршать. Похоже, в новых временах обозначались свои приятные нюансы. Начать он решил, по обыкновению, с кухни — и через минуту уже уписывал какие-то запредельные паштеты вперемешку с фруктами, запивая всё это из горла выдержанным коньяком. Расслабившись, Махач положил ноги на стол и закурил найденную в пепельнице сигару «Habana club».

— Приятного аппетита! — раздался неожиданно вкрадчивый низкий женский голос из-за спины, и Гоча поперхнулся дымом.

— Советую не дёргаться и руки положить на затылок.

Махач, не видя женщину, по тембру голоса понял, что всё, шутки кончились. Он выполнил приказание, и запястья его, а следом и лодыжки, оказались туго зафиксированы одноразовыми пластиковыми наручниками.

— Ну вот, теперь мы можем и побеседовать, — Агнесса уселась напротив него и, вскинув правую ножку в сетчатом чулке на столешницу, плеснула себе полстакана коньяку. Гоча тупо уставился на две косые молнии «SS», выполнявшие роль протекторов на подошве сапога своей нежданной визави, — Кстати, у вас сигара потухла, мин херц, — и она с изуверской гримасой тонких губ поднесла к его окурку зажигалку, слегка подпалив ему, по ходу не без умысла, волосы в носу.

ГЛАВА 11

Гони свою телегу и свой плуг по костям мертвецов!

Блейк

Люди грелись у огромного костра, мечущегося оранжевым цветком посреди двора меж двух одинаковых панельных хрущоб по улице Красноармейской. Соседний такой же полыхал возле первого подъезда девятиэтажной башни по Щорса — но там чужих к костру не ждали, дом числился за отставниками Минобороны. Жестковатые старички, тем более что и у них с топливом, судя по всему, уже намечались кранты. Сараи разобраны ещё со вчерашнего вечера, клёны с аллей спилены и сожжены. Все более-менее дееспособные жители, вооружившись топорами и пилами, оспаривали друг у друга при помощи мордобоя оставшиеся на замороженных стройках доски, огрызки отделочных материалов в мусорных баках, картон и всё, что как-то ещё способно гореть. Вагончики строителей и рекламные щиты исчезли еще накануне, но некому было оценить чистоту города… Чиновники пропали — следом за сбежавшей городской верхушкой куда-то стремительно рассосалась вся мелочь.

Центральное отопление, поработав в аварийном режиме сутки, крякнуло вдруг и разом по всем трём районам, и под батареями в квартирах моментально наросли ледяные сталактиты, сталагмиты и просто маленькие ледники. Градусник за окнами показывал стабильно минус двадцать три. У кого-то имелся и комнатный термометр, постукивать по которому пальчиком меховой варежки, впрочем, зря не рекомендовалось — бессмысленный расход энергии.

И не постукивали, не считая старую коммунистку Чарушиху, да ещё бабу Соню Фай, верившую, что согласно гороскопу из газеты «Благонамеренный», страну в наступившем году ждёт прорыв сквозь дно кризиса в галактическое «завтра» через, как озвучил председатель Всероссийского Общества Святых отец Пёдор, некое Соитие Святого духа с последующим Преполовением. При этом адептам предлагалось держать Великий Потс, коий и знаменует собою символически Конец Света. Подробности не разъяснялись. В общем, насчёт святости всё было темно и мутно. Президент Т. Медунов на этот счёт со свойственной ему решительностью определённо высказывался «за», правда, никто не понял, за что именно, потому что все реально крутые попы под шумок куда-то свалили в предчувствии ликвидации бизнеса, а Полковник В.В.Петин по обыкновению весьма жёстко отмолчался. Богатенькие прихожане расфасовались по дачам ещё накануне.

Рёв сабвуфера, нарастая издалека, встревожил греющихся у костра обывателей. «Лексус» Паши-Членовоза тормознул, не доехав десяти метров до своего законного места. Паша вышел из салона и солидно попинал колесо. Михаил Круг в сабвуфере поперхнулся и сдох. Паша, крупный угреватый хам под полтора центнера весом, трудившийся личным водителем депутата областного заксобрания Бабосова, вразвалку подошёл к толпе греющихся. По-хозяйски протянул ладони к затухающему костру.

— Не уехал? — оробев от его каменного взгляда, спросила Чарушиха.

Паша цыкнул слюной через свежевыбитый зуб, достал из кармана ключи от машины и швырнул их в гаснущий без дров костёр.

— Паша, ну чего уже? Говори! — затеребила его одинокая Наташка из квартиры снизу, имевшая на него виды, невзирая на двенадцатилетнюю закутанную как куль дочку Анжелку, гревшуюсяся тут же при ней.

— Приплыли, — голос Паши был не по-хорошему спокоен. — Картина Репина.

— Что?

— Что?! — завизжал он неожиданно тонким голосом, — Я знаю? Конь в манто! Перекрыта трасса. Мёртвые. Во всех машинах — мёртвые! — с этим криком толстяк сорвал с шеи женщины шарф.

— Спирт есть?

Наташка, смущаясь, подала ему плоскую флягу, изрядно уже, судя по всему, отпитую. Паша глотнул, потом, облив шарф спиртом, подбежал к «Лексусу» и, сунув его в бензобак, чиркнул зажигалкой. Пламя занялось не сразу — как будто бы кокетничая под перекрестьем взглядов сгрудившейся вокруг умирающего костра толпы жильцов. Потом полыхнуло, и Членовоз, с опалёнными бровями, упал навзничь спиной на сугроб. Захохотал — горело ярко!

— Подходи! Эй, люди русские — бусурманские! Все подходи греться! Пашка Мудко «Лексус» для вас жгёт! — глаза Членовоза, отражая огонь пятиметрового костра, сверкали сатанинскими сполохами. Плакала Наташкина дочь Анжела, но тихо, про себя — боясь разбудить общее безумие…

— Ну, что, люди-человеки? Кинули вас ваши дерьмокрады? — сиплый фальцет невесть откуда взявшегося у костра деда Буржуя прозвучал вроде и негромко, но увесисто. Старик вертел на пальце правой руки ключ, левой же затягивался «Примой», держа по-зоновски — большим и указательным.

— Ты, бабка, за Сталина здесь? — следом за его взглядом, несколько десятков человеческих глаз устремились на Чарушиху.

— А порядок был! — привычно воодушевляясь, вскинула сорочье личико в вязаном берете старая коммунарка. — А рабочих, между тем, никто не репрессировал. Только чиновников и евреев! Рабочим даже на запой больничный давали! Вот! Отцу моему…

— Вижу, вижу, — окинул её ироничным взглядом дед, — Генетика — лженаука. Держи ключи.

— Чего это? — опешила активистка, — По какому праву?

— Будешь смотрящей. Считай, что это партзадание. В хате моей, 58-й, буржуйка и дров запас. Грейтесь первое время. Но надолго всем, ясно дело, не хватит. Так что, составляй график дежурств и разнарядку — как положено, с кого когда и сколько. Вот тебе, мать, картосхемы по городу — где дрова, кирпичи, трубы брать, склады продуктовые и промтоварные. Кирпичи можно в мазуте вымачивать — будут гореть. Давай, короче, рули — постарайтесь выжить. Ещё, имей виду — помощи вам ждать больше неоткуда. Так что — всё сами. В первую очередь, — он выразительно кивнул острым подбородком на двенадцатилетнюю Анжелку и сунул пухлый пакет Чарушихе в руку, — Мелких старайтесь сберечь. Ну, всё, пора мне.

Старуха понимающе кивнула.

— Товарищи! Поднимаемся организованно в 58-ю квартиру! — в голосе Чарушихи откуда ни возьмись прорезались стальные нотки. Люди от костра послушно потянулись в квартиру деда, на удивление тихо и чинно принялись рассаживаться вокруг печки. Пашу Членовоза ввели под руки — он по-прежнему был не в себе.

— А вы куда же? — стрельнув глазками по сторонам, осторожно спросила вновь назначенная смотрящая.

— Уезжаю. Дела… Тьфу, ёкарный бабай! — дед, забыв про клюку, взбежал по-молодому на свой этаж и ворвался в квартиру в ту самую минуту, когда Наташка уже засовывала в жерло буржуйки стопку старых, пожелтевших от времени машинописных листов с полки. Буржуй выхватил рукопись из топки и принялся гасить ладонями тлеющие края.

— Видишь, мам, рукописи не горят! — закричала обрадованная Анжелика. — Мне папа тоже так говорил!

— Простите меня, — Наталья кинулась помогать деду приводить в порядок спасённую стопку листов, — Здесь что-то важное?

— Хм… Пожалуй. Да.

Женское любопытство не позволило Наталье не глянуть одним глазком на заголовок первой страницы. Увы, она была разочарована. Романтический дед оказался на поверку, кажется, всего лишь старым дрочилой. Рукопись была озаглавлена как-то по-камасутровски: «Источник вечного наслаждения». Дальше подсмотреть не удалось.

Всё-таки из благодарности Наталья вместе с дочерью и Чарушихой проводили своего спасителя с обгорелыми листами под мышкой до того места, где когда-то, во времена цивилизации, была стоянка такси. Там их взору предстало зрелище необычайное. Нечто среднее между футуристическим порождением голливудской фантазии и броневиком Путиловского завода, с которого выступал перед обманутыми пролетариями в апреле 1917-го германский агент Ульянов-Ленин, мощно урчало мотором на бывшей стоянке такси. Заострённый спереди углом в 70 градусов корпус из клёпаных стальных листов на гусеничном ходу венчала круглая поворотная башня с амбразурой.

Перед странной техникой молча застыли в позе «вольно, ноги на ширине плеч» две невысокие фигурки в мешковатых комбинезонах и танковых шлемофонах, с автоматическими ружьями столь замысловатой конструкции, что казалось, они импортированы в реальность из последней версии компьютерной игры-стрелялки. Закутанная Анжела смотрела на чудеса техники, забыв вынуть палец изо рта.

— С Богом, внучата, — дед, кряхтя, пролез в овальный люк и скрылся, следом за ним моментально сгинул в недрах стальной машины её безмолвный экипаж. Анжеле показалось по некоторым признакам, что это были мальчик и девочка примерно её возраста. Чарушиха, неожиданно для себя самой, перекрестила на прощание странный броневик.

Взревел двигатель, и вездеход растворился за углом в облаке снежной пыли.

ГЛАВА 12

— Мы все мясники, — отвечал Робин Гуд,-

Одна небольшая семья.

Сочту я за честь попить и поесть,

И чокнуться с вами, друзья.

Английская баллада.

Подъехав к мосту, всадники перевели коней на шаг. Панорама древнего города в лучах январского солнца напоминала обложку календаря. Отчасти портили картинку лишь вздымавшиеся в нескольких местах к небу столбы чёрного дыма — а так в целом ничего, — заценила профессиональным взглядом телеведущей Вика. Луковые купола монастыря сияли крестами вполне гламурно. Внезапно ухнул взрыв — по звуку, довольно далеко. Ему отозвалась, чёткая в морозном воздухе, пулемётная очередь. В ответ — несколько гулких хлопков.

— Это с охотничьего, — прокомментировал Красков, похлопав ласково по шее насторожившегося скакуна. — Ну, и с чего начнём?

— К Машке! Тьфу, чёрт! Каникулы же у них…

— Поехали в райотдел. Получим информацию для начала. Адрес её в том числе.

Вика молча кивнула. Не хотелось снова видеть Медведяева — но другого выхода не было. На мосту встретилось несколько одиноко бредущих закутанных в шубы фигур, навьюченных тяжёлыми сумками. Попадались и ручные тележки. Люди оценивали конный разъезд сумрачными взглядами исподлобья и продолжали свой непонятный путь. Проскакав два квартала по горбатой улице Большевиков, они увидели кипешующую толпу. Так, ясно — здесь грабили продмаг. Стеклянная витрина гастронома «Всё для всех» была сломана. Без человеческих потерь не обошлось — в луже яркой крови на снегу среди осколков хрипела пожилая женщина с отрезанной по плечо рукой — стекло витрины перерубило рыхлую плоть, как нож гильотины. Никто не собирался оказывать умирающей первую помощь — не до пустяков. Толпа громила прилавки супермаркета! Самые ушлые передавали родным и близким сумки через головы. Кого-то уже затоптали в давке. Вика почувствовала, что сейчас сблюёт. Но тут кто-то попытался схватить её кобылу под уздцы, и она инстинктивно дала шпоры. Лошадь среагировала верно — мужик ватной куклой вылетел, отброшенный ударом копыта, на проезжую часть и замер в вывернутой неживой позе.

— Поехали, — Красков, проложив к ней грудью коня дорогу сквозь толпу, мотнул головой в сторону двора. — Так короче.

Вика поняла и последовала за ним. Там с заднего хода какие-то чернявые личности загружали мешками белую тентованную «Газель».

— Хорош, слюшай! Некуда уже, да? — крикнул из кузова небритый армянин в дублёнке поверх спортивного костюма.

— Э, здесь мясо ещё там! — отозвался напарник в норковой ушанке. — Трамбуй, Гамлет-джан! — и добавил сочную фразу на родном языке. Появившись вновь в дверном проёме с лотком окорочков, он сделал два шага к «Газели» — и, внезапно споткнувшись, рухнул ничком на тротуар лицом в замороженные «ножки Буша». Звук выстрела Вика услышала долей секунды позже. Небритый выглянул из кузова — и красное пятнышко с ровными краями украсило его невысокий лоб. От второго выстрела у Вики заложило уши. Кобыла под ней заржала и метнулась в сторону.

— Стоять! — скомандовал квадратный мужчина в сером камуфляже, наводя на Вику ствол укороченного «Калаша». Красков был взят на прицел вторым автоматчиком, худым и высоким. Ещё двое, тоже при оружии, запрыгнули в кузов «Газели», и тело армянина в дублёнке шмякнулось о мостовую рядом с мёртвым соплеменником. Квадратный сел за руль микроавтобуса и завёл двигатель. Худой, разоружая Краскова, произнёс:

— Нехуй быковать. Здорово живёшь, Антоша.

— Валентин? — Красков явно был обескуражен.

— Как видишь, — долговязый небрежно сунул красковский ПМ в карман милицейского бушлата, а двустволку кинул напарнику. — Это наш. Летёха, ну, который борец с мировой закулисой.

— Тот самый? Ого! — лицо квадратного исказило подобие улыбки, а ледяные щёлочки глаз оттаяли. — Дама с тобой? Ну, тогда просим за нами! — он завёл мотор, Валентин уселся в кабину, а Антону и Вике ничего другого не осталось, как трусить рысью следом за микроавтобусом. Вопреки ожиданиям Антона, они не поехали в родной Октябрьский РОВД. «Газель» вырулила на дорогу в пригородный посёлок «Дурни» и вскоре притормозила у весьма внушительных ворот частного владения. Водитель настойчиво бибикнул, и ворота отворились, впустив маленькую процессию внутрь. Привязав коней к резным столбам крыльца, они вошли в большой двухэтажный коттедж. В лицо пахнуло гастрономически-алкогольными ароматами. В каминном зале тусовала толпа — мужики в расстёгнутой до пупа ментовской форме и дамы в золоте и бриллиантах, смотревшихся на них, впрочем, весьма вульгарно. Вика узнала в шашлычнике, суетящемся вокруг раскалённого мангала, своего давнего врага — капитана ГИБДД Чертанова. Того самого, что конфисковал на въезде в город её красный «БМВ». Когда это было? В позапрошлой жизни…

— Привет! — улыбка телеведущей была обворожительна и всепрощающа.

— А! Госпожа Солнцева! Рад видеть у себя. Присаживайтесь. И тебе здорово, Красков.

— Здравствуй, Глеб. А где Медведяев? И кто мне объяснит, что вообще происходит?

— На второй вопрос отвечу: не знаю. Впрочем, мне нравится… Парни! — крикнул он весело куда-то в прихожую, — В гараже места уже нет, так что разгружайтесь в подвал! Я позже подойду. И чтобы всё по описи!

— Где начальство? Власть? Обувян, Черных в конце концов? В городе паника, мародёрство!

Глеб поднял на Антона маленькие заплывшие глаза и произнёс тихо и внятно:

— Власть на данный момент куда-то слилась. Куда — не знаю, мне не доложили. Но на связи никого из администрации нет. Так что — сам понимаешь. Тепло и газ отключены — все контракты на поставку энергоносителей в область на этот год оказались липой. Суки получили бабло в чемодан — и свалили. Поэтому связи нет никакой. Вообще. И поезда все идут в обход города.

— Это шутка, надеюсь? — вскинула на него голову Вика.

Чертанов смерил её ласковым взглядом:

— Надеюсь, что нет. Вот, кстати, и готово, — он принялся соскребать с шампуров на пластиковые тарелочки сочные куски мяса, обильно умащая их ярко алым соусом.

— Отведайте! Вот карри, лимонный перец, — он протянул Вике тарелку с дымящимся блюдом. Она сжевала шашлык быстро и как-то механически, запив большим бокалом сухого «Каберне». Антон тоже — от нервов, вероятно, — уплёл свою порцию с аппетитом. Менты и их женщины также с причмокиваниями отдавали дань чертановскому кулинарному искусству.

— А что телевидение? Интернет? — Не сдавался, прихлёбывая вино, Красков.

— Интернет отрубился сразу. Местное телевидение тоже — Шмулензон свалил вместе с Черныхом, остальные разбежались. А центральное ещё вчера ловилось на резервных генераторах.

— И что говорят?

— А ничего. Педросян корчит рожи, Медунов с коррупцией бьётся. Полковник Петин Василий Васильевич, дай ему Бог здоровья, рекламирует горные лыжи на Ривьере. Вика Солнцева растлевает молодёжь. Про нас ни гу-гу. Пардоньте-с, — хозяин шутовски поклонился покрасневшей от стыда и гнева Вике. — А, да, ещё в Штатах какая-то буза. Кажись, доллары отменили. Они и взбесились, бройлеры тупые в натуре. Я эти доллары ихние и видел-то вживую один раз всего, когда негра на вокзале патриоты грохнули. Тупые, правильно Задротов сказал.

— Значит, власти в городе нет? — спросил ошарашенный Антон.

Глеб Чертанов сощурился, как сытый кот.

— Gevehr macht Gevalt. Перевести?

Вика автоматически произнесла себе под нос:

— Винтовка рождает власть.

— Верно, солнышко! — Глеб налил большой бокал рому до краёв и подвинул ей. — Годится для тоста! А впрочем, — он окинул её критическим взглядом, — почему бы и не для брудершафта?

Гадкий холодок пробежал по хребту Вики. Этот пухлый гнилозубый претендент показался ей бесконечно мерзким, и она, прыгнув на колени к Антону, нежно обвила его шею левой рукой, правой скрестив с ним бокалы. Поцелуй после рома затянул её в вертящуюся воронку, откуда вернуться было не так-то и просто.

— Браво! — беззвучно проаплодировал капитан Чертанов. — А теперь ответ на первый вопрос.

Красков вопросительно уставился на него, пытаясь вспомнить, о чём речь.

— Первый вопрос, когда ты зашёл, звучал так: «Где Медведяев?»

— Ну, и где Медведяев? — тупо спросил Антон.

— Это вопрос непростой, — улыбка исказила пухлые губы капитана, — Даже, я бы сказал, метафизический. Если допустить, что энергетическая сущность Медведяева, отделившись от его физического тела, отправилась в предназначенные ей области, есть ещё такая тема, как дух костей, или эфирный двойник. То, что избранные видят, как светящуюся субстанцию, или призрак. Это можно наблюдать с двух до четырёх ночи, над могилами недавно умерших, как тонкий тихий свет…

— Значит Олег Анатольевич…

— А то? — развёл руками в поддельном изумлении Чертанов, — Из кого ж вы, в натуре, шашлык-то ели! Ну-ну, шучу! Так что, Антоша, ты с нами? Бойцы нам нужны.

— Надо подумать…  — выдавил из себя Антон, выразительно кивнув на прильнувшую к нему Вику. Капитан, размякший после удачного дня, вяло махнул рукой.

— Думайте. «Бэха» твоя красная, кстати, цела. Сохранил, — сально подмигнул он Вике на прощание.

ГЛАВА 13

Не опечалит никого,

Что Люси больше нет.

Но Люси нет — и оттого

Так изменился свет.

Ей в колыбели гробовой

Вовеки суждено

С горами, морем и травой

Вращаться заодно.

Вордсворт.

— Блин, как ты это делаешь? — Агнесса, проиграв в очередной раз, стянула через голову водолазку, предоставив Гоче любоваться своими дерзкими прелестями. Играли от скуки в очко на раздевание.

— Вах! Ноги расстегни — скажу.

— Перетопчешься. Браслеты — аксессуар, элемент одежды. Чтобы их снять, ты должен мне проиграть.

— Не могу я проиграть, слюшай! Я мужчина или насрано? Ещё?

— Ещё! — она оценила комбинацию и подозрительно глянула в лицо сдающего. Вообще ситуация её забавляла. Но как он это делает, чёрт?

— Себе!

Смуглые пальцы не совершили ничего особенного — ну абсолютно ничего.

— Очко!

Агнесса, вздохнув, вылезла из стрингов и осталась в чём мать родила.

— Это дело надо обмыть! — нагло заявил Махач. Агнесса, вызывающе виляя стройными бёдрами, прошла к холодильнику и вернулась с бутылкой «Мартини».

— Так, стоп! — взгляд, брошенный за окно, заставил её метнуться к кобуре. В руке её занял своё привычное место тупорылый «кольт» 38-го калибра. Вдали, на дорожке, ведущей к крыльцу, нарисовались два всадника. Подхватив с пола свои только что скинутые трусики, она грубо запихала их в рот возмущённому грузину.

— Вякнешь — убью!

Гоча молча кивнул, поняв, что так и будет. Агнесса, ноги которой мёрзли на ледяном полу прихожей, сунула их в чьи-то подвернувшиеся башмаки, сняла флажок предохранителя и спряталась за косяк у вешалки. Вика и Красков, спешившись, направились к крыльцу.

— Как ты думаешь — он шутил насчёт шашлыка? Какой мерзкий тип…

— А леший его знает, — Антон хотел уже открыть дверь, но внезапно что-то его насторожило. Следы на крыльце — после их ухода в доме явно кто-то побывал.

— Стой здесь! — он припечатал Вику рукой к стене, а сам, достав из кобуры любезно возвращённый на прощание капитаном Сырневым ПМ, ударом ноги распахнул дверь и кувырком прокатился внутрь. Переполз в угол, замер — вроде всё тихо. Тогда, держа пистолет перед собой двумя руками, бесшумно поднялся.

— Нэ стреляй, сдаюсь! — какой-то испуганный нерусский мужик демонстративно поднял руки вверх. В правой была чугунная сковородка.

— Ты кто? — строго спросил Антон, держа неизвестного на мушке.

— Я Гоча. А это — Агнесса, — он указал широким жестом на тело голой женщины, раскинувшееся в бесстыдной позе возле косяка.

— И что вы здесь делаете?

— В карты играли, — улыбка кавказца была обезоруживающа, и Красков нехотя опустил ствол.

— Цирк! Значит, теперь это так называется? Больше тут никого нет, надеюсь?

— Мамой клянусь! — в искренности грузина трудно было усомниться.

— Гражданка Солнцева! Можете войти! — Вика влетела в комнату и замерла, пытаясь переварить представшую её взгляду картину.

— Агнессу ты сковородкой приложил? — профессионально осведомился Красков.

— Шутишь, начальник. Сама упала.

— Ясно, — вздохнул Антон. — Вор, значит. Сколько ходок?

— Много, слюшай. Пять, шесть… Какая разница? Теперь можно мне с Викторией Романовной тет на тет перетереть?

— Нельзя. Излагай сухо, чётко, по пунктам — а мы с Викторией Романовной будем тебя очень внимательно слушать. Итак?

— Может, хоть по кофею? — обречённо осведомился Махач.

— Идёт! — Антон подмигнул Вике, и вскоре вся троица уже сидела перед горящим камином в гостиной зале, щедро подливая в чашечки «эспрессо» самый натуральный «мартель».

— Ну и, конечно, пацаны неправы были по понятиям. Они уже наказаны мной лично. Вот ваш паспорт, Вика. И телефон, — Гоча щедрой рукой выложил перед Викой всё, что было им украдено накануне. — Связи нет, к сожалению. Деньги — можете пересчитать. А это вам от меня, — перстень с крупным изумрудом зажёг в глазах телеведущей огонёк неподдельного интереса. Антон, ревниво глядя на её лицо, не смог удержаться от саркастической гримасы.

— Вот только, если вы не знаете…  — голос Гочи выдал волнение. — Мама ваша…

— Что такое? — Вика нехотя оторвала взгляд от дивной безделушки.

— Мама заболела серьёзно очень. Совсем плохо, — Гоча сокрушённо покачал головой. За столом воцарилась тяжёлая пауза.

— И Доярский просит вернуть Полкану папку из дупла. Я не знаю, что за папка-шмапка. Но, видимо, лучше вернуть. Да.

— Так…  — до Вики, наконец, начало доходить. Она встала и, обойдя стол, нежно ухватила Гочу за лацканы. — Что тебе известно? Вообще, ты чей? Гебуха? Мать мою убили, да? — от взгляда в её дрожащие расширенные зрачки Махачу стало жутко. — Отца убили, а теперь мать? Отвечать! Антон, пристрели эту гниду! Нет, дай мне пистолет, я сама!

— Вика! Успокойся, это обыкновенный карманник. К тому же он обоссался.

— Да? — удостоверившись, что Антон сказал правду, Вика ослабила хватку.

— Говори, сучоныш. Маму убили?

Гоча молча кивнул. Кажется, грозу пронесло. В это время из прихожей раздался неясный шорох.

— Агнесса! — Махач мотнул подбородком в сторону двери. Антон, выватив пистолет, кинулся к выходу. Вика и Гоча последовали за ним. Агнессы не было.

— Ушла! Совсем голая, да? — Махач был обескуражен. Шмотки этой безумной твари, проигранные ему полчаса назад в очко, валялись неопрятной кучкой на полу возле кресла. Револьвер, правда, он успел заныкать до прихода гостей. Но это был его маленький секрет, столь же невинный, как способ открывания пластиковых наручников с помощью канцелярской булавки.

— Лошади! — сообразила Вика, выбегая во двор. Однако и белая кобыла, и гнедой жеребец смирно стояли у крыльца на привязи.

— Глядите! Вот ведьма! — Гоча первый заметил голую Агнессу, удаляющуюся галопом по тропинке между величественных сосен верхом на сивом животастом мерине. На плечах её реяла, подобно рыцарской мантии, пурпурная штора, сорванная в прихожей. Красков прицелился из «Макарова» с двух рук — но, ругнувшись себе под нос, так и не нажал на спуск. Поздно, Клава, пить «Боржоми», когда печень отвалилась.

— Ушла, билять! — выругался Гоча.

— Реально ушла, — кивнул Красков.

— Аэропорт Гавайи посадку разрешает. Ваша первая полоса, — раздалось на корявом английском в наушниках пилота Николая Бабова. Он отхлебнул из фляжки и выпустил шасси.

— Просьба пристегнуть ремни, — раздалось из динамиков в салоне, — Температура за бортом плюс тридцать один градус Цельсия… Кокосы отрываются. Экипаж желает вам всего лучшего на территории Соединённых Штатов Америки. Искренне надеемся, что скоро мы вас всех, блядей, ябанём ядрёной бомбой, а тех, кто выплывет, сожрут акулы и барракуды!

Последняя фраза была вовремя отключена на пульте бдительной стюардессой Снежаной, так что пассажиры даже не догадались, что первый пилот Бабов уже неделю, как пьян в говно.

Маша Чубак, перекинув через плечо увесистую сумку с долларами и ценными бумагами, сбежала по трапу на бетонную полосу. В воздухе пахло чем-то по-южному невыразимым. Следом за Марией бодро прокосолапил к выходу Никифор Черных с двумя чемоданами. Навстречу им из полицейского «крайслера» вышел толстый человек в форме шерифа с лицом аборигена.

— Хеллоу! Ай эм зэ шериф. Тшерных энд Тшубак? — прочёл он по бумажке.

— Йес, сэр! — Маша улыбнулась одной из лучших своих улыбок.

— О — кей! Алоха оэ! В машину, плиз.

Дорога вилась серпантином вокруг поросших яркозелёными джунглями холмов. Наконец затормозили у массивных ворот. Забор был обтянут поверху четырьмя аккуратными рядами колючей проволоки на фарфоровых изоляторах. Шериф назвал охраннику пароль, и «Крайслер» был пропущен внутрь.

— Приехали. Выходим, плиз, — жирный шериф услужливо распахнул дверцу. Плохое предчувствие с самого прилёта томило Никифора. Но когда его попытались принять под локти двое коричневых аборигенов в синей форме, предчувствие оформилось в понимание.

— You! Fucking niggers! — вывернувшись из неумелого захвата двоих мелкотравчатых полицаев, Никифор ударил их головами друг об друга и отшвырнул в кусты цветущей азалии. Толстый шериф прыгнул было ему на спину, но Ник, вспомнив уроки самбо из боевой юности, перевалил атакующего через спину и по привычке добил ударом каблука в рёбра. Под ботинком что-то омерзительно хрустнуло.

— Машка, линяем! — схватив её за руку, он ломанулся в заросли, но не тут-то было.

— Стой! Деньги, блять! — Маша Чубак, с неожиданной силой вырвавшись из рук Никифора, сунулась в салон «крайслера». Деловито перекинула за спину свою сумку и, выдернув с заднего сиденья оба чемодана Черныха, кинула их ему под ноги. Ник обречённо нагнулся за своей ношей. В пояснице что-то предательски хрустнуло и оторвалось.

— Вы окружены. Мордой в землю! — скомандовал на пиджин-инглише вынырнувший из-за кустов офицер охраны, держа их на мушке «кольта». — Вы имеете право хранить молчание, и всё такое, что там у нас по конституции. Сержант, этих в четвёртый барак.

— Но русские у нас все в пятом, сэр!

— А этих — в четвёртый, к колумбийцам! — мстительно ухмыльнулся начальник охраны лагеря.

ГЛАВА 14

Как в толпе его найдём,

Твоего дружка?

Шляпа странника на нём,

А в руках клюка.

Он угас и умер, леди,

Он могилой взят.

В головах — бугор зелёный,

Камень — возле пят.

Шекспир. Песня Офелии.

«… Подполковник Вася Петин

Всех замочит в туалете…».

— чёрт, опять, наверняка, этот Платон Левин! Василий Васильевич отбросил распечатку. Вот ведь — лидер нации уже дошёл до того, что начал различать клевретов по слогу. Дурь какая-то, Интернет, одно слово, — а глядишь, настроение с утра изгажено. Тимки Медунова подпевалы. Выдвинул на свою жопу преемничка. Сам выдвинул — сам задвину. Тоже, гарант, едрить-мудрить. В наше с Ромой Солнцевым время в Питере таких гарантов…

— Василь Василич, подано! — перебил его мысли верный Хаджимурат Удоев, обряженный по случаю предстоящей встречи в ливрейный камзол и чёрные шёлковые чулки. На бархатной алой подушечке сверкнул мелкими бриллиантами в луче восходящего над морем солнца из восточного плафона дворца Брабанте орден Мальтийского креста. Петин подставил шею под золотую цепь. Удоев нежно поправил на августейшей плеши круглую вышитую шапочку. Ритуал помогает, когда отлучается смысл. Надо же — кто бы сказал октябрёнку Васе Петину, что он через каких-то пятьдесят лет будет заседать в Мировом правительстве!

Пройдя сырой подземной галереей под Канале Гранде, Петин очутился в маленьком шестиугольном помещении Дворца Дожей, украшенном по периметру таинственными символами. Верного Удоева мягко отсекли на входе, и по спине Полковника прошелестел отвратный холодок. «Ну, жопа вышла. Так что — в первый раз, что ли? Давно уже в мире всё идёт не так. А кто виноват — как всегда, Петин? А сами, вы, господа, чем думали? Нет, будем сражаться. Россию вам в этот раз не взять! — на глаза отчего-то навернулись быстрые стариковские слёзы. — Нет! Умру, Русь-матушку не выдам!

— Ваше Превосходительство! С вашей территорией нужно что-то срочно решать, — провозгласила миссис Херли, заморозив его бессмысленным взглядом выпученных глаз. — У мирового сообщества имеются данные, что ряд северо-восточных регионов полностью вышел из-под контроля федерального центра. Страна сползает в хаос. Исламисты активизируются.

— Инфраструктура рухнула. Имеют место массовые факты жестокого обращения с животными, птицами, земноводными, а также каннибализма и этических чисток… Этнических чисток, извините. Скоро можно будет говорить о втором холокосте, — заглядывая в бумажку, выпалил блеющим адвокатским тенорком молодой барон Юджин Цедербаум, известный дегенерат, единственный наследник австрийской ветви колоссальной банковской империи Цедербаумов.

— Сибирь в одних руках — абсурд! — не преминул возгласить Чу Бай-сы, магистр китайской ложи ордена, но его вовремя усадила на место пухлая ладонь Соломона Пака — как говорят на Востоке, отделять рис от червяков время ещё не пришло.

Петин понял, что сейчас рыпаться бесполезно — иначе его просто сотрут.

— Дамы и господа! — собственный голос показался ему плоским и заскорузлым, как кирзовое голенище, — Никто не мог ожидать такого развития сценария. Хотя я и предупреждал… Ну, словом, наша страна, являясь полноправным членом мирового сообщества…

— Господин Премьер! — перебил его хорошо модулированный женский голос, — Голод, разруха, племенная рознь — со всем этим мы уже сталкивались в странах победившей демократии. О коррупции высших чинов умолчим, — Её Преосвященство кардинал Петра Скандалли изогнула губы в иезуитской улыбке. — Но что можно сказать о стране, в которой в двадцать первом веке публично сжигают на кострах ведьм?

Присутствующие тревожно запереглядывались. Ясно, Ватикан подготовился к встрече не по-детски. Петин попытался изобразить губами сардоническую ухмылку, но глаза остались настороже.

— Надеюсь, Ваше Преосвященство, это шутка? Или, ну, скажем, преувеличение? — с фальшивой добротой улыбнулся железной леди сквозь круглые очки председательствующий сэр Эфраим Борофф.

— Увы, господа, — Её преосвященство извлекла из складок своего кардинальского одеяния флэшку, и воздела над головой, уподобясь позой своему предку, герою крестовых походов, как считалось, одному из двенадцати рыцарей Круглого Стола. — Шутки на темы религии я полагаю законченными вместе с двадцатым веком! Страна-изгой, страна, которая окунулась в средневековое мракобесие, не может претендовать на контроль над крупнейшим в мире ядерным арсеналом. Почему? Потому что это ставит человечество на грань уничтожения. И я от имени пославших меня настоятельно требую передать ядерную мощь России под международный контроль. А его Превосходительство господин Петин, — лицо её озарила фальшивая улыбка, — всегда может рассчитывать на убежище в лоне нашей матери Церкви, которая в силу своего милосердия не отвергает даже неправедно нажитые вклады подлинно раскаявшихся овец своих…

— Простите, но… Что за инсинуации? Каких ещё овец? — Василий Васильевич ощутил мерзкий металлический привкус во рту. Тут в глазах его стало темнеть, и он вдруг испугался, что умрёт прямо здесь — позорно, под безжалостными взглядами своих братьев-врагов по клану.

— Может быть, Ваше Преосвященство, сейчас мы всё-таки покажем господину Премьеру, до чего он довёл свою страну? — утвердительно кивнула неумолимая миссис Херли, вставляя флэшку преподобной госпожи Скандалли в USB-порт системы.

— О, Господи! Ему плохо! Врача, скорее! — раздались выкрики особо сердобольных братьев. Тут в глазах Полковника всё завертелось и погасло.

— Перестарались, Петра! Он ещё нужен, — сквозь забытьё услышал он напоследок проникновенный голос сэра Бороффа. Золотая цепь Мальтийского ордена, казалось, обвилась вокруг шеи и, закручиваясь, душит, как змея.

— Зря ты, всё-таки, эту Солнцеву выпустил, — вся долговязая фигура старлея Валентина Подлевских демонстрировала Глебу Чертанову недовольство. Слиняют они с Антошей — и поминай, как звали!

— Вы, Валентин, дурно думаете о нас — людях чести, — став главарём банды, Глеб моментально преобразился из серого постового ГИБДД в некоего Робин-Гуда построссийского пространства, и изъясняться начал исключительно романтически-заковыристо. Бабам нравилось, бойцы молча терпели. Из конфискованного с армейских складов сукна Чертанов даже заказал себе форму белогвардейского штаб-ротмистра с отутюженными галифе, френчем и шинелью до щиколоток. Шили всю ночь. Правда, вместо сапог приходилось по случаю мороза носить унты.

— Ты что, реально думаешь, они вернутся? — не отставал Валентин. — Ведь за этой девкой — миллионы! Младшой-то наш, Антошка, гляди, не дурак!

— Так! — атаман словно очнулся от благолепной дрёмы. — И какого ж лешего вы, уроды, здесь ещё сидите, преете? Догнать, мать ети! Бери Вольфа, Мухтара — и ату! Преследовать скрытно, на контакт не идти ни при каких… Одеться под местных. Связь по рации. Вперёд, чучело!

Чертанов картинно проводил Подлевского до крыльца и широко, по-отечески перекрестил на дорогу. Овчарки, почуяли забаву и, заскулив, рванули с поводка по свежему следу. Куда-то за город…

«Ещё не было льда…».  — напевал себе под нос, путаясь в полах кавалерийской шинели, Глеб, проходя в холл, — «И у берега плавали тайны…».  — ущипнув за поджарый зад проходившую девку в сетчатых чулках и кокошнике, он неожиданно возбудился.

— Ты это… Чьих будешь?

— Катя я, Медведяева, — потупилась скромница.

— Дочь, что ли, покойницкая?

«Капитаны подлодок любили и пили вино!» — вместо ответа пропела серебряным голоском строчку из известного декадентского романса девица. Глеб впился в её накрашенный рот пухлыми губами и увлёк в подсобку, где были свалены в углу мешки с мукой.

— Шампанского хочу! — в самый ответственный момент завыпендривалась Катька, по-кошачьи ловко выворачиваясь из объятий атамана.

— Хотеть не вредно! — Глеб, сунув руку под символическую мини-юбку, рванул на капризнице трусики — и на миг остолбенел. В лицо ему упёрся напряжённый член. Нежные пальчики с ярко-алым маникюром с нежданной силой притянули к внезапной находке его одуревшее лицо. Чертанов понял, что сопротивление бесполезно. Так оно и вышло — и вскоре бывший капитан ГИБДД, а ныне атаман ментовской шайки убийц уже, раскинув полы кавалерийской шинели, совокуплялся с непонятным существом во всех возможных и невозможных вариантах.

— Глеб! — послышалось из-за двери.

— На хер не до вас! — рявкнул Чертанов сдавленно, желая и боясь разродиться нараставшим откуда-то изнутри истошным криком наслаждения. Такого с ним ещё не бывало. Ещё! Ещё! О-ох…  — вдруг внутри его живота что-то взорвалось, и он понял, что это уже не счастье, а боль. Боль страшная, мучительная, и, главное, неумолимо нарастающая с каждой секундой. Чертанов схватился за живот — и в ужасе отдёрнул руки. Там, где всегда была упруго натянутая поверхность чуть ожиревшего пресса, кисти вдруг погрузились во что-то незнакомо липкое и горячее, с твердоватыми краями. И ничего больнее и страшнее этого не могло быть… Катя Медведяева закатила трупу веко пальчиком в ярком маникюре.

— Да пребудет с тобой Спасатель. Войди с миром в царствие Его! Во имя Конца Света — Вомбат! Вомбат! Святое Соитие и Преполовение!

Обоеполое существо тщательно обтёрло от чёрной крови лезвие опасной бритвы о лацканы кавалерийской шинели трупа. Ну, вот и славно. Кровь, оказывается, какая липкая, фу! Ну, а в целом нормально, хорошо. Отец Пёдор будет доволен.

ГЛАВА 15

Красивый малый наш мясник,

Красив его камзол.

Он днём распродал тех овец,

Что утром заколол.

Английская баллада

— Их Преосвященство кардинал Петра Скандалли! — провозгласил Израэль, распахивая бронированную дверь в святая святых.

— А, монсиньора! — хозяин радушным жестом указал на кресло, — прошу вас, присаживайтесь. Сегодня не при параде? — Эфраим Борофф с видимым удовольствием оглядел красивую женщину лет сорока в строгом мини-платье и широкополой малиновой шляпе отнюдь не кардинальского фасона. Её сухощавый профиль с аристократическим орлиным носом повернулся в сторону хозяина — и замер в изумлении. Пухлая рука Бороффа ласково поглаживала тихо квохчущего у него на коленях розового слона. Слон тянулся хоботом к лицу хозяина, прося подачки — он был, вне всякого сомнения, живым, хотя и размером с кошку. «Глюки? Я, вроде, уж неделю, как в завязке», — внутренне запаниковала госпожа кардинал.

— Что, вам не понравился мой Ганнибал? — почёсывая слона за ухом, Борофф добродушно следил щёлочками чёрных глазок за произведённым эффектом. — А вы думали, что старик Борофф на досуге кидается скупать яхты и футбольные команды? Извините, я просто старый бухгалтер, к тому же не умею плавать и ненавижу футбол. У каждого свои хобби.

— Но как вам это удалось? — Петра осторожно потрогала слона за холку, и тот недовольно заквохтал. Она тут же отдёрнула холёную руку и обтёрла её кружевным платком.

— Несколько лет назад я потихоньку от Комитета вложил несколько миллиардов своих личных средств в развитие генной инженерии. Я решил, что скрещивать сою с тараканами — это мелко. И вот — сюрпрайз! В этом слонёнке присутствует несколько генных цепочек курицы. Не бойтесь, курица из Белоруссии, экологически чистая. Как видите, вполне жизнеспособная особь. Одна проблема — Ганнибал подрос и просит себе самочку. А где я ему её возьму, — печально вздохнул старик. — Кстати, у Ганнибала имеется молочный братец, после дам вам взглянуть. Но ближе к делу! Израэль, принесите нам капуччино. Через минуту Петра прихлёбывала кофе из маленькой золотой чашечки, искоса бросая взгляды на удивительного бухгалтера и предмет его хобби.

Это был моложавый шестидесятилетний тучный человек с печальной улыбкой на круглом румяном лице. Он сидел в своём инвалидном кресле, из которого, как сплетничали в Комитете, он иногда, забываясь, вскакивал и принимался бегать по кабинету. Прадед его был тряпичником в Жмеринке, дед побыл комиссаром в революцию и вовремя дёрнул с буржуйским золотишком в Германию. Там неплохо поднялся на поставках в армию фальшивых макарон, но в сорок первом загремел в лагерь, где сразу же устроился при администрации. Когда немцы бежали под натиском советских войск, заключённый Борофф последовал за эсесовцами. Это не помешало ему на Нюрнбергском процессе заявить, что он восемь раз спасался из газовой камеры исключительно по воле Иеговы, и потребовать публичной казни извергов. В Америке его сын — отец нынешнего Эфраима — был в пятидесятых бедным банкиром, но к концу жизни уже входил в тридцатку самых влиятельных людей Уолл-стрита. Так что теперь Эфраим Борофф по праву мог себе позволить не фигурировать ни в каких списках журнала «Форбс» и Федерального Налогового управления — обе конторы и ещё тысячи других кормились из его рук. Потому что он негласно возглавлял пресловутую ФРС — Федеральную резервную систему, и сам решал, когда и сколько долларов напечатать и кому их дать на время поиграться. Впрочем, сейчас весь этот долларовый гешефт вплотную подошёл к своему финалу — в бездонных хранилищах ФРС под засекреченным островом в Тихом океане уже ждали своего часа свеженапечатанные тонны новой национальной валюты — «амеро».

— За что вы так с этим несчастным русским полковником, монсиньора? — укоризненно глянули на госпожу Скандалли цепкие глазки Бороффа. — Это всего лишь мелкий шлемазл, к тому же может ещё быть полезен. Кажется, он угодил в клинику?

— Идёт на поправку, — буркнула госпожа кардинал. — Не буду скрывать, это отчасти личные счёты.

— Кажется, он начинал при Советах разведчиком. Что, прихватил вас за задницу? — усмехнулся лукавый старик.

— Разведчиком! — фыркнула возмущённо кардинальша. — Банальным стукачом он был. Какую разведработу может вести официальный представитель КГБ при посольстве? Стучал на своих и чужих, да втихаря давал наколки русской мафии. Через неделю после его визита из сейфа была похищена драгоценная реликвия нашего Ордена — чёрный бриллиант «Конец Света». След вывел на русских — и как сквозь землю.

— Чёрный бриллиант, — сокрушённо покачал головой Борофф. — Ну, объясните мне, глупому старику, какая красота может быть в чёрном бриллианте. Алмаз — это кристаллический углерод. Если бриллиант чёрный — значит, это обыкновенный уголь. Из-за кусочка антрацита чуть не угробили полезного члена общества.

— Эта реликвия, — закипая, начала втолковывать Петра, — была вывезена моим предком с Востока во время второго Крестового похода. Это правильно огранённый объект размером около дюйма. Он состоит из вещества неизвестной природы и не поддаётся никаким химическим и механическим воздействиям. Согласно нашему преданию, если он будет активирован — начнётся неуправляемая термоядерная реакция, которая в считанные часы превратит Землю в маленькое Солнце. А всех, оказавшихся в радиусе километра — в бессмертных солнечных духов — ангелов света.

— Хм! — Борофф сардонически заёрзал в своём кресле, и слон, хрюкнув, предусмотрительно соскочил на ковёр. — И как же его активировать?

— Над этим бились каббалисты и алхимики со времён Вавилона, — печально произнесла Петра. Предсказания смутно указывают на 2014 год. Но мы обретём реликвию раньше! — глаза её полыхнули из-под шляпы фанатическим огнём.

«Господь Авраама! — вздохнул про себя Эфраим Борофф, — с какими дураками и прохиндеями приходится работать».

Госпожа Скандалли, маркиза старинного венецианского рода, в юности решила для себя из упрямства избрать духовное поприще. Кардиналами было двенадцать поколений её рода. Пришлось приложить все усилия ордена тамплиеров, магистром которого был её дядя, чтобы, сделав юной маркизе операцию по перемене пола, пристроить её в Ватикан. Там она развернула бурную активность по модернизации церкви в духе толерантности, и, достигнув интригами поста епископа, добилась для начала разрешения женщинам занимать церковные должности. Не успокоившись на этом, Петра, вторично сменив из вредности свой пол, принялась венчать гомосексуальные и транссексуальные пары, а также использовать при богослужениях вместо ладана курительные смеси. После колоссальной пиар-кампании, развёрнутой средствами Комитета трёхсот, Ватикану пришлось, скрипя сердцем, облечь её в кардинальскую мантию, а вскоре уже начали поговаривать и о передаче скандальной даме, когда настанет срок нынешнему понтифику, папского престола. Бороффа, который вложил в этот гешефт немало миллиардов, забавляла не столько личность неугомонной кардинальши, сколько сам факт, что «папой у гоев скоро станет мама.» Впрочем, денежки счёт любят — и он попутно поручил Её преосвященству курировать Большой наркотраффик. Так что жизнь госпожи Скандалли проистекала между Таиландом, Монако и Нью-Йорком, что было весьма удобно для как для Комитета, так и для ордена.

— Петра, я хочу поручить вам новую миссию! — торжественно произнёс старый Эфраим, положив ей руку на колено. — Поедете в Москву. Заодно можете там поискать свою реликвию. Россия сейчас для нас — самый важный участок.

— А что, — скривилась Петра, — разве Россия до сих пор существует? У меня другие данные.

— Ну, в пределах Москвы и ближнего Подмосковья она вполне себе существует. Впрочем, сами на месте всё увидите.

— А наши войска-то хоть уже там? — тревожно поёжилась Петра. Подобная командировка больше напоминала приглашение на казнь.

— Москва и все важнейшие промышленные объекты до Урала уже под нашим контролем. Исключая мусульманские регионы — эти ребята оказались покрепче, чем мы думали. Быстро навели у себя порядок и выставили международную общественность на пинках. Сейчас готовятся объявить свою конфедерацию. Но этим занимаются другие люди. Вы будете официально папским легатом в Москве.

— Цель пребывания?

— Понимаете, мы решили, что в такой ситуации будет самым разумным вернуть в России монархическую форму правления. Это сплотит и успокоит народ, ну, и нам сподручнее будет иметь дело с легитимной твёрдой властью. Великое княжество Московское — как вам? — Борофф издал жирными губами неприличный звук. — Разумеется, инициатива должна исходить с мест. Международное сообщество должно иметь дело со свершившимся фактом.

— И кого будем двигать на трон? — осведомилась Её Преосвященство, разом воодушевясь близкой её аристократическому сердцу идеей.

— А вот это вы и должны выбрать там, на месте. Всё должно выглядеть, как реставрация законной монаршей власти после почти ста лет хаоса и безвременья. Кого-нибудь с древней аристократической фамилией. Желательно, из романовской династии. Как составлять великокняжеские родословные, я думаю, не мне вас учить.

— И каковы будут полномочия будущего царя?

— Самые широкие, — усмехнулся сэр Эфраим Борофф, — Сидеть на троне, принимать делегации, поддерживать чистоту и порядок в столице. Ну, с Богом, Ваше Преосвященство. Кстати, не желаете на прощание взглянуть на герра Питера?

— А кто это? — удивлённо обернулась Петра, вся уже в мечтах о своей новой миссии устроительницы престолов.

— Это молочный братик моего Ганнибала. Только чур, не пугайтесь.

Он провёл гостью какими-то полуосвещёнными коридорами на внутренний двор к огромным воротам авиационного ангара. Она с любопытством прильнула к бронированному окуляру — и, взвизгнув, отшатнулась.

— У этого петушка вшито несколько цепочек генов от моего слоника. Вот и вырос такой большой, — самодовольно пояснил Борофф. — Цыпа-цыпа-цыпа!!!

Петра прошла к своему лимузину на подкашивающихся каблуках.

ГЛАВА 16

Сведу в зелёный лес тебя -

Сам дерево укажешь нам.

Английская баллада

— Дева на коне бледном! — прошептал себе под нос иззябший часовой в пулемётном гнезде на вышке. — Великий Потс! Неужели знамение? Она, точно. И мантия пурпурная, как знак крови грядущей.

— Эй! Во имя святого Вомбата, да отворяйте же ворота! — крикнул он, ликуя.

Тут вокруг Агнессы засуетились, дюжина рук, сняв с коня, пронесла её в тёплое помещение. Закутали в волчью полость, влили внутрь с холода коньяку. Перед глазами всё мутились какие-то хари.

— Отцу Пёдору доложите — знамение, нагая дева на бледном коне! — пронеслось по рядам столпившихся. Склонённые над Агнессой лица были какие-то странные — не мужские и не женские. Не злые, но не сказать, чтобы и добрые. «Где это я? Рай, вроде, не заказывали. Если ад — значит, наши в дамках. Никаких сковородок, напротив… Коньяк, шубы… Только бы не свалиться в пневмонии!» — и она принялась, прикрыв глаза, энергично прокачивать по чакрам всё тело до кончиков пальцев.

— Ты слышишь меня, дева? — над Агнессой сурово нависло лицо Главного. — Скажи пароль.

— Конец… Конец света! — неожиданно для себя пролепетала Агнесса.

— Пароль неправильный. Но она что-то знает. Я должен совещаться с Вомбатом, — провозгласил, отходя, отец Пёдор — это был он собственной персоной. — Вомбат сам опознает своих!

Через несколько часов Агнесса очнулась заметно посвежевшей. Статично потянувшись и хрустнув всем телом, незаметно приподняла веки. Над её лицом склонились чьи-то внимательные глаза. С довольно вульгарной раскраской, — отметила она, отбрасывая волчью шкуру.

— Ты кто? — лобовой вопрос предполагал начало честного диалога. Нужно брать быка за рога.

— Я святая Катрина. А так, вообще, Катя Медведяева. Мы ведь будем подружками?

— Конечно, милочка. Меня зовут Агнесса. Хм… Святая Агнесса. Мы же здесь все святые, ведь так?

— Нет! Я подсмотрела — мне так батюшка велел. Ты пока не прошла святого Преполовения.

Мозг Агнессы заработал лихорадочно. Что значит эта хренова сектантская терминология? Так и не успела прочесть Изину флэшку. Дура — теперь выкручивайся.

— Но ведь я послана к отцу Пёдору свыше!

— Молись, несчастная! — Катрина, как будто таясь, указала ей пальчиком на тёмный деревянный оклад, в котором виднелся в мерцающем свете лампады некий сумрачный лик. Агнессе показалось, что изображённый напоминает чертами федерального министра МЧС Шойгу.

— Отец сказал, что тебя ждёт испытание. Приготовься! Храни тебя Спасатель!

— Ты хотела сказать, Спаситель? — попыталась уточнить Агнесса.

— Ересь! — отрезала св. Катрина, — Спаситель — время совершенное. Типа, кто-то кого-то уже спас. Вокруг погляди! Кто — кого? Где? Каждый спасается, как может. Поэтому и зовётся — Спасатель… Типа, всё — в процессе. И каждый решает сам за себя… А он — один за всех. Спасатель.

В это время в двери снизу отворился маленький квадратный лючок, и тут же захлопнулся, впустив в комнату довольно жирного хомяка. Грызун понюхал воздух и нехотя пошёл к Агнессе, продолжавшей лениво валяться на полу под шкурами.

— О, Преподобный! — святая Катрина громко рухнула на колени и склонилась ниц перед зверьком. Агнесса села на своей постели и вежливо поманила пальцами хомяка. Животное дёрнуло пару раз носиком и, приковыляв, умостилось у неё на сгибе локтя, по обыкновению что-то вынюхивая и жуя.

— Священный Вомбат признал Грядущую блудницу! — прошептала св. Катрина в экстазе, размазывая тушь со слезами по личику. Агнесса невозмутимо гладила хомяка, понимая, что это теперь, видимо, важно, хоть он и вонял отвратно мышами.

— Кать, а в чём здесь фишка? Ну, по вашим понятиям? — она почесала зверька под брюшком и даже дала ему погрызть свой указательный палец.

— Как? Тебе не известно святое предание? — глаза юной праведницы расширились от ужаса. — Так знай. Когда отец Пёдор пребывал в плену, неверные еретики вставили Его Святейшеству трубку в анус, и попытались запустить туда Вомбата, дабы вошёл к нему и познал его. Но волею Спасателя отец наш с шумом испустил газы и, выстрелив Вомбатом, сломал нос ересиарху! Так воцарилась истина — во веки веков. Вомбат! — Святая Катрина, закатив глаза в экстазе блаженства, не вдруг поняла, что в этот миг произошло. Агнесса, будучи брезгливой по натуре, услышав окончание священной истории, не удержалась и инстинктивно махнула рукой, отшвырнув приладившегося к её пальцу хомяка об стену. Жирное тельце мёртво шлёпнулось под ноги бедной Катрине, глаза которой вмиг побелели от ужаса.

— А-а-а! — заверещала она наподобие сирены. Из-за двери, будто по команде, ворвалось несколько дюжих трансвеститов. Хотя Агнесса пустила в ход ногти и зубы, противостоять массе в тесном помещении было нереально. В считанные минуты её спеленали, как младенца.

Отцу Пёдору долго не знали, как доложить. Св. мать Анафигея даже высказала предложение набить из хомяка чучело и соврать Первосвященному, что Вомбат впал в святой наркотический транс до весны, но её хором послали на хер… Вот ведь дура, ёлки!

— Отца Пёдора можно? — Катрина несмело постучала в дверь приёмной.

— Нельзя! Отец наш на связи с Вышними, — ответила строго секретарь, св. Моника.

— Короче, ведьму необходимо жечь на площади, лица пейзан крупным планом! Всё вживую, увижу монтаж — хер вам, а не спасение! Прокляну во веки веков! — на этой оптимистической ноте сеанс спутниковой связи с Её Святейшеством Петрой Скандалли завершился. Отец Пёдор, честно сказать, впал в прострацию. Подлец он был изрядный — но сжечь живого человека публично — это даже для него было внове. Главное — за что? За хомячка из зоомагазина?

Эфраим Борофф оторвал слезящийся взгляд от статистических столбцов на мониторе и почесал между ушей своего сердитого розового, как поросёнок, ручного слона. Что-то микроскопической молнией метнулось из-под ладони. Неужели блохи? Или почудилось? Ганнибал хрюкнул и потянулся хоботом к листку, лежащему на столе.

— Фу! Фу! Хм-м… Да это же знак, не иначе. Пора, пожалуй. Чего там — перед смертью не надышишься…

— Израэль! Отправляйте факс, — он протянул секретарю занюханный дорогим любимцем листок, — Да, и, пожалуйста, помойте Ганнибала детским мылом. Впрочем, я сам буду присутствовать.

Рецепт «русского розыгрыша» был прост, хотя и непонятен для средних умов — слишком растянут во времени. Сконцентрировав путём революции все богатства подопытной страны в руках тоталитарного государства, взболтать и дать 70 лет отстояться… Затем в девяностых всё «общенародное» добро отдать на разграбление трём десяткам подконтрольных персонажей — карманных «олигархов». После двадцати лет их «хозяйствования» в живых остаётся совсем немного — нефть, газ, марганец и прочая таблица алкаша Менделеева — короче, то, что нельзя сразу перепрятать в оффшор. Тогда настаёт время и, — ох, как не вовремя! Ох, как на зло, тут и грянул кризис!

Олигархи, задыхаясь без кредитов, счастливы получить ссуды у родимого государства — уж петинские чиновники-то, случись что, не выдадут — всегда договоримся… Чиновники — выдали, все залпом, по команде:

— Не можешь вернуть деньги — будем продавать основные фонды, господин бывший товарищ! — Покупателей скликать не понадобилось — притомились ждать за бугром девяносто лет. Так все богатства колоссальной страны разом оказались в нужных руках, а на руках у вчерашних хозяев жизни — осели тонны серо-зелёного бумажного мусора, напечатанного неутомимой ФРС.

Оставался последний шаг — экологический. Избавить планету от всего этого мусора, чтобы не заражал округу. Подобные процессы ведь параллельно шли не только в России. В частности, Большому наркотраффику Комитета трёхсот давно уже поперёк горла стояла суетливая жадность регионалов в безвкусных пиджаках — мафиози из Латинской Америки и Юго-Восточной Азии. Их тоже пора было прижать к ногтю и надавить. Одно дело — один хозяин.

Таким образом, напечатав необходимый запас новых денег, когда всё было готово — дали небольшой контролируемый слив информации. Что тут началось! Мафиози, чиновники и олигархи всего мира, как тараканы в ловушку, ломанулись на территорию США — менять ворованное бабло. Оставалось только дождаться, когда их налезет побольше…

ГЛАВА 17

— Кто мне постелет, скажи, брачное ложе?

— Старый, седой пономарь в землю уложит.

Будет светить светлячок звёздочкой малой.

С башни сова пропоёт: «В землю пожалуй!»

Вальтер Скотт

Вдалеке что-то ухнуло — Махач инстинктивно обнял Вику и присел.

— Послушай, Гоша, или как там тебя по — блатному звать, — Вика передёрнула плечами, высвобождаясь, — Ещё один сальный захват — и глазик минус. Ферштей?

— Гоча меня зовут, поняла? Гоча Шарикадзе. И слюшай, ти, Вика! Шла бы ти со своими понтами куда подальше! На «Двор-два», или куда ещё там у вас ходят. Нужна ты мне была, как тому паштету мой окурок! У меня моя Ларисо-джан есть, понятно? Дэвочька молодая, персик! Она ваще рядом с тобой — ну я не буду даже говорить! Я так тебя задел за грудь, чисто случайно, поняла?

— Ладно. Один раз не пидорас. Что там кони?

— И зубы у тебя длинные, кстати, насчёт коней. Кони как кони. Мерин, между прочим, вернулся. Овса до хрена, а вот ехать некуда! И жрачки у нас не осталось почти. Валить надо отсюда, короче. По всем окрестным точкам мы с Антошкой твоим прошарились — глухо. Бензин и хавчик кто-то уже подмёл. Патронов нашли полста охотничьих под двенашку.

Так они гуляли, переругиваясь, по заметённой снегом аллее, ожидая возвращения Краскова.

«Макаров» тявкнул два раза за углом — и что-то завыло предсмертно на два тона, сжав сердце Вики.

— Шагай, шагай! — из-за сугроба выползла на карачках длинная фигура бабы в вязаном платке и нелепом пальто. Ботинки были служебные, сорок четвёртого размера как минимум. Баба ими загребала как-то неестественно.

— Виктория Романовна! — не удержался от ехидного комментария Махач, — теперь у вас подружка по гламуру.

— Опа! И Махач тут. Мухтара, Вольфа — за что грохнул, садюга хренов? — запричитало сквозь сопли пленное существо.

— Так! — Вике вдруг захотелось покуражиться. — На колени, глядеть в глаза! Кто такая? Отвечать! — она вдруг осознала, что заряженная двустволка в руке — это взвешенный аргумент.

— Да Валька я, Подлевских. Ну, Тош, ну скажи ей! Пусть уже уберёт ствол!

— Валентин? Ты? Что за маскарад? Вика, отбой. Это свои. Вроде как бы…

— Ну, попросили проследить за вами скрытно. Глеб попросил. За что ты собачек-то, гад такой!

— Ладно, не причитай. Самому тошно. Что здесь в округе живого есть? Нам бы бензину купить — и мы свалим в Москву.

— Обломайтесь. Москвы не будет.

— Если можно, подробнее, — напряглась Вика.

— Святоши мосты подорвали. Так что отсюда на запад, ребята, ходу уже нет. Можно мне присесть в тепле - и кофею, если можно? Расскажу, что знаю.

— Гоча! Капуччино гостю, — распорядилась Вика, опуская ружьё и проводя пленного в дом.

— В общем, это капут, товарищи, — объяснял Валентин, жадно прихлёбывая из кружки. — Медведяев же ещё при власти пытался их взять — они у него дочку испортили. Вся ментовка тогда на уши встала — а из Москвы сказали:

— Нишкни! Нацпроект секретный. Ну, мы и нишкнули. Служба, ёлы!

— Что за святой проект? Сектанты эти, извращенцы? Отец Пидор?

— Пёдор. Тварь ещё та. Детей ворует и портит, гнида. Три года уже, как в старом обкомовском профилактории окопался. На наркоту подсаживает, а потом пацанам титьки пришивает, а девкам — члены. Говорит, не для потомства надо трахаться, а типа ради универсальной энергии. Концом света всё грозится. Крестьяне сперва жечь пробовали — а потом многие и сами повелись, сейчас детишек ему продают за бабосы. Жрать-пить-то хоцца…

— Кто за ними, знаешь? — Антону стало от такой информации интересно уже чисто профессионально.

— Кремль. Говорят, сам Сырков. И на Западе кто-то тоже, но это не по нашему профилю. А сейчас они мосты рвут. Видимо, приказ получили. Слышали взрывы утром? Это они, падлы, стараются, хотя нам велено всё списывать на прибалтов. Ну, на этих, на фундаменталистов.

— На «Аллахс Акбарс»? — Вика что-то слышала на своём ТВ про прибалтийский талибан, но тогда только посмеялись.

— Да, не так уж и глупо, я думаю…  — осмелился подать голос Махач.

— Думать тебя просили, — хлюпнул кофеем Валентин, — Назавтра с утра вообще они собираются сжечь ведьму на костре. Заказ хозяйский — ну, там, типа показать, как здесь всё погано.

— Они что — будут сжигать куклу? Кострома, вроде чучела Петина, то ли?

— Как бы не чучело. Завтра по решению Особой тройки Всероссийского общества святых будет предана огню за святотатство ведьма — госпожа Агнесса, выявленная прислужница Сатаны, — огласил по замусоленной бумажке Валентин, — На базарной площади села Дворища. Утром, в восемь нуль-нуль. Вход свободный…

— А что такое Источник вечного наслаждения, дед? — Анькины яркие глаза отражались в сполохах костра, как будто у малолетней ведьмочки.

— Мала ещё про Источник знать. Кушай лучше яблоко, и Ванюшке другое оставь.

— Деда, а чего ты Ваньку меньше любишь? Меня не трогаешь, а ему то плюху, то поджопник… Потому что негр?

— Потому что заткнись. И не подписывался я никого любить в натуре. Не моя тема. Спи, вообще.

— Деда, ты хороший.

— Нормальный. Ты знаешь, час который? Утром — наезд, а ты тут с гнилым базаром липнешь. Любишь — не любишь. Спать!

Анюте все равно спалось урывками. Ночью снилась мама, сгоревшая год назад стюардессой в самолёте. Потом Ванька снился, брат, негр. Он вообще родителей плохо помнил — детдомовский, из беглых. Дедушка Буржуй не снился. Чего сниться ему — всё равно утром разбудит и строить начнёт. Строгий такой, а всё равно он лучше всех…

— Анька, подъём! — шёпот Ивана оборвал девичью дрёму. — Я воды в бак натаскаю, а ты давай там насчёт завтрака пошурши — яйки, млеко — сама в курсе.

— Ты генератор проверь ещё раз, Вань. И ружья тоже там…

— Ссышь?

— Ссу, Вань. Мы ж на людях ни разу ещё не проверяли…

— А мне, Ань, похер. Правда. Это ж пидормоты, садюги. Если не мы их, то завтра они вообще всех сожгут или уродами сделают…

— Хорош, распизделся, идеолог! — дед Буржуй, протирая глазки, явил своё жёваное лицо из танкового люка. — Анька! Рюмку спирта и огурец! — выпил, перемял железными зубами солёный огурчик и от удовольствия зажмурился. Потихоньку рассветало.

— Дед, всё готово, — осторожно прервал его нирвану чернокожий внук.

— Готово, говоришь? А подшипник в башне смазывал когда?

— Вчера днём в три тридцать и смазывал. При тебе… Тоже очкуешь, да, дедушка?

Буржуй молча почесал в бороде. Без трёх минут восемь.

— А хрен ли мне на вас. По местам. Заводи шарманку!

Вездеход фыркнул и завёлся. Буржуй, надвинув ушанку, высунулся из башни и дал отмашку рукавицей по-гагарински:

— Ну, едрён-батон, поехали!

Громоздкое сооружение неожиданно легко перемахнуло через сугроб и, взметая из-под гусениц серебристую пыль, устремилось по снежной целине к главной площади посёлка, где уже вовсю клубился народ. По центру площади, в бывший газон перед памятником голове бывшего Ленина, был врыт чёрный столб, обложенный кучей дров и валежника. Местные жители трусливо жались поодаль, образовав перед помостом пустое пространство, на котором суетилось несколько сгорбленных фигурок с фото- и видеокамерами.

Потом раздалось торжественно-заунывное пение и на площади показалась процессия.

— Вомбат, батяня, батяня Вомбат! — под звук литавр пела толпа пёдоровцев в траурных одеяниях с мрачным готическим гримом на застывших лицах. Перед всеми шествовала св. Катрина, неся на серебряном блюде дохлого хомяка. Окружив столб, сектанты расступились, дав дорогу двум плечистым палачам в красных капюшонах. Они под руки втащили на помост голую Агнессу в пластиковых кандалах и принялись толстыми верёвками прикручивать её полубесчувственное тело к чёрному столбу. В толпе местных пробежал сочувственный ропот, но двенадцать святых, вооружённых автоматами, останавливали всякую мысль об активном вмешательстве. Дети ревели, женщины отворачивались, мужики, матюгаясь, не без любопытства пробирались поближе. Вика, Красков и Махач наблюдали за казнью из задних рядов. Эта голая женщина у столба вчера собиралась их убить. Сейчас её сожгут заживо. Но торжества справедливости никто из них отчего-то не испытывал. Было жутко. Вику в объятиях Краскова колотила крупная дрожь. Раздался гулкий и страшный рокот барабана, и перед помостом возник отец Пёдор в шитой золотом ризе. Голову его венчала парадная фуражка МЧС.

ГЛАВА 18

— Что это за люди? — воскликнул шериф.

— Мои! — отвечал Робин Гуд.

К тебе они в гости явились, шериф,

И даром домой не уйдут.

Английская баллада.

— Деда, а может не надо? — Аньку, припавшую в башне к окуляру перископа, слегка поколачивало. — Вдруг она вправду ведьма? Смотри, глазищи какие страшные!

Глаза Агнессы деду, в натуре, тоже не понравились.

— Надо — не надо… Тебя не спросили, — буркнул он и, взяв штурвал на себя, втопил педаль газа.

— Главный калибр, состав четыре — к бою! — скомандовал он. Танк прыгнул через ледяной вал и замер на площади в нескольких метрах от чёрного столба.

— Мочи! — грянула команда старого зэка.

— Ля-ля-фа-до! — протявкал на четыре музыкальных тона импульсный водомёт. При каждом выстреле башня поворачивалась на заданные полградуса.

В итоге на площади никто так ничего и не понял — не успели. Весь передний ряд пёдоровцев — включая 12 апостолов-автоматчиков и двух палачей в красных капюшонах — оказался моментально облеплен с ног до головы какой-то липкой розовой гадостью, быстро схватывавшейся на морозе. Несколько святых, сбитых напором струи с ног, застыли живописными кучками на утоптанном снегу. Оставшиеся на ногах, бессильно дёрнувшись несколько раз, вскоре замерли наподобие гротескных ледяных скульптур. Пока толпа на площади пыталась переварить увиденное, дед Буржуй, не теряя времени, уже доставал из валенка спутницу тревог — любимую финку с наборной рукоятью. Самодельный булат не подвёл — верёвки на Агнессе были перерублены двумя точными взмахами, и полубесчувственная женщина по столбу осела на кучу хвороста. Подхватив добычу подмышки, дед, кряхтя, поволок её к люку. Когда до танка оставалось не больше двух шагов, о. Пёдор, чудом избежавший липкой струи водомёта, очнулся от ступора и, выкатив глаза, ринулся на перехват.

— Именем Вомбата грядущего! Изыди, Сатана! Прокляну! — визгливо выкрикивал он, тряся животом и елозя фальшивой бородой. Увидав, что проклятия его не имеют силы над врагом, Первосвященный выхватил из складок одеяния пистолет-пулемёт «узи».

В тот же миг из открытого люка танка высунулась, как чёртик из табакерки, фигурка в белом балахоне с неожиданно чёрным лицом и прицелилась ему в лоб из фантасмагорического ружья.

— Бесы! — взвизгнул Первосвященный, истерически давя на спуск. Очередь ушла в небеса, никого там, кажется, не поразив. Ибо небеса не разверзлись, когда отец Пёдор, раскинув руки, повалился навзничь. Во лбу его расцвела алая клякса, оросив брызгами снег.

Через несколько секунд буржуйский танк уже скрылся в клубах взметённой снежной пыли, унося спасённую Агнессу в сторону леса.

— Дед, ну и чего ты всё со своей финкой — против «узи»-то, — укоризненно ворчал Ванька, чувствуя себя героем дня. — Вот грохнули бы тебя сейчас — и чего?

— Сто раз уже говорил — говорю сто первый. Нельзя мне огнестрел носить. Не по понятиям. Да что вы понимаете! Беспредельщики, мòлодежь…

— Где уж нам уж, — обиделся негритёнок, подбрасывая дров в печурку. Анька в это время деловито растирала спиртом окоченевшую Агнессу, не без зависти изучая её роскошное тело, начинавшее потихоньку розоветь. Танкисты расположились на ночлег в заброшенном хуторе в 15 километрах от Дворища. Надо было решать — что делать дальше со спасённой. Дед изредка бросал на неё подозрительные взгляды — «давил косяка». Волчье чутьё старого вора подсказывало, что с этой ведьмой надо держать ухо востро.

Наутро Агнесса проснулась, как ни в чём не бывало, и наворачивала тушёнку с отменным аппетитом, что не мешало ей поддерживать беседу со своими спасителями, держась нужного тона — рыцарственной благодарности и простоты. Она призналась, что приехала из Москвы, чтобы разыскать Викторию Солнцеву.

— Что, подружка, что ли, твоя? — небрежно обронил дед, услышав знакомую фамилию.

— Да вроде того, — расплывчато отвечала Агнесса. — Там в Москве у неё неприятности.

— Ага, маманю грохнули, — брякнул Ванька. — Знаем.

У Агнессы дёрнулся уголок рта. О смерти Солнцевой-старшей нигде не оповещалось.

— Ну, в общем, я хотела её предупредить, что ей грозит опасность. Приезжаю — а тут у вас такое…

— А что в Москве говорят? — осведомился по-крестьянски дед, закуривая «Приму». — Какие прогнозы? И вообще, что вся эта хренотень значит? Ты ж, я понял, дамочка тоже не из простых — должна быть в курсе.

— Да я ничего сама толком не знаю. Знала бы — сюда бы не сунулась. Похоже, наверху власть делят. Петин с Медуновым не поладили — а Вика попала под раздачу. Ну, и мы все тут тоже, прицепом. А вы куда вообще едете теперь?

— Экспедиция! — важно ответил Ванька, но дед под столом выразительно пнул его валенком, чтоб заткнулся.

— Где твоя Вика Солнцева, мы не знаем. Да нам она и без надобности. Но есть в городе такой авторитетный человек — Бармалеем люди кличут. Он всё про всех знает точно. Ехала бы ты, девка, к нему…

— А Гоча Махач — это его человек? — Агнесса поняла, что её отшивают, и спешила урвать крохи.

— Его, его. Он над всеми жуликами смотрящий. В монастыре у него сейчас резиденция. В Зачатьевском.

Дед достал из голенища валенка топографическую карту и, развернув, ткнул в неё пальцем.

— До Коминтерна я тебя, так и быть, доброшу. А дальше — извиняй. У нас своя свадьба, у вас — своя.

На хуторе нашлась для голой Агнессы только шуба из искусственной чебурашки ядовито-зелёного цвета по моде восьмидесятых, розовые лосины с дыркой на самом неподходящем месте, да старые офицерские сапоги. Сердобольная Анька от щедрот уделила ей полосатую вязаную шапочку с помпоном, а дед Буржуй — фуфайку с начёсом, со штампами исправительно-трудового учреждения Љ 8 на груди и спине. В таком трэш-гламурном виде её и высадили на конечной остановке городского транспорта, который давно не ходил. Также за сапогом у неё имелся найденный в сарае обломок косы с обмотанной ручкой, а в кармане шубы — прочная нейлоновая верёвка. Ну, что ж. Как пел бард, это всё. Но этого достаточно!

Посылая Агнессу в поисках Вики в монастырь к Бармалею, Буржуй искренне полагал, что направил её по ложному следу. Оказалось, однако, что это не вполне так.

Валентин Подлевских, получив по рации сообщение о гибели Глеба, внутренне засуетился. Самое время сейчас брать власть в свои руки, а он тут прохлаждается на бесплатных водяных шоу в качестве почётного пленника.

— Слышь, господа! Вы, я так понял, поход «Nach Moskau» затеваете, — обратился он за обедом к собравшимся.

— Типа того, — отвечал Антон нехотя.

— В конном строю?

— А что прикажешь…

— А карта-то хоть у вас есть?

— Нету, — признался Красков.

— Ну, тогда давайте договариваться так, — Валентин достал заранее заготовленный разворот листа в клеточку. — Я вам сейчас черчу подробный маршрут, со всеми расстояниями и населёнными пунктами, в пределах области. А вы меня сразу же отпускаете — у нас там в конторе свои проблемы. Лады?

Антон переглянулся с Викой. Она молча кивнула. Через час работы карта была у Краскова в планшете, а Валентин бодрым шагом направился к припрятанному в лесу в четырёх километрах джипу «паджеро» с полным баком и пистолетом в бардачке. Он повернул ключ зажигания и ухмыльнулся. Карта, которую он им дал, отражала верно всё, за исключением направления. Вместо запада, маршрут вёл на северо-запад, в сторону Мурманска, и окончился бы, случись ещё пара листов в клеточку, на Соловках. Антон — лох, его с Кавказа сюда полгода, как перевели. Схавает. Теперь оставалось разобраться со своими орлами. Деморализованные страшной и позорной гибелью прежнего предводителя, менты согласились на избрание Валентина почти единогласно. Сделавшись главарём, он не стал шить себе бутафорских мундиров и выводить с дамами офицерских романсов. В отличие от Сырнева, Валентин был жестким прагматиком. Он просчитал ситуацию — в городе сейчас имелось две реальные силы, обладающие оружием и организацией — они и блатные. Пришла пора договариваться — и делить власть. Бармалею общаться с ментами напрямую было западло — и тут на арену выступил Икона. Через него Валентин обменялся с Бармалеем рядом дипломатических посланий — «маляв», в результате которых пришли к консенсусу: «Друг друга не мочить, а совместно мочить чёрных». Пока азербайджанцы, армяне и чечены грызлись между собой, решено было передавить их поодиночке. А Вику Солнцеву, как списанный товар, Валентин отдал Бармалею в знак доброй воли — пускай ловит, коли придёт охота. Икона же, гордый своей ролью мирового посредника, перешёл с самопальной «буржуевки» на чистый медицинский спирт — оно и для духовного просветления способнее.

ГЛАВА 19

Известно ль орлу, что таится в земле,

Иль крот вам скажет о том?

Как мудрость в серебряном спрятать жезле,

А любовь — в ковше золотом?

Блейк.

Центр Москвы по-прежнему сиял миллионами огней, переливался кичливой рекламой, кишел и пузырился дорого одетой публикой — словно и не было никакой оккупации. Да и оккупантами-то этих широко улыбающихся афроамериканских парней в парадной форме морской пехоты США назвать язык не поворачивался. Миротворцы — да и только. Правда, по инструкции ходили они не меньше, чем по трое. И оружие на улице держали снятым с предохранителей — чего греха таить, были эксцессы, были, особенно на окраинах. Но здесь, на хорошо освещённой Тверской, они чувствовали себя хозяевами — острые на язык москвичи уже и кличку для них особую придумали, неуважительную — «хозявки». Среднее между хозяевами и козявками. Потому что, как ни крути, а всё-таки это была оккупация. Четверо дюжих морпехов за соседним столиком, подзуживаемые тремя весёлыми девицами, учились пить по-русски — явно не в прок. У одного водка пошла носом, второй, смахнув с колен проститутку с детским личиком, преувеличенной походкой направился к стойке бара, размахивая пуком новеньких хрустящих «амеро».

Двое интеллигентных москвичей в отдельной кабинке изо всех сил старались смотреть на них снисходительно — ничего другого им просто не оставалось.

— Слушай, Платон, ты всегда был самый умный. Выручай! — Максим Стечкин поднял глаза от опустевшего стакана скотча. — Что мне делать? Чувствую, что попал по самые гогошары.

— Если ты насчёт новых денег, то ответ — нет, — скучным голосом ответил его визави, культовый писатель П.Е.Левин.

— Да фак оф все деньги мира! — от расстройства Стечкин впал в патетику. — Жопу впору спасать. Мою нежно любимую патриотическую задницу!

— А что, на неё готовится покушение? — Платон Еремеевич раскусил оливку и прикрыл глаза. Улыбка Будды обозначилась на его длинном лице.

— Ну ты прикинь, я влип. Сначала этот поц Сырков делает меня главным московским патриотом. Я честно отрабатываю заказ — и тут по Москве начинают разгуливать оккупанты, да к тому же негры. Мои парни ссут кипятком и рвутся в бой — а мне что прикажешь делать? Чувствую, грохнут меня завтра не свои, так наши…

— А что Изя?

— Изя не принимает. Хронически занят. Для меня его всегда нет на месте.

— Изя сам сейчас в панике. Ты знаешь, он заказал мне роман. Готовит отходные пути — хочет стать писателем. Типа политика — это было так, хобби. Обещает отслюнить полмульта новыми.

— Счастливый ты, Платон… Вечно на плаву. Как дерьмо… Прости. А у меня в кармане — ключ к мировому господству, а я должен прятаться, как заяц, и спасать свою жопу!

— Насчёт мирового господства — это была, надеюсь, такая фигура речи?

— Да в том-то и дело, что нет. Слушай, я расскажу тебе всё — а ты скажешь, что мне с этим со всем делать… Любезный! Принесите-ка ещё бутылку виски!

— А мне зелёный чай, — добавил небрежно П.Е.Левин.

— Ты знаешь, что такое «Источник вечного наслаждения»? — после глотка виски взгляд Стечкина оживился и влажно заблестел из-под густых бровей.

— Китайский эротический трактат предположительно эпохи Мин.

— Как бы не так! Порево — это отмазка для лохов. Тебе известно, что в Ветхом завете зашифрована вся будущая история человечества, с именами и датами?

— Если только это не очередная еврейская разводка, — усмехнулся Платон.

— Речь не о том. Чего в таком случае ждать от китайцев, культура которых на порядок древнее и изощрённее иудейской! Каждый иероглиф имеет несколько смыслов. Короче, оказалось, что в этом трактате зашифрован ни больше ни меньше, как процесс управляемого термоядерного синтеза.

— Холодный термояд? — Платон впервые с интересом глянул на своего собеседника, оценивая возможную степень его вменяемости.

— В начале пятидесятых эта расшифровка попала из Китая в руки некоего профессора Кулибякина. Ему была выделена лаборатория и штат сотрудников, а для пущей секретности через месяц Берия отправил их всем кагалом за решётку. Там работы продолжались, и Кулибякину удалось открыть недостающее звено — катализатор процесса, названный им, очевидно в свою честь, «элемент Q». Таким образом, он был на грани революционного прорыва в науке. Да что в науке! Ты представляешь себе, что такое холодный термояд? Это не только неиссякаемый источник энергии! Это же возможность превращения любых элементов в любые — при комнатной температуре. Мечта алхимиков! Философский камень, золото из свинца! «Источник вечного наслаждения»…

— И что стало с профессором?

— Представляешь, как раз в это время разоблачили Берию, шарашку свернули, а всех сотрудников во главе с Кулибякиным распихали по лагерям общего режима. Поскольку проект был на личном контроле у Лаврентия Павловича, никаких следов в официальных бумагах о нём не осталось.

— Ты-то как всё это разрыл?

— Случайно. Кулибякин умер в лагере в шестьдесят третьем — но какой-то ушлый зэк переправил бумаги его дочери. Там у них была любовь, что-то ещё — не суть. Короче, бабанька, перед тем, как двинуть кони, искала, кому передать открытие отца. Ну, а поскольку я считаюсь главным по этой теме — ей рекомендовали меня. Забавная, я тебе доложу, старушенция. В блатном мире когда-то была известна, как Нана Технология.

— Слушай, Макс, — Платона явно проняло, — признайся, что ты всё выдумал — и я куплю это у тебя для своего романа. Как раз будет, что Сыркову подсунуть.

— Клянусь — всё правда, до последнего слова. И Сыркову я это уже пытался впарить.

— Н-да. Изя мудак. Но мудак хитрый. Сейчас он сидит на измене — в полной непонятке. И твой проект мог бы для него оказаться как раз в масть… Слушай, есть идея. — Платон отодвинул от Макса бокал скотча. — До вечера ты больше не пьёшь. Сегодня приём в посольстве Ватикана. Пойдём вместе — у меня приглашение на двоих. Там будет изина новая пассия, известная в узких кругах, как Ларсик. Слыхал?

— Романовская? Говорят, на ней пробы негде ставить.

— Что и требовалось в данном конкретном случае, — Левин критически оглядел представительную, хотя и пьяноватую фигуру главного патриота. — На передок она, как слышно, слаба. Твоя задача — прижать мадам Романовскую в укромном уголке — и в перерыве между нежными лобзаниями убедить её передать твой пакет папику. Справишься? А я со своей стороны пропиарю ему при встрече, что это круто. Ну как, берёшь в долю?

В это время условная перегородка кабинки, где они сидели, треснула, и на их столик спиной влетел здоровенный негр в американской форме.

— Получи, пиндос, гранату! — раздался торжествующий боевой клич из общего зала. Тут же послышался грохот переворачиваемых стульев и глухие удары. Макс со злорадным удовлетворением разглядел сквозь пролом, что бой идёт стенка на стенку, и оккупантам приходится туго. Негр, встряхнувшись, поднялся со стола и взял в чёрную лапу опрокинутую бутылку скотча.

— «Джонни уокер», — он с удовольствием приложился к горлышку. Потом сфокусировал мутный взгляд на сидящих за столиком. — Факинг джюз! Хеар эгейн факинг джюз! * (Сраные жиды. И здесь сраные жиды.)

— Ты! — Стечкин, задохнувшись, вскочил со стула, — Бабуин пиндосовый…

Он не успел договорить — огромная чёрная лапа с розовой ладонью схватила его за лицо и отшвырнула об стену. Макс на секунду потерял ориентировку — и тут Платон Левин, продолжавший сидеть с невозмутимым видом, вдруг крикнул:

— Поберегись! — и выплеснул горячий чай из своей пиалы в лицо оккупанту. Негр зажмурился, и тут Платон, ухватив со стола стальную двузубую вилку, коротким выпадом вонзил её в солнечное сплетение врага. Негр заревел и рухнул под стол — болевой шок. Левин, дёрнув Стечкина за рукав, ломанулся на выход — но дорогу им уже преградил другой морпех — латинос с узловатой мордой наркодилера. Увидев своего коллегу корчащимся под столом, он ни слова не говоря, выхватил из кобуры армейский «кольт-45» и приставил ко лбу Макса.

— Хэндз ап, бэйби! Ю ту, — он повёл стволом на Платона. Потом закатил глаза куда-то под низкий лоб и рухнул на пол всей тушей. Молоденькая проститутка с детским лицом удивлённо рассматривала разбитую об его башку квадратную бутылку из-под виски, зажатую в кулачке.

— Бежим через кухню! — скомандовал Левин, увлекая её грубо за руку. Макс ломанулся за ними. Они, опрокидывая кастрюли и ящики, выбежали на двор, и через секунду уже джип Стечкина увозил бойцов спонтанного сопротивления узкими московскими переулками.

— Как тебя зовут? — спросил Платон дрожащую в своих минималистских тряпочках девушку.

— Маргоша. А вас я где-то видела. Вы не из шоу-бизнеса?

— Почти угадала, — отозвался из-за руля Макс. — Сегодня ты спасла жизнь светочу русской литературы. Этот мудак с лошадиным лицом — Платон Еремеевич Левин. Можешь попросить у него автограф.

— Литерату-ура! — разочарованно протянула Маргоша, кладя голову на плечо светоча. — Со школы ненавижу.

Платон нежно обнял её и поцеловал за ухом.

ГЛАВА 20

Страшная, тёмная история… Мимо, читатель, мимо!

И.С.Тургенев.

Солнце над снежной равниной уже стыдливо жалось к земле и подозрительно краснело, хотя командирские часы Краскова показывали только полпятого дня.

— Долго ещё? — бесцветным голосом спросила Вика, растирая рукавичкой обмерзающее лицо.

— Если верить карте — через пару километров будет село Маракуево, — отвечал, бодрясь, Антон. Маленькая кавалькада из трёх всадников прибавила шагу. Гоча, было поотставший на своём сивом мерине, заколотил пятками по его бокам — хотя, в общем-то, без особого результата. Кони, как и люди, порядком выдохлись. Нынче утром Махач решительно заявил, что поедет с Викой и Антоном в Москву — не оставят же они его замерзать на даче, в натуре. На что Вика состроила презрительную гримаску и ответила нелицеприятно:

— В натуре бывает в прокуратуре.

— Мамой клянусь, от меня вам только хорошо будет, — ударял себя в грудь Гоча. — Да у меня в Москве такие связи! Девушка моя в Кремле сейчас, Ларисо! И вообще все меня везде знают, со мной дорога у вас будет — как пух!

Вика глянула в честное лицо Краскова, на котором гуманизм продолжал бороться с подозрительностью, и сама приняла решение:

— Ладно, собирай барахло, мосье Шарикадзе! Берём тебя с испытательным сроком — до первой лажи. И имей в виду: шаг влево — расстрел на месте. Расстреливать буду лично.

В спорных случаях Виктория привыкла доверять собственной интуиции — пока не подводило. И вот они ехали втроём — в направлении Соловецких островов, с каждым шагом всё удаляясь от старого Московского тракта, и ни сном ни духом не подозревая о гнусном предательстве недобросовестного картографа.

Наконец из-за косогора показались дальние печные дымы, подымавшиеся ярко-розовыми столбами на фоне алого закатного неба. Путники с облегчением пришпорили коней. Подъехали к первой с краю жилой избе, и Красков, спешившись, заколотил в запертые ворота.

— Ничего уже нету, люди добрые. — раздалось со двора озабоченное старушачье квохтанье, — Всё пограбили, ехайте себе мимо.

— Да нам бы заночевать только, мать. Мы заплатим. Доллары у нас, настоящие.

— А вчерась уже дезертиры последнюю курицу свели со двора. Ничего нету, милые. Вы вон к Коковихиным бы ехали — у них и самогонка, и мясо там, мол, за баней зарыто. Олигаторы здешные, почётные пенсионеры, депутаты — мы всем селом к ним гостей направляем. У них даже радио иногда ловит…

Старик Коковихин, кряжистый хитрован с серенькой бородкой, тут же впустил на двор. Бравый вид Вики, перепоясанной поверх куртки двумя патронташами, с двустволкой за плечами, а также Краскова в ментовском бушлате при кобуре, похоже, вмиг снял лишние вопросы.

— Что, старый, переночевать у тебя можно?

— Ночуйте, чего там, места хватит, — отвечал Коковихин, — Неспокойно только у нас…

— Дезертиры? — вспомнила старушкино лопотанье Вика.

— И они. И так себе тоже всякие…  — хозяин, по ходу, явно чего-то не договаривал.

— Ладно, разрулим, — Антон, привязал коней и первым прошёл в жарко натопленную горницу.

— Валяй, собирай на стол, отче наш. Да не боись, заплатим за всё доллàрами, — высунулся из-за его спины Махач.

— А денежки, уж вы меня извините, я вперёд попрошу! — засуетился Коковихин. Вика, расстегнув дорожный баул, позаимствованный ею в порядке компенсации у сбежавшей Агнессы, деревянными с холода пальцами отделила от пачки двадцатидолларовую купюру. Старик, понюхав, жадно сгрёб её в кулак. Вмиг на столе образовалась мутная бутыль и блюдо с перекисшей капустой, а из кухни чем-то весьма ароматно зашкворчало.

— Бензинчику вот не желаете ли? — принялся радушно разводить богатых гостей почётный пенсионер и депутат.

— Эх, где ж ты вчера-то был, дедка! — вздохнул Красков. — А сейчас разве только овса коням.

— Овса — это мы мухой. Ещё могу предложить что — соли, табачку, патрончиков под Макарова недорого?

— Патронов штук полста возьмём, — кивнул Антон, — Да, и сигарет блоков шесть. А лучше восемь… Соли тоже кило.

Деловой старик, довольно мурча себе под нос нехитрую кулацкую арифметику, скрылся в сенях. Вика отслюнила от пачки пару стольников и передала Антону.

— Бери там на всё. А мне только семечек.

— ? — Красков безмолвно воззрился на королеву гламура.

— Семечек с солью. Что ещё тебе неясно? — Вика капризно топнула на него чьим-то чужим — Машкиным, что ли, одетым впопыхах по случаю и отвратно немодным сапогом. И тут вдруг на её глаза навернулись слёзы. Вика вышла по стеночке на крыльцо и присела. Ох, сука! Что это — неужели залёт? — она подставила лицо под холодный ветер. Тогда, в автобусе, контрацептивы вывалились из разрезанной Махачем сумочки вместе со всем барахлом…

— Бля! — прошептала она в умирающий за лесом закат, — Бля, Господи, ну за что?

Тут до неё донёсся негромкий и, по-видимости, условный стук в ворота.

— Отворяй, что ли, Михайла! — провозгласил басовитый женский голос.

Вика инстинктивно отступила в густую тень за косяком. Успела разглядеть, как хозяин, приоткрыв створки ворот, впустил тяжело гружёные, запряжённые жирной бабою сани.

— С уловом никак нынче, Гюзель Карловна?

— Разгружай — это в холодную клеть, а стволы сразу в подполицу. На нижнем, погляди, дублёнка вроде как турецкая. Дырки я зашью после. Унты тоже…

— Да. Дублёнка — хорошо. А у нас, понимаешь, гости. Городские — мент, и с ним ещё двое. Девка, по ходу, беременная.

— С ментами у нас мир, Михайла. Так что нет. Нет и нет. Утром отпускаем на все четыре стороны. Накормил ты их?

— За обе щёки наяривают. Свежатинки из клети я им с лучком потушил. Зелёными расплатились, Гюзель Карловна. Много у них зелёных-то, много. Лошадям ихним я, значит, овса дал, а им самим — нашего самогону. Уснут покрепче с морозу — а там их и со Христом благословясь…

— Нельзя! Даже не думай, Михайла. А ну-ко, взяли! — скомандовала женщина, — ты прихватывайся там за ноги, ну а я за воротник. Да не суй, не суй пакшу-то в карман евонный. Чай, Гюзель Карловна не дурней тебя будет! — она похлопала себя по пухлой кондукторской сумке, болтающейся на её жирной шее. Вика на цыпочках прокралась обратно в сени — и не смогла преодолеть приступ тошноты. Выблевала сразу же всё — прямо на висящий в углу хозяйский зипун.

— Платон… Имя какое у тебя глупое, — Маргоша, в обнимку с П.Е.Левиным, потихоньку оттаивая, блаженствовала на заднем сиденье стечкинского джипа. — Нас по городу уже ищут — ты в курсе?

— Видеонаблюдение сработало? — отрешённая полуулыбка Будды не сходила с лица культового писателя по мере того, как рука его нежно теребила тайные прелести своей спасительницы. Маргоша в ответ лишь по-кошачьи щурила детские глазки.

— Однако же, ну ты и поц! Кто просил втыкать в этого негра вилку! Ну — кто? — не выдержав, крикнул назад с водительского места Максим Стечкин, выруливая на Садовое кольцо.

— А ну — цыц! Сейчас через три квартала свернёшь налево, второй особняк — там ещё эти швейцарские гвардейцы в дрянных шляпах на входе. Это и будет Ватикан.

— Платон! Ты чудище! Ты меня подставил! Так круто ещё никто меня не подставлял. Да ведь ладно меня — и себя, и вот её! Для чего? За нами ж теперь охота объявлена по Москве — мы террористы. А это, между прочим, военно-полевой суд и вышка! Мудень — вот ты кто после этого!

Максим отчаянно притормозил у входа в посольство.

— Прости меня, милая, — Платон Еремеевич нежно поцеловал Маргошу в щёчку, — Сейчас я всё брошу и накричу на него!

— Да насри — это же шут гороховый…

— Хм… Как ты сейчас сказала? Гороховый? — Платон, сняв с неё руку, вдруг расхохотался и искоса сбоку оглядел профиль перетрусившего Максима. — Гениально. Он — гороховый!

— Ладно. Я уже пойду, — девушка оправила на себе юбчонку и ужом выскользнула из машины.

— Постой! Куда? Ну, да впрочем…  — Платон Еремеевич прикрыл глаза на секунду — Маргоши за окном уже не было.

— Да, так вот, мосье Гороховый! Теперь моментально сбрасываешь с себя оковы собственной значимости. И, поскольку юридически мы оба с тобой уже трупы, — соответственно, имеем полное право взойти к престолу наместника Всевышнего, — с этими словами Платон протянул проходку на два лица озябшему швейцарскому гвардейцу на входе. — Рукопись профессора, надеюсь, при тебе?

Макс нервно хлопнул себя по карману. Левин прошептал что-то швейцарцу, тот щёлкнул каблуками и взял алебардой «на караул».

— Господа Платон Левин и Максим Стечкин! — провозгласил ливрейный лакей, распахивая лепные золочёные двери в залу.

— Ого, неужто сам Платон Левин? Это круто. Я сейчас его проведу к вам, господа! Я читала — гений, ей богу, конкретный гений контргламура! — проворковала Ларсик. Сегодня она была в длинном платье с весьма рискованным разрезом от «Армани». Евробездельники вежливо переглянулись с приличествующим случаю пиететом — мало ли, что там ещё у неё нынче за Левин. Сырков, как всегда, задерживался в Кремле по делам, и юная фаворитка ощущала себя на коне — не зря же штудировала наизусть страницами глянцевые журналы с Викой Солнцевой у себя в Коминтерне. Так что теперь — она подмигнула себе в зеркало, — пожалте бриться, битте шён, мамзель, на евроэпиляцию. Жизнь — удалась!

— Платон Левин! А мы вас так ждали. Представьте же нам своего спутника — он так интересно молчит! Не иначе, задумал теракт против хозявок? — Лариска растянула губы в покровительственной улыбке — но тут же не выдержала и шпанисто подмигнула напряжённому Максу.

— Или господин Стечкин имеет какой-то особо секретный план по спасению отечества?

— Господин имеет, — весомо ответил за Макса П.Е.Левин, соединяя тайком их левые руки под столиком с закусью. Правда, господин несколько скромен, уставши…

— Имею, — Макс, заглотив залпом бокал шампанского, приложился мокрым ртом к правой ручке юной фаворитки. Пальчики её левой в ответ под столом слегка поскребли ноготками по его ладони.

— Всё имею. Вот только совсем я не скромен, это Левин вам соврал.

Макс на долю секунды прижался к податливому горячему телу фаворитки, увлекая её за колонну.

— Идём уже, или что? — Максим понял, что с ней можно сейчас быть грубым — и не ошибся.

Госпожа Романовская, слегка кивнув ему, проследовала величественной походкой в сторону лестницы наверх, щедро раздаривая на ходу гостям жеманные улыбки. Макс, выдержав дистанцию, устремился за нею следом.

ГЛАВА 21

Du, Lumpenmamsell![1]

И.С.Тургенев.

— Винни, Винни! Толстый какой у тебя! Теперь буду Медведом тебя называть… Ух ты! Уау! Йес-с! Ну ты ваще!

— Ларсик, ма шер! Гадкая девочка! — Максим последние четверть часа только имитировал страсть, однако злодейка всё не унималась. Так они ещё и барахтались бы в недрах парчового дивана а-ля Луи-Филипп — если бы не гонг.

— А вот — кажется, к ужину звонят! — приободрился Стечкин.

— Уау! А я ведь сижу за столом по левую руку от самой госпожи Скандалли! — Лариска моментально вспорхнула с дивана и принялась наспех охорашиваться.

— Я очень страшная? Только говори правду. Ничего кроме правды, слышишь?

— Божественная! — Максим протянул к ней растопыренные волосатые пальцы.

— Так целуй же меня прямо туда, гадкий ты Винни-Пух! Медведка!

Макс, внутренне матерясь, подполз на коленях и, обхватив её за стройные ягодицы, принялся елозить лицом по ажурной глади чулок, поднимаясь от колен — и потом, как в старой песне поётся: «Всё выше, и выше, и выше…». Кружева… Всякие там резинки, подвязки… И вот — ах, боже ж ты мой…

— А-ах! — пропищала в ответ Ларсик, вжимая в себя, как вибратор, его курчавую небольшую голову.

— М-м-м… Да уж, однако… А Изяслав Ильич будет сегодня? — пробухтел Максим куда-то вглубь её алчной промежности.

— Фу ты, как щекотно! — захихикала фаворитка. — Спроси ещё раз, а то я не расслышала.

— Вот! — он извлёк из заднего кармана брюк смятую распечатку. — Передай это Изе, пожалуйста!

— Ну да, я, конечно, передам, — она скорчила обиженную гримаску и спрятала бумаги в сумочку, — А мы-то с тобой когда снова увидимся?

— Ларсик! Мы с тобой теперь скованы одной цепью, — Максим кивнул на исчезнувшие в недрах её модной сумочки бумаги.

— Это будет отныне наш с тобой пропуск в рай для двоих. «Баунти», «Севен ап»… Всё как в телевизоре. Ну, ты меня понимаешь?

— Я чо, дура? — огрызнулась по-коминтерновски Лариска, оправляя трусы. — Сказано — передам. А счас — тебе на выход, жирный мишка! Фак оф!

— Мадмуазель Романовская, все ждут только вас! — лисья физиономия лакея в дверях сочилась елеем, в то время как Макс кланялся и удалялся, про себя тихо плюясь.

Ужин в посольстве был накрыт для избранных персон и прошёл, как водится, скучновато. Блаженствовала, похоже, из приглашённых одна Лариска. Её Преосвященство госпожа Скандалли изволила несколько раз несмешно пошутить по поводу политкорректности и опостылевших всем на свете принципов американского парламентаризма. Толстый индийский посланник господин Сиджап распинался в любви к русской матрёшке, как символу многоуровневого непознаваемого Ничто, а чахлый пакистанский генерал Иди Насри стрелял в Лариску то и дело чёрными глазками-бусинками из мешковатых складок век и изредка сокрушённо цокал языком. Совсем, как Гоча в Коминтерне — короче, скука смертная. Хотя и круто — Ватикан! Наконец гости откланялись, и фаворитка хотела было также отдать хозяйке разученный накануне перед зеркалом реверанс, как вдруг госпожа Скандалли слегка поприжала её в дверях и ухватила за локоток длинными пальцами.

— Ларсик! — голос папского легата оказался низок и бархатист.

— Да, Ваше святейшество? — Лариса почувствовала, как сладостное тепло, поднявшись снизу вдоль позвоночника, властно теснит грудь, охватывает тело, заставляя опять дышать часто и неровно.

— Петра… Для тебя я буду просто Петра…  — их губы как-то вдруг сами собою соединились.

— Идём в спальню! От тебя так сладко пахнет, Ларси. Ты ведь только что… Да? — пальцы Её Преосвященства как бы невзначай удалили с верхней губы девушки прилипший курчавый волосок Максима.

— Ну да, Ваше святейшество… Петра…

— Погоди, моя сладенькая… Вот чистый кокс, это только для нас с тобой. Вдыхай резко, одной ноздрёй. Вот так, смотри и делай, как я… Ну, ещё! А теперь иди ко мне…

Потом она спала на кушетке Людовика может быть Четырнадцатого, а то по ходу и ваще Восемнадцатого, и некто сквозь сон опять нежно ласкал её, что-то нашёптывая на ухо. Ангелы… Или… Гоча приснился только под утро — и она тут же села, как подброшенная. Господи, что я делаю здесь вообще! Изя! Или Гоча… Нет, Максим. Как есть, Максим. «Источник вечного наслаждения». Да нет, это же Петра! Петра? Или Гоча… Ах, ведь надо всех любить! Всех! Бог — это любовь, — и Лариска вновь погрузилась в сладостное забытьё…

— Сэр Борофф! — голос Её Преосвященства госпожи Скандалли в трубке был напряжён, — русские закопошились — и вновь в своём амплуа!

— Ах, Петра! Наконец-то я слышу ваше прелестное контральто! — сэр Эфраим почесал любимого трансгена за розовым ушком и откинулся в инвалидном кресле. Слон Ганнибал сполз с его пухлых колен и, недовольно фыркая хоботом, проковылял к выходу.

— Так что у нас опять эти жуткие русские? Рашен — сам себе страшен? Опять желают всё отобрать и поделить? Я угадал? «Смело, товарищи, в ногу? В руку, и в жопу, и в рот?»

— Сэр Эфраим! — в голосе Петры зазвучал металл. — Или вы будете сейчас слушать меня, или же…

— Или же что? — усмехнулся в трубку старик.

— Или же вы в очередной раз будете слушать только себя, и как следствие, облажаетесь. Извините, сэр.

— Уже извинил. «Valyay, nayarivay!» — так, кажется, это по-русски?

— Сэр, русские открыли холодный термояд.

— Ну, наконец-то. Мы тоже… Ну, то есть наши разведчики когда-то тоже его открыли… Если не ошибаюсь, в пятьдесят первом. К счастью, весь этот элемент «Q» оказался дутым пузырём. Нет его в природе. Повышайте общую грамотность, Петра, и не треплите вы себе нервы по пустякам. Что там с царским троном? Есть кандидатура?

— Сэр, я тут подумала…  — Петра, мысли которой были заняты вовсе не тем, вдруг переглотила слюну и неожиданно для самой себя отчеканила:

— Есть, сэр! Как не быть.

— Ну, я доверюсь вашему вкусу, монсиньора. А что, принцесса эта — хорошего рода? (Откуда он знает, что принцесса? Хренов паралитик! — пронеслось в голове Петры.)

— Именно того самого, как вы заказывали, сэр. То есть от морганатического брака. Княжна Романовская. Лариса Ярославовна. Они там незаконнорожденных всегда писали на «… ский», эти Романовы-Голштейн-Готторпские. С родословным деревом всё у нас, похоже, будет «чики».

— Ну, вот и хорошо. Работайте, Петра! И не грузитесь, во имя всего святого, этим несуществующим элементом «Q».

— Да, сэр! Ну, а если всё же допустить… Просто допустить, что «Q» — вопреки логике — существует? Тогда ведь всё наше — абсолютно всё — летит псу под хвост! Нефть — на хер никому не нужна. Золото — на хер. У всех его, как говна за баней. И у нас вообще ничего не остаётся. Ни-че-го! Никаких инструментов влияния, вообще! Мы все — и Орден, и Комитет — мы все остаёмся с голой жопой на морозе. Тысячелетняя работа отправляется в помойное ведро… И русские…

— Хм…  — сэр Борофф замешкался. — Ну хорошо. Если это всё-таки миф — то миф явно вредный. Замять его дело нехитрое. А теперь попытаемся изнасиловать наш мозг и допустим — в порядке бреда — что холодный термояд — не миф, а жуткая реальность. И что элемент «Q» существует. И что русские до него допёрли. Так, пока в качестве гипотезы. — В трубке повисло тяжёлое молчание.

— М-да, умеете вы озадачить старика, монсиньора. Тогда нужно выскабливать всё это до дна — и хоронить глубоко. Совсем глубоко. Хоть в аду! Где, говорите, находилась лаборатория покойного Кулибякина?

— Бывший Вятлаг, объект ХА — 063. Замутнинский район, северо-запад К. области. Там на триста километров кругом ни наших войск, ничего вообще. Дикое поле, тайга. Взвод морпехов послать, я полагаю — и всё.

— Морпехов…  — раздумчиво произнёс сэр Борофф. — Взвод ниггеров — неизбежная огласка. А кто раскопал всю эту поганую ботву?

— Некто Максим Стечкин. Лидер национал-патриотов. Левин Платон, писатель, тоже в курсе, кажется. Я полагаю, обоих нужно отравить.

— Ваше Преосвященство! — сэр Эфраим в возмущении поднял брови, — Обрыдли уже ваши венецианские фокусы! Пфуй! — он на секунду задумался и дал розовому слону обслюнявить свой указательный палец.

— А что, если мы этого Стечкина и пошлём в экспедицию? У него же, как я слышал, проблемы с оккупационными властями — думаю, он рад был бы на время скрыться из Москвы. И Левина с ним до кучи. Это ж золотое перо России, нельзя таких парней травить, как клопов. Пускай лучше оба поработают на нас втёмную. Они же патриоты своей страны, так я понял?

— Сэр, я не знаю…  — ошеломлённая напором его мысли, госпожа кардинал несколько стухла. — Вы хотите честный ответ?

— Петра, радость, когда между нами было нечестно?

— А если честно, сэр, я и сама, кажется, скоро стану русской патриоткой.

— Ай, молодца! — Борофф вскочил с инвалидного кресла и принялся бегать раздражённо по кабинету. — Дура ты, Петра, вот что. Ну, да ладно. Стечкин, Левин — всех этих евреев пошлём-ка мы на патриотический подвиг. Бабу им ещё до кучи не помешало бы…

— Бабу? — задумалась на миг Петра. — Бабу-то мы сочиним. А для чего им баба?

— Да просто, чтобы не скучали! — ухмыльнулся сэр Эфраим.

— Ритку выводи, старый! Хорош таблом щёлкать — конец света прощёлкаешь! — заколотил с утра в вагонную дверь путейский сутенёр Щитов.

— Чего колотишься, мудень? Спят ещё девки, — прошепелявил начальник вокзального гарема евнух Олегович.

— Чего… Чучело-мочало! Ритку на выход!

— Что такое? — детское помятое личико Маргариты выглянуло из окна ржавеющего на запасных путях Казанского вокзала купейного вагона — ещё неумытое и ненакрашенное. Она сразу всё поняла.

— Тебя тут, — Щитову самому стало погано от своей искариотской роли. — В общем, ты не поминай меня лихом, Марго. Прощай, вон те двое в штатском — за тобой…

Маргошу приняли под локти и грубо загрузили в длинный лимузин. «Интересно — пытать сначала будут — или сразу?» — она исподлобья оглядела внутренность машины.

— Вот и встретились три одиночества! — на неё, смеясь, смотрела из глубины салона длинная физиономия П.Е.Левина. Рядом барственно развалился на сиденье Стечкин.

ГЛАВА 22

Тогда плясунья-фея покинула орех.

С тех пор малютка Мэри не ведает утех.

Её пустым орехом сам дьявол завладел.

И вот с протухшей скорлупой осталась Мэри Бэлл.

Блейк.

Как и предполагали отцы-основатели проекта «True exchange», в 51-й штат ломанулось особенно много мирового финансового отребья. Поближе к пальмам — подальше от начальства. Впрочем, к их прибытию, как сумели, подготовились заранее — так что мест хватило.

Четвертый барак — «колумбийский» — представлял собою лёгкое бамбуковое строение длиной метров сто, разделённое бамбуковой же переборкой на две секции — мужскую и женскую. Двор для прогулок, впрочем, был общий, обтянутый по периметру множеством рядов колючей проволоки под напряжением. По углам имелись пулемётные вышки с прожекторами — больше для порядку. Куда им, этим факин бэстардз, бежать — без денег-то?

На одном конце двора имелся колодец. На другом — за кустами были оборудованы выгребные ямы «М» и «Ж». И робкие колумбийки были несказанно удивлены, когда молодая русская сеньора почему-то пристроилась рядом, под раскидистым фикусом, начисто проигнорировав комфортабельное очко.

— Религия не позволяет! — буркнула в ответ на их любопытное шушуканье Мария Чубак на ломаном испанском. После этого русскую оставили в покое, и она продолжала ходить под фикус во все дни заточения. А ночью прокрадывалась туда и что-то искала среди подсохших за день продуктов своей жизнедеятельности.

— О, Санта Мария дель Сан-Феличе! — шептались набожные колумбийки, возводя очи горе. — Какие у этих русских чудовищные верования!

Здесь, чтобы читатель не подумал чего лишнего, следует разъяснить эти странности поведения Маши Чубак, равно как и то, почему она сошла с трапа самолёта с такой маленькой сумкой. Ведь её состояние после смерти отца уж никак не уступало трудовым накоплениям Никифора Черных! Всё дело в том, что главным семейным сокровищем, в которое покойный младореформатор Тимур Чубак вложил добрую часть наворованного, был знаменитый чёрный бриллиант под загадочным названием «Конец Света». Приобретён он был по случаю у старика Иуды Доярского, Бориного отца, как только поползли первые слухи о возможном крахе долларовой пирамиды. И теперь Маша, попав вместо курорта в лагерь для перемещённых лиц, перед обыском торопливо проглотила эту священную реликвию тамплиеров. Рентгеном, слава богу, здесь не просвечивали. В байки о таинственной внеземной мощи чёрного кристалла она, разумеется, как дочь мёртвого экономиста, ни на цент не верила. Но восьмизначная цифра, в которую алмаз был оценен в справочнике «Де Бирс», её, как дочь опять же экономиста, воодушевляла. Оставалось теперь любой ценой спасти и сохранить неправедно нажитое достояние…

Но вот как-то ночью, отмыв его в очередной раз у колодца и готовясь проглотить обратно, она неожиданно была поражена пурпурным мерцанием, исходившим из глубины кристалла. На душе у Маши стало неожиданно погано и жутко — казалось, этот красный отсвет таит в себе некое тайное грозное предзнаменование. Но тут сзади послышались чьи-то осторожные шаги — и она резво, как бурундук, сунула реликвию себе за щеку…

Соседи-колумбийцы оказались на поверку не так страшны, как их обыкновенно малюют. В первый день, правда, несколько низеньких кривоногих мачо, пошептавшись между собой, взяли их с Ником в кольцо и принялись оттеснять к зарослям благородного лавра. Бросая при этом мрачные, знойные взгляды кто на Машу, а кое-кто и на Никифора. Но губернатор, в котором к третьему году «кормления» наросло никак не меньше ста двадцати кило живого веса, лениво сунул одному недомерку в рыло, другому в пузо, и хлипкая наркомафия дрогнула.

— Так-то, падло! — Машка нагнулась и воинственно подняла над головой увесистый мохнатый кокос.

— Вы изволили ко мне обратиться, сеньора? — из зарослей показался вальяжный латинос в тёмных очках и белом тропикале, на полголовы повыше предыдущих. В жёстких складках его лица читалась сквозь напускную любезность неумолимая гордыня индейского касика. Машка с кокосом глянула на него недоумённо.

— Поздольте рекомендодаться, дон Падло де Гаспачо, — прошепелявил индеец, обнажив в улыбке вместо передних зубов какие-то кривые пеньки.

— Вы улыбаетесь? Действительно, забавно. Они были бриллиантовые — все зубы, можете себе представить. Когда меня взяли, я выбил их кирпичом и спрятал себе в задницу. Теперь не могу выговорить даже собственное имя. Зовут меня Падло. Пад-ло! — чем больше он старался, тем забавнее у него выходило, и Машка, давясь от смеха, опустила кокос.

— Зовите меня Мария. Просто Мария. А это — мио амиго, Ник. Мы русские! — Мария Тимуровна владела испанским в пределах женских телесериалов.

— О! — принялся горячо жать им руки сеньор Гаспачо. — Россия — я давно гляжу на неё с любовью! Это такой рынок! Такие головокружительные возможности!

При более тесном знакомстве выяснилось, что дон Падло, — будем для ясности называть его так же, как он сам, — колумбийский наркобарон, входящий в первую десятку глав картелей. Приехал сюда, как и все — менять чёрный нал. Ну, не беда, что здесь приняли — сидеть ему не привыкать.

— Одно жаль — дома остались две дочки на выданье. Две красавицы — Кончита и Пердита, как они там без него! — расчувствовавшись, мафиозо полез за фотографиями. Никифор хрюкнул в кулак, но быстро сделал вид, что закашлялся. Машка же хохотала уже без стеснения.

— А теперь я хочу сына, — продолжал распинаться Гаспачо, явно к чему-то клоня. — Жена моя уже старуха — женщины у нас почему-то очень быстро стареют. Вы такая весёлая сеньора! Вы мне сразу понравились. Поехали со мной в джунгли — родите мне сына! Назовём его Базилио — в честь дона Петина. Осыплю вас золотом с ног до головы, как травой! А его — он кивнул головой на Ника, — его мы не забудем. Сделаем главным надсмотрщиком. У меня на плантациях без малого полторы тысячи рабов. Но такой здоровый кабан — я понял, он сумеет с ними поладить.

— Вам хочется, дон Падло, чтобы и я через год стала старухой? — кокетливо щурила глаза Машка, а Никифор от таких раскладов заметно напрягся — он тоже слегка приволакивал по-испански.

— Ничего, не дуйся, толстяк! — отечески похлопал его по плечу дон Падло. — Будет время всё обсудить. А сейчас главное — выбраться отсюда. Будем держаться вместе — и вас со мной никто не тронет. Слово Гаспачо!

Выпустили их так же внезапно, как и взяли — на девятый день. Обошлось без формальностей — ничего не объясняя, просто объявили фамилии и, сверившись с компьютером, молча швырнули чемоданы под ноги. Ник, пыхтя, полез проверять содержимое — оказалось, всё на месте. Вместе с ними на волю вышло ещё около тридцати человек.

— Уау! — совсем по-детски подпрыгнула Машка, перекидывая сумку за спину. — Алоха оэ, свобода! — и, ущипнув Никифора за живот, устремилась, обогнав всех, по дороге сквозь джунгли к побережью. Ник, пыхтя под тяжестью чемоданов, с трудом поспевал за ней. Наконец джунгли расступились, перед ними открылся океан, и вскоре они уже бодрым шагом входили в пригород. Хотя часы Никифора показывали начало одиннадцатого, улицы были пустынны. Городок, казалось, впал в ступор после бурно проведённой ночи. Кое-где зияли разбитые стёкла витрин. Бриз с моря взметал по площади какой-то лёгкий серо-зелёный сор, похожий на высохшие останки водорослей. У входа в муниципалитет чернел остов сгоревшего микроавтобуса.

«Currency exchange» — прочитали они покосившуюся табличку на стальной двери.

— Эй! Кто тут крайний на эксчейндж? — бодро окликнул Черных. Но никого вокруг не было, если не считать нескольких тощих кур да примкнувших к ним юрких яйцеобразных киви, разрывающих носами мусор возле крыльца. Крайними оказались, по ходу, они сами. Ник надавил кнопку звонка, и через минуту дверь приотворил толстый жёлтый полисмен с индиговым фингалом под глазом.

— Опоздали. Гоу хоум, — он попытался захлопнуть у них перед носом дверь, однако не тут-то было. Ник оказался сильнее и протиснулся сквозь него внутрь, как танк.

— Эй! Мистер! Чейндж мани? — крикнул губернатор, разглядев дремлющего за столом шерифа.

— Что там ещё? — шериф поднял на него злое лицо — тоже с синяком, только другого цвета — он был негр.

— Русские, сэр! — крикнул от двери обиженно жёлтый.

— Вижу. Ну, что у вас там? — небрежно спросил чёрный у Никифора.

— Деньги, сэр. Когда можно будет поменять?

— Доллары? — уточнил для чего-то афрогавайец.

— Разумеется, не юани.

— Жаль. Юани я бы вам, может быть, на что-нибудь и сменял. Вот, есть отличная пепельница в форме местного бога Тапо-тапо.

— А доллары? — замирая, спросил к-ский губернатор, чувствуя по голосу, что парень не шутит. Ощутил холодную струйку пота, пробирающуюся от воротника по спине в трусы.

— Мусоровозы не справляются, — ответил шериф, — так что вы будете очень любезны, сэр, если отнесёте их сами и выкинете где-нибудь за пределами моей факинг юрисдикшн. Иначе, если намусорите в моём районе, я вынужден буду арестовать вас, сэр, а камеры уже переполнены, и кормить вас нечем, кроме тапиоки.

Никифор плохо представлял себе вкус тапиоки, но жевать её по жаре в переполненной смрадной камере отчего-то не захотелось. Он понуро вышел за дверь и потащил свои чемоданы к сияющим водам бухты. Притихшая Маша Чубак семенила за ним следом, словно побитая дворняжка следом за выставленным за пьянку дворником — гуманизированная версия вечного сюжета про Муму. Добредя до какого-то полусгнившего баркаса, она вдруг почувствовала обычный утренний позыв — и, воровато поозиравшись, нырнула в бортовую пробоину… Не успела полностью спустить штаны, как кто-то схватил её в темноте за голое тело.

Никифор с чемоданами заметался по пляжу, силясь определить, откуда это раздаётся Машкин, с переливами, истошный визг.

ГЛАВА 23

— Поди ты прочь, поди ты прочь!

Русалка ты из моря.

Ты фея злобная, и нам

Сулишь печаль и горе!

Английская баллада.

— А у нас на севере конопля вообще беспонтовая, — протянула, вдыхая в себя терпкий дымок, Мария Тимуровна. — Только на верёвки, по-хорошему, и годится.

— Ну, знаешь, — задумчиво вступился за отечество, на правах губернатора, Никифор Черных. — Как говорится в народе: с миру по нитке — голому верёвка. Пеньку мы немцам ещё при Петре Великом начали поставлять — в обмен на новые технологии…  — с кумара Ник, как всегда, становился немного зануден.

— А-ах! Да… В стране не без народа, — философически зевнула Мария, прикрывая рот ладошкой.

Дон Падло молчал, скручивая движениями фокусника аккуратные кукурузные сигариллос, туго начинённые листьями местной древовидной разновидности вышеупомянутого Cannabis» а. Крабы, которых они наловили на пляже после отлива, пеклись на плоских камнях костра. Солнце, усеяв рубиновой рябью гигантское зеркало океана, принялось совершать своё вековечное ежевечернее омовение. И ночь, как обычно в тропиках, обрушилась на них разом — пением цикад, шелестом прибоя и невыносимым, как воспоминание о некогда невозвратно потерянном рае, густым запахом, вобравшим в себя тысячу и один оттенок засыпающих бабочек, цветов, трав…

— Как вы сказали — Базилио? — промурлыкала Мария, окинув сеньора Гаспачо искоса нарочитым взглядом.

— О, донна беллиссима! — Падло после нелепой драки в трюме сгнившего баркаса стал говорить ещё менее разборчиво — зато более высокопарно.

— Мы улетим отсюда втроём — вы увидите, Гаспачо выше всех личных счётов. Я не из тех, что помнят зло! Ник — вашу руку! У меня созрел план. А нос — чёрт с ним, заживёт. В конце концов, в Колумбии можно исправлять себе за деньги не только носы, карамба! Можно, вместо носа, хоть член себе пришить!

Никифор, с оглядкой на Машку, лицо которой ничего не выражало, кроме блаженства самки, которую делят, решительно потряс протянутую ему смуглую пятерню. Профессия приучила — на безрыбье и барракуда порой становится раком…

— Видите вы тот гидросамолёт? — Гаспачо снизил голос, как будто сами духи лагуны могли подслушивать и доносить. В километре от них рисовался на воде в свете лунной дорожки горбатый остов некоего сооружения, чересчур на вид громоздкого, чтобы летать.

— Это «Боинг-314 Клиппер». Летающая лодка, модель 41-го года. У меня такая же осталась дома, в Мексиканском заливе — машина, доложу вам, зверь. Их всего было выпущено семь. На одном возили мистера Черчилля в Ялту. До сих пор, кроме двух подбитых японцами в войну, все при деле. Я ведь начинал пилотом в ВМС США на такой стрекозе — пока не приголубили за кокаин и двойное убийство. Ну, да не суть — пускай мёртвые жалеют своих мертвецов. Я предлагаю тему. Вы — оба — готовы выслушать меня?

— Продолжайте, дон Падло! — в лице Марии не дрогнул ни единый мускул, — однако Никифор мог поклясться, что там, под гладким лбом, её небольшой мозг напрягся.

— У меня в Индонезии есть кровный брат, — продолжал, по обыкновению, шепелявя, дон Падло, — я спас его в народном Китае от петли, теперь мы кровники. Его зовут Конопляный Цзю. Он довольно плохой человек, но это неважно. Китайцы отличаются от нас тем, что всегда платят по счетам. Короче, мы с вами утром угоним этот самолёт к Цзю — в Индонезию. Я всё просчитал. Три тысячи двести километров над облаками, а после этого — кому как угодно. Хотя моё предложение насчёт джунглей остаётся в силе…

— Угоним? Да вы думаете, вообще, с кем разговариваете? Кто мы, по-вашему? Воры? Уголовный элемент? Я — губернатор К. области, а Мария Тимуровна — мой зам по социальным вопросам… Угоним! Самолёт! Дожили! Мало того, что неделю держали нас в заключении, кормили тапиокой… Денег всех лишили, — Черных с досады кинул в костёр, сколько влезло в руку, долларов из раскрытого чемодана — и через миг президенты США, скорчившись на углях, рассыпались в ночи жёлтыми искрами.

— Нет, ну все гарантии же были на уровне второго референта мистера Батрака Абрама!

— Ник, кочумай! — Машкин ленивый голос вернул его к реальности. — Абрама мёртв.

— Что такое? — выпучил глаза Никифор.

— Как, сеньор? Вы ещё не в курсе? Вот газета, прочтите. Негр, которого специально подобрали, чтобы всё развалить, был, увы, растерзан свободолюбивым народом Америки по дороге в тюрьму. Родом, кстати, он был по отцу из здешних — так что можете помолиться за упокой его души духам лагуны Тапо-тапо, — дон Падло, затянувшись маисовой сигариллой, по-братски протянул её Никифору.

— Кокос-батат!!! — выругался Черных, затягиваясь, — А я-то всё сижу и думаю — кто тут кого разводит! Что — и госпожа Мандализа Греч, поди, до кучи тоже попала? Не растерзана ещё народом, нет? — Никифор зашёлся кашляющим хохотом. — Формулировочка зашибись — «растерзан народом!» О-хо-хо! Ха-ха! Держите меня! Клочки по закоулочкам? Ну, насмешил!

— Мисс Греч скрылась, по нашим данным, на Кубе. Куба — то место, где её в самую последнюю очередь будут искать. Тупая двухходовка — найдут, как миленькую. И повесят за шею. Но это не меняет общего расклада, дон Ник, — строго оборвал его Гаспачо. — Важнее другое. Я сегодня выяснил — «Клиппер» третью неделю стоит заправленный. Охрана — два человека, оба местные. Сержанта звать Онуфрио. Второй — вообще без имени, жирный и тупой, как пень. Так что выступаем с рассветом. Донна Мария, вам лучше бы перед делом немного вздремнуть…

Сон не был сном — очередной провал куда-то. Давно уже ей снилось только Это — страшное в своём багровом мерцании. В полпятого утра Мария Тимуровна вскинулась: — Пора! — и сомнамбулой прокралась за куст. Тут же, наспех нащупав в густой массе и обтерев полой блузы, по привычке сунула проклятый камень обратно себе в рот. В девятый раз — она их зачем-то считала. Смотреть на него сил не было, и Машка, глотая, зажмурилась. Вот кристалл проскочил вниз по пищеводу… Кто бы знал, что Конец Света на вкус — говно говном…

Восход солнца в тропиках так же внезапен, как и закат — в его лучах вдруг расцветает ультрамарином лагуна, а белые стены колониальных строений, песок и барашки прибоя окрашиваются разом из индигового в розовато-персиковый.

Люди ещё спят — да и спят ли, полно? Тут и там слышится из-за тонких стен монотонный скрип бамбуковых циновок… Альбатросы, озарённые вынырнувшим из моря солнцем, проносятся над волнами, поглядывая вниз блестящим выпуклым глазом — не без любопытства. Рыба — или так, всякое плавает?

Вот — трое на пристани отвязали шлюпку и принялись ожесточённо грести к большому белому кораблю, с двумя торчащими в стороны толстыми крыльями. Давно уже он здесь, а всё никак не взлетит — слишком пузат! Вот вскарабкались по трапу на плоскость — и всё, больше их не видно. О-кей — по крайней мере, дальше проблемы уж точно не альбатросов.

— О, Санта-Мария, спаси и помилуй мя! Откуда вы здесь на борту, сеньора?

— Да так, гуляю себе… Онуфрио…

— Откуда же ты знаешь моё имя — ты, стало быть, снишься мне? Или ты — истинная дочь травы моря, и уже избрала меня себе в наречённые?

— Избрала ли я тебя, Онуфрио? А ты приблизься ко мне, — тут и сказочке конец! — Машку бесили эти многозначительные диалоги в духе Маркеса. Она протянула ему навстречу руки, обвила за шею бедного погранца — и, сделав вид, что поскальзывается, рухнула в обнимку с ним с палубы в воду. Через полминуты голубая глубина заклубилась снизу нехорошим мутно-красным облаком. Мелькнула тень любопытной акулы. И осьминог не остался равнодушен — переполз поближе. Мария Чубак выпустила из пальцев лезвие безопасной бритвы — оно спланировало, играя и переворачиваясь, как блесна, на коралловое дно. Осьминог сожрал — и порезался. Машка, оттолкнувшись всем телом от воды, с шумом вынырнула. Крепкая рука Никифора втащила её по ступеням в кабину гидроплана.

— Где второй? — отдышавшись, спросила она, хищно пошевеливая кончиками пальцев.

— В багажном отделении, связанный, — Ник нежно накинул на неё махровое полотенце. — С ним всё нормально. С тобой-то что? Я гляжу, тебе начинает нравиться сам процесс?

— Нет, Ник. Нет… Никифор, нет! Не говори так, пожалуйста! Я сама не знаю… Как-то уж слишком легко получилось… А может, это оттого, что под водой, нет? Ник, скажи что-нибудь!

Корпус гидроплана завибрировал.

Маша беззвучно плакала, Черных неуклюже обнимал её и гладил по волосам. И сам всплакнул — эта русская истерия длилась бы и дольше — но тут дон Гаспачо втопил педаль газа и перевёл рычаг высоты на взлёт.

И тяжёлый «Боинг 314- Клиппер», оставляя за собою пенную параболу посреди лагуны, вдруг легко оторвался от глади вод — и взмыл в небо. Альбатросы, шарахнувшись по сторонам, не поверили, раскричались скандально. А помимо птиц, здесь до них и дела-то, похоже, никому не было. Машка глянула сквозь слёзы — зелёные острова в оправе белой пены вытянулись в струнку на синем фоне океана. «Тихий, он же Великий» — вспомнилось школьное…

Алоха оэ, Гавайи!

ГЛАВА 24

Мои останки погребли

Вон там, в земле чужой.

И это мой весёлый дух

Стоит перед тобой.

В. Скотт.

На Юге США чёрное и цветное большинство начало с погромов — а закончило, как и водится, слоганом: «Хороший белый — мёртвый белый».

Как и везде, где чёрные люди приходили к власти — в штатах Юга воцарились поножовщина, нищета, рэп — а, местами, как поговаривали, и людоедство.

На Севере картина была прямо противоположная. Отряды местной самообороны в ку-клус-клановских балахонах под музыку Вагнера и «Раммштайн» отлавливали афроамериканцев и, не спросив фамилии, загружали в трюмы старых списанных сухогрузов. Негров отправляли обратно — на их историческую родину. Доплывали ли суда до Чёрного континента — это вопрос отдельный…

Таким образом, демаркационная линия между Севером и Югом Соединённых Штатов определилась. Начало Гражданской войны было, похоже, не за горами. Техас провёл референдум — и большинством голосов присоединился к Мексике.

До села Маракуева всё дошло, естественно, с опозданием.

— Михайло! Слышь, всё хреново! Нас развели!

— Полно шуметь, Гюзель Карловна. Что ты там выслушала по радио?

— Деньги отменили! А тебе лишь бы храпеть в бороду!

— Постой. Хм… Это… Как — отменили?

— Так вот — молча. Теперь вместо долларов — какие-то амеры. Так что мы отсосали с тобой, Михайло!

— Ёлы-моталы! Я же говорил — валить надо было этих путешественников! А теперь — лови ветра в поле!

— Далеко ускакать не могли. Дорога отсюда одна — на Север. Так что — созывай крестьян, Михайло! Всем - спирту по литру! И мяса дезертирского по кило! Гулять так гулять. А стрелять — так стрелять…

— Как же! Стрелки из них…

— Уж какие есть…

— Моника? Это Петра. Пёдора дай мне.

— Ваше Преосвященство! Вы что — не в курсе? Отец Пёдор убит!

— Моника! Что за шутовство?

— Застрелен из танка! Хороним сегодня. Ужасно — все святые в трансе. Отца нашего нет больше с нами!

— Ты это… Не заговаривайся, Моника! Пёдора давай, живо! — госпожа кардинал решила, что на том конце провода укурились в зюзю или сошли с ума. — К вам едут по делу люди — Пёдор должен их встретить.

— Как может встретить кого бы-то ни было усопший Пёдор? — святая Моника была озадачена.

— Не колышет! Люди уже в пути!

— Ладно, я ещё раз гляну, конечно. Но мертвее он не станет, эчеленца!

Святая Моника так и не успела дойти до порога. Дверь распахнулась. В приёмную вошёл отец Пёдор в порванном пыльном саване.

— Воскресе! Отче воскресе! — святая рухнула на колени и поползла, протягивая телефонную трубку обеими руками навстречу чуду.

— Что — Ватикан? Аллё! Петра? Какие проблемы? — Пёдор выхватил трубку у секретарши.

— То-то. А то — «помер, помер»…  — пробурчала донна Скандалли. — Проблемы будут у тебя, отец Пёдор — если не образумишься. Тут к тебе приедут люди — будь добр, прими.

— Ваше Преосвященство! Я, между прочим, воскресе!

— Не трынди! Приедут Стечкин, Левин, Маргарита Палкина и еще одна дама — фамилию не называю, ибо она слишком хорошо известна. Всех принять, усадить в «Хаммер» — и отправить по маршруту, куда скажут. Вопросы?

— Ваше Преосвященство! Вы — дура?

— Пёдор! Не дерзи — сам дурак!

— Вот и поговорили! Ты? Как смеешь! Я воскрес из мертвых — смертию смерть поправ!

— Воскреснуть во-время — дело полезное. Катрине привет передавай — я по ней скучаю.

Таким вот образом Ватикан не обратил должного внимания на Воскресение отца Пёдора. А зря — следовало бы. Разумеется, фокус был прост, как всё гениальное. Выстрел в лоб священнослужителя был произведён Иваном Мтутси из пневматической винтовки усовершенствованного образца шариком с красной краской. Пёдора контузило, трахнуло затылком об лёд — однако до конца не убило. Полежал — и очухался. Дед Буржуй не признавал огнестрела — не по понятиям. Это и подвело танкистов. Зато Пёдор ходил по резиденции петухом — он, похоже, и сам уверовал в чудо. А слухи по округе тем временем поползли — и к бывшему профилакторию начали стекаться расплодившиеся в последние смутные времена юроды, расслабленные и опущенные — за духовным хлебушком… С маслицем.

Облава по борделям Гаваны дала свои плоды — мисс Греч взяли на горячем. Сопротивлялась она недолго — слишком известная физиономия. Заломили руки за спину — и, сунув в рот кляп, загрузили в самолёт через Рим — на Москву. На секретной правительственной даче её встретили настороженно.

— Очень приятно — Макс. Это — Платон и Маргоша.

— Мандализа, — мисс Греч протянула по очереди твёрдую коричневую ладонь будущим соратникам.

— Знакомое лицо… Никак, с конкурса двойников?

— Зато я ваши лица впервые вижу. Чего от меня хотят? — Мандализа говорила по-русски почти без акцента.

— Через два часа у нас назначена встреча с очень влиятельной дамой из правительственных кругов. Скажу по секрету — она реально претендует на Российский престол. Так что повежливее там. От неё и узнаем все детали, — важно пояснил Макс Стечкин, гордясь своей близостью к августейшему телу.

— Эта прошмандовка Ларсик, которую вдруг начали пиарить по всем углам? — скривилась Маргоша. — Телик невозможно стало смотреть — сплошь монархия и Романовская. Чего уж — меня бы тогда сразу двигали в государыни!

— А что — это мысль! — невозмутимо поддержал её Платон. — Ведь был же царь Николай Палкин! Надо прокачать эту тему через Интернет.

В последнее время эта столь разная парочка непонятным образом сблизилась — Платон навещал по вечерам Маргошу в её спальне, хотя ночевал всегда один — обложившись любимыми книгами и компакт-дисками.

Они зависали здесь уже пятые сутки, скрываясь от оккупационных властей. Ларсик, официально приютившая их, пару раз наведывалась к Максу для короткого перепихона - но ничего толком не говорила — Петра приказала ей держать рот до времени на замке. Сырков вообще не был в курсе — да и не до того ему сейчас, бедняге. Как только началась массированная пиар-кампания по возрождению Престола, и в качестве претендентки определилась «великая княжна» Романовская, — к Изе сразу же возникло много вопросов на самом верху. Он выкручивался, как мог, умело стравливая между собой две слабеющие клики — Петина и Медунова. А про себя подумывал о роли принца-регента при будущей государыне. Впрочем, оформлять отношения с Ларсиком он не торопился — вся эта монархическая ботва пока что писана вилами по воде — а связывать себя узами брака с профурсеткой из рабочего посёлка для человека его уровня — явный кикс. Тем более, вся Москва уже бурлила слухами о её сексуальной гиперактивности — тут запросто можно оказаться в дурацком колпаке заместо короны, к тому же при рогах.

Василий Васильевич Петин в последний месяц после инсульта сильно сдал, и лыж больше уже не рекламировал. Только глаза были прежние — мутно-холодные, навыкате — драконовские. Многие олигархи, которые прежде его поддерживали, канули в небытие. Другие пока посматривали с надеждой на молодого энергичного Медунова. Но оккупационные власти, за которыми стояла мощь Мировой закулисы, вдруг сделали финт ушами — и бросили все ресурсы на поддержку легитимной монархии. Из Парижа было попытались понаехать несколько шамкающих с акцентом старичков «из бывших» — «настоящие» наследники. Но их даже не удосужились встретить в аэропорту. Лариска, впрочем, для смеху предложила наиболее седовласому и представительному из претендентов место швейцара в Кремлёвской уборной — старик вздохнул и отбыл восвояси. «Кончилась Россия!» — написал он в парижскую монархическую газетёнку. Но и там не пропустили — в номер уже был набран Августейший манифест Великой княжны Ларисы Ярославовны с приложением ея родословнаго древа. Пиар-машина работала толково — без сбоев!

— Ну, что орлы, готовы ли послужить Престол-Отечеству? — Лариска, нюхнув с Петрой коксу, была на кураже и играла какую-то свою наспех выдуманную роль. Волосы её растрепались, на ней было надето нечто гипергламурное, стилизованное под екатерининский камзол, чулки в сетку и ботфорты, усыпанные стразами.

— Прикажи — умрём заедино, матушка-государыня! — Платон, выступив вперёд, отвесил шутовской придворный поклон. Юмор не прошёл — с тонкой иронией у коминтерновской принцессы пока оставались пробелы.

— Возвращайтесь живыми — и с победой! — Ларсик патетическим жестом вырвала из сумочки ксерокопию кулибякинского манускрипта и стопку топографических карт — и всучила Стечкину. — Даю вам два часа на сборы — потом военным самолётом до К. Садиться там негде — десантируетесь с парашютами прямо над базой. Всё необходимое вам сбросит пилот. На месте вас встретит местный священник о. Пёдор — у него получите «Хаммер». Ну — с богом, чудо-богатыри! — Лариска полезла по очереди троекратно лобызаться со всеми. Удовольствие от этого, правда, получил, кажется, один Максим Стечкин. Мандализа Греч с дороги вообще мало что поняла из речи этой странной русской.

— O, those Russians! — только и пришло ей на ум из песен юности.

ГЛАВА 25

— На развалинах этих стен мы утвердимся и упрочим новое здание. Ободрись, Хрущов! Будем и мы боярами, полководцами!

Ф.Булгарин. «Димитрий-самозванец».

Согласно древней китайской мудрости, лучший правитель — это тот, которого не замечают. Великую княжну Романовскую совсем не замечать было бы трудненько — девка выдалась больно видная. Да и по-временам отчебучивала вдруг что-нибудь этакое — как правило, незлое, но прикольное. И в то же время любой древний китаец бы её оценил высоко. Первое — она никому не мешала, не ущемляла интересы крупных группировок и корпораций — вообще не лезла в это. И второе — при ней было весело. Жизнь светской и полусветской Москвы превратилась в один нескончаемый карнавал. Что, как-никак, сглаживало для людей горечь оккупации. Живём-то один раз! Знатные иностранцы тоже были довольны — русский колорит. Словом, Петра и Борофф не ошиблись в выборе своей креатуры.

Кроме того, Лариску отличало, несмотря на всю её безбашенность, доброе сердце — тяжёлая юность её не озлобила. И если какому-то просителю удавалось к ней пробиться — обычно настырный всегда получал, что хотел. Кому — квартиру, кому — пенсию, а кому — и просто что-нибудь из нижнего белья очаровательницы — на память, в рамочку.

Даже седовласый представительный Лев Николаевич Романов-Парижский, обиженный сгоряча новоявленной «родственницей», получил вдруг от неё с фельдъегерем усыпанную бриллиантами маленькую, наподобие ермолки, копию шапки Мономаха работы Доярского — и приглашение в Москву погостить. Так и прижился он при развесёлом дворе, в должности «дядьки» — среднее между гувернёром и шутом, обучая потихоньку великую княжну премудростям светского этикета. Иногда, выпив на балу лишнюю рюмочку, старец примерял на благородные седины дорогой подарок — и всхлипывал:

— Ну, наконец-то — дòма…  Жива Россия!

— Не ссы, дедуля! Прорвёмся! — Ларсик игриво сбивала ему шапку набекрень и целовала в лысинку. — А если меня повесят — глядишь, и ты ещё поцарствуешь!

— Бог с тобою, переплюнь, дитятко золотое! — мелко крестил её, смахнув слезу, добряк. — Куда мне, старому. Мне и при тебе славно…

Шутки шутками — а как задумается Лариска, да оглянется — и накатит тут на сердце девичье тоска смертная. «Кто я здесь? Чего делаю? Сидела бы себе в Коминтерне…». Чуяла, что добром здешнее веселье для неё не кончится.

Сырков, наконец, созрел — сделал ей официальное предложение. Петра подумала — и велела соглашаться. Можно для порядку покобениться — а вообще такой человек в хозяйстве сгодится. Растяжим — на любой режим, как хороший презерватив. Между тем начинали съезжаться гости — подступало время коронации…

— Послушай-ка, Ларсик, солнышко, — однажды, проснувшись с ней в одной постели, молвила медовым голосом госпожа кардинал. — А ты не подумала, моя ягодка, во сколько нам это удовольствие начинает обходиться?

— А? Что? У нас денежки кончаются? — испуганно захлопала ресницами спросонок юная принцесса.

— Ну-у…  — неопределённо протянула Петра. — Понимаешь, нельзя же всё время только веселиться. Надо учиться понемножку зарабатывать себе на конфетки.

— А что я должна делать? — испуганно вскинулась Лариска. — Ведь я всё-таки без пяти минут царица! «Не гоже лилиям прясть!» — вспомнила название бульварного романа, который ей подсунул дядька Николаич.

— Вот на этом и можно заработать, — ласково разъяснила ей наставница. — Понимаешь — короля делает свита. А кто тебя окружает? Ну, я, положим — маркиза, дядька твой — князь. И всё! Остальное — шелупонь без роду-племени. Так не годится.

— Что же делать? — заскучала княжна. — Они такие прикольные… А тащить сюда эту ветошь эмигрантскую — с ними с тоски подохнешь.

Петра в ответ что-то горячо зашептала ей на ухо. Лариска слушала внимательно, потом взвизгнула и расцеловала её в губы.

— Петруся, ты прелесть! Как же я сразу не допёрла!

Немедленно было послано за Иваном Грёзным — модным московским кутюрье. Льва Николаевича Грёзный обмерил с головы до пят — и к вечеру камергерский мундир был готов. Примерили — сел, как влитой. Для солидности нацепили какой-то старинный орден с бриллиантами из Грановитой палаты - фигура вышла весьма представительная. Мономахову ермолку Петра, поморщившись, велела снять.

К утру запущенный слух уже облетел весь ближний круг — банкиров, нефтегазовых аферистов, богатых бездельников. Расселись с важным видом в приёмной великой княжны Московской, бросая друг на друга искоса ревнивые взгляды. У каждого в ногах — пухлый кейс с шифром. Вот золочёные двери бесшумно распахнулись — и наследница престола предстала их взорам, восседая на возвышении за массивным столом. Петра в кардинальском облачении сидела ошую, а камергер князь Романов-Парижский — одесную великой княжны. Процедура прошла быстро и без затей — к обеду уже все отмечали по домам — кто своё баронство, кто графство, а московский осетин Казбек Диролов даже умудрился сделаться милордом. «С детства сплю и вижу, что я милорд — мамой клянусь!» — ныл он, пока Лариска — добрая душа, не сжалилась. Но и обошлось же это ему! Наскоро перекусив, троица до вечера была занята пересчитыванием и сортировкой купюр — евро к евро, амеро к амеро. Вышло настолько нехило, что Лариске пришлось опять нанюхаться колумбийского снежка — чтобы крыша не съехала. Она даже в кино не видала сразу столько бабла.

— И это всё наше?

— Твоё, моя птичка! — Петра ласково потрепала её по щеке. — Мне чужого не надо. Царствие моё — не от мира сего. А дедушке — орденок оставь на память, ну, и пенсион назначь пожизненный камергерский. Ему сразу много — вредно, как бы не забаловал. Да, имей в виду — они всю неделю будут подтягиваться — так что, Ларсёнок — готовь сундуки!

Изю Сыркова Лариска возвела в княжеское достоинство бесплатно — пусть чувствует. Не пристало же, в натуре, за смерда замуж идти! А вот ни премьер Петин, ни президент Медунов — те отчего-то за титулами не явились.

— Или у них с бабосами туго? — возмущалась Ларсик, меряя каблучками Тронный зал. — Да я бы им и таксу скинула на бедность.

— Наплюй, — убеждал Сырков, прикладываясь к надушенной ручке, — пускай дуются по своим углам, как мыши на крупу. Глядишь, и полопаются со злобы.

Он теперь уже по-новому смотрел на свою наречённую: сделать за неделю из воздуха триста шестьдесят мультов новых американских денег — да эта оторва далеко пойдёт. А Петина с Медуновым — обоих пора на свалку! Порулили — будя! Последнюю фразу он, задумавшись, проговорил вслух.

— На свалку! На свалку! — запрыгала, хлопая в ладоши, Ларсик. — Нет, давай лучше не так. — Тут Макс кричал — Ленина на свалку. Давай Ленина на свалку — а Петина в мавзолей. Там всего две буквы поменять — и пусть народ зырит. Бабки за вход — чур, мне на конфетки, это я придумала!

— Хм… Да ты у меня и вправду — мозг нации! — Сырков рассеянно чмокнул её в лобик и, о чём-то глубоко задумавшись, вышел.

Через два дня Василий Васильевич Петин на даче в Горках-13 бился в тихой истерике у телевизора. Манифестации национал-патриотов, монархистов и примкнувших к ним студентов и старух несли по всему городу хоругви с ликами русских царей, среди которых выделялась размерами растиражированная Лариска — в русских латах, горящим праведным гневом взором кошачьих глазок она озирала с коня толпу, подобно новой Жанне д'Арк. Подпись под плакатом гласила:

«Ленина на свалку — Петина в мавзолей!»

Это же скандировала толпа.

— Куда милиция смотрит? — взвизгнул шёпотом Василий Васильевич, сверля тухлым взглядом вошедшего референта. Тот опустил глаза.

— Милиция, как вам известно, вся в подчинении градоначальника графа Лажкова. Граф лично дозволил манифестацию.

— Силы безопасности? Федеральная служба охраны?

— Вчера разоружены оккупационной властью, как экстремистские организации. Все разбежались, Василь Василич.

Петин понял, что это конец.

— Медуновские штуки. Спелся с этими мерзавцами! — проскрипел он, давясь собственным голосом. — А что это у вас в петлице, товарищ Скоцкий?

— Медунов сбежал, полковник. В петлице у меня — портрет государыни, — отчеканил, бледнея, референт. — И её высочайшим повелением, полковник, я, граф Скоцкий, вас арестую… Оружие на стол! — выкрикнул он вдруг страшным, дотоле неслыханным от него, басом. Петин пошатнулся в кресле, левый глаз его закатился куда-то под лоб, и он начал, дёргаясь, сползать на ковёр.

— Яду мне! — прошелестел он синими губами.

— А вот яду-то вам, полковник, как раз и не полагается, — произнёс Скоцкий уже своим обычным, тихим и чётким голосом. Набрал номер, через минуту в кабинете засуетилась бригада реаниматологов — Петина вскинули на носилки и куда-то быстро уволокли.

Восковые мощи вождя мирового пролетариата Ларсик милостиво повелеть соизволила выдать коммунистам. Их лидер, товарищ Евгений Зюга, лишившийся в кризис всех своих долларовых дивидендов, с трудом наскрёб затребованную сумму, заложив свою московскую квартиру. На билет с грузом до Пекина ему скидывались всей партией — в аэропорт на проводы, правда, было допущено только Политбюро. В Поднебесной Зюга, по слухам, сильно поднялся в юанях, показывая китайским товарищам дорогое чучело — однако, в Москву возвращаться не поспешил. Обосновался со своим шоу где-то на брегах Янцзы, — и через некоторое время был исключён из партии за неуплату членских взносов. Но это, как писали в старину — уже совсем другая история.

ГЛАВА 26

Несётся конь в кромешной мгле,

Густая кровь коню по грудь.

Вся кровь, что льётся на земле,

В тот мрачный край находит путь.

Шотландская баллада.

Сэр Борофф досмотрел репортаж из США — отправку очередного транспорта с неграми на историческую родину — и протянул на ладони ягоду клубники своему розовому слонику.

— Американцы надоели, — брюзгливо проворчал он. — Сами давно ничего не производят, кроме своих ядерных зонтиков — а только жрут и жрут. Какая-то мировая жральня! Взбесились с жиру. Пора с этим кончать. Ганнибал облизнулся, кивнул и тихонько пукнул от возмущения — обычная реакция. Борофф глянул на него остро искоса. Он с каждым днём убеждался, что розовый трансген понимает намного больше, чем полагается слону, даже научно помноженному на курицу. Порой взгляд чёрных глазок-бусинок пугал его своей осмысленностью.

— Сэр, вас вызывает Москва! — раздался предупредительный голос референта.

— Да, Петра. Рад вас слышать. Проблемы?

— Сэр, у нас через неделю коронация — а тут Дума на этот же день назначает внеочередное заседание. Явный саботаж! Куда их?

— На пинках! Кормушка закрыта! — трахнул сэр Эфраим ладонью по столешнице. Ганнибал пугливо юркнул за монитор. — И запомните, Петра — русская нефть теперь — наша, а мы не намерены кормить всех местных дармоедов. Если хочется — пускай заседают дома на кухне. За свой счёт.

— Но сэр… Демократические институты… Что скажет мировое сообщество?

— Будет молчать в тряпку, пока его не попросят вякать. Но повод вякать надо мировому сообществу оставить — мало ли, что взбредёт на ум вашей недоделанной принцессе!

— Лариса не недоделанная! — обиделась госпожа Скандалли. — Она очень умненькая девочка и схватывает всё на лету.

— Тем более надо держать про неё кнут за голенищем. Вдруг схватит от большого ума чего не того? Да, кстати об умных дамах. Что там у нас с госпожой Греч?

— В аэропорту удалось незаметно передать ей спутниковый телефон. Основные инструкции я до неё довела. Может, желаете добавить что-нибудь от себя лично?

— Не сейчас. Я занят — учу Ганнибала основам геополитики.

— Что — он действительно у вас такой умный? — деланно умилилась донна Скандалли.

— Да уж, думаю, не глупее вашей Романовской. Шучу, не сердитесь. Я знаю, как вы к ней привязаны.

— Ничего я не привязана! — Её Преосвященство сердито нажала «отбой». В её жизни по большому счёту было всего два мужчины, которые что-то для неё значили — и оба по очереди сегодня её обхамили. Ну, сэр Эфраим — это духовный наставник, почти отец. На него нельзя по-настоящему сердиться. А вот Пёдор — её детище, этот недоделанный гермафродит! Он-то что себе позволяет!

Под крылом «Боинга-314» на бескрайней сияющей глади океана взорам Маши и Никифора открылась странная картина. Большой ржавый корпус сухогруза без движения застыл на волнах, отдавшись на волю ветрам и морским течениям. На верхней палубе, подобно чёрным муравьям, суетилось множество обнажённых по пояс негров. Дон Гаспачо из любопытства снизил машину — и они разглядели на мачте сухогруза чёрный флаг, на котором гордо реяла алая эмблема — кулак с отогнутым кверху средним пальцем. Снизу до них донеслись звуки хип-хопа. Броуновское движение на палубе объяснялась просто — кто-то из афроамериканцев самозабвенно плясал, кто-то играл в баскетбол, а самые организованные занимались тем, что развешивали на реях связанную по-двое команду судна во главе с капитаном.

— Факин ниггерз! — процедил дон Падло. — Захватили судно, а управлять не умеют. Хотел бы я знать, куда их прибьёт. Надо будет сообщить координаты Цзю — ему нужны рабы.

Машка, отвлекшись от грустных дум, во все глаза глядела вниз — на разгул чёрной стихии.

— Нет, ну это беспредел! — воскликнул Никифор. — Они же вешают администрацию. Надо что-то сделать.

— Всё, что вы можете, дон Ник, это сделать им на голову по-большому, — ответил Гаспачо.

— Ну, хоть так. Просто нет сил спокойно смотреть…

— О-кей! Приготовиться к бомбометанию! — дон Падло, хищно оскалившись беззубым ртом, заложил крутой вираж и летающая лодка начала с рёвом пикировать на судно. Негры прекратили пляску и подняли вверх испуганные лица.

— Янки атакуют! — пронёсся панический вопль по палубе. Двое самых отважных взбежали на мостик и сдёрнули чехол со станкового пулемёта. Из открытой кабины «Боинга» свесилась массивная бело-розовая задница и, произведя бомбометание в густую толпу, быстро скрылась.

— Есть контакт! — воскликнула Машка, кидая в толпу негров, следом за Никифором, свой вклад в дело белых — волосатый кокосовый орех.

— А теперь сваливаем! — Дон Падло круто задрал нос самолёта к облакам, набирая высоту. Длинная пулемётная очередь со скрежетом пропорола фюзеляж. Вторая перерезала крыло, заклинив правый двигатель.

— Карамба! — процедил Гаспачо, тщетно дёргая рукоятки. Самолет, дымясь, пошёл на снижение. — Приготовиться к жёсткой посадке! Нас подбили.

Через восемь часов болтанки на мёртвой зыби они допили последнюю каплю пресной воды, которая нашлась на борту. Близился вечер, но солнце по-прежнему палило немилосердно. На горизонте тёмным штрихом маячил корабль с неграми — его влекло куда-то тем же океанским течением.

— А что — в России сейчас, наверное, морозно? — осведомился Падло, утирая со лба обильный пот.

— Н-да уж…  — Никифор окинул безнадёжным взглядом блистающую гладь океана. — Интересно, как там сейчас наша Вика?

Машка вздохнула:

— Всё бы отдала, чтобы оказаться сейчас в её шкуре!

Быстро темнело в лесу — быстрей, чем в поле. В кронах сосен тоскливо завывал ветер, заметая последние следы тропинки. Красков уже клял себя, что решил срезать через лес — хотелось быстрей убраться как можно дальше от жуткого людоедского хутора. Он поднёс к глазам карту — вроде, лес давно должен кончиться — а ему ни конца, ни краю.

— Что, начальник — заблудились, да? — уныло спросил Гоча, подъезжая.

— Тихо! — скомандовала вдруг Вика. — Слушайте!

Они замерли, вслушиваясь в стоны метели.

— Я слышала лай собак! Вроде бы, оттуда — она указала варежкой куда-то вправо.

— Сейчас проверим! — Антон вытащил из кобуры пистолет и выпалил в воздух. Их осыпало снегом, эхо вернуло звук выстрела. Вдалеке справа, действительно, залились лаем собаки. А слева вдруг поднялся к небу многоголосый, леденящий душу вой.

— Волки! — всадники, пришпорив коней, устремились направо, ломясь сквозь кустарик и увязая в снегу. Вой раздался за спиной — на этот раз совсем близко. Кони испуганно захрапели — волки настигали.

— Не уйдём, — Антон развернул коня навстречу опасности. — Вика, приготовься. Стреляй в переднего, подпусти поближе. Держимся спина к спине.

Зелёные спаренные огоньки замерцали в темноте со всех сторон одновременно — стая окружила добычу. Первым прыгнул вожак — распластался в воздухе, целясь приземлиться на загривок красковского коня. Два пистолетных выстрела слились в один — и матёрый зверь, скуля, засучил лапами на снегу. Тут разъярённая стая атаковала разом — двустволка прогремела дуплетом, отрывисто затявкал ПМ, кони взвились на дыбы, дробя копытами волчьи черепа. Первая атака стаи захлебнулась — в пятнах крови на изрытом снегу издыхали три волка. Вика переломила ствол, достав из патронташа ещё два патрона — но зарядить не успела. Откуда-то сбоку, из-под брюха Гочиного мерина, вдруг стрелой вынырнула молодая волчица — и, рыча, прыгнула ей на спину. Поднятый воротник шубы спас шею Вики от мёртвого хвата страшных клыков — она завизжала и повалилась лицом в снег. Волчица, терзая шубу, подбиралась к её горлу. Красков, атакованный одновременно двумя волками, расстрелял в них остаток обоймы и рывком вставил новую. Конь его, танцуя на задних ногах, отбивался копытами от наседавшей стаи — стрелять из такого положения по волчице было невозможно, он бы наверняка задел Вику. Чувствуя смрадное дыхание зверя на своём лице, она поняла, что это конец.

Неожиданно прямо над её ухом прогремело два выстрела — и Вика почувствовала, что повисшее на ней тяжёлое тело напряглось и обмякло.

— Эй, Вика-джан, жива? — над ней, улыбаясь, стоял Гоча Махач, в руке его поблескивал неизвестно откуда взявшийся серебристый револьвер. Перевалив в снег труп волчицы, он протянул ей руку, помогая подняться.

В это время Антон, отогнав остатки стаи на безопасное расстояние, сумел подъехать к ним. Кровавый снег был усеян волчьими трупами. Вика, повиснув на своём спасителе, тихонько по-собачьи скулила в воротник. Зелёные огоньки исчезли — волки сочли за лучшее отступить.

— А ты молодец! — Красков одобрительно хлопнул по плечу Махача и помог Вике взобраться в седло. — Вот только откуда у тебя пушка?

— В карты выиграл, — ухмыльнулся Гоча. — На даче, у Агнессы.

— Ну, если в карты…  — развёл руками Антон. Да и что тут скажешь? Они поскакали на звуки собачьего лая. Вскоре лес расступился — сквозь метель проглянули тусклые огоньки деревни. Когда проезжали мимо старого тополя на околице, кобыла под Викой вдруг захрапела и шарахнулась. Она глянула — и не сразу поняла, что это свисает с могучих ветвей дерева на гнойно-розовом фоне заката наподобие тёмных длинных плодов.

— Красков! Глянь…

Антону, в отличие от неё, доводилось по службе видеть повешенных.

— Вперёд! Разберёмся на месте…  — он решительно пришпорил усталого коня.

ГЛАВА 27

Вот так ночь! Ночь из ночей!

Вечная ночь за могилой.

Град и огонь и мерцанье свечей,

И господь твою душу помилуй!

Старинная песня бродяг

— Слышь, мать, это у вас что за деревня? — Красков, протянув ноги к печке, достал из планшета рукодельную карту.

— Большие Соловьи, — отвечала сгорбленная старуха, ставя на стол пузатую сковороду с какой-то жарёхой. Гоча опасливо приподнял крышку.

— Не человечина, нет?

— Нет, батюшка, мы не употребляем. Нельзя. Барин узнает — враз выпорет. А на другой раз и повесит. У него насчёт этого строго. Вот маракуевские — те едят… Ну, да там люди вольные.

— Что за чёрт! — Антон поднял лицо от карты. — Нет никаких Соловьёв. Ни Больших, ни средних, никаких.

— Дак раньше-то называлось Стулово, — с печки свесилась косматая голова мужика. — А соседнее село — Плевки. Дальше были Бобок, Среднепальцево. А теперь всё — Соловьи.

— Так. Нашёл Стулово. Слегка на север взяли. Ну, и с чего вдруг стали Соловьи?

— А как Егора Станиславовича барином выбрали, так и стали вокруг одни сплошные Соловьи. Из уважения, значит. Потому, фамилия ему — Соловей.

— Хм… Выбрали, говоришь? Из кого ж вы себе барина выбирали? — тут уже и Вике стало занятно.

— Из него, родимого, и выбирали. При пяти воздержавшихся. За околицей у большого тополя согнали, выпороли для профилактики — а там всеобщим голосованием…

— А на тополе воздержавшиеся висят? — догадался Красков.

— Не, на тополе — это председатель бывший, Раис Максимович Единеев с зятем… Участковый Жмурло… Фермеры Свекловидовы братья… И так ещё городских трое — вроде вас, беженцы.

— За что ж он их?

— Выходит, не угодили. Барин у нас строгий, нравный. Ну, да завтра сами увидите.

— Спасибо, не стоит, — через силу улыбнулась Вика. — Мы только переночуем — и с утра дальше по своим делам.

— Это как вам будет угодно. А только дед Кашпо уже побежал доносить…

— Билять, влипли! — Гоча обречённо тряхнул головой и с ожесточением принялся за жареную картошку. Метель к ночи улеглась, и сквозь окно на них неожиданно уставился, топя в своём потустороннем свете огонёк лучины, мёртвый и круглый глаз луны.

— Слышь, Михайло, однако стреляют!

— А это, Гюзель Карловна, никак Соловей тешится. Надо бы нам в сторону свернуть от греха. Тпру-у! — Коковихин трусливо натянул поводья. Сани, переоборудованные в тачанку, с укреплённым на задке ручным пулемётом Калашникова, замерли посреди леса. Следом за головным экипажем остановилась вся кавалькада. Карательная экспедиция маракуевцев состояла из трёх крестьянских саней и нескольких тихоходных лыжников, вооружённых кто охотничьим карабином, кто трофейным автоматом, кто чем. Коковихин привлёк к преследованию практически всё мужское население родной деревни. Правда, стрелять толком никто не умел — случалось, били из засады беженца или дезертира. Но чтобы поднять такую масштабную облаву — это в первый раз. Видно, задели проезжие за живое почётного пенсионера и депутата. А дело объяснялось просто — мало того, что расплатились неправильными бумажками и облевали зипун. Это бы ещё полбеды. Наутро из красного угла пропала спрятанная за портретом премьера Петина заначка — мешочек с золотыми коронками и отцовской звездой Героя соцтруда. Махач знал, где искать. Что сделаешь — рука сама владыка.

— Нет, Михайло. Это не Соловей палит. Хотя и в его владеньях, а не он, — Гюзель Карловна замерла на облучке, чутко вслушиваясь в метель. — Пистолет и двустволка. Это наши поросятки с волком встретились. Волка нынче в лесах — богато.

— Ну, тогда вперёд! Чего топчетесь? — Коковихин нахлестнул усталую лошадь. Маракуевцы замешкались было — страшно ночью въезжать в Соловьи. Но Гюзель заняла место у пулемёта, гикнула по-степному — и, у кого были сомнения, отпали сами собой. Через четверть часа выехали к заповедному тополю.

В свете полного месяца следы трёх всадников безошибочно привели преследователей к цели — в окне жёлтым огоньком теплилась лучина.

— Давайте трое на двор, караульте задний выход, — скомандовала жирная воительница. — Ты, Михайло, держи под прицелом окна. Смотри, не обгадься. Остальные — за мной. Пленных — не брать. Магарыч — с меня. Ну, с богом, пошла я! — с ручным пулемётом наперевес она деловитым шагом направилась к двери избы.

Вике после ужина опять поплохело — стресс плюс токсикоз, в итоге пришлось снова идти в туалет хвастаться харчами.

— Пойдём, покажу где, — лохматый угрюмый мужик — хозяйский сын — завозившись, свесил ноги с печи. — Что-то собаки не к добру разбрехались — пойти глянуть.

Выведя Вику в сени, завешанные хомутами и прочим крестьянским скарбом, он указал ей направление — а сам осторожно приоткрыл дверь на улицу — и отпрянул. Гюзель Карловна, заполонив собой проём, в неверном свете луны показалась ему каким-то слоноподобным монстром.

— Тс-с! — она сгребла опешившего мужика за шиворот и, со всего маху хряпнув беднягу лицом об косяк, выкинула его с крыльца кубарем в снег. Вика, услыхав шум, выглянула в щёлку сортира — и в грозной фигуре с пулемётом на ремне узнала давешнюю маракуевскую людоедку. Чудовищная баба направлялась к двери в горницу — на размышление оставались доли секунды. Вика кинула оценивающий взгляд на хомут — мал, не налезет. Тут она заметила большую кадку для засолки огурцов — и, вспомнив по наитию разом все фильмы с Брюсом Уиллисом, схватила валявшийся в углу кирзовый сапог и швырнула его в дальний конец тёмного коридора. Среагировав на грохот, Гюзель повернулась к ней спиной, присев и выставив перед собой ствол — и тут Вика, напрягая все силы, подняла кадку над головой и, подбежав, с треском водрузила её на голову ужасной врагини. Пущенная вслепую, длинная пулемётная очередь пропорола ночную тишину. Вика заорала истошно: «Антон!» и, схватив из угла совковую лопату, с размаху шандарахнула по кадке. Гюзель, не переставая давить на спуск, быстро крутнулась в её сторону. Вика, как подкошенная, рухнула ей в ноги и приготовилась к смерти — второй раз за эти сутки. Замешкавшиеся в дверях маракуевцы не решались стрелять, боясь задеть свою предводительшу. Тут дверь из горницы распахнулась — и Антон, прячась за косяком, принялся садить в разбушевавшуюся людоедку пулю за пулей — пока не высадил всю обойму. Только тогда пулемётная очередь захлебнулась — и Гюзель, наподобие землетрясения всколыхнув избу, обрушилась на пол. Красков, вырвав у Махача серебристый «кольт», прыгнул в сени, стреляя на ходу в спины убегающих маракуевцев. Штурм был отбит, на снегу осталось лежать двое. Вика, всё ещё плохо соображая от пережитого, поднялась на подкашивающихся ногах, опираясь для устойчивости на ствол пулемёта. И тут же взвизгнула — жирная рука мёртвой великанши цепко ухватила её за щиколотку. Что было дальше, она не помнила. Красков, обернувшись на грохот очереди, увидал сквозь сизый пороховой дым, как королева гламура с безумными белыми глазами давит и давит на спуск, и раскалившийся ствол пулемёта превращает в фарш дёргающююся на полу жирную массу. Только когда рожок опустел, Антон подошёл и, нежно отобрав у боевой подруги тяжёлый РПК, обнял её за плечи.

— Ну, Вик, да ну же, успокойся… Всё кончено. Писец!

— Это вы верно заметить изволили, почтенный. Пожалуй, что он. Позвольте пушечку. Ого, «кольт»! — в сенях как-то вдруг стало тесно от вооружённых бородатых мужиков в ватниках. Краскову сунули стволом в живот, и он понял, что шутить не будут.

— Требую оформить явку с повинной! — выведенный из горницы с поднятыми руками Махач присоединился к своим спутникам. Некрупный жилистый бородач с ястребиными глазами в длиннополой шубе и высокой собольей шапке подошёл к трупу, горой громоздившемуся на полу, и пнул ногой по кадке, скрывавшей лицо.

— Ого! Гюзель завалили. Это вы зря — моя была добыча. И вообще — кто разрешил на моей земле промышлять?

— Э, слушай, она первая начала, да! — высунулся было Гоча, но тут же огрёб весьма весомо по шее.

— Вяжите их, дома побеседуем, — распорядился Соловей. — Мясо приберите, тут с говном центнера два вытянет. И на дворе ещё. Фу, — он брезгливо обтёр о труп кончик сапога, — кровищи-то напустили! А где этот… Мышиный жеребчик, самец ейный?

— Сбежал Коковихин, — раздался из дверей густой бас с грузинским акцентом. — Кучу навалил и сбежал, как пёс!

— Слушай, зачем так туго вяжешь! Дзалиан мцкенс!* (Мне очень больно (груз.) — крикнул хитрый Махач, с расчётом быть услышанным соплеменником.

— Картвели? — подойдя, спросил его тихо на ухо могучий бородатый абрек. Гоча что-то взахлёб забормотал ему на родном языке. Но тут всех троих пленников спеленали как младенцев, перетащили в сани и повезли куда-то, побрякивая оружием и освещая дорогу сквозь ночной лес мечущимися среди ветвей сполохами факелов.

ГЛАВА 28

Вставайте, мои копьеносцы,

И дол оглядите кругом!

Стрелки мои, метко стреляйте,

И недруга мы разобьём!

Вальтер Скотт.

Сестра Перепетуя, запрятав бумажку с сообщением Бармалею от Иконы, пробиралась в Зачатьевский монастырь дворами. От чёрных можно же ожидать всякого. Для них и монашка — пожива. Затащат в джип — и поминай, сестра, как звали. Она нырнула в знакомую дыру в заборе — и неожиданно была сбита с ног сильным ударом по затылку доской. Отрубилась разом — и уже не почувствовала, как Агнесса затягивает на её шее мёртвую петлю капронового чулка.

Переодевание в монашеское заняло пару минут. Прочитав бумажку, Агнесса удовлетворённо хмыкнула и надвинула на глаза клобук. Есть теперь с чем явиться перед авторитетом. А там — на сексапиле прокатим. Мужик — он всегда мужик.

Вор в законе запал на неё сразу — даже читать не стал, что там Икона накорябал. Только когда слез с женщины и отдышался — был Бармалей не по возрасту плотен — прочёл и узнал, что есть тема. Что Вика Солнцева — дочка известнейшего олигарха — едет с Махачем и каким-то ментом на лошадях в направлении норд-вест. Агнесса тему подтвердила.

— Ну, и что? Берём? — Бармалей затянулся после успешного секса сигарой.

— А хули! — Агнесса кивнула. — Вперёд и с песней!

Сборы заняли совсем немного времени. Агнессе только пришлось переодеться в привычное — у запасливого Бармалея в загашнике нашлось немало разного бабского тряпья.

Снегоход «Буран» взревел и устремился по снежной целине. Доехала до Маракуева парочка всего за полсуток. Тут и Коковихин как раз выполз из кустов навстречу. Слюни, сопли и слёзы мешались на лице старого людоеда.

— Карловну убили! Ничего святого! — мазал выделения по лицу Михайло.

— Что это? — Агнесса была неприятно поражена видом ползущего по дороге старика. — Пристрелить урода?

— Не спеши. Поди, чего и расскажет, — Бармалей втащил за шкварник несчастного в снегоход. — Всё бы тебе расстреливать. Это ж люди. Они ж живые. Бог накажет!

Въехали в Соловьи-4 — как показал прочухавшийся Коковихин, бывшее когда-то селом Плевки. Там, в пустующей избе, он и был подвергнут допросу с пристрастием. Выяснилось следующее: бывший участковый Соловей объявил себя в свете наставших событий помещиком, собрал банду каких-то отморозков, и всех крестьян назначил своими крепостными. Дань собирает едой, девками, самогоном и всем, что ни на есть ценного — всем, что горит и движется. Человечины, правда, не употребляет принципиально — отдаёт её на корм свиньям. За неповиновение порет публично под гармонь, а телохранитель его, грузин Гегечкория, чуть что — просто сворачивает любому непокорному голову — такой могучий грузин уродился.

— Хм… В моей губернии, — почесал в голове Бармалей, — Пока что здесь главный я. И никаких Соловьёв тут не будет, пока я жив. И грузинòв не потерплю. Распустились!

— А Вику эту, тварь гламурную, я лично пошинкую в капусту! Давно до неё добираюсь! — плотоядно добавила от себя Агнесса. На том и сошлись.

Соловьиное гнездо решено было брать штурмом. Оставался вопрос, — какими силами.

— Пять деревень. Как минимум, сорок с чем-то мужиков. Всем им Соловей поперёк. Коко, что с оружием? — Бармалей умел решать вопросы жёстко — оттого ещё и был жив, оттого и ходил в авторитете.

— Ну, стволов-то найдём, — сощурился Михайло. — Только что вот мне за это причитаться будет?

— Во-первых, жизнь, — отрезала Агнесса.

— Ну, жизнь. После того, как я Гюзель потерял, мне жизнь не больно мила. Предложили бы чего посущественней.

— Хм… Никак, мосье философ? А если я тебе прямо сейчас вот этим тесаком снесу башку? — Агнесса красноречиво поиграла в пальцах большим мачете. Странно, однако сработало — Коковихин струхнул и скис.

— Так бы сразу и говорили. Пойду по домам тогда.

— Иди уже. А то туда же — о смысле жизни… Много текста!

Через сутки тридцать девять мужиков из пяти деревень, именовавшихся по-новому Соловьями, собрались на обговорённой заранее лесной поляне. Михайло роздал оружие — двенадцать стволов, всё, что запасли с Гюзелью. Ещё у восьми было своё — в основном двустволки. Остальные вооружились кто чем — дубинами, вилами, топорами, сапёрными лопатками. Мужики были настроены решительно — Соловей всех достал. Девок уже во всей округе не осталось непорченых. Грузин ещё этот — гад, чурка с гармонью. Короче, накипело.

Шли цепью, след в след, Агнесса с Бармалеем на снегоходе малой скоростью возглавляли шествие. Коковихин, кряхтя под тяжестью ручного противотанкового гранатомёта, тащился позади всех. За Гюзель придётся кому-то ответить, и ответить крепко.

— Петруся, а можно я буду именоваться после коронации императрицей? — воспользовавшись тем, что Петра после секса размякла, Лариска начала тихо буреть.

— Уси-пуси! У моей птички прорезался аппетит! — госпожа кардинал посмотрела на свою протеже оценивающе. — Да хоть владычицей морскою. Лишь бы вела себя, как подобает. И подмывалась почаще, кстати.

День претендентки обещал быть деловым. Пора разбираться с наследством полковника Петина. Наворовано премьером было некисло — в том числе жадный полкан уже успел оприходовать все активы семейства Солнцевых. Рублёвский дворец Вики Ларсик решила пожаловать своему новоявленному фавориту — красавчику Гришке Скоцкому. Нет, если бы Вика вдруг объявилась — она бы ей дом вернула, не вопрос. Но где та Вика? Сгинула в российской сумятице — может, Петин же её и грохнул. Для пожалования недвижимости был, как водится, объявлен аукцион — дабы соблюсти видимость приличий. На нём, разумеется, означенный граф Григорий присутствовал в единственном числе. Соответственно, выиграл и вступил в права владения. Но тут завозмущался жених.

— Петин, между прочим, национальный лидер. Завтра будет всё готово для помещения его в мавзолей. Народ Петина уважает. А тут ты такие кренделя выпекаешь. Папандоз получается, не находишь? — бухтел Изя.

— Да ладно тебе…  — смутилась Ларсик. — Агнессе своей позвони — пускай выловит Солнцеву, если та ещё жива, глядишь, выбьет из неё компромат на полкана. Запустим в Интернет — мало никому не покажется.

— Хм… Мыслишь мудро. Да только звонить-то ей некуда.

— Хо-хо! — Лариска усмехнулась. От Петры ночью она кое-что узнала. — А такое имя, как Бармалей тебе ничего не говорит?

— Ну, как…». Не ходите, дети, в Африку гулять…».

— Причём здесь Африка? — удивилась юная принцесса — дедушка Корней Чуковский как-то прошёл в детстве помимо неё, не задев. — Бармалей — это смотрящий в городе К. Вор в законе. Агнесса сейчас с ним.

— Ещё скажи, что знаешь телефон этого персонажа.

Ларсик нарочито медленно порылась в сумочке и извлекла на свет листок бумажки.

— Оп! — она махнула перед носом жениха и спрятала руку за спину. — А что мне за это будет?

— Ну, а что может предложить скромный чиновник русской царице? — попытался вывернуться хитрый Сырков.

— Императрице. Таков мой титул, — смерила его важным взглядом Лариска и снисходительно протянула ему листок.

— Между прочим, ты вообще мало читаешь. Про Q, например, не знаешь вообще ничего. А это, кстати, что-то с чем-то… Хочешь, дам глянуть? Только чур, никому! Секретик!

— Ерунда небось какая-нибудь…  — поморщился Сырков.

Однако, ознакомившись с распечаткой, Изяслав Ильич призадумался.

— Состав экспедиции напрягает. Зачем тут Мандализа Греч? Она же ненавидит Россию!

— Ну, я не знаю…  — протянула Ларсик. — Петра так велела.

— Петра, Петра! А у самой-то голова есть? — и Изя, приложившись к ручке августейшей невесты, поспешно вышел.

У Бармалея в кармане запищал спутниковый телефон.

— Аллё! Кого надо?

— Кремль беспокоит, — Сырков придал голосу весомости.

— Хорош прикалываться. Икона, ты, что ли? Опять нахрюкался с утра?

— Говорит Изяслав Сырков. Если не трудно, позовите Агнессу.

— А… Несси, тут тебя какой-то Изя. Говорит, из Кремля. Шутка, наверно.

— Сырков? Тебе не ай-яй-яй? Я всё уже знаю про тебя и Романовскую. Потому и не звонила. Ты гнида и сволочь. Я даю отбой, — Агнесса нарочито прижалась к Бармалею.

— Несси, пойми — сейчас никому не просто. Прошу, выслушай. Для меня это тяжёлый шаг. Но за этой маленькой сучкой стоят очень влиятельные люди. Очень. Не сердись, умоляю. Как только она утвердится на престоле, мы всё с тобой переиграем. Удавим её к чёрту шарфом, или отправим в монастырь, ну, как ты скажешь. А сами будем править и рулить в этом мире, и я тебе клянусь, моя королева — я тебя никогда не покину. Просто ты должна поверить мне, простить и помочь.

— Красиво поёшь!

— Короче, слушай сюда! — Сырков по её тону понял, что лёд пробит.

ГЛАВА 29

Нет, ничего могучий океан

Не совершает лишь наполовину,

И жертвам, что в пучину увлекает,

И смерть несёт он, и даёт гробницу.

Сэр Вальтер Скотт.

— За зиму эти русские частью вымерзнут, частью перережут друг друга сами, — разоткровенничалась к ночи Мандализа перед отцом Пёдором. — И всё. Россия без русских — это ж сказка, страна мечты. Богатейшие ресурсы, миллионы гектаров невозделанных земель. При них всё заросло чертополохом и борщевиком. А заселить эти просторы трудолюбивыми и непритязательными азиатами, дать им в надсмотрщики тех же немцев — и через четыре года здесь будет город-сад, образчик культуры. Русские эти — всё только мутят и портят. То у них революция, то приватизация, то ещё какая-то блажь. А на самом деле — только пьют и воруют. Всех их — долой! Оставить в Москве совсем немного — ну, типа, как у нас сделаны резервации для индейцев…

О.Пёдора в патриотизме упрекнуть было бы сложно — но и его такие сравнения начали доставать. Он сдвинул на бок фальшивую бороду.

— Вы, мисс, разумеется, имеете полное право на своё мнение, как представитель американской администрации. Кстати, бывшей — я в курсе мировых событий. Но всё же не забывайте, что я сам наполовину русский. И меня это всё отчасти коробит. Так что давайте-ка сменим тему. Мне, к примеру, не вполне ясна цель вашей странной экспедиции. Госпожа Скандалли велела выдать вам «хаммер» с запасом бензина. Слово её преосвященства для меня, разумеется, закон. Автомобиль ждёт. Но что это за состав участников у вас? В чём секрет — не поделитесь?

— Я бы могла не отвечать — но что-то в вас, святой отец, располагает к откровенности. Нас никто не может здесь подслушать?

Пёдор выглянул в приёмную — никого. Время ночное, святая Моника, распределив гостей по комнатам, сама тоже улеглась.

— Говорите. Всё чисто.

— Короче, так. Эти трое клоунов со мной — они смертники. По окончании миссии я обязана их всех зачистить. Вместе с результатами экспедиции. Чтобы никаких следов. Это приказ Комитета.

— Хо! Вот так так! — Пёдор был слегка ошарашен. — А что же — вы, никак, крупный мастер боевых единоборств? Стечкин ведь здоровила. И у Левина в кобуре ствол…

— Стволы — то у них у всех, разумеется. Для виду. Да только… Хм… Как бы это по-русски… Не вполне работопригодные.

— Короче, не стреляют что ли?

— Пули пластиковые. Стволы кривые. В общем, такая бутафория, изготовленная профессионалами на высшем уровне. А сейчас простите, преподобный — но перед завтрашним мне просто необходимо отоспаться. У меня, знаете ли, режим.

А солнце над Тихим океаном жарило уже и вовсе немилосердно. Мария окончательно скисла, Никифор делал пока вид, что держится, хотя чувствовалось — из последних сил. Гидроплан ещё не утратил плавучести, но дон Падло, как профессионал, понимал, что это удовольствие ненадолго. Пробитое днище неумолимо наполняло машину водой, и вскоре они должны были все отбыть на дно. Непонятно даже, чего хотелось больше — есть или пить. Ко всему, нервировал негритянский сухогруз на горизонте — почему-то он начал приближаться. Даже океанские течения сегодня работали против них — и Падло потихонечку начал звереть. Вторые сутки без еды — пора было задуматься и об источниках пропитания.

— Сеньор Ник! А как вам мыслится насчёт будущего?

— А вы полагаете, оно у нас есть? — грустно пролепетал сухими губами Никифор.

— Да ведь это как разобраться. У кого-то его, возможно, и нет. А у других — напротив, с запасом…

— Что это вы сейчас сказали? — губер не очень разбирался в нюансах испанского, но отчего-то у него пробежали вдруг мурашки по спине, хотя тон собеседника был изысканно доброжелателен.

— Ничего такого. Просто гляньте-ка за борт, и всё.

Никифор перевесился из кабины. Чёрный треугольник двигался за ними следом, разрезая зеркальную гладь. И тут сеньор Гаспачо вытянул из кармана шестую гитарную струну — традиционное оружие профессиональных убийц — и, накинув ему на шею, принялся обеими руками душить, намотав на кулаки концы. У Ника выкатились глаза, и он захрипел. Здесь бы ему и настал привет, — да только дон Падло недооценил возможности любящей женщины. Мария Чубак, дремавшая до того в задней секции кабины, вдруг вскинулась — то ли хрип убиваемого её пробудил, то ли шестое чувство. На автопилоте схватила первое, что подвернулось ей под руку — пустую квадратную бутылку из-под текилы. Любовь победила смерть — дон Гаспачо с пробитой в области виска головой кувырком вылетел из кабины самолёта в океан. Удар был так силён, что Ник чуть было не последовал за своим убийцей, однако был схвачен Машей за руку.

— Уф-ф! И чего это он вдруг? — залепетал губернатор.

— А ты на себя в зеркало давно смотрел? — обессилевшая Машка тяжело дышала ему в лицо.

— Да зачем мне? Я, кажется — ик — не женщина, чтоб на себя пялиться.

— Ты, Никифор, разъелся, как хряк. Сожрать этот дон тебя намеревался, вот чего. Видать, крыша съехала от голода и жары. Вот чего.

— Гляди-ка, а ведь он ещё бултыхается. Спасём, может? Ну, свяжем там, чтоб не бузил.

— Ох, Никифор! Я всегда говорила — доброта тебя сгубит.

— Маша, я не могу смотреть, как тонет человек. Не могу. Тем более — помнишь, где он спрятал свои драгоценные зубы?

Черных свесил руки в воду, ухватил беспомощного дона за волосы, и рывком попытался выдернуть утопленника. Попытка удалась не с первого раза. Голова и туловище, было, уже вынырнули — но тут же и канули обратно. Там в глубине что-то хищно бурлило и тянуло вниз. Черных покрепче захватил подмышками, поднапрягся. Однако снизу не пускало, дёргало рывками. Потом, наконец, выпустило — и опешивший Ник вдруг втащил из воды в кабину ровно половину человека. Маше стало дурно — от бывшего сеньора Гаспачо осталось не так уж много. Кровь стекала из живота сгустками пополам с водой и дерьмом. Гигантская оскаленная чёрная клиновидная голова с несколькими рядами треугольных зубов мотнулась, выкинувшись в воздух на полметра. И нырнула обратно, взметнув фонтан брызг.

— Отпусти его, что теперь… Пускай тварь подавится, — Машка была в трансе от увиденного. Потом они долго ещё лежали в кабине, обнявшись. Сколько — неизвестно. Просто долго. Потом небо вдруг потемнело, и над океаном что-то плотно сгустилось. Альбатросы раскричались тревожно — и куда-то сгинули. Потом гигантская гора воды вздыбила ставшую вдруг хрупкой посудину под небеса — и грубо вышвырнула на белый песок лагуны.

Это и было то самое цунами, о котором столько лет ещё потом с ужасом вспоминали жители островного государства Науру. Океан сперва отступил — потом вновь нахлынул горой, оставив на пляже в качестве презента жителям, среди груд мусора и трупов морских гадов и людей непонятную лодку с переломанными крыльями и двумя телами внутри кабины — толстяка и миловидной белой женщины.

Для справки — сей крошечный островок под протекторатом Австралии знаменит доныне лишь в одном смысле — как самое маленькое государство в мире. Когда-то англичане, а после них немцы пытались разрабатывать науруанские фосфоритовые рудники. Выработали в итоге всё до донца, оставив после себя практически лунный пейзаж. Тогда семнадцать племенных вождей решили пойти в ногу с веком — надо же чем-то кормиться. Объявили парламентскую республику — и первыми в мировом сообществе признали Абхазию, как независимое государство. Перепал им от Петина за всё про всё миллион рублей. Не густо, что и говорить. В российской провинции хрущовку за такие шиши не купишь. А поделить на семнадцать — так и вовсе слёзы. А шаманы ведь народ непростой — этому ожерелье из ракушек, тому девка новая приглянись. А девки нынче и на островах Океании в цене — со стариком ни в жисть не лягут, хоть ты будь самый распрошаман, если зубы проел… Короче, требовался некий свежий ход. И Кочои этот ход вычислил. Давно сей старец ждал своего часа. И тут, обследуя пляж после разгула стихии, нашёл, что искал.

— Люди! — провозгласил он, вбегая в селение в своём ветхом мало* (национальное одеяние островов Океании), — Большая волна принесла нам неизречённую радость!

Народ повёлся не сразу — привык уже к разводкам со стороны племенных старшин.

— Какая радость может случиться от большой беды? Ты, Кочои, всё перепутал. Ты глуп. У нас погибло семь рыбаков и одна девочка. В селении траур. Иди уже.

— Кочои не врёт! И никогда не врал! Волной к нам вынесло донну Санту-Марию. Я её сам видел, и даже потрогал.

— За какие места? — не удержался было от сальности местный придурок, однако тут же крепко огрёб по затылку от жены вождя деревни — в траур не шутят.

— Санта-Мария, как предрекли святые предки, явилась из моря на не похожем ни на что судне. И у неё абсолютно белое лицо и тело, — закликушествовал старый шаман. — Один я, Кочои, могу говорить с нею.

— А что, по-английски она никак? — несколько удивился пожилой глуховатый вождь селения.

— Нет. Она немая, — отрезал жулик. — Так что всё общение — через меня. Ибо мне дано знание, и в нём сила.

Так Машка, сама о том не ведая, сделалась культовым персонажем целого государства, хотя и небольшого, но вполне суверенного. К тому же была до кучи объявлена глухонемой. Хотя ведь это тоже дело такое — если рассудить, уж лучше быть немой, чем мёртвой.

ГЛАВА 30

Прохладный вечер. Солнце село,

И мы, своё закончив дело,

Всю ночь танцуем и поём

На славном празднике своём.

Сэр Вальтер Скотт.

— А мы, Коковихин, люди простые, — сощурилась Агнесса. — В мавзолеях не лежали. Так что и тебе совет — будь попроще. А то прям Будённый.

— Да я чего? Я же, как лучше, хотел. Гранатомётом по воротам — и всей ордой на штурм. Три выстрела у меня в запасе. Можно ещё там куда бабахнуть для страху.

— А ты знаешь, какое у них вооружение? Я — нет. Людей только зря положим — а если у него заминировано? А если снайперы? Ты в курсе, что хороший снайпер кладёт в минуту от восьми до двенадцати человек? Я была когда-то не самым плохим стрелком в Чечне — мой рекорд девять бойцов в цепи. Были профи и покруче — слыхал про белые колготки?

Коко сник и почесал в затылке — обилие военных терминов стряхнуло с него спесь, а колготки — те и вовсе добили.

— Тогда что? — обернулся он к Бармалею, до сих пор сосредоточенно жевавшему жирными губами незажжённую сигару. Военный совет в Филях как-то не клеился.

— Может, подкоп подвести под стену? Заложим динамиту, ухнет — мало не покажется, — разродился, наконец, идиотским советом уголовный авторитет.

— Ещё можно соорудить катапульту и обстреливать каменными ядрами, — Агнесса поняла, что с этими воинами каши не сваришь. — Короче, атакуем следующей ночью, прорыв — малой группой. Человек пять-семь. Главное — открыть проход, далее общий штурм. Инструктаж с группой я проведу сама. Пока отбой. С тебя, Коковихин, люди — выбери надёжных. Сам пойдёшь с гранатомётом в арьергарде, будешь прикрывать.

Бармалею, как формально главному, ничего другого не оставалось, как важно кивнуть в знак согласия. Агнесса вышла из палатки и направилась к краю леса. Приложив к глазам бинокль, долго рассматривала объект завтрашнего штурма. Гнездо Соловья мутно светилось в ночи узенькими окнами-бойницами. Бетонный забор, массивные ворота под прикрытием пулемётной вышки. Над воротами на железных кольях — она навела на резкость — ого! Жесть. На кольях торчали припорошённые человеческие головы в гротескных снежных папахах…

— Эх-ма! Ух! Ух! Пляши, душа! Рви баян, Гегечкория! — в Соловье плескалось к вечеру никак не менее литра спирту, но он лихо пустился вприсядку на кривых ногах, размахивая над головой тесаком. Караулы расставлены, пленные определены в подвал, трупы — к свиньям. Теперь банда гуляла в «актовом зале» на втором этаже. Было жарко натоплено, смрадно от пота и перегара — девки в одних чулках и кокошниках взопрели. Спирт все пили из жестяных кружек — стеклянная посуда в резиденции давно перевелась. Окончив сольный танец с саблями под Хачатуряна, Соловей рухнул в кресло, и подбежавшая девица тут же утёрла ему лоб нечистым рушником. Потом поднесла спирту — и, зная привычки барина, ухватила из блюда горсть кислой капусты и принялась кормить его с ладони. Соловей, чавкая, облизал ей пальцы, рыгнул. Обвёл хозяйским взглядом гулянку — всё ли благолепно… Тут заприметил Вику, сжавшуюся в углу дивана.

— Ты! — ткнул в неё указательным пальцем в перстнях. — Чего не пьёшь? Тусовка не по тебе? Гламуру не хватает?

Вика вежливо сделала вид, что отхлебывает из кружки.

— Не придуряйся. Иди сюда! Ща будет тебе гламур.

Она нехотя приблизилась. Соловей рывком опрокинул её себе на колени.

— Пей, стервь, пришибу а то! — дикий барин, схватив бутылку самогона, вставил Вике в рот горлышко и принялся заливать, считая глотки. После шестого её начало судорожно рвать. Помещик отёр с рукава блевоту и спихнул Вику со своих колен на пол.

— Вот свинья! Посмотри теперь, Солнцева, как настоящие русские девки пьют! — он нацедил из бутыли полную пивную кружку мутного спирта и поднёс девочке лет шестнадцати в съехавшем красном бикини, поводившей по сторонам давно бессмысленными глазами в потёках, с наклеенными криво фальшивыми ресницами.

— Настя, радость! Не выпьешь с папочкой?

— Я, барин, немножко. А то — ик! — маменька заругает, — с этими словами она привычно отхлебнула разом грамм сто пятьдесят. Соловей тут же сорвал с девки трусы и демонстративно водрузил её на стол раком.

— А ну — кто первый?

Бородатый грузин отложил гармонь на диван, расстегнул ширинку и деловито пристроился к ней, предварительно окунув свой весьма массивный причиндал в блюдо со сметаной. Постанывания девки потихоньку перешли в истошные взвизги, грузин рычал и матерился по-своему.

— Любо! — крикнул Соловей, — Танцуют все! — и принялся отбивать по полу без музыки топотуху. К нему присоединилось ещё несколько боевиков, кто-то схватил с дивана гармонь и принялся наяривать без всякой мелодии, беспорядочно давя на лады. Двое или трое, скинув портки, принялись ловить визжащих и уворачивающихся, смеху ради, девок.

Вику для чего-то облили с головы до ног шампанским, потом какой-то низкорослый ублюдок попытался присосаться к ней вонючим ртом — но получив коленкой в пах, злобно бормоча, отвалил. Скандалить недосуг — женского мяса кругом без неё хватало с избытком.

«Что с Антоном? Куда его дели эти гоблины?» Раньше подобные увеселения могли доставлять — и порой доставляли ей — удовольствие. Но сейчас Вика не чувствовала от увиденного ничего, кроме омерзения и ужаса. В дверях появился заснеженный автоматчик.

— Егор Станиславович! Батюшка-барин!

— А, вернулись! — оторвался от пляски Соловей. — С добычей?

— Девку вот вашему благородию поймали. Правда, на мой взгляд, мелковата будет…

— Это ничаго, — распустил слюнявую губу Соловей, — мелкая даже лучше. А вдруг целочка окажется! Ась? Если целку привёз — награжу! Шубу с моего плеча! А покуда — пей. Где она? Девка где, спрашиваю?

На середину комнаты двое ввели нечто, завёрнутое в огромный тулуп. Соловей торопливо распаковал добычу — белокурая девочка лет двенадцати заморгала на него испуганными яркими глазёнками.

— У-тю-тю! Какая ты у меня славная. Иди к барину, моя умница…

Вике девочка показалось смутно знакомой — вот только где она могла её видеть?

— Деревенская? — осведомился Гегечкория.

— Приблудная. У колодца взяли.

— Значит, городская. Как тебя зовут, моя радость? — просюсюкал Соловей, протягивая малышке чупа-чупс.

— Меня зовут Анюта, — девочка спрятала руки за спину. — Отпустите меня, пожалуйста, к дедушке. А то он уже волнуется.

— Скажите пожалуйста! — Соловей закатил глаза. — Какая незадача. Большие дела — дедушка волнуется. И кто же наш дедушка? Ленин? Мазай? Или, может быть, это сам Дедушка Мороз?

— Нет, — с достоинством ответила Анюта. — Таких авторитетов я не знаю. Мой дедушка — Буржуй! И если вы меня сейчас же не отпустите, он придёт сюда и вас всех порвёт в натуре, как Тузик грелку, на британский флаг.

— Ох-хо-хо! — Соловей захлопал себя по ляжкам. — Напугала, счас уссуся! А ну-ка, скидывай рейтузы, маленькая шалава!

— Хозяин, — наклонился к его уху Гегечкория, — если она сказала правду, то с Буржуем шутить не надо. Он вор в законе.

— Насрать мне на законы! — взбеленился помещик. — Это моя земля, и я здесь — закон! А ну-ка, иди сюда, мой пупсик, сейчас батюшка-барин тебя отпердолит! Эй, Серый! Плесни-ка нашей маленькой фее спирта! — Жестяная кружка протянулась ко рту девочки. Вика глянула — и не поверила своим глазам. Тот самый Серёга-засеря, от которого её тогда спас Красков в подворотне, дебильно лыбясь в отросшую бороду, схватил Анюту за тоненькую шею и нагибал лицом к кружке.

Тут что-то сместилось в мозгу — вспышкой промелькнул другой Серёга, подонок из её детских кошмарных воспоминаний. Глаза заволокла красная пелена — Вика, не помня себя, подскочила и с ноги ударила по кружке, влетевшей мерзавцу в зубы, обильно окатив ненавистное лицо спиртом.

— Оставил девочку, гнида!

Анька, вывернувшись змейкой из его рук, среагировала на редкость хладнокровно — буржуева школа. Схватив со стола зажигалку, она сунула язычок пламени в Серёгину бороду. В следующее мгновенье его голова превратилась в истошно орущий сноп огня. Бандиты в панике отпрянули — воспользовавшись замешательством, маленькая поджигательница юркнула под стол, потом к дверям — и скрылась среди тёмных коридоров огромного дома.

Наконец у кого-то хватило ума накинуть на пылающую голову какую-то тряпку. Так в ней и уволокли пострадавшего под руки, чтобы не портил картины пиршества. Соловей поднял на Вику тяжёлый взгляд. Весь её кураж уже давно куда-то испарился, и теперь она стояла посреди комнаты, опустив голову, в ожидании самого худшего.

— Ну, и что прикажешь с тобой делать? — задумчиво протянул дикий барин. — Пустить тебя для начала по кругу? Осилишь восемнадцать членов моего политбюро?

— Э, слюшай! — вмешался Гегечкория. — Это для неё разве наказание? Это же для неё паащрение. А паащрять её сегодня нэ за что.

Соловей окинул королеву гламура оценивающим взглядом.

— Ладно. Сиди, пей пока…

Вика на подогнувшихся ногах рухнула в кресло и разом заглотила полкружки спирту. Ей показалось, что грузин тихонько ей при этом подмигнул.

— А вообще, ты смелая, — усмехнулся в бороду Соловей-разбойник. — Люблю. Простить тебя, что ли? Серёга этот — чмо редкое, и ну его к свиньям. Садись-ка сюда, поближе! Эй, где там фотоаппарат? Снимите живо меня с Викторией Солнцевой!

ГЛАВА 31

Вяжи её скорее! Да покрепче!

Не дай строптивой пленнице сбежать!

Фле

тчер

Откуда-то изнутри вспухшей головы донёсся стройный хор серебристых ангельских голосов:

— Со-о-оловей мой, Со-о-оловей,

Го-о-олосисты-ый Со-о-оловей!

Вика попыталась разлепить веки — тщетно.

«О'кей. Кажется, я в раю. Выходит, тварям вчера всё-таки удалось меня угондошить? Бля, это нехорошо… Про тоннель наврали. И маман в нимбе что-то не встречает ни хера. Как же мои-то без меня там — Антон, и этот… Ну, как его… Который мелкий, в животе…». Наконец, сознание вернулось к ней настолько, чтобы ощутить дикий сушняк. Жива, по ходу… Вика на полусогнутых проползла в ванную и долго пила из-под крана — пила, пока не вытошнило. После этого в голове слегка прояснилось. Она с отвращением глянула на своё осунувшееся лицо в зеркало — краше в гроб кладут — и, будто исподтишка, слегка выпятив живот, погладила. «Держись, слышишь, солнце! Держись. Сейчас мы нашего папку с тобой найдём…».

За окном ещё едва занималась заря — громадный дом спал. Вика на цыпочках спустилась по лестнице на первый этаж. Босые ноги моментально заледенели — здесь не топили с лета. Она полуощупью пошла вдоль стенки, толкаясь по дороге во все двери. Лабиринт какой-то.

— Антон! — звала то и дело шёпотом. Ответом была гулкая тишина. В конце коридора рука упёрлась в склизкую стену. Тупик? Нет, узкая лестница вела ещё ниже — в подвал. Оттуда потянуло удушливым звериным смрадом, и, всеми волосками кожи чувствуя опасность, Вика всё-таки занесла ногу над крутой ступенькой без перил…

— Не ходи туда! Порвёт.

Сначала Вике показалось, что и этот голос — только плод её воображения. Однако в следующую минуту она почувствовала, как чья-то маленькая, но крепкая ладошка сжала её запястье.

— Кто там? — испуганно спросила она.

— Медведь-людоед! Его трупами кормят…

В подтверждение из подвала басовито рявкнуло, несколько раз отразившись эхом под сводами. Вика, прижав к себе Аньку, замерла в ужасе.

— Антон… ещё жив, не знаешь? — дрожа, спросила она девочку.

— Мент с Махачем в погребе под кухней. Отсюда не добраться, — Анюта, словно в укор Вике, сохраняла полное спокойствие. — Медведь меня пропустит, а тебя — вряд ли. Ты — трусиха, они это чувствуют. Возвращайся наверх, пока тебя не хватились.

— А ты?

— Я здесь буду. Вот, возьми — она протянула Вике берестяную свистульку.

— Это ещё зачем?

— Как только дедуля нарисуется — дуй во все щёки!

— Дедуля? — Вика, трусливо озираясь, сунула подарок девочки в лифчик.

— Иди!

— Эге-гей! Солнцева! — раздался с верхнего этажа капризный окрик Соловья-разбойника. — Завтрак стынет!

Вика, шлёпая босыми ногами, устремилась на зов:

— Тут я, батюшка-барин! Какаю. Садитесь без меня кушать!

После завтрака, за которым Соловей лично намазывал Вике бутерброды чёрной икрой в палец толщины и потчевал перцовкой из своих рук, королеву гламура провели в наскоро отделанный для неё будуар. Там она, предоставленная сама себе, растянувшись на мохнатом ковре из волчьей шкуры, принялась жадно щёлкать пультом полутораметрового телевизора. Тарелка ловила без помех — и через три минуты Вике стало от увиденного почти физически нехорошо. С чего бы? — На московских каналах мелькали всё одни и те же обрыдшие до тошноты ещё в прошлой жизни дегенеративные, животные лица со следами бесчисленных пороков и пластических операций. «Гламурная тусовка», они же «звёзды» — со всеми сотню раз пито-перепито — Вика вдруг поняла, что эти лица в этом ящике забаррикадировались плотно, и, что бы ни случилось там с ненужной им и далёкой Россией, — сами, своей волей никуда отсюда не уйдут — придётся выковыривать.

— Господи! — её даже передёрнуло от омерзения. — Неужели я когда-то была среди них? Такой же, как они?

— Отсоси! Хуже ты была! — ответил ей беззвучно тихий, но внятный голосок изнутри. — Этим хоть нужно семью кормить. А у тебя всё изначально было. Так что ты просто гнило понтовалась всю дорогу…

Вика почувствовала, как глаза застилает жгучая пелена. Всё перемешалось в сознании.

— Брехня! Не верь им, я не такая! Нехер меня кошмарить! Эти все, жиды и пидорасы…

— Ладно! — отвечал голосок. — Я так, любя. Хочешь — поплачь. А вообще-то, слезам давно не верят. Только всё равно, ты у меня должна быть лучше всех, моя мамочка… Я ведь на тебя поставил…

— Пиздёныш ты мелкий! Поставил он…

Пробудилась она от того, что кто-то довольно увесисто хлопает по щекам.

— Подъём! В укрытие! — Гегечкория, схватив Вику за руку, потащил её, полусонную, спотыкающуюся в незавязанных кроссовках, вниз по лестнице. Через минуту снаружи пророкотал крупнокалиберный пулемёт и захлебнулся в гулком взрыве. Пол под Викой ощутимо дрогнул. По коридору метались вчерашние бандиты — уже при оружии, с бледными, сосредоточенными от страха лицами.

— Держать оборону! Всех выпорю! — раздался сквозь треск выстрелов истерический визг Соловья. — Кто на вышке?

— Вышку снесло. Танки, ваше благородие! А-а-а! У-а-у! Бу-бумс!

— Идём, Вика-джан, меня нэ бойся. Твой мужчина здэсь, вперёд пошёл! Подземным ходом. Меня слюшай — ми с ним обо всём договорились. — Вика на подгибающихся ногах следовала, увлекаемая за руку могучим абреком. Звуки битвы стихли где-то позади. Подземный ход заполнялся густым, удушливым дымом, выедавшим глаза. Через непродолжительное время прямо по курсу забрезжил свет. Грузин, подсадив её за ягодицы, вытолкнул сквозь какую-то щель на поверхность. Зимний закат уже умирал за соснами. Позади полыхало разбойное гнездовье Соловья, выстрелы становились всё реже. Вика вспомнила, как этот здоровяк подмигивал ей накануне — получается, неспроста. Тайный поклонник?

— Где он?

— Вах, калбатоно! Нэ у Пёдора — нэ обманут! — Гегечкория самодовольно раздвинул рукой заснеженный кустарник. — Вот он, твой возлюбленный! Вах!

Вика, на секунду ослепнув от пожара, рухнула в объятия мужчины, обрисовавшегося в багровом зареве тёмным силуэтом. И тут почувствовала, как чужие — как-то неправильно нежные и властные руки принялись шарить по её телу.

— Ты… Антон? Что с тобой? Фу! Кто это?

— Э, слюшай! — горячо зашептал ей на ухо Махач, — забудь, убили Антона, Вика-джан. Я твой мужчина. Я тебя спас. Два раза! Пошли, Лаврентий наш друг — он с нами. Пошли, да?

Удар коленом в промежность был так силён, что незадачливый кавалер согнулся пополам и рухнул, матерно рыча и кусая снег. Вика добавила ему ногой в лицо — и на глазах у изумлённого абрека исчезла в дымном чёрном провале подземного хода.

— Ну, дед, ты и дал! Что это было вообще? — Агнесса, всадив навскидку пулю в лоб стоящему на коленях безоружному бородачу, подошла к боевому вездеходу и уважительно похлопала по броне.

— Много будешь знать — скоро состаришься! — Буржуй явно не был настроен на собеседование. — Внучки моей пока не вижу.

— Вперёд! — Агнесса, поняв оплошность — соглашение надо выполнять — устремилась в горящий дом. За ней последовала группа захвата, вооружённая «калашами». Коковихин с гранатомётом на плече тяжёлыми шагами двигался в арьергарде. У него оставался последний выстрел — контрольный. За Гюзель Карловну — Виктории Солнцевой от благодарных поклонников пламенный привет.

— Антон! — дым в узком проходе застилал глаза, и становилось уже нечем дышать. Вика споткнулась, ободрала коленку и дальше поползла на карачках — проход сужался.

— Я здесь! — отозвалось эхом в подземных лабиринтах.

— Антоша, ты живой?

— Я связан и за решёткой. Вика, уходи! — прохрипело издали.

— Я иду к тебе! Не молчи, скажи что-нибудь! — ей казалось, что она кричит, но это был шёпот, усиленный резонансом стен.

— Вика! Уходи, задохнёшься.

— Уйдём вместе, — она последним усилием вывалилась из узкого лаза в какую-то небольшую, но уже более просторную клеть. Скорчилась было от душившего кашля — и тут же почувствовала рывок кверху за волосы.

— А вот и наша Викуся! — она на секунду зажмурилась от тошнотного дыхания дикого помещика.

— Иди в жопу, барин. Не до тебя! — Вика попыталась пинаться и выкручиваться из захвата — да куда там. Соловей профессионально подмял её под себя и принялся шарить рукой — чем бы заткнуть рот строптивой. Нашёл на груди жертвы только какую-то берестяную фитюльку, ткнул ей, за неимением лучшего, в губы:

— Соси соску, тварь! Счас свой кларнет достану…

Вика, ни на что уже не надеясь, вспомнила девочку Анюту — и от отчаяния принялась дуть в маленькую берестяную дудочку. Звук оказался негромкий и на редкость мелодичный. За спиной у Соловья вдруг утробно рявкнуло, почти на инфразвуке — и тут же Вике в лицо брызнуло чем-то липким, солёным и горячим, а насильник обмяк и отвалился. Голова стукнулась о каменный пол — отдельно от тела. Она отёрла с лица сгустки крови и, надув щёки, начала что было сил дудеть в волшебный свисток. И произошло чудо — гигантский медведь встал на дыбы и, вывалив от усердия толстый язык, вдруг принялся неуклюже танцевать перед ней, переминаясь с лапы на лапу.

— Цирк! — только и могла промолвить, появившись в проходе подземелья, Агнесса.

ГЛАВА 32

Одно мне хочется запечатлеть в мозгу вашем, и если вы извлечёте, вынесете и почерпнёте из нашего повествования только эту истину — основу всех истин, — вам и то надлежит считать себя счастливыми.

Бальзак

Платона пробудил яркий луч солнца, упавший ему на лицо сквозь пурпуровые занавески — и тут же вернулось ставшее привычным дивное ощущение нереальности всего с ним происходившего. Как будто, сидя за письменным столом, он незаметно для себя перешёл грань, отделяющую жизнь от вымысла — и, заблудившись в расходящихся тропках своей фантазии, потерял дорогу назад. Такое сплошь и рядом случалось с героями его причудливых рассказов — между тем, как сам автор их за кадром вёл скучно-размеренную жизнь рантье, столичного писателя-затворника, давно равнодушного к своей, подозрительно растущей и становящейся уже почти злокачественной, популярности… До тех пор, пока вихрь событий вдруг не подхватил его из излюбленного маленького кафе на Тверской — и вот теперь вышвырнул с парашютом где-то на краю обитаемой вселенной, даря чисто конкретным ответом на извечный вопрос рефлексирующей московской интеллигенции: «Есть ли жизнь за МКАДом?» Жизнь, как выяснилось, была. Но какая!

После неудачного приземления болела вывихнутая лодыжка. Хотелось кофе. Левин оглядел комнату — соседняя койка, на которой ночевал руководитель экспедиции Макс Стечкин, была уже аккуратно заправлена. Стены пустого помещения оказались, наподобие граффити, расписаны таинственными символами, в коих сквозь робкие древнешумерские ассоциации проглядывало нечто вполне зримо неприличное. Так, над кроватью Макса, напротив входа, красовалась грубо намалёванная в человеческий рост фигура, объединившая в себе гипертрофированные мужские и женские половые признаки. Туловище гермафродита, вместо лица, венчала щекастая морда хомяка, выражением напоминающая отчасти товарища Ким-Чен-Ира — вероятно, некоей застывшей изнутри хитроватой важностью. Звериное рыльце, в свою очередь, увенчивала папская тиара.

Надпись на тиаре гласила: «Wombat uеber Аlles!» А внизу, под троном чудища, расплывалась подозрительно тёмная лужа, в коей барахтались бесславно гибнущие человечки. Картина в целом являла собой довольно-таки похабное зрелище.

Платон, словно стесняясь безмолвного соглядатая, быстро оделся. Из-за окна нёсся многоголосый шум, напоминающий гуденье роя мух над помойным баком, но октавой пониже. Он отдёрнул занавеску. Плац перед зданием, бывший некогда, судя по баскетбольным кольцам на щитах, спортплощадкой, мелькал странно кишащими, как в калейдоскопе, гротескными фигурами, разглядеть которые он уже не успел — дверь в комнату отворилась.

— Святый отче воскресе! — поставив на стол серебряный поднос, вошедшая девушка рухнула на колени перед срамным изображением на стене и привычно отбила лбом троекратный увесистый поклон. На ней была полупрозрачная серебристая туника, вполне обрисовывавшая соблазнительные формы.

— Причастись, странник, тела Отца предвечного! — она указала ему радушным жестом на поднос. — Ибо для тебя настал день великого говения.

Платон недоверчиво глянул в указанном направлении, поморщился и вновь перевёл взгляд на девушку. Её наивно-восторженное личико, несколько попорченное грубоватым гримом, обратилось на него в ожидании.

— Я прибыл издалека, и, боюсь, незнаком с таинствами вашей святой обители, моя прекрасная сестра. Что это? — он ткнул пальцем в коричневый крендель на подносе, ни форма, ни запах которого не оставляли никаких сомнений в его чисто человеческом происхождении.

— Это святые дары! — умильно отозвалась святая Катрина. — Заутреня отца Пёдора.

— Однако…

— Не сомневайся, брат Платон, — порывисто вскочив и обняв литератора, горячо зашептала ему в ухо святая. — Это я умолила за тебя Предвечного, я знаю, что ты избранный, и один из всех достоин причаститься святого говения. В прошлой жизни я читала твои рассказы — ты был первым, кто подвигнул меня на путь. И я тебя не забыла. Хотя сейчас нам нельзя читать, — тихонько вздохнула она.

«Тяжёлый случай», — подумал Платон, гладя по волосам прильнувшую к нему святую Катрину. При этом явственно ощутил напряжение в своих камуфляжных штанах и — в ответ — животный магнетизм юного тела под туникой. «Будь что будет!» — решил писатель, импровизированным туром вальса увлекая святую на по-солдатски аккуратно застеленную Максову койку. То, что скандально обнаружилось под серебристым одеянием святой Катрины в процессе знакомства, уже не только не охладило его пыл, но, пожалуй, даже сильнее распалило — П.Е.Левин, богатый воображением, любил всё причудливое.

«Однако не до такой же степени!» — отвалившись от новой возлюбленной, Платон брезгливо повёл носом в сторону воняющего с подноса святого говения отца Пёдора. Коллега по издательству «Эксчмо» В.Сорокович, по всей видимости, был бы в восторге… Однако! Как бы увильнуть от навязанного избранничества, не обидев это удивительное существо? Тем более, что за святотатство здесь, похоже, можно и огрести…  — он нежно провёл гребёнкой раздвинутых пальцев в пышных волосах святой Катрины, тем временем благоговейно покрывавшей лёгкими поцелуями его безволосую грудь и живот.

— Нет, не могу! — воскликнул Левин, театрально сбросив босые ноги на пол и, пряча лицо в ладонях, трагически зашлёпал по комнате.

— Что такое? — обоеполая девка нервно облизнула размазанные губы.

— Только с тобой, только здесь и сейчас я прозрел величие доктрины! — лукавый любовник рухнул над ложем страсти на колени и приник почтительным поцелуем к пальчикам маленьких стоп в облезшем педикюре. — Я не достоин причаститься благоуханных даров отца нашего Пёдора, по крайней мере, пока. Ты могла бы упаковать мне это… хм… говение в дорогу? Есть тут вакуумная плёнка?

Катрина глянула на него искоса недоумённо, но Платона уже несло.

— Я иду на великий подвиг, и если выживу — то приму благое причастие в конце страшного пути — и приму его лишь с твоим именем на устах, моя пресвятая дева! «Имя, кажется, не успел спросить.»

— Ну, если с моим именем…  — кокетливо оправив сбившуюся тунику, Катрина принялась с важным видом паковать святые дары Предвечного в целлофан. Только почувствовав, что опасность миновала, и брезгливо спрятав надёжно упакованное говение в дальний карман рюкзака, Платон расслабился, обтёр на всякий случай пальцы о штаны и, усадив святую Катрину к себе на колени, принялся за расспросы, в результате коих постепенно стала вырисовываться следующая не весьма приглядная картина.

… Был верхний мир, и он с самого начала был так себе. Одна девка там попыталась сорвать яблоко на счастье, но яблоко выскользнуло из рук и стало падать на землю. Ньютон, местный сумасшедший, не смог его сразу поймать, потому что другой сумасшедший — Лобачевский через свои связи уже нагадил в правительстве. Пока разбирались, плод неожиданно отпружинил от земли и с весёлым смехом исчез в небесах.

Все тут же друг друга невзлюбили, начали ссориться и вожделеть.

И мир, как ни следил за ним Всевышний смотрящий, стал делаться с каждым столетьем всё омерзительней. Смотрящий, которого древние Боги назначили наблюдать здесь, как штрафника, периодически свирепел — и насылал на не угодившие народы то чуму, то лжеучения, в результате коих люди от отчаяния принимались изобретать пароходы, самодвижущиеся народные повозки, и прочие посудомоечные машины. Молясь которым, по их слухам, реально можно было то ли отсрочить, то ли как-то нейтрализовать бабушку-Смерть.

Смотрящие, по ходу, менялись — представление же продолжалось, невзирая на властные судороги земных папиков.

Пока дух Земли не устал от блошиного шоу этих неугомонных паразитов. Тут-то он и отправил к людям святого Вомбата с предупреждением. Но люди не вняли, и рукою ведьмы жестоко размазали предтечу по стенке. Тогда проявился в мире сам предвечный Спасатель — отец Пёдор, единый в тринадцати отвергнутых ликах. Благость его была столь велика, что, соединив мужское и женское в себе и присных, отец наш из мертвых воскресе, смертию смерть поправ. И лишь те, кто добровольно примет святое преполовение, получат в дар жизнь вечную… Всем этим экстремальным бредом, начинённом обрывками древних мистических культов (дань госпоже Скандалли с её Орденом) о. Пёдор, по-видимому, вполне успешно засирал разжиженные от наркоты мозги своей малограмотной паствы.

— Левин! Нас зовут! — Маргоша, похожая в камуфляже на подростка-скаута, разбежавшись, застыла на пороге. Взгляд её детских, подведённых очень тонко и аккуратно глазок уткнулся в ладонь Платона Еремеевича, нервные пальцы которого продолжали привычно теребить что-то торчащее между ног святой Катрины, набухшее и гадкое.

— Там… Ждут нас…  — Маргоша, потупившись, кинулась вон. Смущённый Левин вышел на плац, кишевший толпами юродов. Раздался низкий рёв каких-то чудовищных фанфар, в их звуках угадывалось что-то древнее и жуткое. В окружении апостолов перед коленопреклонённой толпой предстал отёц Пёдор, голову которого венчала золотая тиара с эмблемой МЧС.

— Чада мои возлюбленные! — провозгласил он тонким голоском в микрофон. — Было мне нынче с утра виденьице! Близок конец света! При дверях стоит.

— Что же нам делать? Научи, отец! — заскулила толпа опущенных.

— Научу! — простёр руку над паствой Преосвященный, возвышая голос. — Нужно идти всем нам на Москву. Властью, данной мне свыше, я, Пёдор, объявляю Последний Крестовый поход! Да спасутся избранные!

ГЛАВА 33

О, языки невидимых существ,

Что произносят имена людей

В горах, на берегу, в песках пустыни…

Сэр Вальтер Скотт

Для Санта-Марии соорудили под руководством мудрого Кочои роскошный паланкин из лиан и тента с надписью «Кока-Кола», и четверо юношей высокого рода перенесли её со всеми предосторожностями в хижину колдуна. Там он, запершись, принялся торопливо перетирать в каменной ступке пузырь рыбы фугу с калом летучей собаки и семенами травы хи-хо. Добавив чернил каракатицы, Кочои скатал из полученного несколько тёмных вонючих горошин и, воровато оглянувшись, сунул одну из них в рот белой женщине. Через несколько минут Маша Чубак открыла глаза. Кочои защёлкал перед её лицом грязными пальцами и остался доволен результатом — расширенные зрачки не реагировали.

— О мудрый Кочои — заколотили тут в дверь.

— Имейте терпение, люди Науру! Пророчества начнутся не раньше, чем через час. Пока можете собрать дары. Несите всё самое лучшее из своих домов и складывайте у моего порога.

— Премудрый, а что делать с белым толстяком?

— Хм… В самом деле, — напрягся Кочои, — Ещё толстяк. От него могут быть проблемы. Вон, какой крупный. — В пророчествах предков о толстяке, как назло, не было ни слова.

— Принесём его в жертву богам! — крикнул он через дверь.

— Сбрендил, старый! — сварливо возразила жена вождя, — На острове крутится делегация ЮНЕСКО. И ещё этот богатый китаец суёт всюду свой нос. Сейчас приносить в жертву богам никого нельзя — табу.

— Ладно, тащите его ко мне в хлев, — согласился мудрец. Всё под присмотром будет.

Никифора, привязав к жерди за руки — за ноги, как тушу кабана, переволокли к хижине колдуна и кинули на охапку прелой соломы. Несколько пёстрых поросят тут же с весёлым визгом ринулись обнюхивать пополнение. Вонючие горошины на этот случай не годились — пророчеств от Никифора не требовалось, они только смутили бы толпу. Пришлось наскоро сочинять другую смесь — из жабьего зоба и перьев птицы пэн. Ну, и травы хи-хо, разумеется. Вот так, и пусть теперь бродит сколько угодно по острову, как зомби. Чем больше страху, тем лучше — главное, ничего не скажет! Кочои вытер руки о своё ветхое мало и отворил дверь хижины. Люди с дарами для Санта-Марии загромоздили уже половину проезжей части. Начали подтягиваться жители других деревень. Тут из глубины хибары раздался протяжный животный крик, и вслед за ним — нечленораздельное бормотание. Народ закрестился по-католически.

— Снизошло! — важно промолвил Кочои. — Заходи по одному.

На третий день дары было уже некуда складывать, а паломничество и не думало иссякать. Люди тянулись со всех концов острова, свою долю пророчеств получили даже министр природных ресурсов и четыре депутата.

— Ты скоро станешь самым богатым человеком на нашем острове, — министр похлопал на прощание Кочои по животу. А что, не послать ли к тебе моего родственника, министра налогов и сборов?

— А что, если Санта-Мария предречёт вам обоим на Пасху смерть от паралича? — нагло ответил колдун.

— Да нет, ты меня не так понял, — струхнул министр. — Он же придёт с богатыми дарами. Хочешь кухонный комбайн? Или клюшки для гольфа? Ими хорошо кокосы колоть.

Колдун задумчиво почесал зад и милостиво кивнул.

— Пусть приносит завтра.

Но клюшек для гольфа жадный Кочои так и не получил — ни завтра, ни послезавтра. Потому что на закате к песчаному пляжу пристала небольшая пирога, искусно выдолбленная из ствола колбасного дерева. Привязав лодку, прибывший — это был энергичный сухощавый старичок, покрытый татуировками, с ожерельем из магических раковин, свисавшим до пупа, — стремительно направился к деревне, поигрывая на ходу резным посохом. Все, видевшие его, низко кланялись.

— Кто это? — полюбопытствовал китайский бизнес-турист из Индонезии господин Цзю.

— Великий Маури! — шёпотом ответил ему местный провожатый. — Нынче что-то будет. Он просто так не приезжает.

Лоснящийся китаец непроницаемо улыбнулся и, полюбовавшись на морской закат, направился в деревню следом за прибывшим. Он не был бы Конопляным Цзю, если бы чутьё не вело его всегда в самом интересном направлении.

Уже на подходе к хижине Кочои путь великому Маури вдруг заступила громоздкая фигура, которая ему не поклонилась. Маури поднял было на ходу посох, чтобы проучить невежу, но, приглядевшись к нему, остановился. Это был тучный белый мужчина, вся одежда которого состояла из пальмовой юбки и сандалий, грубо изготовленных из автомобильной покрышки. Двигался толстяк какими-то нелепо замедленными рывками и при этом утробно мычал.

— Так вот какими делами занимается здесь Кочои! — воскликнул великий Маури и бесстрашно схватив зомби за уши, вперился в его закатившиеся белки напряжённым взглядом. Потом выкрикнул ужасное заклинание, громом прокатившееся по округе. Собаки завыли, люди принялись торопливо креститься. Кочои, схватив себя за волосы, начал, как крыса, панически метаться по своей хижине.

Маури поднёс красивую раковину к губам заколдованного. Острым краем сделал ему ритуальные надрезы на лбу и щеках, и, тихо бормоча, положил ему в рот высушенное яйцо богомола. Никифор, стряхнув с себя морок, недоумённо уставился на татуированного старика с тигриными глазами.

— Разжевать и проглотить! — приказал ему старик на ломаном английском. — Это защита.

Никифор, воспринимавший всё сквозь мутную пелену, принялся задумчиво жевать, а великий Маури устремился к хижине Кочои, потрясая посохом.

— Занятный старичок! А вы тоже представитель местных культов? — вежливо осведомился подошедший — китаец средних лет в отлично сшитом клубном пиджаке.

— Да не совсем…  — Никифор смущённо оглядел свой костюм и, не раздумывая долго, решил открыться корректному незнакомцу. — Вообще-то я, знаете, губернатор…

— Острова Борнео? — китаец улыбнулся дружелюбно. — Может быть, пройдём в моё бунгало, выпьем по-маленькой. Если у вас нет других планов на вечер, ваше превосходительство… Я велю вас накормить. — Цзю, как все великие авантюристы, обладал своеобразным чувством юмора и скучал без приключений. Нелепый европеец в пальмовой юбочке его искренне заинтересовал.

Беседа затянулась до рассвета — Никифор, разомлев от шотландского виски и китайской еды, подробно рассказал Конопляному Цзю все их с Машей тропические злоключения.

— Бедный Гаспачо! — сокрушённо покачал головой китаец, услышав о страшной кончине дона Падло.

— Вы были с ним знакомы? — пустил пьяную слезу Черных.

— Отчасти, — невозмутимо кивнул Цзю. — Нам, деловым людям, иногда приходится прибегать к услугам разной сволочи. Надо будет известить родных — пусть жена порадуется. А где же сейчас ваша подруга?

— Я не знаю! — губернатор судорожно схватил наркобарона за рукав. — Помогите мне найти её! Она должна быть где-то здесь, на острове. Господи, Маша!

— Не надо так убиваться, Ник! — китаец неуловимым движением освободился от захвата, при этом чуть не вывихнув Никифору кисть. — Простите, рефлексы. Если только мисс Ма-ша на острове… Постойте-ка! Тут все аборигены третьи сутки на ушах из-за какой-то белой пифии, которую подобрал на берегу местный колдун. Они называют её Санта-Мария. А что, если это…

Договорить он не успел — пьяный и растрёпанный, Никифор, в чём был, выскочил из-за стола и ломанулся на улицу.

— Ну, что вы там копаетесь, Цзю! Я уверен, это она.

Китаец, улыбнувшись, допил виски и, достав из серванта пистолет «Глок», сунул его за ремень сзади. Потом пружинистым шагом — будто и не пил всю ночь — быстро нагнал Никифора под развесистой сейбой.

Дверь в хижину колдуна была открыта, оттуда тянуло каким-то экзотическим дымом. Цзю замер на пороге, преграждая дурному Никифору путь внутрь. Кочои, скорчившись, задыхался в углу — его рвало чёрной желчью и червями. Великий Маури, не обращая на него внимания, окуривал Машу круговыми движениями маленькой, сделанной из раковины, курильницы и брызгал ей в лицо водой. Вдруг её тело напряглось и, оторвавшись от циновки, выгнулось дугой. Она выкрикнула что-то грубым басом на незнакомом языке — и со стуком опустилась на пол. Потом открыла глаза, увидела Ника в дверях и блаженно улыбнулась. Маури же, наоборот, выглядел встревоженным.

— У тебя злой дух внутри! — воскликнул он, протягивая ладонь к Машиному животу. — Страшное зло! Вижу чёрный камень. — Ладонь его задрожала от напряжения. — Нет, не в моих силах его достать. Он сам входит и сам выходит. Если войдёт в тебя тринадцать раз, и сделаешь двойное ваукики — огонь придёт с небес. Всё исчезнет — не будет ни моря, ни земли. Горе, горе! Вижу океан огня! — Маури застыл, воздев руки к потолку. Из-под прикрытых век его катились по морщинистым щекам слёзы. Старик оплакивал грядущую кончину этого прекрасного мира.

— Бежим отсюда! — Никифор, оттолкнув Цзю, подхватил Машу на руки и, прижимая к себе, как ребёнка, кинулся на выход.

— Однако! Впервые вижу таких занятных варваров! — пожал плечами китаец, переводя взгляд с двух неподвижных колдунов на удаляющуюся грузными скачками фигуру русского губернатора. Потом неторопливо направился в рощу — слушать пение цикад. Солнце в очередной раз всходило над океаном.

ГЛАВА 34

В ту ночь отворились ворота тюрьмы,

На волю троих отпустив.

И вместо охотников трёх молодых -

Повешен один был шериф.

Английская баллада

— Цирк! — присвистнула Агнесса, показываясь в проходе подземелья. Подоспевший Коковихин, кряхтя, приладил к плечу гранатомёт, желая уничтожить одним выстрелом и Вику — убийцу Гюзели, и косолапое чудовище.

— Стоять, Коко! — крикнула Агнесса, и он обмер от испуга, — Стоять, идиот! Нас же всех здесь взрывом размажет! Кроме того, я тут не прочь кое с кем лично побеседовать.

— Солнцева — моя! — заерепенился старый людоед.

— Там посмотрим, — держа танцующего медведя на мушке, она начала, крадучись, приближаться. Когда расстояние сократилось до пяти метров, медведь развернулся, почуял опасность, и утробно рыкнув, устремился на неё. Агнесса, сладострастно давя на спуск, высадила ему в грудь полрожка и отпрыгнула. Шатун рухнул прямо у её ног, умудрившись разодрать страшным когтем правый сапог.

— Красавец! — одобрительно пнула ведьма по туше. — Ну, здравствуй, Виктория свет Романовна. Выходит, свиделись.

Змеиный прищур спасительницы Вике, честно сказать, не понравился абсолютно. Но выбора не было — позади маячил Коко.

— Ну-ка, что это у тебя тут, подруга? — Агнесса внимательно изучив волшебный свисток, дунула в него… Ничего не поняв, принялась высвистывать любимого «Хорста Весселя» на одной ноте.

— И как это работает? — она кивнула на медвежью тушу у своих ног.

— Откуда я знаю!

— Ответ неправильный! — взяв двумя стальными пальцами её нежный мизинчик, вполсилы надавила с вывертом. Вика вскрикнула, на глаза от боли выкатились слёзы. Агнесса ощутила сексуальный приход. — Так как, говоришь…

— Достала! Ты, мразь! — Вика выдернула пальцы и ощерилась в лицо врагине, чувствуя, что всё — сейчас она будет перегрызать эту стройную шею вот этими зубами — и конкретно. Агнесса отшатнулась — импульс ненависти был избыточен.

— Ага! Ссышь, тварь! Ссыкуха! На хер пошла! — Вика не успела утвердить свою моральную победу…

— Внучка, ты тут? — в проходе лабиринта показался взволнованный дед Буржуй. Из уха его торчал проводок наушника. Агнесса начала понимать, что тут к чему. Из вредности сунув свисток к губам, надула щёки и залилась трелью. Дед, скорчившись от боли, ухватился за ухо и выдернул провод.

— Пороть вас некому, мокрощёлки! Давай сюда, — он протянул корявую ладонь за свистулькой.

— Слушай, дед! — Агнесса искательно заглянула ему в колючие глаза. — Дудка классная. Уступи, а? Твою внучку счас найду, не парься. Ну, что — по рукам?

— Внучку без тебя найдём. За дудку — отдашь мне Солнцеву.

Две женщины — палач и жертва — обменялись красноречивыми взглядами. После чего Агнесса отступила на шаг, нехотя пропуская Вику к деду.

— На собак тоже работает? — разглядывая приобретение, осведомилась дама пик.

— Инфразвук на всех работает. Главное — частота. Раздвинь — там внутри зубчатый ободок. Крайнее левое положение — комары, крайнее правое — слон и гиппопотам.

— А человек? — вкрадчиво спросила Агнесса.

— Тумблер на торце, — дед развернулся и, крепко прихватив Вику под локоть, быстро скрылся с ней за углом.

— Зачем я вам? Кто вы? — у неё накопилось много вопросов к таинственному старику, но все они остались без ответа. Буржуй, оказавшись вне поля зрения садистки, живо заткнул себе уши какими-то плотными пробками, потом то же проделал с Викой. Несмотря на эти меры, звон пронзил всё её тело, и мозг начал раздуваться, как воздушный шар, будто плавясь, а ноги и руки судорожно задёргались. Буржуй криво усмехнулся и на подгибающихся ногах выглянул за угол. Агнесса с полуприкрытыми глазами, не переставая дуть в коварный свисток, исполняла над тушей медведя какой-то дикий боевой танец амазонок. Перед ведьмой заходился в русском плясе Коковихин с гранатомётом. За короткую передышку, необходимую для судорожного вдоха, она не успевала прийти в себя, поэтому продолжала неистово дуть и плясать. Буржуй в своё время окрестил этот фокус «эффектом резонанса» — в первый раз он сам тоже на него попался, и танцевал до тех пор, пока не отключился.

Увлекая Вику по лабиринтам, деду вскоре удалось выбраться из зоны поражения ультразвуком. Антон и Анюта, уже освобождённые отважным Бармалеем, встречали их на выходе из задымлённого подземелья, держась за руки. Буржуй, гладя внучку по белокурым волосам, исподлобья глянул на младшего лейтенанта Краскова — и, что-то пробормотав, вдруг поддал коленом под зад королеве русского гламура. Она влетела в объятия своего мужчины, как шар влетает в лузу.

Весь верхний этаж дома был охвачен огнём, и победители устремились на воздух. Там уже мужики, перебрасываясь весёлыми шутками, вешали уцелевших бандитов на ограде. Бармалей, попыхивая сигарой, прохаживался с хозяйским видом около бочки со спиртом, откуда черпали алюминиевой кружкой все желающие. Освобождённые из соловьиного плена жёны и дочери со слезами и матерной руганью водворялись обратно в лоно семей. Дед Кашпо, бывший завклуба, завладев баяном зловредного Гегечкории, наяривал вариации Мусоргского, тут и там муж учил жену батогом, а иная девка утирала украдкой беглую слезу по лихом разбойничке.

— Ну, за победу! — Бармалей протянул Буржую кружку самогону. Два вора в законе выпили, заев по очереди икрой — ложка нашлась только одна.

— Уговор помнишь? — сощурился старший. — Делаю фарт — лярва моя. Вопросы?

— А мой тогда какой во всём этом профит? — Бармалея принялась колбасить жаба. — За что, в натуре, сражались?

— За освобождение трудящихся, — ухмыльнулся дед, — от гнёта помещиков и капиталистов…

Заметив, что правда, даже высказанная в форме шутки, пришлась побагровевшему от гнева авторитету не по нутру, и тот тянется к кобуре, дед Буржуй приложил к губам свисток и два раза коротко дунул. Из-за угла вынырнул танк, и башня его начала с электрическим писком быстро поворачиваться в сторону Бармалея.

— Да мне-то эта Вика сто лет была не нужна. Её уже в Москве ощипали дочиста. Я ж так сюда ехал — порядок навести, — сразу дал задний ход авторитет. — Это всё Несси упёрлась — ни жить ни быть, а Солнцеву на кол. Горячая девка, хоть и с тараканами. Полюбилась мне — веришь, дед? Всё для неё готов… Где, кстати, она — не видал?

— Там, с Коковихиным, — Буржуй неопределённо махнул рукой в сторону дома. — Танцевали, когда я уходил.

— Где? — Бармалей вновь потянулся к кобуре. — Суки! Завалю обоих!

— В подвале. Ладно уж, пойдём, покажу.

По расчётам Буржуя, Агнесса должна была уже, наглотавшись дыма, замолкнуть. Они, натянув имевшиеся в танке противогазы, прошли подземным лабиринтом к знакомой каморке. Туша медведя громоздилась на прежнем месте, в россыпи гильз. Труп Соловья с оторванной головой тоже наличествовал. Ни Коковихина, ни Агнессы не было.

Празднество по поводу избавления от власти дикого помещика продолжалось весь день — и ночью при свете пожара. Головой Соловья играли в футбол. Танк с воссоединившимся экипажем, сделав круг почёта по двору замка, вскоре выехал сквозь разбитые ворота под ликующие возгласы крестьян. Антон и Вика, сидя на броне, перекидывались в снежки с ребятишками и девками, а оказавшись за воротами, принялись исступлённо целоваться. До леса оставалось метров тридцать, когда из-за куста прямо им навстречу вышагнула приземистая корявая фигурка с длинной трубой противотанкового гранатомёта на плече. Антон среагировал профессионально — выстрел «Макарова» на долю секунды опередил свист вылетевшей гранаты. Она устремилась по крутой дуге в небеса — и разорвалась далеко позади, как раз на дворе захваченной резиденции. Двум-трём пьяным оторвало ноги, а Бармалея подбросило взрывной волной и усадило задницей прямо в бочку со спиртом. «Поднимите мне веки!» — орал авторитет. Но поднимать было нечего — осколками бедняге выбило оба глаза. Коковихин, нажавший спуск уже падая на спину, был подкинут реактивной струёй на несколько метров в воздух и приземлился головой в сугроб. Вездеход, не снижая хода, скрылся в лесу.

— Молись своему богу, Солнцева, что мне сейчас не до тебя! — Агнесса, с чёрным от копоти лицом, бессильно погрозила ей вслед из-за деревьев автоматом. — Ну, чего встали? Идите, гляньте — жив ли! — она показала на торчащие из сугроба ноги Коковихина.

— А ты чего, в натуре, раскомандовалась? — попытался было выступать Гоча. — Мы тебя от смерти спасли, женщина.

— Смотри, как бы на эту ночь тебе у нас женщиной не стать! — Агнесса, прильнув к могучему Гегечкории, ласково защекотала ему проворными пальцами в промежности.

— Да, Гоча, не в службу а в дружбу — пойди, глянь, что со стариком, — пробасил абрек.

— Порядок! Зажмурился, — вернулся через пару минут Махач, запихивая что-то в задний карман брюк.

Ночь они провели в заброшенной лесной сторожке, причём Гоче постелили за перегородкой. Он долго не мог уснуть, поневоле слушая пыхтение Гегечкории, прерываемое то и дело животными всхлипами и завываниями распалённой самки. Когда великан устал и захрапел, Агнессе на самом деле стоило больших моральных усилий не перебраться к нему за перегородку. Но она этого не сделала — из воспитательных соображений.

— Jedem das Seine! — мстительно думала дама пик, слыша сквозь сон, как одинокий Махач монотонно удовлетворяет себя.

Утром она довела до своей новой команды план действий. Каждому участнику в случае успеха были обещаны золотые горы. Не то, чтобы Агнесса поверила Сыркову — она, кажется, с детского сада не верила никому. Просто, вступив в игру на его стороне, она рассчитывала в ответственный момент, по обыкновению, пальнуть в люстру, перемешать на столе фишки — и сделать всех. Тем более, что Мандализа Греч всегда вызывала у неё при взгляде в телевизор примерно ту же реакцию, что и внезапно ускользнувшая из рук Виктория Солнцева.

ГЛАВА 35

Там дышат груди молодые,

Вздымаясь тихо в сладком сне.

Как эти лебеди речные

На тихо зыблемой волне.

Уильям Вордсворт.

— Значит, с Абхазией у вас уже, говорите, дипотношения? — оживился Черных. Он, благодаря своему новому китайскому другу, был теперь переодет из травяной юбочки во вполне пристойные светлые шорты и гавайскую рубаху с пальмами. Бороду решено было не сбривать — Цзю обмолвился, что так он в профиль напоминает Хемингуэя.

— Да, — с достоинством ответил тщедушный чиновник с обезьяньим личиком. — Все семнадцать членов национального парламента как один проголосовали «за».

— Выходит, на острове должен быть российский консул?

— Консул имеется, — вздохнул официальный представитель молодой науруанской демократии. — Но в Австралии. А нам за всё про всё перепало тридцать три тысячи долларов. И те сразу же растащили племенные вожди. Да ещё вот это, — чиновник безнадёжно махнул рукой в пыльный угол административного бунгало. Большая — с него ростом — кукла застенчиво улыбающегося большеглазого медведя напомнила Никифору нечто до боли родное — из безоблачного детства. Он подошёл поближе — так и есть. На искусственном мехе толстенького Мишиного животика читался чёткий отпечаток пяти оторванных чьей-то жадной рукой олимпийских колец. Одно кольцо — дюралевое — правда, имелось сзади — для крепления строп. Так вот куда тебя занесло, наш ласковый Миша, со стадиона «Лужники» в 1980-м на связке воздушных шаров! Помнится, дошкольником маленький Никифор на даче перед телевизором спрашивал у отца: «Пап, а куда он полетел?» — и замирал от невозвратности медвежьей судьбы. Отец, хотя и кагебешник, ответа не знал — либо утаивал.

— И выбросить неудобно! — прокомментировал чинуша. — Всё-таки Россия подарила.

— Я покупаю у вас этого медведя! — Черных, сморгнув ностальгическую слезу, привычно полез в карман за бумажником. Увы — там нашлось лишь размокшее удостоверение губернатора К. области со вложенной в него пачечкой стодолларовых купюр — уже не имевших хождения. Чиновник государства Науру поднёс к глазам красную корку, делая вид, что разбирает расплывшуюся от морской соли кириллицу.

— О-кей! — он неожиданно широко улыбнулся. — Можете забирать вашу бурую панду, сэр. А то нам некуда было поставить кофейный автомат, подаренный острову фирмой «Bosch».

— Спасибо, сэр! Обещаю, руководство России вас не забудет, — Никифор, не теряя достоинства, затряс обеими руками морщинистую лапку науруанца. — Запакуйте и отправьте в багаж. Когда ближайший рейс на Москву?

— А разве с Москвой у нас уже трансокеанское сообщение? — искренне удивился чиновник. — Впервые слышу.

«Москва — порт пяти морей», — всплыла в мозгу Никифора бессмысленная фраза из детства.

— Вообще-то я имел в виду самолёт…

— Забудьте, — безнадёжно махнул рукой служивый. — После цунами полоса повреждена, а деньги на реконструкцию ЮНЕСКО обещает выделить не раньше, чем через год.

— Обидно. Не судьба, выходит, нам с тобой, Миша, — Ник бросил ностальгический взор на разом поникшего медведя-80.

— Постойте! — чиновник был явно обеспокоен не столько судьбой Никифора с его медведем, сколько Бошевского автомата. — А отчего бы вам не лететь с господином Цзю? Его вертолёт завтра отбывает в Бангкок, и места там на борту хватит. Желаете, я ему позвоню?

Не успели осушить по бокалу рома, взбитого в шейкере со льдом и кокосовым молочком, как Конопляный Цзю уже был тут.

— Прекрасный выбор! — засуетился он вокруг олимпийского Миши, для чего-то тыча пальцами в швы. — Не уступите? А впрочем, я понимаю — национальное достояние России. Не настаиваю. Короче, Ник, вылетаем завтра, на рассвете… Медведя доставить ко мне тотчас же! Теперь насчёт вас и вашего острова, любезный, — он бросил науруанцу через стол пухлый пакет. — Здесь на всех, не подеритесь! И запомните, восемьдесят гектаров на солнечной стороне. Не вздумайте засевать фосфоритовые разработки. Адьё!

— Что с Машей? — спросил Никифор по дороге в бунгало. — Всё ещё бредит?

— Ваша Санта-Мария сейчас спит и видит вас во сне. Не будем ей мешать — я предлагаю господину губернатору скоротать вечерок на берегу. Не полюбоваться ли нам на закат?

Цзю извлёк телефон и отдал какие-то по-птичьи резкие распоряжения на китайском языке — и, покамест приятели шли к бухте, там всё уже было готово к началу празднества. Смуглые красотки, украшенные гирляндами белоснежных орхидей, под звуки томных песен Океании в свете пурпурного заката заставили Никифора на один вечер отрешиться от земных невзгод… Лишь изредка сквозь мозг проносились, как шорох волн по гальке пляжа из иного измерения, родные имена:

— Миша… Маша…

— Поздравляю, Ник! Ваш медведь был безупречен. Таможня глазом не моргнула. Если бы Олимпиады в Москве никогда не было — её стоило выдумать.

— О, господи… Цзю? Где мы?

— Направо, — китаец театрально отдёрнул штору балкона, — перед вами расстилается панорама порта Бангкок. Крупнейший торгово-транспортный узел Юго-Восточной Азии. Подробности в справочнике — он в трёх цунях к северу от большого пальца ноги господина губернатора. Возможно, свежевыжатый манговый сок с капелькой рома оживит рефлексы вашего превосходительства?

— Налево, как водится, портовый квартал красных фонарей. Там процветают порок и бесчестие. Ваш покорный слуга имел дерзость загородить это от просвещённых взоров господина губернатора ширмами.

Никифор скинул ноги с широченной кровати и с жадностью принялся пить. Он ровным счётом ничего не помнил — ни как он здесь очутился, ни что этому предшествовало.

— Цзю, где Маша?

— Ник, дружище! Вы что — и вправду ничего…

— Да ничего — слабо сказано. Помню, что выторговал на Науру даром какого-то медведя. Потом три девки — ох, господи! — он, криво ухмыляясь, схватился за поясницу.

— Три девки на Науру — это три девки на Науру, сэр. Они не подпадают под юрисдикцию королевства Таиланд, — резонно заметил наркобарон. — Тем более, русский медведь. Но, прибыв сюда, вы, мой друг, позволили себе отчасти невозможное. Публичные сексуальные действия в отношении семилетнего ребёнка караются в этой богоспасаемой стране смертной казнью.

— Какого ребёнка? — Ник разом соскочил с койки, забыв про радикулит.

— Ну, как же — та маленькая девочка с белым бантом по имени Цвай Му, которую вы выхватили у матери на выходе из багажного терминала аэропорта, и для чего-то принялись целовать и тискать на виду у тридцати четырёх свидетелей. Мать подала иск — ведь девочка после ваших действий исчезла.

— Куда?!!!

— Об этом у вас и мечтает спросить местная жандармерия. Простите, но я не в состоянии больше оказывать вам покровительство. Увы.

В дверь заколотили прикладами.

— Бегите! — Цзю распахнул ширму. — Ради нашей дружбы я задержу их.

Перед Никифором разверзлась бездна. Ухватившись за ржавые перила, он ссыпался вниз по пожарной лестнице, преодолел восемь пролётов, и под конец, сковырнувшись на повороте, плашмя рухнул в груду гнилых овощей и пополз среди них, как гигантская беременная ящерица…

— Хорош долбить! — Конопляный Цзю отпер дверь и впустил в номер двух потных жандармов. Следом за ними зашёл лейтенант королевской полиции.

— Виски, сода, джентльмены?

Отказа не последовало.

— Бедняга! — пряча пачку денег в планшет, офицер глянул в окно на ползущего сквозь помойку Никифора. — Он ещё будет представлять для вас интерес, сэр?

— Надеюсь, нет, лейтенант. Хотя… Как знать. Конфуций упоминал о наших ожиданиях двояко.

— Тогда с вашего позволения… Эта русская диаспора всем надоела. Понаехали! Своих оборванцев некуда девать. Нет возражений, если мы на них слегка надавим?

— Тихо!

— Что, мистер Цзю?

— Вы ничего не слышали, лейтенант Пот? — наркобарон сорвался с места и, отворив дверь пинком ноги, устремился в дальнюю секретную спальню. Постель была взбита — однако Маши в ней не было.

— Охрана! — завопил босс. Но охрана не отозвалась.

ГЛАВА 36

— Твои хвалы мне не нужны,

Меня Марией не зовут.

Я — королева той страны,

Где эльфы вольные живут.

Шотландская баллада

— Ха! — Маша не понимала, что делает. Одна рука сама бросила охраннику в плоскую морду тарелку с китайской едой, другая схватила его за косу на затылке — и дважды с размаху приложила лицом об стол. Потом, прихватив правой китайца за подбородок, она всем телом крутанулась на пятке влево. В шейном позвонке трупа напоследок что-то гадко хрустнуло. Покойник, бывший ещё минуту до того инструктором по кун-фу, мешком осел на ковёр. Путь был свободен. Пистолет? Пожалуй, сгодится.

Маша, сорвав с покойного джинсы и футболку, живо оделась и распахнула окно. Девятый этаж небоскрёба бодрил. Карниз, который показался бы любому нормальному обывателю страшно узким, не вызвал у неё в этом состоянии ни тени сомнений. Она перебралась по нему за минуту — и ударом рукоятью «вальтера» разбив стекло, проникла в соседний номер.

Там, к счастью, не было постояльцев, и через несколько минут донна Санта Мария с Концом света в животе уже, спустившись в лифте, смешалась с толпой, кишащей на улицах воскресного Бангкока. Эту особенность легендарного чёрного бриллианта хорошо знали и порой использовали рыцари-тамплиеры — он превращал своего хозяина помимо воли в безжалостную и безупречную боевую машину.

«И тогда мессир рассвирепел и в одиночку поразил две сотни отборных воинов сарацин, не прикрываясь щитом…».

«Двойное ваукики», — Маша пялилась на витрины, она на некоем внешнем плане сознания продолжала пребывать тупой элитной русской бабой, заторчанной на шмотках, однако непонятное словосочетание плотно осело в её небольшом мозгу — требовалось немедленное разъяснение.

— Эй, мисс! — она поманила к себе пальчиком показавшуюся белой библиотечной крысой очкастую девчушку с пачкой ксерокопий подмышкой. — Можно вас на пару минут?

— Можно и дольше. Пятнадцать евро! — профессионально улыбнулась крыса, кокетливо огладив себя по бёдрам.

— Да нет! Двойное ваукики? Я желаю знать…

— Ноу проблем. Двойное — двадцать пять евро. Действуют воскресные скидки. Сейчас позвоню малышке Шом-Пу. У неё одиннадцать дюймов. Леди будет нами довольна.

— Мерси, — Маша удостоверившись в догадке, стряхнула со своей руки цепкий захват профессионалки.

О том, что Таиланд является крупнейшим в мире центром транссексуальной проституции — знают все. Мало кому известен тот факт, что произошло это с чинным буддийским королевством с лёгкой руки Её Преосвященства Петры Скандалли. Развернув в этой стране свою деятельность по обеспечению Большого наркотрафика, вдохновлённая мистическими представлениями Ордена и собственным сексуальным опытом, госпожа кардинал развернула здесь широчайшую сеть этого рода услуг — благо человеческого материала в нищих кварталах имелось в избытке. Она же имела с гешефта не только моральное удовлетворение — суммы её личного рептильного фонда с каждым годом умножались многократно. Обороты наркотрафика тоже заметно выросли. В рамках этого проекта ей и подвернулся здесь, кстати, бойкий черноглазый юноша — беженец из только что уничтоженной её подельниками Югославии. Красавчик интересовался в равной степени религиозными и сексуальными извращениями, плотно, но умно торчал на крэке — и Петра, взяв его под свою опеку, пристроила к делу, командировав через несколько лет своим эмиссаром в Россию. Так и возник на её бескрайних просторах, подобно волдырю земли, пресловутый отец Пёдор, ныне столь досадно воскресший.

Справедливости ради следует заметить, что виденье о Конце света преподобному действительно было — после прямого попадания в лоб пейнтбольным шариком у о. Пёдора начал приоткрываться третий глаз. Выражение глаза было придурковатым и недобрым, и происходили приоткровения независимо от воли Преосвященного. Как будто безумный киномеханик вдруг начинал крутить в голове страшноватое звуковое кино, снятое неформатным режиссёром в приступе белой горячки. И сейчас, двигаясь в крытом возке на запад во главе Последнего Крестового похода, Пёдор со страхом ждал, что на него вот-вот опять накатит. Он мог бы с удобством передвигаться на джипе — но предпочёл быть ближе к пастве, поэтому богато изукрашенный возок его влекли по насту впряжённые в него тринадцать фанатиков. Солнце уже перевалило на весну и весело щурилось с небес на диковинную картину. Сзади растянулось шествие юродов — за последний месяц огромное количество выживших в катаклизме людей сошли с ума или впали в нищету духа, так что лица и одеяния были достойны кисти Босха. Группу кликушествующих Преосвященный мудро послал вперёд в качестве боевого охранения. Они не только распугивали криком и кривляниями всё живое за километр, но и попутно утаптывали дорогу для возка.

— Навуходоносор! Гуммиарабик! Презумпция примордиальной первертности! — выкликала, размазывая по лицу сопли, Маруся Вагина, возглавлявшая в прошлой жизни отдел народного образования.

— Врёшь! Там домик с секретом, а в домике человек с шишкой! Он её лущит, а она пищит! — приплясывал вокруг неё Лев Полоумер, бывший менеджер сети кинопроката. — Покажи папе каку!

И Маруся без стыда задирала перед его лицом густо обгаженный подол.

Позади картина была не лучше. Над головами шествующих радостно и величаво плыли надутые презервативы и мягкие игрушки в тиарах из консервных банок, с пришитыми на живую нитку силиконовыми членами — они призваны были изображать св. Вомбата во всей его славе. Некоторые участники похода шли молча, глубоко потрясённые величием происходящего. Иные же выражали свою сопричастность бурно — били в литавры из кастрюльных крышек, скакали и мазались калом. Апостолы и святые двигались на джипах и снегоходах в обозе, обеспечивая порядок и время от времени сталкивая с дороги в снег ослабевших. Здесь тоже царило оживление — святые уже закинулись порошком и принялись лезть друг другу под тоги. В головном джипе в разгар веселья запищала рация.

— Святую Катрину срочно ко Предвечному! — раздался взволнованный голос св. Моники. — С вещами.

Катька, оправившись, глянула в зеркальце и, бросив свой рюкзак в снегоход, устремилась на нём в голову колонны. Пёдор встретил сурово, лицо его разбухло и пожелтело, а глаза запали и съёжились. Только что он имел очередной сеанс. «Становится похож на Вомбата!» — благоговейно подумала Катрина.

— Раздавала святое говение чужакам? — строго вопросил Первосвященный. — На колени! Кайся.

— Прости, предивный отче! Лукавый попутал! — она в экстазе покаяния припала поцелуем к его причинному месту.

— Ладно. Вомбат милостив, — он ласково погладил её по волосам. — Однако тебе предстоит искупить свой мерзкий проступок подвигом веры.

— Всегда готова, отче! — Катрина благоговейно подняла на него разгоревшееся лицо.

— Мне было сейчас видение, — поведал Пёдор. — У тебя миссия. Поедешь в Бангкок.

— О, я помню Бангкок, там было так весело! — оживилась св. Катрина. С год назад Пёдор, действительно, возил её туда для представления Петре, как самую перспективную свою ученицу. Там она познакомилась с верхушкой транссексуальной мафии Таиланда и неплохо проводила время в обществе себе подобных.

— Не на курорт посылаю, — оборвал её восторги Пёдор. — А на подвиг веры. Нужно срочно найти, выкрасть и доставить ко мне одну ужасную грешницу. В ней — судьбы мира, так что умри — но довези живой. Дам тебе рекомендации к нашим меньшим братьям — они тебе помогут. Оружие, снаряжение возьмёшь в обозе — и дуй напрямик по навигатору на восток. Через 250 километров временная военная база НАТО. Оттуда улетишь транспортным самолётом — они будут в курсе.

— О всемогущий! Тебе подвластны стихии! — с восторгом прошептала Катрина, перебираясь в свой снегоход. А Пёдор, самодовольно хрюкнув, тут же связался по спутниковому с госпожой Скандалли и, не раскрывая до конца карт, сообщил только, что вышел на след знаменитого чёрного бриллианта. После чего все организационные вопросы для Катрины оказались раз и до конца волшебным образом решены. Единственное, что от неё требовалось сейчас — это преодолеть в одиночку на снегоходе расстояние до базы. Боюсь, не каждый из любезных читателей бы на такое решился — да не всякому бы и удалось. Но вера воистину творит чудеса — и через сутки она, пристрелив по дороге двух волков и одного одичавшего в лесах дезертира, уже, оттирая обмёрзшие щёки, грузилась в транспортный армейский «Боинг». Когда в воздухе святая, переодевшись и наведя марафет, вышла к экипажу — младший пилот Курт Гибель тут же принялся виться вокруг неё, плотоядно облизываясь. Тогда св. Катрина, которой было на тот момент не до флирта, коротко произнесла:

— Фак ю! — в подтверждение чего задрала спереди подол. После этого младший пилот скривился, взгляд его забегал между стволом в руке святой Катрины и тем, что задорно выглядывал из-под юбки, и Курт, с треском захлопнув за собой дверцу кабины, обескураженно рухнул в кресло.

Хотя аэропорт был армейский, у трапа её встречали. Пёстрая стайка переделанных дев с визгом кинулась целоваться со старинной знакомой. Младший пилот Гибель, ступивший было на трап, увидев это, плюнул злобно и, в нарушение всех служебных инструкций, сдавил в крепком мужском кулаке банку кока-колы. Пенная струя, брызнув из-под крышечки, фонтаном окатила всю живописную группу. Раздался визг, обоеполые сыпанули по сторонам, и только один свирепый трансвестит из Бразилии по имени Никитà, достав из сумочки гранату со слезоточивым газом, умело зашвырнул её в салон «Боинга». После чего сам же и разревелся.

— Почему они нас не любят? — размазывая по щекам грим, обиженно сжимал он кулачки. Обрызганные коллеги кинулись утешать. Через минуту рыдали все, не исключая пилотов в кабине, и даже самого Курта Гибеля.

— Вот! — Катрина, первая взяв себя в руки, хлюпая носом, извлекла из сумочки фото Маши Чубак. — Размножьте и раздайте всем. Без меня не брать, только вести. Она позарез нужна живой — но очень опасна.

ГЛАВА 37

— Экие, однако, эти немцы ослы! Не умеют рыбу сварить. А ещё толкуют: «Фатерланд, мол, объединить следует!»

Кельнер, примите эту мерзость!

И.Тургенев

Никифор, озираясь, пробирался узкими переулочками квартала красных фонарей — здесь было легче всего затеряться. Одурь после безумной ночи на Науру слетела, как только он был извещён о своём новом положении — особо опасного преступника в бегах. Оставался засушливый срач во рту и пульс сто десять трусливых ударов в минуту. Мятые, заляпанные чем-то спереди шорты и гавайская рубаха в пальмах — эти приметы наверняка уже известны каждому полицейскому в городе. А переодеться не на что — в карманах, кроме размокшего губернаторского удостоверения, нашлась лишь разорванная упаковка от презервативов. Он принялся рыскать глазами по сторонам — где тут можно украсть какую-нибудь тряпку. Но взгляд повсюду натыкался лишь на призывно улыбающиеся накрашенные личики, тоненькие золотистые тела, чуть прикрытые игрушечными шортиками и юбочками — нет, с его габаритами тут шмотьём не разживёшься. Приглядел, было, сорокаведёрного американского секс-туриста в безразмерном тропикале — и что толку?

«Хеллоу, мистер, я российский губернатор. Давайте в знак дружбы обменяемся с вами костюмами? Так что ли?» Внезапно откуда-то слева донёсся до боли знакомый голос с характерными требовательными интонациями.

— Уно амеро, шнель! Мосье, же не манж па сис жур, однозначно! Подайте бывшему депутату Государственной думы!

«Глюки начались», — тревожно подумал Никифор, сворачивая на голос. Так и есть. На маленькой площади у фонтана среди воркующих парочек расхаживал собственной персоной одиозный думский скандалист Жирноевский в лаптях и косоворотке. При этом голову его венчала ермолка, а в правой протянутой руке имелась известная полувоенная кепка, которой он время от времени бесцеремонно тыкал в поясницы целующихся. Черных заметил, что подавали в кепку щедро — чтоб отвязался.

— Владимир Гвельфович! — подобравшись, шепнул он на ухо глюку.

— Черных! И ты здесь, — ничуть не удивившись, констатировал глюк, деловито подхватывая его под локоток.

— Жара, однозначно, — Жирноевский утёр лысеющий могучий лоб ермолкой. — Пойдём, выпьем за встречу. Ты как — богат?

Черных печально вывернул карманы.

— Ничего не спас? — локоть Никифора был немедленно отпущен. — И чем промышляешь?

— Я только сегодня прибыл. Вот, пришёл к вам посоветоваться…

— Ага! — глазки Жирноевского торжествующе заблестели. — В Москве ты ко мне за советами не бегал. Ладно, помни мою доброту! Пойдём, я угощаю. К Аришке пойдём, мы тут все как одна семья. Мы ведь русские! Да и чего теперь делить-то… Эх, просрали Россию!

— Арина Радиоловна, открывай! — заколотил он в дверь убогой лавчонки с яркорозовой вывеской, закрытой по случаю воскресного дня. — Хитрая обезьяна, припрятала жемчуга — пояснил он Никифору. — Теперь держит сексшоп на паях. А народ побирается!

Дверь приотворилась на палец, в щели блеснул сквозь стёклышко пенсне недоверчивый глаз японского разреза.

— Чего припёрся, побирушка? Опять вшей занесёшь?

— Хуже! Принимай однопартийца, Хакамура! Черныха привёл, однозначно!

Встреча была тёплой. Арина Хакамура, дочь японского коммуниста, перенесла пересадку на азиатскую почву легче прочих гавайских узников — а таковых в Бангкоке скопилось уже с полтысячи — сплошь элита российского бизнеса и политики. Оставшись без гроша, каждый обрёл себя на чужбине по-своему, соответственно склонностям и темпераменту. Кто воровал бельё с балконов, кто нелегально чистил ботинки интуристам, а кто и подкарауливал их в подворотне с бейсбольной битой. В общем, хлопот королевской полиции прибавилось. Узнав о положении Никифора, Хакамура заявила, подливая ему в чашечку сакэ:

— Ну, Машку-то мы мигом пристроим — здесь белые девки в цене. А вот с тобой сложнее, — она окинула грузную фигуру губернатора критическим взглядом. — Впрочем, на любителя. Каких только тут нет извращенцев.

— Да он всегда был политической проституткой! — встрял Гвельфович. Арина, цыкнув на него, стала рыться в груде цветного секонд-хенда, сваленного в углу.

— Примерь-ка!

Никифор с гневом отшвырнул было розовый топик и светло-зелёную мини-юбочку, облекавшие прежде телеса какой-то здешней пышки. Но вдруг ясно осознал, что в этом позорном тряпье — его единственный шанс на спасение. Сбежал же Керенский в женском платье… Ансамбль актуально дополнили белые сетчатые чулки, туфли и ярко-зелёный клубный паричок с задорной чёлкой.

— Титьки малы! — с видом знатока болезненно ткнул ему пальцем в сосок Жирноевский. Арина, кивнув, притащила из подсобки накладной силикон пятого размера. Никифор с двойственным чувством оглядел в зеркале дородную бородатую даму явно легкомысленного вида. Зато когда его побрили и нанесли вульгарный макияж, губернатор К. области вмиг исчез. Его место заступило некое апокрифическое двуполое божество, genius loci всего транссексуального Бангкока. В сумочку со стразами Хакамура напоследок сунула ему двенадцатидюймовый искусственный член и клизму — «на всякий случай.»

— А случаи бывают разные! — похабно подмигнул Жирноевский, беря его под ручку. Никифор не рассердился — его сдувшееся эго уже стремительно растворялось в новом облике.

— Там в косметичке в пузырьке — клофелин, а в пудренице — крэк, — напутствовала Хакамура новорождённую путану.

— Зачем? — голос Никифора уже приобрёл известные капризные интонации.

— Чтоб всё, как у людей! — Жирноевский увлёк спотыкающегося на каблуках губера на улицу.

Миниатюрные тайки провожали габаритную коллегу изумлёнными взглядами и хихиканьем, Ник им в ответ понуро складывал губы в слащавую улыбочку. Гвельфович, ссыпав мелочь в карман, водрузил культовую фуражку прямо поверх ермолки, и вышагивал гоголем, выводя свою спутницу под ручку к фонтану — там было традиционное место съёма. «Сутенёр — это вам не побирушка. Расту, однозначно!» — обуреваемый этими тщеславными мыслями, он расселся нога на ногу, целиком заняв собой двухместный диванчик.

— Пфуй! Ду, унтерменш! — завидев пышную фигуру Никифора, младший пилот Курт Гибель, проходя мимо, злобно плюнул ему под ноги.

— Я тебе поплюю! — раздалось со скамьи. — Подотри, однозначно! Здесь вам не Америка.

Курт медленно повернулся к нему и сжал пудовые рыжеволосые кулаки.

— Фак Америка! Фак унтерменшен! Я есть немецкий зольдат, и я ненавидеть всех педерастен. Хальт!

Жирноевский трусливо вскочил, обуреваемый желанием улизнуть — но кулачище Гибеля, подобно молоту Тора, влетел ему между глаз, опрокинув в клумбу. Депутат замер посреди цветов, как жук-притворяшка, а Курт, развернувшись на каблуках, твёрдым строевым шагом направился к припаркованному в переулке армейскому «Хаммеру». Усевшись за руль, он отхлебнул из ополовиненной бутылки киршвассера и, что-то бормоча себе под нос, медленно поехал в сторону порта. За утренний инцидент на аэродроме со св. Катриной его сегодня позорно отчитал перед строем полковник Рабинер, и Курт счёл это неплохим поводом нахрюкаться в увольнении. После двухсот граммов из него попёрло «Das Ahnenerbe «— наследие предков. Семь поколений вестфальских Гибелей рождались славными рубаками — и все они были не прочь, отдыхая от ратных трудов, хлебнуть шнапсу, погорланить народных песен и прижать где-нибудь в уголке румяную Гретхен. И только Курту не везло в войсках НАТО — то притрётся в дýше смуглой задницей смазливый итальяшка, то начнёт строить глазки капрал — жирный сладкоглазый еврей. В телевизоре — сплошная негроидная помойка. Сегодняшний случай с Катриной его доконал — Курт понял, что враги повсюду! Так вышло, что Жирноевский в своей ермолке тупо попал под раздачу…

Внезапно над ухом немца просвистела пуля. И тут же прямо перед колёсами его джипа что-то стремительно кувырнулось перекатом через дорогу. Курту показалось, что это была молодая женщина в джинсах и футболке — впрочем, всё произошло слишком быстро. Виденье молнией скрылось в тёмной подворотне. Он дал по тормозам, машину занесло, и на заднее сиденье через борт подбитой птицей плюхнулся уже знакомый персонаж — бразильский трансвестит Никитà.

Курт узнал его в зеркальце заднего вида и, плотоядно ухмыльнувшись, принялся закатывать рукава.

— Прокатимся, мой сладкий? — произнёс он вкрадчиво. Рыжие волосы на его кулаках, казалось, ощетинились от предвкушения забавы.

— Прости, не сейчас, пупсик! — влепив ему торопливый поцелуй в щёку, транс с серебристым дамским пистолетиком — под цвет маникюра — перескочил через борт и, прихрамывая, скрылся в подворотне. Следом за ним с топотом устремился разъярённый Гибель. В руке он сжимал за горлышко бутылку киршвассера — другого оружия в увольнении не полагалось. Услышав, что двое промчались мимо, Маша приоткрыла крышку мусорки, в которой с ирокезским коварством успела затаиться. Оглядевшись и удостоверившись, что всё чисто, она выбралась из бака — и через полминуты уже сидела за рулём урчащего «хаммера» — мотор Гибель впопыхах не заглушил. Сзади раздался нарастающий рёв мотоциклетного эскорта.

— Вижу её! — завизжала малютка Шом-Пу — симпатяшка с личиком фарфоровой куклы и причиндалом длиной в девять дюймов, агрессивно торчащим из розовых шортиков.

— Отрезай справа! — скомандовала в рацию св. Катрина, вырываясь на мощной «Хонде» вперёд. Автоматная очередь высекла искры из заднего бампера — Маша втопила газ, и «Хаммер», заложив крутой вираж, нырнул в извилистый переулок.

ГЛАВА 38

Преследуя любовь — мы гонимся за тенью,

А убегаем — нас преследует любовь.

Шекспир

Чёрный бриллиант тамплиеров спас свою хозяйку и на этот раз — вообще, Маше Чубак всё больше казалось, что она действует на автопилоте — артефакт взял управление телом на себя. Она хотела притормозить у железнодорожного переезда — но чужая тёмная воля заставила ногу втопить газ, и «хаммер», сбив шлагбаум, проскочил перед самым носом у басовито вскрикнувшего электровоза. Так банда мотоциклистов была отсечена длинной вереницей товарных вагонов, а беглянка смогла успешно затеряться в бескрайнем лабиринте портовых строений. Здесь у неё появилось, наконец, время передохнуть и собраться с мыслями. Маша не представляла, кто мог объявить на неё охоту в этом незнакомом восточном городе — возможно, Цзю. Ясно было одно — надо как можно скорей отсюда сваливать. Она подняла глаза на зеркальную башню отеля «Хилтон» — там, на девятом этаже, как она полагала, до сих пор томился в заточении у китайцев её верный Никифор. Ну, что ж — Мария щелчком извлекла из «Вальтера» магазин. Осталось пять патронов. Должно хватить. Кроме того, в багажнике нашлась сапёрная лопатка и парашют — может пригодиться на случай спешного отступления. Она медленно тронула машину с места и закружилась между ангаров, не упуская из виду ориентир — доминировавший над местностью стеклянный цилиндр с надписью «Хилтон».

Банда моторизованных транссексуалов во главе со святой Катриной, упустив добычу, вновь рассыпалась по портовому району, держа связь по рации. Проезжая мимо уже известного сквера с фонтаном, Катька притормозила, привлечённая необычным зрелищем. Показавшийся особенно величественным на фоне хрупких коллег, по пятачку расхаживал на высоких каблуках, подобно местному языческому богу — покровителю половых извращений, дородный мясистый трансвестит в салатной мини-юбке и розовом топике. Катрина вгляделась — лицо здоровяка показалось смутно знакомым. По спине засуетились мурашки. Неужели сам святой Вомбат в его земном воплощении? Катрина засомневалась, не следует ли ей пасть ниц к стопам Спасателя — но воздержалась, ибо никаких инструкций от Пёдора на сей счёт не поступало. Она медленно проехала мимо, но образ преображённого Никифора ещё долго стоял перед её благочестивым взором. Крошке Шом-Пу было велено поотираться на пятачке и проследить за божеством.

Жирноевский, поднявшись из клумбы с разбитым носом, по-быстрому куда-то слинял, и Черных, всеми покинутый, отрешённо вышагивал вокруг фонтана, целиком положившись на русский «авось». Вот у сквера притормозило такси, хлопнула дверца, как могут они хлопать только в России.

— Держи, мартышка! И помни доброту Ивана Хитрова!

Никифор вздрогнул и съёжился — этого засранца только тут не хватало. Ему захотелось стать размером с горошину или провалиться сквозь землю: «То-то будет позору, если он меня опознает, здесь и в таком виде…». А вновьприбывший, хамовато хлопая местных шлюшек по худощавым попкам, уже явно пробирался к нему.

— Кыш, мелкие! — снисходительно басил гость в ответ на их зазывный щебет, жирно усмехаясь в русую бороду. — Я ж своим струментом любую из вас напополам разорву. — А вот эта дама в самый раз по мне будет! Вот она-то мой размерчик выдюжит!

— За четвертак поладим, пышка? — с этими словами авторитетный бизнесмен Иван Хитров игриво пощекотал под подбородком у своего бывшего губернатора.

— Пятьдесят! — писклявым капризным голоском отозвался Черных, надеясь отпугнуть нежеланного ухажёра ценой.

— Э, да мы никак земляки! — бурно возликовал Хитров, и Ник понял, что прокололся, ответив по-русски. — Ну, за такое богатство и полтинника не жаль, — он игриво ущипнул губернаторскую ягодицу. Как звать-то тебя, подруга?

— Маша, — брякнул наугад губер, зачем-то походя осквернив имя своей возлюбленной.

— Слышь, Масянь, давай-ка для начала дербалызнем по маленькой за знакомство! — крепко прихватив Ника под локоток, бизнесмен увлёк его в направлении ближайшего бара. Опрокинув в себя у стойки стакан вискаря, Хитров уставился в лицо Никифора бычьим взглядом.

— Не обижайся, но на кого-то ты, подруга, реально смахиваешь…  — Черных напрягся и в один глоток осушил свой стакан. — Ага, понял! — Иван захохотал, хлопая себя по ляжкам. — Да ты ж вылитый наш губернатор Черных. Тьфу, мудило, либераст херов! Завод органических удобрений, считай, из-под жопы у меня выдернул. У меня, у Ивана Хитрова! Да наша семья — русские купцы в восьми поколениях. В честь Хитровых был назван рынок в Москве и аэропорт в Лондоне. А тут какой-то заезжий дерьмокрад, либерал-губернатор… Обидно, ты меня понимаешь, пупс! — он разлил остатки скотча по стаканам и, изобразив брудершафт, смазал Никифору помаду на губах.

— А знаешь, я что придумал? — воодушевился бизнесмен, скручивая горлышко второму флакону. — Давай я буду звать тебя Никифором. Кладу полтинник сверху, а ты должен отвечать мне: «Рады стараться, ваше степенство». Запомнил? Ох, как мне приятно будет впердолить Черныху!

По мере того, как Хитров напивался, Нику пришлось выслушать ещё немало лестного о прежнем руководстве страны и о себе в частности.

— Слава богу, теперь всё — докукарекались пидоры. Петина, главного мазурика, упекли-таки в мавзолей. Не-ет, что ни говори, а государыня — девка правильная, дай ей бог здоровья! — разглагольствовал на весь зал пьяный купец. Для Никифора всё это было новостью — в своих скитаниях по островам он даже не подозревал о переменах в политических реалиях России. Увы, чтобы не выйти из образа, пока приходилось слушать и помалкивать.

«Вот пойдёт в сортир — налью ему в стакан клофелину!» — мелькнула под зелёным паричком злая криминальная мысль. «Нет, позже. В номере. Надо его как следует напоить — глядишь, до «рады стараться» дело и не дойдёт…».

Хитров между тем продолжал выворачивать перед ним пьяное нутро.

— Вот ты прикинь, Никифор! Мне этот их кризис — тьфу! У меня бабки крутятся в Европе, в ночных клубах. Ну, и там по мелочи — наркота, шлюхи — извини. Но у меня — веришь, нет? — по родине тоска, как берёзку увижу — выть хочется. А как я в Москве покажусь? Чем поклонюсь государыне? На меня ж дело уголовное завели суки-либерасты. Приеду — а меня заместо баронского титула — да в кандалы! Вот и не еду.

— А что государыня — подарки любит? — осторожно осведомился Черных.

— Ну, не деньгами ж мне царице-матушке взятку совать! — замотал головой пьяный Иван. — Их у неё, родимой, всяко больше, чем у меня. Нужен какой-то, понимаешь, жест! Что-нибудь этакое! — он неопределённо повертел в воздухе пальцами.

— Слушай сюда! — горячо зашептал ему в ухо Никифор, — Есть идея. Как насчёт медведя?

— Медведя? — бизнесмен уставился на него тупым взглядом. — Да здесь проще слона купить! И на хрена в Россию из Таиланда тащить ещё одного медведя?

— Ты не понял. — Черных произнёс трагическим шёпотом:

— Имеется олимпийский медведь! Тот самый.

— Сделано в Китае? — сощурился Хитров.

— Медведь родной, кремлёвский заказ. Восьмидесятый год выпуска.

— Колоссально! — трахнул ладонью по стойке Хитров. — Если только не врёшь. Вот это я понимаю, царский подарок, едрёный корень! Сколько за него хотят?

— Медведь формально принадлежит мне. Но сейчас он, как бы это сказать — на хранении у одного знакомого. Он тоже бизнесмен, я думаю вам с ним удастся поладить. Его зовут Цзю.

— Конопляныч? Да мы с ним на раз-два добазаримся. Поехали!

— Прямо сейчас? — Никифор кинул косой взгляд в зеркало.

— Делу время, потехе час. Твой стольник от тебя никуда не уйдёт, Маняша. Кстати, сколько просишь за медведя? Только чур — не буреть!

— Уж лучше зови меня Никифором, — поморщился Черных. — Моя цена — два билета бизнес-классом до Москвы.

— Свой брат, патриот! Уважаю! — одобрил Хитров, целуя его в дверях по-брежневски — троекратно, взасос. — Такси! Отель «Хилтон», — да пошевеливайся, шимпанзе!

Следом за сладкой парочкой от сквера отчалил розовый скутер с малышкой Шом-пу за рулём.

Они подоспели как раз к окончанию бойни. Маша, вломившись в номер с пожарной лестницы, уже расстреляла весь боезапас по охране, и теперь действовала сапёрной лопаткой, с боевым визгом кроя черепа. Лейтенант королевской полиции попытался загородиться стулом, но лопатка, описав восьмёрку в воздухе, со свистом перерубила ему голени. Следующий удар шанцевого инструмента практически отделил голову от тщедушного тельца. Цзю кошкой прыгнул к серванту, где хранился его верный «глок». Маша швырнула ему в голову вазу эпохи Мин, но авантюрист, взметнувшись в воздух, сделал сальто и очутился посреди комнаты лицом к лицу с ужасной амазонкой. На секунду они замерли, сверля друг друга взглядом, а потом комнату наполнило балетное мельтешение тел, столь обычное для китайских фильмов, но почти не встречающееся в этой серой реальности… Цзю порхал в воздухе смертоносной бабочкой, Маша змеёй стелилась по ковру. Лопатка тут и там рассекала воздух, периодически переходя из рук в руки.

Никифор и Иван Хитров ошеломлённо замерли в дверях. Олимпийский Миша поощрительно улыбался сражающимся из угла. С улицы донёсся сверлящий вой сирен — это гостиничные доброхоты уже вызвали полицию.

ГЛАВА 39

Смиряя дрожь, зачем под нож

Катринхен, к милому идёшь,

И гибели не видишь?

Гёте

— Ну, чего застыли? — Маша, перешагнув через труп Цзю с разваленным напополам черепом, повернулась к Никифору и Ивану Хитрову. С сапёрной лопатки красной соплёй шлёпнулся на ковёр сгусток крови.

— Тащите на балкон! — Никифор, кряхтя, ухватил было тело под мышки. — Да не его, идиот — медведя!

Кантуя олимпийского Мишу к балкону, Ник заметил на его спине расстёгнутую молнию — покойный наркоделец успел-таки подсуетиться. Маша принялась выкидывать из медвежьего чрева толстые пакеты с белым порошком.

— Внизу полиция. Бегите наверх, а оттуда спускайтесь лифтом. Встречаемся в роще у храма Золотого будды.

Губернатор и бизнесмен, подчиняясь её властному тону, кинулись из номера по коридору к лестнице, а Маша, пристегнув парашют к дюралевому кольцу на медвежьем загривке, с разбегу перевалила бурую тушу через перила — и в обнимку с ней кувырком полетела вниз с девятого этажа. Когда до земли оставалось метров десять, парашют расхлопнулся. Она почувствовала рывок вверх — и, спружинив коленями, приземлилась на заднее сиденье «хаммера», припаркованного под балконом.

Машина неожиданно резко взяла с места. Маша, выкарабкавшись из-под медведя, с удивлением обнаружила на водительском сиденье дюжего рыжеволосого детину в НАТОвской форме.

— Куда едем? — осведомился водитель по-немецки.

— Если у меня есть выбор, — ответила Маша, то для начала неплохо бы избавиться от хвоста. Сзади — кукла на розовом мотороллере.

— Ферфлюхте педерастен! — процедил сквозь зубы фриц, разворачиваясь на пятачке. Тяжёлый армейский джип, набирая скорость, устремился на таран скутера. Глаза у малютки Шом-Пу расширились от ужаса, литой бампер подкинул её в воздух, и она с визгом приземлилась на полосатый тент, натянутый над фруктовым лотком, напоследок подпрыгнув на нём, как на батуте. Искорёженный скутер пушечным ядром влетел в ювелирную витрину.

— Хорошая работа! — похвалила Маша. — А теперь, может быть, всё-таки скажете — кто вы, и почему вдруг решили помочь беззащитной женщине?

— Курт Гибель, — ухмыльнулся пилот. — Вообще-то, это моя колымага. Вот здесь — он ткнул пальцем в щиток, — на всех машинах сил НАТО имеется JPS-пеленгатор. Так что никакой мистики. А помогать беззащитным — мой долг солдата.

Маша в порыве благодарности обвила шею немца руками и влепила ему в губы сочный поцелуй. Курт собрался уже развить знакомство поближе, облапил её и хотел перетащить к себе на переднее сиденье, но получил шлепок по рукам.

— К этому вопросу мы ещё вернёмся, — пообещала Мария. — А сейчас будем соблюдать конспирацию.

С этими словами она выгребла из олимпийского Миши остатки наркоты и, уютно уместившись клубочком в его вместительном чреве, застегнула молнию изнутри. За этими манипуляциями с интересом наблюдала, распластавшись на своём полосатом тенте, оставшаяся безлошадной, но непобеждённой крошка Шом-Пу.

— Едем к храму Золотого Будды! — раздалось из олимпийских недр медведя.

— Оружие есть? — деловито спросил у Никифора Иван Хитров.

Черных сунул руку в сумочку и нащупал там скользкую головку резинового члена.

— Только вот это!

— Пойдёт, — одобрил Хитров, отбирая у него увесистое тридцатисантиметровое дилдо. Они прятались в кабинке туалета на одиннадцатом этаже — отель методично прочёсывало подразделение автоматчиков в бронежилетах. Вот хлопнула дверь сортира, и жандарм, зайдя, принялся стволом автомата по очереди распахивать пустые кабинки.

— Садись на меня сверху! — шёпотом приказал Хитров, плюхаясь на унитаз. — Как будто мы… Ну, не тебя учить.

Только губернатор уселся бизнесмену на колени, как дверца кабинки распахнулась.

— Сорри! — опешил страж порядка. Хитров, закатив глаза, застонал в поддельной истоме. — В отеле совершено преступление. Господам придётся пройти со мной.

Иван, не обращая на него внимания, стал ёрзать под Никифором, убыстряя темп. Жандарм, склонившись над парочкой, принялся что-то горячо втолковывать, уже теряя терпение и бдительность. И тут массивный резиновый причиндал, описав дугу, со свистом опустился ему на темя.

— Бежим! — перешагнув через павшего без чувств стража, Хитров, сжимая в кулаке своё оружие, ринулся к лифту. Никифор на каблуках, в сбившемся набок парике, едва поспевал за ним. Створки кабины раздвинулись — несколько сушёных пожилых евромиллионерш шарахнулись по углам, освобождая пространство двум раскрасневшимся русским, один другого здоровее. Но вскоре натянутые улыбки сменились оживлённым щебетанием, а одна толерантная старушка даже ущипнула губернатора за бюст. Так они и проследовали через холл в окружении стайки престарелых поклонниц. У Хитрова ещё хватило наглости завернуть в бар — впрочем, стакан виски и Никифору пришёлся тут как нельзя кстати. Через сорок минут они уже прохаживались в ожидании Маши по тропинкам священной рощи, живописно окружавшей храм Золотого Будды. Туристы кишели у входа, озабоченные приобретением сувениров — тенистая роща была безлюдна. Вот в аллее припарковался армейский «хаммер», и какой-то военный принялся подзывать их таинственными жестами. Хитров, выглянув из кустов первым, разглядел на заднем сиденье вальяжно развалившегося олимпийского Мишу. Забыв осторожность, он ринулся к джипу и облобызал медведя троекратно.

— Найн! Моя женщина! — насупился Гибель.

— Русский медведь — твоя женщина? — напрягся монархист. — Ну, ты и петух гамбургский! Никифор, скажи немчуре, что это твой медведь.

Губернатор в транссексуальном прикиде, конфузясь, вылез из кустов — и тут Маша, выбравшись из душных олимпийских недр, с хохотом влетела в его объятия и принялась покрывать дорогое лицо поцелуями.

— Черных! Во что это ты вырядился? Или успел без меня поменять ориентацию? Теперь ты с ним гуляешь? — она, согнувшись от смеха, ткнула пальцем в Хитрова.

— Мария Тимуровна? — купец разинул рот от удивления. — Так выходит, это и вправду сам Черных?

— Ну, не Белых же! Курт, солнце, прости! Как-нибудь в следующей жизни я обязательно буду твоей женщиной! — она по-братски чмокнула немца в щёку. — Ты не добросишь нас до аэропорта?

— Немецкий зольлдат проигрывать умейт, — с достоинством ответил Гибель, таращась исподлобья на жирного унтерменша из сквера. Кто бы мог подумать, что именно он окажется счастливым соперником неудачливого пилота!

— Меня преследует полиция, — стал объяснять Никифор свой непотребный маскарад. — Только это подстава. На самом деле я ни в чём не виновен…

— Но насчёт медведя — всё у нас в силе? — встревоженно спросил Хитров.

— Разумеется! Всё, что нам нужно сейчас, — Ник обнял за плечи Машу, — это добраться как можно скорее домой.

— Раз пошла такая пьянка, — купец почесал пятернёй в бороде, — бизнес-класс лично для тебя отпадает. Свинтят в аэропорту. А полетишь ты у меня, мил человек, в багаже.

Он расстегнул молнию на спине Миши до упора, и Никифор был общими усилиями не без труда утрамбован в медвежье нутро. Перед тем, как застегнуть замок, Курт Гибель в знак примирения сунул ему туда банку «кока-колы».

Выслушав сбивчивый доклад малютки Шом-Пу, св. Катрина распорядилась взять под особый контроль все выезды из города. Сама же двинула в аэропорт — ясно, что объект, спрятавшись в мохнатом контейнере, наверняка проследует через багажное отделение. Там у неё имелись свои люди, давно задействованные Петрой в Большом наркотрафике. Буквально через час она получила ориентировку — олимпийский Миша объявился на терминале и будет отправлен рейсом в 22–40 на Москву. Кажется, святой Вомбат услышал её молитвы — она с благоговением вспомнила его аватар, чудесно явившийся ей на съёмном пятачке у фонтана. Теперь все хлопоты позади — опасная грешница сама долетит по назначению, остаётся только встретить груз в Шереметьево-2 и передать в руки Пёдора. Катрина взяла билет эконом-классом на тот же рейс и, тепло распрощавшись с бангкокскими коллегами, успешно прошла регистрацию и заняла своё место в кресле у иллюминатора.

Никифора в недрах медведя сморило, и где-то над Китаем он погрузился в тревожный сон. Проснулся от острого желания «по-маленькому» — не нужно было пить проклятую колу. Мочиться в олимпийскую святыню не представлялось возможным по гигиеническим соображениям, и тут он вспомнил про клизму в сумочке. Выдернув пластмассовый носик, он аккуратно наполнил грушу до краёв — и водрузил пипку на место. Порядок. Потом поспал ещё часок — и проснулся только, когда медведя уже передвинули на электроподъёмник и повезли в Шереметьевский багажный терминал. Святая Катрина, взяв в автоматической камере хранения приготовленный для неё пистолет, пошушукалась о чём-то с жеманным офицером таможни — и устремилась следом за жертвой. В гулком зале багажного отделения не было ни души — она хищно обошла олимпийского Мишу вокруг и, держа пистолет в правой руке, левой резко расстегнула молнию, ожидая увидеть там перепуганную Машу Чубак. Вместо этого её потрясённому взору предстал сам святой Вомбат в своей славе — но лишь на долю секунды. Тут же в глаза св. Катрины, ослепив, ударила едкая струя мочи из резиновой клизмы. Закрыв ладонями лицо, она в трепете повалилась на колени.

ГЛАВА 40

На этот раз, насколько разумею,

Тебе могилу роют — не траншею!

Гёте.

Тем временем напряг между членами экспедиции достиг своего апогея — в соответствии с наилучшими ожиданиями сэра Бороффа и Петры Скандалли.

Макс Стечкин, расстреляв по пустым бутылкам обойму выданного государыней «Магнума», и не попав ни во что ни разу, впал в глухую депрессуху, сплюнул на снег и отправился в чернолесье — с горя облегчиться по-большому. Мандализа не удержалась — прицелясь один раз с локтя, твёрдо выбила из своего проверенного «парабеллума» пять из пяти. После чего присела, скрестив ноги медитативным кренделем, к костру, где Маргоша уныло перемешивала тушёнку в котле с макаронами. В лесу быстро темнело.

— Не грусти, бэйби! — коричневая мисс обняла за плечи юную подругу и принялась утешать её, умело действуя как нежными пальцами, так и медовыми речами. Девушка не осталась равнодушна к дружеской ласке — её коротко стриженая головка прильнула к груди искусительницы, носик захлюпал.

— За что он со мной так! — обиженно разревелась Маргоша. — Первый раз в жизни влюбилась — а тут он с этой пидораской… Изменщик! Ну, ясно — я же блядь тупая, вокзальная, — а он весь из себя — писатель, постмо… дермо!

— Постмодернист. А ты ему тоже измени! — посоветовала искушённая в любовных делах Гречиха.

— С толстяком гороховым? — Маргоша подняла на неё зарёванное детское личико. — Я уже подумала. Ага! А царицка узнает?

— Так мы ей и сказали! — заговорщицки подмигнула подруге Мандализа. На том бабы и порешили своё. «Надо всех этих русских перессорить окончательно — до цели уже меньше полста камэ», — коварно потирала про себя обезьяньи ладошки коричневая бесовка, как вдруг тьму разорвала автоматная очередь.

Похлёбка из пробитого пулей котелка, шипя, затушила уголья костра — разом стало не до интриг. П.Е. Левин, в кальсонах и очках, отшвырнув ноутбук, кубарем выкатился из палатки и, выставив перед собой в темноту леса кривой — (чего уж там, мерси, сэр Борофф!) — ствол револьвера, замер за пнём. Очередь повторилась левее. Платон два раза пальнул на вспышку — разумеется, в молоко.

— Девки, в машину! — сорванным голосом крикнул он, переползая за соседний куст. — Марго за руль, Лиза к пулемёту! Живо пошли!

И писатель открыл беспорядочную стрельбу, в то время, как две тени под прикрытием его огня метнулись от костра к вездеходу. Перед машиной между дамами вспыхнула короткая драка за места.

— Сама брысь за руль, ветошь пыльная! — с неожиданной силой отпихнув Мандализу коленкой, Маргоша запрыгнула на заднее сиденье и, высунувшись из люка, дослала патрон в патронник — как учил в школе светлой памяти военрук Вячеслав Михалыч. На этот раз автоматные выстрелы разорвали темноту сзади — враги окружали. Запомнив направление вспышек, Маргоша развернула на станине тяжёлый ПК и, припав глазом к прицелу ночного виденья, стала короткими и точными очередями поливать сектор обстрела. Вот один враг в окуляре, взмахнув руками, ткнулся головой в сугроб. Второй попытался перебежать за дерево — и покатился, скошенный очередью, с горы в ручей:

— На, получи!

Разрумяненная Маргоша, перегнувшись в салон, крикнула:

— Рули к костру! Подберём негодяя, — и вновь прильнула метким глазом к уютному ободку прицела. Мандализе ничего не оставалось, как подчиниться. Левин рухнул, тяжело дыша, на заднее сиденье.

— Где Макс?

— Не знаю. Сказал, что плохое настроение, пошёл за кусты помыть руки, — политкорректно отвечала бывшая госпожа госсекретарь.

— Вот блядь! Марго, ты в свой окуляр что-нибудь видишь?

— Глянь сам. А, ты ж слепой постмодернист! Короче, их здесь гоблинов семьдесят, не меньше. Макс — не Макс, хер разберёшь. Ну, что — типа, стоим насмерть? — задорно крикнула девчушка, продолжая, припав к окуляру, поливать из пулемёта наступающих врагов.

Платон, со слезящимися от порохового дыма глазами, обняв её, высунулся наружу.

Решение было тяжёлым, но неизбежным. Он ещё раз крикнул в темноту:

— Макс! Мы здесь! — в ответ громыхнуло со всех сторон, одна пуля рикошетом срезала ему кончик уха. Левин, с детства боявшийся крови, поднёс липкую ладонь к близоруким глазам.

— Марш в салон! Я сам, — прошипел он, спихивая Маргошу вниз и перепачкав кровью её волосы. Потом скомандовал Мандализе:

— Курс норд — дави на газ!!!

Мотор взревел. Силуэты врагов в прицеле ночного виденья сзади и по бокам расплывались в глазах литератора светящимися фиолетовыми пятнами, «хаммер» мчал сквозь ночной сказочный лес, держа курс прямиком на Полярную звезду — и Платон топил указательным пальцем стёртый от частого употребленья спусковой крючок, поминая добрым словом опыт в дебильных компьютерных играх-стрелялках всякий раз, как удавалось завалить очередного монстра.

Вскоре сосны расступились, враги, живые и мёртвые, остались позади — и он, тяжело рухнув на сиденье, вперил пустой взгляд в лобовое стекло, по которому хлестали сырые хлопья метели, тая и стекая с него ручейками, словно слёзы небес.

«— Скольких братьев своих убил ты сегодня, Каин?

— Кто их считал, Господи. Я не сторож братьям.»

— Платон! — тёплая ладошка опустилась ему на бедро, несмело пощекотав пальчиками. Он вскинулся.

— Проснись, ты серешь!

— Сама иди в жопу…  — Левин, повернув к Маргоше мёртвое лицо, всё в пороховой гари, попытался изобразить улыбку.

— Не грузись уже, слышь!

— Да не гружусь я — просто нервы. Извини…

Девушка осторожно убрала у него платком следы крови со щеки. Так прошло время — много или мало, неведомо. Впереди опять замаячила чёрная зубчатая стена леса.

— Платон!

— Да?

— Я хорошо стреляла — поцелуешь меня?

Левин стёр рукавом слёзы — и, боясь утонуть в бездне её глаз, зажмурился, до хруста сдавив в объятьях вскрикнувшую от счастливой боли, такую тоненькую и наивную Маргошу.

Их губы слились, следом слились тела.

«Мой! Мой! Хер выкуси, маму твою, божок тряпочный!» — беззвучно воззвала к нетерпимым чёрным небесам душа юной вокзальной грешницы.

«О, вечно женственное!» — успел плюнуть интеллигентской гадостью в те же эмпиреи искушённый мозг литератора, прежде чем окончательно раствориться в безграничном Дао любви на заднем сиденье джипа…

— Херакс! — любовников неожиданно ударило черепами о крышу джипа.

— Приплыли, голуби! — Мандализа заглушила мотор и первой выбралась из машины, тут же рухнув, сражённая прикладом по шее, с дороги коричневым лицом в грязный снег.

— Лежать, негра мать! — раздалась команда, подкреплённая четырёхэтажным матом и выстрелом — судя по гулкому звуку, не иначе, как из мосинской трёхлинейки. Хриплый лай овчарок окончательно парализовал волю путешественников.

— Руки — на затылок. Порядок обычный: шаг в сторону — побег, прыжок на месте — провокация! — разъяснил седоватый, гладко выбритый блондин в ветхой подполковничьей шинели и фуражке с синим, под цвет пронзительных глаз, околышем.

— Прибыли — здоровеньки булы, господа шпионы! Распорядок будет следующий — сейчас товарищ Скутерморг прочтёт вам лекцию о международном положении — потом ужин, допрос и отбой.

— Я имею право спросить? — осведомился Платон.

— Имеешь, рыло буржуйское! — улыбнулся ему совсем по-отечески подполковник Замов.

— На допросе по печени бить будут? Я не в целях дискредитации органов, просто у меня желчный пузырь, понимаете, пошаливает… Так может, мне лучше не стоит ужинать?

— Может, и не стоит, — хмуро кивнул Замов, отходя. — Меркавкин, обыщи задержанных! Ого, да тут у них целый арсенал! А это что — рация?

Строгий подполковник принялся с любопытством изучать начавший вдруг тихо попискивать спутниковый телефон, изъятый у Мандализы. Она молчала, злобно щерясь на него с колен.

— Этой негре — мешок на репу! — распорядился командир. — А то, часом, покусает!

— Матёрая вражина! — сержант отдёрнул укушенный палец и влепил госпоже Греч леща по затылку. — А эти двое, никак, пожиже будут, — он критически оглядел Левина в кальсонах с Маргошей в обнимку и длинно сплюнул.

— А они — местного разлива. Плесень, враги народной воли, — со знанием дела разъяснил Замов.

ГЛАВА 41

Начинается Земля,

Как известно, от Кремля.

С.Михалков

— Бес попутал! Казни — но выслушай, царица-матушка! — Сырков рухнул на колени и лукавым змием пополз по ковру, изображающему карту Евразии, к трону Лариски, тщась расцеловать шитую жемчугом золотую туфельку. Дядько Лев Николаич, на правах камергера, сидел по правую руку от государыни, одобрительно пуская губами пузыри, ермолка Мономаха съехала на ухо — запой не дружествен старческому маразму, и кремлёвский лекарь Черезов его об этом уже предупредил.

— Как тебе и в голову-то пришло, смерд? В глаза глядеть! — Ларсик нарочито перегибала палку — вчера мерзавец Гришка Скоцкий был замечен за шашнями с рыжей санитаркой из обслуги мавзолея, так что Изяслав Ильич за самовольство отхватывал теперь звездюлей по полной — в качестве мужа и принца-регента.

— Не вели казнить — всё для тебя, родная. Агнесса эта — крутой спец, киллер экстра-класса. Как только выполнит задание — мы её устраним. Я должен блюсти интересы страны и тебя — а твоя Петра, — извини, только мутит воду, у неё свой интерес…

— Вот только Петру сюда не впутывай, чмо болотное! Моя Петруся — это не твоё тупое кровавое гебьё, она всё про всех узнаёт, и сразу же мне докладывает. Ладно, что у нас с дарами?

— Купец Хитров кланяется медведно.

— Как кланяется? — государыня изволила распустить в улыбке полные губы.

— Медведно, — Сырков рад был удивить её величество красным словцом. — Сие выражение государь Иоанн Васильевич Грозный ввёл в обиход — опальных бояр травили собаками, «зашив медведно» — то есть в медвежью шкуру.

— И чего ему, паразиту, неймётся? Купцу, понятно — не Грозному.

— Дело просит закрыть. Вывез в лес и закопал семью Блевштейн в 2009-м, переписав на себя всё их имущество. Прихватил денежки — и скрылся в Черногории.

— А медведность-то тут к чему? Отрубить башку на Лобном месте, и вся медведность!

— Отрубилихуюголову! — бормотнул себе под нос князь Романов-Парижский, пуская слюни на камзол.

— Да он, сволочь, медведя олимпийского в Кремль приволок. А княгиня Баблуани по телевизору уже растрынделась, сучка — дескать, Миша-80 — символ великой эпохи, и такие купцы-патриоты — соль русской земли. Да, там ещё с ним Никифор Черных и Мария Чубак нарисовались — с этими что делать?

— Топориком, топориком! — заёрзал великий князь, скрытно выпуская газы в подушечку-думку.

— Заткни пасть, кретин! — прошипел Изя. — И не воняй!

— Черных — это толстяк, что губером был в К. — я ничего не попутала?

— Он самый.

— Интересный мужчинка! — мстительно протянула Лариса Первая. — А Чубак — уж не дочурка ли того потного жулика? Что у Черныха в спаленке прибиралась?

— Она.

— Может, и правда — казним хором всех троих показательно на Лобном месте? Что скажешь, дядюшка?

— Орденок бы мне, доченька! Почётного легиона, или уж, на худой конец, Подвязки…  — выпав из темы, плаксиво забормотал дядько. — Первый-то скрали у меня — недели не проносил.

— В огороде бузина, а в Киеве великий князенька! — ударила его веером по губам царица, развеселясь от стариковской глупости. — Будет тебе орден, не ссы в компот!

— Там повар ноги моет, — с солдатской прямотой докончил Изя. — Впрочем, как говорится, устами владельца глаголет истина. Новой России нужны новые атрибуты. Давай-ка учредим уже что-нибудь национально значимое — он задумчиво прикрыл глаза. — Вставим по гланды старой даме из Альбиона. Стой, ты куда, глупенькая? Я ей тут рождаю национальную идею — а она…

— В сортир, если это имеет национальный конспекст! Прокладку поменять.

— Прокладку, говоришь? Зайка ты моя! Прокладка — это круто. Только в следующий раз лучше говори «контекст». «Конспекст» тоже хорошее слово — но оно, к сожалению, ничего не обозначает.

Сырков недаром славился, как мастер нетривиальных ходов. На следующее утро все СМИ Российской империи уже трубили о назначении великого князя Романова-Парижского почётным кавалером и магистром вновьучреждённого указом Ея императорского величества Ордена Прокладки. Европа напряглась в непонятке — зато свои забегали. Очередь из московского жулья и поп-идолов мигом выстроилась вперёд на месяц — каждому мечталось засветиться в телевизоре среди первых с имперской цацкой в петлице. В казну от претендентов потёк доход — князь Изяслав был автоматически прощён и возвеличен.

А госпожа Скандалли, в бешенстве сжимая кулаки, тщетно вызывала по спутниковому Мандализу Греч, чтобы предупредить о надвигающейся опасности в лице Агнессы. Прослушка перехватила разговор Сыркова с киллершей, и болтливой Лариске в спальне Её преосвященства влетело по мягкому месту плёткой так, что после три дня ёрзала на троне.

— Петра, я могу спросить — что там у тебя происходит? — голос Эфраима Бороффа не предвещал ничего доброго. Не мудрено — герр Питер всю ночь без сна метался по ангару, а ближе к утру, вопреки всем заклинаниям современной позитивистской науки, снёс яйцо. Оно было размером с хороший надувной шарик, и скорлупа его казалась мягкой. Под ней к тому же что-то, если приглядеться, шевелилось — Питер был сильно возбуждён, и войти к нему в ангар никто не решался. Это всё было настолько дико, что Председатель мирового правительства похерил на время свою липовую инвалидность и принялся, обхватив руками лысину, бегать по бункеру. Утром Израэль принёс распечатку — вести из далёкой Москвы тоже напрягали. Отец Пёдор зачем-то объявил Крестовый поход, и теперь несколько сотен дурковатых марамоев, обрастая по пути, как снежный ком, надвигались на столицу. Хватило бы, в сущности, одного бомбового удара с воздуха — но вопрос-то в другом — кому выгодно? Пёдор — креатура Петры, с неё и спрос. Возможно, это бабья блажь — дура просто обнюхалась кокса, такое случалось. В довершение невзгод у розового слона Ганнибала в 9-50 по Гринвичу случился понос, и он обдристал израэлеву распечатку едко и вонюче. Борофф в сердцах даже влепил ему ладонью по заднице, о чём впоследствии горько жалел — питомец глянул на него в ответ чёрными глазками как-то по-особому пристально и недобро.

— Я не слышу внятного ответа, Ваше преосвященство. К чему весь этот балаган — что ваш Пёдор забыл в Москве? Своих дебилов там мало?

— Дебил дебилу рознь, — резонно заметила госпожа кардинал. — Вы, сэр, простите меня — семит, и не вам понять глубину мятущейся русской души.

— Что такое? — сэр Эфраим задохнулся от возмущения.

— А то, что через пять дней коронация. И кто будет венчать на царство? Может, главный раввин Жмеринки — или муфтий Чечни?

— А ортодоксы у вас там что — совсем перевелись?

— Не стоит о грустном. Отец Пёдор — лучшее из всего, что есть на сегодня.

— Делайте, как знаете, Петра, — вздохнул Борофф, — вам на месте виднее.

— Не хочу быть навязчивой, сэр — но что у вас с голосом? Вы, случаем, здоровы? Может быть, стоит поставить пиявки, или клизму?

— Тут без клизмы всех несёт. Вы помните петуха Питера, моего питомца? Так вот, он — представляете — сегодня снёс яйцо.

— Яйцо? Герр Питер? — госпожа Скандалли подпрыгнула на кресле. Сбывались глухие пророчества древних — Яйцо судьбы, Чёрный бриллиант и, наконец, мифологический элемент «Q» — всё одно к одному, сакральная триада замкнулась. Конец света близился неотвратимо, время направлять поток судьбы в русло Истины.

— Пёдор? — она принялась лихорадочно тыкать пальцами в кнопки телефона.

— На связи, эчеленца, — раздался недовольный голос Преосвященного сквозь муть космических помех.

— Что там с Марией Чубак?

— Фирма веников не вяжет. Чубак в Кремле.

— Как — в Кремле? И ты молчал, обсосок этакий?

— Сами вы обсосок. А я — воскресший, за мною идут толпы блаженных, попрошу не кощунствовать!

— О-кей, поговорили. Засунь своё блаженство поглубже в зад. Даю отбой — а через полчаса прилетит бомбардировщик «Стелс», и от всей твоей святости останется мокрое место. Как раз хватит времени помолиться за упокой. Чао, святый отче!

— Это шантаж! — визгливо закричал отец Педор. — Не имеете права!

— Не имею, — вздохнула госпожа кардинал. — Но самолёт уже рулит к заправке.

— Чёрный бриллиант тамплиеров умрёт вместе со мной! — горделиво ударил себя в грудь святой отец. — Ибо только мне открыта вся правда о нём.

— Ладно, не кипешись! — сбавила обороты Петра. — Просто буреть со мной не надо. Бросай своих блаженных — вечером жду тебя в московской резиденции Ватикана. Есть жирная тема — будешь венчать на царство государыню всея Руси.

— Моника! Карету мне, живо! — Преосвященный от волнения закусил фальшивую бороду.

Вскоре процессия юродов исчезла в кружеве метели — отец Пёдор нюхнул из табакерки и расслабился на заднем сиденье джипа. Св. Моника давила на газ, объезжая по карте навигатора взорванные мосты.

— Как назваться? Патриарх? Уже было. Папа? Слишком фамильярно, не хочу. Надо будет посоветоваться с Петрой, она придумает…

За этими приятными мыслями Пёдора сморило — очнулся он уже на блокпосту у пересеченья с МКАДом. Быстро темнело — машина с Преосвященным въехала на территорию посольства Ватикана, озарённая мертвенным светом круглой багровой Луны.

ГЛАВА 42

Имеем мы суровые законы.

Они необходимы для народа,

Как удила для диких лошадей.

Шекспир

Ярко сияли в лазури луковицы Василия Блаженного. За ночь подморозило — а к полудню тут и там уже стучала по брусчатке капель, и Лобное место обросло плакучими сосульками.

— Остерегись! — толпа шарахнулась, и сотня опричников с нагайками живо выстроилась по обе стороны образовавшегося прохода. Граф Скоцкий, скрипя эксклюзивными мягкими сапожками на низком каблуке, поднялся на возвышение и возвестил в микрофон — модулированный голос громом раскатился по площади:

— Милостивым указом Ея Императорского величества и в связи с завтрашней коронацией! Всем ворам, коим назначено было на сегодня — посажение на кол заменяется на битьё жопяных телес…  — по толпе прокатился стон разочарования — многие позанимали места на бесплатное анал-шоу с ночи и с немалою переплатой барыгам.

— Цыц вы! — прикрикнул Гришка на народ, — Молвить не дадут!... Жопяных телес, а следом всенародное поругание!

— Это как понимать, ваше сиятельство? — раздались дерзкие выкрики из толпы. — Матом их, что ли, пидоров?

— Ну, матом — некультурно, — осклабился Скоцкий. — А вот овощебаза имени Ярослава Мудрого жертвует нам на воров КамАЗ гнилых помидоров. И от Союза русскаго народа — пять молоковозов водки на сугрев души! Короче — гуляй, Рассея! Разговаривай, Москва!

Граф Григорий простёр руку в сторону мавзолея Петина — на площадку перед оным уже, настойчиво сигналя, втягивалась автоколонна в сопровождении эскорта мотострельцов. Часть народа, бурля, устремилась поближе к халяве. Вскоре наполненные пластиковые стаканчики уже передавали друг другу по всей площади, а толпа заметно оживилась.

— Ведут дерьмокрадов! — разнёсся радостный гул. На Лобное место государственных воров взводили по одному. Там над ними священнодействовали в красных рубахах известные палачи братья Карапузовы — в прошлом телеведущие аналитического ток-шоу «Глаз народа». Младший брательник — Алёша — рывком сдёргивал с приговорённого портки и валил на плаху — а старшой Иван с молодецким уханьем принимался охаживать холёные окорока опального боярина резиновым шлангом — иного любя, вполсилы — а коего и с оттягом, до кровянки. Затем граф Скоцкий зачитывал следующую фамилию из списка и причитаемое число ударов — и всё повторялось, перемежаясь шутками юмора.

— Зиновий Торфушкин, торговый дом «Дума». Пятьдесят горячих!

— Мало! — ревела толпа.

— Будя! — милостиво улыбался граф, — Помидоры вам на что? Генерал Пархатов, ОПГ «Лубянка»… Сто!

— На кол! В прорубь! Свободу Пархатову!

— Овняев, ООО «РПЦ»…

— Шланг в дупло!

От выпитой водки и воплей поротой кодлы народ потихоньку начал заводиться. По знаку графа Григория в толпе принялись шнырять долгоногие красные девицы из эскорт-агентства «Едримая Россия» в трёхцветных колготках и кокошниках, с лотками, полными гнилых овощей. Брали, ясно, с запасом — кто закусить со здорового краешку, а кто и деткам в дом — кремлёвского гостинчика. Каждого пятого эрзац-девушки одаривали к тому же бонусным поцелуем, привнося в действо эротический подвох.

Официальная экзекуция шла, однако, к завершению — граф Скоцкий, приблизив бумагу к лицу, зачитал последнюю фамилию из списка:

— Никифор Черных. Либерал-губернатор… Ну, ему всего-то тридцать резиновых. Несолидно даже, братцы, а? Этакому борову!

— Упс! — в морду Никифору влетел умело пущенный кем-то гнилой томат.

Сквозь красную пелену Нику на секунду померещился в толпе искажённый лик законной супруги Эммы.

— Эта ещё! Сгинь! Чур меня! — он сморгнул ресницами мелко-склизкие помидорные семечки.

— Как бы не чур! Дети твои — чур. Получи!

Далее овощи посыпались таким шквалом, что он уже перестал что-либо соображать, лишь успевая загораживать ладонями глаза. Со сдёрнутыми Алёшей Карапузовым ниже колен штанами бег его с Лобного места напоминал бег в мешках в пионерлагере — следом за Никифором сквозь толпу ломанулись и прочие опальные бояре. Народ расступался, но в основном не из сочувствия, а чтобы было место для размаха — эх, раззудись, плечо! В целом потеха пришлась москвичам по нраву. Злобы не было — так, отвесить напоследок поджопника по голому месту, да пустить гнилой помидор вослед тёмному прошлому.

Вскоре беглецы уже были опомидорены с головы до пят — а государыня всея Руси, поутру взгрустнувшая было с бодунца, уже заливалась задорным хохотом с трибуны мавзолея (впрочем, госпожа кардинал, находясь постоянно при высочайшем теле с безучастным выражением на лице, время от времени озорно щекотала ей лебединым пёрышком в чувствительнейшем месте.)

Но неожиданно во всенародной потехе произошёл пердимонокль. Потеснённая оголтелой толпой, опричная стража мавзолея предпочла куда-то слинять от греха — и заляпанный помидорами Никифор, сам себя не помня, беспрепятственно вломился кабаном в святая святых.

В склепе царил люминесцентный полусумрак. Хрустальный саркофаг с телом национального лидера словно бы парил над чернотой, в которой ему вдруг смутно привиделись какие-то провода… Черных с размаху рухнул на гробовое стекло. И тут случилось самое жуткое, невообразимое. Узко возле носа посаженные рыбьи глаза мёртвого диктатора — раскрылись. Почти полсекунды они пребывали бессмысленными, потом в них зажглась знакомая искорка тяжеловесной чекистской иронии.

— Никифор бля Черных,…  — опознал его сквозь стекло мертвец.

— Я самый, Василий Васильевич! Извините за внешний вид! Бунт, беспредел полный. Быдло-с! Вы бы встали, давайте я стекло разобью! — он принялся суетливо оглядываться вокруг в поисках тяжёлого предмета.

— Швайг! — поморщился труп. — Москву просрали. А нагнись-ка сюда ко мне, пониже. Вот так — шепну чего важное, трупное… Будет, как я скажу!

Как его выволакивали крючьями из мавзолея опричники, Никифор уже не помнил — очнулся от холода, под открытым небом, среди нагромождения пищевых отходов и мириада гофрированных пластиковых стаканчиков.

— Где я? — заледеневшая томатная корка от шевеления хрустнула и стала отваливаться от тела по кускам.

— Полигон твёрдых бытовых отходов имени Всеволода большое Дупло, — произнёс склонившийся над ним зловонный бомж.

— Это что — кажись, князь такой языческий? — пролепетал, стуча зубами, Черных.

— Забудь. Князья в Кремле остались. А Всеволод — это я. Добро пожаловать в Русь изначальную. Чернозуб, накинь-ка на неофита пенопропилен, вишь — мёрзнет. Нутром чую — наш клиент.

Черныху влили в рот стакан какой-то едрёной спиртосодержащей жижи и дали сожрать банку просроченного тушёночного суррогата. Он угрелся в своём нелепом коконе возле буржуйки — и захрапел…

— Ларсик, лапонька! Ты довольна? — голос Петры показался государыне что-то не в меру слащав.

— Да ну тебя! — закапризничала Романовская. — Шампанского хочу с водкой! А то помидоры, баклажаны… Отстой! Толстяк без штанов когда к мумии в мавзол ломанулся — я конкретно чуть не серанула. Бычара! Таких мне больше не показывать. В топку!

— Уже там, — улыбнулась уголком рта старшая подруга, подливая в хрусталь щедрей. — Ну, а та, что прилетела с ним, дочка свина шепелявого — Чубака?

— Это Машка-то? Ништяк, девка прикольная! Как дала опричному в кадык — тот и лапти склеил — конкретный гамаюн. Гы! Повелю — и будет у меня лейб-шутихой — а ещё пускай драться меня научит. Я тоже хочу, как она — йопс! — йопс!

— Это Изю окучивать? — соблюдая осторожность, продолжила тихую разведку мадам кардинал.

— Ну ты дура ваще! — хохоча, откинулась на троне Лариска, швырнув бокал в окно Грановитой палаты. — Кого? Сыркова? Пускай ваши жидомасоны его кушают и какают — он мне ваще по жизни не интересен, говна пирог! Поняла? Гришу Скоцкого, чтоб не выступал, его хочу — раз! Макса Стечкина — два, если, конечно, вернётся. С Гришкой стравлю — пускай за меня бьются на дуэли. По-рыцарски — мне Николаич рассказывал, как надо. На десяти шагах, или через платок. Шпага против пистолета, как-то там. Наливай, не помню. Хотя у Макса толще, а граф зато более дерзкий. В общем, ты поняла!

— Примерно, — умудрённо поцеловала её в губы Петра. — А как звучит имя реального героя?

— Гоча! — разревелась Ярославна, упав ей на грудь и орошая брабантские кружева папского легата августейшими соплями. — Он грузин, и вор…

— Эко чем удивила — все они… В той или иной степени. И где он сейчас? Жив хоть?

— Кабы знать! Снится, паразит. Я чо могу сделать? Как дам вот счас пяткой в лоб! Меня Машка научит. И всё!

— Понято, — перевела стрелки Скандалли, — Пошли к Машке. Да ну же, пьянь! Встали, пошли!

— Петрусь, ты прелесть, что не ревнуешь. Держи меня за подмышки, дура! Я сегодня падаю. За это — поцелуемся. Идём к Манюне, её мой дядька сторожит…

Увы — камергер и великий князь Лев Николаевич Романов, оставленный полчаса назад наедине с Марией Чубак за оживлённой дискуссией об этногенезе, уже не сторожил. Он лежал навзничь на ковре бесформенной кучей — и мушка-дрозофила, жужжа, ползала по голубому приоткрытому глазу аристократа, что-то там откладывая. Ермолка закатилась под канапе — и Петра её злобно пнула…

— Суккуб! — выматерилась она на свой лад. — Всё из-за тебя.

— Петруня?

— Молчи! — Лариска, отхватив от кардинальши жёсткую оплеуху, рухнула на ковёр и принялась, вздрагивая, по-русски выть над дорогим покойником.

ГЛАВА 43

А баба хваткою берёт.

Ни в чём запрета нет. Вперёд!

Гёте

Вика с Антоном на броне окончательно окоченели, а странный танк всё ломил и ломил сквозь тайгу по каким-то просекам.

— На север забирает! — определился по солнышку Красков. — Нам туда не надо.

Они ехали уже третьи сутки, на привалах экипаж отмалчивался, и было непонятно, куда их везут, и в каком качестве. Пленные — не пленные? Попутчики? Заложники? Бежать-то всё равно некуда — во все стороны лес стеной. Наконец машина фыркнула и замерла возле каких-то заснеженных развалин.

— Пойди, глянь, что там! — дед Буржуй махнул рукавицей в сторону руин. Антон коряво сполз с брони, почти не ощущая затёкшее тело, и побрёл, взрывая берцами целину, искать вход.

— Чисто!

Барак оказался брошенной лесопилкой — здесь и решено было ночевать. Дети занялись привычным делом — Анюта суетилась у костра, а черномазый бесёнок полез ковыряться в моторе. Воспользовавшись этим, Вика крепко взяла деда под локоток.

— Простите, не знаю, как к вам обращаться…

— Буржуем люди кличут, — буркнул старик. Вика хмыкнула — кого-кого, а буржуев она за жизнь навидалась — сама, можно сказать, та ещё буржуйка.

— Мосье Буржуа! Не согласитесь ли вы объяснить, наконец — на хера мы вам сдались?

— А я знаю? — отозвался загадочный дед. — Тут как масть выпадет.

— Если можно — поподробнее, — Вика заметила, что пародирует бывшую себя в роли телеведущей.

— Подробнее — мне твой мент, в натуре, вроде как на хер бы не нужен. Мне с ним, по понятиям, на одном поле срать западло. А с другой стороны — тоже боевая единица.

— Ну, а я? Зачем меня у бандюков отбивали?

— А поиметь тебя хотел.

Вика, сощурясь, окинула презрительным взглядом его плюгавую фигурку.

— Да теперь, по ходу, вижу — не судьба.

— Ну то-то же. А вы, я погляжу, шалунишка, Буржуа?

— Тьфу ты! — старый вор в сердцах сплюнул в снег. — Да на бабки я тебя хотел поиметь. На связи твои кремлёвские. Всосала? А теперь всё, хана.

— Что — хана?

— Всё. Накрылись твои миллиёны медным тазом. А связи твои в мавзолее под стеклом преют. Так что на хера я с тобой вожусь — и сам не пойму. Таскать — геморрой, а бросить жалко.

— Типа, как чемодан без ручки? — на глазах у Вики выступили слёзы горячей обиды. Такое ей о себе слышать было в новинку. — А что, деньги маменькины что ли все крякнули? Все-все? Не, ну, у меня же ещё в Лондоне квартира есть. И вилла на Ривьере…

— А кто тебя держит? — пожал плечами старик. — Бери своего мента в охапку и шлёпай с ним на Ривьеру. Во-он по той кривой ёлке ориентир — а дальше всё прямо, и Ривьера.

Сердце Вики сжал тоскливый спазм страха. В лесу быстро темнело. Где-то далеко за пригорком раздался оживлённый диалог автоматных очередей, следом зарокотал пулемёт. Костёр в бараке показался ей единственным островком жизни, затерянным среди парсеков холодной и враждебной вселенной.

— Не бросайте меня…  — пролепетала Вика дрожащими губами, — Пожалуйста!

— Прошу к столу — вскипело! — раздался от костра звонкий голосок Аньки.

— Идём уже! — Буржуй хлопнул Вику рукавицей пониже спины. — И больше не ныть. Сама напросилась.

— Дед, а спирт-то тю-тю, — раздался от бронированной туши вездехода крик негритёнка. — Резервный бак пробит.

— Херово! — дед сунул палец в пулевое отверстие и облизал. — До места не дотянем.

— Гляди, тут опилок зато море.

— Загружай опилками, — вздохнул дед, — Пассажиров возьми в помощь.

Следующие полтора часа Вика и Антон были заняты тем, что перетаскивали из кучи и загружали в урчащий реактор смёрзшиеся серые комья опилок. Ванька, заварив бак, улыбнулся им фортепьянным оскалом зубов.

— Повезло вам, однако!

— Чего повезло-то? — Антон разогнулся от кучи, утирая со лба пот.

— Повезло, что здесь лесопилка, а не свиноферма.

— А что, ваш танк и на дерьме поедет?

— Да хоть на чём! — захохотал весёлый арапчонок. — Ворону сунь — на вороне поедет. Даже на мусоре поедет… Если с него звёздочки спороть!

— Тс-с! — Агнесса приложила палец к губам, неожиданно появляясь из темноты перед часовым. — Не дёргайся.

Часовой — губастый крестьянский паренёк, присев от страха, попытался сорвать с плеча автомат — но ремень за что-то зацепился, и он, выкатив белые глаза, уставился на инфернальное порождение ночи, не в силах даже кричать.

— Бармалей где?

— Н-не знаю. В Африке?

— Я с тобой не в «Знатоков» играю. Лаврентий!

Могучий грузин, выйдя из-за поленницы, молча разоружил раскисшего пацана и вопросительно глянул на злодейку. Она чуть заметно повела головой — рано.

— Ставлю вопрос по-другому. Где слепой, которого к вам вчера привезли на снегоходе?

— А-а, Сидяй? Да он у дядьки Бизнюка в избе, — затараторил часовой, — они там самогонку хлещут, а Сидяй им всё песни поёт — жалостно так.

— Сколько всего снегоходов в деревне?

— Дак на ходу-то один, Бизнюковский. На нём и привезли слепенького. Вон, окна светятся.

— Лаврентий! — кивнула она, чувствуя, как промежность наливается сладким жаром.

Левая лапа Гегечкории ухватила парня сзади за подбородок, а правая, сбив шапку, легла на стриженый лоб. Последовал отработанный рывок — и мертвец, по собачьи пискнув горлом, рухнул на наст. Зрачки Агнессы расширились — она застонала и кончила.

— Ну, чего встали, вперёд!

Троица злоумышленников цепью двинулась по тропинке и затаилась под освещённым окном избы полевого командира Бизнюка. Оттуда раздавался шум гулянки.

Ой, жизнь моя кромешная,

Ой, дырка в голове!

Колибри, птичка вешняя

На семь-шестьдесят две!

— с надрывом выводил мощный хрипловатый баритон слепого безногого Бармалея. Дед Кашпо аккомпанировал ему на баяне.

— Вах, порву! — закипятился Гегечкория, заглядывая в окно. — Мой баян украли, шакалы бессовестные!

— Пусть поют, — Агнессе стало на секунду жаль Бармалея-Сидяя — ещё позавчера казавшегося таким крутым и вальяжным. — Дело сделаем, я тебе оргàн куплю. Вместе с кафедральным собором. Гоча! Что с замком?

— Говно вопрос, — процедил Махач, извлекая из лацкана дублёнки воровскую «расчёску». — Айн… Цвай… Драй — готово!

Лаврентий, разыскав в углу канистру, наполнил бензобак. Они бесшумно выкатили снегоход на улицу, Агнесса уселась за руль.

— Бежать будете по очереди. Махач, держи стропу.

— Конечно, как бежать — так Махач…

Бизнюку сквозь шум гулянки почудился треск мотора, и он, пошатываясь, вышел на крыльцо. Тут же вся спесь слетела с него вместе с хмелем — гараж был вскрыт.

— Стоять! — завопил он, выпуская из «Макара» обойму в удаляющееся к лесу тёмное пятно.

— Вай! Стойте, да? — сквозь шум мотора раздался сзади плаксивый крик Гочи, — Меня убили.

Гегечкория, спрыгнув, прицелился и дал очередь по освещённому проёму. Бизнюк, матерясь, шмыгнул в хату. Агнесса осмотрела рану. Оказалось — лёгкая царапина на ягодице. Абрек прижёг её коньяком из фляжки, и Махач занял своё заслуженное место на снегоходе — за рулём можно ехать и стоя. Так они двигались всю ночь — Агнесса с Гегечкорией бежали по очереди. К утру оба готовы были рухнуть и грызть снег. Пришлось сделать привал.

— Так мы далеко не уедем, — констатировал абрек. — Нужна нормальная тачка.

— Эй, ара! — крикнул Махач, приставив ладони ко рту, — Где у вас тут ближайший автосалон?

— Тише ты! — зашипела на него Агнесса. Из-за леса, нарастая, приближался шум двигателя.

— Трактор, что ли? — проворчал абрек, залегая в кустах и снимая «калаш» с предохранителя. Все рассредоточились. Вскоре по соседней просеке мимо них пронёсся, мелькая за деревьями, странный драндулет — танк не танк, скорее какой-то навороченный броневик. Агнесса узнала характерные очертания буржуйского вездехода.

— А вот и тачка! Бог — не бог, а кто-то нас услышал!

К бараку лесопилки они добрались по гусеничному следу уже затемно. От костра тянуло каким-то аппетитным варевом, и Агнесса переглотила слюну. Экипаж вездехода, отужинав, укладывался спать — один Красков с пистолетом в руке, не мигая, смотрел в огонь.

«Знакомые всё лица!» — Агнесса нащупала на поясе метательный нож.

ГЛАВА 44

Мы смеёмся, а смерть смеётся внутри нас.

Рильке

— Слышь, генацвале! — Махача как будто бес под ребро подпихивал, пока они лежали за бараком лесопилки. — Я её убью, ты понял? Завалю срань господню!

— Зачем так говоришь, батоно? — отозвался туповатый, но, по своим понятиям, мудрый и во всё въезжающий Лаврентий. — Агнесса — моя баба. Если Агнессу хочешь трахать — ты меня сперва должен завалить, кацо. Сможешь? Тогда она тебе будет член ласкать. Если будет…  — Толстые губы абрека растянулись в самоуверенной усмешке. — Я женщиной не делюсь, ара, даже с братом, учти.

— Вах, ты не понял. Я не её — я Ларисо убью! Я её зарэжу!

— Ларисо какую? Ты…

— Да ту самую, царицу московскую. Ларсик-джан зарэжу. Что — остолбенел, да? Она — моя женщина.

Повисла пауза.

— Слушай, Махач… Ты или лох, или совсем умом плох. За цареубийство знаешь, что бывает?

— Что?

— На кол задницей сажают.

— На чей? — напрягся Гоча.

— Гришки Скоцкого — хотя бы… Мало?

— Глупец ти в барсовой шкуре! — закипятился Шарикадзе, брызгая слюной, — Ларисо миня любит! Я приеду — и сразу царь буду, а этих Гриш всех — на хер с пляжа, слюшай! Миня на кол? Нэ верю! Нэт! Где уже твоя Агнесса? Я замерз и какать хочу.

— Терпи, джигит! — за кустами воцарилось напряжённое молчание. Гегечкория повёл носом.

— А, черт с тобой. Давай, сри — только по-быстрому.

Мороз прихватывал пальцы рук, быстро спустивших ватные штаны до щиколоток. Гоча закряхтел — но неожиданно сам для себя ощутил вдруг потерю времени и пространства, завертелся в воронке и начал проваливаться по тоннелю в невесомость. Удар рукоятью револьвера пришелся ему как раз под основание продолговатого мозга — Максим Стечкин, как и все мы, чему-то учился в этой жизни понемногу…

— Гоча! — заволновался Лаврентий. — Гоча, ты какаешь?

— Тихо, свинья! — ему в затылок упёрся холодный круглый ободок револьверного дула. — Откакался Гоча. — Руки в гору!

Вике не спалось — разлепив глаза, она опять видела тёмный силуэт Краскова, сидящего, скрестив ноги, на фоне потухающего костра. Страх не отпускал — в черноте ночи физически ощутимо таились призраки.

— Антон! Иди ко мне.

— Тебе холодно? — пальцы мужчины легонько погладили её по щеке, и Вика судорожно обвила его шею руками.

— Мне страшно, — прошептала она, доверчиво приникая к нему податливым телом. Поцелуй нашёл твёрдые заветренные губы героя. Красков крепился не долго — обнял её, сперва чуть неловко — тут Вике начало казаться, что привиденья ночи отступают. Дурея от запаха её волос, Антон впился в губы любимой женщины… Дав волю рукам, принялся рвать на ней пуговицы, теряя остатки бдительности. Вика, тихонько застонав, прикрыла глаза.

Это их и спасло — Агнесса была садистом, но в первую очередь — прагматиком. Перерезать горло менту — сучка может успеть завизжать. Лишний кипеш. Она, раздув ноздри, понаблюдала с полминуты за сценой барачной эротики — и тенью скользнула к никем не охраняемому вездеходу.

Разобраться с управлением было делом десяти секунд. Двигатель заурчал, прогреваясь. Антон, нехотя оторвавшись от Вики, глянул в черноту проёма. «Что это — утро уже? Как быстро ночь промелькнула. Опять куда-то ехать…».

Танк, взревев, снялся с места.

— Куда это они? — сладко потянулась Вика.

Красков, приподнявшись над ней в позе партера, смутно оглядел барак — и тут до него дошло. Весь экипаж спал вповалку на своих местах — Анька, Ванька, дед Буржуй.

— Угнали! — путаясь в спущенных штанах, Антон с «Макаром» наперевес ломанулся на выход. — Стоять! — выстрел пропорол ночную тьму. Пуля с визгом отрикошетила от брони.

— Падай в корыто! — крикнула Агнесса Лаврентию, распахивая бортовой люк. Он как-то боком, будто нехотя вполз на место наводчика. Следом за ним в люк пропихнулся Макс Стечкин с «кольтом-магнум», уткнувшимся дулом за ухо грузину.

— Картина Репина «Не ждали?» — чёрные маленькие глаза Максима, горя торжеством, поймали льдисто-голубой взгляд Агнессы в тщетной надежде обнаружить там страх. Чего-чего — а страха в змеиных глазах профессионалки точно не было — она даже как будто не удивилась.

— Опаньки! Кого я вижу — Коган-разрушитель?

— Сейчас пристрелю твоего хахаря! — занервничал патриот. Гегечкория от этих слов впал в смертный ужас и принялся вонюче потеть подмышками. Агнесса иронически хмыкнула.

— Решил — стреляй. Он мне давно надоел.

Три пули чиркнули рикошетом по броне.

— Поехали уже, герой. После разрулим, — Агнесса втопила педаль газа и танк, обогнув барак лесопилки, резво устремился по просеке в направлении норд-норд-вест. Красков, израсходовав боезапас, споткнулся на бегу и рухнул разгорячённым лицом в снег. Пинок деда Буржуя оптимизма не прибавил.

— Это так мы сторожим!

— Сэр, вы просили разбудить, если будут изменения, — Израэль прикоснулся к плечу Бороффа с нежностью опытной сиделки.

— А? Что такое? — старик потёр заспанное лицо пухлыми ладонями.

— Герр Питер, сэр…

Всунув ноги в тапки, сэр Эфраим позволил перенести себя в инвалидное кресло. Раздвижные бронированные двери открывались перед ним каждый раз так медленно! Следом за стариком, вытянув хобот и прижав уши, трусил по коридорам подземелья забавный розовый слоник величиной с курицу. От дверей авиационного ангара двое санитаров в чёрных кипах уволакивали на носилках человеческое тело, прикрытое окровавленной простынёй.

— Кто?

— Дон Хван, смотритель, — голос изменил Израэлю. — Герр Питер начал среди ночи буйствовать, долбить клювом в окуляр — даже стекло треснуло. Бедняга попытался войти, успокоить. Они с Питером всегда ладили. Не тут-то было. Снёс башку напрочь!

Сэр Эфраим, поднявшись с кресла, осторожно приник к бронестеклу — и отшатнулся. Из разверзшегося навстречу его лицу клюва трансгенного монстра вырвался хриплый крик, напоминающий чудовищное «кукареку!» Бронированная дверь сотряслась от удара изнутри.

— Специалисты в панике. Предлагают пустить газ, — вежливо прошептал Израэль.

— Нет, не сметь! — Борофф почувствовал, что теряет контроль над ситуацией. — Что с яйцом?

— Оно шевелится.

— Созывайте симпозиум. Должна быть какая-то причина, — тут он почувствовал нежно-слюнявое прикосновение к своей щеке. Инстинктивно погладил слоника по розовой холке. Ганнибал хрюкнул ему в ухо и пальчиком на конце хобота снял с хозяина очки.

— Ганнибал, мне сейчас не до шуток. Видишь — у твоего брата проблемы, — с этими словами сэр Эфраим взял слона на руки и поднёс его для убедительности к окуляру. Ганнибал издал серию странных щёлкающих звуков — и его чудовищный молочный брат за блиндированной дверью неожиданно проквохтал ему в ответ что-то дружелюбное. Обмен родственными любезностями увенчался полным успехом — гигантский петух уселся на своё фантастическое яйцо и спрятал голову под крылом, демонстрируя перемирие.

— Вот, значит, как? — изумился Председатель мирового правительства, почёсывая за ухом у микрослона. — А не желаешь ли к братцу с визитом?

Ганнибал издал звук, явно означающий согласие.

— Израэль!

— Да, сэр.

— Вы сами видели. Вызывайте бригаду.

Когда лоток с молочным братом въехал через пищевой порт в жилище герра Питера, вся обслуга ангара припала к мониторам, а сэр Борофф расплющил глаз о звездообразно растресканный окуляр. Ганнибал, переваливаясь на ходу, сошёл с лотка и принялся с хозяйским видом обнюхивать петушиную резиденцию. Герр Питер, продолжая сидеть на яйце, кивнул брату головой и радушно приподнял крыло. Слон юркнул под него и тихонько заворчал, угреваясь в пуху рядом с Яйцом судьбы.

— Над миром царствует любовь! Шема Израэль! — благоговейно прошептал Израэль.

— Вы правы, мой друг, — кивнул головой Мировой председатель. — Весьма удачное агентурное внедрение.

ГЛАВА 45

Только по страшному мосту пройдёшь, -

Вечная ночь за могилой, -

Прямо в чистилище ты попадёшь,

Господь твою душу помилуй!

Английская баллада

Маша Чубак, ведомая злой волей Чёрного бриллианта тамплиеров, пробиралась пустыми коридорами бывшей администрации Президента в нижний, подземный этаж. Там в мрачных кремлёвских катакомбах в незапамятные времена располагались усыпальницы великих княгинь Московских, а после падения советской власти свалили архивы Президиума Верховного Совета — было где затаиться. Наверняка имелись оттуда и далеко тянущиеся в неизвестность подземные ходы. Старая охрана администрации, оставленная Сырковым, почему-то сама беззвучно распахивала перед ней двери — прибегать к насилию не было нужды. Легко добравшись до тяжёлой кованой двери, ведущей в архив, Мария буквально лицом к лицу столкнулась со стариком в чёрном кафтане опричника. Уже изготовилась для смертельного броска — но дряхлый страж, доверенный Изяслава Ильича, вытянулся перед ней во фрунт:

— Добро пожаловать, госпожа Агнесса! Желаете осмотреть архив? — он заворочал тяжёлым ключом в замочной скважине. Дверь распахнулась, и в лицо Марии пахнуло склепом. «Как он меня назвал? Агнесса? Кажется, меня здесь не за ту принимают», — она смело устремилась в освещённые трупным светом люминесцентных ламп катакомбы. Пробравшись сквозь километровые завалы слежавшейся совдеповской макулатуры, она очутилась в круглом сводчатом зальце, из которого вело несколько низеньких старинных дверей.

— Налево пойдёшь — коня потеряешь…  — всплыло в начитанном уме что-то шахматно-нравоучительное, но властный импульс изнутри прервал рефлексию — и рука сама дёрнула за кованое кольцо средней двери. Винтовая лестница вела вниз. И тут в голове полыхнуло из детства — как старая нянька шепчет ей страшным голосом: «Была у тебя, Машенька, сестрица, Агнессочка. Её разбойники уволокли. Если не будешь рыбий жир кушать, они и за тобой придут…». Тогда умненькая девочка подумала, что старая дура просто её шантажирует. Доложила отцу, няньку рассчитали, и всё забылось. А вот выходит — всё, да не всё. Ну, коли так — спасибо тебе, сестрёнка — выручила! Она отважно направилась ощупью на брезжащий вдали тусклый проблеск света.

Агнесса, не отрывая сузившихся глаз от смотровой щели танка, процедила сквозь зубы:

— Ну, чего примолк, террорист? Диктуй свои условия. Куда рулить — в Израиль?

Стечкин сверился с бортовым навигатором.

— Пока всё верно, так держать, — он извлёк из кармана смятую карту и ткнул толстым курчавым пальцем в конечный пункт.

— Туда и ехали, — пожала плечами злодейка. — Да не напрягайся ты так. Ещё отстрелишь себе что-нибудь ненароком.

— Что такое? Зачем вы ехали? — недоумённо забормотал патриот.

— Вас, мудаков, выручать. Развела тебя твоя принцесса на горошине. Мандализа, что с вами едет - казачок засланный. У нее задание — элемент Q похоронить, а вас всех зачистить. Вот меня Изя и послал по дружбе, помочь вам выпутаться. Так что закрой рот и убери волыну, Стечкин. Мы союзники.

— Мандализа…  — глаза патриота недоверчиво забегали. — Чёрт, как же я сразу-то не допёр! Была же мысль — ну, на хрена ей искать этот элемент? Выходит, чтобы русским не достался?

— Сообразительный парниша, — Агнесса протянула ему узкую крепкую ладонь. Рукопожатие состоялось. Максим рассказал новой союзнице, как развивались события последних двух дней.

— Значит, от дезертиров они ушли в направлении лагеря. И оттуда снова слышал выстрелы?

— Несколько винтовочных.

— Плохо, — покачала головой Агнесса. — Если их встретили, значит лагерь обитаем. Впрочем, скоро сами всё увидим, — она кивнула на навигатор. До бывшей зоны Вятлага, объект ХА-063, значившейся по всем документам заброшенной, оставалось меньше трёх километров.

Вездеход выскочил из леса на открытое пространство — и тут же по броне рикошетом чиркнула пуля. Прогремел выстрел трёхлинейки, кто-то крикнул: «Стоять!» Лаврентий окинул растерянным взглядом панель управления башней, ничего в ней не понял и наудачу ткнул пальцем в какую-то кнопку. Башня, запищав, сделала полный оборот, и абрек запаниковал. Тогда Агнесса, до конца утопив педаль газа, рывком бросила танк навстречу фигуре в караульном полушубке под ветхим дощатым грибком. Грибок затрещал под гусеницами, часовой отпрыгнул и повалился перекатом в снег. Высунувшись из люка, она навскидку прострелила ему правое плечо и, тормознув, выпрыгнула. Кляп в рот, руки ремнём к ногам — вся упаковка часового заняла меньше минуты. Гегечкория с Максом заволокли языка в танк, и боевая машина исчезла в облаке морозной пыли. Восток начинал светлеть. Потушив фары, танк чуть слышной тенью медленно скользил в объезд зоны.

А спустя ещё час к пулемётной вышке из лесу вышли с поднятыми руками двое — один настоящий великан, второй — чуть пониже, но тоже коренастого сложения.

— Не стреляй, товарищ! Свои!

— Чьих будете?

— С оккупированной территории вышли. Вот мы и дома, Лаврентий! — Стечкин упал на колени и демонстративно поцеловал колючую проволоку зоны. Не рассчитал, оставив на морозном металле клок губы.

— Да вот только узнаешь ли, Родина-мать, одного из пропащих своих сыновей? — со слезой в голосе запел бородатый Гегечкория, бухнулся рядом с ним и воздел руки к вышке. «Переигрывают!» — поморщилась из кустов Агнесса.

— Ну, если не врёте — добро пожаловать на Большую землю! — подоспевший наряд, обыскав, завёл их внутрь. Пронзительные глаза Замова из-под синего околыша окинули их снисходительным взглядом.

— Ну, с прибытием! Лазутчики мировой закулисы?

— Клянусь Легендарным Маршалом, товарищ пол-пот… подполковник! — Макс заметно трусил, но держался роли. — Свои мы, пролетарии всех стран. Вот он — грузин, а я еврей по маме.

— Ну пошли, пошли. Как раз к политинформации подоспели — а после развода я с вами отдельно побеседую. И по маме, и по почкам…  — Замов лучисто улыбнулся своей нехитрой шутке.

Тем временем Агнесса в перелеске, нацепив наушники, принялась от нечего делать потихоньку осваивать матчасть трофейного танка. Радиожучки, зашитые в одежду разведчиков, транслировали ей каждое слово — и она время от времени саркастически ухмылялась змеиными губами:

— Ну, бля буду, балаганчик Блока! Жизнь — цирк, а люди клоуны…

— Не бей его, дедушка! — Анька за рукав принялась оттаскивать разбушевавшегося Буржуя от Краскова. Старый жулик в сердцах пнул напоследок валенком Антона в бок и отошёл, злобно бормоча. Вика помогла любовнику подняться.

— Это я во всём виновата! — с вызовом повернулась она к деду. — Затащила его в койку, он и повёлся. Можешь меня избить, заслужила.

— Да пошли вы все, — в голосе сурового старика послышались нотки обиженного ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку. По ходу, миссия провалилась. Куда теперь без танка? Он сгорбился и побрёл к бараку. Неожиданно споткнулся на ровном месте и сел на задницу. Ощупал рукавицей коварный выступ, потом принялся счищать с него снег. Это оказался рельс. Вскоре выяснилось, что от лесопилки на север ведёт неплохо сохранившееся полотно узкоколейки.

— Внучок, глянь-ка там в бараке, нет ли чего интересного за воротами?

— Ого! — раздался через минуту восхищённый голос Ваньки. — Тут под брезентом такая хрень — как в «Неуловимых мстителях»!

Дед, вынув из валенка ломик, подбежал, лихо сковырнул замок, ворота со скрипом распахнулись. Осмотрев агрегат, старик удивился. Ручная дрезина времён войны выглядела как новая, все части смазаны — непохоже было, что она ржавеет здесь полвека.

— Дрезиной недавно пользовались. Ветка ведёт на север. Вопрос для дураков — куда мы на ней приедем?

Все озадаченно замолчали. В наступившей тишине снаружи раздались приближающиеся крики:

— Кто-то есть! — Окружай! — Уау! Мяско свеженькое!

— Там дезертиры! Целая стая, — доложил, выглянув в щель, побелевший от страха негритёнок.

— Барахло в дрезину! — скомандовал дед. Анька с Викой быстро перетащили от костра рюкзаки. Упёршись всем телом в задний буфер, Антон крякнул, налёг — и дрезина стронулась с места.

— Прыгай!

Буржуй подсадил на платформу детей, Вика, ободрав коленку, влезла сама и смело ухватилась двумя руками за рычаг. Дед с Красковым принялись толкать — и когда дрезина потихоньку стала набирать ускорение, заскочили следом.

От леса затарахтели автоматные очереди — их заметили. Несколько пуль высекли искры из клёпаного железа. Антон, уперев запястье в задний борт, начал прицельный отстрел наиболее ретивых — погоня, потеряв троих, замешкалась и сбавила темп. Тяжёлая, довоенного выпуска дрезина, набрав ход, лихо въехала в лес — еловые лапы принялись осыпать их пушистым снегом.

— Вроде ушли! — Антон, спрятав пистолет в кобуру, перешёл на Викино место и ухватился за рычаг.

ГЛАВА 46

Мы — не шеренга храбрецов и не толпа бродяг.

Мы — просто холостой народ, живущий в лагерях.

И, если мы порой грешим — народ мы холостой, -

Уж извините: в лагерях не может жить святой!

Р.Киплинг

— И воздвиг он под третьим Римом свой подземный, тайный град. И пришли к нему народы, и поклонились ему. И сказал им — туда все провàлитесь, пидорасы, к едреней фене, — и не поверили ему…  — Левин с трудом очнулся от навеянной ровным голосом лектора дрёмы. От работы киркой ломило всё тело. «О чём это он гундит? Начинал, вроде, с положения на Ближнем Востоке…».

— И воздвигли его изображения по всей земле и под землёй… Я вас не разбудил, товарищ Левин?

— Я не спал, просто задумался над услышанным, — как школьник, заоправдывался Платон, но товарищ Скутерморг, благожелательный старик с пухлым лицом, не слушая его, поднял с кафедры указку с металлическим шариком на конце. Левин сжался — но вместо удара по пальцам лектор принялся покачивать у него шариком перед глазами, что-то тихо бубня. Перед тем, как впасть обратно в транс, Левин успел отметить, что все в лекционном зале, включая попкарей-охранников, спят, а кое-кто к тому же во сне покачивает головой, наподобие китайских болванчиков. По коричневым щекам Мандализы из-под закрытых век протянулись блестящие бороздки слёз.

— Спите, спите, товарищи, во сне до вас глубже дойдут тихие слова правды о Легендарном Маршале.

Пробуждаясь от сладкой дрёмы, Платон подумал о том, как после отбоя он, если удастся, проберётся в пищеблок и получит от Маргоши свою порцию жалостной ласки и краюху вчерашнего хлеба с прокисшей капустой. Зал заворочался, шибая в нос едким трудовым потом пополам с махрой. Потянулись, стуча кирзачами, на плац.

— А теперь, товарищи, самый приятный момент. Сегодня суббота! А значит — большая перемена. Построились в колонну по два, руки на затылок. Песню запе-вай!

Колонна растянулась в направлении административного блока, выводя в такт шарканью на мотив «Прасковьи»:

… Там ябануло, как тротила

Пятьсот двенадцать килотонн, -

А на груди его светила

Звезда за город Вашингтон!

Голова колонны замерла у подножья бронзовой фигуры с брыластым лицом лысого хомяка в пенсне. Возле постамента размещалась некая конструкция, отдалённо напоминающая незатейливый игровой автомат советских времён.

— Достать жетоны!

Проходя мимо автомата, каждый опускал в щель свой трудовой жетон, полученный в конце смены, и в ладонь ему падал жребий — кусочек засаленного картона с надписью химическим карандашом.

— Три наряда на кухню, — зачитывал вслух счастливец и передавал свой жребий старшему писарю — молодцеватому сержанту в скрипящей портупее.

— Следующий!

— На месяц попкарём! Йес!

— Что значит «Йес»? Дуй в каптёрку за обмундированием, уёбок. Следующий!

— Пендель от товарища… Ох, ё! — под смех толпы неудачник вылетел на пинке из строя.

— Следующий!

— Чего тормозишь! — Платона грубо толкнули в спину, он с трудом попал овальным жетоном в щель и принял в ладонь свой жребий.

— Ну, чего у тебя! Читай! — затормошили его сзади, ожидая очередной веселухи со стороны администрации.

— Особая миссия…  — нервозно озвучил перед строем Левин свою судьбу. По знаку подполковника Замова двое вертухаев, приняв его под локти, куда-то поволокли.

— Чё за миссия? Раньше не было, — зашушукались в толпе. Мнения разделились.

— Шлёпнут, по ходу, — изрёк кто-то авторитетный.

— Да не, очко долбить повели.

— Оборзели! Им что, баб мало, в натуре?

— Я говорю, в сортире лёд отдалбливать!

Однако никто из заключённых так и не приблизился к разгадке особой миссии П.Е. Левина.

Его оставили в комнате с застеленной шконкой и дали переодеться в чистое. Платон с наслаждением вымылся холодной водой с мылом и растёр шею и руки докрасна вафельным полотенцем. На керосинке закипал чифир, а рядом лежала почти полная пачка «Севера». По здешним меркам, тянуло на пять звёзд. Чудеса! Дверь скрипнула, и вошла Мандализа в коротком линялом халатике, с миской круто посоленных сухарей. Он оценил зрелую тяжеловатую стройность её бронзовых бёдер. Госпожа Греч, уловив ход его мыслей, сбросила халатик к ногам и, сделав шаг навстречу постмодернисту, без лишних слов впилась в его рот толстыми фиолетовыми губами и завалила на койку. В её широко расставленных глазах дьявольским огоньком плясал красный отблеск керосинки, а рот хрипло изрыгал во время соития английские богохульства. Потом они сидели у стола рядком и чинно грызли сухари, по очереди отпивая из кружки тёплый чифир.

— Что-нибудь удалось выяснить, мистер Левин? — шепнула она ему в ухо.

— Насчёт?

— Не валяйте Ванькью! Вы же, надеюсь, поняли, что этот лагерь — и есть цель нашей экспедишн. Тот самый бериевский секретный обджект.

— Что-то такое приходило на ум, — сознался Платон, вспомнив бронзовую фигуру Легендарного Маршала на плацу. — Но как им удалось сохранить весь этот совковый беспредел — ведь лагерь по документам давным-давно расформирован?

— По документам! — презрительно сощурилась Мандализа. — Я сама не поняла до конца, но, кажется, у них тут был какой-то путч. Революшн. Зэки с охраной поменялись местами. Не важно. Лучше поглядите в окно. Вас ничего не настораживает?

Платон выглянул сквозь решётку на залитый светом лагерный плац. Пожал плечами.

— Зона как зона. Я, конечно, не специалист…

— Откуда у них электричество? — подсказала мисс Греч.

— Ну, не знаю. Электростанция… Скажем, на торфе? В тайге ведь бывает торф?

— Тогда где труба? Никаких проводов наружу из зоны не ведёт, я проверяла.

— Вы хотите сказать… Неужели элемент Q? Они его используют? Эти придурки?

— Вот именно! Вспомните, что вы добываете у себя в шахте?

— Это называется продукция. Какие-то чёрные кристаллики…

— Есть возможность вынести образец?

— Трудно. На выходе обыскивают. Разве что… Если попкарь отвернётся, можно успеть проглотить. Это идея, завтра же попробую! Но где сама установка, и кто её обслуживает? — Платон загорелся игрой в шпионов, как ребёнок. Всё интереснее, чем тупо ковырять кайлом мёрзлый грунт.

— Скорее всего, бункер под административным корпусом. Говорят, что начальник лагеря у них какой-то странный, или святой… Днём никогда не выходит на поверхность. И вообще, считается, что он вроде русского сказочного персонажа… Ну, ремембэ, тот у которого смерть в яйце?

— Кощей Бессмертный? — страшным шёпотом подсказал Левин.

— Вот-вот. Иммортал. Оу, холи шит! — Мандализа, случайно глянув в окно, взвизгнула и прижалась к Платону. Он повернул голову и вздрогнул. На секунду ему почудилось, что сквозь решётку на них глядит мертвец. Виденье тут же исчезло — но в памяти его запечатлелся лысый безбровый череп, буравящий лагерную ночь страшными неживыми глазами.

— Послушайте, Лиза, а вы не в курсе, в чём заключается моя особая миссия? Ну, почему я здесь с вами? — Платон попытался заболтать свой страх чем-то посторонним.

— Какая-нибудь их факин идеолоджи, — пожала плечами мисс Греч, кутаясь в халатик. В это время в коридоре раздались шаги охранника, и Левин быстро сгрёб остатки сухарей в карман. Ржавый ключ в двери со скрежетом провернулся, и здоровенный попкарь с тупым кавказским лицом заполонил проём:

— Зэка Греч, на выход! Лицом к стене.

Когда Мандализу увели, в камеру зашёл второй вертухай.

— Зэка Левин, подъём! — Платон, среагировав на знакомый голос, поднял удивлённый взгляд. Перед ним в застиранной форме с синими погонами, улыбаясь, вальяжно покачивался с пяток на носки никто иной, как ефрейтор Максим Стечкин.

— Приятная встреча, Платон Еремеевич!

— И не говорите, разлюбезный, — напряжённо отвечал Левин, одёргивая робу. — Какими, осмелюсь спросить, судьбами?

— Да расслабься, всё под контролем, — Макс обнял заключённого и фамильярно похлопал его пониже спины. Этого делать не следовало — даже в более обыденной ситуации литератор не терпел амикошонства.

— Ну, колись — достал элемент? — беззастенчиво воняя съеденной тушёнкой, зашептал ему в ухо Стечкин.

— Разумеется, — сдерживая ярость, соврал Платон.

— Молодчина! И где он… Оно?

— Где-где — в Караганде! Мне что его, прикажешь в общем бараке хранить? Да выпусти ты меня, сволочь жирная!

— Значит, у бабы своей припрятал? У Маргошки на кухне? Или у Мандализы? Да нет, ты не такой лох, чтобы этой чёрной суке довериться. Точно, у Маргошки! Угадал? По глазам вижу, что угадал. Молчанье — знак согласья!

— Иди ты на хуй, Стечкин!

— Да не ссы, брат, завтра-послезавтра все вместе отсюда сдёрнем. А пока извини — велено отвести тебя в барак. А то мне ещё всю ночь — прикинь — на вышке куковать.

Агнесса в танке удовлетворённо сняла наушники и, открыв люк, выглянула в ночь. Зона светилась сквозь метель мутным пятном.

ГЛАВА 47

Что за канальи там вдвоём

Подкрадываются тайком?

Гёте, «Фауст»

Обратной связи у засланцев не было — да и ни к чему им знать все намеренья руководства. Хорошо уже то, что охрана не обнаружила зашитых в одежду жучков — внедрение прошло как к себе домой. Агнесса слышала в наушниках, как Стечкин на вышке, крякая в воротник ветхого полушубка, материт промозглую погоду. Гегечкория, напевая себе в бороду «Арлекино», отправился в обход жилой зоны — если что пойдёт криво, подстрахует. Натянув белый маскхалат, она вышла на опушку и подала сигнал фонариком. На вышке тут же вспыхнула в ответ спичка, высветив на секунду напряжённое лицо Максима. Преодолев перебежками путь до ограды и проделав кусачками дыру в проволочном ограждении, Агнесса беспрепятственно прошла запретку и очутилась на территории долгожданного объекта ХА-063. Примерный план расположения зоны Макс набубнил ей в эфир еще днём — и теперь, скрадываясь от яркого электрического света в тени бараков, она направилась прямиком к пищеблоку. Шуганулась было от выступившей из кружева метели громоздкой фигуры Легендарного маршала. «Отбой — свинья не выдаст, Бог не съест!»

Пряча лезвие штык-ножа в рукаве, распахнула наружную дверь, и, морщась от вони, бесшумно миновала тёмный зал столовой. Полоса света из-под двери показывала, что в кухне имеются люди. Агнесса с грохотом швырнула на пол первую попавшуюся под руку кастрюлю и вжалась в косяк.

Через полминуты зашлёпали шаги, и из-за двери выглянула, ворча, толстая сердитая повариха. Нож по рукоять вошёл в выемку над левой ключицей бабы, перерубил аорту — и туша кулём обвалилась на пол. Маргоша подняла удивлённое детское личико от горы жухлого картофеля, и тут же выронила ножик в очистки. Попыталась вскочить — однако взгляд холодных глаз из-под маскировочного капюшона как будто прибил её к стулу. Агнесса кошачьим шагом подошла вплотную и приподняла ей подбородок окровавленным лезвием.

— Вякнешь — убью. Глядеть в глаза. Отвечать только на мои вопросы.

Платон Левин, юркнувший в подсобку сразу, как только раздался грохот покатившейся кастрюли, скрючился в неудобной позе среди швабр и вёдер, боясь шелохнуться. Ему ничего не было видно, рот был полон кислой капусты, которую он хотел, но боялся жевать, чтобы не выдать себя чавканьем.

— Образец у тебя?

— Какой образец? — удивление ссыкухи претендовало на искренность, но Агнесса не повелась на уловку.

— Который тебе твой писатель передал.

— Ничего он мне не…

— Короче, тварь! — садистка ухватила Маргошин мизинец и припечатала его к разделочной доске. — У нас на всё полчаса. Пальцы буду отрезать по одному. И не вздумай визжать. А впрочем…  — она потянулась за тряпкой, чтобы заткнуть девке рот. Этого мгновения хватило, чтобы та, нащупав в тазу среди картофельных очисток маленький, но ухватистый ножик со сточенным полотном, резко сунула его своей мучительнице в низ живота. «Бляха-муха!» — Агнесса взвыла сквозь зубы и наотмашь ударила Маргошу тяжёлой рукоятью штык-ножа по лицу. «Кажись, перестаралась», — она склонилась над бесчувственной жертвой — из расхряснутого носа быстро натекала на пол ярко-алая лужа. «Придётся освежить». Взяв худенькое тело на приём, Агнесса выволокла его через заднюю дверь на хоздвор. Приковав Маргошу пластиковым хомутом к крыльцу, вернулась с ковшиком воды и принялась деловито лить ей на голову. Вскоре та открыла глаза и замычала, пуская ртом кровяные пузыри.

Агнесса ощупала свою рану — ничего опасного, пуховик спас, вива «Колумбиа». А шустрая сучка выдалась — профессионалке стало обидно за глупый прокол. Она поглядела на жертву, потом на ковшик в своей руке — и тут её осенило: «Ай да немцы-молодцы! Как там была фамилия этого ледяного генерала? Справим-ка ему, чтобы не скучал на том свете, внучку-снегурочку!» — Она вернулась из кухни с двумя вёдрами ледяной воды. За ночь изрядно подморозило — метель закончилась и небо глядело на предстоящую расправу широко распахнутым глазом луны.

Левину в чулане тоже страшно хотелось глянуть хотя бы глазком, что там происходит — с крыльца доносилось сквозь полуприкрытую дверь невнятное бормотанье и плеск воды. Он пошевелился — и задел ногой цинковое ведро. Чуть слышный лязг грянул в его уши устрашающим грохотом. Постмодернист обмер и сжался, пытаясь не дышать.

Агнесса трудилась ковшиком не спеша, в своё удовольствие. Первого ведра хватило, чтобы промочить нехитрую одежонку шлюхи насквозь. Ледяная корочка мигом прихватила колотившееся под ней крупной дрожью тельце. Дальше пошло веселее — вода застывала поверх корки замысловатыми потёками. Лицо Маргоши посинело, на нём излишне чётко рисовались в лунном свете немигающие глаза и торчащий из провала между ними обломок носового хряща.

— Что у тебя есть из вещей Левина? Скажешь — пойдёшь греться, — ровный голос дознавательницы выдавал владение навыками боевого НЛП.

— Т-только мешок, — выговорила непослушными губами Маргоша и закрыла глаза. Ей уже давно всё стало ясно — пощады не будет.

— Где заныкала? Отвечай! — Агнесса засуетилась, поняла — может не успеть.

— Т-третий шкафчик слева. Под халатами.

— Образец там?

— В заднем кармане…  — это были последние слова, которые Маргоша произнесла. Потом перед её глазами наскоро прокрутили куцую плёнку чьей-то короткой и нелепой, словно чужой, жизни — вот отец, зарезанный в пьяной драке у сельпо, похороны, мать-ханыга, и трое мелких братьев-оборвышей… и ради них этот бесконечный вокзальный позор… Дальше зачем-то Платон… Постмодернист… Прощай, Платон! Смотри, не пни ведро…  — она помахала ему напоследок худенькой ручкой с обгрызенными ногтями и двинулась, улыбаясь, по коридору на свет — туда, где её уже, конечно, ждали…  — Товарищ генерал-лейтенант, боец Палкина…

— Вольно, боец! — Карбышеву, как он ни напрягал лицо, не удалось при появлении такого бойца сдержать улыбки. — Встать в строй.

Левин, скорчившись в чулане, пытался унять оглушительный стук своего сердца — Агнесса опять вошла в кухню. Впрочем, вскоре её шаги затихли в коридоре. Светя себе фонарём, она быстро нашла нужный шкафчик, запустила руку под стопу халатов — и извлекла оттуда небольшой стильный рюкзачок с клапанами на липучках. Открыла задний — так, очки в футляре, блокнот, бумажник. Всё скромно и дорого. Левин Платон Еремеевич, член Союза писателей. Он, родимый. Йес! И таки что это у нас тут завёрнутое в целлофане? Она попыталась прощупать сквозь упаковку заскорузлый тёмно-коричневый артефакт…

Вот, собственно, и всё — пора на выход. На секунду ей стало смешно — из-за какого дерьма сыр-бор от Кремля до самых до окраин! В голове включился процессор, просчитывая — кому и за сколько можно впарить образец. Стечкина с абреком, ясное дело, по бороде. Изя? Хитровыеденный подонок. Но с таким козырем на руках с ним сам Бог велел поторговаться. Начнёт мудить — найдутся желающие и побогаче. Спрятав драгоценный элемент в нагрудный карман, Агнесса устремилась к запретной зоне. Там, проделав дыру в заграждении вне поля видимости Стечкина, она без приключений добралась до леса, и вскоре уже была в танке.

Тут-то и ждал облом — как она ни старалась, двигатель фыркал, чихал — но не заводился. Не зная всех примочек буржуйского ноу-хау, она оставила топливо на морозе без подогрева — и сивуха, наскоро выгнанная дедом из опилок, намертво закупорила топливопровод. Делать было нечего — сверившись с картой, Агнесса скорым шагом устремилась в направлении ближайшего хутора. Добралась только к следующему вечеру — и тут ей неожиданно свезло. В избе гульбанил не кто иной, как гроза дезертиров, сам полевой командир Микола Бизнюк. Выстрелом в голову она уложила часового — и, оседлав снегоход, через минуту исчезла в облаке морозной пыли, сопровождаемая с крыльца раскатами командирского мата и стрельбой из всех видов личного оружия. «Тенденция, однако!» — почесал в затылке пьяный дед Кашпо.

На исходе вторых суток ей пришла в голову креативная мысль — отчего бы не заглянуть по пути на старую лесопилку — проведать покойного старика Буржуя и компанию. Крюк невелик — а проехать мимо и не помочиться на труп Виктории Солнцевой показалось ей как-то даже непорядочно по отношению к самой себе. Заглушив мотор, она оглядела в бинокль подходы к бараку. Тишина, снег запорошил следы. Неужели ушли пешком? Обидно. Далеко не уйдут, факт — но голодные дезертиры имеют обыкновение обгладывать трупы до косточки. Агнессе вдруг ужасно захотелось по приколу иметь пепельницу из черепа Вики, обделанного стразами — и она, сняв пистолет с предохранителя, прокралась к бараку. Приложила глаз к щели — чернота, никаких признаков жизни. И тут в поясницу ей упёрся ствол.

— Пушку брось, да? И больше мне без косяков, в натуре! — знакомый голос с акцентом прозвучал тихо, но убедительно. Агнесса отбросила пистолет в снег. Махач, измождённый, заросший до глаз чёрной щетиной, подобрал «парабеллум», обтёр и сунул себе за пазуху.

— И куда путь держим? — осведомился у дамы пик не в меру посуровевший от тягот и лишений карманник. «Да хрен с ним, пускай будет!» — решила про себя Агнесса. «К Сыркову у него свои предъявы — глядишь, на что и сгодится.» После короткого собеседования мир между подельниками был восстановлен, обиды забыты, и снегоход с двумя криминальными седоками двинул по просеке в южном направлении. Счастливая звезда, подмигивая с чёрных небес, указывала им путь прямиком на Москву.

А на груди Агнессы возле сердца в целлофановом пакете, вместо таинственного элемента «Q», гордо покоился кусок дерьма — обретённое в боях святое говение отца Пёдора.

ГЛАВА 48

… Длиннее дороги лишь ветер один,

И глубже любовь всех подводных глубин!

Английская баллада

— Женщина, которую вы ищете, крадётся по подземному коридору… Темно, почти ничего не вижу… Ой, крыса! — пристёгнутый за живот Пёдор дёрнулся на лабораторном кресле, взвизгнул и поджал ноги в вязаных св. Катриной шерстяных чулках. Сеанс проходил в секретной шестигранной комнате посольства Ватикана на Мутузовском, исчерченной по стенам каббалистическими символами. На лбу Первосвященного на месте третьего глаза красовалась нашлёпка электрода — орден тамплиеров тоже шёл к цели в ногу с научно-техническим прогрессом.

— Катрина, вколи ещё полкуба! — распорядилась госпожа Скандалли и, глядя в глаза медиуму, принялась нашёптывать ему на ухо тайные мантры из египетской Книги мёртвых «Ам Дуат»… Тщетно — Маша Чубак, только что явственно видная, зыбко раздвоилась, а потом вовсе исчезла с внутреннего дисплея Пёдора. После инъекции нижние чакры святого отца расслабились с неприличным звуком, и комната наполнилась удушающей вонью.

— Тьфу, сволочь! — госпожа кардинал, не удержавшись, влепила горе-ясновидящему увесистую оплеуху.

От удара электрод слегка сместился, в астральном плане произошла тончайшая перенастройка, и Пёдор вновь увидел внутренним взором женщину. Она излучала биовибрацию на той же волне, только аура была ещё темней и ужасней, вся пронизанная багровыми сполохами. Он напрягся, завоняло ещё пуще, и тут, по-видимому, его говение вошло в резонанс с целью.

— Засёк! — крикнул Пёдор и ткнул пальцем в центр развёрнутой перед ним карты Москвы. — Попалась! О чём-то ругается с принцем-регентом.

Петра Скандалли, ухватив Катрину за руку, быстро повлекла её вон из ставшей уже невыносимой газовой камеры.

— Да отстегните же меня-то! Куда, чёртовы куклы! — визгливо закричал Первосвященный, так и оставленный ёрзать на кресле задницей в своём святом говении.

Подобно чёрному вихрю, ворвалась Петра в коридоры секретной лаборатории под Кремлём. Опричная охрана, шагнувшая было ей наперерез, замерла в нелепых позах, когда она, вскинув перед собой руку с пентаклем Соломона, выкрикнула им в лицо слова силы. Катрина едва поспевала следом за её развевающимся чёрным одеянием. Бронированная дверь лифта в конце коридора распахнулась, и оттуда шагнул им навстречу рассерженный пожилой человек в белом халате, шапочке и полумаске. Петра, не снижая темпа, наотмашь ударила его кардинальским посохом между ног и втолкнула обратно в лифт. Когда створки сомкнулись за их спиной, она приказала Катрине:

— Вырежи ему глаз. Только аккуратно.

Тяжёлый набалдашник посоха опустился на академическую макушку учёного, и его штиблеты несколько раз мелко дёрнулись по линолеуму. Св. Катрина, склонившись над телом, передала своей госпоже склизкий розоватый шарик и обтёрла лезвие о халат трупа. Перед входом в секретную лабораторию Петра брезгливо поднесла глазное яблоко профессора к окошечку идентификатора, обманутый фотоэлемент считал радужку, и блиндированная дверь мягко отъехала в сторону. Вынув из-за ремня «узи», Катрина перевела флажок на стрельбу очередями.

Из соседнего помещения до них донёсся диалог на повышенных тонах.

— Не смеши мои тапочки! В каком парадняке ты это подобрала? — брызжа слюной на Агнессу, орал Изяслав Ильич.

— Заткнись, козёл! Напёрсточник! Сам подменил элемент…

— Да при тебе профессор загружал в анализатор! Из твоих рук! Ты что, уже Кремлёвской академии не веришь? — надрывался Сырков, тыча ей в нос распечатку. Читаю по слогам: «Кал человеческий, хорошо сформировавшийся, яйца глист…». Тьфу, кого там ещё? Ваше Преосвященство? Какого вы-то здесь?

Петра, достав незаметно из рукава сутаны маленькую фотографию Маши Чубак, сканировала Агнессу недоверчивым взглядом. «Здорово же её изменил артефакт.» Хищные, заострённые черты лица, и, главное — сам взгляд этой роковой самки, затянутой в чёрную лайкру, мало чем напоминали миловидную евро-молодуху с фотокарточки. И тем не менее — она, вне всяких сомнений. Она — или её мистический двойник.

— Что за спор, а драки нет? — госпожа кардинал под прикрытием вооружённой Катрины шагнула в помещение. — Князь, почему бы вам не представить меня вашей даме? Мария, если не ошибаюсь? — она протянула Агнессе предательскую руку, одновременно послав ей удар взглядом из низа своего живота прямо в переносье. Гипофиз Маши Чубак, скорее всего, удар бы сжёг. Но тренированная сестрица Агнесса, применив астральное айкидо, отклонила лобовую атаку по касательной на Изю и, перехватив протянутую руку, рывком завернула её за спину кардинальши, одновременно загораживаясь её телом от автоматчицы. Катрина на секунду замешкалась, и Сырков, воспользовавшись этим, рухнул под стол и прихлопнул ладонью тревожную кнопку. В следующий миг очередь спецпуль с урановым сердечником, пробив тумбу стола, впилась в его холёное тело, поразив разом несколько жизненно важных органов князя. Раздался топот множества ног из коридора.

— Всем лечь, работает Чёрная сотня! — успел, вбегая, рявкнуть штабс-капитан опричного спецназа, перед тем, как пущенный Агнессой стилет влетел ему точно в правую глазницу. Потом лаборатория наполнилась грохотом «калашей» и хлопками взрывающихся мониторов. Когда вентиляция вытянула пороховой дым, живых среди груды тел, громоздящихся на кафельном полу, не было и быть не могло.

Когда Светлейшему графу Григорию доложили о бойне в секретной лаборатории Кремля, он размашисто перекрестился на портрет государыни и, нацедив себе стакан ледяной водки, с наслаждением осушил его в три глотка. Потом обвалял ломтик лимона в сахарной пудре и, кривясь, разжевал. Всё складывалось как нельзя лучше, даже рук марать об Изю не пришлось — сам скапутился. Ну, положим, почти сам. Взрыв бытового газа, так напишут информагентства.

— К завтрашней коронации всё готово? — строго спросил он референта.

— Пёдор куда-то подевался, с утра не можем связаться.

— Наверняка в посольстве Ватикана лебезит, тварь. Поезжайте туда, да втолкуйте этому педериарху, что в связи с трагической кончиной мадам кардинальши он с этого дня переходит в моё полное распоряжение.

Через час обгаженный и испуганный Пёдор был найден, отмыт и водружён опричной стражей в приготовленные для него загодя Патриаршие апартаменты.

Венчание на царство Великой государыни Московской решили забабахать в лучших традициях монархического пиара — в Успенском соборе Кремля, с выходом на Золотое крыльцо Грановитой палаты. Для раздачи подарков народу торговыми сетями столицы было добровольно-принудительно выделено сто тысяч единиц бытовой и оргтехники. Пиво и водка, разумеется, бесплатно. Москва была густо увешана хоругвями и транспарантами, а опричники и мотострельцы приведены в полную боевую готовность. Центр мегаполиса был ещё накануне прочёсан и оцеплен, «народные массы» для участия в церемонии тщательно отфильтрованы и снабжены пропусками с электронными чипами. В основном — чиновники, менеджеры банков и международных корпораций. Вечером — концерт звёзд эстрады, бал-маскарад, салюты и фейерверки. Сигналом к началу торжества должен прозвучать транслируемый всеми телеканалами холостой выстрел из Царь-пушки — первый в мировой истории. Короче, за эти дни Светлейший, назначенный министром двора, изрядно подрастряс государынину казну. Впрочем, Лариска, добрая душа, по этому поводу не сильно парилась. Как пришло, так ушло, живём однова! «Гуляй, Москва! Разговаривай, Россия!» — цыганский слоган стал национальным приоритетом. Воруете? Да разворуйте вы уже это всё, жидам меньше достанется!

Между двумя и тремя ночи она трезвела, откатывалась от храпящего графа в угол, комкала липкими пальчиками пуховики и выла в подушку… Каждое утро снился этот ворюга, гад черножопый!

Гоча, оставленный Агнессой для подстраховки в приёмной кабинета Сыркова, слышал в наушниках, замаскированных под плеер, всю их ругань, злился и ничего не понимал. «Кто там у них, в натуре, кого разводит?» Внезапно диалог на повышенных тонах оборвался и загремели выстрелы, взрывы… Внутренний голос подсказал ему, что пора, однако, сваливать.

— Э, слушай! Где тут у вас туалет? — обратился он как нельзя деликатнее к опричному стражу, скучавшему за конторкой. Тот дал ему отмашку по коридору направо, и Махач, запершись в кабинке, живо влез на бачок и, подтянувшись, умостился на широченном шестнадцатого века подоконнике. Решётки, на счастье, не было — и, отковырнув присохший шпингалет, он змеёй проскользнул в узкое окошко и приземлился на четыре кости в пушистый сугроб. Тут двор огласила тревожная сирена, мимо него, протопав по брусчатке, вбежал в здание взвод охраны, и на кремлёвских стенах разом вспыхнули и зашарили по двору прожектора. Какая-то чугунная громада всего в нескольких шагах от него зияла чёрным проломом. Махач на интуиции зайцем метнулся в дыру — и, скорчившись, замер, надёжно скрытый от глаз и инфракрасных лучей под тёмным куполом Царь-колокола.

Прошло какое-то время. Немного успокоившись, он принялся ощупывать жизненное пространство. Ведя осторожно кончиками пальцев по гладкой внутренней поверхности колокола, Гоча отдёрнул руку — пальцы наткнулись на что-то невесомо-пушистое. Снова протянул руку — ничего. Осмелев, достал мобильный и нащупал на нём кнопку фонарика. Луч светодиода выхватил из темноты жалкое, перекошенное от страха личико великой княжны Ларисы Ярославовны Романовской в обрамлении царских соболей. Поняв, что обнаружена, княжна всхлипнула по-собачьи.

— Ларисо?! — голос уркагана мигом обрёл привычно строгую интонацию. — Ты что это тут, от меня тихаришься?

— Гоченька, прости меня, дуру грешную! Я как тебя в приёмной увидала… Мне так стыдно стало — не знала прямо, куда бежать! — упав ему на грудь, Лариска принялась, рыдая, покрывать поцелуями колючие глаза и щёки возлюбленного, суженого-ряженого, единственного и неповторимого — мужчины своей судьбы…

— Убежишь от тебя, как же!

Царь-колокол вошёл в резонанс с ритмичным ёрзаньем двух сплетённых на царской шубе тел - и его низкий вздох разнёсся над притихшим Кремлём.

ГЛАВА 49

Пошлёмте в центр, где битва горяча

Вот этого проныру-ловкача!

Гёте, «Фауст».

— Мне на самом деле очень жаль, поверьте, Грандмастер. Меня связывала с Её преосвященством госпожой Скандалли глубокая личная привязанность, — сэр Борофф пощекотал за ухом своего ушастого любимца и отпил кофе. — Оставил чашку в покое! Это я не вам. Разумеется, нет. Трагическая случайность — взрыв газа. В Москве всё спокойно. Благодаря её беспримерной работе коронация начнётся завтра в 9 утра, пришлите кого-нибудь от Ордена ей на замену. Далее всё по плану. Меня больше волнует положение в Западном полушарии. Что, Удо Цахес с Раулем — обнюхались там своей коки? Война северным штатам должна быть объявлена в срок не позднее трёх суток! Или я ни за что не поручусь… Что? Поняли правильно. Ну, так и работайте, время пошло!

— Сэр, экстренное сообщение! — спавший с лица Израэль застыл перед раскрасневшимся Председателем в полупоклоне.

— Что у вас?

— Китайцы, сэр, больше некому. Это безумие. Долбанули по Большому рифу. Через час и двадцать семь минут цунами смоет побережье Калифорнии. В Йеллоустоуне тоже зафиксирован сейсмический скачок. А это уже, сами понимаете…

— Ну, наконец-то разродились! Вы что — Книгу книг не читали? Содом и Гоморра, мой друг, это не у Пронькиных в конторе. Что у вас вид такой бледный? Родственники за океаном? Мы все в руце Божьей. Известите Комитет трёхсот — общий сбор здесь в бункере, ровно через пять часов. Отговорки не принимаются. Кто не успел, тот опоздал к пирогу. Ступайте. Сейчас, кстати, без трёх минут полночь. — Борофф устало глянул на часы и протянул ладонь, чтобы приласкать Ганнибала — прикосновение к складчатой розовой кожице в куриных пупырышках всегда успокаивало. Но шустрый питомец опять пропал. В последнее время этот слон стал просто неуправляем — шныряет по бункеру, где хочет. Или дружба с герром Питером на него дурно влияет? Ох, маленькие детки — маленькие бедки…

— Израэль!

— Сэр?

— Ничего. Что-то в сердце кольнуло. Принесите, пожалуйста, отвар ромашки. Да, и не могли бы вы, наконец, разыскать Ганнибала, чорт вас побери! Ох, простите. Достал этот гадёныш.

Прочухавшийся Никифор Черных не сразу понял, на каком он свете — на том, или на этом. По всему былому и думам как будто тщательно прошлись моющим средством — не осталось больше ни страхов, ни сожалений. Кругло околпаченные лампы мелькали, слившись перед его глазами в одну сплошную полосу — он плавно с гудящим ускорением и дизельной вонью двигался куда-то по тоннелю. На нём на этот раз было чистое бельё и просторный светлый комбинезон.

— Кто меня там встретит, как меня обнимут…  — хриплый разухабистый голос из-за правого плеча как будто подтверждал загробную суть происходящего, и Ник осторожно повернул голову. Всеволод Большое Дупло, развалясь на лавке вагонетки, горланил, аккомпанируя себе маракасами из пивных банок:

— И какие песни мне споють? Здорòво, губерман. Что, проспался? Поле видишь? Сейчас тебя определять станут — приготовься.

— Э… А… Пить! — Черных привстал, и тут же судорожно заглотил обжигающую жидкость из фляги. В голове подурнело, но туловище обрело чувствительность. — Где это мы едем? Куда?

— В центр по нижней ветке. Следующая станция — Асгард. Для тебя конечная. Просьба освободить вагон.

Два крупных бомжа, подхватив его под локти, выволокли на освещённую факелами платформу, по виду не имевшую ничего общего с привычно помпезными подземельями Метрополитена имени И.В.Грозного. Вокруг костров деловито кучковались массы непонятных босховского вида мужчин, женщин и детей, увешанных оружием. Пахло пригоревшим кушаньем и немытой человечиной. Больше всего обстановка напоминала древний кочевой стан. Нижнее метро — в прошлой жизни ему немало доводилось о нём слышать…

Пинок коленом под зад — и Никифор очутился в тесной комнате служебного вида с табличкой «Командующий сектором ген. Мардуков».

— Ты кто? — вопросил седой человек в генеральском камуфляже, подняв квадратно-рубленое лицо от бумаг.

— Я — Никифор Юльевич Черных, губернатор К. области…  — дёрнул пухлыми плечами пленник, — Кавалер ордена Почёта. А с кем имею честь?

— Чести ты не имеешь, кавалер. Просрана на Форексе, — отчеканил Мардуков.

— Товарищ генерал, я это… Раскаиваюсь я, — Нику стало ясно, как глубоко он попал.

— Ещё бы. Все раскаиваются. Ладно, давай тебя просканируем. Да-да, нет — нет, тогда без обид. Как сам — готов?

Ник обречённо кивнул.

Тут же двое здоровенных бородачей в чёрных комбезах почтительно вкатили инвалидную коляску. В ней виднелась совсем маленькая девочка, лет 10–11, с неподвижными глазами, какие бывают лишь у слепых.

— Здравствуй, милая, — голос человека в генеральском камуфляже сделался важно-нарочит. — Скажи нам, кого ты видишь? Говори всё, не бойся.

— Папка, ты чего? — хихикнула слепая. — Этого толстуна? Что я там увижу, он же стёртый!

Генерал кивнул охране, и малолетнюю пророчицу быстро укатили, наградив леденцом на палочке. Черныха вывели через другую дверь.

— Везет дуракам, что уши по бокам, — выдохнул ему на ухо удивлённый бородач с повязкой на глазу, — с назначеньицем, бродяга!

— Спасибо, конечно. Ещё бы знать, кем назначили-то.

— Чё, тупой? — изумился здоровяк, — Ясен пень, берсерком.

— А это как? — звучание слова понравилось Никифору, но захотелось большей ясности.

— Ну, медвежьим отморозком. Типа шахида, только на мухоморах. Книжки надо было в детстве читать, а не в «монопольку» дуться. Пошли, там для тебя всё готово. Заодно инструкции получишь.

Его провели чередой узких коридоров к грузовому лифту, подняли, судя по звуку, метров на сто и подпихнули в раскрывшуюся дверь. Посреди комнаты на гладком камне стоял большой старинный кубок серебряной чеканки. Вокруг него бодро нарезал шаги диковинного вида старичок с посохом, в медвежьей шкуре с клыками, торчащими поверх строгого лица. Никифору смутно показалось, что он уже встречался с ним, кажется, где-то в странствиях по Океании. Вообще он заметил в памяти странные провалы, как в фильме: «Тут помню, там не помню…».

— Ну, вот и свиделись! — на этот раз по-русски и без акцента произнёс великий Маури. — Теперь ты готов. Осталось выпить вот это — он указал на кубок. Никифор, морщась, принялся вливать себе в глотку содержимое — вязкая жидкость оказалась крепкой и приятной на вкус, с грибным запахом.

— До дна, до дна! А теперь слушай внимательно, потому что через десять минут у тебя соображалка отключится.

— Однако, — хмыкнул Черных, но тут же почувствовал, как всё его существо начинает наполняться какой-то небывалой, бьющей пузырьками через край радостной силой. Голос великого Маури доносился теперь до него, как сквозь мягкую стену.

— Волею событий ты стал воином, лишённым страха. Подвиг, который тебе предстоит, должен изменить ход истории. Но заморачиваться на этом не стоит — всё равно живым ты из него не выйдешь. Точнее, выйдешь, но уже по ту сторону. Погляди лучше сюда! — маг отдёрнул чёрную штору, и взору Никифора предстал старый знакомец — олимпийский Миша. Возле него, связанный, извивался, мыча, дородный мужик со съехавшей на бок фальшивой бородой. Запахло дерьмом.

— Это — медведь судьбы. Не зря ты его вёз. Он имеет астральную спецсвязь с этой страной. Поутру враги собираются выстрелить олимпийским медведем из Царь-пушки в небеса и, произведя коронацию нечестивой блудницы, утвердить своё окончательное господство. Ствол орудия уже установлен вертикально вверх, и заряд заложен. Его мощность и траектория рассчитаны таким образом, что после выстрела в небе раскроется парашют, и державный символ приземлится прямо на Золотое крыльцо Грановитой палаты. По их планам, из медведя должен был выйти вот этот педериарх — Маури брезгливо поморщился, — и произвести венчание дуры на царство. Вот здесь мы и решили подкорректировать их планы. Как видишь, у нас везде свои люди. Теперь Пёдор похищен, и его место в медведе займёшь ты. Масса тела у вас с ним примерно одинакова, так что приземлишься прямо в гущу этих негодяев. А что делать дальше — тебе подскажет твоё чистое сердце. Выстрел будет сигналом к всеобщему восстанию. Но с верхушкой этой нечисти предстоит разобраться тебе. Ну, вот, сынок, кажется и всё. Оружие и пояс в медведе, а как расстёгивать молнию, ты, надеюсь, ещё не позабыл. Да пребудет с тобой сила. — Маури скупо улыбнулся и подтолкнул Никифора к лифту.

— Можно один вопрос? Напоследок…

— Ну, что ещё? Где твоя Санта-Мария, желаешь знать? — голос мага приобрёл раздражённые нотки. Ник молча кивнул. — В розыске Маша. Мы ищем, они ищут. Если они нас опередят — хреново дело. Но тут очень многое опять же будет от тебя зависеть. Так что давай, иди пакуйся — и на старт. А то скоро у них в Кремле смена караула.

На Никифоре застегнули пояс с пластитом, накинули поверх патриаршее облачение и, утрамбовав в медведя, повезли куда-то по бесконечным переходам — на встречу с подвигом.

ГЛАВА 50

Он так и грохнулся… Увы!

Все наши планы таковы.

Не знает тот, кто счастье ловит,

Какой сюрприз судьба готовит.

Шекспир

Гоча в Царь-колоколе устроился на ночь с известным комфортом — Лариска оставила ему, чтобы не мёрз, соболью шубу, а от ужина переслала через верную карлицу Сундукею Полиповну корзинку со снедью.

— А это что, слушай? — строго спросил он горбунью, высвечивая фонариком стопку глянцевых буклетов.

— А это тебе матушка послала для чтения, чтоб не скучал.

— «Сокровища Грановитой палаты Кремля». Мля, она что — издевается? Ладно бы, «Плейбой», — но карлица, сверкнув бельмом, уже растворилась в ночи. Махнув с дула коньячку, Махач принялся зажёвывать его незнакомыми фруктами вперемешку со спаржей и балыком из каракатицы. «Дрянь какую жрут, ара, да?» — подумал он, растягиваясь на шубе под бронзовым куполом. «Братве рассказать, — не поверят… Ладно, глянем, что там за сокровища»…

Снаружи, несмотря на глухую полночь, царила суета, слышался лязг тяжёлой техники и маты рабочих. Гоча, выглянув, с удивлением понял, что Царь-пушку сняли с лафета и устанавливают в шахте стоймя. «Я их маму ибал! На кого нацелились, фраера?» — как все воры, Махач был религиозен. Первым делом у него мелькнула благочестивая мысль, когда все уйдут, вылезти и сделать сукам козью морду — скажем, обоссать порох. Но шум на площади не умолкал, и Гоча от нечего делать углубился в буклет. Чем дальше он читал, тем сильнее разгорались во тьме глаза карманника. Дойдя до Алмазного фонда, он окончательно забыл свои богоборческие позывы и принялся, сверяясь с местностью, запоминать схему помещений подземного хранилища. Где-то после полуночи Кремль несколько раз ощутимо тряхануло. «Пушка наябнулась!» — Гоча злорадно выглянул из своего гнезда — но гигантское жерло всё так же нагло торчало к небесам, разве что суеты вокруг него прибавилось. Двое в дорогих шубах отошли от объекта к тёмной громаде колокола.

— Да ведь смещение грунта было, ваше благородие!

— Ну, было. И что теперь? — капризно отозвался толстяк научного вида.

— Так ведь траектория выстрела…

— Траектория? А кто её теперь возьмётся перерасчитывать? Может быть, вы? — он сорвал с головы боярскую шапку и принялся обмахивать потное лицо.

— Ну, так доложить…

— Сами идите к Скоцкому и доложите! И будете наблюдать церемонию, сидя на колу на Лобном месте! И вообще, послушайте-ка, юноша, что я вам скажу по секрету…  — двое отошли за угол, и дальше Гоча не слышал…

Утро коронации выдалось смурным — долго не хотело рассветать. Птицы тоже куда-то попрятались — может быть, их распугали патриотические марши и гимны. Динамики с утра помпезно гремели со всех перекрёстков взятого в кольцо мотострельцами центра. В свинцовом небе парили, сияя иллюминацией, трёхцветные дирижабли, украшенные портретами царицы и светлейшего. Красная площадь потихоньку наполнялась хорошо одетой публикой, но на лицах лежал всё тот же тревожный, свинцовый отсвет. По слухам, от ночных подземных толчков в нескольких высотках Сити-центра высыпались стёкла верхних этажей, но говорить об этом вслух не следовало. Через Спасские ворота в Кремль, как нечисть на шабаш, лезли чёрные лимузины с мигалками — сползалась местная VIP- кодла.

Граф Григорий, оценив обстановку на мониторах наблюдения, как штатную, щелчком убрал с эполета несуществующую пылинку.

— Государыня готова?

— Наряжают. Вот только…

— Что?! Опять нанюхалась с утра? Кто дал? Всех перепорю, уроды! Вколите ей там чего-нибудь — чтоб час сидела тихо и улыбалась. Что там Пёдор? А, впрочем, пойду сам проверю. Главное, чтоб в медведе не обгадился.

— Не должен. Его после клизмы не кормили, — щёлкнул каблуками предупредительный референт. Скоцкий окинул его тяжёлым взглядом. «Недавно вот и я так же перед Петиным тянулся… Да только врёшь, я не Петин. Подàвитесь Григорием Ефимычем!» Он быстрым шагом направился по коридору в арсенальную. Олимпийский Миша лукаво улыбнулся ему, проплывая над головой — его уже транспортировали подъёмным краном наружу. Скоцкий плюнул и вышел следом.

— Майна! — махнул крановщику толстяк в распахнутой бобровой шубе. Медведь медленно погрузился в жерло чудовищной мортиры. На поясе графа телефон грянул «Комаринского».

— Ваша светлость! Пора начинать, пожалуйте в собор.

— Небось, без меня не начнут! — Гришка глянул зачем-то на чёрное грозовое небо и направился сквозь строй опричников с примкнутыми штыками к заднему крыльцу собора.

— Товарищ подполковник, там у ворот дрезина наша, с лесоповала. На ней трое.

— Как трое? — Замов поднял лицо от подшивки «Огонька» за девятьсот семьдесят лохматый год. — У нас весь спецконтингент в расположении.

— Не знаю. Старшой их говорит, что из наших. КУма требует, мол, дело к нему.

— Ну, если дело — что ж. Введите. Требует он, понимаешь… Я сам кума вижу по большим пролетарским праздникам.

Дверь кабинета открылась, в комнату ввели старика Буржуя. Антон и Вика несмело протиснулись следом.

— Осýжденный Лентяев, статья 158-я, — отрапортовал старый вор; выцветшие глазки не сморгнули под пронзительным взглядом начальника режима. — К Петру Петровичу мы, лично типа.

— А типа лично у меня таких жуликов нету, — отрезал Замов. — Я свой контингент знаю. А вас я впервые вижу, гражданин хороший…

— А ты припомни, Зяма. Первую свою ходку, по гоп-стопу в семидесятом. Кто от вас тогда через запретку на бензопиле выломился? Ну?

— Буржуй? — лицо подполковника начало растягиваться в недоверчивой кривой улыбке. — Живой? Откуда ты, чукотский городовой?

— С воли. Петровичу скажи — от дочери ему поклон привёз.

— Знаешь, Петрович вообще давно оттуда днём не выходит, — Замов ткнул пальцем в пол.

— Последний поклон, Зяма. Скажи. Он выйдет.

Подполковник скрылся за железной дверью, и его не было минут десять. Потом дверь открылась, и оттуда в кабинет шагнул персонаж фильма ужасов. Из обтянутого землистой кожей черепа глядели, не мигая, страшные пустые глаза без ресниц, и Вика судорожно вцепилась в рукав Антона.

— Ну, здравствуй, Пётр Петрович, — Буржуй смело шагнул навстречу страхолюдищу. — Всё молодеешь. Узнал меня? Где можем приватно побеседовать?

— Проходите в лабораторию! — без голоса хрипло пропищал кум, надавливая какой-то клапан у себя на горле. Они спустились по металлической лесенке в бункер, загромождённый приборами. В углу мерно гудела силовая установка, а возле неё в кухонном алюминиевом бачке с надписью «второе» горкой громоздились тёмные кристаллы правильной формы.

— Вот это, значит, и есть твой элемент «Q»? — Буржуй, загородив спиной кастрюлю, бесцеремонно сгрёб из неё горсть кристаллов и передал Вике. Она, дрожа, незаметно сунула добычу себе в карман.

— Да, и, как видишь, всё отлично работает! — раздражённо проскрипел хозяин. — Не то, что в вашем поганом мире. Мог бы для начала познакомить меня с подельниками. Хотя дамочку я, кажется, узнал. Тоже не лаптем щи хлебаем.

— Виктория. Антон. А это — профессор Кулибякин, великий русский учёный. По совместительству — начальник лагеря социализма. Я ничего не попутал?

— Какая разница, — безгубо усмехнулся профессор, — всё равно теперь вы останетесь здесь. Как ваши П.Е.Левины, Мандализы… Все остаются. И у вас будет масса времени во всём разобраться. Это Нана тебе про меня напела?

— Петрович, Нана умерла. Только перед смертью черкнула мне про тебя маляву. Ты видишь — мы пришли без оружия. Отдай элемент добром, и разбежимся. Отдай. Там люди гибнут.

— Вот как? Гибнут у них. А у меня вот почему-то люди не гибнут! — захлебнулся праведной злобой Кулибякин. — Нормально живут и работают люди. Кто хочет жить — живёт по правилам. Всё просрали — а теперь им ещё элемент подай!

— По каким правилам? — не выдержала Вика. — В зоне за колючей проволокой? Что вы тут себе наглючили в своём погребе? Тоже, профессор кислых щей…

— Ой, кто у нас прорезался! — затрясся от смеха, похрюкивая своим клапаном, Кулибякин. — Звезда гламура? «Блондинка в шоке»? Смотрел я твои грязные шоу. В хозблоке тебе место вчера освободилось, сучка! Увести! — ткнул он костлявым пальцем в кнопку переговорного устройства.

Дед Буржуй поднёс было ко рту берестяной свисток, но этого уже не требовалось. У Краскова давно чесались руки на профессора. Оскорбление Вики явилось последней каплей. Ухватив массивной спецназовской клешнёй Кулибякина поперёк лица, он двинулся, загораживаясь им, вверх по узкой лестнице. Когда железная дверь распахнулась на пинке, перепуганный Замов разглядел в руке мента никелированный тупорылый револьвер.

— Оружие на пол! — зарычал Антон, тыча стволом в ухо заложнику, дёргавшему руками и ногами, как камчатский краб на суше. — Мозги вышибу!

Вика и Буржуй живо подхватили с пола два «нагана» и замовский «тэтэшник», и процессия ломанулась к выходу.

— Кончай понты, Буржуй! — крикнул побледневший подполковник. — Куда вы отсюда на хер денетесь?

— Куда подальше! — дед поднёс берестяной манок ко рту. Через минуту в морозном воздухе завыло и ухнуло, потом рубленная из толстых брёвен пулемётная вышка, на которой курил в кулак Гегечкория, стала крениться и, плюнув грузином в кустарник, с треском рухнула плашмя на снег. Слепя прожектором, в зону вихрем влетел танк. Крутнулся на левом траке, походя сшибив с пьедестала статую Берии, и лихо замер у входа. Легендарный маршал кувырнулся головой в сугроб. Круглая башня, пискнув, повернулась амбразурой в сторону Замова.

— Не опоздали? — из бортового люка выглянул, улыбаясь, юный афророссиянин.

— Нормально! — утрамбовавшись вслед за остальными, Красков рифлёным берцем отвесил на прощание пенделя профессору Кулибякину, и боевая машина, взревев, устремилась под восторженные вопли зэков обратно в лес.

ГЛАВА 51

От покойницы немного получили мы, племянники:

Только липовую ногу, да холщовые подштанники,

Табакерку и кофейничек, но без крышки и без носика,

Да серебряный ошейничек от скончавшегося пёсика…

Английская народная поэзия.

Бункер располагался на дне Адриатического моря вблизи одного из уютных островков, и был замаскирован под нефтяную вышку. Всю ночь, подобно рою мух на коровью лепёшку, на платформу садились вертолёты — к назначенному хозяином сроку все основные игроки были в сборе. Израэль прошёл к пульту управления и включил силовое поле — теперь к резиденции не смогла бы подобраться даже инфузория. С неба рухнуло в воду несколько пролетавших мимо чаек, а со дна всплыл кверху брюхом косяк мойвы в желатине мёртвых медуз. Вся охрана и обслуга остались на берегу — человеческий фактор полностью исключён. Израэль уже собирался выйти — но тут ему явственно почудился звук испускаемых газов, а следом и характерный душок. Секретарь нервно повёл носом и устремился на поиски шпиона. Из-за монитора с победным верещанием метнулся игрушечный розовый слон и, сделав круг по комнате, злобно затаился в углу среди ветоши. Заниматься Ганнибалом сейчас было абсолютно недосуг — историческое заседание Мирового правительства уже минуту, как началось. Израэль прикрыл дверь в аппаратную и на цыпочках прокрался в зал.

— Господа! — весомо изрёк сэр Борофф, обводя глазами притихшую аудиторию. — Для начала позвольте выразить всем мои глубокие соболезнования в связи с потерей недвижимости на Западном побережье. А также, если у кого были, родных и близких. А теперь, — продолжил он после паузы, — поздравляю всех с началом новой эры. Можно сказать, с новосельем. Да, мы уходим из Западного полушария. Там нас не поняли. Что ж — как говорится, прощай, Америка. Мы её открыли — мы её и закроем.

В зале поднялся ропот. Услышанное было воспринято явно неоднозначно — многих связывало с Америкой нечто большее, чем поднятие звёздно-полосатого флага на лужайке. Вместе с миллиардными активами рушились все привычные представления о мире.

— Господа, давайте смотреть здраво! — призвал к порядку Председатель. — Если несколько миллионов страховых агентов, домохозяек и бейсбольных фанатов отправились кормить рыб, Мировому разуму на это плевать, а рыбам польза. Америка давно духовно исчерпала себя — эксперимент провалился. Пускай там чёрные рубятся с белыми в шашки без правил — у русских это, кажется, называлось «в Чапаева». Кто выиграет, с теми после побеседуем.

Господа — мы с вами пионеры новой эры колонизации. Перед нами лежат почти нетронутые, безлюдные просторы Северной Евразии. Здесь будет заложена Золотая пирамида Нового мирового порядка — тысячелетний Каганат. Горстки жалких аборигенов — не в счёт. Все активы бывшей России принадлежат нам, ресурсы практически неисчерпаемы. Сегодня утром будет официально утверждён полностью подконтрольный нам режим, так что с нормами международного права и морали всё о-кей. У кого есть вопросы — прошу.

— Позвольте, но зачем же так сразу бросать Америку? — с места поднялась потная миссис Херли с выпученными глазами. — Триста лет великого делания — псу под хвост? Я возражаю категорически!

— К сожалению, с вами не посоветовались, мадам, — пожал плечами сэр Эфраим. — Если кто ещё не в курсе — через несколько часов в Йеллоустоунском кратере начнётся гиперизвержение. О последствиях мы можем только догадываться. Ясно одно — они будут тяжёлыми. Так что, поскольку выбора у нас нет, предлагаю перейти к конкретике.

— Да здравствует новая канализация! — выкрикнул с места придурковатый барон Цедербаум. — То есть, конечно же, колонизация…

В зале раздалось нервное хихиканье, но тут бункер основательно тряхнуло и кое-кто из богоизбранных вывалился из кресел в проход.

— Всё под контролем! — возвысил было голос сэр Борофф, но тут его инвалидное кресло само покатилось по накренившемуся полу назад, к выходу…

Эскорт опричников стукнул прикладами в брусчатку и вытянулся. Под рёв фанфар в свете софитов на крыльце собора явила ясный лик Государыня всея Руси, и VIP-трудящиеся разразились троекратным «ура». Граф Скоцкий поднял руку в белой перчатке и дал отмашку к началу. В ответ жерло Царь-пушки оглушительно рявкнуло и критически накренилось. Из неё по параболе взмыл в небеса медведь и, отпружинив от туши дирижабля, с плеском ушёл в чёрные воды Москва-реки. Даже Гоча из пролома в Царь-колоколе явственно расслышал матерный крик Скоцкого. Обдолбанная Лариска, возмутясь, разразилась в ответ вполне коминтерновской тирадой, и светлейший, более не владея собой, влепил ей прилюдно весомую оплеуху, от которой корона слетела с великодержавной головы и покатилась по крыльцу. Закипела свалка, камеры всех мировых информагентств сладострастно снимали скандал в августейшем семействе. Гоча уже собрался было ломануться в гущу и навешать Гришке люлей, но тут земля под ним ощутимо дрогнула и начала проседать. В следующую минуту он вместе с многотонным колоколом кубарем полетел в преисподнюю.

Лариска, заметив исчезновение возлюбленного, вырвалась из свалки и с истошным воплем ломанулась к провалу. Не удержавшись на скользком краю, она съехала, крутясь на своей куньей шубе, как в детстве на фанерке, в тёмную глубь подземелья. Увидев, что мероприятие безнадёжно сорвано, светлейший не нашёл ничего лучшего, как юркнуть через алтарь собора в катакомбы. Это его и спасло. По знаку выстрела Царь-пушки на всей территории исторического центра Москвы внезапно распахнулись канализационные люки, и оттуда полезла, круша витрины и черепа чистой публики, дикая, вооружённая до зубов орда. Разграбление древнего Рима гуннами было весьма бледной голливудской копией развернувшегося здесь батального полотна, достойного кисти нового, ещё не родившегося Бондарчука. Всё, что годами копилось в подземном чреве столицы униженного и обездоленного, выплеснулось, клокоча ненавистью, на поверхность, направляемое чьей-то умелой рукой. Кордоны мотострельцов были прорваны и смяты группами тренированных диверсантов, и обезумевшая от крови орда хлынула в Кремль. Под землёй что-то низко и гулко рокотало, и вскоре гигантские рваные трещины располосовали грунт, обнажая внутренности Третьего Рима. Дряхлая столица словно тужилась в попытках не то родить мышь, не то вывернуться наизнанку. Потом из трещин и люков хлынули, заливая развороченные улицы, потоки бурой воды. Полковник Петин, отключённый от аппаратуры, вышел из искусственной комы и, разом сев в своём саркофаге, выбил лбом стекло. В тёмном углу Мавзолея он не сразу разглядел скорчившуюся, дрожащую фигуру своего бывшего референта Григория Скоцкого…

… Лариска выволокла оглушённого Гочу из-под колокола и потащила куда-то, по колено в воде, по тёмным коридорам. Придя в себя, он включил фонарик и обомлел. На стеллажах по обе стороны от него сияли, переливаясь, гроздья драгоценных камней в золотой оправе, словно они вдруг очутились в сказочной пещере Али-Бабы.

— Алмазный фонд! — прошептала Лариска. Махач, суетясь, принялся рассовывать добычу по карманам. Но тут земля ушла из-под ног, и чету авантюристов поволокло куда-то, ударяя о стены и кружа в водоворотах.

… Оставшись один, розовый слон Ганнибал шустро просеменил к пульту и чутким пальчиком на конце хобота принялся набирать заранее подсмотренную комбинацию. Ворота авиационного ангара беззвучно растворились. Маленький террорист пустил ток — и вскоре кожистое яйцо, зашкворчав, лопнуло. Герр Питер, лишившись самого дорогого, бешено захлопал крыльями и устремился по тоннелю к конференц-залу. Первый удар чудовищного клюва принял на себя сэр Борофф, выкатившийся ему навстречу в проход. Потом голова монстра просунулась в двери и издала хриплый клёкот. Люди, вскочив с кресел, принялись метаться, визжа и сбивая друг друга с ног. Гигантское голое тело протиснулось вслед за головой внутрь, и началась бойня. Всю вековую ненависть куриного племени к людскому вложил трансгенный петух в удары клюва и шпор по этим квохчущим суетливым тушкам. Меньше, чем через четверть часа с Мировым правительством было покончено. Тогда Ганнибал вошёл в зал и самодовольно хрюкнул. Слоны не забывают обид.

… Машу Чубак вынесло из канализации, где она пряталась, в ледяную глубь Москва-реки. Борясь с судорогой в ноге, она ухватилась за проплывающий мимо массивный мягкий предмет и вскарабкалась на него верхом. Олимпийский Миша плыл, улыбаясь навстречу грозовому небу. Под Машей в медведе что-то зашевелилось. Чёрный бриллиант она обронила в канализацию ещё накануне — теперь приходилось рассчитывать только на свои силы. Отдышавшись немного, она стала подгребать к берегу.

После толчков ещё неделю с неба на землю сыпался чёрный жирный пепел. Потом неожиданно выглянуло солнышко и началась самая обычная весна. Корчевать пни и пахать на танке было одно удовольствие. Лето прошло в бытовых хлопотах — но урожай выдался, говоря словами деда, чисто конкретный. Кормя малыша, Вика краем глаза наблюдала, как Буржуй ладит на горе электромельницу. Антон с Ванькой тесали брёвна на амбар. Дезертиры больше не появлялись — видимо, за зиму все сожрали друг друга. Впрочем, на случай визита лихих гостей имелся в запасе всё тот же танк.

Избу срубили на высоком берегу над излучиной реки — кто бы мог подумать, что это место издревле почитается у местных племён священным. Поэтому появившиеся волхвы вели себя поначалу довольно сварливо. Но, ознакомившись с техническими прибамбасами Буржуя, в итоге всё же поклонились и вручили дары. Было их, как и полагается, трое. Оглядев мать с младенцем, старший волхв поцокал языком и произнёс:

— Морква!

— Сами вы… редиски! — оскорбилась за сына Вика.

— Это черемисы, — разъяснил недоразумение Антон. — По-ихнему «морква» значит «красавчик».

Осмотрев родинки на теле младенца, смуглый волхв с уважением изрёк:

— Будет великий воин, — и приладил ему на шею амулет.

Вика тихонько по-бабьи вздохнула и дала своему «моркве» грудь. «Похоже, всемирная история не окончена», — грустно подумалось ей, — «Великие воины ведь, в отличие от некоторых, без особой надобности не рождаются»…

Конец

Примечания

1

Ты, шлюха!

Content

ГЕОРГИЙ АНТОНОВ
БУРЖУЙКА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

Примечания