Марк Д. Стейнберг

Великая русская революция, 1905-1921

Mark D. Steinberg

The Russian Revolution

1905–1921

Перевод с английского Николая Эдельмана

Под научной редакцией Михаила Гершзона

© Mark D. Steinberg 2017

“The Russian Revolution, 1905–1921” was originally published in English in 2017. This translation is published by arrangement with Oxford University Press. Gaidar Institute Press is solely responsible for this translation from the original work and Oxford University Press shall have no liability for any errors, omissions or inaccuracies or ambiguities in such translation or for any losses caused by reliance thereon.

Книга “The Russian Revolution, 1905–1921” первоначально была опубликована на английском языке в 2017 г. Настоящий перевод публикуется по соглашению с Oxford University Press. Издательство Института Гайдара несет исключительную ответственность за настоящий перевод оригинальной работы, и Oxford University Press не несет никакой ответственности за какие бы то ни было ошибки, пропуски, неточности или двусмысленности в переводе или любой связанный с этим ущерб.

© Издательство Института Гайдара, 2018

Предисловие к русскому изданию

«Прошлое не мертво. Оно даже еще не прошлое» согласно знаменитому изречению Уильяма Фолкнера. Крупные исторические юбилеи – такие как столетие 1917 г. – бросают яркий свет на то, как мы используем сюжеты из прошлого в наших дискуссиях о политике, морали и мире – каков он есть и каким бы мы хотели его видеть. Но вместе с тем история в любой момент, к лучшему или к худшему (как правило, к худшему), может играть роль полезного объекта для выражения политических страстей и суждений и для достижения политических целей. Сейчас, летом 2017 г., когда я пишу это предисловие, молодежь на американском Юге влезает на статуи вождей Конфедерации (по большей части воздвигнутые не после Гражданской войны в качестве мемориалов, а в XX веке в качестве аргументов на тему межрасовых отношений), набрасывает на их металлические и каменные шеи веревочные петли и низвергает с пьедесталов. Что касается наследия 1917 г., украинское правительство только что заявило, что в этой стране не осталось ни одной статуи Ленина. История полна примеров того, как воздвигались и свергались памятники в честь прошлого – необязательно сделанные из камня или металла, – ибо прошлое неизменно является одной из составляющих нашей борьбы за настоящее и будущее.

Эта книга тоже полна политических страстей, нравственных оценок, интерпретаций прошлого – и представлений о возможном будущем, – но главное в ней – то, какую роль большая история сыграла в частной жизни людей того времени. Жители Российской империи в 1917 году понимали, что они переживают историческую эпоху, хотя вопрос о том, куда история ведет их, служил предметом дискуссий и даже жестоких баталий. Наша книга посвящена тому, каким образом люди воспринимали разворачивавшийся вокруг них исторический процесс. Я выражаю свое отношение к историческим событиям эпиграфами, с которых начинается вступительная глава: наблюдением Николая Бердяева (сделанным по поводу русской революции, но применимым к любым революциям и даже к истории как таковой) о том, что «читать книги по истории революции приятнее, чем переживать революции», и недовольными словами Виктора Сержа о том, что письменная история слишком часто оказывается бескровной: ей не хватает «гнева, страданий, страха и насилия» живой истории. Разумеется, центральное место в нашем осмыслении истории занимают события, причины и последствия – они наделяют ее структурой и движут ее вперед (или назад). Можно сказать, что они составляют костяк истории. Но в этой книге я попытаюсь выявить (продолжая эту метафору) плоть и кровь истории, ее разум и чувства, воплотившиеся в опыте людей прошлого во всей его полноте.

Под «опытом» я имею в виду то, что, по мнению Сержа и Бердяева, отсутствует в традиционных книгах об истории, – всю кровь и страдания, но вместе с тем и все надежды и желания. К сожалению, опыт людей, живших в прошлом, доступен нам не полностью. Мы можем лишь отыскивать его следы в дошедших до нас текстах. Но если внимательно вникнуть в слова, со всей возможной тщательностью и по возможности отбросив всякие предубеждения, они могут открыть нам многое, окажутся не настолько бескровными, чтобы не дать нам с их помощью заглянуть глубоко в жизнь людей. То, что говорили люди в то время, те слова, которые они выбирали, чтобы выразить свои переживания, идеи и чувства, – все это может открыть нам какую-то часть опыта, полученного людьми сто лет назад, причем, к лучшему или к худшему, пополнив наши знания не только о русской революции, но и о нас самих и о человечестве.

Один из уроков, который нам преподносит опыт прошлого, – имеющий отношение к опыту, получаемому нами в настоящем, – заключается в необходимости опасаться упрощений. Некоторые читатели сетовали на то, что моя книга слишком многоголосая, в ней звучит слишком много противоречивых мнений о революции, чтобы из нее можно было извлечь внятные обобщения и объяснения. По прочтении настоящей книги, вышедшей на английском в январе 2017-го, в начале занятий, мои студенты выражали недовольство тем, что из-за множества точек зрения, идей и целей, нередко полностью противоречащих друг другу, русская революция показалась им настоящим бедламом. Даже взгляды отдельных лиц были полны противоречий, особенно в отношении таких принципиальных вопросов, как смысл свободы и справедливости (вызывавших известный интерес у заключенных[1]). Со временем слушатели моих лекций начали осознавать истину, присущую этой многогранности, вызывавшей у них такое беспокойство.

Кроме того, осознание многогранности означает отказ от извлечения простых моральных уроков о том, кто в те сложные времена был носителем добра, а кто – носителем зла. Возможность разделять людей прошлого на однозначные нравственные категории, понимать, кого следует превозносить, а кого – проклинать, может быть полезна в политическом плане. Но для историка это не очень хорошее свойство. Если русская революция получает в моей книге какую-либо простую общую оценку, то она состоит в том, что эта революция носила глубоко и даже мучительно противоречивый характер. Русская революция содержала в себе сразу многое, особенно на уровне человеческого опыта: катастрофическое насилие, жестокость и угнетение и в то же время борьбу с угнетением, несправедливостью и страданиями. В число вождей революции входили циничные люди, стремившиеся к власти, и мечтатели-идеалисты, осознававшие возможность изменить мир к лучшему, причем многие из них были и теми и другими одновременно. Многогранность и противоречивость не могут быть полезными с политической точки зрения. Но зато они более близки к истине. А как было сказано, «истина сделает вас свободными».

Я очень рад тому, что моя книга будет издана в переводе на русский (при сохранении текста оригинальных цитат, за исключением особо оговоренных). Я благодарен сотрудникам Издательства Института Гайдара и переводчику Николаю Эдельману за их интерес к моей работе и проявленные ими усилия. Я не считаю свою книгу «американской» интерпретацией русской истории. Но все же она в некотором роде является интерпретацией: с точки зрения сюжетов и голосов, отобранных мной для нее, выведенных мной заключений и моей исторической методологии. Вместе с тем эта книга полна «русских» голосов – самых разных и предлагающих свои собственные интерпретации истории, разворачивавшейся в их время. Кроме того, эти голоса входят составной частью в точку зрения данной книги. Надеюсь, что эта точка зрения даст читателю нечто свежее и наводящее на мысли – ведущее к дальнейшим дискуссиям, диалогу и знаниям: касающимся революции, а также тех проблем, которые она пыталась решить.

Марк Стейнберг Урбана,

штат Иллинойс

Август 2017 г.

Благодарности

Как и у самой истории революции, так и у истории создания этой книги глубокие корни. Идея книги возникла во время интригующего приглашения Кристофера Уилера, редактора Oxford University Press. Он предложил принять участие в работе над новой книжной серией, для которой требовались авторы, способные «сказать что-то свежее» о важнейших исторических событиях и темах. Эта серия была призвана донести и до людей науки, и до обычных читателей возбуждение, сопровождающее изменение наших представлений о прошлом. Я был польщен и вдохновлен предложением написать такую книгу о русской революции и благодарен К. Уилеру за это предложение.

Разумеется, любая наука стоит на плечах того опыта, который был до нас (даже если авторы тех прежних трудов частенько получают от нас легкие затрещины). Это вдвойне верно в отношении книг на такие темы, как русская революция, при создании которых невозможно не учитывать работы десятков предшествующих историков. Я попытался сказать нечто новое и свежее для того, чтобы придать характерную «окраску» данному проекту (о чем меня и просил Уилер). В то же время я постарался избежать такого стандартного способа проявить оригинальность, как критика предшественников и коллег. Я бы не написал эту книгу, если бы не было громадного корпуса существующих исследований и интерпретаций, из которого мною очень многое взято и переработано. В этом смысле примечания и библиография к моей книге могут рассматриваться как своего рода выражение признательности тем людям, которым я благодарен и перед которыми нахожусь в долгу.

В плане работы непосредственно над данной книгой мне снова вспомнилось о щедрости ученых, жертвующих частью своей собственной жизни, заполненной исследованиями, писательством, преподаванием и прочей работой, для того чтобы читать и рецензировать чужие труды (если бы нам получше платили за все наши старания!). Эта книга благодаря критике, предложениям и поддержке стала во много раз лучше и интереснее. В число этих читателей-рецензентов входили историки и литературоведы, аспиранты и независимые авторы. Первые варианты отдельных глав книги подвергались критике на семинарах, особенно в Кружке русистики (Kruzhok) при Иллинойсском университете и на Среднезападном семинаре по русской истории. В дальнейшем ряд лиц любезно согласились прочесть всю рукопись книги или фрагменты ее глав. Дайан Кенкер, Борис Колоницкий, Рошанна Сильвестер (а также Стив Смит как анонимный рецензент Oxford University Press) сделали мудрые и важные критические замечания по всей рукописи. Хизер Коулмен, Барбара Энджел, Грегори Фрейдин, Нина Гурьянова, Адиб Халид, Гарриет Марав и Кристина Воробек ознакомились с теми главами, на тематике которых они специализируются. Всем им я очень благодарен. Тем, что я не всегда принимал их полезные советы, еще раз подчеркивается, что, несмотря на вдохновлявшие меня работы многих авторов, я один несу ответственность за все, что может не понравиться и вызвать у вас возражения в данной книге.

Также мне хотелось бы поблагодарить моих аспирантов-ассистентов: Энди Бруно, Марию Кристину Гальмарини, Стивена Джага и Джесси Марри – оказавших мне колоссальную помощь. Они взяли на себя трудоемкую и непростую задачу сплошного просмотра многочисленных микрофильмованных копий русских газет. Многие проблемы, возникавшие в ходе исследований – и крупные, и мелкие, – мастерски решали, щедро делясь своим временем, талантливые библиотекари из Иллинойсского университета и Справочной службы по славистике, особенно Кристофер Кондилл и Джозеф Ленкарт. Кроме того, я благодарен сотрудникам Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге, особенно Александру Сапожникову, Александру Каштанеру и их коллегам из отдела периодики, где на протяжении нескольких лет я провел много времени.

Для меня было большим удовольствием работать с сотрудниками Oxford University Press Кристофером Уилером, Мэтью Коттоном, Робертом Фабером и Кэтрин Стил – я благодарен всем им за их проницательность, поддержку и терпение. Кроме того, я чрезвычайно благодарен Джейн Робсон, Линде Миллер, Р. А. Марриотту и Маникандану Чандрасекарану за прекрасную работу по редактированию, вычитке гранок, составлению указателя и выпуску книги в свет.

Эта книга посвящается памяти Джейн Тейлор Хеджес (1951–2015), замечательного научного редактора, бывшей моей любимой спутницей жизни на протяжении тридцати пяти лет с лишним до тех пор, пока рак не истощил ее. Все идеи, содержащиеся в этой книге, я обсуждал с Джейн, внесшей в нее огромный вклад. Кроме того, я благодарен нашему потрясающему сыну Саше (тоже суровому рецензенту) и моим друзьям, благодаря которым я продолжаю держаться и идти дальше.

Введение

Русская революция как живой опыт

Читать книги по истории революции приятнее, чем переживать революции.

Н. А. Бердяев «Размышления о русской революции» (1923)

История, этот неслыханный обман эрудитов, в котором за печатными строчками уже не найти ни капельки крови, где ничего не осталось от гнева, страданий, страха и насилия людей!

Виктор Серж «Завоеванный город» (1932)

Эта пара цитат о русской революции и истории двух авторов, лично переживших события, – консервативного религиозного философа и левого активиста – в какой-то мере содержит в себе отсылку к главной задаче данной книги: изложить историю русской революции как опыт, донести до читателя то, какие мысли и чувства вызывала у людей история, которая разворачивалась у них на глазах и в которой они сами принимали участие в качестве ее многочисленных творцов. Пересказы и интерпретации истории русской революции ничуть не менее многочисленны, чем пересказы и интерпретации истории как таковой. Традиционные подходы делают акцент на причинах. Например, почему царское самодержавие потерпело крах в феврале 1917 г. и почему сменившее его либеральное правительство, продержавшись у власти лишь несколько месяцев, было низвергнуто большевиками? Традиционные ответы подчеркивают роль институтов, вождей и идеологии, подавая сам ход истории в качестве причинно-следственной структуры: предшествовавшие события определяли облик тех событий, которые шли им на смену. «Ревизионистская» социальная история, тоже успевшая стать традицией, призывает нас в поисках объяснений изучать социальные структуры и группы. При интерпретации русской революции это означает признание «углублявшейся социальной поляризации между верхами и низами русского общества» в качестве главной причины и движущей силы событий[2]. По мере того как социальная история перерождалась в новую культурную историю, историки стали уделять больше внимания сложному и неуловимому миру ментальностей и позиций, скрывающемуся за событиями, структурами и идеологиями: «дискурсу» – словам, образам, символам, ритуалам и мифам, – который не только дает представление о позициях, но и определяет способность людей понимать свой мир и действовать в нем[3].

«Опыт» сталкивается с традицией и новшествами, когда мы задаемся вопросом, что прошлое значило для людей, живших в то время. Определение опыта служит предметом обширных дискуссий. Одно из наиболее удачных определений предложил историк Мартин Джей: опыт – это наш внутренний диалог с окружающим нас миром, столкновение личности с тем, что существует вне ее, и в первую очередь «столкновение с иным», способное изменить нас непредсказуемым образом[4]. Другие авторы в большинстве своем определяют опыт как зрелые и развитые знания о мире (в противоположность «неискушенности»)[5] или как истинные знания по сравнению с теми, которые навязываются и диктуются такими авторитетами, как идеология или религия. Позднейшие определения носят более скептический характер, призывая не поддаваться искушению превозносить опыт в качестве безыскусной, подлинной, неопосредованной правды о реальности. Согласно знаменитому изречению историка Джоан Скотт опыт «всегда уже содержит в себе интерпретацию»[6]. Разумеется, опыт прошедших времен вдвойне трудно интерпретировать, поскольку его доступность для нас ограничена и задается дошедшими до нас свидетельствами. На наши знания о прошлом и его интерпретации неизбежно влияют знание самого прошлого о себе и его понимание самого себя. При всем желании историков добраться до утопической основы подлинного опыта, полученного в прошлом, мы понимаем (или должны понимать), что она (основа) недоступна. Пусть на этом пути нас ждет много открытий, нам никогда не дойти до окончательной «истины».

Историк, идущий этим путем, ищет ответы на старые вопросы и причины для того, чтобы задаваться новыми вопросами, в «архивах» (всех свидетельствах о прошлом). Каждому студенту внушают, что «первичные источники» (документы, созданные в течение изучаемого периода) предпочтительнее вторичных источников, будучи более непосредственными отражениями самого прошлого. Разумеется, такой подход содержит столько же научности, сколько благих пожеланий. Мы стремимся к чему-то, близкому к непосредственной встрече с живым прошлым (многие историки буквально мечтают об этом), и выясняем, что первичные документы доносят до нас этот опыт в максимально возможном объеме, особенно если мы проявляем внимательность и непредвзятость при чтении текстов и достаточно хорошо знакомы с историческим контекстом. Но все же большинство историков понимает, что нам приходится работать не более чем с отголосками и интерпретациями. Мы прилагаем усилия к тому, чтобы не купиться на видимость непосредственности и простодушия в голосах документов. Мы пытаемся не забывать о влиянии интерпретаций, от которых не свободны свидетельства, оставленные очевидцами, и помнить о социальных, культурных и политических силах, оставивших свой отпечаток на том, что они думали и что говорили, и на том, чего они не сказали и не могли сказать. Мы пробуем расслышать то, что отсутствует или молчит. Мы стараемся иметь в виду, что от нас может быть скрыт тот смысл, который в то время вкладывали в свои слова их авторы. Вместе с тем мы обычно не доверяем заявлению, более распространенному в литературоведении, о том, что любые тексты настолько нагружены намерениями, притворством, умолчаниями и тайнами, что лишь самый скептически и критически настроенный интерпретатор в состоянии представить себе, что может в них скрываться. Многие историки (по крайней мере, этому подходу отдаю предпочтение и я) изучают свидетельства пережитого опыта, попеременно испытывая то доверие, то скепсис, погружаясь в факты биографии людей и прислушиваясь к их голосам и в то же время подвергая сомнению уже звучащие в них интерпретации событий[7].

Одним из источников, наиболее часто используемых в этой книге, служат газеты. Великий эссеист Вальтер Беньямин, в 1930-х годах пытавшийся создать новую разновидность истории современности, пытался объяснить свой подход словами о том, что «для постижения сущности истории достаточно сравнить Геродота с утренней газетой»[8]. В основе этого сравнения лежат два слова, которыми в немецком языке обозначается «опыт»: Erfahrung и Erlebnis. Erfahrung — это вразумительный и непрерывный опыт, итог процесса упорядочения фактов, «путь» (Fahrt), составляющий этимологическое ядро данного слова. Erlebnis — опыт, носящий более непосредственный и частный характер, более близкий к повседневной «жизни» (Leben), и поэтому это слово нередко переводится как «пережитое»[9]. На первый взгляд Erfahrung-опыт представляет собой поле профессионального историка, ведущего связный, продуманный и однонаправленный рассказ об историческом процессе, в то время как Erlebnis-опыт – вотчина газетного репортера, повествующего об исторических событиях во всей их свежести, неприглаженности и неупорядоченности. В глазах историка, изучающего опыт, газета как будто бы переносит нас прямо в прошлое, донося до нас живой исторический опыт, еще не переписанный ради его приведения в соответствие с каноном «истории».

Должен признаться в соблазне этого идеала. Меня издавна тянуло к газетам как к историческому источнику, и это нашло отражение в настоящей книге. Но я стараюсь не быть наивным, поскольку таковыми, конечно же, не были авторы газетных заметок. Журналисты понимали, что сюжеты их корреспонденций прошли через фильтр недостаточного количества фактов, ненадежных или лживых свидетельских показаний, а также их собственных предпочтений и поставленных перед ними задач. У них были сюжеты, требующие освещения, и поводы для их освещения – от необходимости сбывать тираж газеты до стремления поддержать то или иное политическое начинание, – а русским журналистам в придачу к этому приходилось считаться с бременем государственной цензуры. Вообще говоря, некоторые журналисты утверждали, что газета – всего лишь зеркало, отражающее жизнь такой, какая она есть[10]. Но большинство из них понимало, что газета – отнюдь не только зеркало, так же как большинство современных историков признает, что история – отнюдь не простой рассказ о том, «как все было на самом деле» (это знаменитое определение исторического факта дал в XIX в. Леопольд фон Ранке). Русские журналисты – даже работавшие на массовые газеты, читатели которых, как считалось, искали развлечения в виде самых сенсационных историй, – в то же время считали себя серьезными толкователями текущих событий и даже моральными свидетелями эпохи – ставя объективность на второе место после комментариев и суждений. Для журналиста, как и для историка, главное и самое сложное состоит в том, чтобы привести в соответствие друг с другом повседневные новости и протяженную перспективу, исторический опыт как непосредственное присутствие при событиях прошлого и чувство существования в потоке времени, наделенном смыслом в силу его роли как связующего звена между настоящим, прошлым и будущим. Это особенно необходимо в тех случаях, когда цель, как в данной книге, состоит в том, чтобы выяснить, каким образом люди прошлого – и не только те или иные классы и категории людей и тем более не «народ» как воображаемое национальное целое, но и конкретные личности в конкретные времена и в конкретных местах— пытались понять ту историю, участниками которой они были, интерпретировать ее и оказывать на нее влияние.

Во многих сюжетах и голосах, звучащих в этой книге, просматриваются следующие крупные темы:

• Человек («я», индивидуум, личность) как действующий субъект истории, но в то же время и как ценность, которую люди стремились насаждать и защищать.

• Неравенство, особенно связанное с социальными, экономическими, гендерными и этническими различиями.

• Власть и противодействие ей, в том числе выражаемое и ощущаемое через насилие.

• История как опыт существования в потоке времени, особенно испытываемое людьми прошлого ощущение того, что они живут в «историческую» эпоху.

• И наконец, возможно, самая важная тема, поскольку мы говорим о революции: каким образом люди понимали «свободу», жили с ней и использовали ее на практике – что, возможно, даст нам ответ на все предыдущие вопросы.

Эти темы задают структуру настоящей книги. Часть I, «Документы и сюжеты», посвящена рассмотрению ряда типичных и выразительных первичных текстов, что позволяет вывести на передний план сами источники, вопреки традиционным принципам исторического повествования[11]. Я выбрал эти документы не столько в силу их «типичности» (это недостижимая цель), сколько в силу их показательности: потому что они рассказывают нам о том, как люди пытались извлечь смысл из своего революционного опыта как в интеллектуальном, так и в эмоциональном плане. Я ставлю в центр внимания лишь один драматический момент этих событий: «весну свободы» 1917 г. Кроме того, я делаю упор лишь на одном вопросе, ответ на который вечно ускользает от нас: вопросе о смысле «свободы». Главная идея этой главы (в смысле развернутой метафоры, управляющей текстом) состоит в воображаемой возможности пройтись по революционным улицам и спросить у людей, какие мысли и чувства вызывает у них опыт революции и свободы.

Часть II, «События», представляет собой хронологический рассказ о всем данном периоде, не лишенный, однако, своеобразия. Здесь будут упомянуты все традиционно выделяемые этапы революции – от Кровавого воскресенья в 1905 г. до последних выстрелов Гражданской войны в 1921 г. Будут затронуты и знакомые проблемы интерпретации. Смогли ли реформы 1905–1906 гг. вывести Россию на путь, позволявший избежать новой революции? Как сказалась на судьбе самодержавия Первая мировая война? Почему демократическое Временное правительство, в феврале 1917 г. пришедшее на смену самодержавию, так быстро утратило поддержку? Каким образом большевики пришли к власти и вопреки всему сумели ее удержать? Однако эти события, тенденции и объяснения рассматриваются одновременно с точки зрения профессионального историка, оглядывающегося в прошлое, и с точки зрения журналиста-современника, описывающего и интерпретирующего историю по мере ее течения. Историк использует принцип ретроспективного и связного изложения, основанного на имеющихся фактах и современных научных интерпретациях: на том, что, по мнению большинства нынешних профессиональных историков, произошло, что имело значение и почему это было так. Принцип, применявшийся журналистами, был несколько иным, по крайней мере на первый взгляд: согласно знаменитому определению они были «историками в настоящем времени», «фиксировавшими и интерпретировавшими историю в момент ее свершения»[12].

Впрочем, оба эти нарративных подхода – всего лишь рассказы о рассказах. Нашей человеческой натуре свойственно рассказывать и с удовольствием выслушивать чужие рассказы, а исторические рассказы относятся к числу наиболее интересных для читателя. Поскольку прошлое, как и настоящее, сплошь и рядом предстает перед нами в беспорядочном, несвязном виде, мы стремимся превратить его в «историю», располагая его разрозненные фрагменты в том или ином осмысленном порядке, закрывая глаза на многочисленные провалы в наших знаниях и понимании тех событий, выделяя взаимосвязи и закономерности, особенно в плане причинно-следственных связей между событиями и прошлым, а также того, как они формируют грядущее (согласно определению истории как изменений, происходящих с течением времени), и посредством всего этого заостряя свое внимание на том, что мы считаем истинным и важным в соответствии с предпочитаемыми нами критериями. Как журналисты-очевидцы, так и современные историки сталкиваются с одними и теми же проблемами: показания свидетелей нередко недостоверны, факты страдают неполнотой, на понимание событий журналистами и историками влияют как их личный опыт и ценности, так и опыт и ценности их информантов; наконец, немаловажно и то, что и тем и другим приходится выбирать из сумбура повседневной жизни то, что, по их мнению, наиболее существенно.

Часть III, «Места и люди», посвящена истории конкретных социальных пространств и точек зрения на протяжении всего рассматриваемого периода. Первое из этих мест (глава 5) – город и в первую очередь «улица» как географический объект и как символ. Практически для любой революции характерно то, что улица становится эпицентром публичных действий и политических смыслов, превращаясь в осязаемое социальное и политическое пространство для совершения поступков и в символ «толпы» и всего вышедшего из-под контроля. Русская улица служила территорией риска и развлечений, преступности и насилия, а также блужданий, открытий и новых запретных удовольствий. Кроме того, улица являлась пространством истории, местом для того, чтобы бросать вызов устоявшемуся порядку и демонстрировать веру в иную реальность. Не в последнюю очередь улица представляла собой и сердце демократии: то место, где люди, особенно «демократия» (так в России называли растущий класс обделенных привилегиями), добивались признания и приобщения к событиям, где они ощущали на себе и творили историю.

Темой главы 6 служит деревня, игравшая столь важную роль в стране, где большинство принадлежало к крестьянскому сословию. Но вместо того, чтобы допускать (как мы обычно делаем, описывая исторический процесс), что свидетельства о пережитом и совершенном мужчинами (вообще говоря, других свидетельств у нас почти нет) передают пережитое не только мужчинами, но и женщинами, я обращаюсь к тому, как видели революцию деревенские женщины, и задаюсь вопросом о том, каким образом женский опыт, особенно опыт несходства и неравенства, может разрушить наши допущения, напомнить нам о разнообразии «крестьянского» опыта и позиций и заставить нас по-иному взглянуть на историю крестьянской революции.

В главе 7 рассматриваются пространства империи. В России одни могли видеть в национальных и этнических различиях источник восхищения, другие могли смириться с их существованием, а третьи могли воспринимать их как угрозу и проблему, требующую решения. История этих различий – это история неравенства, ограничений, предрассудков и насилия, но в то же время и история торга, возможностей и созидания. По причине огромного разнообразия опыта имперского существования, полученного в годы революции, я воздержусь от широкого обзора и от отбора нескольких групп с «типичной» историей и вместо этого покажу, каким образом сталкивались с существованием различий, решали эту проблему и принимали участие в демонтаже Российской империи три человека: среднеазиатский исламский активист Махмуд Ходжа Бехбуди, украинский писатель и политический лидер Владимир Винниченко и загадочный еврейский писатель Исаак Бабель.

В последней главе мы рассмотрим еще одну троицу бунтарей: радикальную феминистку Александру Коллонтай, профессионального революционера Льва Троцкого и поэта-футуриста Владимира Маяковского. Все трое посвятили свою жизнь революции и принимали активное участие в строительстве нового общества, о котором мечтали, особенно после того, как к власти пришла их партия – партия большевиков. Я называю их «утопистами», несмотря на то что сами они решительно возражали против такого определения, так как я использую это понятие не в обычном (для них) пренебрежительном смысле, как указание на несбыточные мечты о совершенстве, созданном из ничего, кроме воображения, фантазии и желаний. Я имею в виду определение утопии скорее как критического отрицания того, что просто есть, во имя того, что должно быть, как радикального вызова традиционным представлениям о том, что возможно и невозможно в настоящий момент, как такого взгляда на время и историю, который усматривает в них возможность мгновенного «прыжка» (согласно знаменитому марксистскому выражению) «из царства необходимости в царство свободы». Вообще говоря, их утопические побуждения сталкивались с суровыми реалиями текущего момента и тяжелым грузом повседневности. Но я предпочитаю завершить эту книгу – так как это дает более яркое представление об истории революции, какой она воспринималась в то время, – их ранними смелыми надеждами, а вовсе не их поздними трагедиями и разочарованиями.

Интерпретацией является и сама по себе хронология. В книгах о русской революции ее пределы определяются как промежуток от февраля до октября 1917 г. (от демонстраций и мятежей, завершившихся свержением царской власти, до восстания, приведшего большевиков к власти), как 1917–1918 (до Гражданской войны), как 1917–1921 (включая Гражданскую войну), как 1917–1929 (до сталинского «великого перелома»), как 1917–1938 (до окончания «большого террора»), как 1914–1921 (в сущности, от начала одной до конца другой войны), как 1891–1924 (от первого «революционного кризиса» до смерти Ленина) и иными способами[13]. Каждый из этих вариантов – уже сам по себе аргумент в отношении истории, революции и того, как то и другое воспринималось в России. В моей книге рассматривается период с 1905 по 1921 год как эпоха взаимосвязанных кризисов, потрясений, радикальных перемен и возможностей. Разумеется, при этом я задаюсь вопросом о том, что все это означало для людей, живших в то время, какими им виделись эти связи и разрывы.

Те слова, которые выбирают современники, чтобы рассказать о своем опыте, уже в какой-то мере задают диапазон возможных ответов. Многие люди согласились бы с неизвестной старухой, которая в 1918 г. остановила на улице Ивана Бунина и заявила: «Пропала Россия, на тринадцать лет, говорят, пропала!»[14] Другие вспоминали 1905 год как «генеральную репетицию» (знаменитые слова Ленина) и первый бой, а к прошедшим с тех пор годам относились как к времени, ушедшему на то, чтобы подготовиться и организоваться. А третьи описывали нечто гораздо менее определенное: ощущение того, что эти годы были «смутным временем», периодом «катастрофы», «неуверенности», «замешательства», «нестабильности», «неопределенности» и «неприкаянности», но в то же время и периодом «героизма», «надежды», «света», «спасения» и «возрождения». Такой набор интерпретаций не отличался постоянством даже в тех случаях, когда речь шла о конкретных людях: одни суждения и настроения могли сменяться другими. Никакая интерпретация и никакая эмоция не могли служить достаточным объяснением. Не могут они служить достаточным объяснением и для нас, всматривающихся в то время.

Часть I

Документы и сюжеты

Глава 1

Весна свободы: прогулка в прошлое

Всякая современная революция – это настоящая словесная вакханалия. Бесси Битти, репортер The San Francisco Bulletin, прибыв в начале июня 1917 г. в российскую столицу Петроград (германоязычное название столицы, Санкт-Петербург, было патриотично изменено после начала мировой войны), увидела, что все улицы и площади около вокзала заполнены толпами людей, оглашавшими воздух разговорами: «Студенты, крестьяне, солдаты, рабочие изливали в ночь водопады слов». Когда она осведомилась, что делают все эти люди – «уж не случилась ли еще одна революция?» – ей ответили: «Ничего не делают. Просто разговаривают. Это продолжается еще с марта… Они говорят и днем, и ночью, не умолкая ни на миг»[15]. Редакторы одной из ведущих российских газет отмечали то же самое в начале осени, хотя уже без такого же наивного восхищения: «В России нет власти, нет законности, нет политических действий, но зато обилие политических слов»[16].

Революция в самом деле выпустила на волю потоки слов, за которыми стояли попытки людей осмыслить эти исторические дни. О революции говорили на улицах и площадях, на заводах и в селах, в солдатских казармах, в трамваях и поездах, в кабаках, не говоря уже о митингах, проводившихся различными группировками. Значительная часть сказанного тогда навсегда утрачена. Но многое попало в газеты, брошюры, листовки, плакаты и прочие образчики печатного слова, хлынувшие из типографских станков, избавленных от оков цензуры, и передававшиеся из рук в руки, порождая при этом новые слова, включавшие растущую гору резолюций, воззваний и заявлений, принимавшихся на митингах. Слова превратились в характерную черту общественной жизни и главный механизм практической политики. Этот механизм, сетовали многие, часто подменял реальные действия. Политические теоретики указывали, что оживленная «общественная сфера» – социальное пространство для объединения в коллективы и свободного обмена мнениями по вопросам, волнующим общество, – необходима для развития «гражданского общества», представлявшего собой принципиальную основу демократического общества. Россия после свержения монархии превратилась в республику слов. Среди этих слов преобладало слово «свобода», не в последнюю очередь вследствие своей способности уловить и выразить – как в идейном, так и в эмоциональном плане – смысл этих неожиданных и драматических событий. Мария Покровская, возможно, самая выдающаяся представительница либерального феминизма в России тех лет, сформулировала это простыми и характерными словами: «Россия неожиданно перевернула новую страницу в своей истории и написала на ней: „Свобода!“»[17]

То, что осталось от этого словесного потопа, составляет архив историка, к которому я обращусь в этой главе, вывернув наизнанку традиционный способ работы историков с документами. Обычно мы выстраиваем тщательно продуманное изложение и аргументацию, опираясь на большой корпус фактов, в качестве доказательств и иллюстраций приводя в цитатах и примечаниях существенные фрагменты из первичных источников. В этой главе, как и в других книгах из серии «Оксфордские истории», слово получат сами документы. Этот подход не обязательно более «правдив» по сравнению с теми случаями, когда изложение диктуется интерпретацией, избранной историком. Как я уже отмечал во введении, большинство историков с досадой осознает, что архив первичных источников уже является плодом интерпретаций: его содержание может быть продиктовано условностями газетных корреспонденций или языка, используемого в резолюциях, стремлением угодить аудитории, политическими ценностями и задачами и не в последнюю очередь представлениями авторов этих источников о том, что важно и что неважно. Историки, отбирая в архиве те или иные материалы, подвергают его дальнейшей фильтрации. С учетом подхода, описанного мной во введении, читатель не удивится, когда я раскрою свои карты: документы, приведенные в этой главе, отобраны из многих тысяч, прочтенных мной, не потому, что они типичны (этот идеал в любом случае иллюзорен), а потому, что они показательны: эти документы говорят нам, каким образом люди пытались осмыслить пережитое ими как в интеллектуальном, так и в эмоциональном плане.

Отбирая документы, иллюстрирующие историю революции, я мог бы дать слово одному-единственному персонажу – скажем, такому творцу истории, как Ленин, или более скромной личности, какому-нибудь простому рабочему, участвовавшему в исторических событиях на низовом уровне. Главные события данной эпохи: Кровавое воскресенье 1905 г., Октябрьский манифест и новые Основные законы, в 1905 и 1906 гг. положившие начало полуконституционной монархии, начало того, что выльется в опустошительную войну летом 1914 г., демонстрации, забастовки и мятежи в феврале 1917-го, завершившиеся свержением царского правительства, создание Временного правительства из представителей либеральной элиты наряду с возникновением Совета рабочих и солдатских депутатов во главе с социалистами, свержение Временного правительства от имени Совета, осуществленное большевистским крылом Российской социал-демократической рабочей партии, и новые бедствия, вызванные Гражданской войной.

Вместо этого в данной главе будет приведено несколько точек зрения на один из ключевых моментов истории – причем такой, который скорее является не событием, а последствием событий: речь идет о «весне свободы» в 1917 г. Представьте себе, что мы можем ходить по улицам в эти первые месяцы революции: присутствовать на демонстрациях и митингах, слушать речи, говорить с людьми в публичных местах или у них на работе, а также читать все, что нам попадется. Но самое главное – представьте себе, что мы можем спрашивать у людей, как они понимают великую, всеохватную и в то же время смутную идею, по всеобщему мнению служащую определением революции: «свободу». Сделать это нам поможет то, что осталось от этого потопа слов – включая репортажи русских журналистов, в самом деле ходивших по улицам, слушавших и записывавших, пытавшихся уловить то, что значили для людей свобода и революция, и в то же время внушить читателю собственное мнение по поводу того, что они должны были значить.

Весна издавна служила метафорой, связанной с политической борьбой за свободу – по крайней мере, начиная с европейской «весны народов» 1848 г. и кончая такими недавними революционными событиями, как «арабская весна». Политическая сила этой метафоры основывается на физических явлениях, происходящих весной, когда солнце светит все ярче, холода отступают, сходит снег и природа пробуждается после зимнего сна. Кроме того, в христианской культуре эта метафора опирается на ассоциации с Пасхой, священным праздником возрождения и спасения. В России о политической «весне» впервые заговорили в 1904 г., хотя речь тогда шла о либеральных реформах сверху, а не о революции снизу. В последние десятилетия царского режима русские художники и писатели – и в первую очередь Игорь Стравинский в своем балете 1913 г. «Весна священная» – неоднократно обращались к теме весны, исследуя метафорический конец тьмы и холода, драматическое пробуждение и перспективы новой, счастливой жизни.

После внезапного краха, постигшего самодержавие в марте 1917 г., слово «свобода» было объявлено лозунгом революции и стало ассоциироваться с лавиной смыслов, уже порожденных долгой историей русской политической оппозиции: концом принуждения, освобождением индивидуума, давшим ему (а в некоторых случаях и ей) возможность полностью реализовать свой человеческий потенциал, возникновением жизненно важной публичной сферы, обеспечивающей участие в политических и гражданских делах. Свобода нередко связывалась с эмоциями: удовольствием и счастьем или, по крайней мере, их ожиданием, чувством существования в эру чудес, ощущением невероятного спасения, пришедшего в разгар неслыханных катастроф, потерь и разрушений. Как мы увидим, это осложнялось конфликтами, заложенными в тех смыслах «свободы», которые буквально составляли часть языка: присутствующим в русском языке различием между «свободой» и «волей», хотя в жизни это различие не так заметно, как в словарях. Авторитетные русские словари объясняют, чрезмерно упрощая ситуацию, что «воля» – это свобода индивидуума, духа, их способность поступать по своему желанию, «свобода» же как таковая связана с социальными отношениями, группами и законами, которые освобождают человека и в то же время защищают его. Иными словами, «воля» определяется как отсутствие ограничений, ассоциируясь в русской культуре и истории с открытыми степными пространствами, бунтарями и разбойниками: воля – это свобода в ее наиболее крайних, хотя и далеко не всегда дружелюбных или милосердных проявлениях. Собственно же «свобода», согласно этому толкованию, представляет собой удовлетворение своих желаний, потребностей и интересов с учетом свободы других людей. В России XIX века идея «свободы» ассоциировалась с историей европейской политической борьбы, особенно с первым компонентом знаменитой троицы «свобода, равенство и братство»[18]. Для низших классов «свобода» была менее знакомым понятием, чем «воля», хотя и становилась все более популярной в 1917 г. – возможно, именно в силу того, что это слово было менее знакомым или понятным и потому отличалось открытостью, вполне отвечавшей новым ощущениям, идеям и желаниям.

Своеобразие этих смыслов «свободы» в русском языке не следует преувеличивать. Русские не были исключены из европейских и глобальных дискуссий о значении свободы и воли. Например, в 1917 г. даже на улицах и в многотиражных газетах можно было расслышать все тот же конфликт между тем, что называлось «вредной» волей и «полезной» свободой: между свободой как освобождением от всяких ограничений и свободой как возможностью справедливости, между свободой, открывающей перед индивидуумом возможность достижения счастья, и свободой, гарантирующей условия для счастья, между внутренней свободой и свободой, полностью реализованной в политической и общественной жизни[19]. Кроме того, в повседневной жизни мы можем услышать революционные отголоски определения свободы как маловероятного чуда, которое покончит с суровыми реалиями повседневной материальной жизни, деспотическими социальными и политическими структурами и даже с пределами человеческих возможностей. Впоследствии Ханна Арендт определяла подобную свободу как радикальное «новое начало», «невероятное чудо», «бесконечно малую вероятность», которая тем не менее неизбежна, ибо такова природа человеческого существования, само возникновение которого имело бесконечно малую вероятность. Поэтому, – указывает она, – нет ничего неестественного и нереалистичного в том, что люди «ждут непредвиденного и непредсказуемого, что они готовятся к „чудесам“ в сфере политики и ожидают их», несмотря на то что на весах реальности «перевешивает катастрофа»[20]. Еще раньше, в разгар Второй мировой войны, Вальтер Беньямин, друживший с Арендт, тоже говорил, что история человечества движется к «катастрофе», но утверждал, что в силу самой своей природы она содержит в себе хотя бы ничтожно малую возможность избавления, искупления и спасения – чудесного нового начала, «весны»[21]. Революции представляют собой одно из сильнейших в истории выражений этого желания, мечты и возможности. Как выразился Беньямин, революции взрывают «континуум истории» – стабильное течение времени, при котором нарождающееся будущее настолько зависит от настоящего, что изменения могут быть лишь постепенными и основаны на том, что есть, а не на том, что могло бы быть, – и позволяют человечеству совершить «прыжок под вольным небом истории» (Sprung unter dem freien Himmel der Geschichte): речь идет об истории как радикальной возможности[22]. Или, согласно знаменитому выражению Карла Маркса и Фридриха Энгельса, использовавших ту же метафору, революция – это «скачок человечества из царства необходимости в царство свободы»[23].

Но достаточно голой теории: настало время прогуляться по революционным улицам.

1

Если бы мы прибыли в Россию в первые дни нового 1917 г. и раскрыли местную газету, чтобы сориентироваться в текущих событиях и настроениях, то столкнулись бы со знакомой нам традицией: новогодними размышлениями о том, что старое уходит и приходит новое, о повседневной поступи истории. В начале 1917 г., когда шел уже третий год войны и экономического кризиса, никто не мог себе представить, что до революции осталось всего несколько недель. Напротив, всем казалось, что ничего не изменится – по крайней мере, не изменится к лучшему. Если бы нам попался номер популярной петроградской «Газеты-копейки» от 1 января, мы бы наверняка обратили внимание на риторический вопрос редактора о том, почему мы празднуем приход нового года в полночь, среди ночной тьмы. Потому что, – отвечал редактор, – нам стыдно. «Нам стыдно за прошлое, стыдно за наше безучастие и равнодушие к жизни текущей – и только, как бы в самооправдание, мы кричим о более лучшем, о более светлом. А лучшее ушло, уходит, мы же становимся хуже и хуже»[24]. Авторы других передовиц были настроены более оптимистично или отказывались поддаваться разочарованию, утверждая, что люди должны сохранять надежду – хотя бы по той причине, что русские люди перенесли уже столько страданий. Например, если бы мы были в Москве, то наше внимание могла бы привлечь следующая новогодняя передовица в «Ежедневной газете-копейке», такой же массовой газете, озаглавленная «В 1917 году» и написанная постоянным колумнистом П. Борчевским (о котором мы не знаем ничего, кроме имени, которым он подписывал свои материалы). Он предлагал следующую интерпретацию традиционного русского новогоднего поздравления «С новым годом, с новым счастьем!»:

Поверьте, что без всякого самообольщения мы имеем полное право ждать от нового года непременного счастья. И это счастье придет!..

Оно будет заключаться в перемене и в том или ином разрешении событий, которые сейчас сгрудились, напряглись, затянулись мертвым узлом…

Аргумент о необходимости надежды, веры в то, что доверие к будущему в конце концов оправдается, стал общим местом в новогодних передовицах. Но это была скорее просьба, чем аргумент, изъявление веры, основанное в большей мере на усталости от безнадежности, чем на уверенности в грядущих переменах. Борчевский признавал сомнения, одолевавшие общественность:

О том, что сейчас творится у нас в России, можно говорить только с чувством смятения.

Совершенно не представляя себе, что будет дальше, мы с жадностью ловим слухи и живем в мире тяжелых догадок и предположений.

Эта напряженность политической атмосферы долго продолжаться не может.

За последнее время, даже, можно сказать, за последние дни, – в России случилось слишком много такого, что заставляет нас трепетать от нервного ожидания будущего:

– Что же дальше?! Чем же это все кончится?! А кончиться, разрешиться должно.

И будет это в 1917 году.

Новый год «определенно ответит» на злободневные вопросы, хотя эти ответы не обязательно будут устраивать современников. Но неопределенность хуже, чем четко очерченные проблемы. Читатели подцензурной прессы были отлично знакомы с проблемами, о которых нельзя было говорить в открытую на страницах газет, особенно с непомерными страданиями, вызванными войной, экономическим кризисом и недееспособностью правительства. Но каков будет ответ?

Много еще волнующего и беспокоящего мир откроет и разъяснит он [новый год].

И станет всем легче.

Вот это то счастье облегчения, счастье явной опасности или явного добра и ждет нас в 1917 году.[25]

Очевидных причин для того, чтобы ожидать этого, не существовало. Тем больше было оснований для надежды на чудо.

2

2 марта 1917 г. (по использовавшемуся в то время в России юлианскому календарю, на 13 дней отстававшему от западноевропейского григорианского календаря) император Николай II отрекся от престола. Он сделал это под давлением со стороны генералов и других представителей элиты после того, как войска, которым было приказано покончить с демонстрациями в Петрограде, восстали и уличные беспорядки превратились в политическую революцию. Мало кто ожидал, что царская власть будет низвергнута, хотя ее авторитет с начала войны постепенно уменьшался. После отречения царя улицы заполнили ликующие толпы. Газеты пытались передать настроение масс:

– Засияло солнце красное… Рассеялись гнилые туманы. Всколыхнулась Русь великая! Восстал народ многострадальный. Пало кошмарное иго. Свобода и счастье – впереди…

– Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра-а!

Громом раскатистым гремит тысячеустный крик обрадованных людей, аплодирующих бравому оратору-студенту.

Из конца в конец несется возбужденный говор.

Лица всех напряженные, глаза блестящие, жесты смелые и вольные.

Любуются люди развевающимися высоко над головой красными флажками, смотрят по сторонам, собираются в большие толпы, делятся впечатлениями новыми, неожиданными.

Многие обнимаются, целуются, поздравляют друг друга и с жадностью набрасываются на разбрасываемые прокламации.

Читают громко, отрывисто, волнуясь и горячась.

Из уст в уста передается долгожданная радостная весть:

– Свобода! Свобода! Свобода…

Слезы у многих на глазах поблескивают.

Неудержимая буйная радость…[26]

И в стиле, и в содержании подобных репортажей с городских улиц мы ощущаем что-то вроде ощущения чуда, неожиданного нового начала, невероятного рождения новой жизни, но в то же время и чувство того, что эта опьяняюще-радостная «новая жизнь» может с той же легкостью исчезнуть без следа. Однако в тот момент казалось, что «свобода» обладает магической способностью преодолевать взаимно противоречивые идеи и настроения, включая неуверенность и страх. Эйфорическая аура «свободы» ощущалась повсюду. И это гиперболическое, эмоциональное и (что было очень удобно) смутное понимание свободы как «Великой радости», «священной» поры «Возрождения», обещания «Счастья» разделялось едва ли не всеми. Казалось, без заглавных букв и восклицательных знаков было не обойтись, чтобы дать понять, что это не обычные чувства и убеждения. Перед лицом военных катастроф и экономических и политических провалов тогда все казалось возможным и все были заодно. Но это продолжалось недолго.

3

Во время этой воображаемой прогулки, слушая, читая и расспрашивая людей о смысле «свободы», наряду с расплывчатыми и гиперболическими заявлениями о новой и счастливой эпохе мы не могли бы не заметить обилия солдат, нередко разъезжавших на автомобилях и восторженно стрелявших в воздух. Представьте себе следующую сцену в военном гарнизоне столицы (рис. l). Эти солдаты в стремлении увековечить роль, сыгранную ими в революции, позируют фотографу рядом со своим броневиком. Из больших жирных букв, написанных на его борту краской или мелом, складывается слово «СВОБОДА!». Эту революционную мизансцену можно прочесть в качестве интерпретации данного слова. Как минимум солдаты как будто бы заявляют претензию на роль в истории. Под башней видны контуры флажка с обозначением их части – «Броневое отделение» – и дата: 28 февраля 1917. 27 февраля стало решающим моментом революции в российской столице: именно тогда к демонстрантам, состоявшим главным образом из рабочих, присоединились восставшие солдаты гарнизона (тоже преимущественно из рабочих), после чего царское правительство лишилось власти на улицах – и в первую очередь возможности прибегать к насилию с тем, чтобы принудить противников к молчанию. Соответственно, именно 28-е число стало первым днем «свободы», и честь этого исторического свершения могли себе приписать солдаты. Кроме того, сцена на снимке указывает и на взаимоотношения между свободой и силой: свобода несла с собой не только лишение государства возможности прибегать к насилию для подавления беспорядков, но и угрозу нового насилия, направленного на защиту свободы, а также, возможно, достижение тех позитивных благ, которые обещала свобода.

РИС. 1. Солдаты позируют у броневика, 28.02.1917

(Российский государственный архив кинофотодокументов, Москва)

Воинственные позы солдат и демонстрация ими оружия как будто бы решительно заявляли, что свобода зависит от тех, кому принадлежит право насилия. Солдат у дверцы, с кинжалом на поясе, целится пистолетом в объектив. Бойцы на переднем плане, припавшие к земле под стволом пулемета, вооружены и готовы к бою. Эту сцену можно интерпретировать и как сюжет о мужчинах и мужественности. Хотя революцию начали женщины, отважно вышедшие на петроградские улицы в конце февраля, мотивом этого снимка служат храбрость и бдительность вооруженных мужчин. Но не все на нем настолько однозначно. В то время как один из бойцов, пристроившихся над словом «Свобода!», держит в руке пистолет и свирепо глядит на нас, другой выглядит расслабленным и слегка улыбается. А на стене гаража позади броневика написаны слова «Курить строго запрещено». Они попали в кадр чисто случайно, представляя собой просто деталь интерьера на оружейном складе. Но, может быть, не будет слишком большой вольностью увидеть в них символ: примечание, указывающее на сохранение власти и правил среди горючих материалов, напоминание о необходимости поставить свободе какие-то пределы.

4

Все говорили о «весне свободы». Разумеется, метафора весны скрывает в себе возможность возвращения осени и зимы. Солдаты, позирующие на предыдущем снимке, как будто бы говорят: «Поэтому-то вам нужны мы и наше оружие». В середине марта в московской «Ежедневной газете-копейке» появилась передовица «Весна России», подписанная одной лишь буквой «Б.». «Первая весна России… – писал автор передовицы, стремившийся передавать витавшие в воздухе настроения рублеными, декларативными вступительными фразами, – Весна возрождения и обновления. Весна свободы». Эти фразы были типичными и узнаваемыми, так же как и содержавшиеся в них обращения к патетике и их форма, звучащая скорее как выстрелы на улице или как декламация стихов, чем как прозаический текст. Б. пытался передать ощущение свободы и другими выражениями, характерными для тех дней. Предпочтение отдавалось метафорам, так как обычные слова казались неподходящими.

Длительная зима сурового произвола и насилия – побеждена…

И не перспективы, как писали еще «вчера», открываются перед новой Россией, а реальные возможности, широкие горизонты…

Великая русская революция, такая быстрая, такая необычайная, как кислород умирающему человеку, пришла для спасения русского народа тогда, когда «верхи» ее не ждали.

Все революции приходят неожиданно. И тем грандиознее их приход.

Они рождаются стихийно, налетают, как ураган, и вырывают свободу для истомленного народа…

«Так было, так будет»…

Слова, – признавал автор, – заключают в себе силу среди этой освободительной бури. Свободе, вырванной у старого режима, не обойтись без свободы слова. А это означало не только формальное отсутствие цензуры или хотя бы одну лишь юридическую защиту свободы слова и свободы печати, но и радикальное изменение самого духа публичного языка:

И старые, беззубые слова, и истрепанные, заезженные шаблоны, и вековой эзопов язык – исчезнувшие последние тени бесконечной русской – «1001 ночи»… [аллюзия на «азиатскую» политическую отсталость России и ее тиранический режим. – Прим. авт.\

В судорогах и агонии, извиваясь и исчезая, они были разорваны первыми лучами солнца…

Но новое все еще было слишком слабым и хрупким, и потому свобода – особенно свобода слова – нуждалась в защите.

Раскрыты эти кошмарные «кавычки», исчезли «навьи чары» российской действительности, разрушены несменявшиеся посты для слежки за скованным языком русской печати.

Их нет… Пришла новая стража и сняла бюрократический караул.

И эта стража уже стоит на посту новых завоеванных позиций.

Она должна стоять, как верный часовой, встретивший зарю обновления, переживающий первую весну новой России.

Пусть только в виде намека, но в воздухе все же можно ощутить беспокойство. И с течением месяцев это беспокойство, как и предупреждения, будет становиться все более явным. Но в данный момент, – заключал автор, – гарантированы самые чудесные результаты, если освобожденные люди России проявят ответственность и бдительность:

Приходит весна жизни…

Весна грандиозного государственного строительства, коренных реформ и роста молодой России.

И вы, встречающие первую весну в свободной стране, должны помнить, что от вас самих, от вашего умения, такта и организованности зависит всецело возможность встречать каждый год такую весну…

Будьте на страже завоеванной свободы, и ослепительная жизнь вознаградит вас за это…[27]

5

Знакомясь с газетами первых дней революции, мы бы наверняка не прошли мимо «Известий», газеты Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов – органа выборных представителей и социалистических активистов, созданного одновременно с Временным правительством. «Известия» пытались играть роль рупора низших классов, «демократии». И мы почти наверняка обратили бы внимание на стихи, напечатанные почти в каждом номере и нередко принадлежавшие перу рабочих и солдат. Поэзия в те дни революции обладала особой притягательной силой, не в последнюю очередь для трудящихся, часть из которых обратились к поэзии, чтобы выразить свои чувства и мысли по поводу свободы и революции, и нередко посылали плоды своего творчества в газеты. Так, в последние дни марта в «Известия» пришло написанное аккуратным почерком стихотворение Степана Степанова, матроса 9-го флотского экипажа Балтийского флота:

Рассвело. Вставай, угнетенное племя,

Вставай, цепями скованный народ.

Под гнетом брошенное семя

Взошло и принесло обильный плод.

Разверни свои сильные плечи,

Кто возмутит твой кровью купленный путь?

И приспешники царственных тронов

Твой прогресс, твое знамя свободы – о нет,

не возьмут!

Посягнет кто на храм твой священный,

Кто посмеет его осквернить?

Нет, никто – ты герой, ты титаник великий,

Все и всё пред тобой замолчит.

Свобода и сила связаны здесь одно с другим, так же как к защите свободы «готов» броневик с надписью «Свобода!». И в то время как фундаментом недемократической и репрессивной власти служат кровь и оковы, свободу защищает ее собственная грозная сила. Нам внушают, что свобода нуждается в храмах и пушках.

Матрос Степанов вместе со стихотворением послал в газету сопроводительную записку, в которой извиняется за малограмотность и за то, что он «совершенно незнаком с правилами стихосложения». Но он увязывает недостаточное образование с обстановкой в стране, возлагая вину на «проклятого деспота», который «с дней детства не давал мне научиться», а также на низкий уровень обучения в своей отсталой провинциальной школе. Его слова следует читать таким образом, что подобные последствия исторического неравенства и вызвали необходимость его стихов для революции. «А теперь великое, грозное время. Мы все должны энергично, не покладая рук работать. И так хочется быть полезным и чем-нибудь помочь делу великому, делу народному»[28]. Он полагал, что недостаток поэтического мастерства в его стихах компенсируется их честностью и правдивостью; более того, его извинения за незнание «правил» лишь усиливали ценность его слов как выражения истины. А весной 1917 г. считалось, что правдивые слова способны принести людям свободу.

6

Второй день апреля 1917 г. по православному календарю пришелся на пасхальное воскресенье. Поздравительные открытки были относительно новым изобретением. Следующие две открытки очень красноречивы в плане идей и настроений, владевших людьми в том году.

РИС. 2. Открытка «Свобода России», Пасха 1917 г.

(Отдел эстампов Российской национальной библиотеки, Санкт-Петербург)[29]

На рис. 2 петух, над которым помещено традиционное пасхальное приветствие «Христос воскресе», венчает собой зарю – слова «Свобода России», написанные на большом красном пасхальном яйце.

РИС. 3. Открытка «Да здравствует республика!», Пасха 1917 г.

(Отдел эстампов Российской национальной библиотеки, Санкт-Петербург)

На рис. 3, под тем же приветствием, на фоне восходящего солнца рабочий и солдат обмениваются рукопожатием солидарности над уже совсем огромным пасхальным яйцом с надписью: «Да здравствует республика!» Хотя это выражение смысла свободы путем сочетания светского и священного (а также природы и христианства) может вызвать у нас недоумение, такое отождествление воскресения Христова с возрождением России было абсолютно характерно для того времени.

7

Социальные активисты удивлялись роли, сыгранной в революции женщинами, в большинстве своем считая их политически отсталыми, неопытными и робкими. Большевистская газета «Правда» через неделю после революции превозносила женщин-работниц, первыми вышедших на уличные демонстрации в Женский день, призывавших мужчин к участию в забастовке и убеждавших солдат не стрелять в людей, заполонивших улицы. Но при этом в «Правде» умалчивалось о том, что большевистские активисты призывали женщин воздержаться от забастовки и проявить «выдержку и дисциплину», опасаясь того, что их действия окажутся «бесцельными». Даже в тот момент большевики усматривали корни отваги женщин в их традиционных заботах и настроениях: «боль за своих близких, отнятых у них войной, перемежалась с состраданием к своим голодным детям». Реальные причины женской активности носили более сложный характер. С рассказами о женщинах, в слезах моливших солдат не стрелять в «их матерей и сестер» и требовавших хлеба, чтобы накормить свои голодные семьи, соседствовали свидетельства о женщинах, наравне с мужчинами яростно набрасывавшихся на полицейских, врывавшихся в полицейские участки и сжигавших там архивы, громивших магазины[30].

При этом женщины не уходили с улиц. Во время наших воображаемых блужданий по улицам Петрограда в поисках смыслов мы наверняка бы наткнулись на состоявшееся 19 марта грандиозное женское шествие с требованием права голоса для женщин, организованное активистками феминистского движения, хотя многие работницы и крестьянки шли и под лозунгами с волновавшими их социальными и экономическими вопросами.

РИС. 4. Женская демонстрация 19 марта 1917 г.

(Российский государственный архив кинофотодокументов, Москва)

На рис. 4 мы видим женщин – судя по их одежде, из рядов рабочего класса – под плакатом, предлагающим недвусмысленный комментарий к понятию «свобода»: «Если женщина раба, не будет и свободы. Да здравствует равноправная женщина». Рис. 5 воспроизводит снимок женщин-солдаток (солдатских жен), вышедших на демонстрацию под лозунгами: «Прибавку пайка семьям солдат, защитникам свободы и народного мира» и «Кормите детей защитников родины».

РИС. 5. Солдатские жены на женской демонстрации, 19 марта 1917 г.

(”The Russian Revolution – Events and Personalities: An Album of Photographs. Collected by Bessie Beatty.” Unpublished. The New York Public Library, p. 42 (снимок неверно датирован 9 апреля 1917 г.). Slavic and Baltic Division. The New York Public Library, Astor, Lenox and Tilden Foundations)

Права и потребности часто включались в определения свободы, особенно группами, почти лишенными прав и испытывавшими сильную нужду. Защитники равноправия в дальнейшем часто ссылались на участие женщин в Февральской революции, обосновывая этим необходимость пересмотра роли женщин в обществе. «В момент борьбы мы, женщины-работницы, были заодно с восставшими за свободу братьями-пролетариями! – напоминала в конце марта в «Правде» феминистка-большевик Александра Коллонтай и задавалась вопросом: – Почему же теперь, в момент, когда начинается строительство новой России, закрадывается этот страх, что свобода… может обойти половину населения освобожденной России?»[31] Непосредственным поводом для этой критики служили колебания Временного правительства и Совета, не спешившего признавать за женщинами право голоса. Но после того как в ответ на массовую демонстрацию 19 марта такое право было им даровано, женщины продолжали требовать того, чтобы им наравне с мужчинами были предоставлены прочие политические и гражданские права.

Если бы мы в начале марта оказались в Москве, то, возможно, попали бы на митинг, организованный 6 марта московским отделением Лиги равноправия женщин. В числе его участниц – представительницы трудящихся женщин и деятельницы женских организаций. На этом митинге мы бы услышали определения «свободы», включавшие равную оплату женского труда; социальную защиту матерей и женщин, воспитывающих детей; отмену законов, разрешающих контролируемую проституцию, и прочих законов, касающихся только женщин и «унижающих человеческое достоинство женщины», назначение женщин на должности всех уровней в государственном аппарате, особенно те, которые связаны «с интересами женского населения», а также предоставление женщинам возможности работать юристами, в фабрично-заводских инспекциях и во всех сферах «общественной служебной деятельности». Как с негодованием и гневом утверждалось в резолюции, одобренной участниками митинга, отказ от принятия этих мер будет равносилен открытому заявлению о том, что «под свободными гражданами подразумевают лишь мужчин»[32].

8

Невзирая на активность женщин, до нас дошло удивительно мало женских голосов, особенно голосов женщин, не принадлежавших к элите. Во время работы в российских архивах, когда я изучал многочисленные толстые папки, набитые письмами, обращениями и даже объемными эссе, посылавшимися отдельными лицами и группами в адрес нового Временного правительства, Петроградского совета, выдающихся политических фигур и различных газет, мне попадались словесные излияния тысяч мужчин – включая огромное количество рабочих, крестьян и солдат, порой едва грамотных, но все равно писавших. И лишь единичные выступления женщин, причем особенно редкими были голоса женщин из рядов пролетариата и крестьянства. Разумеется, в истории молчание так же показательно, как и дошедшие до нас слова. Авторы, изучающие историю женщин, указывают, что скудость женских голосов в общественной сфере сама по себе красноречиво говорит о традициях неравенства и исключения женщин из общественной жизни, отличавшейся мужским доминированием.

Словно подчеркивая это молчание, мужчины иногда писали от имени женщин, давая им разъяснения в отношении «новой жизни», обещанной им революцией, и истинного смысла свободы. Изучая общественную жизнь тех месяцев и принесенный ими опыт, мы бы наверняка ознакомились с женским журналом «Работница», который в мае 2017 г. снова начали выпускать большевики. В его первом номере мы бы обнаружили следующее стихотворение, написанное солдатом-фронтовиком Е.Андреевым (автор не пытался скрыть свой пол) как бы от лица женщины, воспевающей свободу своему возлюбленному, которому она посылает весть о «заре жизни»:

При радостных криках, при криках народных

Кружится моя голова;

Теперь мы на воле, теперь мы свободны,

И женщинам дали права!

Могучая вера, огромная сила

Проснулась в груди молодой;

Давно мое сердце свободы просило

И жаждало жизни другой…

Мой милый, мой славный, пойми мое счастье

И с лаской в глаза загляни,

Проснулись в груди моей бурные страсти,

В глазах загорелись огни[33].

В изображении этого солдата женский голос приобретает стереотипно эмоциональное и сентиментальное звучание. И женщины, составлявшие редколлегию «Работницы», с готовностью отобрали это стихотворение для первого номера газеты. Поддерживая борьбу женщин со все более смелыми требованиями политического равенства и политических прав, они в то же время тщательно соблюдали идеологическую установку своей партии, гласившую, что лишь классовое единство пролетариата мужского и женского пола, а вовсе не феминистский гендерный сепаратизм способно дать женщинам «свет и свободу», обещанные им революцией[34].

9

Во многих документах 1917 г. – служащих для нас окном в поток слов, в который бы мы окунулись на революционных улицах, – свобода понимается как явление положительное, активное и преобразующее жизнь. Популярный образ свободы как разбитых оков определялся в позитивном ключе, не в последней степени как избавление от физических страданий: рабочих больше не будут наказывать кулаком и розгой, бедняки больше не останутся голодными, граждан больше не будут посылать на войну, активистов за их речи больше не будут бросать в тюрьму или ссылать в Сибирь[35]. Но многие голоса, давая свое определение свободы, видели нечто большее, помимо разбитых оков. Большинство русских как будто бы полагало, что истинная свобода не может не быть силой, обеспечивающей перемены к лучшему. Согласно еще одному образу, популярному в 1917 г., за разбитыми оковами должен последовать рассвет. При этом речь шла о социальном рассвете. Свобода должна была не только освободить индивидуумов от наложенных на них ограничений, но и создать свободное сообщество «граждан», живущих в условиях справедливости. Либеральные политические философы издавна предостерегали от этого нелиберального стирания грани между «свободой и ее сестрами, равенством и братством». Согласно этой аргументации смешивать свободу, избавляющую индивидуума от внешних помех и позволяющую ему вести активную жизнь, посвященную стремлению к счастью, с той свободой, которая непосредственно насаждает счастье путем преобразования общества, является опасной ошибкой. Более того, – продолжают авторы этих аргументов, – личную свободу при этом путают с социальной свободой, а также с совершенно иной задачей (возможно, похвальной, но не входящей в определение свободы как таковой), заключающейся в гарантиях «признания» достоинства и значимости индивидуумов, отчуждаемых или угнетаемых вследствие их классовой, половой, расовой, этнической или религиозной принадлежности[36]. Иными словами, «свободу» не следует путать с правами и справедливостью. Но, разумеется, под знаком именно такого смешения воли с ее «сестрами» свобода понималась и воплощалась в жизнь в ходе современных революций, от Франции конца XVIII в. до нашей эпохи. Во время российской революционной весны многие рабочие, крестьяне и солдаты утверждали – особенно в письмах и обращениях в Петроградский совет, члены которого считались народными представителями, – что воля требует активного насаждения социального равенства и братства. В конкретном плане это означало не только обуздание «буржуазии», которая «не отдаст свободу, хотя бы им это жизни стоило»[37], но и решение самых злободневных проблем: обеспечения продовольствием, контроля над ценами, передачи всей земли тем, кто ее обрабатывает, повышения доступности образования[38]. Большинству представителей русского простого народа было трудно понять либеральное предупреждение о том, что «смешение воли с ее сестрами», равенством и братством, чревато не только неверными представлениями о свободе, но и крахом истинной свободы[39]. О какой свободе могла идти речь без признания всеобщих прав, без всеобщего процветания, всеобщей власти, всеобщего счастья?

И все же, как это часто происходит во время революций, никакая точка зрения не могла представлять взгляды всех людей, даже всех представителей одного класса. Многие россияне, принадлежавшие к низшим классам, признавали концепцию свободы как освобождения от всяких ограничений, хотя скорее в радикальном, чем в либеральном смысле. В конце марта некто А. Земсков, называвший себя «ничтожным рабочим», отправил министру юстиции Александру Керенскому – в те первые месяцы революции тот был единственным социалистом в правительстве – длинное и путаное письмо о «свободе», в котором излагал «ту истину, которую может чувствовать только рабочий человек, способный говорить чистую правду».

С того момента, как с высоты трона слетел последний российский самодержец, вы со всех сторон слышите хвалебные гимны новому государственному строю и свободе. Новый строй рисуют в золотых красках, свободу воспевают под звон колоколов – вот звуки переживаемых революционных дней. Я, обличающий эту шумиху, – враг какого бы то ни было государственного строя, но свободу хотел бы прославить громче и торжественнее, чем вы, рабы грешной земли, если бы свобода явилась к нам откуда-нибудь. Но весь вопрос в том: свободу ли вы воспеваете? Не новые ли цепи под именем свободы вы прославляете? Да, факты переживаемой политической действительности так ясно говорят, что даже не нужно ссылаться на историю и взгляды очень многих буржуазных ученых, которые ранее имели неосторожность намеками выразить некоторую долю истины, чтобы безошибочно сказать, что свобода и государственный порядок – несовместимы… Русский рабочий, услыхав, что царя уже нет, глубоко и наивно верит, что настал час его освобождения, а почтенный Милюков [лидер либеральной Конституционно-демократической партии. —Прим. авт.] и подлая пресса еще 2 марта объявили, что «цепи с народа сняты». Но фактически свободы у нас не было ни одной секунды даже в самый разгар революции… раньше чем было снято старое самодержавное ярмо, в Таврическом дворце [совместной резиденции Временного правительства и Петроградского совета. – Прим, авт.] на скорую руку был сработан хомут, который с песнями и гимнами надели на народную шею, да и кричат на весь мир: «Свобода!!» А на самом деле это хомут… Вот насколько испорчено зрение у народа, что он не может различить две вещи: хомут и свободу!..

Порой Земсков впадает в философский тон, объясняя, почему эта новая свобода – «гнусная ложь»:

всякая государственная власть (даже и в демократических государствах) основывается на насилии по отношению к своим подданным… там, где есть свобода, нет насилия, и там, где есть насилие, нет свободы.

Но в первую очередь он дает определение свободы, отталкиваясь от вопросов социальной власти – причем речь идет не об абстрактном контроле над средствами производства (марксистское определение класса), а о конкретных формах власти над самими телами бедноты:

Лозунги времени: «Свобода!» «Долой насилие!» Но все лидеры нашего революционного движения, провозгласившие эти лозунги, проповедуют и энергично поддерживают жестокую воинскую дисциплину в войсках – эту самую грубую форму насилия… Во все горло кричат, что «цепи разрушены и настала свобода!» Но, черт возьми, какая это свобода, когда по-прежнему, как овец, ведут под пушки и пулеметы миллионы безгласных рабов и офицер так же, как и раньше, распоряжается этим рабом, как вещью, когда по-прежнему только грубым насилием удерживается многомиллионная армия серых рабов…

Земсков испытывает настолько сильные классовые чувства, что причисляет к угнетателям народа не только капиталистическую «буржуазию», заявляя, что это же верно и в отношении «всей… интеллигенции (в особенности социалистической интеллигенции)». Более того, он ощущает особое презрение к социалистам-интеллектуалам, утверждающим, что революция «руководствуется одной целью – желанием народу свободы, счастья и всякого блага»:

И как это глупо верить этим словам. Да разве народ хочет, чтобы вы пеклись о нем, заботились и т. д.? Нет, народ хочет, чтобы вы слезли с его спины. Если вы хотите народу блага, счастья и проч., то слезьте с его могучей спины, на которой вы сидите и выжимаете из него соки, не живите его трудом, не жрите чужого… Ведь народ вами угнетен и он давно знает, что все вы сидите на его спине: и дворянин, и купец, и ученый, и поэт, и журналист, и поп, и юрист – все вы с хищнической жадностью расхищаете продукты его труда. Вот отчего народ страдает и вот где корень социального зла. Для народа нужно только, чтобы вы, паразиты, не сидели на его спине, а уж как он, освобожденный от вашего ига, будет управляться, заботиться – не ваше дело. Но, наверное, можно сказать, что создавать государство ему будет незачем… Прошу не окрестить меня именем анархиста: я не анархист – я свободный от предрассудков пролетарий[40].

10

В наших прогулках по революционному Петрограду нам наверняка захотелось бы нанести визит писателю Максиму Горькому. Скажем, мы могли бы отдохнуть в его квартире (он привечал у себя самых разных людей) и поинтересоваться его мнением о революции и смысле свободы. Горький, один из самых влиятельных представителей общественности в России, особенно грамотного простого люда и интеллектуалов левого толка, сам много бродил по свету в поисках сюжетов. Происходя из рядов провинциального среднего класса, в молодости он исходил Россию и перепробовал всевозможные занятия, побывав в том числе подмастерьем и мальчиком на посылках в иконописной мастерской, помощником повара на волжском пароходе, строительным рабочим, помощником продавца на базаре и газетным репортером. Познакомившись с членами нелегального студенческого кружка в Казани, он заинтересовался социалистическими идеями. Но в первую очередь он был крупным писателем – одним из самых популярных писателей в России того времени, причем особую известность ему принесли рассказы и пьесы о неприкаянных плебеях, ведущих бродячий образ жизни на дне общества. По взглядам он был близок к большевистской партии, которой нередко оказывал финансовую помощь, и к самому Ленину, хотя и не спешил формально вступать в ряды партии.

Весной 1917 г. Горький основал в Петрограде газету «Новая жизнь». Его личная редакторская колонка называлась «Несвоевременные мысли», так как Горький считал себя глашатаем неудобной правды, голосом совести в революционном лагере. Он часто с гордостью называл себя «везде еретиком»[41]. Первый номер газеты вышел 1 мая, в День международной солидарности трудящихся (18 апреля по российскому календарю). В первой передовице Горький обратился к своей излюбленной теме: взаимоотношениям между «революцией и культурой», между политическими переменами и интеллектуальной и нравственной жизнью общества и индивидуумов. Он полагал, что в основе этих взаимоотношений лежит свобода. Горького беспокоило опустошительное наследие самодержавия, бюрократии и насилия и особенно его последствия для человеческого духа. Кроме того, он предупреждал, что свержение монархии, сумевшей дать стране лишь отрицательную волю, неспособно духовно излечить русских людей и даже может еще глубже загнать болезнь «внутрь организма»[42]. Он продолжил эти размышления в своей второй колонке, утверждая, что для того, чтобы новая свобода стала подлинной свободой, необходимы грандиозные преобразования:

Новый строй политической жизни требует от нас и нового строя души.

Разумеется, в два месяца не переродишься, однако чем скорее мы позаботимся очистить себя от пыли и грязи прошлого, тем крепче будет наше духовное здоровье, тем продуктивнее работа по созданию новых форм социального бытия.

Мы живем в буре политических эмоций, в хаосе борьбы за власть, эта борьба возбуждает рядом с хорошими чувствами темные инстинкты. Это – естественно, но это не может не грозить некоторым искривлением психики, искусственным развитием ее в одну сторону. Политика – почва, на которой быстро и обильно разрастается чертополох ядовитой вражды, злых подозрений, бесстыдной лжи, клеветы, болезненных честолюбий, неуважения к личности…[43]

Опасения Горького подтвердились несколько дней спустя, 21 апреля, когда на Невском проспекте, в самом сердце Петрограда, произошел кровавый инцидент, в ходе которого три человека были убиты и еще несколько получили ранения из-за стрельбы, начатой неизвестным во время столкновения между демонстрантами и солдатами. Горький не столько стремился найти виновных в этом кровопролитии, сколько был озабочен ситуацией вседозволенности, угрожавшей подлинной свободе:

Светлые крылья юной нашей свободы обрызганы невинной кровью…

Преступно и гнусно убивать друг друга теперь, когда все мы имеем прекрасное право честно спорить, честно не соглашаться друг с другом. Те, кто думает иначе, неспособны чувствовать и сознавать себя свободными людьми. Убийство и насилие-аргументы деспотизма…

Великое счастье свободы не должно быть омрачаемо преступлениями против личности, иначе – мы убьем свободу своими же руками.

Надо же понять, пора понять, что самый страшный враг свободы и права – внутри нас: это наша глупость, наша жестокость и весь тот хаос темных, анархических чувств, который воспитан в душе нашей бесстыдным гнетом монархии, ее циничной жестокостью.

Способны ли мы понять это?

Если не способны, если не можем отказаться от грубейших насилий над человеком – у нас нет свободы. Это просто слово, которое мы не в силах насытить должным содержанием[44].

К чему же сводится «должное содержание» «свободы»? Одного лишь устранения ограничений явно недостаточно. Свобода должна быть «насыщена» позитивными целями – в первую очередь преодолением морального и эмоционального ущерба, причиненного как жестоким прошлым, так и неустроенным настоящим. Горький помещает в центр этой идеи человека, «я», индивидуума в обществе – то, чему соответствует часто употреблявшееся им русское слово «личность». Это понятие еще с середины XIX в. стало для русских мыслителей ключевым словом, обозначающим существование и ценность внутреннего, но неизменно обладающего социальной природой «я»: первооснову всякого индивидуума, дающую начало равному и естественному чувству достоинства всех людей, а соответственно, и естественному всеобщему равноправию. Как таковое понятие личности превратилось в мерило для оценки – и осуждения – ущерба, вызываемого политическими и социальными условиями, ведущими к человеческой деградации, шла ли речь об экономической и политической отсталости России или об опыте стремительной индустриальной и городской модернизации[45].

Горький разделял убеждение в том, что свобода должна защищать и обогащать личность и что для этого требуется не только преодоление внешних ограничений, наложенных на индивидуума, но и создание социальных условий, которые бы позволили индивидууму процветать как самому по себе, так и в качестве члена общества. Такая свобода требует преобразования разума и души, «ликвидации» интеллектуальных и моральных следов несвободного прошлого. С течением времени эта идея могла привести к суровым последствиям: что касается лично Горького, она отчасти объясняла, почему он поддерживал сталинскую модернизацию-революцию сверху и изъявлял потребность в «инженерах человеческой души». Но сейчас, в 1917 г., Горький придерживался восходящего к XIX в. либерального убеждения в том, что истинная, или «настоящая», свобода требует «признания» «свободы других». Этим и объясняются отвращение и гнев, который вызывали у Горького случаи уличного насилия, представлявшие собой покушение на чужую свободу и права. Однако таким революционерам, как Горький, либеральные определения свободы все же казались слишком скромными и узкими: свобода не сводится к одному лишь признанию свободы других; свобода должна нести с собой позитивные изменения, «новую жизнь» для общества и для индивидуума, чудесное новое начало.

11

Ближе к концу той весны отправившись в Москву, мы постарались бы найти великого писателя-модерниста Андрея Белого и обнаружили бы, что он работает над серией эссе о революции, опубликованных под конец того года под названием «Революция и культура» – тем же самым, которое избрал Горький для своей первой передовицы в газете «Новая жизнь». Белый, совсем недавно издавший блестящий роман «Петербург» (1916), воспринимал революцию как стихийную силу природы:

Как подземный удар, разбивающий все, предстает революция: предстает ураганом, сметающим формы… Революция напоминает природу: грозу, наводнение, водопад; все в ней бьет «через край», все – чрезмерно[46].

Но это яростное сокрушение пределов можно сравнить и с рождением новой жизни:

В механическом взгляде на жизнь революция – взрыв, обрывающий мертвую форму в бесформенный хаос; но ее выражение иное: скорее она есть давление силы ростка, разрыванье ростком семенной оболочки, пророст материнского оргазмнизма в таинственном акте рождения[47].

Словарь Белого (включая гендерно окрашенные образы разрушения и созидания) основывается на символистских теориях и мистической философии, но в то же время и на популярных образах революции как весны, разрушительных бурь, возрождения и новой жизни.

В каком-то смысле Белый дает ответ на обеспокоенность Горького тем, что свирепые эмоции и деяния являются угрозой для свободы:

Акт революции двойственен; он – насильственен; он – свободен; он есть смерть старых форм; он – рождение новых; но эти два проявленья – две ветви единого корня… толчок революции – показатель того, что младенец взыгрался во чреве. Революционные силы суть струи артезианских источников; сначала источник бьет грязью; и – косность земная взлетает сначала в струе; но струя очищается; революционное очищение – организация хаоса в гибкость движения новорождаемых форм.

Таким образом, не надо бояться хаоса и неопределенности, вызванных революцией:

Первый миг революции – образованье паров, а второй – их сгущение в гибкую и текучую форму: то – облако; облако в движении есть все, что угодно: великан, город, башня; в нем господствует метаморфоза; на нем появляется краска; оно гласит громом; громовые гласы в немом и бесформенном паре есть чудо рождения жизни из недр революции[48].

Рождающаяся в итоге новая жизнь представляет собой ничто иное, как «царство свободы». Белый уделяет большое внимание этой идее, восходящей, разумеется, к иудео-христианскому пророчеству о пришествии мессианского «царства Божьего» или «царства свободы». Как мы уже видели, у Маркса и Энгельса эта идея преобразовалась в определение революции как «скачка из царства необходимости в царство свободы», скачка из существования, диктуемого материальными ограничениями, наложенными природой и историей, к радикально новой жизни, где человеческие поступки будут определяться желаниями и возможностями и люди впервые в истории смогут «вполне сознательно сами творить свою историю»[49]. Непосредственным источником вдохновения для Белого служил Лев Толстой, в своем памфлете 1894 года «Царство Божие внутри нас» утверждавший, что отнюдь не государственная или церковная власть, а одни лишь знания открывают путь к искуплению, к справедливому и подлинно свободному обществу[50].

Белый идет еще дальше. Он говорит о революционном прыжке в первую очередь применительно к сфере искусства, заявляя о необходимости вырваться «из необходимости творчества в страну свободы его». Он развивает мысль Толстого: «царство свободы – уже в нас! Оно будет вне нас!»[51] И это относится отнюдь не только к искусству:

Первый акт творчества есть создание мира искусства; акт второй: созиданье себя по образу и подобию мира; но мир созданных форм не пускает творца в им созданное царство свободы; у порога его стоит страж: наше косное «я»… Акт третий: вступление в царство свободы и новая связь безусловно свободных людей для создания общины жизни по образу и подобию новых имен, в нас таинственно вписанных духом[52].

В отношении того, каким образом удастся войти в это «царство свободы», Белый расценивает марксистскую метафору скачка как слабую и ущербную:

Революция духа – комета, летящая к нам из запредельной действительности; преодоление необходимости в царстве свободы, рисуемый социальный прыжок не есть вовсе прыжок; он – паденье кометы на нас; но и это падение есть иллюзия зрения: отражение в небосводе происходящего в сердце[53].

Подобно комете Галлея, которая породила в России значительный общественный интерес (и страх), когда в 1910 г. приблизилась к Земле[54], этот образ революции как кометы может быть истолкован как аргумент о чудесной реальности, о невероятной, но подлинной реальности, скрывающейся за фактами нормальной, повседневной жизни. Однако, как объясняет Белый, этот будущий мир свободы, эта более правдивая, но чужеродная реальность – не внешняя сила, пришедшая из глубин космоса, а «образ наш внутри нас, как звезда; он – не видим; он дан в пучке блесков»[55]. Вальтер Беньямин в ответ на другой исторический кризис и вдохновляемый иными философскими и политическими идеями, аналогичным образом описывал «современность» – «осколки мессианского времени» – и будущее время искупления, позволяющее «запечатлеть» себя лишь как «образ», который «вспыхивает в момент опасности»[56]. Возвращаясь к тому, с чего мы начинали эту главу, при помощи Белого и Беньямина можно предположить, что именно многие русские думали и чувствовали во время этой весны свободы: им казалось, что эти блески и осколки, будучи пойманными, могут «взорвать континуум истории» и сделают возможным «прыжок под вольным небом» в «царство свободы», за пределы известного им настоящего.

Часть II

События

Глава 2

Революция, неопределенность и война

Революция 1905 г.

В воскресенье 9 января 1905 г. войска открыли огонь по многотысячной демонстрации рабочих и их семей, пришедших к Зимнему дворцу в Петербурге с петицией на имя царя Николая II. Согласно официальным сводкам сотни человек были ранены и не менее 130 убиты. Это «Кровавое воскресенье» стало толчком к грандиозным политическим и социальным потрясениям, быстро охватившим всю империю[57]. Беспрецедентное массовое шествие к царскому дворцу имело причудливую предысторию. Оно было организовано православным священником, отцом Георгием Гапоном, который одновременно был агентом тайной полиции, организовавшей спонсируемое государством «Собрание российских фабрично-заводских рабочих», ставившее своей целью отвлечь рабочих от радикальной политики, для чего оно помогало им в решении повседневных материальных проблем и демонстрировало заботу о рабочих со стороны правительства. Но хотя Гапон работал на полицию, мотивы его действий носили сложный характер, а его отношения с властями, возможно, были в чем-то двуличными. Безусловно то, что в петиции, с которой рабочие пришли к Зимнему дворцу, противоречивым образом сочетались друг с другом традиционная тональность смиренного обращения к «царю-батюшке» за защитой и помощью и весьма смелые и современные требования: создание конституционной и репрезентативной политической системы, принципы которой должно было выработать Учредительное собрание, выбранное в ходе всеобщего, тайного и равного голосования, государственные меры по улучшению условий жизни и работы и борьбе с бедностью, легализация профсоюзов и забастовок, а также гарантированные «свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии». При составлении этих актуальных политических требований Гапону оказали помощь участвовавшие в его рабочем движении, опекаемом полицией, социалисты, также руководствовавшиеся разными мотивами[58].

И петиция, и шествие рабочих, и революция, к которой оно привело, стали плодами предыдущих лет. Свою роль при этом сыграл негативный опыт жизни в условиях бюрократической и авторитарной власти, сильных ограничений в личной и гражданской свободе, глубокого классового, этнического, религиозного и гендерного неравенства, а также совсем недавно дополнившей их и еще не закончившейся катастрофической войны с Японией. Но, кроме этого негативного опыта, существовал и позитивный опыт образованных элит (постепенно перенимавшийся все более широкими кругами русских людей), усвоивших и поддерживавших либеральные и радикальные аргументы о естественных и всеобщих правах человека и человеческом достоинстве и о необходимости создания гражданского общества с гарантиями свобод, фундаментальных гражданских прав и участия в управлении страной на местном и на национальном уровнях. Эта история действительных или мнимых несправедливостей и воображаемых альтернатив нашла отражение в петиции g января, причем в первую очередь даже не в содержании предлагаемых реформ, а в языке петиции, в которой прошлое и настоящее описывались как «деспотизм», «произвол» и «бесправие», вина за страдания народа возлагалась на «чиновников» и «капиталистов» с их «гнетом», а главной целью провозглашались «человеческие права».

В течение последующих недель и месяцев правительство столкнулось с кошмаром, который оно пыталось предотвратить посредством таких организаций, как полицейский профсоюз Гапона. Число забастовок и бастующих на протяжении 1905 г., когда волнения охватили всю империю, было выше, чем за все предыдущие годы, вместе взятые. Один за другим возникали нелегальные профсоюзы, за которыми в октябре последовали общегородские рабочие «советы», находившиеся под сильным влиянием интеллектуалов-социалистов. На улицах не прекращались демонстрации, иногда сопровождавшиеся насилием, а предъявлявшиеся властям требования становились все более политизированными и бескомпромиссными. К революции вскоре присоединились крестьяне, хотя их участие в большей степени проходило под знаком злободневных проблем, а не вопросов общенационального государственного устройства. Они нападали на поместья, захватывали запасы зерна, производили нелегальные порубки и вообще отказывались подчиняться властям. Несколько мятежей произошло в армии и особенно на флоте; порой они были кровопролитными (таким было знаменитое восстание на броненосце «Потёмкин» в Черном море) и всякий раз жестоко подавлялись. Насилие взяли на вооружение и слои, не принадлежавшие к верхушке В первую очередь ультраправые погромщики-черносотенцы, которые выступали против революции и ее ценности. Они нападали на студентов, интеллигенцию и евреев. На нерусских окраинах Российской империи революция во многих случаях еще быстрее приобретала радикальный и кровавый характер. На Кавказе, в прибалтийских губерниях и в Польше местные активисты нападали на символы российской власти и требовали национальной независимости.

Пиком революции стала всеобщая октябрьская забастовка, которая вывела на улицы миллионы людей – в первую очередь рабочих, студентов, служащих и лиц свободных профессий. Главные требования забастовщиков были повсюду одни и те же: гражданские свободы и выборы с целью установления нового конституционного строя, который, по мнению все большего числа людей, должен был представлять собой республику, а не конституционную монархию. В надежде умиротворить страну царь прислушался к совету ряда своих подчиненных (впоследствии он сожалел об этом) и в своем Октябрьском манифесте дал обещание учредить парламент, представляющий все «классы» – Государственную думу (таким словом в давние времена обозначался совещательный орган при царе), которая получит право на принятие законов и участие «в надзоре за закономерностью» действий всех должностных лиц государства (кроме самого царя), – а также «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов»[59]. Это была невероятная уступка. В своем манифесте царь обещал именно то, что, согласно его клятве, он не собирался делать никогда и что, по его предсказанию, должно было обернуться катастрофой, если бы когда-либо произошло: поделиться политической властью с представителями общества. Удовлетворенные умеренные либералы считали, что этого достаточно. Кроме того, они небезосновательно опасались того, что дальнейшая борьба может закончиться социальной революцией, которая создаст угрозу не только для политических структур. Но многие россияне хотели большего; к тому же многие из них вообще сомневались, что царь сдержит свое слово.

* * *

Такими были события в пересказе историков – достаточно авторитетном ретроспективном изложении, основанном на известных фактах и современной научной интерпретации. Другая точка зрения, чей диалог со взглядами профессиональных историков будет продолжен в этих трех нарративных главах, составляющих часть II настоящей книги, сводится к истории, согласно знаменитому изречению написанной журналистами «в настоящем времени», «в момент ее свершения»[60]. Одной из самых известных русских газет того времени была ежедневная московская газета «Русское слово», имевшая более-менее либеральную направленность и претендовавшая на отражение взглядов и интересов «обывателя» и даже «настроений толпы»[61]. Восстание, последовавшее за Кровавым воскресеньем, воспринималось как исторический поворотный момент – и даже новое начало. Репортеры описывали эти события как «зарю новой жизни», объявляя, что вместо «непроницаемой мглы» в стране вскоре станет «ясно, лучезарно и просторно» и что Россия находится «накануне своего освобождения», переживая историческую эпоху «обновления», «возрождения» и «ренессанса»[62]. Чувство непосредственной сопричастности к истории стало еще более сильным после Октябрьского манифеста: «Сегодня началась новая жизнь. Русская история пошла по новому пути. За все многовековое рабское существование России мы не знаем момента более сильного, более радостного»[63]. Девизом дня была «новизна»: Россия вступала в «новую жизнь», в пору «творения», ее ожидало новое «начало», а россиянам предстояло стать «новыми людьми» с обновленным духом[64].

Лейтмотивом, диктовавшим суть нового, особенно в качестве желания и опыта, служило слово «свобода». Как объявлял, используя типичные выражения, один колумнист, Россия наконец-то входит в «общую семью смелых народов, идущих к свободе и счастью»[65]. Другой отмечал, что дорога будет нелегкой: «борются насмерть два великана: новая жизнь с ее свободой, свежестью и старая, дряхлая, изъязвленная, но в судорогах последних минут все-таки очень зубастая». Однако результат неизбежен: «свобода мысли, слова, личности»[66], или, согласно выражению, получившему популярность после Октябрьского манифеста, но восходившему к Французской революции и тем самым связывавшему русскую революцию с гипотетической всеобщей борьбой человечества, русские люди обретут мир «братства, равенства и свободы»[67]. Одни авторы представляли себе свободу сквозь призму практических мер – таких как выборы законодательного органа с демократическим представительством, обеспечение свободы слова и собраний, гарантированное правление закона. Другие же описывали ее посредством эмоциональных метафор: как сокровище, купленное кровью и слезами, звезду, мерцающую сквозь узкое тюремное окно прежнего угнетения, яркую комету или метеор, луч света, горящее пламя, молодое вино[68].

Эта новая свобода определялась через понятие «гражданства». Гражданин по определению был защищен от произвола и угнетения: зарождающаяся свободная Россия станет обществом, которым управляют «закон и права»[69]. Но гражданство понималось и как долг: фундамент свободы составляют активные и ответственные граждане. В этой связи много говорили о пробуждении в России социальных сил, гражданской культуры и духовной силы – иными словами, о рождении «хороших граждан»[70]. Широкое распространение получила метафора «пробуждения». «Усыпленный и забитый народ» «пробуждался» навстречу эпохе, полной «великого исторического смысла»[71]. Жители страны, пробудившись, поняли, что они уже не дети, и почувствовали себя «людьми», а потому стали гражданами «в высшем смысле этого слова», выросшими из «старого платья», в которое их рядили «бюрократы» и которое стало им «коротко и тесно»[72].

Эти яркие картины омрачались «тенями» (влиятельный журналист Сергей Яблоновский вел в «Русском слове» колонку под названием «Свет и тени»). Даже безотносительно к скептицизму по поводу того, насколько искренней была приверженность царя к реальным переменам, обозревателей волновало, насколько «новыми» и «возрожденными» могут стать люди. Авторы регулярно проклинали глубокую и незаживающую рану, оставленную российской историей. «Бюрократизм» – как обычно назывался весь политический строй во главе с царем – вел к тому, что «широкая и разнообразная народная жизнь втискивалась в рамки чиновничьего разумения», что имело своим следствием «застой» гражданской жизни[73]. Последствия русской истории будут ощущаться и в настоящем, и в будущем: Россия так долго была «политически закабаленная, духовно забитая»[74], русское общество так долго «мучилось» из-за патриархальной системы правления[75], его так долго удушали и лишали самостоятельности «долгие годы опеки и надзора», что все эти обстоятельства «вытравили» у русского народа «предприимчивость, энергию и самостоятельность». И сумеют ли русские в одночасье приступить к строительству нового, свободного общества?[76] Большинство авторов пыталось сохранять оптимизм: избавившийся от своих оков и пробудившийся народ сумеет измениться, его ждет возрождение. Однако опасения были небеспричинными.

Особенно тревожным знаком в глазах большинства наблюдателей служило массовое насилие. С одной стороны, насилие воспринималось как историческая необходимость. Каким еще образом люди смогут освободиться от старого режима, отчаянно цепляющегося за власть своими «старыми, костлявыми пальцами»?[77] Каким еще образом можно разбить «цепи», разрушить «тюрьмы» и покончить с «пытками»? Эта страница русской истории, как и многие предыдущие, писалась «страшными, кровавыми буквами», но на этот раз ради благого дела, ради людей, а не государства[78]. Вместе с тем в насилии, пусть его и оправдывала история угнетения, усматривалась угроза для свободы. Журналистов беспокоило то, что страсти, возмущение, гнев и невежество, скопившиеся в «темном» простом люде, приведут к кровавому «смутному времени» (как в России издавна назывались эпохи потрясений, нередко завершавшиеся лишь усилением самодержавия), которое похоронит новорожденную свободу[79].

Тем не менее главным настроением оставался оптимизм, вера в новое начало и в то, что «тьма», представленная «черными сотнями» (ультраправыми экстремистскими группировками патриотического толка), и остатки «полицейских властей» – не более чем жалкая «агония» старого строя[80]; все то, что так долго «было взаперти и силой сдерживалось», а теперь «кипит, бурлит», казалось, должно было излечить раны истории и дать начало новым людям и новой жизни[81]. Выражалась даже надежда на то, что скептики ошибались, правительство сдержит свое слово[82] и что тот день, когда царь подписал Октябрьский манифест, – в самом деле «первый день свободы» в России[83]. Сам Николай II тоже относился к этим событиям не без оптимизма, но отнюдь не предвкушал рост уровня свободы в стране. В письме матери от 27 октября он выражал удовлетворение разгулом насилия черносотенцев: «В первые дни после обнародования манифеста подрывные элементы подняли голову, но им было оказано решительное противодействие и вся масса верных людей внезапно заставила ощутить свою силу… Наглость социалистов и революционеров вновь разгневала народ, а так как девять десятых всех смутьянов составляют евреи, народный гнев обратился против них. Вот как начались погромы»[84].

1906–1914: реформы, возможности, неопределенность, кризис

Историки издавна выстраивают интерпретации русской истории в период от революции 1905 г. до начавшейся в 1914 г. мировой войны вокруг двух полюсов – оптимистического и пессимистического. Простейший вариант подается в виде однозначного выбора: что ожидало Россию – неизбежный кризис и революция или же страна двигалась по пути разрешения конфликтов и создания функционирующего гражданского общества с обновленным политическим строем, чему помешали беспрецедентные тяготы Первой мировой войны? Факты, на которые ссылаются оптимисты (разумеется, исходящие из предположения, что упорядоченный прогресс – благо, а революция – зло), включают политические реформы, обеспечившие создание Государственной думы и насаждение элементарных гражданских прав, социальные реформы, призванные облегчить тяготы жизни и защитить слабых, непрерывный рост активности в общественной сфере, заполненной всевозможными добровольными объединениями, продолжение экономического развития, модернизация и прочие признаки прогресса и нормализации. Причем движение в сторону западной капиталистической демократии считалось нормой. Пессимисты указывали на ограниченный характер этих реформ, сохранение социального недовольства и конфликтов, а также на растущую популярность партий левого толка[85]. Свидетельства, предъявляемые обеими сторонами, убедительны, хотя, возможно, при этом происходит серьезное упрощение вопроса: вместо того чтобы рассматривать два альтернативных исторических исхода, не следует ли поставить в центр внимания саму противоречивость этих лет, их невнятность и отсутствие четкого направления, в потенциале способное привести к самым непредсказуемым последствиям?

Противоречия и невнятность, несомненно, изобилуют после 1905 г. Новые «Основные законы», принятые в мае 1906 г., наделяли Государственную думу законодательными и бюджетными правами, но в то же время во многих отношениях ограничивали ее полномочия: так, у парламентариев отсутствовал контроль над назначениями в Совет министров и за его действиями, а также над значительной частью бюджета. Помимо этого, непропорциональная избирательная система ставила в привилегированное положение те социальные классы и группы, которые считались консервативными. Профсоюзы и забастовки были разрешены, но полиция сохраняла обширные полномочия по надзору за профсоюзной деятельностью и была вправе запрещать профсоюзы при малейших признаках их политической деятельности. Государство дало гарантии более широкой свободы прессы. Но печатные издания, переступавшие пределы разрешенной свободы слова, подвергались штрафам и закрытию. Противоречия лишь углубились после того, как новый председатель Совета министров Петр Столыпин летом 1907 г. в надежде получить более послушный законодательный орган (непокорные Первая и Вторая думы были распущены царем прежде, чем истек срок их полномочий) пересмотрел избирательный закон, снизив представительство крестьян, рабочих и лиц неправославного вероисповедания и увеличив представительство дворянства, владеющего землей (в итоге голос одного помещика в Третьей думе был равнозначен голосам 260 крестьян). В краткосрочном плане столыпинский «переворот», как его окрестили критики, вполне удался. Третья и Четвертая думы, в которых преобладали консервативные и умеренные политические партии, оказались более послушными. Кроме того, Столыпин эффективно «умиротворил» политические и социальные волнения, закрывая сотни неугодных изданий и при помощи военно-полевых судов отправив множество людей, обвиненных в «подстрекательстве», в тюрьмы, ссылку или на виселицу. Многочисленные казни дали современникам повод с мрачным юмором говорить о «столыпинских галстуках», под которыми подразумевалась виселичная петля. Следуя устоявшейся политической традиции, Столыпин сочетал репрессии с реформами – в первую очередь с аграрной реформой, призванной разрушить традиционную крестьянскую общину и положить начало новому классу крепких независимых крестьян-фермеров[86].

Едва ли не в каждой работе, посвященной этому времени, цитируется интервью, которое Столыпин в 1909 г. дал провинциальной газете. В этом интервью он отвергал «пессимизм», получивший широкое распространение в обществе, и призывал набраться терпения: «Дайте государству двадцать лет внешнего и внутреннего спокойствия и вы не узнаете нынешней России»[87]. Однако до начала войны оставалось всего пять лет внешнего спокойствия. Эти годы, как и надеялся Столыпин, стали периодом относительного социального спокойствия. Тем не менее признаки угрозы были заметны даже еще до войны. Они включали кампанию террористических покушений на царских чиновников. Сам Столыпин был убит в 1911 г. Его застрелили в киевском театре в присутствии царя. В 1910 г. оживилось забастовочное движение, принявшее особенно широкий размах после того, как в 1912 г. войсками были убиты более сотни бастующих рабочих на Ленских золотых приисках в Сибири. Внешнее спокойствие тоже было непрочным, как показали дипломатические и военные конфликты на Балканах в 1912 и 1913 гг., столкнувшие друг с другом Россию и Австрию, боровшихся за влияние в этом регионе.

В этих условиях процветали оппозиционные группировки и идеологии, занимавшие весь диапазон от умеренных либералов до радикальных социалистов. Основными политическими партиями являлись в целом проправительственная партия умеренных либералов, известных как «октябристы» (формально они носили название «Союз 17 октября», так как не желали других перемен, кроме принятого в тот день манифеста); леволиберальная Конституционно-демократическая партия («кадеты»), расценивавшая реформы 1905–1906 гг. как удачное начало; неонародническая Партия социалистов-революционеров («эсеры»), считавшая себя представительницей интересов крестьян и рабочих, и формально единая Российская социал-демократическая рабочая партия, которая еще с 1903 г. разделилась на две главные марксистские партии – радикальных и дисциплинированных большевиков во главе с Лениным и демократически настроенных меньшевиков, выступавших за постепенные изменения. Большинство оппозиционных группировок разделяло одни и те же основополагающие идеалы: правление закона вместо царского, бюрократического и полицейского произвола. Приверженность элементарным гражданским правам (свобода совести, вероисповедания, слова и собраний); выборной законодательной власти; социальным реформам, включая расширение системы государственного образования; увеличению крестьянских земельных владений посредством земельной реформы; принятию трудового законодательства, защищающего рабочих. Для социалистов это были краткосрочные цели на пути к обществу, сочетающему демократию с социальным равенством и коммунальной солидарностью. Либералы считали эти цели окончательными. Эти программные идеи вдохновлялись ключевым постулатом, разделявшимся почти всеми представителями оппозиции: постулатом о естественном достоинстве и правах человека. Предполагалось, что их насаждение и является главной задачей политических и социальных перемен[88].

Как это нередко бывает в истории, зародившиеся и не оправдавшиеся ожидания могут стать более мощным толчком к революции, чем лишения и страдания, которые обычно ведут лишь к фатализму и пассивности. Это со всей очевидностью проявилось по всей России после 1905 г. Крестьяне приветствовали «свободу», но понимали ее как возможность распоряжаться всей обрабатываемой ими землей и всей выращенной ими продукцией – в то время как такое отношение было неприемлемо для помещиков и для государства. Нерусские народы (в первую очередь поляки, украинцы, финны, прибалты, грузины, армяне, евреи и мусульмане) получили более широкие возможности по созданию и развитию этнических, национальных и религиозных организаций: библиотек, благотворительных учреждений, кредитных союзов, национальных объединений, политических союзов и партий, печатных изданий на местных языках. Но на практике им постоянно приходилось сталкиваться с тем, что расширение «прав» и «свобод» после 1905 г. не отменяло дискриминации и тем более не означало права на самоопределение. Рабочим была выгодна легализация забастовок и профсоюзов, которая, как надеялось правительство (и как опасались радикалы, подобные Ленину), должна была уменьшить привлекательность радикальной политики, обеспечив рабочих эффективным каналом для удовлетворения их претензий. Но это благое начинание подрывалось постоянным надзором за профсоюзами и притеснениями со стороны полиции (разгонявшей собрания, арестовывавшей вожаков и закрывавшей издания за малейший намек на критику в адрес правительства). Горожанки после 1905 г. получили больше возможностей для самоорганизации и защиты своих интересов, особенно в тех случаях, когда речь шла о таких женских проблемах, как проституция. Но женщинам было отказано в избирательном праве и равенстве перед законом.

Историки подчеркивают усиление и историческое значение российского «гражданского общества» в конце XIX в. Революция 1905 г. и последующая реформа правопорядка привели к невиданному доселе росту гражданской активности, о чем свидетельствует обилие неправительственных организаций, содействовавших распространению грамотности, трезвости, спорта, науки, благотворительности и прочих общественных благ; профессиональных организаций, представлявших предпринимателей, лиц свободных профессий, служащих и промышленных рабочих; динамичных и разнообразных периодических изданий; а также таких общественных пространств, как театры, мюзик-холлы, увеселительные парки, ночные клубы и кинотеатры[89]. Однако, как свидетельствует история рабочего движения в России, жизнеспособность гражданской организации может как способствовать развитию чувства сопричастности, так и наделить силой движения за более радикальные изменения, особенно среди слоев, чувствующих себя разочарованными и раздосадованными сохранением множества пределов, ограничивающих свободу. Первыми признаками грядущих потрясений явились возрождение политических требований рабочих после 1910 г. и возрастание интереса рабочих к большевикам с их бескомпромиссной позицией[90]. По крайней мере, это понятно сейчас, при обращении к прошлому.

* * *

В печати «это время» (согласно расхожему выражению) называлось историческим. Журналистская традиция требовала отмечать начало каждого нового года статьями с размышлениями о старом и новом, о том, как и куда течет время. После 19°5 г. этот ритуал сопровождался все более тревожными нотками. Традиционное новогоднее пожелание «С новым годом, с новым счастьем!» начинало отдавать иронией перед лицом множества свидетельств того, что каждый прошедший год не приносил никаких реальных изменений и что большинству людей о счастье оставалось лишь мечтать. Отмечалось, что представители всех классов и идеологических позиций были охвачены «унылым настроением» и даже подавленностью по причине явного исторического застоя и отсутствия каких-либо серьезных перемен[91]. Типичная точка зрения содержалась в передовице, посвященной наступлению нового, 1908 г., в журнале, выходившем под эгидой православной церкви. Хотя люди питают такие же надежды на будущее, как и в предыдущие годы, «время расшатывает основы и под самыми надеждами». В настроениях общественности произошел «переворот»: «старое рушилось, изжито, осуждено», и осталась только «неопределенность» (еще одно слово, часто повторявшееся в те годы)[92]. Религиозные авторы имели преимущество над большинством журналистов: они могли приветствовать сделанное обществом открытие того, что светский прогресс – миф, как здоровое разочарование, раскрывающее глаза на высшие истины. Однако большинство авторов видело в этих «настроениях общественности», которые они часто разделяли, признак того, что настоящее – тупик, из которого «нет выхода»[93]. Автор передовицы, помещенной 1 января 1910 г. в газете «Современное слово», отзывался на всеобщие настроения, советуя читателям сохранять скептицизм в отношении новогодних надежд, «сколько раз ни обманул бы [нас] призрак счастья»[94].

В начале нового 1913 г., который в ретроспективе нередко вспоминался как последний спокойный год старой России перед тем, как все навсегда изменилось в результате войны и революции[95], редакторы популярного журнала обратились к писателям, предпринимателям и другим публичным фигурам с просьбой присылать новогодние тосты. Многие ответили, что лично они сохраняют надежду, но почти все сходились на том, что общество пребывает в мрачном и подавленном настроении. И они считали, что знают причину: новогодние пожелания перемен и счастья оставались (как выразился известный психиатр Владимир Бехтерев) только «пожеланиями», в то время как «действительность не может радовать»[96]. Или, как в 1913 г. писал в новогоднем номере популярного таблоида «Газета-копейка» колумнист Скиталец (псевдоним Осипа Блотерманца), «мы сейчас находимся в такой полосе, потому что наша действительность – безотрадна, итоги – ничтожны, а надежды – отлетели от нас». Пусть в прошлом году мы и желали «нового счастья», но не получили «ничего, кроме горечи и разочарований»[97].

Подобное мрачное отношение к времени и надежде было характерно не только для новогодних дней. На протяжении всех этих лет журналисты без конца описывали все сильнее охватывающую общество «эпидемию» «пессимизма», «подавленности» и «отчаяния»[98]. Известный специалист по массовому образованию в 1912 г. отмечал, что получает от читателей своих журнальных статей множество писем, авторы которых с «ужасающей» регулярностью сообщали ему, что их жизнь утратила смысл и цель и что они не видят пути к лучшему будущему[99]. Об этом тревожном отношении к истории – к течению времени как к осмысленному процессу – свидетельствует и частое употребление русского слова «безвременье», означающего время безвластия, проблем, бедствий, неудач и скорби[100]. В те годы под «безвременьем» понималась тревожная эпоха противоречий и иллюзий, нравственной и духовной усталости, утрат и отчаяния, несвоевременного упадка вместо своевременного прогресса – эпоха, когда само время сбилось с пути и не знает, куда ему идти[101].

Повседневные новости складывались из частностей. Фиксируя «признаки эпохи», газеты изо всех сил старались освещать позитивные стороны жизни: достижения науки и техники, предпринимательские успехи и возможности для мобильности, активную работу таких учреждений культуры, как музеи, школы, библиотеки, выставки и театры. Кроме того, в газетах освещались повседневные увеселительные мероприятия и свободы, присущие городу того времени. Объявления напоминали читателям о том, что удовольствия и забавы ожидают даже лиц со скромным доходом и ограниченным временем досуга. К услугам более состоятельных были опера, балет, театры, концерты, балы, частные вечеринки, рестораны, кафе и кабаре. Людей бедных, но не желающих посвящать свой досуг одному лишь употреблению спиртного, развлекали «народные театры», летние увеселительные парки (известные как «сады наслаждений»), цирк, кино и зрелищные виды спорта. История «играющей России», как выразилась историк Луиза Мак-Рейнольдс, представляла собой один из важных аспектов истории 1905–1914 гг. в изложении современников. Но для того чтобы разобраться в этом сюжете, его следует рассматривать с учетом мрачного социального окружения. Как полагали репортеры, погоня за «развлечениями» и «увеселениями» превратилась во всеобщую манию[102], потому что люди отчаянно хотят убежать от работы и бедности, от насилия и преступности, от политики и «удручающего стона „больных вопросов»[103]. Веселье представляло собой естественный ответ на реальность, в которой, по словам Ольги Гридиной, ведущего колумниста «Газеты-копейки», «гораздо больше темных, чем светлых сторон»[104].

Газеты постоянно напоминали читателям о повседневной жизни. Репортажи о ней в большинстве популярных газет постоянно обращались к ряду тем, отчасти потому, что соответствующие сюжеты сами по себе обладали убедительностью (и мрачной увлекательностью), а отчасти потому, что они были весьма характерными для той эпохи. Мерилом, использовавшимся для оценки состояния общества (и, конечно же, для того чтобы повысить тираж газет), часто служили сексуальные отношения, являвшиеся неотъемлемой темой русской печати, видевшей в сексуальном состоянии русского общества признак его принципиальной «извращенности» и «болезни»[105]. Согласно описаниям репортеров страну захлестнула «грязная волна» массового «разврата», проникавшего из борделей в кафе и на улицы, и Россия, погрязшая в «половой вакханалии», превратилась в «современный Содом»[106]. Эту вакханалию увязывали с нравственной болезнью более общего характера: ростом «варварства»[107], все в большей и большей степени превращающего людей в дикарей и зверей – «жестоких и угрюмых» эгоистов, вдохновляющихся современным лозунгом: «Я хочу!»[108]

С «сексуальной вакханалией» была тесно связана и «вакханалия» насилия. Одним из ее аспектов являлось политическое насилие, выражавшееся в терроризме, казнях и погромах (хотя непосредственное обсуждение этой темы пресекалось цензурой), но в основном речь шла об «эпидемии» повседневного насилия: об охватившей русские города темной «поножовщине», вина за которую возлагалась то на алчных до денег «бандитов», то на половых хищников, то на «хулиганов» (утверждалось, что те способны зарезать человека без всякой причины), то на людей, поддающихся вспышкам ярости[109]. Этим сюжетам целенаправленно придавался сенсационный и возбуждающий характер, но в то же время подобные сюжеты служили в качестве иллюстраций к «этим временам» и «духу эпохи», свидетельствуя о «чудовищном безобразии» «духа зла», носившегося в воздухе[110], о некоем фатальном начале в современной жизни[111], о некоей глубокой и вездесущей «болезни»[112]. Интерпретации могли быть еще более всеохватными: комментаторы видели в этих фактах характерные черты российского опыта современного существования как истории «травм», «трагедий» и «катастроф»[113].

В 1906 г. городскую Россию поразила продолжавшаяся до самой войны «эпидемия» самоубийств, которая воспринималась как особенно тревожный симптом исторической болезни России[114], признак того, что российское общество «расколото», «погружено в хаос», «изуродовано», «неуправляемо», «больно» и «зашло в тупик». Некоторые авторы возлагали вину на недавние «травматические» события: русско-японскую войну, Кровавое воскресенье и революцию 1905 г., восстания, терроризм и государственные репрессии[115]. Впрочем, большинство комментаторов усматривало существование более глубокой «болезни», которую они приписывали эпохальным историческим переменам – в первую очередь урбанизации и индустриализации[116]. Религиозные авторы объясняли самоубийства утратой веры и уверенности в завтрашнем дне, пришедших вместе со светским модерном[117]. Но и светские авторы высказывались в том же ключе. Казалось, что многие люди не в силах вынести глубокого противоречия между ростом желаний и «будничною действительностью»[118]. Некоторые авторы видели в самоубийствах нечто вроде протеста: самоубийцы собственной смертью свидетельствовали об ущербе, который причиняет человеческому духу «жизнь, какова она есть»[119]. Большинство людей реагировало на это разочарование реальностью более скромно, впадая в пассивный пессимизм. Некоторые, включая таких революционеров, как Ленин, отнюдь не считавших, что история больна или блуждает в потемках, призывали к отваге и вере в лучшее будущее. Многие, как мы уже видели, избирали поиск удовольствий, что журналисты сплошь и рядом воспринимали как «пир во время чумы», «безумный танец на краю пропасти»[120]. И в августе 1914 г. Россия вместе со всей остальной современной Европой бросилась в эту пропасть.

Война

Начало общеевропейской войны в августе 1914 г. на какое-то время заглушило политическое и социальное недовольство: мысли и чувства русских людей обратились на врагов – немцев и австрийцев, а также на многочисленных этнических немцев, живших и работавших в России. Однако патриотическое единство, пусть оно и опиралось на опасную угрозу российскому «отечеству» (как регулярно твердила пропаганда), не имело глубоких корней и потому оказалось недолговечным в условиях продолжительного конфликта, предъявившего беспрецедентно суровые требования к населению страны и ее экономике. Вообще говоря, генералы и чиновники все так же восхваляли смелость и праведную самоотверженность российских солдат, а также неослабевающую поддержку, которую им оказывали все уровни общества. Но, по мере того как продолжалось кровопролитие, все больше людей начинало задумываться над тем, стоят ли страдания такой цены и в чьих интересах ведется война.

Всего за пять первых месяцев войны почти 400 тыс. русских мужчин рассталось с жизнью и почти миллион был ранен, и эти ошеломляющие потери продолжали расти. С весны 1915 г. армия отступала. Хаотическое бегство, грабежи и дезертирство уже не были чем-то необычным. К концу первого года войны российские потери достигли 4 млн человек, взятых в плен, раненых или убитых. В 1916 г. ситуация на фронте улучшилась; армия даже добилась ряда скромных успехов, хотя и ценой больших потерь. Тем не менее война по-прежнему поглощала материальные и человеческие ресурсы страны, причем не только на фронте. Уже в 1915 г. наблюдались зловещие признаки того, что экономика страны не выдерживает бремени военных запросов – в первую очередь выражавшиеся в нехватке продовольствия и росте цен. Все более уязвимой становилась армия. По словам видного историка российских вооруженных сил в годы Первой мировой войны, растущий кризис морального состояния «имел своим принципиальным источником полную утрату надежды на то, что бойня когда-нибудь кончится, что страна получит что-либо, похожее на победу»[121]. Несмотря на то что забастовки были запрещены, их число с середины 1915 г. стабильно возрастало, в том числе и в столице страны, Петрограде. Но в большинстве своем люди старались просто пережить войну, думая лишь о том, когда и как все это кончится. Должностные лица, ответственные за поддержание общественного порядка, опасались, что терпение народа вскоре кончится. В октябре 1916 г. в докладе петроградского охранного отделения содержалось открытое предупреждение о бунтарских настроениях «озлобленных тяготами повседневного существования низов населения империи»[122].

Многие либерально настроенные россияне относились к войне как к национальному кризису, доказавшему необходимость полноценного участия общественности в политической жизни. Государство в какой-то степени приветствовало организованную гражданскую деятельность, направленную на содействие экономической мобилизации и на уход за ранеными солдатами. Власти даже признавали большое значение таких национальных ассоциаций, как Военно-промышленный комитет, во главе которого стояли видные промышленники и общественные деятели, а также Земский союз и Союз городов, представлявшие на национальном уровне местные органы сельского и городского самоуправления. Однако правительство, исходя из своих политических принципов, предпочитало мобилизовать страну при помощи собственных структур. Николай II демонстративно отказывался сотрудничать с большинством думских депутатов, желавших, чтобы царь больше считался с ними при назначениях на министерские должности. Либералы и многие консерваторы надеялись спасти политический строй, реформировав его. Царь же, наоборот, был намерен не подпускать к власти даже тех, кто высказывался за более значительное влияние общественности на правительство. Казалось, что своими назначениями на высшие должности царь специально старался раздразнить либеральное общество. Особое возмущение вызывала все большая зависимость царя от его жены-немки и их духовного наставника Григория Распутина, влияние которых выросло после того, как царь объявил себя главнокомандующим и отбыл на фронт. Влияние Распутина и в реальности было весьма пагубным, но еще сильнее его усугубляли всевозможные слухи, в том числе о сексуальной связи между Александрой и Распутиным. «Министерская чехарда» – частые отставки министров (иногда производившиеся по совету Александры и Распутина) и их замена людьми, все менее и менее способными сыграть какую-либо положительную роль и нередко все менее и менее компетентными, представляли собой один из множества признаков того, что гражданское общество и самодержавное государство находятся на опасном распутье. Убийство Распутина, организованное в декабре 1916 г. представителями правой и монархистской элит, надеявшимися спасти династию и Россию от неминуемой катастрофы, не сумело предотвратить несчастья и, возможно, лишь укрепило нежелание Николая и Александры идти на какие-либо уступки или хотя бы признать глубину кризиса. То, что надвигается взрыв, было ясно едва ли не всем, кроме них. В октябре 1916 г. священник и консервативный деятель Иван Восторгов писал: «Мы катимся по наклонной плоскости. Под нами зияющая бездна. А в государственной жизни зреют беспорядки и волнения. Революция изготовилась до последнего бантика, а контрреволюция где? Ее не видно. В кровавом зареве закатываются дни наши»[123].

* * *

Газеты были полны вестями о войне: ежедневными корреспонденциями о событиях на фронте, официальными заявлениями и патриотическими комментариями. О том, как война освещалась в крупных газетах, можно получить представление, вслед за Луизой Мак-Рейнольдс изучив видную московскую ежедневную газету «Русское слово», хотя ее подход был чуть более либеральным. Газета приветствовала войну с едва ли не мессианской верой в то, что она станет историческим сражением с авторитарным милитаризмом, демонстрировала враждебность к Германии (и к немцам) как к варварской военной цивилизации, принесшей в мир жестокость, выказывала оптимизм и утверждала (согласно либеральной точке зрения), что для успеха необходимо национальное единство, которое требует того, чтобы самодержавная монархия наделила более широкими полномочиями общественные институты и Думу[124]. Разумеется, журналисты понимали, что им удастся сказать не больше того, что потерпит правительство, а военные цензоры пристально следили за печатью, наблюдая за тем, чтобы та не переступила этих пределов. Но оптимизм на страницах газет, по всей видимости, носил неподдельный характер и порой выливался в напыщенную риторику на тему об историческом моменте. Даже мрачной осенью 1915 г. автор передовицы в одной из петроградских газет утверждал: «Мы живем теперь во время великих возможностей. Под гром орудий… Россия, как организм, полный жизненных соков, находит силы, чтобы приступить к излечению своих внутренних язв»[125]. Некоторые журналисты осторожно выражали беспокойство в отношении будущего, по крайней мере признавая, что общественность испытывает тревогу. Например, в обзорной статье о литературе и искусстве военного времени описывались «боль» и «полная безнадежность»: «холодом и тленом веет почти от всего»[126]. Однако самым распространенным настроением военных лет, отражавшимся в прессе, были не смелая уверенность и не мрачное отчаяние, а неопределенность. Если эти годы и были исторической эпохой, то их направление и последствия представлялись далеко не очевидными.

В то же время война сравнительно слабо затронула повседневную жизнь. Газеты по-прежнему были полны знакомых сюжетов о преступлениях, насилии, убийствах, самоубийствах, несчастных случаях, хулиганстве и проституции. Условия военного времени и особенно экономические затруднения, несомненно, усугубляли эти традиционные «ужасы жизни» (под такой рубрикой в одной из газет велась ежедневная хроника социальных неурядиц) – хотя военная цензура, скорее всего, не позволяла репортерам говорить этого. Одному из журналистов в 1916 г. удалось сообщить читателям о том, что многие из его колонок об «общественной жизни» для журнала «Жизнь для всех», представлявших собой резюме «жалкой российской жизни, какой она отражена в газетах», запрещались цензорами, расценивавшими подобные мрачные репортажи как «современное, но не своевременное» – иными словами, как реальность, нежелательную с политической точки зрения[127]. Журналисты в годы войны продолжали ставить «вечные вопросы»: например, зачем люди страдают и почему в мире существует зло? Кровопролитие, ненависть и материальные страдания, вызванные войной, делали эти абстрактные вопросы более конкретными, чем когда-либо. В то же время многие журналисты вопреки происходившим на их глазах событиям продолжали выражать надежду на то, что на Земле все же установится «волшебный мир» «счастья» – не в последнюю очередь потому, что люди так исстрадались без него[128]. И страдания, и надежда стали питательной средой для событий 1917 г. Война обострила и то и другое.

Глава 3

1917 год

Историки пересказывают события 1917 г. всевозможными способами. То, как мы понимаем, интерпретируем и излагаем их, не в последнюю очередь изменила эволюция истории как научной дисциплины— хотя эта «научная» причина нерасторжимо переплетена с политическими и идеологическими пристрастиями (с тем, что историки думают о революциях, социализме, либерализме, государстве и роли народа – не говоря уже о самом Советском Союзе) и даже с этическими ценностями (например, с тем, что они думают по поводу таких непростых вопросов, как неравенство, социальная справедливость и насилие). Историки, как и те люди, которых мы изучаем, расходятся в вопросе о том, что считать входящим в состав сюжета, называемого нами «историей». Еще не так давно главным новшеством было смещение центра внимания с политических лидеров, государственных институтов, географических центров, мужчин и великороссов в сторону большего внимания к роли простых людей (особенно солдат, рабочих и крестьян), женщин, представителей других национальностей, провинции и окраин империи. Внимание, которое исследователи в последнее время уделяют субъективным сторонам – не только заявленным людьми идеям и требованиям, но и значительно более смутной сфере ценностей и эмоций, – наделило этот подход еще одним обогащающим и усложняющим его аспектом. Но вместе с тем исследователи в последнее время вновь заговорили о значении крупных структур, определяющих ход истории: экономической модернизации, капитализма, права, глобального перемещения идеологий и идей, международных отношений, войны. Разумеется, среди этих различных подходов нет таких, которые бы взаимно исключали друг друга. Они сочетаются разными путями – как пытаюсь делать я в этой книге.

Стандартное изложение сюжета о революции структурируется в соответствии с важнейшими кризисными событиями 1917 г., особенно с тем, как они развивались в столице, Петрограде: Февральская революция, покончившая с царской властью, «апрельский кризис» по поводу целей войны, «июльские дни», едва не вылившиеся в восстание, неудачный корниловский мятеж в августе и, наконец, Октябрьская революция, приведшая большевиков к власти. За этими событиями скрывается история причинно-следственных связей: военный контекст, развал экономики, социальная поляризация и сбои в управлении. Именно такой стиль изложения для нас наиболее привычен: важные и взаимосвязанные события с поддающимися объяснению причинами и важными последствиями. Но привычность такого подхода – даже того, что от него осталось, – не может служить аргументом в пользу его необязательности. В других главах мы вернемся к событиям 1917 г., рассмотрев их с иных точек зрения. Но эти события и контексты представляют собой необходимую структуру и основу. Кроме того, как ни странно, большинство историков сходятся в отношении того, что и почему случилось и что изменилось в стране[129].

Первый кризис разразился 23 февраля (8 марта), когда в Петрограде, присоединившись к множеству мужчин и женщин, уже бастовавших в столице и других городах, на улицы вышли тысячи текстильных работниц, протестуя против нехватки хлеба и продовольствия, а также по случаю Международного женского дня. Эти волнения, стремительно распространившиеся по городу и по стране и через несколько дней закончившиеся свержением правительства, не должны были стать неожиданностью для власть имущих. К январю 1917 г. тайные агенты полиции, жившие и работавшие в столице, в своих донесениях сообщали о растущей «в широких кругах населения волне враждебности к властям»[130]. Тлеющий в обществе гнев подпитывался страданиями, вызванными войной, все более отчаянной экономической ситуацией – особенно нехваткой продовольствия и ростом цен – и государственной политикой, производившей впечатление равнодушия или некомпетентности. Среди правящих элит, прислушивавшихся к общественным настроениям, набирало силу зеркальное отражение массового недовольства: опасение того, что военной машине и их собственному политическому и социальному выживанию могут угрожать волнения среди низших классов. Трудящиеся мужчины и женщины, во все больших количествах выходившие на улицы столицы, в своих устных призывах, лозунгах и речах не только требовали хлеба, но и призывали покончить с войной и самодержавием. К демонстрантам присоединялись студенты, учителя и служащие. Порой на улицах возникали стычки, чаще всего выражавшиеся в битье витрин. Некоторые демонстранты были вооружены палками, кусками металла, камнями и пистолетами. Хотя активисты из числа социалистов всячески поощряли эти беспорядки, у них отсутствовали реальное руководство и цели. В большей степени оно служило выражением недовольства, нежели целенаправленными действиями по устранению его причин. Соответственно, многие социалисты видели в этих событиях не «революцию», а всего лишь «беспорядки»[131]. Или, как более презрительно выразилась императрица Александра, писавшая на фронт Николаю II, эти демонстрации представляли собой не более чем «хулиганское движение», устроившее шум и беспорядки без какой-либо серьезной причины[132].

Реакция царя, плохо информированного и неспособного понять, что происходит, представляла собой пагубное сочетание самоуверенности и нетерпения, способствовавшее перерастанию беспорядков в революцию. 25 февраля царь отправил начальнику Петроградского военного округа телеграмму с такими словами, оказавшимися фатальными: «Повелеваю завтра же прекратить беспорядки в столице, недопустимые во время тяжелой войны с Германией и Австрией»[133]. Полиция и солдаты местного гарнизона выполнили приказ и открыли огонь по демонстрантам, убив и ранив множество людей. Должностные лица и многие лидеры социалистов решили, что все кончено. Но на следующий день солдаты вышли на улицы вместе с демонстрантами. Этот фактический крах военной власти в столице привел к панике в коридорах власти, тем более что восстания вспыхивали и в других городах страны, причем солдаты местных гарнизонов нередко присоединялись к демонстрантам. 27 февраля Совет министров распустил Государственную думу, обвинив ее лидеров (продолжавших утверждать, что лишь реформа власти принесет в Россию спокойствие и создаст условия для продолжения войны) в содействии мятежникам, а затем и сам подал в отставку. Возможно, решающую роль сыграли высшие военачальники, пытавшиеся убедить Николая II в том, что лишь новое правительство, подконтрольное Думе, способно «успокоить умы» и остановить распространение «анархии по всей стране», которая может привести к распаду армии, краху военной экономики и «захвату власти крайними левыми элементами»[134]. Столкнувшись с фактическим мятежом своих полководцев, Николай почувствовал себя преданным, но понял, что у него нет выбора. 2 марта, надеясь сохранить военную машину и спасти монархию, он отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, имевшего репутацию человека, более склонного к компромиссам. Но Михаил отказался от короны, и этот смиренный жест покончил с 300-летней династией Романовых – де-факто превратив Российскую империю в республику. Но революция только начиналась.

Весь остальной 1917 год представляет собой цепочку кризисов, вызванных борьбой за то, чтобы взять власть и удержать ее. В значительной степени эта борьба нашла воплощение в своеобразном институте «двоевластия»: напряженных политических взаимоотношениях между петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов (который был создан путем выборов на промышленных предприятиях и в гарнизонах, возглавлялся социалистами и вскоре превратился в общенациональный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, включавший представителей местных советов по всей стране) и Временным правительством (созданным членами Государственной думы с согласия петроградского Совета). Но это был лишь самый очевидный аспект «двоевластия», которое представляло собой поистине общеимперское явление, найдя воплощение едва ли не во всех властных взаимоотношениях в стране. В армии – между офицерским корпусом и солдатскими комитетами, на заводах и фабриках – между управляющими и рабочими комитетами, в деревне – между традиционной общиной и крестьянскими комитетами, в школах – между школьной администрацией и советами учащихся. Свою роль в этом смысле играла молодежь, а также различия в социальном положении: «класс» комитетов и советов, как выражались некоторые, состоял преимущественно из молодых людей, нередко солдат, вернувшихся с фронта. Двоевластие выглядит более простым явлением по сравнению с реальностью: помимо того что уровень сотрудничества и конфликтов между сторонами был разным и менялся от места к месту и с течением времени, во многих частях империи эти взаимоотношения еще сильнее осложнялись существованием органов, представляющих местные национальности или иные группы.

В целом, особенно в первые месяцы 1917 г., приходилось решать не только проблему власти, но и проблему главенства. И Временное правительство, и Совет не были уверены в своей легитимности и в масштабах своих полномочий. Либеральные вожди нового правительства, решительно стоявшие на стороне законности, болезненно осознавали, что они, по сути, представляли собой самозваный комитет членов распущенной Государственной думы, которая сама по себе была выбрана на основе ограниченного и неравноправного избирательного закона. Назвав свое правительство «временным», они ясно давали понять, что берут власть в государстве лишь временно, до тех пор, пока не будут проведены полноценные демократические выборы, требовавшие избрания Учредительного собрания, которому предстояло заложить основы легитимного конституционного строя. С другой стороны, хотя Совет регулярно критиковал политику и действия правительства от имени тех социальных групп, которые он представлял, и хотя его способность вывести на улицы рабочих и солдат делала его реальной политической силой, социалистические лидеры Совета утверждали, что их роль – защищать интересы конкретных классов, а вовсе не всей нации. Разговоры о «советской власти» были для них неприемлемы и даже отдавали безумием. Такая политическая умеренность диктовалась идеологическими убеждениями, представлениями об историческом опыте и о реальности. Эти люди полагали, что непосредственная цель революции заключалась в установлении демократии и гражданских прав – задачах, традиционно связывавшихся (особенно при марксистском подходе к истории) с исторической ролью либеральной буржуазии. Идея свержения этого класса и строительства социализма казалась в лучшем случае преждевременной и даже самоубийственной с учетом продолжавшейся войны, а также в силу того, что Россия была слишком неразвитой и в социальном, и в культурном плане для такого радикального эксперимента. Лидеры Совета четко давали понять, что желают влиять на правительство, но не контролировать его: подталкивать нерешительную, но обладающую соответствующими полномочиями «буржуазию» к установлению республики, гарантиям социальных прав и подготовке выборов в будущее Учредительное собрание.

Временное правительство приступило к осуществлению смелой программы гражданских и политических реформ: оно освободило тысячи политических заключенных и ссыльных, провозгласило свободу слова, печати, собраний и союзов, подтвердило право рабочих на забастовки, отменило порку, ссылку в Сибирь и смертную казнь, упразднило юридические ограничения национального и религиозного характера, восстановило действие конституции Финляндии, обещало независимость Польше и вообще выступало за наделение более широкими полномочиями институтов местного самоуправления по всей России и империи, наделило женщин правом голоса и правом баллотироваться на выборные должности (после некоторых первоначальных колебаний, которые сразу же вызвали протесты со стороны женщин, включая уличные демонстрации женщин-работниц) и начало подготовку к выборам в Учредительное собрание на основе всеобщего, тайного, прямого и равного избирательного права. Несомненно, на тот момент это было самое либеральное правительство в мире, причем не только на словах, но и на деле. Но в то же время оно сочло затруднительным – и по идеологическим, и по практическим причинам – решить три принципиальных вопроса. Во-первых, оно не могло немедленно удовлетворить требования крестьян о передаче им дополнительной земли. Вообще говоря, оно начало разработку земельной реформы. Но в то же время стояло на том, что окончательные решения о перераспределении собственности должно принимать правительство, избранное демократическим путем. Во-вторых, оно было не в состоянии покончить с перебоями в снабжении и в работе экономики. Для этого как минимум требовался такой уровень государственного контроля над общественной и экономической жизнью, который был неприемлем для либералов. В-третьих, оно не могло покончить с войной, да и не желало одностороннего выхода России из борьбы, которую рассматривало как противоборство демократических наций с германским милитаризмом и авторитаризмом.

Как любил говорить Николай II, Петербург – это еще не Россия: лояльные крестьяне и горожане из провинции не были похожи на смутьянов, населявших столицу. Тем не менее Февральская революция немедленно породила сильный отклик по всей империи. В провинциальных городах улицы заполнили восторженные демонстранты (первоначально их разгоняли полиция и казаки), которые распевали революционные песни, несли транспаранты с лозунгами в поддержку нового строя и устраивали бесчисленные митинги протеста. Создавались партии и советы. Новые местные власти арестовывали и разоружали военных и полицейских, защищавших старый режим, и заменяли местных чиновников администраторами, выступающими за новое правительство. В нерусских регионах империи творилось то же самое с таким важным дополнением, как требования этнической и национальной автономии. Более того, возможно, самым непосредственным следствием революции за пределами столицы был разгул местничества – не в последнюю очередь потому, что у правительства в Петрограде отсутствовали возможности для утверждения своей власти на местах. В деревнях, где жило большинство населения, крестьяне отзывались на известия о революции своеобразными изъявлениями восторга и ее поддержки: задерживая и порой избивая полицейских и чиновников старого режима, организуя сельские комитеты, но в первую очередь рассказывая всем, кто был готов их слушать, что главная цель революции должна заключаться в передаче всей земли в руки тех, кто ее обрабатывает[135].

Каждое проявление кризиса в 1917 г. имело непосредственную и конкретную причину: получившую известность дипломатическую ноту, уличную демонстрацию, устроенную радикалами, попытку военного путча, большевистское восстание. Но скрытой причиной всех кризисов, по мнению многих современников и большинства последующих историков, служила «непреодолимая пропасть» между образованными элитами и простым народом.

Как в середине марта объяснял своим родным один либерально настроенный армейский офицер, основываясь на своем опыте взаимодействия с рядовыми бойцами, простой народ полагал, что «произошла не политическая, а социальная революция, от которой мы, по их мнению, проиграли, а они выиграли… Раньше правили мы – теперь они хотят править сами. В них говорят невымещенные обиды веков. Общего языка нам не найти»[136]. Эта межклассовая пропасть все сильнее угрожала системе «двоевластия», воплощавшей в себе этот раскол, и определяла ход событий в 1917 г. и их последствия.

Предметом первого кризиса в новом революционном государстве стала война. Под давлением Петроградского совета, требовавшего отказаться от аннексионистских военных целей царского правительства, Временное правительство в конце марта издало декларацию, в которой утверждалось, что «цель свободной России – не господство над другими народами, не отнятие у них национального их достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»[137]. В то же время министр иностранных дел Павел Милюков направил союзникам дипломатическую ноту, в которой уверял их в решимости России сражаться до победного конца и в готовности наложить на побежденные державы обычные «гарантии и санкции», которые, по мнению большинства, подразумевали контроль России над Дарданеллами и Константинополем в соответствии с договоренностью, достигнутой с союзниками в 1915 г. После того как содержание ноты было опубликовано 20 апреля и, таким образом, стало известно прессе, произошел взрыв негодования, так как оно явно находилось в прямом противоречии с внешнеполитической линией Петроградского совета и заявлением самого правительства, которое теперь казалось лицемерной подачкой Совету. Улицы Петрограда и Москвы запрудили толпы протестующих, включая вооруженных солдат; демонстранты осуждали «Милюкова-Дарданельского», «министров-капиталистов» и «империалистическую войну». Милюкову пришлось подать в отставку, а в состав реорганизованного кабинета были включены социалисты, которые помогли вернуть правительству народное доверие. В то же время эта реорганизация сделала партии, стоявшие во главе Совета, косвенно ответственными за будущие неудачи правительства. Единственной крупной социалистической партией, не допустившей участия своих членов в «буржуазном» коалиционном правительстве, была все еще относительно маргинальная ленинская партия большевиков.

С тем чтобы упрочить свои позиции, руководство Совета в воскресенье 18 июня организовало в Петрограде демонстрацию «единства». В число предложенных лозунгов входили «Единство революционных сил», «Долой гражданскую войну!», «Поддерживаем Совет и Временное правительство!». Но вместо этого, как вспоминал один из вождей Совета, демонстрация обернулась «основательным ударом хлыста по лицу советского большинства, обывателя и буржуазии»[138]. Наряду с редкими лозунгами в поддержку Совета на большинстве транспарантов, которые несли демонстранты, были написаны большевистские лозунги – такие как «Долой десять министров-капиталистов!», «Они кормят нас пустыми обещаниями, готовьтесь к борьбе», «Мир хижинам, война дворцам!», а также набиравший популярность лозунг «Вся власть Советам!».

Это в самом деле была лишь «пощечина» по сравнению с «июльскими днями», случившимися две недели спустя, з июля на улицы столицы вышли десятки тысяч солдат, матросов и рабочих, в большинстве своем вооруженных. Они заняли центр города, захватывали автомобили, вступали в стычки с полицией и казаками и демонстрировали свои мятежные настроения, то и дело стреляя в воздух. К 2 часам дня на улицах уже собралось от бо до 70 тыс. мужчин, женщин и детей, главным образом около Таврического дворца, в котором располагался Совет, причем численность толпы и ее воинственность непрерывно возрастали. Резолюции, принятые на массовых митингах, требовали немедленного выхода из войны, отказа от новых «компромиссов» с «буржуазией» и передачи «всей власти советам». Демонстранты явно слабо представляли себе, каким образом достичь этих целей, тем более что руководство Совета отвергало саму идею о взятии ими «всей власти». Самым знаменитым эпизодом «июльских дней» стал случай, произошедший с эсером Виктором Черновым, отправленным вождями Совета на улицу утихомирить толпу. В ответ на его призывы какой-то озлобленный демонстрант потряс кулаком и крикнул Чернову: «Сукин сын, бери власть, коли ее тебе дают!» Умеренные вожди Совета возлагали вину за происходящее на большевиков. Те, несомненно, поддерживали демонстрантов. Но они были не готовы или не желали вести их на захват власти. В отсутствие вождей восстание угасло. Вечером 4 июля сильный ливень прогнал остаток толпы с улиц[139].

Между историками не утихают споры о том, были ли «июльские дни» тщательно организованной, но провалившейся попыткой большевистской партии захватить власть. Или же они представляли собой часть большевистской стратегии, заключавшейся в прощупывании почвы для последующего путча. Или же являлись предпринятой радикалами из числа рядовых большевиков попыткой принудить своих колеблющихся руководителей к действию. Или даже нескоординированной акцией радикализованных солдат и рабочих, которых партия сперва согласилась поддержать и некоторое время подумывала о том, чтобы с их помощью взять власть, но затем отступилась, убедившись, что успех невозможен. Большинство историков сходится на том, что колоссальную роль в этих событиях сыграли рядовые активисты-большевики и что многие рабочие и солдаты желали, чтобы партия возглавила их. К тому же нет сомнений в том, что свержение Временного правительства входило в большевистскую повестку дня. Вопрос был – когда?

Вопреки стереотипному представлению о провинциальной отсталости Временное правительство, а также лозунг классового единства лишались поддержки в провинции еще быстрее, чем в Петрограде и Москве. Например, в Саратове, как документально показал Дональд Рэли, местная либеральная газета в июне сообщала, что «не только в городе, но и по всей губернии власть фактически перешла к [местному] совету рабочих и солдатских депутатов». Раскол между умеренными и радикальными социалистами тоже происходил там еще быстрее, чем в центре: в мае большевики вышли из саратовского совета, протестуя против сотрудничества с либеральной буржуазией. Аналогичным образом местные рабочие, крестьяне и солдаты быстрее проникались нетерпимостью к компромиссам и начинали выступать за немедленное и непосредственное решение их проблем, что означало поворот к большевикам[140]. Как показала Сара Бэдкок, в других губернских городах, включая Казань и Нижний Новгород, и в окружающей деревне сущность местной «политики» в глазах большинства заключалась не в партийной принадлежности и не в участии в выборах, а в непосредственной борьбе за удовлетворение их экономических и социальных потребностей. Недоверие ко всяким элитам, возможно, ощущалось среди провинциального простонародья еще острее, чем в столичных городах[141]. Даже многие казаки из Донской области, обычно считающиеся самыми решительными сторонниками сильного дисциплинированного государства, отдавали предпочтение местной власти перед центральной[142].

Подобное местничество и фрагментация власти диктовали облик революции едва ли не в большей степени, чем политические решения и борьба за государственную власть в Петрограде. Правительство быстро теряло авторитет, который подрывался растущей силой местных советов, комитетов, союзов и прочих институтов.

Еще более стремительно по всей России шла фрагментация социальной власти, стимулировавшаяся углублением экономического кризиса, делавшего прямые действия единственным возможным решением, а также активным недоверием к «буржуазии» и связанными с ней политическими элитами. Солдаты игнорировали приказы офицеров и были готовы подчиняться лишь выборным солдатским комитетам. Крестьяне перестали дожидаться земельной реформы, так как почти ничто не мешало им захватывать землю и изгонять помещиков. Рабочие предпринимали непосредственные шаги к установлению контроля над условиями труда: на многих заводах и фабриках усиливался «рабочий контроль» – идея, в большей мере зародившаяся и разработанная на практике, нежели выросшая из теоретических построений, – по мере того как фабрично-заводские комитеты начали не только контролировать решения, принятые руководством, но и принимать собственные важные управленческие решения. Например, в тех случаях, когда наниматели или управляющие угрожали увольнениями из-за нехватки топлива, фабрично-заводские комитеты находили новые источники топлива и организовывали его доставку и оплату, принимали меры к более экономичному использованию имеющегося топлива, требовали контроля над расходами компании, следили за тем, чтобы продолжительность рабочего дня сокращалась у всех поровну или настаивали на коллективном праве рабочих решать, кто именно подлежит увольнению. В некоторых случаях – обычно тогда, когда наниматели собирались закрывать предприятие, – рабочие комитеты решали брать управление предприятиями на себя[143]. В глазах многих наблюдателей это вело к «анархии» и «хаосу». Другие же видели в этом проявления низовой «демократии».

Центральное правительство, преобразованное после июльского кризиса – отныне большинство в нем составляли социалисты, а во главе правительства стоял юрист-социалист Александр Керенский, – не могло смириться с такой фрагментацией власти и ослаблением государства. Оно объявило войну «анархии»[144]. Но «государственническая» позиция правительства, возможно, лишь усугубляла ситуацию, создавая стимул для нового политического кризиса и тем самым еще больше ослабляя государственную власть. Не исключено, что «июльские дни» неверно обозначили угрозу, что повлекло за собой ошибочные решения: хорошо заметная угроза большевистской подрывной деятельности заслонила более крупную и более серьезную угрозу социальной, национальной и региональной поляризации и фрагментации. В июле правительство, реагируя на ту угрозу, которая была ему ясна, арестовало сотни большевистских вождей (хотя Ленин оказался в числе многих, избежавших ареста и скрывавшихся). Гражданские свободы были ограничены в интересах общественного спокойствия. На фронте была восстановлена смертная казнь, назначаемая военно-полевыми судами за измену, дезертирство, бегство с поля боя, отказ воевать, подстрекательство к сдаче в плен, мятеж или просто за невыполнение приказов. Уличные шествия в Петрограде были запрещены впредь до особого распоряжения. А новым главнокомандующим был назначен генерал Лавр Корнилов, вызывавший в консервативных кругах восхищение своими призывами к армейской и гражданской дисциплине. Премьер-министр Керенский стремился приобрести репутацию решительного политика, способного покончить с беспорядками. Он заявил в своем выступлении на похоронах казаков, убитых мятежниками во время «июльских дней», что «всякие попытки, откуда бы они ни исходили, создания анархии и беспорядков будут беспощадно пресекаться во имя крови невинно погибших»[145]. Возможно, в качестве символического жеста, но в то же время и из соображений безопасности Керенский перевел резиденцию Временного правительства в Зимний дворец.

За корниловским выступлением, причудливо сочетавшим в себе заговор с замешательством, стояли все более громкие разговоры об опасности беспорядка и необходимости дисциплины и сильного государства. Новый главнокомандующий видел в себе спасителя России, причем в этом его укрепляли консервативная печать, правые политики и организации армейских офицеров, предпринимателей и землевладельцев. Судя по всему, Корнилов полагал – имея к этому основания, – что Керенский тоже желает обуздать Совет и его сторонников – возможно, с помощью временной военной диктатуры. Описания этих событий полны противоречащих друг другу фактов и заявлений. Насколько нам известно, 26 августа Керенский узнал о том, что Корнилов, потребовав отставки всего правительства, введения военного положения в столице и передачи всей гражданской и военной власти в его руки, двинул войска на столицу, чтобы добиться выполнения этих требований. Защитники Корнилова впоследствии утверждали, что приказ о таком сосредоточении власти отдал сам Керенский и что войска шли в Петроград лишь для того, чтобы защитить Керенского и его правительство от путча, по слухам готовившегося большевиками. Керенский обратился к нации с призывом «спасти» Россию и революцию от военного переворота. Руководство Совета в ответ на это мобилизовало местные советы, профсоюзы, фабрично-заводские комитеты и левые партии, включая большевиков (Совет даже принял меры к тому, чтобы вожди большевиков были выпущены на свободу). Наступающие отряды Корнилова легко удалось убедить не идти на Петроград, особенно после того, как им сообщили, что Керенский не на их стороне. Таким образом, с «мятежом» было покончено в течение нескольких дней. Но кризис только начинался. Правые обвиняли Керенского в том, что он обманул и предал Корнилова. Левые подозревали, что Керенский сперва сговорился с главнокомандующим, а затем выступил против него. В итоге правящая коалиция снова развалилась, будучи разрушена углублявшимся недоверием между либералами и социалистами. Лишь в конце сентября было сформировано новое – третье и последнее – коалиционное Временное правительство во главе с Керенским и с участием десяти министров-социалистов (преимущественно меньшевиков и эсеров, хотя официально они не имели партийной принадлежности) и шести министров-либералов (по большей части кадетов, т. е. членов Конституционно-демократической партии).

Большевики в качестве единственной крупной левой партии, не представленной в правительстве, превратились в проводников народного недовольства. А их классовая платформа идеально соответствовала все более поляризовавшимся общественным настроениям. В качестве своих целей большевики заявляли перераспределение налогового бремени в ущерб богатым и в пользу бедных, поддержку крестьян в их борьбе с помещиками, рабочих – в борьбе с нанимателями и солдат – в борьбе с офицерами, а также отмену таких «контрреволюционных» мер, как смертная казнь[146]. Впрочем, особенно убедительными были их регулярно повторявшиеся лозунги: «Хлеб, мир, земля!» и «Вся власть Советам!» – заклинания, привлекавшие всех недовольных и предлагавшие одноединственное простое решение. Рост популярности большевиков был заметен еще до корниловского мятежа, проявляясь в ходе баллотировок в фабрично-заводских комитетах и в профсоюзах, во время выборов и отзывов депутатов окружных и городских советов, в отзывчивости советов на большевистские речи и резолюции и даже при выборах в городские думы[147]. После корниловского выступления, усилившего страх перед контрреволюцией и разочарование компромиссами, на которые шли умеренные социалисты, большевистское влияние возрастало еще быстрее, хотя так же быстро росло влияние столь же непримиримо настроенных «левых эсеров» в рядах социалистов-революционеров. 31 августа большинство депутатов Петроградского совета проголосовало за принятие большевистской резолюции о создании социалистического правительства с отсутствием буржуазных элементов[148]. К концу сентября большевики имели достаточное большинство и в Петроградском, и в Московском советах для того, чтобы избрать их новое руководство с преобладанием большевиков. Председателем Петроградского совета был выбран Лев Троцкий, недавно вступивший в большевистскую партию. То же самое происходило по всей стране. Что самое важное, теперь большевики были готовы использовать свою растущую популярность для решительного политического шага – восстания с целью захвата власти в государстве.

25 октября в Петрограде открылся Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов с участием делегатов от сотен советов изо всех концов империи. Большевики были крупнейшей группой среди депутатов, при поддержке левых эсеров обладая фактическим большинством. Был избран новый президиум в составе 14 большевиков и семи левых эсеров. Меньшевикам досталось четыре места, но они отказались занимать их в знак протеста против вспыхнувшего на улицах большевистского восстания. Тем самым, как впоследствии считали некоторые, меньшевики совершили политическое самоубийство. Съезд одобрил большевистский лозунг «Вся власть Советам!», хотя большинство депутатов понимало под советской властью не однопартийное большевистское правление, а единое демократическое социалистическое правительство. Когда вождь меньшевиков Юлий Мартов предупредил о том, что попытка большевиков накануне съезда Советов решить вопрос государственной власти посредством «заговора» повышает вероятность «гражданской войны» и контрреволюции, и предложил немедленно начать с «другими социалистическими партиями и организациями» переговоры о создании «единой демократической власти», его предложение получило единодушную поддержку. Даже фракция большевиков заявила, что она «заинтересована в том, чтобы все фракции выяснили свою точку зрения на происходящие события»[149]. Однако план создать многопартийное социалистическое правительство ради установления «революционной демократической власти» был похоронен событиями и присущим большевикам глубоким скептицизмом в отношении сотрудничества с другими «фракциями».

В ночь с 24 на 25 октября рабочие-красногвардейцы и радикально настроенные солдаты захватили в Петрограде главные улицы и мосты, правительственные здания, вокзалы, почтовые и телеграфные конторы, телефонную станцию, электростанцию, госбанк и полицейские участки и арестовали министров Временного правительства. Это восстание следовало детальному плану, разработанному на тайных совещаниях созданного при Совете Военно-революционного комитета, контролировавшегося большевиками и возглавлявшегося Троцким, хотя в партии разгорелись напряженные дебаты по вопросу о моменте восстания – так как выбор момента имел важные политические последствия. Троцкий выступал за то, чтобы узаконить восстание, объявив его инициативой Совета, предпринятой ради установления «советской власти» и в защиту революции от правительственных репрессий. Но Ленин небезосновательно беспокоился о том, что съезд Советов может связать большевикам руки, если выступит за правительство, в котором будут представлены все социалистические партии, или за еще более широкое «демократическое правительство», не включающее лишь имущие элементы, и потому настаивал на том, чтобы поставить съезд перед свершившимся и не подлежащим обсуждению фактом свержения Временного правительства. 25 октября, в момент открытия съезда, штурм Зимнего дворца еще продолжался. Ораторы от меньшевиков и эсеров были в ярости и осуждали действия большевиков как «преступную политическую авантюру», оппортунистический захват власти одной партией за спиной Совета, на волю которого они двулично ссылались в оправдание своего поступка. Эсеры и меньшевики предсказывали, что действия большевиков погрузят Россию в гражданскую войну и погубят революцию. Не желая «нести ответственности» за эти шаги, большинство меньшевиков и эсеров покинуло съезд – а вслед им полетела знаменитая издевательская фраза Троцкого о том, что они «банкроты», которых ожидает «сорная корзина истории». В предрассветные часы 26 октября съезд одобрил заявление Ленина о переходе всей государственной власти в руки Совета и о передаче власти на местах местным советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Кроме того, съезд взял обязательство немедленно предложить мир всем нациям, передать всю землю крестьянским комитетам, защищать права и полномочия солдат, организовать «рабочий контроль» в промышленности и обеспечить созыв Учредительного собрания.

* * *

Журналисты понимали, что у них на глазах творится история и что 1917 год входит в число тех исключительных эпох, когда обычно стабильный темп исторической эволюции резко ускоряется, превращаясь в драматическое действие, состоящее из неожиданных изменений, поворотных точек и судьбоносных решений. Как мы уже видели в главе 1, журналисты, нередко впадая в лихорадочный тон, описывали первые недели революции как чудесную весну свободы, воскрешения и возрождения, как долгожданный конец тьмы, рабства и страданий. Не следует чрезмерно упрощать этот романтический восторг перед революцией. «Дикая радость» уже весной сопровождалась опасениями за непрочность этой новой свободы. Да и само понятие свободы понималось и использовалось по-разному. К тому же мечты о всеобщем братстве сопровождались свирепой ненавистью к «врагам» свободы. По мере того как утопическая эйфория сталкивалась с суровыми реалиями истории как повседневной жизни – не в последнюю очередь с тяжелыми экономическими проблемами и продолжающейся войной, – интерпретации и настроения становились все более противоречивыми и несвязными. Как отмечал в отношении стремительно изменявшихся в 1917 г. настроений историк Борис Колоницкий, не требовалось много времени для того, чтобы это «квазирелигиозное» возбуждение февральских дней сменилось «унынием и разочарованием»[150]. Хуже того, подавляющему большинству журналистов казалось, что неуправляемая революция скатывается в пропасть растущей анархии, классовой вражды и гражданской войны. Чувство кризиса, ощущаемое во многих сферах внепартийной журналистики в 1917 г., было более сложным и многозначным, чем традиционное изложение тех событий в виде ряда конкретных политических кризисов и эпизодов борьбы за власть между различными организованными группами, завершившейся взятием власти большевиками. Эти журналисты воспринимали кризисы не столько как последовательность исторических событий, сколько как опыт углубления анархии, недоверия, гнева и беспокойства. В большей степени, чем обычно позволяют себе историки, при всем нашем внимании к причинам и следствиям журналисты, фиксировавшие историю по мере ее совершения, и особенно авторы, не работавшие на главные партийные издания, осознавали ключевую роль замешательства и неуверенности в истории и в историческом опыте.

Как с презрением отмечал Максим Горький в своей регулярной колонке в газете «Новая жизнь», крупные газеты в конце весны только и делали, что кричали: «Анархия, анархия!»[151]. Он сетовал на то, что в особенной степени «ревут и скрежещут зубами» о грядущей «разрухе России», проливая на русский народ «потоки чернильного гнева» и «трусливой злости», либеральные издания. Горький предупреждал, что эти слова очень вредны: ежедневная доза газетного паникерства и обвинений вселяет в «души читателей» темные и «позорные» чувства – злость, презрение, цинизм, лицемерие и страх[152]. Массовые «бульварные газеты» – такие как московская «Ежедневная газета-копейка» и наследовавшая ей «Газета для всех», – рассчитанные, главным образом, на городских обывателей, тоже выражали тревогу по поводу растущей анархии и надвигающейся катастрофы. Уже в первые дни после свержения монархии эссеисты начали предупреждать о том, что «возрождению» страны к «новой», свободной жизни угрожает «разногласие» между различными интересами и точками зрения[153]. 10 марта регулярный колумнист «Ежедневной газеты-копейки» П.Борчевский (в главе 1 мы уже встречались с его осторожным оптимизмом в январе 1917 г.) призывал читателей осознать необходимость и пользу терпения и самообладания даже в отношении понятного желания, чтобы война поскорее кончилась: «Граждане! Подождем! Возьмем себя в руки… Не будем сеять анархии после того, как сделано столько великого… сдержим свои искренние порывы, не допустим анархии и разложения»[154]. После первого большого политического кризиса в апреле, который вывел на улицы огромные людские толпы, подобные предупреждения стали более частыми и настойчивыми: многие журналисты писали, что революции и России угрожают беспорядок (особенно чувство позорного беспорядка, выражаемое русским словом «безобразие»), хаос, анархия, крах и катастрофа, порождающие смуту, неуверенность и кризис. Эти термины получили повсеместное распространение к концу весны. Лейтмотивом статей, предупреждающих об опасности недисциплинированности, безответственности, взаимной враждебности и даже чрезмерной «болтовни» и взывающих к национальному единству, зрелости, самодисциплине и «трезвому» труду ради общего блага, стало слово «анархия»[155]. И это было еще до «июльских дней», обычно считающихся историками поворотной точкой, породившей страх перед беспорядками.

Разговоры об «анархии» вели к разговорам на тему «кто виноват?» (один из знаменитых «вечных русских вопросов» наряду с вопросом «что делать?»). А тема вины с легкостью влекла за собой разговоры о «врагах» и о том, как следует с ними поступать. При этом даже в теме вины мы слышим нотки разногласий. Многие журналисты обвиняли левых радикалов, и особенно большевиков, в упрямом противодействии правительству и в том, что якобы их демагогия и безответственный энтузиазм и вывели людей на улицы. Типичный пример гневных нападок на Ленина после его возвращения в Россию из многолетней западноевропейской эмиграции (отбыв в Сибири трехлетнюю ссылку за революционную деятельность, Ленин перебрался на Запад, во время войны поселившись в нейтральной Швейцарии) дает передовица в петроградской «Газете-копейке». Готовность Ленина ехать транзитом через Германию, вызвавшая недовольство многих критиков, обвинявших его в сговоре с врагом, волновала «Газету-копейку» меньше, чем глубоко «контрреволюционная» угроза, исходившая от его партии. Как утверждалось в этой передовице, большевики были «врагами русского народа», способными «проповедовать вместо единства – разлад, вместо братской любви – убийство и ненависть, вместо организации – анархию, вместо красного знамени Свободы— черное знамя смерти и разрушения»[156]. Связь между большевиками и анархизмом (чьим символом был черный флаг) проводилась все чаще и чаще. Разумеется, газеты сообщали и о деятельности настоящих анархистов – те никогда не имели большой численности и не пользовались особым влиянием, но их выходки и их аресты всегда привлекали внимание читателей. Но куда большие опасения вызывал «анархизм» большевиков. Как писал репортер «Газеты-копейки» в начале июня, «уже более двух месяцев ведется яростная агитация большевиков и анархистов, проповедующих самые крайние начала». Пусть целью этих идей служит «рай на земле», – насмехался журналист, – но общество и власть не строятся «по теориям». Любая попытка «осуществления большевистской программы» в текущих условиях русской жизни принесет «только потрясение и гибель»[157].

Кроме того, многие журналисты возлагали вину за нарастающую волну анархии на народ. Образованное русское «общество» уже давно выражало обеспокоенность предполагаемой политической и культурной отсталостью простого народа. После Февральской революции эта обеспокоенность вылилась у многих либералов и социалистов в открытое разочарование тем, что простые люди не проявили себя в качестве «зрелых» и «ответственных» «граждан». Даже министр юстиции, социалист Александр Керенский, в конце апреля с горечью говорил об утрате доверия к освобожденному русскому народу: «У меня нет прежней уверенности, что перед нами не взбунтовавшиеся рабы, а сознательные граждане» – эти слова в последующие месяцы отзовутся многочисленными отголосками[158]. Как отмечал один репортер, к началу лета презрительные слова о «взбунтовавшихся рабах» были слышны «на каждом шагу… Сидишь ли в ресторане, в театре, в дачном купе… спереди, сзади, сбоку». Классовый характер названных здесь мест очевиден. И хотя этот журналист отвергал данные обвинения как несправедливые, утверждая, что простой народ «вышел из рабства и ясно осознал свободу»[159], другие критики признавали истинность этих обвинений, но возлагали вину на историю. Тем не менее толпа с ее «особой психологией», как свидетельствовали недавние случаи массового насилия, могла быть свирепой и полной «слепой ярости». Но это было «неизбежное следствие нашей вековой рабской приниженности, нашей культурной отсталости», которое с течением времени могло быть преодолено[160].

То же самое указывал и Горький в своих газетных колонках. Будучи социалистом «из народа», в известной степени дистанцировавшимся от организованных партий и фракций, он без колебаний предупреждал, что «самый страшный враг свободы и права» – это «хаос темных, анархических чувств» в «душе» народа[161]. Впрочем, подобно другим социалистам, он диагностировал эти темные чувства как «заразу» из прошлого: «Порицая наш народ за его склонность к анархизму, нелюбовь к труду, за всяческую его дикость и невежество, я помню: иным он не мог быть. Условия, среди которых он жил, не могли воспитать в нем ни уважения к личности, ни сознания прав гражданина, ни чувства справедливости – это были условия полного бесправия, угнетения человека, бесстыднейшей лжи и зверской жестокости»[162]. Осуждая «отвратительные картины безумия», разворачивавшиеся на петроградских улицах в «июльские дни», Горький утверждал, что «возбудителем» этих событий были не большевики, контрреволюционеры или иностранцы, как заявляли власти и большая часть либеральной и консервативной прессы; он возлагал вину на «более злого, более сильного врага – тяжкую российскую глупость»[163]. Мрачное бремя истории на плечах настоящего диктовало и важнейшую историческую задачу революции: преодолеть это наследие с тем, чтобы люди в самом деле получили свободу создания «новых форм жизни»[164], прокалить народ и очистить его «от рабства, вскормленного в нем», что можно было сделать лишь «медленным огнем культуры». Если революция не сумеет ответить на этот вызов истории, – с горечью предупреждал Горький в июле, – то значит «революция бесплодна, не имеет смысла, а мы – народ, неспособный к жизни»[165].

Эти настроения и страхи подпитывались классовыми чувствами, диктовавшими не только разговоры в кругах элит об отсталости народа, но и плебейское недоверие к элитам, способствовавшее такому поведению, которое элиты критиковали как незрелое, безответственное и анархическое. Еще ощутимее, чем «гнев и злость», исторгаемые либеральной печатью в адрес простого народа (в чем ее обвинял Горький), были гнев и злость, исходившие снизу. Многим рабочим и крестьянам нередко хватало всего одного слова, чтобы выразить в нем всю полноту социального недоверия, возмущения и гнева: «буржуй». Это выражение при его реальном использовании отличалось весьма удобной неточностью: «буржуем» мог быть промышленник и капиталист (именно так определяли буржуазию марксисты), аристократ, богатый крестьянин (кулак), служащий, представитель интеллигенции (отсюда и такие термины, как «буржуазный социалист»), государственный чиновник, армейский офицер, идеологический противник революции, сторонник войны и даже журналист, работающий на несоциалистическую газету (то есть, по представлениям левых, на «буржуазную прессу»). Как показал Колоницкий, это слово в большей степени представляло собой нравственную оценку, нежели социальный анализ: таким образом говорили о людях, чьи действия в данную историческую эпоху расценивались как корыстные, эгоистичные и алчные, не направленные ни на общее благо, ни на благо простого народа[166]. Так, например, когда «Ежедневная газета-копейка» призывала бороться с «алчными аппетитами буржуазии», угрожающими революции[167], то в этом предупреждении под «буржуазией» понимались люди, руководствующиеся корыстью и эгоизмом. Или когда провинциальный журналист защищал Временное правительство от обвинений в том, что оно является «буржуазным», его аргументация основывалась не на социальном составе кабинета (большинство министров, по сути, были промышленниками и представителями свободных профессий), а на его моральных качествах: «его члены – честные умные граждане, горячо любящие родину»[168]. Массовый язык классовых отношений приобрел нравственную окраску. Классовая борьба, даже в глазах многих марксистов из числа рабочих, усвоивших социальное и экономическое определение классов, обычно приобретала облик борьбы между правдой и неправдой, справедливостью и беззаконием, добром и злом.

В 1917 г. даже слово «демократия» приобрело классовый смысл. На левом краю политического спектра это слово стали понимать не столько как описание политического идеала или системы, сколько как политическое выражение классовых интересов и ценностей. Термином «демократия» обозначались социальные группы, не обладавшие привилегиями, не эксплуатировавшие других и не строившие контрреволюционных заговоров. Демократами назывались простые люди и те, кто встал на их сторону вследствие своих принципов и убеждений – в первую очередь социалисты, активно работавшие в советах. Даже в тех случаях, когда слово «демократия» использовалось в старом смысле, для описания политического идеала или системы политических взаимоотношений, оно обозначало не столько равные права и всеобщее представительство, сколько политическую власть, осуществляемую в интересах бедноты. Типичными были выражения наподобие следующих фраз из писем, посланных осенью 1917 г. в газету Совета «Известия»: «Демократия жертвует всем во имя спасения страны и революции… Но малочисленный класс охватывает своими щупальцами все эти усилия»[169]; «…мы потребовали энергичной борьбы всей демократии и правительства за скорейшее окончание войны»[170]. Либеральные элиты стояли на том, что «демократия» должна объединять всех граждан под властью демократического правительства. Но они к своему большому разочарованию понимали, что многие простые люди не распространяли понятие «демократия» на «буржуазию», порой распространяя его на интеллектуалов-социалистов[171].

К осени эмоциональный и нравственный язык классовых отношений достиг лихорадочного накала. Типичной для того периода была резолюция одного из солдатских комитетов, отправленная в газету Совета «Известия» 1 сентября: «Пора же сбросить с себя гипноз буржуазии; пора отбросить ее как гнойную коросту, чтобы она более не разлагала революцию… [Буржуазия] предает страну на разорение нашим внешним врагам, швыряется нашею жизнью как никчемной вещью, вносит всюду и везде развал… Она ведет на каждом шагу смертельную борьбу с революцией, прикрываясь лишь громкими словами»[172]. «Известия» были завалены подобными воззваниями, нередко предупреждавшими, что настало время для судьбоносных действий. Как выразился один солдат в своих стихах, посланных в газету, «А кто же тут будет виновен /Когда мы подсчет подвидем/Буржуев проклятых злодеев/На висельце всех пербирем?»[173].

Вопросы о той роли, которую следовало играть правительству, естественным образом вытекали из аргументов о порядке и анархии, общем благе и классовом эгоизме, сознательных гражданах и непокорных рабах и прочих аргументов, увязывавших участь революции и даже самой свободы с социальной и политической зрелостью, ответственностью, дисциплиной и единством. К середине лета либеральные и консервативные силы со все большей настойчивостью выражали потребность в сильной руке государства, а также в необходимости внушать населению «государственническое» сознание. Копеечные газеты – чьи редакторы и ведущие авторы ориентировались на Керенского как на воплощение крепкой демократической власти – неоднократно противопоставляли друг другу «сильное властное правительство» и «длительную анархию»[174]. Когда Керенский после «июльских дней» возглавил правительство, автор передовицы в «Газете-копейке» заявлял: «Пусть новое правительство знает, что страна, жаждущая твердой власти, с ним, и пусть оно проявит всю силу и твердость своей власти и Россия будет спасена»[175].

Фраза «твердая власть» звучала летом на каждом шагу, хотя в стране не было единства по вопросу о том, кто должен обладать такой властью и как ее следует использовать. Более того, даже в массовой печати нарастали разногласия в отношении природы кризиса и путей его разрешения. Среди левых, не принадлежавших к большевикам, и центристов многие видели персонификацию своей потребности в сильной власти, которая бы защищала революцию и ее цели, в Керенском. Например, на страницах «Газеты-копейки» Керенский быстро превращался из «лучшего представителя русской демократии»[176]в «любимца» революции, «нашего вождя» и «нашу совесть», яркое «солнце освобожденной России» и даже в ее буквального спасителя, чья «вера в свободу» позволит ему «донести свой крест до конца»[177]. Вокруг Керенского сложился политический «культ», носивший в себе отголоски традиционного идеала царя-батюшки и предвещавший культ Ленина. Сочувственно настроенные журналисты, отзываясь на уличные разговоры и поощряя их, прославляли Керенского как «героя», «рыцаря», «гения», «славу» и «солнце» революции и «русской свободы»[178].

Разговоры о героях и спасителях свелись – особенно по мере того, как революция казалась все более уязвимой, – к разговорам о «врагах». «Враг» тоже было гибким понятием. Оно могло иметь несколько значений. Играть роль социального ярлыка, используемого, чтобы выделить всех богатых и могущественных и упрекать их за это. Политического ярлыка, навешиваемого на тех, кто выступал против интересов простого народа. И морального ярлыка, бичующего элиты за корыстный эгоизм или простой люд за безответственность или недисциплинированность. Разумеется, в военное время «враг» ассоциировался с внешним врагом – Германией – и, соответственно, с изменой. В то время как многие консерваторы видели главных «внутренних врагов» в радикальных социалистах и евреях, большинство простых жителей страны считало главными «врагами народа» богатых и привилегированных[179]. Солдаты, писавшие 1 сентября в «Известия» (выше уже цитировались их обвинения в адрес буржуазии), повторяли то, что к началу осени 1917 г. говорили почти все: «Родина и революция в опасности! Как громовой набат [это] раздается по всей стране»[180]. К тому времени речь шла уже не о том, находятся ли революция и Россия в опасности, а лишь о том, кто в этом виноват и что следует делать.

Глава 4

Гражданская война

Большевики пришли к власти, не обладая четкими представлениями о революционном социалистическом государстве. С одной стороны, им были свойственны идеи демократического и освободительного характера об участии масс в политике, основанном на использовании желаний и энергии простых людей. Как указывал Ленин после возвращения в Петроград весной 1917 г., единственный способ спасения России от «краха и гибели» состоит в том, чтобы «внушить угнетенным и трудящимся доверие в свои силы», высвободить энергию, инициативу и решительность народа, который в этом мобилизованном состоянии способен творить «чудеса»[181]. Таким был идеал государства нового типа, государства-коммуны (Ленин ссылается на Парижскую коммуну 1871 г.), имеющего такие отличительные черты, как участие масс в управлении государством и «„государственный аппарат“ в один миллион человек», который будет служить не ради «крупного куша», а ради высоких идеалов[182]. Идеал государства-коммуны нашел отражение в официальном названии партии, в 1918 г. переименованной из Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) в Российскую коммунистическую партию (большевиков). В течение первых месяцев после прихода к власти Ленин регулярно призывал «товарищей трудящихся» как творцов истории помнить, «что вы сами теперь управляете государством», а потому им следовало самим браться «за дело снизу, никого не дожидаясь»[183]. Некоторые историки интерпретировали эти слова как проявления утилитаризма в лучшем случае и как обман в худшем случае – не более чем средство, согласно мнению Орландо Файджеса, для того чтобы «разрушить старую политическую систему и тем самым расчистить путь для установления диктатуры его собственной партии»[184]. Однако следует быть осторожными и не позволять, чтобы дальнейшие события заставили нас забыть о том, в какой степени многие большевики верили в эту уравнительную и всеобщую модель революционной власти.

Но это была лишь одна сторона большевистской идеологии государственной власти. Ленин был прав, утверждая, что большевики – «не анархисты».

Они верили в необходимость сильного вождя, дисциплины, принуждения и силы. «Диктатура», понимаемая и узаконенная как «диктатура пролетариата», представляла собой существенную часть большевистских представлений о том, как осуществить революцию и построить социалистическое общество. Большевики не скрывали того, что с целью удержать государственную власть и уничтожить своих врагов они были готовы к применению самых «драконовских мер» (выражение Ленина), включая массовые аресты, расстрелы на месте и террор. Причем, как предупреждал Ленин, эти меры должны были применяться не только к «богатым эксплуататорам», но и к «жуликам, тунеядцам и хулиганам», а также к тем, кто способствует «разложению» общества. Настала очередь большевиков осуждать «анархию» как угрозу для революции[185]. Впрочем, диктатура представляла собой нечто большее, чем необходимость. Она считалась и благом: пролетарская классовая война как война, нацеленная на уничтожение классовых различий, порождающих насилие и войны, являлась единственной «законной, справедливой и священной» войной в истории, как выразился Ленин в декабре 1917 г.[186] Тем не менее война остается войной.

В первые месяцы своего существования новое советское правительство стремилось наделить простых людей властью и создать более справедливое (равноправное) общество, передавая советам административные полномочия на местах, поощряя крестьянскую революцию путем передачи всех сельскохозяйственных земель крестьянам[187], принимая законы, требующие «рабочего контроля» в целях поддержки рабочего движения по участию в принятии решений, касающихся повседневной жизни предприятий[188], поддерживая движение рядовых солдат путем наделения солдатских комитетов и советов всей полнотой власти «в пределах каждой войсковой части» при демократическом избрании всех офицеров[189], поддерживая борьбу против доминирования русских в империи посредством отмены привилегий и ограничений, основанных на национальной или религиозной принадлежности, и декларации равенства и суверенности всех народов империи, включая право на самоопределение «вплоть до отделения и образования самостоятельного государства»[190], упразднив юридические признаки классового неравенства, включая сословия, титулы и чины, и введя вместо них единое наименование «граждане» для всех жителей страны[191], а также заменив все существующие судебные институты «судами, образуемыми на основании демократических выборов»[192].

В годы Гражданской войны большинство этих мер по радикальной демократизации общества было сочтено несвоевременными помехами для эффективной мобилизации и дисциплины в условиях чрезвычайной ситуации и по этой причине отменено. В то же время большевистское государственное строительство с самого начала отражало авторитарный аспект большевистской идеологии. Одним из его первых признаков стала готовность создать однопартийное советское правительство перед лицом широко распространенного убеждения в том, что лозунг «Вся власть Советам!» подразумевает власть объединенных представителей «демократии». Впрочем, однопартийное правление не являлось ни сиюминутным, ни абсолютным принципом. По ряду практических причин, включая нехватку квалифицированного персонала для многих государственных учреждений, в состав нового советского правительства были включены неболыпевики. Для этого имелись и политические причины – в первую очередь давление со стороны рабочих и солдатских комитетов, а также общенационального профсоюза железнодорожников (угрожавшего всероссийской забастовкой в случае невыполнения этого требования), независимых левых социалистов и несогласных большевиков. Наиболее видными фигурами из числа последних были члены большевистского ЦК Григорий Зиновьев и Лев Каменев, публично критиковавшие однопартийное правительство по той причине, что оно противоречит воле большинства рабочих и солдат, защитить его можно лишь путем «политического террора» и его создание наверняка приведет «к разгрому революции и страны»[193]. В декабре 1917 г. Ленин согласился включить в состав кабинета (Совет народных комиссаров, или Совнарком) несколько левых эсеров (представителей фракции, отколовшейся от Партии социалистов-революционеров). Но это продолжалось недолго. Уже через несколько месяцев левые эсеры, вошедшие в правительство в надежде оказывать влияние на большевистскую политику, покинули его будучи крайне разочарованы заключением мирного договора с Германией (против которого они выступали). В последующие месяцы непрерывная критика большевистского авторитаризма со стороны левых эсеров – в мае 1918 г. один из их вождей в досаде назвал Ленина «бешеным диктатором» – и раздражение большевиков, вызванное постоянным вмешательством со стороны левоэсеровских активистов, привели к решительному разрыву. После того как один из членов партии левых эсеров убил германского посла – этот акт подавался как составная часть «восстания» против советской власти, – большевики изгнали левых эсеров из всех органов власти и обрушили суровые репрессии на левоэсеровскую партию и ее членов. Тем самым была окончательно установлена однопартийная власть, которая оказалась весьма долговечной[194].

Решение распустить долгожданное и уже давно идеализировавшееся Учредительное собрание рассматривалось многими как особенно тревожный признак большевистского авторитаризма. Итоги этих выборов, прошедших в ноябре, были революционными – подавляющее большинство россиян в ходе открытого и демократического голосования избрали социалистический путь в будущее: Партия социалистов-революционеров получила 38 % общего числа голосов (46 %, если учитывать отдельных украинских эсеров), большевики – 24 %? меньшевики – 3 %, и еще 3 % досталось прочим социалистическим партиям, что дало социалистам ошеломляющее преимущество (пусть и чисто формальное) в три четверти всех голосов. Нерусским националистическим партиям, включая склоняющиеся к социализму, досталось около 8 % голосов. Либеральная Кадетская (Конституционно-демократическая) партия получила менее 5 % голосов. На долю прочих несоциалистических партий (включая правых и консерваторов) остались ничтожные 3 % голосов. Большевики привлекли на свою сторону солидную долю – четверть – всех избирателей страны, причем особенно активно за них голосовали в городах, в армии и в северном промышленном районе: справедливости ради следует сказать, что большевики действительно были партией рабочего класса и доказали это на деле[195].

Вместе с тем итоги выборов не оправдывали претензий большевиков на ведущую роль в правительстве, хотя едва ли стоило ожидать, что они добровольно уйдут в отставку. Даже после того, как Ленин в первый день советской власти подтвердил, что выборы будут проведены, как и запланировано, 12 ноября[196], внимательные читатели работ Ленина могли заметить раздававшиеся уже тогда предупреждения в отношении «конституционных иллюзий» и заявление о том, что вопрос «о ходе и исходе классовой борьбы» важнее, чем Конституционное собрание[197]. Уже после выборов на основе этих аргументов была развернута полномасштабная публичная кампания против превращения Учредительного собрания в «фетиш»: утверждалось, что избирательные списки устарели (в первую очередь из-за того, что уже после их составления была сформирована партия левых эсеров), что с момента выборов «народная воля» еще сильнее сместилась влево, что советы представляют собой «высшую форму демократизма», в силу чего любое правительство, созданное Учредительным собранием, станет шагом назад, и что большая вероятность гражданской войны требует принятия чрезвычайных мер. В идеологическом плане важнейшим доводом против Учредительного собрания служил исторический аргумент о классовой борьбе, гласивший, что критерием легитимности парламента должны служить не электоральные формальности, а его позиция в исторической борьбе, зависящая от той степени, в которой он будет «творить волю трудящихся, служить их интересам и отстаивать их завоевания». Придя к выводу, что Учредительное собрание, несмотря на подавляющее большинство социалистов в его составе, наверняка провалит этот исторический тест, большевики утверждали, что у них нет выбора: логика истории и классовой борьбы «заставляла» их распустить контрреволюционное Учредительное собрание, что они и сделали на его первом заседании в январе[198]. Впрочем, не следует забывать о том, что ряд видных умеренных большевиков выступил против этого шага, в то время как большинство левых эсеров одобрило разгон Учредительного собрания.

Большевики начали подвергать гонениям оппозиционную прессу еще до этой решительной расправы с демократическим органом, который в глазах большинства русских социалистов и либералов уже давно был «Святым Граалем» демократической революции. Изданный в конце октября Декрет о печати требовал закрытия множества газет (включая либеральные и социалистические), которые могли подстрекать к «сопротивлению или неповиновению», сеять «смуту путем явно клеветнического извращения фактов» или просто «отравлять умы и вносить смуту в сознание масс»[199]. В конце ноября главная несоциалистическая партия – Конституционно-демократическая, формально известная как Партия народной свободы, – была объявлена вне закона как партия «врагов народа», ее вожди арестованы, а над всеми ее рядовыми членами был учрежден надзор[200]. В то время как немногие большевики, оставшиеся среди руководства Совета – в первую очередь левые эсеры, и в частности Исаак Штейнберг, – критиковали этот указ, Лев Троцкий якобы называл это всего лишь «мягким террором» по сравнению с тем, что очень скоро станет необходимо вследствие обострения классовой борьбы: «Не крепость, а гильотина будет для наших врагов»[201]. В декабре правительство учредило Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, известную как ВЧК или просто ЧК («чека») – тайную полицию, призванную раскрывать и подавлять контрреволюционное сопротивление[202]. Как сообщает историк Александр Рабинович, одним из мотивов для создания ЧК была потребность в учреждении, которое бы оградило большевиков от помех со стороны левых эсеров именно в тот момент, когда их пригласили в правительство в качестве партнеров по коалиции: как объяснял во внутреннем докладе один из руководителей ЧК, левые эсеры «сильно затрудняли борьбу с контрреволюцией, настаивая на соблюдении своей „всеобщей“ морали и гуманизма и сопротивляясь введению ограничений на право контрреволюционеров пользоваться свободой слова и свободой печати»[203].

Гражданская война как общенациональный военный конфликт между «красными» и «белыми» всерьез развернулась летом 1918 г. Во многих отношениях, особенно в плане ее восприятия современниками, Гражданская война представляла собой продолжение истории государственного насилия, берущего начало в 1914 г. Советское государство только что сумело выйти из войны с Германией, в марте подписав «крайне обременительный и унизительный мирный договор» (по оценке самой партии), хотя меньшинство в партийном руководстве стояло на том, что принципы международной классовой борьбы требуют отвергнуть его условия и продолжать борьбу против империализма и капитализма хотя бы партизанскими методами, если армия развалилась, а войска на фронте полностью «деморализованы»[204]. «Передышка», которую должен был принести этот мир, продолжалась всего несколько месяцев. Затем началась продолжительная война между белыми армиями (под которыми понимается конфедерация антибольшевистских сил во главе с бывшими царскими офицерами, которая начала складываться в начале 1918 г.) и Красной армией (созданной в середине 1918 г. усилиями Троцкого как народного комиссара по военным делам).

Однако Гражданская война представляла собой более сложный и многосторонний опыт, чем следует из этой простой бинарной модели противостояния красных и белых[205]. История Гражданской войны включает терроризм и вооруженную борьбу, которую вели эсеры, анархисты и социалисты, противившиеся как большевистской «диктатуре», так и возвращению правой диктатуры, которую как будто бы представляли белые; борьбу крестьянских «зеленых» армий и против красных, и против белых – в зависимости от того, кто представлял для них наибольшую непосредственную угрозу; развернувшиеся по всей империи национальные движения за независимость; вооруженную интервенцию Великобритании, Франции, США и других держав Антанты и войну с Польшей. К концу 1920 г. все эти события, сопровождавшиеся большим кровопролитием, завершились победой Красной армии и Советского государства: белые армии были разбиты, другие движения против власти большевиков подавлены (на какое-то время), советская власть была установлена и утвердилась в Грузии, Армении, Азербайджане и восточной Украине.

Вопрос о том, почему Красная армия и советская власть одержали победу, служит предметом обширных дискуссий. Большинство историков сходится на том, что на коммунистов работали военные, стратегические и политические преимущества. В военном плане Красная армия являлась очень эффективной, учитывая то, что ее основу составляли разрозненные добровольцы-красногвардейцы (особенно если сравнить их с Белой армией, во главе которой стояли выходцы из царской армии). Советской власти помогало и то, что, выдвигая новых, «красных» командиров из числа рядовых бойцов, она мобилизовала на службу в Красной армии «военспецов», а для того, чтобы укрепить их авторитет, в армии была введена традиционная иерархическая структура командования. В стратегическом плане Красная армия действовала, опираясь на важное географическое положение. Советское правительство удерживало в подчинении Центральную Россию. Это означало контроль над большей частью ее населения, промышленности и военных складов, в то время как белые действовали на периферии при очень ограниченном уровне координации между отдельными белыми армиями. Это было особенно важно в силу того, что магистральные железные дороги России расходились лучами от Москвы (фактически являвшейся новой столицей страны с марта 1918 г., когда правительство бежало из Петрограда, полагая, что вскоре его возьмут немцы), благодаря чему Красная армия имела в своем распоряжении более связную сеть транспорта и коммуникаций. С другой стороны, белые армии контролировали больше сельскохозяйственных земель, в силу чего их бойцы были лучше накормлены.

К тому же белые столкнулись с невыгодной для них политической ситуацией. Лидеры белых понимали, что они не в состоянии восстановить старый строй. Но с учетом их происхождения и идеологии им было трудно смириться с чаяниями большей части населения. Белые были преданы имперскому идеалу «единой и неделимой России» – они отвергали даже тактическую возможность обещать уступки нерусским народностям (которые, возможно, являлись ключевым источником поддержки на периферии) и подавляли проявления нерусского национализма на подконтрольных им территориях. Крестьяне во время Гражданской войны не испытывали особого желания занимать какую-либо из сторон. И Красная, и Белая армии отбирали у них хлеб и лошадей, мобилизовывали крестьян в свои ряды и прибегали к террору по отношению к тем, в ком подозревали врагов, порой сжигая целые деревни. Но самым важным для крестьян был земельный вопрос, а большевики – мудро, хитроумно или лицемерно, в зависимости от того, как оценивать их мотивы, – одобряли захват крестьянами помещичьих земель. В то же время вожди белых старались ликвидировать итоги революции на селе именем закона и руководствуясь принципом частной собственности, не говоря уже о помещиках, которые были одной из основных сил Белого движения.

Гражданская война отличалась крайней жестокостью. Обе стороны практиковали массовые аресты, расстрелы на месте, взятие заложников и прочие формы «массового террора» против предполагаемых врагов. Вожди обеих сторон, как и на всякой войне, терпимо относились к подобным «эксцессам». В целом красное и белое насилие было сопоставимо по своему размаху и носило обоюдный характер. Однако большевики, особенно посредством ЧК, внесли значительный вклад в историю этого кровопролития, не только отличаясь прагматической готовностью пойти на все, что требовалось для выживания (вследствие чего «чрезвычайные» меры становились нормой), но и охотно прибегая к насилию и принуждению как к способу переделать мир и подхлестнуть ход истории. Насилие со стороны «пролетариата» (под которым имелись в виду в основном те, кто участвовал в сражениях классовой войны во имя рабочего класса) объявлялось не только исторически необходимым, но и морально оправданным и полезным: это была классовая война, призванная покончить с классовыми войнами, а соответственно, положить конец насилию, избавить человечество от страданий и создать новый мир и новых людей[206]. Большевики рассматривали насилие и принуждение как составную часть великого и неизбежного исторического процесса, «скачок в царство свободы», который неосуществим без борьбы с теми, кто заинтересован в сохранении старого царства неравенства и угнетения. Большевики не боялись «якобинских» методов (как выразился Ленин, ссылаясь на радикальных деятелей французской революции и их гильотину), если те использовались «в интересах большинства народа» и с тем, чтобы «сломить сопротивление капиталистов»[207].

Дело не сводилось к тому, чтобы подавить вражеское сопротивление. Во время Гражданской войны правительство и партия все шире прибегали к централизованным, нисходящим и нередко принудительным мерам управления во всех сферах жизни, особенно в экономической и социальной. В научных кругах продолжаются дискуссии о том, в какой степени этот авторитарный поворот – и в частности экономическая политика, впоследствии названная Лениным «военным коммунизмом», – диктовались идеологическими установками, а в какой – обстоятельствами и необходимостью. По правде говоря, отделить одно от другого почти невозможно. Еще сильнее осложняет проблему, но в то же время и указывает на глубокие взаимосвязи, далеко выходящие за пределы России и большевизма, то обстоятельство, что многие из этих авторитарных политических мер служили отражением и развитием практик, к которым прибегали власти многих стран Европы для мобилизации экономики и общества во время мировой войны – причем тон в этом отношении не в последнюю очередь задавала Германия с ее политически консервативным «военным социализмом» (Kriegssozialismus)[208]. «Царство необходимости» оказалось исключительно крепким и суровым. В докладе о состоянии экономики весной 1918 г. описывалось «состояние разрушения», причиной которого являлись «дезорганизация», «кризис», «падение», «неустойчивость» и «паралич» в каждом секторе[209]. Восстановление разрушенной экономики и ее мобилизация на борьбу и строительство стали первоочередной задачей. Но ее решение диктовалось не одними лишь обстоятельствами – отсюда и парадоксальная идея «военного коммунизма» как реализация освобожденного будущего в условиях отчаянной нужды.

Крайне актуальной становилась проблема продовольствия – особенно снабжения рабочих и солдат. В мае 1918 г. правительство объявило «продовольственную диктатуру», включавшую полную государственную монополию на торговлю зерном, жесткий контроль над ценами, преследования частников-«мешочников», обвинявшихся в спекуляции дефицитными товарами, и использование вооруженных отрядов для реквизиций зерна и других продуктов питания у крестьян. Продовольственная диктатура принимала «революционный» характер в тех случаях, когда она подавалась как классовая война против сельской «буржуазии», якобы скрывавшей огромные «излишки», и как первый шаг по пути к социалистическому сельскому хозяйству. Но в первую очередь за ней стояла необходимость. Крестьянская революция привела к усиливавшемуся преобладанию традиционного мелкого натурального сельского хозяйства, в противоположность крупным фермам, производящим сельскохозяйственную продукцию для продажи на рынке. В любом случае, у крестьян почти не имелось экономической мотивации для сбыта зерна, поскольку взамен им почти ничего не предлагалось, а деньги все сильнее обесценивались; потому продовольствие и укрывалось. Тем не менее продовольственная диктатура в целом потерпела неудачу: помимо того что крестьяне нередко оказывали яростное сопротивление реквизициям и протестовали против низких цен, само государство было недостаточно сильным для того, чтобы подменить собой частных экономических игроков[210].

В сфере промышленности большевики ревностно решали историческую задачу ликвидации рыночных отношений и частной собственности. Однако крах производства требовал немедленных действий. В декабре 1917 г. был создан Высший совет народного хозяйства с целью составить долгосрочный план по переходу к социализму. Отдельные случаи национализации происходили еще до Гражданской войны, но они в основном представляли собой инициативу местных советов и фабрично-заводских комитетов, нежели центральных властей. Экономический кризис и начало Гражданской войны способствовали более решительному отказу от частной экономики. В июне 1918 г. государство национализировало всю крупную промышленность (мелкие предприятия были национализированы в 1920 г.). К концу 1918 г. для того, чтобы покончить с «анархией рынка», в целом была запрещена розничная торговля. Эта борьба за контроль над экономикой не ограничивалась притеснением буржуазии. Правительство ввело трудовую повинность для всех взрослых лиц мужского пола, установило строгую дисциплину на рабочем месте, заменило «рабочий контроль» единоначалием на производстве (а также повысило оклады и расширило полномочия управленцев и технического персонала), принудило профсоюзы к индустриальной мобилизации и подавляло забастовки. Заметную роль в осуществлении мер по ликвидации капиталистических отношений играли местные активисты и учреждения. Их действия, возможно, были весьма популярными в глазах простого народа – особенно насильственная экспроприация местной «буржуазии» и реквизиции домов и квартир, превращаемых в коммунальное жилье для рабочих.

В то же время недовольство рабочих росло. Экономические тяготы и возмущение ужесточением трудовой дисциплины способствовали возобновлению интереса к аргументам меньшевиков, эсеров и даже анархистов, призывавших к восстановлению многопартийной демократии на основе сильных местных органов народной власти. Рабочие ощущали и то, что коммунистические власти утратили или предали дух Октябрьской революции. В Петрограде в начале 1918 г. главные социалистические оппозиционные партии участвовали в создании своего рода контрсовета, называвшегося «Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов». Они утверждали, что экономические проблемы вызваны неспособностью профсоюзов, фабрично-заводских комитетов и местных советов функционировать в качестве демократических органов, управляющихся рабочими, а не бюрократическими учреждениями большевистского государства. С другой стороны, вожди большевиков указывали, что поскольку их государство является пролетарским государством, то средства производства принадлежат рабочим, и, следовательно, те не могут подвергаться эксплуатации. После того как правительство в конце мая увеличило хлебные пайки для фабрично-заводских рабочих, Чрезвычайное собрание уполномоченных призвало рабочих к забастовке и обвинило государство и партию в попытке «подкупить» рабочих и отделить их от «других слоев населения», заявляя, что проблему голода решит лишь «восстановление народной власти». В ответ правительство пресекло забастовки и арестовало вождей этого движения[211].

Политические отношения формировались с учетом военного кризиса и идеологических предпочтений. Стиль партийного управления все сильнее отличался централизацией, выстраиванием иерархической структуры, административно-командными методами, подавлением и наказанием несогласных и широким использованием слежки для выявления общественных настроений. Отчасти все это было следствием опоры на большевистский авангард при организации социалистической революции. Но, как сетовали многие большевики, существовала и сильная разница, поскольку на этот раз данная модель применялась для построения, а не для свержения политической и социальной системы. Местные советы и комитеты, символизировавшие революцию снизу, лишились самостоятельности. Власть фабрично-заводских комитетов и профсоюзов была пожертвована в пользу единоначалия и жесткой трудовой дисциплины. Права рядовых рабочих были еще больше урезаны в 1920 г. с принятием курса на «милитаризацию экономики», включавшую «мобилизацию рабочей силы», которая предусматривала подчинение рабочих военной дисциплине и суровые наказания за ее нарушения. Прогулы, низкая производительность труда, «хищение» продукции и другие проявления недисциплинированности клеймились как «преступные» деяния, «дезертирство» и «измена». Особенно в таких ключевых отраслях, как транспорт и производство вооружений. Аресты, скорые суды, ссылка в трудовые лагеря и даже казни стали нормой, причем присутствие ЧК становилось все более повсеместным. Эти усилия привели к желаемому результату: в 1920 г., по крайней мере согласно официальной статистике, производительность труда выросла. С другой стороны, в этом милитаризованном политическом окружении крепкое местничество и прямая демократия 1917 г., прежде восхвалявшиеся и одобрявшиеся, отныне считались опасной раздробленностью и анархией.

Тем не менее многие коммунисты верили, что они сражаются за создание нового общества, новой куль- [212] туры и новых людей – за скачок из царства необходимости в царство свободы. Годы Гражданской войны представляли собой «героический период русской революции», как выразился один из первых советских историков «военного коммунизма». Насилие могло принимать облик благородной борьбы с основами насилия. Крах экономики мог производить впечатление конца капитализма. Это было время экспериментов по преобразованию социальной и культурной жизни на каждом «фронте», по большей части одобрявшихся партией и правительством. Одним из таких «фронтов» стали семья, половая жизнь и гендерные отношения. Созданный в 1919 г. при партии специальный Женотдел занимался воспитанием «новой женщины», освобожденной от бремени семейной жизни посредством коллективных кухонь и коллективных детских садов, но в то же время представлявшей собой свободную, смелую и активную личность. Молодежное крыло партии, комсомол (созданный в 1918 г.), насаждал среди молодых людей новый дух коллективизма. По всей стране создавались коммуны – в первую очередь студенческие и пролетарские «жилые коммуны» в городах, а также немногочисленные экспериментальные сельскохозяйственные коммуны. Даже ужасающая проблема беспризорных детей рассматривалась идеалистами как возможность воспитывать детей по-новому, без оглядки на отсталые представления и ценности большинства родителей. В конце 1917 г., в значительной степени по инициативе пролетарских писателей, поэтов, художников и активистов, оформилось движение «Пролеткульт» [213] («Пролетарская культура»), стремившееся преобразовать культурную жизнь рабочих и нередко поддерживавшее новую радикальную «пролетарскую литературу», питавшую склонность к утопическим видениям о «распятом» человечестве, «воскресающем» (согласно излюбленным метафорам) к жизни в новом светлом мире, счастливом и свободном раю. Художники, архитекторы и писатели – многие из которых отныне работали при поддержке со стороны государственных учреждений, в первую очередь Наркомата просвещения, – рисовали картины этого нового мира и даже составляли фантастические архитектурные проекты[214]. Ничто не казалось невозможным в эту историческую эпоху, когда самое жестокое насилие и самые радикальные фантазии сочетались в ходе путешествия «сквозь муки и бедствия, в непрестанной борьбе за освобождение от всех оков, по пути к пирамиде света, совершенства и счастья» согласно составленному в 1918 г. плану монументальной пропаганды[215].

Большинство историков полагает, что культура Гражданской войны с ее принуждением и насилием оказала решающее влияние на эволюцию большевизма в качестве «формативного опыта», который, как указывал Роберт Такер в своем фундаментальном исследовании об истоках сталинизма, «милитаризовал революционную политическую культуру большевистского движения», оставив в наследство «воинский пыл, революционный волюнтаризм и elan [фр. стремительность, порыв], готовность прибегать к насилию, административно-командные методы управления, централизованную администрацию [и] упрощенное судопроизводство», превратив большевистский этос «безжалостности, авторитаризма и „классовой ненависти“… в жестокость, фанатизм и абсолютную нетерпимость к инакомыслящим» и упрочив убеждение в том, что именно «государство является модальностью, посредством которой будет построен социализм»[216]. Большевики, безусловно, не были пассивны при получении этого опыта. Согласно знаменитому утверждению Шейлы Фицпатрик Гражданская война «стала для нового режима крещением огнем», но «большевики рискнули пойти на такое крещение, а может быть, даже стремились к нему»[217].

К концу Гражданской войны советская экономика и общество находились в еще более катастрофическом состоянии. Историки ведут дискуссии о том, что было тому причиной: долгие годы войны и социальных потрясений – континуум катастрофы, пустивший глубокие корни[218], —или последствия советской политики. Но все согласны с тем, что результаты были чудовищными: разрушенная экономика, обезлюдевшие города, массы беженцев, крестьянские восстания, забастовки и открытое недовольство даже среди коммунистов. К 1921 г. промышленное производство составило 20 % от довоенного уровня. Рабочие, которые должны были стать опорой советской власти как «диктатуры пролетариата», покидали разрушенные и голодающие города или становились бойцами либо управленцами, вследствие чего численность рабочего класса сократилась более чем вдвое по сравнению с довоенной. Это «деклассирование» пролетариата, как выражались марксисты, имело тревожные и парадоксальные последствия для революции: как выразился в 1922 г. на съезде партии, издеваясь над Лениным, большевик из рядов рабочего класса и вождь «рабочей оппозиции» Александр Шляпников: «Разрешите поздравить вас, что вы являетесь авангардом несуществующего класса»[219]. Крестьяне резко сократили величину посевов, выращивая немногим больше, чем им требовалось для собственного потребления. Но даже их скромные источники существования оказались под угрозой, когда разразилась засуха, поставившая многие регионы на грань голода, принявшего грандиозные масштабы в 1921–1922 гг. Все это дополнялось массовыми болезнями и эпидемиями («один из самых катастрофических кризисов общественного здравоохранения в современной истории», по словам одного исследователя[220]), отсутствием у многих людей, включая детей, крыши над головой[221], всплеском городской преступности, сельским бандитизмом, широкомасштабным алкоголизмом и разнообразными видами распутства и непотребств, которым предавались деморализованные люди, пытавшиеся выжить. Ленин не преувеличивал, заявив в марте 1921 г. на X съезде Коммунистической партии, что Россия после семи лет войны была похожа на «человека, которого избили до полусмерти»[222]. Или, как указывают некоторые историки, Россия вышла из Гражданской войны в состоянии «травмы»[223].

Ощущение ущербной и травмированной революции лишь усиливалось народными восстаниями. После того как угроза победы белых миновала, большевики в глазах крестьян перестали быть меньшим злом. Крестьяне устраивали засады на хлебозаготовительные отряды и нападали на представителей государства. В конце 1920 г. крупномасштабные восстания вспыхнули в Западной Сибири, на Средней Волге, в Тамбовской губернии и на Украине. Главные требования восставших были везде одинаковыми: отмена реквизиций зерна, восстановление свободной торговли и получение крестьянами полного права распоряжаться землей, которую они обрабатывали, и продукцией их хозяйств. Эти либертарианские представления соответствовали тому, что, по мнению крестьян, они завоевали в ходе революции, причем по большей части своими собственными руками. Некоторые группы крестьян требовали повторного созыва Учредительного собрания. Крестьянские восстания дополнялись волнениями среди городских рабочих, принявшими не столь обширные масштабы, но более тревожными в политическом плане. В начале 1921 г. по стране прокатились разрозненные митинги протеста, демонстрации и отдельные забастовки. Требования рабочих в основном были связаны с вопросами физического выживания – особенно снабжения продовольствием и одеждой. Но экономические трудности, как и в прошлом, влекли за собой политическое недовольство. Рабочие требовали восстановления гражданских прав и отмены насильственных методов управления предприятиями, раздавались и голоса за созыв Учредительного собрания. В марте подняли мятеж матросы на военно-морской базе в Кронштадте, на острове неподалеку от Петрограда. Кронштадтские моряки, известные той поддержкой, которую они оказали большевикам в «июльские дни» – Троцкий в то время называл их «гордостью и славой русской революции» – и во время октябрьского захвата власти, теперь требовали отмены однопартийного правления, восстановления свободы слова и печати, созыва Учредительного собрания, передачи всей власти свободно избранным советам и упразднения не только реквизиций зерна, но и государственного контроля над экономикой. И среди матросов, и среди рабочих приобрел популярность лозунг «Долой комиссарократию!».

Этот кризис усугубляли разногласия между коммунистами. Некоторым из них казалось, что в ходе борьбы за выживание в жертву были принесены их собственные революционные принципы. В партии и прежде возникали фракции. В 1918 г. «левые коммунисты» выступали против Брестского мира, называя его предательством мировой революции, и критиковали введение мер строгой трудовой дисциплины в промышленности как посягательство на рабочий контроль. В 1919 г. «военная оппозиция» оказывала противодействие планам Троцкого по насаждению в Красной армии дисциплины и использованию бывших царских офицеров. Однако после того, как Гражданская война закончилась, внутренняя критика партийной политики стала более открытой и ожесточенной, хотя и не стала от этого более успешной. «Демократические централисты» возмущались растущей авторитарной централизацией и бюрократизацией партии и требовали большей свободы в дискуссиях и при выборах местных партийных должностных лиц. «Рабочая оппозиция» была недовольна традиционной дисциплиной в промышленности, использованием «буржуазных специалистов» при управлении предприятиями и подчинением профсоюзов государству[224].

Весна 1921 г. стала поворотной точкой. Оппозиция была сокрушена и принуждена к молчанию. Прошедший в марте X партийный съезд принял решение о запрете фракций в партии, вследствие чего недовольные коммунисты уже не могли объединиться в какую-либо организованную силу. Однако подавление оппозиции в рядах партии было произведено мягкими мерами по сравнению с насилием, к которому прибегали при подавлении крестьянских восстаний, забастовок рабочих и кронштадтского мятежа. Ленин, Троцкий и другие вожди коммунистов оправдывали эти действия – возможно, даже в своих собственных глазах – ссылками на то, что историческая правота находится на их стороне. В то же время возникало впечатление, что необходим компромисс – перед лицом такого уровня недовольства, а также с учетом «запаздывания» мировой социалистической революции, которая, как ожидалось, должна была обеспечить международную поддержку, необходимую экономически слаборазвитой России для того, чтобы решить свои экономические проблемы и приступить к скорейшему построению социализма. В 1921 г. с жестокостью и героизмом «военного коммунизма» было покончено и ему на смену пришла примиренческая и трезвая «новая экономическая политика», или нэп. Изменения были не слишком обширными. Контроль Коммунистической партии над государством сохранился (и даже усилился благодаря формальному запрету всех прочих политических партий), а дисциплина в Коммунистической партии укрепилась (включая запрет на фракции). В сфере экономики государство сохранило полный контроль над «командными высотами»: банками, крупной и средней промышленностью, транспортом, внешней торговлей и оптовыми операциями. Но мелкие частные предприятия и розничная торговля были снова разрешены, хотя и под строгим контролем. А взамен ненавистных реквизиций зерна и прочей сельскохозяйственной продукции правительство ввело фиксированный «натуральный налог», вскоре сменившийся денежным налогом. Как признавал Ленин, нэп был «отступлением» от некоторых завоеваний социализма. Радикально настроенные коммунисты считали это нетерпимым. Тем не менее многие большевики – включая, возможно, и Ленина – начали воспринимать нэп как новый путь к социализму, более пригодный для отсталой крестьянской страны. В 1920-е гг. в партии разгорелись дебаты между сторонниками постепенных преобразований, которые бы позволили поднять культурный и экономический уровень населения и помогли бы населению понять выгоды социалистической кооперации, и сторонниками более воинственного форсированного движения к социализму и даже возрождения героического радикализма времен военного коммунизма. Конец этой дискуссии положил лишь сталинский «Великий перелом» в конце 1920-х гг., «революция сверху» – попытка прорыва сквозь сложности и компромиссы к новой экономике, обществу и культуре.

* * *

Многим журналистам казалось, что Гражданская война началась в тот день, когда власть перешла к Советам[225]. Некоторые приветствовали борьбу: правительственная газета «Известия» и большевистская партийная газета «Правда» заявили, что началось последнее сражение с буржуазией и прочими «врагами народа», включая «предателей» из числа социалистов, отказавшихся поддерживать народное дело. Либералы и умеренные социалисты, прежде чем их заставили замолчать, объявили это сражение бессмысленным и варварским братоубийством, которое приведет не к новой жизни, а лишь к новым мучениям, бедствиям и катастрофам. Солдатские резолюции и письма, напечатанные в «Известиях» в первые недели советской власти, отражали точку зрения нового правительства. Как утверждалось в этих отобранных текстах, Октябрьская революция открыла дверь в беспрецедентную эпоху, о которой, впрочем, давно мечтали: на смену «агонизирующему капиталу», чья «могучая цепь, веками заковывавшая трудящуюся Россию» была теперь разбита, пришла новая жизнь, в которой не стало «рабов, господ» и не было угнетения и насилия. Настал «долгожданный и Великий час осуществления Великого лозунга Свободы, Равенства и Братства», наконец-то превративший «нашу Русскую исстрадавшуюся Землю» в «свободную Россию». И он «сметет» всех, кто осмелится «встать нам поперек дороги» или совершить поступки, губительные «для дела революции» (включая и социалистов, которые «опозорили» себя, покинув съезд Советов)[226].

Либералы и умеренные социалисты относились к этому совершенно по-иному. Самая влиятельная либеральная газета «Речь» в первый день советской власти осудила большевистскую революцию как государственный переворот и увидела в ней не столько важный поворотный пункт в истории, сколько еще одно «потрясение» в ряду выпавших на долю России страданий и бедствий, «новый этап крестного пути» (традиционная метафора, служащая отсылкой к страданиям Христа по пути на Голгофу)[227]. Популярная леволиберальная газета «Современное слово» тогда же, 26 октября, заявила, что этот «переворот – не этап на пути в царство свободы и социализма, а прыжок в бездну, неизмеримую и темную». В том же духе высказывались и социалисты-небольшевики. Народническая газета «Народное слово» предсказывала лишь «новый этап на тернистом пути» России, «сопряженный с новыми муками и испытаниями»[228]. Аналогичным образом в последний день перед тем, как газета Петроградского совета «Известия» перешла под контроль большевиков, ее редакторы объявили, что «это не есть переход власти к Советам, а захват власти одной партией – большевиками», и предсказывали, что их попытка править Россией в одиночку, без поддержки других партий, влечет за собой угрозу «кровопролитной гражданской войны», которую будут сопровождать «кровь и погромы»[229].

В Москве «Ежедневной газете-копейке» наследовала «Газета для всех» – независимое левоцентристское издание для «простых обывателей». После Октября ее редакторы по-прежнему утверждали, что их газета издается для простых горожан и защищает их интересы, особенно от богатых и власть имущих. Советское правительство терпело ее до июня 1918 г., когда она, как и многие другие газеты, была закрыта – в том числе за распространение «ложных слухов»[230]. Ее редакторы разделяли широко распространенное убеждение в том, что лишь социалистическое правительство, представляющее все левые силы, спасет Россию от катастрофы, и потому сразу же прониклись недоверием к новому большевистскому правительству. Они выказывали обеспокоенность тем, что большевистская власть поведет Россию не вперед, к новому историческому этапу, а назад, в глубины хаоса, насилия и варварства. Уличные сражения, начавшиеся в Москве и других городах сразу же после провозглашения советской власти, дали колумнистам газеты повод осудить большевистскую революцию как «братоубийственную бойню» и источник «полного разрушения»[231], а также обвинить большевиков в том, что они спровоцировали простой народ «лживыми» и «пустыми» обещаниями, тем самым выпустив на волю кровавые и жестокие «инстинкты» [232].

В последующие месяцы колумнисты «Газеты для всех» выражали все большее разочарование плодами революции: пустыми посулами, жестокостью, насилием, беспорядками, голодом, смертью и «гражданской войной». П. Борчевский, с которым мы уже встречались раньше как с ведущим колумнистом и «Ежедневной газеты-копейки», и «Газеты для всех» (его статьи обычно публиковались на почетном месте – в левой колонке на первой полосе), встретил новый 1918 год сомнениями в том, что он принесет желанное «новое счастье». Он предлагал читателям свою собственную краткую историю революции. «Старый 1917 год» был годом «катастроф и разочарований». Вообще говоря, «тяжесть мрачнейшей реакции» поначалу отступила, и на смену ей пришла «светлая радость первых дней свободы». Но затем последовали политические конфликты, насилие, трения и не в последнюю очередь «речи, речи, речи…». Все это сменилось Октябрьским переворотом. В какой-то степени он был полезным, потому что «бездарные правители» в результате оказались «в крепости». Но затем началось самое ужасное. Кровь льется потоком. Москва горит и содрогается от орудийных снарядов. Из моря крови рождается новая власть. В руках у нее – штык и пушка… Мира нет, хлеба нет, свободы нет… денег нет, работы нет… Есть только один позор и междоусобная бойня. В этом состоянии мы находимся и сейчас. Конца ему не видно. Уже растут и ширятся слухи о новом позоре, и новых сражениях, и новом горе. Не видно конца бедствиям. Впереди – рабство, голод, кровь, отчаяние… Где уж тут говорить о „новом счастьи“»[233].

Два дня спустя Борчевский дал более достоверный взгляд относительно настоящего и грядущего, подчеркивая бессмысленность прогнозов на будущее: «Убеждения – убеждениями, но ведь есть еще жизнь, жизнь неприкрашенная, жестокая и коварная. Эта жизнь ломает теории, раздробляет партии, путает все предположения и догадки»[234]. В начале марта Исайя Громов, еще один колумнист, печатавшийся на первой полосе, дал свое прочтение первого послереволюционного года: «Сердце сжимается и хочется плакать и ругаться» в отношении всего того «великого, радостного и ужасного», что случилось за эти двенадцать месяцев. Но самым ужасным было то, что революция начала захлебываться «в крови народной», будучи втянута в «братоубийственный вихрь» «самоуничтожения»[235]. Постоянной темой в «Газете для всех» служила «гражданская война», как правило, осуждавшаяся с моральной точки зрения как «позорное» и «греховное» «братоубийство» и как составная часть катастрофического опыта послеоктябрьской смуты с ее душной атмосферой нестабильности и неопределенности, эгоизма и корысти, а также уменьшения ценности человеческой жизни[236].

Эти колумнисты без колебаний обвиняли во всех бедах большевиков, объявляя их политику и действия «позорными»[237] и понося новых вождей самыми бранными словами. Во время выборов в Учредительное собрание Борчевский обвинял большевиков в том, что они «решили наложить свою лохматую звериную лапу на то, о чем сейчас мечтает вся измученная Россия, в чем видит спасение каждая исстрадавшаяся за судьбу родины русская душа»[238]. Но авторы «Газеты для всех» видели и те опасности, которые были неподвластны правительству или не являлись результатом проводимой им политики – в первую очередь надвигающуюся угрозу голода, ставившую под удар все обладавшее хоть какой-то ценностью: «С голодом теряются разум, совесть и дисциплина», что могло повлечь за собой новую и еще более ужасную революцию, «революцию брюха», которая сильнее «всяких политических теории» и «всех декретов и революции»[239].

Эти независимые левые журналисты(в числе тех последних, кто еще мог печататься), откликались на чувство, которое, как им казалось, испытывали многие русские после Октября: что «гибнет родина святая»[240]. По мнению этих журналистов, общественность была охвачена мрачными настроениями, отмеченными беспокойством, замешательством, усталостью, страхом, беспомощностью, пассивностью и сильнейшим «стремлением» к «мирной жизни»[241]. В феврале 1918 г. колумнист Громов следующим образом пытался описать умонастроения простого русского обывателя год спустя после начала революции:

Столько всего произошло и такие сногсшибательные события творятся каждый день, что в голове получается какая-то каша, а в душе – отчаяние и пустота…

Нервы натянуты. Мысли свились в клубок. Нет ни начала, ни конца, ни выхода, ни решения…

…каждому хочется, ужасно хочется крикнуть:

– Да оставьте вы, наконец, меня в покое! Ничего я не хочу – ни мира, ни войны, ни радости, ни отчаяния, ни всей вашей проклятой политики!! Дайте мне сытно поесть и ни о чем не думать, ничего не ждать, ничего не бояться!![242]

Независимая социалистическая газета Максима Горького «Новая жизнь» относилась к революции сочувственно. Но и Горький осознавал, что 1917 год обернулся катастрофическими испытаниями: Да, да – мы живем по горло в крови и грязи, – писал он в конце декабря 1917 г., – густые тучи отвратительной пошлости окружают нас и ослепляют многих. Да, порою кажется, что эта пошлость отравит, задушит все прекрасные мечты, рожденные нами в трудах и мучениях. Но он не желал поддаваться мрачным и пессимистическим настроениям, которых не удалось избежать многим. Оптимизм Горького опирался на веру – на полумарксистское представление о том, что движителем исторического прогресса служат сами противоречия:

В эти страшные для многих дни мятежа, крови и вражды не надо забывать, что путем великих мук, невыносимых испытаний мы идем к возрождению человека, совершаем мирское дело раскрепощения жизни от тяжких, ржавых цепей прошлого… необходимо верить, что эти бешеные, испачканные грязью и кровью дни – великие дни рождения новой России… в эти дни чудовищных противоречий рождается Новая Россия[243].

Вся тяжесть дней «мятежа, крови и вражды» многократно возросла после того, как «гражданская война», о которой все говорили, действительно разразилась. Хотя голоса независимой печати к тому времени были задушены, мы можем получить определенное представление о том, как описывалась история тех дней в момент ее свершения, ознакомившись с тем, что осенью 1919 г. писали две стоявшие на противоположных позициях газеты: «Беднота», издававшаяся Центральным комитетом Коммунистической партии для крестьян и солдат, и поддерживавшая белое движение газета «Приазовский край», выходившая в Ростове-на-Дону, административной столице южного региона, на тот момент полностью контролировавшегося белыми силами.

1919 год был временем неопределенности, когда исход борьбы был еще отнюдь не ясен, и тем не менее обе газеты с поразительным оптимизмом говорили о слабости своих врагов, о правоте своего дела, а также о собственных успехах и народной поддержке. В статьях из «Бедноты»[244], нередко написанных в форме репортажей из сел и городов в регионах, находившихся под контролем советского правительства и Красной армии, подчеркивалось все, что делалось ради улучшения жизни людей, и то, как все рады этим начинаниям: строительству школ, организации «культурно-просветительной» работы, включая, например, открытие читальных залов, борьбе с пьянством, поддержке бедных крестьян в их противостоянии богатым эксплуататорам, противодействию спекулянтам, наживавшимся на бедноте, и оказанию помощи семьям солдат-красноармейцев. Крестьяне, молодежь и горожане с энтузиазмом поддерживали эту «великую революцию», которую стремились уничтожить «буржуазия» и белые армии. Например, в одной типичной деревне «уже год как существует просветительный кружок», получая мощную поддержку: «Молодежь даже летом, когда столько работы, не забывает свой кружок»; она ставит современные пьесы, и помещение всегда полно[245]. Газета отмечала тот же позитивный настрой и во время празднования второй годовщины Октябрьской революции, которую по всей советской стране якобы встречали с большой радостью, весельем и единодушием: «На митинге присутствовало почти все население, не исключая и детей…

для школьников был устроен чай и еда, состоящая из хлеба, яйца и 2-х кусков сахару. Детям объяснили значение праздника… За чаем последовал спектакль-митинг. После спектакля хор красноармейцев исполнил несколько песен»[246]. Эти репортажи свидетельствовали, что история и народ явно были на стороне советской власти и большевиков. Все испытывали уверенность и были счастливы. Сомнительно, чтобы авторы этих сообщений не замечали окружавших их страданий и неопределенности. Но в то же время было бы слишком просто объяснять восторженный тон их корреспонденций одной лишь цензурой. Не исключено, что в данном случае язык рассматривался как перформанс сам по себе («речевой акт», как впоследствии стали выражаться лингвисты), призванный не только отражать реальность, но и составлять ее часть и менять ее.

«Приазовский край» в репортажах из подконтрольного белым региона, прилегавшего к реке Дон и Азовскому морю, где были сильны казачьи традиции, также заявлял о полной поддержке местным населением борьбы с большевистским режимом, выражая уверенность в том, что это – историческая борьба за народное счастье, и в ее окончательной победе. Эти аргументы особенно сильно звучали в статьях, написанных к новому местному празднику, «Дню воина». Читателям внушалось, что представителей всех классов вдохновляют чувства «патриотизма» и «гражданской совести», а также «священного дела освобождения страны от разбойнического засилья» (как в то время часто называлась власть большевиков)[247]. Даже местная «рабочая масса» начала избавляться от «большевистского угара», освобождаясь от «несбыточных иллюзий пролетарской диктатуры, за которые пришлось заплатить тому же пролетариату океаном крови». Теперь рабочие были готовы отставить в сторону свои «классовые интересы» ради «восстановления разрушенной страны» и рассматривали это в качестве своей «священной» обязанности. Прежние «Мечты о „ленинском царстве“ расплываются, как ночные призраки с наступлением дневного света»[248].

Если большевики видели в Коммунистической партии историческую силу, способную сыграть роль инструмента классовой борьбы и социалистических преобразований, то для журналистов «Приазовского края» исторической силой, призванной стать орудием национального спасения, была армия: «Во все тяжелые времена европейской истории, во все ее революционные и террористические периоды спасали честь, достоинство и благосостояние наций только военные элементы»[249]. Упор, который белые делали на историческом характере своей борьбы с коммунизмом, получал такое же активное отражение, как и убеждение коммунистов во всемирно-историческом значении пролетарской революции. Согласно характерным словам одного журналиста это была «титаническая» борьба «яркого света с кромешной тьмой, чести и правды с подлостью и бесчестьем, истинной свободы для всех с крепостничеством самым ужасающим, какого не было даже в мрачные времена средневековой инквизиции». Белые силы играли роль «спасителей». Красные же представали в обличье «грабителей и разбойников… авантюристов и шулеров… озверевшей черни… банды проходимцев, использовавших все великое вековое народное невежество для своих темных, корыстных целей»[250].

В обоснование этого приводились примеры. Так, репортеры описывали жизнь в столице Украины Киеве после того, как белые силы изгнали оттуда коммунистов: сразу же открылись закрытые театры, появились независимые газеты, возобновилась гражданская и политическая жизнь, были разрешены «все партии, начиная от меньшевиков и правых эсеров и кончая монархистами», цены на потребительские товары резко снизились, образованные люди не боялись выйти на улицу хорошо одетыми, «отчаяние», прежде читавшееся в глазах людей, сменилось «окрыленностью» и «надеждой» наряду с «благодарностью» по отношению к Белой армии, освободившей их, и все классы, включая рабочих и украинских националистов, прониклись новым чувством единства[251].

В моральном плане обе стороны определяли Гражданскую войну как борьбу света с тьмой, добра со злом и свободы с рабством, ведущуюся в глобальном историческом масштабе, – эти представления заметны и в нередко аналогичной иконографии плакатов, выпускавшихся обеими сторонами[252]. Для коммунистов и их сторонников эта борьба была составной частью международной классовой борьбы против неравенства, эксплуатации и угнетения, вдохновлявшейся общечеловеческими ценностями – свободой, равенством и братством. Авторы публикаций в поддержку большевистской власти объявляли революцию борьбой за святую «правду» – нравственную правду земной справедливости, праведности, честности, любви и добра. По словам рабочего-поэта, напечатанным в 1920 г. в газете «Рабочая жизнь», народ на своих красных знаменах написал «лучами света» «немеркнущее слово „Любовь“»[253]. Подобные квази-религиозные гиперболы в годы Гражданской войны часто встречались у авторов, восторженно относившихся к революции. Например, в «пролетарских» периодических изданиях 1920 г. говорилось, что революция строит новый храм на руинах старого, «Храм Священной Истины, Любви и Равенства», «Пролетарское Царство» «истины, правды, любви», «чистый и красивый» «новый мир» «Равенства, Свободы, Братства и Красоты», новую жизнь, которая будет «священна и чиста»[254].

Антикоммунистические журналисты были не менее сильно убеждены в глобально-историческом значении их борьбы и общечеловеческой правде их ценностей. Например, автор, подписывавшийся как «Шиллер из Таганрога» (город в Приазовье), в статье, напечатанной в сентябре 1919 г. в «Приазовском крае», утверждал, что Гражданская война – это поистине глобально-историческая борьба: «борьба с большевизмом – дело не только одной России, где этот социальный бич нашел себе столь уютную колыбель, но и всего цивилизованного мира, которому взбунтовавшаяся чернь грозит все новыми и новыми потрясениями». Как таковое, возрождение «свободной России как полноправного… члена европейской семьи народов» представляет собой цель, вытекающую из всего «исторического хода вещей»[255]. Аргументы коммунистических авторов отличались от подобных заявлений лишь упором на классовой борьбе как исторической движущей силе всемирного прогресса и свободы.

Часть III

Места и люди

Глава 5

Уличная политика

Понятие «улица» не только обозначает место, но и служит метафорой, подразумевающей толпу, возможности и опасности, порядок и беспорядок. Во время революции улица становится эпицентром публичных поступков и смыслов – осязаемым социальным и политическим пространством для совершения действий и символическим пространством мыслей и споров. Современная улица, неизменно— даже в спокойные времена – носящая сложный характер, указывает на способность города удовлетворять любые потребности: от самых изощренных до самых элементарных. Существенно то, что этот опыт по большей части имеет публичную природу: улица является сердцем современной «общественной сферы» – как указывают исследователи, исторически важного пространства, где граждане, или будущие граждане в обществах с ограниченными правами и свободами, налаживают социальные связи, ведут поиски своего места в качестве участников гражданской жизни и бросают вызов условностям в отношении того, кто здесь не лишний, кто и с какой целью контролирует гражданскую жизнь. Улица как таковая – это арена власти, ее проявлений и борьбы за обладание ею и за ее направленность. Но одновременно улица неотделима от пережитого опыта во время нахождения на ней.

Образец того, что может означать улица, дает санкт-петербургский Невский проспект – самая прославленная улица Российской империи. Огромное число людей приходило сюда, чтобы работать, делать покупки, есть, встречаться с другими, воплощать в жизнь свои чаяния, веселиться и приходить в отчаяние. А кроме того, чтобы бродить, глазеть и удивляться: согласно знаменитому наблюдению, сделанному в XIX в. Николаем Гоголем, автором первой литературной хроники Невского проспекта, «хотя бы [ты] имел какое-нибудь нужное, необходимое дело, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком деле»[256]. На Невском пересекались пути чиновников, офицеров, аристократов, купцов, дам, канцелярских служащих, рабочих, бездельников, аферистов, карманников и проституток. Это место неизменно привлекало к себе авторов – от журналистов до поэтов: как по причине нарративной силы этого повседневного зрелища человеческого существования, так и потому, что подобная улица, по их пониманию, символизировала нечто более крупное – страну, общество, империю, человеческую природу, современный город, цивилизацию и многое другое.

Революция с ее толпами людей, претворяющих в жизнь необузданные желания и идеи, многократно увеличила материальное и символическое значение улицы. В 1905 и 1917 гг. на улицах по всей империи творились всевозможные деяния – от дисциплинированных шествий и многолюдных митингов до стихийных грабежей и массового насилия. Забастовки выводили на уличный простор рабочих, которые раньше сидели по домам и были под контролем. Улица в большей степени, чем когда-либо, стала пространством незнакомого и необычного, выходящего за рамки, демонстрирующего возможность совершенно иной повседневной реальности. Само собой, на улице находилось место и для большинства патологий городской жизни – от преступности до проституции, наряду с доступом к большинству городских развлечений, от театров до кабаков. Во многих отношениях улица служила средоточьем демократии определенного типа, будучи открытым и неупорядоченным пространством, где всякий мог принять участие в политической жизни, потребовать признания и ощутить ход истории. Как мы видели, на языке русской революции улица также являлась сердцем «демократии»: непривилегированных классов, социальной основы для социалистических партий, революционной «толпы», народа. Характерно то, что сегодня мы порой называем «улицей» народные массы страны, особенно когда они участвуют в протестном движении. Нигде опыт революции не был столь же осязаем, как на улице.

Повседневная улица, 1900–1914 гг.

Российские города начиная еще с XIX в. стали ареной городской революции, представлявшей собой важный контекст последующих политических и социальных революций. Эта революция преобразила жизни миллионов мигрантов из сельской местности и малых городов, искавших в большом городе работу и новые возможности. Журналисты описывали этот переворот в выражениях, знакомых в литературе об урбанизации, – таких как смена провинциальной темноты и тишины яркими огнями и шумом жизни в мегаполисе; наивная невинность, выведенная из заблуждения и вытесненная утонченными или циничными познаниями; но в то же время и неизменно двусмысленный опыт удовольствий, перемешанных со страданиями. Новоприбывшие дивились опьяняющему зрелищу городской публичной жизни: круговерть пестрой толпы, грохот несущихся по улице трамваев, набитых живыми телами, бесконечные стройки, блеск витрин, полных заманчивых товаров, крики зазывал, а также обилие мест для развлечений, от театров, ресторанов и трактиров до недорогих народных балаганов, летних увеселительных парков и кинотеатров. Журналисты, блуждавшие по улицам в поисках материала для любопытных зарисовок из жизни – фельетонов, описывали все это яркими красками, но в то же время без устали напоминали читателям (как будто те могли об этом забыть) о вездесущей грязи и пыли, о мусорных кучах во дворах, о разбитых мостовых и облупившейся краске, о зловонии и о непрерывном «шуме, стоне, звоне и реве» людей, транспорта и механизмов – особенно на рабочих окраинах и в кварталах, полных бедноты. Некоторых людей этот новый городской пейзаж манил к себе приключениями и открытиями. Но в глазах большинства авторов – не в последнюю очередь потому, что им было что сказать на эту тему, – уличная жизнь представала «пошлой», «безобразной», «непристойной», «уродливой» и «развратной»[257].

«Нет на свете глубже бездны, чем панель улицы большого города», – отмечал в 1914 г. колумнист «Маленькой газеты», популярной газеты левого толка [258]. К тому времени это стало расхожим штампом. После 1905 г., когда цензурные требования смягчились, страницы газет заполнились заметками о преступлениях, сексуальных маньяках, уличном насилии, проституции, самоубийствах в общественных местах и прочих «язвах» современной городской жизни – нередко под непритязательным заголовком «Наша улица»[259]. Влиятельная консервативная газета «Новое время» без устали сетовала на «нравы улицы», которые стали диктовать общественную жизнь – особенно после 1905 г.? когда итогом многолетнего «политического развала» стал «развал нравственный»[260]. Журналистка Ольга Гридина, работавшая в «желтой» прессе, описывала город как лес, где рыщут дикие звери: звероподобные пьяницы, «бешеные тигры», рвущие «железными зубами» (ножами) тех, кто не желает давать им денег, стаи «злых волков», преследующих женщин и девушек[261]. Для журналистов «улица» была и физическим, и нравственным пространством, неизменно заключающим в себе двусмысленное освобождение, соблазны, деградацию и гибель. Улица представляла собой одно из великих свободных пространств в несвободном обществе, хотя, как сетовали журналисты-моралисты, эта свобода слишком часто означала «кутежи, пьяные дебоши и публичный разврат», возможность жить только под знаменем «наслаждения одного дня»[262].

Возможности и угрозы, которые несла с собой городская революция, особенно остро ощущали женщины. В модернизировавшихся городах женщины находили новые возможности для пребывания на улице, для работы вне дома (хотя в первую очередь в качестве домашней прислуги и в таких женских отраслях, как текстильная), для учебы, для приобщения к новым публичным видам развлечений, а также (это касалось наиболее привилегированных) для участия в общественной жизни посредством работы в сфере благотворительности, преподавания, журналистики и защиты гражданских прав (по крайней мере, в отношении таких «женских проблем», как проституция или обучение для девочек)[263]. Разумеется, этой расширяющейся сфере было присуще крайнее неравенство: возможности, имевшиеся у женщины, и полученный ею опыт варьировались в зависимости от места ее жительства, от ее социального статуса, возраста, уровня образования, позиции ее семьи и от воли случая. Для тех женщин, чье выживание зависело от работы, опыт современной публичной жизни нередко оказывался мучительным. Женщины, работавшие в маленьких мастерских – главным образом, в качестве швей, – сталкивались с ужасающими условиями труда: женщина-активист, занимавшаяся организационной работой среди швей в Москве, описывала долгие часы изнурительного труда, грязные мастерские, наполненные зловонием из уборных, действовавший на нервы «постоянный шум и гам», крики и брань управляющих, а также сексуальные преследования со стороны работников-мужчин и начальства. Эти женщины сетовали на свою «собачью жизнь, которой никому не пожелаешь»[264]. Не лучше была и работа на фабриках, хотя она и регулировалась государством: как драматически выразился в 1906 г. один священник в своем исследовании о фабричных работницах, «тут ужаснее, чем у Данте в девятом круге ада. Вот он, женский труд»[265]. Кошмаром оборачивалась и работа прислуги: платили за нее мало, работать приходилось много, и вдобавок отсутствие приватности и личной жизни и полная зависимость от хозяев – все это заставляло женщин-активисток того времени называть служанок «белыми рабынями»[266]. Эти условия подталкивали многих трудящихся женщин к проституции – как способу вырваться из нищеты, но в то же время и ответу на травму сексуального преследования и насилия, намного более вероятных в тех случаях, когда женщина находилась в непосредственном подчинении у мужчины, не связанного с ней узами родства[267].

Современники интерпретировали повседневный женский опыт в модернизирующемся городе сквозь нормы морали и обеспокоенности городскими опасностями и обманом. Хотя женщины получили право появляться без сопровождения на публике, им было не избежать оскорблений «со стороны уличных нахалов»[268]. Казалось, что прожорливые волки в мужском обличье рыщут по всем общественным пространствам города[269]. А предполагаемая невинность, чистота и слабость женщин делали их легкими жертвами, когда они оказывались за пределами домашних стен. Газеты и журналы предлагали читателям бесчисленные вариации (сочетавшие в себе факты, сенсацию, мелодраму и аллегорию) на тему о «невинной» и «чистой» девушке из провинции, полной надежд на новую жизнь, но развращенной и погубленной аморальной и безжалостной жизнью в большом городе. Эти истории, как правило, начинались с обольщения и измены либо с того, что обманутая женщина попадала в зависимость и становилась проституткой, когда, отчаявшись найти работу (или более престижную работу), она получала предложение работы в лавке, которая оказывалась прикрытием для борделя. Современная улица сама по себе играла роль соблазнителя: утверждалось, что молодых женщин развращает страсть к модной одежде, украшениям, духам, «поклонникам» и развлечениям. В брошюре 1906 г. о Невском проспекте описывались женщины-работницы, завистливо рассматривавшие витрины магазинов, которые «сверкают» товарами. Со временем «рынок моды и красоты» начинал заманивать их, слетающихся, «как бабочки на огонь». Растущие аппетиты вели их к падению и гибели, превращая не одну невинную дочь деревни в «циничную дочь улицы»[270].

В этих историях о революции, которую привносила городская жизнь в судьбы людей, женщины не играли одну лишь роль невинных жертв, о чем свидетельствует следующая история. В 1910 г. в популярной петербургской «Газете-копейке» под заголовком «Обыкновенная история» была напечатана серия статей о некоей «Лизе». В тот момент, когда автор, Ольга Гридина, впервые встретила ее в доме своих знакомых, где Лиза работала служанкой, та была 22-летней жизнерадостной и хорошенькой девушкой. Подобно большинству служанок, она, скорее всего, выросла в деревне. Искушения городской жизни порождали у нее амбиции и неудовлетворенность. В поисках перемен она доверилась изящно одетой женщине, которая предложила ей более высокооплачиваемую работу. Но на самом деле она завлекала молодых женщин в проституцию. Лиза пала жертвой обмана, но ее нельзя было назвать совершенно невинной. Отказываясь от места служанки, она заявила своим хозяевам: «Что я, раба, что ли?.. Сама себе госпожа буду!» Вскоре ее уже можно было увидеть прогуливающейся по Невскому проспекту в «пестром шелковом наряде и огромной модной шляпе колесом». Ее бывшие хозяева жалели, что не напомнили ей об истинных добродетелях: «о труде, о честности, о скромности». Но Лиза взяла на вооружение новую моральную аргументацию, основанную на духе индивидуализма и капитализма: право самой выбирать свой путь и заботиться лишь «о нарядах, об удовольствиях, о богатстве и о жизни, не ограниченной ничем». Два месяца спустя Гридина увидела Лизу на улице, подошла к ней и начала расспрашивать о ее новой жизни. Лиза держалась надменно и вызывающе. Она была горда тем, что стала «гулящей» (этим словом в России называли и женщин, предающихся развлечениям, и проституток). Ее оскорбляло то, что некоторые люди считали ее «дрянью» и даже публично плевали в нее. Она утверждала, что сделанный ею выбор в пользу обслуживания сексуальных потребностей не только рационален, но и нравственно легитимен в современном мире. Каждый продает все, что может: «… вы – свои статьи, а я – свое тело. Ведь мое оно, да?» И это лучше, чем работа прислугой: «Я продавала свои руки, свои глаза, свои ноги, когда была служанкой. Сбегай, посмотри, принеси, подай. И ничего! Это – труд каторжный и нечистый. А теперь… я не в розницу свое тело продаю, а все сразу. Это и легче, и выгоднее». Несколько месяцев спустя журналистка снова встретила Лизу на Невском проспекте. Но та лишилась своей былой красоты, а во рту у нее недоставало нескольких зубов. Гридина узнала, что Лизу избивали и ее мадам, и клиенты. Лиза слишком поздно поняла, что ее современная философия ошибочна: «Не понимала я, в какую яму лечу!.. [Улице] я отдалась, она меня и поглотит». И изменить уже почти ничего нельзя: «Мне теперь – или пить до бесчувствия, или битой быть до бесчувствия», или же покончить с этим всем, отравившись либо бросившись под трамвай[271].

Эта нравоучительная история о жизни в городе содержит почти все элементы, встречавшиеся в публичных дискуссиях на тему урбанизации в России. А именно возможности, открывающиеся для молодых людей, переселяющихся в быстрорастущие города, подстерегающие их невзгоды; рост стремления к личной свободе и к тому, чтобы ни от кого не зависеть; вторжение капиталистического рынка в самые интимные сферы жизни; вездесущесть обмана и иллюзий; неравенство в силе и возможностях; насилие по отношению к женщинам; разочарования; самоубийство. В какой мере эта история соответствовала реальным фактам, но значила для нас не больше, чем для ее автора. Это была «обыкновенная история», отражение хорошо известных реалий и широко распространенных интерпретаций. При этом Гридина добивалась того, чтобы мораль ее рассказа не оставляла ни у кого сомнений: в своих колонках она неоднократно предостерегала живших «там, в глубине России, где вековая тишина», приезжавших в большой город, думавших, что они вступают в «светлый храм», и надеявшихся ощутить на улице «биение века» и «праздник духа», но находивших только яркую маску, под которой обнаруживали «жестокую и горькую» истину, со временем открывавшуюся им благодаря опыту[272].

В подобных историях были искусные преувеличения, заключавшие в себе политический посыл. Да, отдельные лица и семьи, принадлежавшие к трудящимся классам, сталкивались с самыми суровыми сторонами городской жизни, включая перенаселенные дома с антисанитарными условиями проживания, повышенный уровень заболеваемости и высокую смертность (что усугублялось алкоголизмом, особенно среди мужчин), высокую вероятность стать жертвой насилия, низкий доход и длинный рабочий день, а также многие другие физические и психологические лишения, которым подвергались бедные и беззащитные[273]. Вместе с тем городская жизнь несла в себе значительные преимущества. Вместе с приобретением новых трудовых навыков (а нередко и навыка чтения) и знакомством с обычаями улицы у бедных людей, переселявшихся в большой город, укреплялось чувство самоуважения и уверенности в себе. Созерцание потребительских товаров могло стимулировать желания и надежды. Однако высокая самооценка, знания и желания – сложные явления, способные пробудить также зависть, возмущение и гнев.

В глазах многих журналистов двусмысленность нового городского опыта воплощала в себе беспорядочная половая жизнь. Журналисты, популярные писатели и активисты в сфере общественного здравоохранения с большими подробностями описывали «вакханалию» публичных «излишеств», в которых они обвиняли крепнущий современный дух вседозволенности, индивидуализма и стремления к наслаждениям, который к тому же усиливали потрясения и разочарования революции 1905 г.[274] В пример приводилась педофилия: газеты сетовали, что педофилы без всякого стеснения ищут жертв на многолюдных улицах и площадях при свете дня[275]. С точки зрения многих современников еще одним признаком этой бесконтрольности современного общества служил нескрываемый гомосексуализм. Многие с беспокойством относились к тому, что явления, прежде таившиеся за закрытыми дверями, теперь выплеснулись на улицу и были нарочито выставлены напоказ. Как писал один журналист в 1910 г., всего десять лет назад «гомосексуализм прятался в подполье столицы», в то время как сейчас «гомосексуалисты повылезали из своих тайных убежищ» и «их „чавканье“ жаждущих мяса, хищных зверей слышится всюду»[276].

Логическим отголоском этих рассказов о необузданных излишествах и бесстыдстве служила «вакханалия» городского насилия, дополнительно демонстрирующая опасный опыт существования, ожидающий людей и ценности современного города. «Газеты печатаются на белой бумаге, но, право, их листы в наше время кажутся залитыми кровью», – отмечал в 1913 г. колумнист, писавший под псевдонимом «Скиталец»[277]. Несколькими годами ранее врач, работавший в сфере общественного здравоохранения, диагностировал «травматическую эпидемию» крови и насилия, бушевавшую в повседневной городской жизни[278]. Помимо революционного терроризма и государственных репрессий, главным симптомом служило повседневное насилие[279]. Типичным его выражением являлось «хулиганство», привлекавшее особое внимание как печати, так и полиции[280]. В его самом безобидном варианте молодые люди, называвшиеся «хулиганами», могли ненадолго стать хозяевами тротуара и нагло угрожать прохожим или задевать их – особенно тех, кто имел респектабельный вид. Хулиганы практиковали свой собственный вариант сексуальной агрессии, делая откровенные и грубые сексуальные предложения женщинам на улицах и в лучшем случае встречая их отказ хохотом, хотя это могло также служить прелюдией к изнасилованию или удару ножом. Но по большей части под «хулиганством» понималось уличное насилие, как правило чрезмерное и бессмысленное: в печати типичным примером хулиганства назывался случай, когда человека ударили ножом в шею и грудь за отказ дать 14 копеек на водку[281]. Сообщалось, что наиболее опасным был хулиган с ножом, нападавший сразу, без всяких предварительных требований[282]. Как указывает Джоан Нойбергер в своей значительной работе о петербургском хулиганстве, эти поступки можно интерпретировать как составную часть борьбы за власть над улицей, в принципе носившей политический характер. Но хулиганские деяния нередко ощущались и интерпретировались не столько как угроза общественному порядку и ценностям цивилизации, сколько как симптом нравственного «нездоровья» общественной жизни[283]. Сюда входил и классовый аспект: считалось, что нравственной деградации способствует бедность, в которой росли трудящиеся[284]. Однако хулиганство с его аморальностью и насилием в основном рассматривалось как воплощение современного этоса, в рамках которого человек «ценится дешевле грязи»[285] и «не осталось ничего „немыслимого“»[286].

Вместе с тем хулиганство было лишь наиболее ярким примером повседневного уличного насилия, включавшего грабежи (участниками и жертвами которых обычно были бедные), жестокие драки между приятелями в кабаках или на улице (как отмечала печать, нередко начинавшиеся из-за «пустяков», под которыми зачастую понимались оскорбления, и кончавшиеся кровопролитием, а порой и смертью – особенно в тех случаях, когда в ход шел нож) и сексуальное насилие (газеты часто сообщали о женщинах и девушках, изнасилованных, а иногда и убитых незнакомцами или даже группами мужчин – обычно на темных улицах и площадях в самых бедных кварталах города). Многим казалось, что русская городская революция выпустила в новый городской мир не только громадную творческую энергию, но и зверя, сидящего в человеке, – тем самым наделив новым смыслом классическое изречение «человек человеку волк»[287].

По крайней мере, так это представлялось журналистам-моралистам и активистам гражданских реформ – а также, вероятно, большинству жертв. Мы можем лишь предполагать то, что испытывали преступники и какова была их мотивация. Джоан Нойбергер полагает, что хулиганы получали «удовольствие», шокируя «респектабельных» граждан, и это превращало их поступки в своего рода сознательное сопротивление дисциплинирующей власти элит над общественной жизнью, а соответственно, и во «власть нового рода»[288]. В порядке предположений мы можем пойти дальше и попытаться найти ответ в сюжетах об уличном насилии, творившемся прочими представителями отчужденной и беспомощной бедноты, включая подданных колоний и бедняков, находившихся в зависимом положении. Можно задаться вопросом о том, не несли ли в себе такие крайние проявления насилия, как убийство незнакомца «из-за 14 копеек» или поножовщина между приятелями из-за «пустяков», считавшиеся современниками такими «бессмысленными», определенный «смысл», включая своего рода бессознательную политику: не в качестве сознательных и рациональных актов сопротивления, а в качестве выражения гнева, эмоций и чувств, дошедших до крайности и готовых взорваться при малейшей провокации. Можно предположить, что в основе этого возмущения и гнева лежали социальные травмы, нанесенные повседневным опытом различий, подчинения и отчужденности. Не прибегая к революции, невозможно было изменить материальные и структурные условия, делавшие человека маргинализованным, бедным, обиженным, беспомощным и безголосым. Но именно при помощи чрезвычайных методов и насилия человек мог сделать так, чтобы его заметили, хотя бы в качестве «проблемы». По правде говоря, такие поступки не служили никаким практическим целям или задачам, но их можно было прочесть в качестве политического высказывания – изъявления недовольства и неприятия, говорившего о глубоком и болезненном опыте, такого способа выразить этот опыт своим собственным телом и телами других, который не мог быть проигнорирован[289].

Становление «толпы» издавна рассматривалось как один из неотъемлемых аспектов городской революции. Если «улица» выражала в себе многообразие, пестроту и диссонансы современной городской жизни, то «многоликая уличная толпа», согласно расхожей русской фразе, была ее сердцем. Отличительной чертой толпы служила ее неоднородность – «толпа» могла включать лавочников, мастеровых, уличных торговцев, священников, дворян, солдат, рабочих, художников, преступников, крестьян, проституток, нищих, бродяг, хулиганов, мужчин и женщин, молодежь и стариков, русских и нерусских. Толпа характеризовалась не столько классовой принадлежностью, сколько присущими ей чувствами. Постоянное сквернословие, которое «висит над столичными улицами» даже в цивилизованном Петербурге, рассматривалось как признак деградации под воздействием улицы: сообщалось, что люди всех чинов и классов постоянно бранятся «на улице, в трамваях, в общественных садах, на пароходах и проч. – всюду, где есть толпа»[290]. Кроме того, улица служила для толпы театром: толпа, как сетовали журналисты, всегда готова глазеть на человека, задавленного трамваем, на драку, на пожар, на самоубийцу[291].

Авторы-марксисты, считавшие современный город колыбелью пролетарской революции, принимали и город, и улицу. Страдания бедноты истолковывались как одна из сторон исторического процесса, в ходе которого наихудшие аспекты современной жизни диалектическим образом породят новое счастливое будущее. Ожидалось, что «сознательные пролетарии» смирятся с «шумным и суровым» миром современного города как с «зародышем новой жизни»[292], с «бурлящим центром, в котором собираются армии освобождения, ведущие борьбу за новый мир»[293]. Более того, для молодого провинциала или крестьянина, впервые оказавшегося в большом городе с его уличным шумом и людским разнообразием, со светом фонарей, с звуками заводских гудков, во всем этом дионисийском кипении жизни скрывалось что-то захватывающее. Городская революция «кружила голову и пьянила», как выразился один пролетарский поэт[294]. Но даже рабочие, разделявшие марксистские взгляды на историю, не могли не заметить темной стороны: города и улицы как «жестокой пропасти», ненасытного «вампира», «водоворота» распутства и пошлости, «проклятого места», отмеченного печатью «силы, жестокости и крови» и населенного «бездушной» и чужой «толпой»[295]. Истина, познаваемая на опыте, как всегда, была «многоликой».

Революционная улица, 1905 год

В первые месяцы революции 1905 г. либеральные обозреватели, вдохновляясь своими собственными желаниями и надеждами, выражали безграничное восхищение дисциплинированностью представителей «народа» в качестве публичных фигур. В качестве типичного примера можно сослаться на напечатанный в июне 1905 г. в «Русском слове» репортаж о забастовочном движении, еще с мая охватившем промышленный город Иваново-Вознесенск (центр текстильного производства неподалеку от Москвы, который нередко называли «русским Манчестером»). Эти массовые забастовки выявили «воспитанность» «нашего рабочего», сохраненную им несмотря на тяготы жизни. Несмотря на то что на улицу вышли десятки тысяч людей, рабочие вели себя «сознательно», «разумно», «спокойно» и «корректно»[296]. На протяжении 1905 г. уличная жизнь драматически изменилась: постоянно шли забастовки, демонстрации и митинги наряду с беспрестанными разговорами о грядущей «новой свободе», равноправии и демократической власти. Современникам казалось, что «общественное мнение» неожиданно «выросло»: это был уже не «малый ребенок, которого прежде можно было успокоить грошовыми конфектами». Оно «встало во весь свой огромный рост и на грошовые конфекты ответило смехом»[297]. Однако постепенно этот поразительный и дерзкий рост начал ужасать элиту. Мятежную толпу на улицах, как и обычную толпу, начали описывать такими эпитетами, как «темная», «невежественная», «дикая» и «звероподобная»[298].

Для общественной жизни было характерно новое ощущение самоуверенности, наиболее ярко давшее о себе знать на протяжении «дней свободы» после Октябрьского манифеста, когда люди вели себя так, будто никакой власти и законов не осталось – именно этого и опасался Николай II, подозревая, что уступки могут быть восприняты как признак слабости и вызвать еще большее неповиновение. В больших и малых городах по всей империи улицы были полны демонстрантов, в то время как парки, площади, школы, университеты, театры и прочие общественные пространства захватывались для проведения митингов – как разрешенных властями, так и нет. Жизненно важной общественной сферой в ряду новых отношений стал и мир печати. Уже существовавшие издания игнорировали цензуру, а новые либеральные и радикальные газеты множились «как грибы». Особенно поразительным был расцвет и широчайшее распространение политического юмора. В эти месяцы возникли десятки сатирических журналов, нередко приобретавших широкий круг читателей не только при помощи подписки, но и благодаря уличным продажам. Они высмеивали правительство и политических лидеров, проявляя не меньше нравственной распущенности и циничной иронии при осмеянии старых и известных «язв» городской общественной жизни – убийств, насилия, изнасилований, самоубийств и хулиганских «уличных выходок», – а также рекламных объявлений, разговоров, «подслушанных» на улицах, ночной жизни, торговли, кинотеатров, моды, секса, нищих и пьяных. Если сатира, как выразился автор влиятельного русского словаря, представляет собой «осмеяние слабости и порока», то уличная политика давала обильный материал и для того, и для другого[299].

Другим признаком этих дерзких общественных настроений служили вездесущие объединения и союзы. Открыто заявили о себе «подпольные» политические группы. Почти все социальные, профессиональные и этнические группы создавали организации для защиты и продвижения своих интересов. В городах по всей империи возникали советы рабочих депутатов, бравшие на себя все больше и больше местных властных полномочий, особенно в Сибири, где советы полностью захватили власть в нескольких городах. Некоторые люди добивались перемен «явочным порядком» и «путем самозахвата»: это, в частности, выражалось в том, что фабрично-заводские комитеты и профсоюзы учреждали восьмичасовой рабочий день и новые правила работы, словно наниматели полностью лишились своей власти. Те же наниматели, которые не могли с этим смириться, отвечали на такие действия стрельбой, локаутами и созданием своих собственных организаций. Люди изъявляли свою свободу и власть самыми заметными и публичными способами, «как будто бы» желаемое уже стало реальностью – хотя эти свободы не были гарантированы ни конституцией, ни какими-либо законами, а правительство и прочие власти были готовы прибегнуть к жесточайшему насилию ради подавления «беспорядков», напоминая обществу о том, что, какими бы сильными ни были желания, это еще не делает их фактами[300]. Существенную роль в качестве пространства, оставившего на этих днях печать исторических и даже священных с политической точки зрения, играла улица. Это ярко проявлялось во время похорон тех, кто погиб в дни революции, – например, Николая Баумана, активиста-большевика, убитого 18 октября во время демонстрации рабочим из правого лагеря, избившим его до смерти железной трубой. Десятки тысяч людей, представлявших самые разные политические и социальные слои и точки зрения, приняли участие в похоронной процессии, восемь часов тянувшейся по улицам Москвы. Люди несли красные флаги, венки, чтобы возложить их на могиле Баумана, и транспаранты с надписями, прославляющими его как символ борьбы за «свободу», «демократическую республику» и «социализм». По сообщениям репортеров, участники шествия распевали «песни о свободе», оркестры играли «торжественную музыку», в процессии поддерживался строгий порядок. Либеральная газета «Русские ведомости» выражала уверенность в том, что политическая деятельность Баумана в рядах большевиков не нравилась многим участникам похорон, но сейчас было «достаточно, что это – борец за свободу», так как происходящее являлось не партийной политикой, а единым протестом «против произвола, насилия и гнета»[301]. В данном случае, по крайней мере в течение некоторого времени, «многоликая» улица шла, объединившись, в одном и том же направлении, испытывая уверенность и охваченная позитивным настроем. Когда вдова Баумана поклялась на его могиле об отмщении, толпа опустилась на колени и стала скандировать: «Клянемся! Клянемся!» Очевидец (социалист, но не большевик) подчеркивал силу и размах позитивных эмоций, овладевших толпой: «О Баумане мы не думали в эти счастливые часы или думали без горя – точно не труп, а символ революции, святыню несли впереди процессии»[302]. Символизм происходящего, а также «деление» улицы и насилие, скрывающееся под легкой завесой, дали о себе знать с еще большей силой, когда по студентам, возвращавшимся с кладбища в университет, открыла огонь поджидавшая их группа вооруженных мужчин. Некоторые студенты, тоже вооруженные и готовые к отпору, стали отстреливаться. Тогда в студентов начали стрелять и караулившие неподалеку казаки. Было убито шесть человек[303].

Насилие было неотъемлемой частью уличной жизни. Революция 1905 г. началась с того, что солдаты расстреляли поющую толпу рабочих – мужчин и женщин, пришедших к Зимнему дворцу. После Октябрьского манифеста государство снова обрело уверенность и волю к тому, чтобы регулярно использовать насилие против людей на улицах. По сообщениям журналистов, в городах по всей империи казаки нападали на людские толпы, которые «мирно идут по улицам, провозглашая свою любовь к свободе»[304]. Репрессивное государственное насилие, официально именовавшееся «умиротворением», усиливалось в последующие месяцы. Впрочем, источником антиреволюционного насилия служили и низы, сама улица. Патриотические организации правого толка, окрещенные в печати «черносотенцами», сеяли террор в сотнях городов империи во время «дней свободы» и после них. Эти группы нередко были хорошо организованы и вооружены, действовали при попустительстве (и даже поддержке) со стороны полиции и казаков и состояли из большого числа «патриотически настроенных» рабочих, мастеровых, безработных, служащих и лавочников. «Черносотенцы» выходили на улицы с национальными флагами, портретами царя, а иногда и православными хоругвями, вооруженные палками, камнями и огнестрельным оружием, и затевали стычки с торжествующими и участвующими в демонстрациях рабочими и студентами – в том числе и во время похорон жертв революции. Они агрессивно рыскали по улицам, сгоняли пешеходов с тротуаров, заставляли студентов и людей, выглядевших интеллигентными, вставать на колени перед портретами царя и избивали всех, кто казался им подрывными элементами (которых они видели во всех евреях и интеллектуалах), особенно если те пытались давать отпор. Много людей было избито ими до смерти, зарезано и застрелено. Насилие, инициируемое черносотенцами, напоминало хулиганское уличное насилие, особенно своим произвольным выбором целей. Из-за чего, как сообщалось, всякий «приличный» человек боялся выходить на улицу. Однако хулиганы, по-прежнему орудовавшие на улицах, утверждали, что ненавидят всякую политику и вступают в бой с каждым, кто встает у них на пути, включая и праворадикальных уличных громил[305].

Там, где значительную часть городского населения составляли евреи, ультраправое насилие достигало особого размаха, нередко продолжаясь в течение нескольких дней при отсутствии заметного полицейского вмешательства. Эти «погромы», начавшись почти сразу же после Октябрьского манифеста, особенно активно шли в южном портовом городе Одессе и в меньшей степени – в других городах. Правые демонстранты изъявляли верность царю, а совершаемые ими акты насилия против любых «революционеров», встречавшихся им на улицах, быстро переросли в массовые еврейские погромы: черносотенные толпы подвергали разгрому и разграблению еврейские кварталы: дома, предприятия и убивали мужчин, женщин и детей – евреев либо тех, кого принимали за евреев. В печати описывались ужасающие жестокости, включая членовредительство и изнасилования. К началу ноября в ходе погромов были убиты и искалечены тысячи евреев[306].

Либеральные журналисты возлагали вину за эти «печальные» и «позорные» проявления черносотенного насилия на невежественную толпу: «ужасы войны, материальная необеспеченность и неумение понять происходящее», а также на контрреволюционеров, разжигающих «страсти» в «темном народе», который не в состоянии понять истинных причин нынешнего «смутного времени», откуда и проистекает «кровавый самосуд над теми, кто им кажется виновниками смут», что относится главным образом к студентам, «интеллигенции вообще» и евреям из всех классов[307]. Вместе с тем либералы обвиняли государство в поощрении невежества толпы, что не позволяло простому народу понять истинную причину его несчастий. Они обвиняли государство и в прямом поощрении насилия, его поддержке и участии в нем, хотя расценивали это как признак слабости государства, а не его силы: «Умирающий палач в агонии. Но безумными глазами он по привычке ищет новых жертв»[308]. То, что государство выбрало союз с невежественной улицей, в глазах рассудительных либералов выглядело особенно позорным и отвратительным.

Источником уличного насилия становились и левые, причем не только отвечая на контрреволюционное насилие. Советы, студенческие группы, профсоюзы и социалистические партии создавали отряды самообороны, собирали деньги на покупку оружия, устраивали обучение стрельбе и советовали рабочим на заводах делать ножи из металлических заготовок. «Боевые дружины» охраняли митинги и демонстрации, но не ограничивались обороной. Утверждения правых о том, что демонстранты носят оружие, уничтожают портреты царя, портят чужую собственность и сознательно идут на провокации, имели под собой определенные основания[309]. В Москве рыскавшие по городу банды рабочих выводили из строя предприятия, не прекращавшие работу во время забастовок, и запугивали рабочих, не присоединявшихся к бастующим. Грабежи и насилие в отношении полиции и солдат были особенно распространены в провинциальных городах, где функции административных органов по большей части перешли к местным советам. Полиция называла таких рабочих «хулиганами» – обвиняя их в том же самом, в чем левые группы обвиняли черносотенцев[310].

Левые радикалы привнесли в уличное насилие нечто новое: идеализацию вооруженного восстания на улицах. Отчасти это был героический ответ на насилие со стороны черносотенцев, полиции и казаков. Но в то же время налицо была и политическая традиция: радикальные социалисты уже давно полагали, что пролетарская революция будет сопровождаться вооруженным захватом власти и уличными боями, и видели в себе наследников долгой, героической и кровавой истории – особенно Французской революции, революции 1848 г. и Парижской коммуны 1871 г. 6 декабря 1905 г. Московский совет по договоренности с лидерами местных меньшевиков, эсеров и большевиков объявил всеобщую забастовку с целью свержения «преступного царского правительства» и создания демократической республики, поскольку лишь она «одна может стать гарантией нашей свободы». Они ожидали, что всеобщая забастовка перерастет в восстание, особенно после того, как правительство применит против нее меры, и соответственно подготовились к этому. Идея была в том, чтобы организовать нечто намного большее, нежели очередная политическая забастовка: ораторы заявляли, что она должна положить начало «великой Русской революции»[311]. Судя по тому, как забастовка сказалась на жизни города, она увенчалась успехом. И действительно привела к восстанию. Но все закончилось тем, что даже многие радикалы впоследствии называли «декабрьской трагедией». Катастрофа не была неожиданной: активистов беспокоило то, что правительство попытается «бесстыдными трюками спровоцировать пролетариат на то, чтобы он вышел на улицы, где его перестреляют». Но все же «лучше погибнуть в борьбе, чем быть связанным по рукам и ногам без участия в борьбе»[312]. Восставшие строили баррикады из всего, что находилось под рукой – от бочек и ящиков до поваленных телеграфных столбов, перевернутых трамваев и телег. Солдаты разбирали и сжигали баррикады, но восставшие немедленно и неоднократно восстанавливали их. Боевые дружины нападали на полицию и солдат и быстро скрывались. На промышленных окраинах Москвы улицы полностью находились под контролем окружных советов. Забастовки и восстания в поддержку московских рабочих вскоре вспыхнули и в других городах.

Эти события породили легенды, но само восстание не могло дать отпор насилию со стороны государства, отдавшего войскам приказ действовать «безжалостно» и «уничтожать банды повстанцев», хотя для этого потребовался артиллерийский обстрел пролетарских кварталов[313]. Во время Московского восстания погибла примерно тысяча человек, причем многие из них были мирными жителями, не принимавшими непосредственного участия в сражениях. Это было лишь первым ответом со стороны государства: вскоре последовали массовые аресты, избиения подозреваемых (включая подростков— и мальчиков, и девочек), казни без суда и ссылки в Сибирь. По всей стране проходили военные «карательные экспедиции» в целях задержания и наказания подозреваемых в подрывной деятельности, а также устрашения местного населения путем публичной демонстрации безжалостного насилия. Многие историки при истолковании этих репрессий используют термин «террор». А мы знаем, что террору для его эффективности требуется как можно более широкая огласка. Восстание вбило клин между либералами и радикальной улицей. За ним тянулась долгая история страха перед отсталостью толпы и страха перед улицей с ее опасностями. Либералы обвиняли социалистов в том, что те обманывали толпу несбыточными обещаниями и повели ее на «бойню»[314]. Но большинство историков считает, что массы были не просто одураченными жертвами: улице, вышедшей из-под всякого контроля, были присущи высокий уровень независимости и глубокое желание подняться на борьбу против мира как такового, какой бы тщетной ни была эта попытка[315].

Революционная улица, 1917 год

Когда правительство в августе 1914 г., после начала войны, ввело запрет на потребление алкоголя, многие восприняли это как «чудо», способное преобразить городскую публичную жизнь[316]. На самом же деле серьезных изменений не произошло. Вообще говоря, кабаки превратились в чайные, а на улице стало меньше пьяных. Но вместе с тем незаконное распитие алкоголя, включая ядовитые суррогаты, в огромных масштабах происходило подпольно. Продолжали существовать привычные повседневные городские развлечения: театр, кино, цирк, спорт, увеселительные парки, кафе и ночные заведения. Остались и знакомые «ужасы жизни» (как любили называть их газеты): грабежи, хулиганские «выходки», нарушающие закон «дети улицы», драки между бандами, ссоры в кабаках, кончающиеся насилием, проституция, ранения и гибель людей под колесами трамваев и автомобилей, самоубийства в общественных местах[317].

Но вместе с тем на улице все заметнее ощущалось дыхание войны. Экономические трудности, сопровождавшиеся инфляцией, нехваткой продовольствия и других товаров, вызывали рост напряженности. Люди сталкивались с проблемами при попытках купить даже то, на что у них еще были деньги. Лавки рано закрывались или совсем прекращали работу из-за отсутствия хлеба, сахара, мяса и других товаров первой необходимости. За тем, что еще оставалось в продаже, выстраивались очереди. Простые горожане кое-как перебивались, проводя на улицах долгие часы в поисках лавок с продовольствием, стоя в очередях (сообщалось, что трудящимся женщинам Петрограда приходилось проводить в хлебных очередях по сорок часов в неделю)[318], попрошайничая, разбирая деревянные изгороди на дрова и бурча на богатых. Выросло число уличных преступлений, особенно совершавшихся детьми рабочих, которых выгоняли на улицу и толкали на воровство «голод и полная безнадзорность» – отцы у многих из них были на фронте, а матери работали или были заняты поиском еды[319].

Уличные настроения вызывали обеспокоенность у властей. В первые недели 1917 г. тайные агенты полиции, селившиеся среди пролетарского населения столицы, докладывали о тревожных признаках: о забастовках, о предприятиях, закрывавшихся ввиду того, что рабочие не могли трудиться из-за голода и были вынуждены заниматься поиском еды, о проводившихся вблизи предприятий митингах, на которых ораторы жаловались на высокие цены, нехватку продовольствия и неспособность правительства справиться с ситуацией, о распространении листовок и прокламаций подрывного содержания, о случайных уличных демонстрациях, о нападениях на продуктовые лавки и прочие заведения и об отдельных случаях нападений на полицию и казаков. Даже обычная песня об уличных грабежах, кражах, хулиганстве и самоубийствах сейчас казалась этим агентам предвестьем новых, более страшных бед – хотя они лишь в условиях войны и открытого недовольства начали понимать, что повседневное социальное насилие со стороны бедноты всегда было выражением недовольства и гнева, пусть не направленных ни на что конкретно, но имевших скрытые политические корни. Особое беспокойство у полицейских агентов вызывали настроения среди трудящихся женщин: «эти матери, изнуренные бесконечным стоянием в очередях и столько настрадавшиеся, глядя на своих голодающих и больных детей, возможно, гораздо ближе к революции, чем гг. Милюков, Родичев и Ко. [вожди либеральной Конституционно-демократической (Кадетской) партии], и, разумеется, намного более опасны»[320].

После того как в феврале пало самодержавие, улицы Петрограда, Москвы, а вскоре после этого и городов по всей стране превратились в праздник единства и солидарности: незнакомцы обнимались и целовали друг друга (по словам многих – «как на Пасху»), владельцы кафе и лавок предлагали демонстрантам угощение и места для отдыха, люди цепляли на одежду красные банты, а на улицах и площадях шли непрерывные торжественные шествия, благодарственные молебны и «праздники свободы» (проводившиеся в первую очередь в провинциальных городах)[321]. Даже похороны павших «борцов за свободу» превращались из поводов для выражения скорби и гнева в праздники единства[322].

Беспорядок и даже хаос, царившие на улицах в эти первые «дни свободы», не слишком соответствовали романтическому сюжету о мирной революции, вдохновлявшейся общенациональным классовым единством. Виктор Шкловский, писатель и литературный критик, находившийся тогда в Петрограде в качестве инструктора запасного броневого дивизиона, так описывал сцены, увиденные им на улицах в первые часы и дни революции:

У ворот, несмотря на одиночные выстрелы, стояло много народа, даже женщины и дети. Казалось, что ждали свадьбы или пышных похорон… Река несла всех, и вся мудрость состояла в том, чтобы отдаваться течению… А вот в воздух мы стреляли очень много, даже из пушек… А по городу метались музы и эринии Февральской революции – грузовики и автомобили, обсаженные и обложенные солдатами, едущими неизвестно куда, получающими бензин неизвестно где, дающие впечатление красного звона по всему городу. Они метались, и кружились, и жужжали, как пчелы… Хряск шел по городу. Я не знаю, сколько случаев столкновения видал я за эти дни в городе… Потом город наполнился брошенными на произвол судьбы автомобилями… Я был счастлив вместе с этими толпами. Это была Пасха и веселый масленичный наивный безалаберный рай[323].

Многие наблюдатели с трудом могли смириться с анархией и тем более с насилием: люди толпами врывались на оружейные заводы и в арсеналы, бродили по улицам с оружием в руках и, перепоясанные патронташами, разъезжали в «реквизированных» автомобилях и грузовиках и стреляли в воздух, открывали двери тюрем и выпускали преступников вместе с революционерами, нападали на полицейские участки, порой поджигая их и избивая попадавшихся им полицейских. Людские толпы, бившие витрины, подвергавшие разграблению магазины и врывавшиеся в винные лавки (и напивавшиеся), тоже слабо сочетаются с рассказами о миролюбии, сдержанности и единстве[324].

То, что в беспорядках участвовали женщины, вызывало особое беспокойство у политических лидеров, склонных видеть в неуправляемости женщин свидетельство опасной отсталости, а не политической смелости. Работницы, вышедшие на улицы столицы по случаю Международного женского дня, – эти выражения протеста и дали толчок революции – вели себя совсем не «женственно». Проходя мимо предприятий, они кричали и скандировали, приглашая мужчин и других женщин присоединяться к ним, бросали снежки и куски железа в окна предприятий, а иногда и врывались на их территорию. Женщины вели себя агрессивно и в тех случаях, когда толпы демонстрантов останавливали трамваи и требовали, чтобы все выходили и присоединялись к ним. Женщины первыми врывались в хлебные и мясные лавки и на продовольственные склады и активно проявляли себя во время нападений на тюрьмы и полицейские участки. Кроме того, женщины громче всех призывали солдат не стрелять по демонстрантам, но сами вели себя на улицах весьма воинственно, даже провоцируя полицию и солдат бранью и оскорблениями[325].

Современники по-разному воспринимали сообщения об уличных беспорядках в дни Февральской революции. Петроградский совет осуждал ее эксцессы как «хулиганство»[326]. Максим Горький, независимый писатель-социалист, клеймил насилие и грабежи как «проявления несознательности» и «азиатской дикости»[327]. Николай Суханов, меньшевик, входивший в руководство Совета, в своих воспоминаниях о 1917 г. объявлял, что «эксцессы, обывательская глупость, подлость и трусость, неразбериха, автомобили, барышни» – это «то, без чего революция никаким способом обойтись не могла… без чего ничто подобное никогда и нигде не бывало»[328]. Лев Троцкий в своем собственном описании революции оценивал буйные февральские толпы в еще более героическом ключе: по его словам, революция в обличье простого народа шла мимо «бывших людей», «стуча сапогами, громыхая прикладами, потрясая воздух кликами и наступая на ноги»[329]. Историки Борис Колоницкий и Орландо Файджес описывают такое поведение улицы как составную часть «символической революции»: рабочие, шедшие в центры городов с промышленных окраин, таким образом «объявляли улицы „своими“», а акты насилия против хорошо одетых людей служили выражением «самоутверждения» и публичной власти[330]. В уличном насилии и даже грабежах можно увидеть символическое выражение недовольства, гнева, неприятия и своего присутствия как признаков мести за угнетение, иерархии, перевернутой с ног на голову, и новой публичной власти, полученной бедными. В тех случаях, когда толпы рабочих, солдат и других жителей города начинали распоряжаться улицами, устраивая на них митинги и демонстрации, или избивали представителей власти (особенно полицейских), они буквально демонстрировали свою власть. Однако по истечении нескольких месяцев многие современники прониклись совершенно иным отношением к неуправляемой улице, увидев в ней признак хронической отсталости, падения нравов и зверской жестокости толпы.

Тема «уличных безобразий», «хаоса» и «анархии» на протяжении 1917 г. занимала все более значительное место в публичном дискурсе. Политические лидеры, журналисты и даже большинство социалистических активистов неустанно напоминали, что недисциплинированная и иррационально ведущая себя «улица» извращает истинную «свободу» и создает для нее угрозу. То, что они называли хаосом, могло находиться в диапазоне от относительно мелких, но многозначительных, публичных деяний вроде стремления извозчиков ехать в ту сторону, в какую им угодно, до несанкционированных демонстраций и забастовок[331]. Особое беспокойство вызывал всплеск уличной преступности. Число краж, грабежей и убийств в столице (в других городах, вероятно, наблюдалась аналогичная тенденция) в 1917 г. резко выросло, причем уровень преступности лишь возрастал с течением времени – наряду с распространенностью пьянства и проституции[332]. К середине лета уже казалось, что «кровь льется, как вода». Разумеется, это тоже «известная песня», как и оценка этого обстоятельства как указания на то, насколько обесценилась человеческая жизнь. Но «старые песни» получили новый смысл в 1917 г., когда предполагалось, что «свобода» должна вдохнуть новый, свежий дух в общественную жизнь[333]. Кроме того, в 1917 г. разновидности повседневного насилия по крайней мере в одном важном отношении сделали шаг вперед: на смену поножовщине пришла стрельба.

В новой эпидемии преступности, беспорядков и насилия обвиняли, главным образом, саму революцию – не в последнюю очередь из-за массового освобождения заключенных (в большинстве своем осужденных уголовников), распада полицейских и судебных структур и того, что толпой были захвачены тысячи единиц оружия, нередко попадавшего в руки к не совсем адекватным людям и преступникам. Несомненно, свою роль сыграл и экономический кризис, стимулируя преступность и насилие и в то же время насаждая атмосферу неуверенности, страха и недовольства, охватившую и должностных лиц, как будто бы не имевших ни особого понятия о том, что им делать, ни реальных полномочий для каких-либо действий[334]. К концу весны и особенно к началу осени даже оптимистично настроенные комментаторы предупреждали о грядущей катастрофе, о «мрачном призраке голода»[335], о том, что Россия «умирает». Эта ситуация по-разному воспринималась и истолковывалась разными людьми в зависимости от их классовой принадлежности, пола и политических взглядов. Некоторые пытались организовать «здоровые силы страны» (в это понятие вкладывался разный смысл в зависимости от точки зрения и установок) или взывали к ним, требуя от них действия. Некоторые призывали к терпению и «ответственной» самодисциплине. Другие пытались спасти себя и своих близких любыми способами – от преступлений до бегства из города. Большинство просто пыталось выжить. Кто-то мечтал о новой революции и вел к ней подготовку.

Психология улицы волновала всех. Как и в прежние годы, городские газеты громко сетовали на грубость, невежество, хамство и жестокость толпы – старые проблемы отныне подавались как угроза для новой свободы. Опасность казалась особенно серьезной на плебейских окраинах больших и малых городов, где наблюдатели находили слишком мало политического сознания, но при этом слишком много «неразберихи» и «невежества». Как указывал в мае один журналист, жителям этих мест была нужна вовсе не помощь в организации «уличных митингов», которых и так проводилось слишком много, а хорошая школа того, «что такое свобода и как ее нужно понимать»[336]. Корреспондент меньшевистской «Рабочей газеты» так описывал свои впечатления от массового митинга в Кронштадте (городе и военно-морской базе на острове поблизости от Петрограда): толпа «еще недавних рабов» мечтала о мире без богатых и бедных, без человеческих страданий и без войн – и эти наивные мечты сочетались с жаждой «мести самой суровой, самой беспощадной». Но какой будет реакция этой «неопытной» толпы, – задавался вопросом автор, – «когда [она] увидит, что еще и берегов этого царства не видно», что впереди все еще ждет долгий и трудный путь, на котором придется «вынести страшные бури, перенести много поражений и разочарований»?[337]

Одной из самых тревожных форм уличного насилия в 1917 г., свидетельствовавшей о том, каким образом граждане из низших классов воспринимают насилие и реагируют на него, были самосуды. Это – сельский обычай с давней историей, применявшийся в первую очередь против воров и прочих преступников, в которых видели угрозу для сплоченности и жизни деревенской общины. Роль самосуда в городе в то время резко усилилась в ответ на колоссальный рост уличной преступности, неэффективность полиции и судейской власти. Хотя городской уличный самосуд представлял собой уже не карательное насилие, основанное на традиционных деревенских нормах и организованное крестьянской общиной. Он осуществлялся разношерстной плебейской толпой, спонтанно собиравшейся ради этой конкретной цели, а затем рассеивавшейся.

Подобные акты самосуда обычно начинались с поимки подозреваемого в воровстве и его избиения, после чего следовали импровизированные дебаты о дальнейшем наказании, отказ выдать подозреваемого полиции в том случае, если она прибывала на место происшествия, и, наконец, жестокие побои или казнь. Этот «суд улицы», как выражались некоторые, был неизменно суровым, так как улица, как утверждалось, не знает «иных действий, как убивать до смерти»[338]. Случаи спонтанного уличного правосудия на протяжении 1917 г. участились и сделались более свирепыми, к середине лета превратившись в банальное событие – уже представляя собой не «исключительный, единичный случай, а… повседневное явление». Журналисты полагали, что многие городские обыватели всей душой поддерживают толпу, так как они тоже порицают рост преступности и боятся его[339]. К началу осени правосудие толпы обратилось уже и против лавочников, подозреваемых в укрывательстве хлеба и других продуктов: и когда жертвами самосудов становились лавочники-евреи, это могло вылиться в еврейский погром[340].

Советы присоединили свой авторитетный голос к многим другим голосам, предупреждая, что самосуды идут вразрез с истинным смыслом свободы и создают угрозу для революции[341]. Левые журналисты объявляли самосуд одним из аспектов варварства, охватывавшего общество: «Люди ожесточены, люди безмерно нервны сейчас, – указывал в сентябре автор «Газеты-копейки», – вследствие тяжелых условий жизни»[342]. Некоторые говорили о том, что стимулом к самосудам и другим проявлениям публичного насилия служит глубокая «ярость»[343]. И либеральных, и социалистических критиков беспокоило то, что подобные «дикие расправы» (этим выражением описывались и проявления насилия со стороны черносотенных толп) указывают на какие-то мрачные глубины народного духа. Максим Горький, в декабре 1917-го оглядываясь на прошедший год, предупреждал о той угрозе, которую создают самосуды для революции, в том числе и для «пролетариата у власти». Он описывал типичный случай, произошедший в том году: толпа в Петрограде поймала на рынке вора, избила его, а затем устроила голосование о том, что с ним сделать – утопить в ближайшем канале или застрелить. Большинство высказалось за то, чтобы утопить. Но вору удалось кое-как выплыть и вылезти на берег, и тогда его застрелили. «Вот как судит демократия своих грешников», – саркастически комментировал Горький, используя распространенный термин, которым обозначали революционные городские массы, вступившие в союз с левыми радикалами. Но такая ментальность улицы, – указывал Горький, – представляет собой диаметральную противоположность подлинному духу пролетарской революции, призванному изменить «звериный русский быт» и привнести свет «справедливости, разума, красоты» «во тьму народной жизни»[344].

Мы можем интерпретировать это насилие по-иному— бросая в прошлое взгляд историка, свободный от тревоги и страха тех, кто испытал на себе эти события, и более-менее не зараженный их конкретными предрассудками и стремлениями. Историк Цуйоши Хасегава считает, что насилие плебейской толпы отражает в себе распад социального строя и сплоченного сообщества. Он указывает, что даже мимолетная солидарность толпы представляет собой лишь недолгий момент единства в условиях фрагментации и отчуждения. Возможно, поступки толпы служили выражением гнева и ярости, а возможно, ненадолго позволяли ей ощутить свою силу, но в них было больше страсти, чем целенаправленности, и они почти никак не способствовали преодолению социетального распада или чувства своего собственного отчуждения[345]. Современники определяли «настроение» улицы как «жуткое», особенно во время потрясений и свобод 1917 г. Но свирепое уличное насилие, будь оно направлено и против обладателей привилегий, и против воров и хулиганов, не имело никакого отношения к разуму и гармонии. Эти поступки невозможно истолковывать и как простое «сопротивление» власти и тем более как изъявление солидарности с делом революции. Тем не менее даже преступность может содержать в себе смутно осознаваемое стремление к справедливости, пусть и отягощенное социальным недоверием, гневом, неуверенностью и страхом. И все это следует учитывать при попытках понять, что означала революция для улицы.

Активисты-марксисты ожидали, что промышленный пролетариат проявит больше сознательности, дисциплинированности и разума, чем обычная плебейская «толпа». В 1917 г. рабочие часто поступали именно так, как ожидали и надеялись марксисты. В каком бы городе империи ни проходили первомайские демонстрации, они словно бы служили образцом дисциплины и позитивного настроя рабочего класса. Многотысячные шествия объединяли всех рабочих, вне зависимости от их занятия и профессии, политических наклонностей, национальной, религиозной и этнической принадлежности – все «объединились в одну братскую семью под общим знаменем социализма»[346]. На предприятиях рабочие проводили тщательно организованные митинги, использовали профсоюзы и фабрично-заводские комитеты, с тем чтобы усилить коллективный надзор и надсмотр (получивший название «рабочего контроля») над повседневными управленческими решениями – такими как штрафы и правила работы, – а иногда и над вопросами найма и увольнения, а при необходимости прибегали и к организованным и дисциплинированным забастовочным действиям, направленным на повышение заработной платы, улучшение условий труда и защиту уже завоеванного. В то же время рабочие могли быть и слабо дисциплинированными. Они насаждали на предприятиях собственный вариант уличного правосудия, хватая самых ненавистных цеховых мастеров и управляющих, сажая их в тачки, выливая им помои на голову, выкрикивая списки их прегрешений и вывозя их в тачках на улицу. Порой такие фабричные самосуды были менее ритуализованы: рабочие обходились тем, что избивали таких начальников – бывало, что очень сильно и даже до смерти.

На улице рабочие тоже выражали все большее недовольство и гнев перед лицом возрастающей нехватки продовольствия, роста цен и закрытия предприятий из-за дефицита сырья или топлива, а также борьбы нанимателей с «анархией» в трудовых отношениях: те разрывали трудовые соглашения, отказывали в выполнении новых требований и объявляли локауты, прежде чем рабочие успевали начать забастовку. Некоторые промышленники открыто выражали надежду на то, что «костлявая рука голода» окажет на рабочих благотворное влияние[347]. В свою очередь рабочие начинали чувствовать, что борьба на предприятиях не даст решения повседневных проблем, с которыми сталкивались они и их семьи. Пролетариат все больше и больше приобретал облик «толпы», по мере того как рабочие группами выходили на улицы в поисках спрятанных запасов продовольствия, нередко нападая на тех, кого подозревали в спекуляции и в сокрытии продуктов. К концу лета подобные «уличные действия» стали более распространенными, чем забастовки и прочие формы борьбы на предприятиях[348]. Либералы и социалисты призывали рабочих проявить умеренность, «ответственность» и заботу об «общем благе». Но эти призывы все чаще оставались без внимания или, по крайней мере, были обращены к разочарованным и нетерпеливым[349].

К лету пролетарскую улицу охватило недоверие почти ко всякому обладателю власти и высокого статуса, доходящее до грани ненависти. Эти настроения можно назвать «классовым сознанием», и терминология классовой борьбы, несомненно, повсеместно использовалась в выступлениях рабочих, хотя их классовый язык в равной мере носил как аналитический, так и эмоциональный характер. Такие слова, как «буржуазия», «капиталист» и «империалист», имели широкое хождение при предъявлении элитам обвинений в эгоизме и своекорыстии – собственно говоря, эти прегрешения превратились едва ли не в определяющие признаки данных социальных категорий. Соответственно, эта классовая терминология применялась не только в отношении промышленников и прочих владельцев средств производства, но и всякого, кого считали противником интересов рабочих. Слово «буржуазия» приобретало все более уничижительный смысл и активно использовалось при объявлении врагами всех обладателей привилегий, всех выступавших против борьбы рабочих и даже политических лидеров, чьи обещания, сделанные в феврале, так и остались невыполненными. К осени инородность этой «буржуазии» в широком смысле подчеркивалась еще сильнее: теперь они были ни много ни мало как «враги народа» и «изменники», «предавшие» Россию, революцию и свободу[350]. Разговоры о радикальных различиях между «нами» и «ими», «низами» и «верхами» становились все более повсеместными и решительными.

Русские рабочие в 1917 г. были знакомы со словарем марксистской интеллигенции и с готовностью говорили о своем «классовом сознании» и необходимости бороться с «контрреволюционной империалистической буржуазией». При этом все большее число рабочих проникалось радикальным большевизмом, видя в нем единственный способ положить конец политике «соглашательства демократии» с буржуазным правительством[351]. Но за этим выученным словарем скрывались более грубые и эмоциональные формулировки, как мы видим из сочиненного после «июльских дней» «письма ко всем гражданам» от рабочих громадного Путиловского завода в Петрограде:

…умираем и мы здесь: в беспросветном отчуждении от завидной радости, того довольства и той культуры, которой пользуется, не далеко от нас… богатое, «образованное» меньшинство. Где же справедливость? Где результаты крови и жизни павших в революции братьев? Где новая жизнь… Граждане. Обновленная жизнь не хочет ждать. Логикой совершающихся событий неумолимо толкает она революционный народ на улицы вперед… Граждане. Взгляните с доверием на поднимающиеся от земли черные и дымящие трубы. Там у их подножия, создавая для Вас новые ценности, нужные Вам, – страдают и мучаются такие же люди, как Вы, в неволе у усовершенствованной и самой свирепой эксплуатации. Медленно там зреет классовое самосознание. Копится в сердцах ненависть и любовно пишутся на кровавом знамени ласковые условия другой жизни для всего человечества[352].

Умеренные из левого лагеря неистово критиковали большевиков за то, что те раздували «революцию на улице» соблазнительными лозунгами, эксплуатировавшими настроения толпы[353]. Однако желание каким-либо образом выбраться из сложившейся затруднительной ситуации разделялось всеми.

«Сколько бы речей ни было произнесено, – всего за несколько дней до большевистского восстания писал некто Скиталец, регулярно осуждавший большевиков за их лживые обещания и раскольническое поведение, – им не остановить пагубного распада, и события, развивающиеся в единственном зловещем направлении, неизбежно придут к своему логическому и неотвратимому завершению».

И однако… однако… – слабо сердце человеческое, и, вопреки уму, оно верит надежде, хочет верить всякому проблеску спасения – и жадно ищет его. И в чем ищет! Как раз – в словах и речах, которые уже утратили всякую цену. Каждое утро обыватель… – да, ведь мы все еще обыватели, ибо из всех свобод определенно мы почувствовали только одну – свободу быть ограбленными ежедневно и ежечасно… – каждое утро обыватель погружается в отчеты о заседаниях бесчисленных советов, комитетов и совещаний и ищет… ищет, к чему бы прицепиться, на чем бы успокоить свою отчаявшуюся издерганную душу[354].

В глазах многих большевистский лозунг «Вся власть Советам!» и был такой надеждой. Критики считали эту веру результатом трагической встречи массового отчаяния с большевистской ложью. Впрочем, к лучшему или к худшему, улица сделала свой выбор. Или, как иронично отмечал Виктор Шкловский, «Россия придумала большевиков как сон, как мотивировку бегства и расхищения, большевики же не виновны в том, что они приснились»[355].

Советская улица

В первые месяцы после прихода большевиков к власти некоммунистические газеты описывали настроения улицы как отнюдь не праздничные. Большинство граждан, включая рабочих, были настроены в отношении настоящего и будущего «мрачно», «печально», «тоскливо», «тревожно», «растерянно» и «испуганно»[356]. Казалось, что «страна дошла до „последней черты“… Полный развал… Мы докатились!.. Дальше некуда…»[357]. Газеты описывали кошмарные, едва ли не анти-утопические сцены. Главными темами служили насилие и преступность, а также питавшие их экономический и социальный распад. Утверждалось, что люди боятся выходить на улицу из-за разгула преступности: банды мальчишек безнаказанно грабили прохожих, а преступники орудовали «без стеснения», поскольку им больше не приходилось опасаться полиции[358]. Репортер, обошедший петроградские улицы, отмечал: «Власти нет, порядка нет, а право, справедливость искать буквально негде»[359]. Уличные бои между юнкерами и революционными красногвардейцами, развернувшиеся в начале ноября в Москве, описывались в «Газете для всех» как «дикая и безумная вакханалия» смертоносного насилия и «разрушения»[360]. А после того, как бои закончились, «хозяевами» города явно стали не победоносное советское правительство и не партия большевиков, а преступные обитатели «ночной Москвы», начавшие «массовый поход на обывателя»[361]. Журналисты еще более активно выдвигали свой старый аргумент о том, что революция усилила «азиатскую» жестокость «темных масс», слишком часто видевших в «свободе» немногим более чем вседозволенность, не сдерживаемую ни разумом, ни моралью[362]. Хаос, творившийся на улицах в последние месяцы 1917 г., часто описывался словом «безобразие», в данном случае означавшим крайний беспорядок, позорный с нравственной точки зрения и отвратительный физически. Согласно характерным словам одного репортера на русских улицах царила «полная свобода безобразий»[363].

Особенно тревожным выражением ментальности «толпы» служили винные бунты, нередко называвшиеся «погромами», – большевики считали их не менее серьезной угрозой для революции, чем та угроза, которую их дооктябрьские оппоненты видели в толпе. Большевики объявили одной из «обязанностей» революционных красногвардейцев «вести борьбу с пьянством, с тем чтобы не позволить свободе и революции утонуть в вине»[364]. Большевик, командовавший Петроградским гарнизоном, вспоминал тянувшуюся несколько недель после Октябрьской революции дикую и пьяную «вакханалию», описывая «толпы громил, большей частью солдат, разбивавших винные склады… Пьяный угар заразил весь город»[365]. В провинциальных городах нередко творились еще более страшные вещи. Например, в пришедшей в середине ноября корреспонденции из Сарапула (коммерческого, промышленного и административного центра в Казанской губернии) сообщалось: «В городе неспокойно. Толпа, подстрекаемая погромщиками, разгромила винный склад… Опьяневшими бандами громятся лавки и магазины. В городе масса пожаров – пожарные не успевают тушить. Войска „большевицкие“ творят самосуды над офицерами. Многие жители бросают квартиры и убегают – кто куда… В общем, картина безрадостная. Террор полный»[366].

Русский писатель Иван Бунин – сначала испытывавший робкую симпатию к левым, а затем пришедший к активной поддержке антибольшевистских белых сил, в начале 1918 г. бродил по улицам Москвы, прислушиваясь к тому, что он назвал «зверской, истерической и пьяной… „музыкой Революции“»[367]. Он записывал свои впечатления в дневнике. Сперва ему казалось, что «кругом нечто поразительное: почти все почему-то необыкновенно веселы – кого ни встретишь на улице, просто сияние от лица исходит». Но кое-кто уже испытывал ужас – причиной которого были как неважные перспективы на повседневное выживание, так и смысл и направление текущих событий. «Батюшка… Куда ж нам теперь деваться?» – с тревогой спрашивала у писателя старуха, остановившая его на улице[368]. Такое же беспокойство быстро охватило всю верхушку общества. Такие люди, как Бунин, опасались выходить из дома не только из-за физического страха перед преступностью, но и из-за общественных настроений: «Я теперь всеми силами избегаю выходить без особой нужды на улицу, – услышал Бунин в середине марта 1918 г. от одного из друзей. – И совсем не из страха, что кто-нибудь даст по шее, а из страха видеть теперешние уличные лица»[369].

Улица представала в оценках и ощущениях не только как сфера беспорядка и безобразия, но и как «царство мрачнейшей нужды» – этот взгляд, возможно, приблизит нас к повседневному опыту обывателей, чьи лица было так невыносимо видеть другу Бунина. В первые месяцы 1918 г., прежде чем были закрыты последние несоветские газеты и журналы, журналисты описывали отчаяние городской толпы, чье присутствие и характер определяло облик улицы: безработных, бездомных, нищих, сирот, хулиганов, пьяных, преступников, спекулянтов, проституток и людей, занятых отчаянным поиском еды и топлива. Чувствовалось, что преобладающим настроем на улице был «страх перед завтрашним днем»[370].

Как язвительно заметил один репортер, даже уличные часы свидетельствовали о развале и безобразии: все московские часы показывали разное время, и ни одни из них не шли правильно, из чего следовало, что «новые времена прислали нам новое время – время как вопрос»[371]. Убежденные революционеры не теряли веры в «будущее… [которое] помогает терпеть настоящее»[372]. Однако большинству людей, судя по всему, было слишком трудно не замечать безобразие текущего момента или находить утешение в мыслях о будущем.

Во время Гражданской войны городские улицы в еще большей степени стали «царством» беженцев и бездомных (включая многочисленных беспризорных детей), нищих и преступников, а также людей, продающих свои пожитки или обменивающих их на еду. Люди разбирали на дрова изгороди и даже части зданий. Антисанитария в сочетании с недоеданием способствовали распространению инфекционных болезней – особенно тифа. Повседневный опыт большинства людей определяла жестокая борьба за выживание. Многие покинули большой город с царившим на его улицах отчаянием. К 1920 г. Петроград лишился более чем двух третей своего населения в 1917 г., а Москва – половины. Россия претерпевала «деурбанизацию» – как определял один известный ученый это испытание опустошением. Состоятельные люди бежали за границу или перебирались в те районы страны, которые находились под контролем белых армий. Более тревожным в глазах революционеров-марксистов было разложение городского рабочего класса – их социальной основы. Многие рабочие ушли в Красную армию или во власть. Но намного большее их число вернулось в родную деревню, «сбежав от голода», как признавал в 1921 г. Ленин[373]. Что же касается тех рабочих, которые остались в умирающих городах, то их повседневная жизнь подчинялась инстинкту выживания. Время и силы тратились уже не на профсоюзную, советскую или партийную работу, а на поиски еды. Активисты сетовали на утрату «гражданского духа» у рабочих и на их «усталость» от политики. Если рабочие и участвовали в каких-либо коллективных начинаниях, то преимущественно по месту жительства – главным образом, в отрядах по борьбе с уличной преступностью. Даже рабочие, имевшие работу, трудились меньше: прогулы достигли беспрецедентного уровня, поскольку рабочие не могли выполнять порученных им дел из-за болезни, а чаще – из-за необходимости продавать все, что удавалось, на городских рынках или отправляться в близлежащие деревни, чтобы покупать или выменивать продовольствие. Более того, многие рабочие тратили время, занимаясь мелкой торговлей на полулегальных и нелегальных рынках вместо работы на промышленных предприятиях. У себя на заводах и фабриках рабочие присваивали сырье и занимались в часы работы тем, что изготавливали товары для обмена на еду: например, рабочие металлургических заводов делали подсвечники, топоры, ломы и примитивные печки – или просто расхищали такие вещи, как гвозди и строительные материалы. В особенно плачевной ситуации находились женщины: те из них, кто принадлежал к привилегированным классам, не получали продовольственных карточек; женщины-работницы, которым посчастливилось остаться на работе, днем трудились ради ничтожного заработка, а по вечерам шли на поиск еды и топлива. Согласно одной газете типичный рабочий превращался из пролетария в простого горожанина, обывателя, «человека улицы». А марксистское представление о сознательности обывателя было недалеко от истины: «К черту всех [политиков], – так якобы говорил типичный обыватель. – Мне подойдет любой, кто меня накормит»[374].

Резюмируя жестокие факты, историки описывают городскую общественную жизнь в годы Гражданской войны такими выражениями, как «социальный хаос», «примитивизация» и «ожесточение»[375]. Революционный «скачок из царства необходимости в царство свободы», похоже, поначалу привел страну в глубины нового и еще более мрачного царства необходимости. Революционеры, возможно, смирялись с этой необходимостью, усматривая в ней ход исторического прогресса и разрушение старого, неизбежно предшествующее созданию нового. Писатель и активист Виктор Серж изображал такое мышление в романе, в основу которого был положен его личный опыт, полученный во время революции и Гражданской войны: «Мир нужно переделать. Для этого – победить, удержать, выжить любой ценой… Мы – только инструменты необходимости, которая увлекает нас, уносит, воодушевляет и, несомненно, пройдет по нашим телам… [Вот] магическое слово: „Надо“»[376]. Большинству людей верить в это было трудно. У правых эта ситуация порождала ярость и ненависть, подталкивая их к поиску языка, достаточно сильного для выражения этих чувств. Например, в одной из дневниковых записей за май 1919 г. Бунин нашел подходящие слова у историка Сергея Соловьева, описывавшего кровавое и опустошительное «Смутное время», через которое Россия прошла в XVII в.: «Дух материальности, неосмысленной воли, грубого своекорыстия повеял гибелью на Русь… У добрых отнялись руки, у злых развязались на всякое зло… Толпы отверженников, подонков общества потянулись на опустошение своего же дома под знаменами разноплеменных вожаков, самозванцев, лжецарей, атаманов из вырожденцев, преступников, честолюбцев…»[377]

Кроме того, улица была территорией фантазии и мифотворчества. 7 ноября 1918 г. отмечалась первая годовщина Октябрьской революции (советское правительство в январе постановило пропустить в календаре тринадцать дней с тем, чтобы сравняться «в отсчете времени почти со всеми культурными нациями», живущими по григорианскому календарю). В тот день жители Москвы, с марта ставшей столицей страны, «проснулись рано утром под звуки пения на улицах»[378]. Так был дан старт всенародным празднествам, украсившим пейзаж советского города транспарантами, флагами, раскрашенными панно, огромными полотнищами и гигантскими скульптурными декорациями. Преобладающим цветом был красный, символизировавший революцию, жертвы, красоту и искупления. В визуальном образном ряду доминировали гигантские изображения рабочих и крестьян – зачастую выполненные в иконописном стиле – наряду с символическими восходящими солнцами и фигурами (обычно женскими), олицетворяющими свободу и революцию – иногда крылатыми и облаченными в античные одеяния. Художники-авангардисты придали старым улицам, зданиям и статуям новый облик при помощи огромных, ярко раскрашенных геометрических конструкций. Праздничное настроение создавали и шествия, уличные спектакли, фейерверки и церемонии открытия новых (но недолговечных) революционных памятников. Восторженный участник этих торжеств описывал их атмосферу как «всеобщее ликование и незамутненное чувство радости… Это были не юбилейное торжество, не воспоминания о трудах и жертвах, не упоение грядущей победой и творчеством, а веселое чествование революции, счастливый смех великих масс, возвеличивший день Переворота». А праздничный восторг, охвативший народ, вдохновлялся ничем иным, как всей человеческой историей, которая «предопределила» революцию еще сотни лет назад[379]. Назойливое веселье оставалось отличительным знаком официальных уличных торжеств даже в самые мрачные дни Гражданской войны, особенно 1 мая, когда обычно проводились народные карнавалы, фейерверки и профессионально поставленные и организованные массовые спектакли. А если эти мероприятия и содержали намеки на реальные трудности эпохи, то посредством символов и выступлений по заранее написанным сценариям они преображались в рассказы о смерти старого и рождении нового[380].

Улица служила и местом для протестов. Многое из того, чем городские обыватели ежедневно занимались с целью выжить, можно интерпретировать как выражения недовольства, разочарования и даже сопротивления. В таких распространенных видах поведения, как прогулы и небрежная работа, можно увидеть неявное неприятие призывов нового режима к жертвам ради революции и содействия в восстановлении экономики. Расхищение собственности предприятий для личного использования или ради нелегальной продажи либо обмена можно считать неявным неприятием утверждений о том, что это – коллективная собственность рабочих, подлежащая использованию ради общего блага. Наконец, эти повседневные деяния можно понимать как нежелание реальных рабочих соответствовать официальным идеям о том, как «пролетарии» должны думать и что они должны чувствовать. Разумеется, имели место и акты открытого протеста, хотя они были относительно редки – не в последнюю очередь по причине их крайней опасности.

Пролетарские протесты выявляют некоторые стороны того, что рабочие испытывали и как они оценивали жизнь в первые месяцы и годы после Октября[381]. Волны забастовок разразились в конце весны и начале лета 1918 г., особенно в Петрограде. Топливом для этих протестов служили ухудшавшиеся экономические условия: поставки продовольствия и других предметов первой необходимости после Октября по-прежнему сокращались, в то время как безработица продолжала возрастать – согласно сообщениям, в первые месяцы 1918 г. работы не имело 60 % петроградских трудящихся. Призывы не забывать об историческом значении революции, об исторической роли самого пролетариата, о лежащем впереди светлом будущем и о необходимости солидарности и терпения, похоже, не производили на рабочих большого впечатления. Голод нередко был сильнее идеологии, особенно с учетом того, что ни усиление позиций профсоюзов и фабрично-заводских комитетов после Октября, ни государственная поддержка «рабочего контроля» практически не способствовали преодолению экономического кризиса. Отчаявшиеся и разочарованные рабочие перешли к открытым действиям, носившим политический характер.

Газета Горького «Новая жизнь» (замолкшая в начале июля) называла «настроения» пролетарской улицы весной и в начале лета 1918 г. «беспокойными» и «напряженными». Предприятия сотрясали бурные митинги. Снова раздавался старый пролетарский клич: «Так дальше жить нельзя!»[382]. Как и в прошлом, репрессии влекли за собой лишь новые протесты и рост масштабов политических митингов. Ответом на стрельбу охраны по толпе мужчин и женщин, собравшихся около местного совета в одном из промышленных районов Петрограда и жаловавшихся на нехватку еды и работы, стали более массовые митинги и забастовки, участники которых нередко выдвигали требования о новых выборах во все советы и повторном созыве Учредительного собрания. А на похороны убитых пришло множество народа. Петроградское Чрезвычайное собрание уполномоченных фабрик и заводов, организованное оппозиционными социалистическими партиями как своего рода контрсовет, приняло решение о проведении 2 июля 1918 г. городской всеобщей забастовки. Она должна была проходить под лозунгами «Долой смертную казнь! Долой расстрелы и гражданскую войну! Да здравствует Учредительное собрание! Да здравствует свобода слова и собрания! Да здравствует свобода стачек!»[383] Разумеется, власти не собирались разрешать такую забастовку, считая ее преступным политическим заговором антибольшевистских партий, а вовсе не подлинным выражением пролетарского недовольства; они объявили участие в ней и ее поддержку уголовным преступлением, арестовали ее организаторов, разгоняли митинги, а 2 июля на всякий случай разместили в стратегически важных местах Москвы и Петрограда пулеметы. Забастовка не состоялась. Власти, стремясь развить свой успех, предприняли все возможные меры для предотвращения новых публичных выражений сопротивления и недовольства. Среди вождей оппозиции прошли новые аресты, были закрыты оставшиеся небольшевистские газеты и журналы, казнен ряд предполагаемых противников режима.

Историки расходятся во мнении о том, чем мотивировались эти забастовки и протесты: экономическим или политическим недовольством. Но сами протестующие рабочие не отмечали такого различия. Жалобы на экономические лишения было невозможно отделить от недовольства теми, кто обладал политической и экономической властью; а политическое разочарование режимом подталкивало рабочих к тому, чтобы выходить на улицы в знак протеста против роста экономических проблем. Даже в тех случаях, когда сами рабочие утверждали, что их беспокойство носит чисто экономический характер, власти, подчеркивая политическое значение рабочих протестов, применяли силу для «ликвидации» этих «преступных» беспорядков, включая массовые увольнения, аресты, скорые тюремные приговоры и казни вожаков.

Протесты и забастовки спорадически продолжались на протяжении всей Гражданской войны, имея в своей основе то же самое сочетание причин и требований: нехватку продовольствия, маленькие пайки (при наличии повышенных пайков для коммунистов и других членов элиты) и чрезмерно жесткую трудовую дисциплину. Многолюдные митинги, шествия к местным советам и забастовки получали все большее распространение, особенно в Москве и Петрограде с их крупными государственными предприятиями, а также в Иваново-Вознесенске, Нижнем Новгороде, Саратове, Самаре, Харькове, Казани и других городах. Ряд крупнейших забастовок провели работники металлургических заводов и транспортники, на которых во время Гражданской войны в наибольшей мере сказалась политика «милитаризации» труда и производства, а также пекари и печатники с их традициями сильных профсоюзов, цеховой автономии и политической независимости.

Откровенные политические лозунги звучали редко. Требования «хлеба для наших детей» и заявления «мы умираем с голоду» были безопаснее и с большей вероятностью вызвали бы сочувственный отклик, нежели сетования о неспособности пролетарского правительства позаботиться об интересах пролетариата. Кроме того, в стране на самом деле свирепствовал голод. С другой стороны, регулярные требования об увеличении продовольственных пайков выводили на передний план вопросы государственной политики. Кроме того, среди рабочих наблюдалась тенденция к тому, чтобы выдвигать экономические требования в рамках общего разочарования новым режимом, включая и мнение о том, что большевики «обманули» народ. Как недвусмысленно выразилась одна группа женщин: «Вы говорили нам, что будет изобилие, а мы видим ровно противоположное»[384]. С течением времени это повседневное раздражение приобретало все более политизированный характер. Например, во время волны забастовок, прокатившейся по Петрограду в марте 1919 г., рабочие, бастовавшие на огромном Путиловском заводе, приняли резолюцию – возможно, составленную левыми эсерами, – в которой заявлялось, что единственный способ справиться с усиливающимся голодом – покончить с диктатурой большевистского ЦК, предавшего идеалы «Октябрьской революции», и создать подлинно «народное» правительство посредством свободно избранных советов рабочих и крестьянских депутатов[385]. После очередной волны протестов, пришедшейся на июнь 1920 г., корреспондент партийной газеты «Правда» описывал продолжавшую сгущаться в среде рабочих «напряженную атмосферу» раздражения и гнева и выражал тревогу в отношении того, что дальше будет только хуже[386].

На протяжении зимы 1920–1921 гг., особенно в феврале и начале марта, крупномасштабные пролетарские акции протеста прошли в Москве, Петрограде, Саратове, Екатеринославе и других местах[387]. Рабочие устраивали массовые митинги на предприятиях, принимали резолюции с критикой партии и правительства, останавливали работу и выходили на улицы – причем еще более мощными порой были демонстрации, проводившиеся в знак протеста против разгона этих шествий. Непосредственные причины протестов носили чисто экономический характер: остановившиеся заводы, жилища, промерзшие из-за отсутствия отопления, очереди, в которых ночи напролет простаивали женщины в надежде купить хлеба (причем нередко им не доставалось ничего либо доставался хлеб ужасающего качества), голод среди рабочих, солдаты, побирающиеся на улицах. Страдания усугублялись произошедшим в январе 1921 г. серьезным сокращением официальных хлебных пайков в ряде промышленных городов, включая Петроград и Москву. Политика насильственной «реквизиции» запасов продовольствия у крестьян наряду с дорожными заставами, не позволявшими городским рабочим самостоятельно покупать или выменивать у крестьян продукты, не сумела обеспечить бесперебойное снабжение городов; а так как многие рабочие были связаны с деревней узами родства, то сама эта политика вызывала у них дополнительное раздражение. После того как победа белых перестала быть угрозой, риск протеста стал казаться менее существенным.

По мере приближения четвертой годовщины Февральской революции все большее число рабочих в Москве собиралось на массовые митинги и принимало резолюции, требующие возобновления свободной торговли, отмены привилегированных пайков, ограничения полномочий управляющих и специалистов на производстве, а иногда и восстановления гражданских свобод и нового созыва Учредительного собрания. В протестном движении все активнее участвовали меньшевики и эсеры, что, возможно, и получило отражение в этих последних требованиях. Кульминацией уличных демонстраций и забастовок стало шествие 10 тыс. московских рабочих 23 февраля. Реакция властей сводилась к внесению ряда несущественных изменений в продовольственную политику, но, главным образом, к введению военного положения в городах и арестам вожаков демонстрации. К 22 февраля движение перекинулось и на Петроград, где проходили массовые митинги на предприятиях и улицах, нередко сопровождавшиеся забастовками и шествиями. Ведущую роль в этих протестах, как и в Москве, играли рабочие металлургических предприятий – в глазах марксистов традиционно считавшиеся авангардом пролетариата. По улицам шли многотысячные толпы, призывая других рабочих и солдат присоединяться к ним. Протестующие требовали восстановления свободной торговли продуктами питания и промышленными товарами (и особенно ликвидации дорожных застав), отказа от насильственных реквизиций зерна, «свободного труда» (отмены милитаризации и прочих форм принудительного труда) и упразднения «привилегированных пайков» для коммунистов и прочих особых категорий населения. Кроме того, раздавались отдельные требования о новых, свободных выборах в советы, о свободе слова, печати и собраний для рабочих и социалистов, об освобождении политических заключенных, о ликвидации «бюрократизма» и новой «советской буржуазии»[388], а в редких случаях требование о восстановлении Учредительного собрания. Меньшевистские и эсеровские выступления за «свободу» и против большевистской власти пользовались поддержкой, в то время как большевистским ораторам регулярно не давали говорить. Меньшевик Федор Дан был впечатлен «небывалою дотоле смелостью», с которой рабочие теперь критиковали большевистский режим. По его словам, некоторые «экспансивные люди» отмечали, «что в воздухе повеяло „февралем 1917 г.“»[389].

Власти ответили на все это быстро и в типичной для них манере – сочетанием реформ (особенно повышением продовольственных пайков для рабочих и солдат) с военным положением, соблюдение которого возлагалось на ЧК (политическую полицию) и другие специальные силы, а не на регулярные войска, оказавшиеся ненадежными при подавлении рабочего уличного движения. В начале марта проводилась крупная забастовка квалифицированных рабочих-металлистов в Саратове. Согласно описанию Дональда Рэли на массовых митингах «рабочие поносили коммунистов». После того как местные партийные руководители попытались успокоить протестующих, проведя свободные выборы в комиссию по надзору за действиями экономических властей и ЧК, рабочие выбрали в нее лишь нескольких коммунистов. Новосозданная комиссия потребовала открытых выборов во все советы, освобождения политических заключенных, создания независимых союзов и восстановления свободы слова, печати и собраний. Местное партийное руководство обвинило комиссию в «контрреволюции» и «хулиганстве», разогнало ее, арестовало ее вождей (некоторые из них были приговорены к смерти) и объявило военное положение[390].

«Настроения» улицы снова стали вопросом политики. На съезде партии в марте 1921 г. Ленин предупреждал о том, что в условиях полного развала экономики и общества «настроение» народа стало «несомненно, более опасн[о], чем Деникин, Юденич и Колчак [главные белые военачальники] вместе взятые»[391]. Разумеется, Ленин всегда проявлял скептицизм в отношении «спонтанной» сознательности рабочих в отсутствие более «сознательного» руководства. В своей работе 1902 г. «Что делать?», представлявшей собой программное заявление, определившее облик большевизма, Ленин предупреждал, что рабочие, предоставленные сами себе, никогда не выйдут за рамки узкого «тред-юнионистского сознания», которое в конечном счете приведет к их «идейному порабощению» «буржуазной идеологией». В 1921 г. он подчеркивал, что в менталитете у рабочих присутствуют «мелкобуржуазные анархические элементы»[392]. Партийное руководство в целом придерживалось мнения о том, что рабочие протесты 1920–1921 гг. продемонстрировали «отсталость» остатков рабочего класса – словно бы место сознательного пролетариата заняла недисциплинированная, неразумная и невежественная «толпа». Беспокойство рабочих в отношении насильственных реквизиций зерна объявлялось доказательством того, что они оставались всего лишь «полукрестьянскими трудящимися массами». Согласно утверждениям должностных лиц такие рабочие отличались склонностью к «хулиганству» – власти на протяжении многих лет ссылались на это затасканное понятие, отмахиваясь от социальных волнений как от проявлений иррационального буйства, – и были восприимчивы к манипуляциям со стороны контрреволюционеров: меньшевиков, эсеров и анархистов.

Состоявшийся в феврале 1921 г. грандиозный митинг представителей профсоюзов металлистов из всех концов Московской губернии нередко воспринимается как показатель идей и настроений, распространенных в тот момент в народе. Наблюдатели отмечали, что делегаты перебивали и перекрикивали ораторов от большевиков – даже Льва Каменева, главу Московского совета и члена Политбюро правящей Коммунистической партии. Согласно утверждению репортера New York Times на митинге присутствовал сам Ленин (хотя другие сомневаются в этом), задавший рабочим риторический вопрос о том, желают ли они восстановления старого царского режима. Ответом ему стало глумливое: «Пусть приходит кто угодно – хоть белые, хоть черные, хоть сами черти, – лишь бы вы убрались»[393]. Большевистский нарком продовольствия, присутствовавший на митинге, пришел к мрачным выводам в отношении сознательности рабочих. Главные «чувства и воля» даже среди политически передовых металлистов – «станового хребта пролетарской революции» – заключались в отчуждении от тех, кто правил страной от их имени. «Рабочие устали от привилегий, которые предоставляются коммунистам, – писал нарком в «Правде», – они не хотят неравенства ни в чем, и в продовольственном отношении не хотят этого в первую очередь». Он отмечал, что суть их мировоззрения раскрывает основной лейтмотив их разговоров – «„мы“ и „вы“, „низы“ и „верхи“». По заключению наркома выступления рабочих выявили «полный разрыв между массой и партией, между массой и [профессиональным] союзом»[394].

Часть историков, вторя суждениям меньшевиков и прочих оппозиционеров, склонны оценивать это движение как революционное и даже героическое. Например, историк Орландо Файджес сравнивал движение начала 1921 г. с протестами 1918–1920 гг.: «в то время как предыдущие забастовки служили средством торга с режимом, забастовки 1921 г. являлись последней отчаянной попыткой его свержения»[395]. В подробнейшей научной работе, посвященной этим забастовкам, Джонатан Эйвес ведет речь о революционном и демократическом движении за «более широкую вовлеченность народа», своими корнями восходящем к «устойчивым» традициям пролетарской самоорганизации и энергии масс, высвобожденной революцией[396].

Но мы должны быть аккуратны и не романтизировать эти протесты, а кроме того, не бояться признавать то, что уже давно со всей очевидностью проявилось в истории жизни и протестного движения городского рабочего класса: то, что идеологический миф о разумном и дисциплинированном пролетариате являлся упрощенческой и оптимистической идеализацией, отодвигавшей в тень многогранный опыт существования, потребности, идеи и чувства людей из низших классов. Такие популярные уличные лозунги, как «Долой коммунистов и евреев!», напоминают нам о традициях плебейского классового недоверия и враждебности, весьма далеких от идеалов социалистической и демократической борьбы. То, что большевистская власть прибегала к указаниям на «отсталость», «утомление» и «деморализацию» рабочих для оправдания репрессий, централизации власти и необходимости править «от имени» пролетариата, но не отдавать власть самому пролетариату, не отменяет истинности этих аргументов. Меньшевик Федор Дан отмечал, насколько рабочее движение в 1921 г. отличалось от рабочего движения 1917 г.: «Перед нами были рабочие массы, распыленные, дезорганизованные, измученные четырьмя годами страданий и лишений, пережившие жестокое крушение своих иллюзий, утратившие веру в свои силы и не ставившие себе вообще ясных политических целей»[397]. Революция улицы завершилась. Отныне революция стала делом партии и государства.

Глава 6

Женщины и революция в деревне

Образованные соотечественники вне зависимости от политических пристрастий были озабочены образом жизни и духовностью русского народа. Начиная еще с XIX в. интеллектуалы, журналисты, писатели и художники левого толка с надеждой обращали взоры к простым русским крестьянам, видя в них носителей врожденного духа справедливости и общности, наиболее заметного в традициях крестьянской общины. Консерваторы тоже идеализировали крестьян, но исходили при этом из иных ценностей и чаяний: в их глазах простой народ являлся обладателем природной веры в самодержавие и православную церковь[398]. Типичный пример представляло собой убеждение Николая II в том, что «истинно русских людей» объединяют под властью их царя естественные узы любви и верности, духовный политический «союз». После того как революция 1905 г. показала, что этот союз, возможно, распадается, Николай обвинил интеллигенцию, евреев и других «плохих людей», чуждых истинному духу страны и народа, в том, что они сбивают «хороший, благочестивый и добрый народ» с пути истинного[399]. Помимо этого, за озабоченностью стояли суровые демографические и экономические реалии: накануне Первой мировой войны почти 90 % русского населения были крестьянами (согласно юридическому определению, включавшему в число крестьян недавних переселенцев в города и рабочих сельских промышленных предприятий, хотя подавляющее число крестьян все же жило в деревне и являлось мелкими производителями сельскохозяйственной продукции) [400]. Журналисты, врачи, экономисты, чиновники, духовенство и политические активисты всех оттенков превратили простой люд в объект изучения, дискуссий, реформ и мобилизации. Все они сходились на том, что положение народа определяет и диктует ситуацию в стране, а в конечном счете и ее судьбу. Но были не в состоянии прийти к единому мнению о том, являются ли крестьяне консервативным сообществом, сопротивляющимся всему новому (что можно было расценить и как благо, и как зло), или естественной движущей силой справедливости, а может быть, и революции. Служат ли крестьяне доказательством пользы современного капитализма или доказательством его вредоносности? Нуждается ли Россия в сильной руке абсолютной монархии или ей нужны современный институт гражданского общества, права и демократия?

В последние годы историки ставят под сомнение этот упрощенческий подход, противопоставляя факты крестьянской жизни (включая и заявления наблюдателей, не являвшихся крестьянами) прежним предубеждениям и программам и раскрывая опыт крестьян в отдельности от окружающих их мифов. Исследователи пристально изучают экономические взаимоотношения, семейную жизнь, религию, уровень грамотности и образования, песни и ритуалы, взаимоотношения с государством и помещиками, историю крестьянского сопротивления, восстаний и многие другие проблемы. В число наиболее важных открытий входит вывод об ошибочности представлений (разделявшихся многими современниками) об отдельном и обособленном «крестьянском мире», об «ином мире», основанном на «традициях» и «подлинности», изолированном от внешних культурных влияний и сопротивляющемся всяким изменениям. Вдобавок очень многое зависело от того, был ли «крестьянин» независимым трудящимся-собственником (и от размера, и от экономического положения его хозяйства), поденным рабочим, сельским ремесленником, недавним мигрантом в город, и от многих других факторов, включая место жительства. Не менее важно было и то, о ком из крестьян шла речь – о мужчине, возглавлявшем домохозяйство, о его жене, о подчинявшемся ему сыне или снохе, о вдове, о сироте или об обладателе какого-либо из множества иных статусов, определявшихся возрастом, полом и положением в семье[401].

От крестьян осталось совсем немного письменных источников, в которых бы фиксировался их опыт существования или мысли о своем месте в истории, особенно в эпохи, избежавшие революционных потрясений. Исследователи обнаружили некоторое число относящихся к XIX в. писем крестьян к своим родным[402]. Известен ряд мемуаров крестьян, ставших городскими рабочими, хотя в первую очередь речь идет об участниках последующих революций[403]. Наконец, существуют отдельные устные свидетельства[404]. Разумеется, мы не можем расценивать эти тексты как свидетельства «репрезентативного» или «аутентичного» крестьянского опыта: вообще говоря, они служили выражением опыта, но опыта сложного (подобно всякому опыту), а их содержание было продиктовано целью, с которой они записывались, содержащимися в них идеями, а также отличительными чертами авторов. Гораздо более многочисленны свидетельства, относящиеся к временам потрясений и революций, особенно к 1905–1907 и 1917–1921 гг., когда жители деревни отправляли носителям власти огромное число писем, петиций и резолюций. Но и к этому материалу следует относиться с осторожностью. Например, мы ничего или почти ничего не знаем о том, кто составлял тексты, подписывавшиеся группами крестьян, и тем более о том, как отдельные лица понимали те слова, с которыми они соглашались. Они называли себя крестьянами без всяких указаний на какую-либо из градаций того, что включало понятие крестьянства в смысле их повседневной жизни. Сочиняя письменные послания, крестьяне использовали широкий диапазон всевозможных средств выражения – от языка фольклора и религии до языка школы и прочитанных ими книг. Кроме того, немаловажную роль играли стратегические соображения, побудившие их взяться за перо и обратиться к конкретному адресату. Они писали, главным образом, с целью убедить и потому не забывали о том, кому пишут. Поэтому при пересказе истории крестьянского опыта необходимо не только расслышать их голоса, но и читать эти свидетельства (как и то, что писали о крестьянах) «против шерсти»: отыскивая смысл в конкретном выборе ими слов и сюжетов, сопоставляя слова и дела, не упуская из виду их субъективности и целей и, наконец, помня о том, что не было никакого типичного «крестьянина» – были миллионы крестьян, чей опыт, положение в общине и точка зрения отличались друга от друга во многих возможных отношениях.

Одним из самых важных различий была половая принадлежность. Авторы исторических трудов до сих пор сплошь и рядом видят в мужчинах «эталон», непреднамеренно полагая, что имеющиеся у нас свидетельства об опыте мужчин, о том, как они смотрели на мир, что делали и что говорили (составляющие большую часть всех свидетельств), относятся и к мужчинам, и к женщинам в рамках конкретной социальной группы. При изучении русской истории считается обычным рассматривать истории из жизни крестьян-мужчин историей «крестьян вообще» и расценивать то, что мужчины говорили и делали в 1905–1907 и в 1917–1921 гг. как историю «крестьянской революции». В данной главе поднимается вопрос о том, что именно к нашему традиционному повествованию о крестьянах и революции может добавить внимание к конкретно женскому опыту революции в деревне, включая собственно гендерный опыт – сознательно выстроенные, оспаривавшиеся и изменявшиеся представления людей о том, что значит быть «женщиной» или «мужчиной», нередко придававшие особую окраску тому, как они воспринимали историю и представляли себе перемены[405]. Несмотря на то что ограниченность источников делает мои ответы не всеобъемлющими и дискуссионными, я задаюсь вопросом о том, что нового привносят истории женщин и гендерных различий в историю русской революции. Разумеется, гендерные различия не являлись абсолютным разграничителем. Опыт, в основе которого лежат возраст, труд и миграции, способен сохранять независимость от гендерной принадлежности. Наконец, поступки женщин нередко определялись их идентичностью, обидами и их солидарностью с родными или со всей крестьянской общиной. Но все это – те детали, о которых необходимо помнить при изучении опыта во всем его богатстве и многообразии.

Крестьянская жизнь

К началу 1900-x гг. многие представители русской интеллигенции расставались с мыслью о прежней романтизации крестьянства, на смену которой шли представления о сельской «отсталости» с ее опасностями. Сельскохозяйственные практики осуждались за их ориентацию на традиции и обычаи вместо разума и инноваций. Крестьянская вера порицалась за отсутствие в ней подлинной духовности, за то, что она сводилась не более чем к обрядам и ритуалам и опиралась на примитивные, суеверные и ложные (и даже «языческие») представления о православной вере и практике. Считалось, что семейная жизнь крестьян носит жестоко патриархальный характер и признает не только деспотическую власть старого главы семейства, но и обычаи домашнего насилия, обращенного на жен и детей, и даже сексуальную связь со снохами. Крестьянская община, подчинявшаяся решениям, которые принимались на периодических сходах глав семейств (главным образом, старейшин), подвергалась критике не только за то, что она якобы препятствует современным приемам ведения сельского хозяйства, но и насаждает среди крестьян дух принуждения и конформизма, которые подавляют личность. Говорилось, что для сельской жизни типично насилие, проявлявшееся в регулярных избиениях жен и детей, а кроме того – в традициях кровавых драк между молодыми людьми из соседних деревень. Наконец, пьянство в дни церковных праздников расценивалось как досадный, но характерный признак сельского бескультурья. Вместо того чтобы использовать праздничные дни для отдыха и «обмена мыслей», как писал в 1903 г. автор одной городской газеты с типичной для того времени гиперболизацией, крестьяне изматывают себя праздными утехами, приносящими вред и деревне, и семье: «…существуют местности, где праздники тянутся сплошной полосой на протяжении недель. Эти недели – сплошной разгул, сплошное пьянство. Одна деревня идет в другую, одна старается перещеголять другую „угощением“, количеством выставленного пива, водки и меда. В результате – потерянное время, истраченные деньги и силы, целый ряд драк, часто убийств и ряд судебных процессов». Самое худшее, по словам репортера, было то, что крестьяне считали все это своей обязанностью и долгом, доходя до того, что крестьянин, предпочитающий в праздник поработать, наказывался деревенской общиной[406].

В этом мире деревенской «темноты» с особым вниманием изучалось положение женщин. Ментальность русской «бабы» – этим широко распространенным словом могли обозначать и просто деревенскую женщину (но обычно оно заключало в себе намек на ее отсталость) – волновала и журналистов, и врачей, и юристов, и этнографов, и учителей, и духовенство, и реформаторов, и революционеров. Даже в самый разгар революции 1917 г., когда обычным делом стали разговоры о гендерном равенстве и женских правах, многие либералы и социалисты выражали обеспокоенность по поводу пагубного влияния женщин на обретенную свободу. Как сообщала в мае журналистка из числа феминисток, приятель предупреждал ее: «…хотите восстановить монархию – дайте женщинам право голоса»[407]. В большевистском журнале «Работница» колумнист говорил о том, что знали «все»: что крестьяне – «темнейшая масса» русского народа, неспособная понять, что творится вокруг нее, пока ее не «выучит» городская жизнь, и что самые отсталые из крестьян – женщины[408].

Эта отсталость, по мнению большинства авторов из леволиберального и социалистического лагеря, являлась не врожденной, а была следствием систематического насилия. Так или иначе, женщины идеализировались как естественные столпы традиций и нравственности: предполагалось, что они сильнее мужчин склонны к скромному поведению, сохранению невинности до вступления в брак, трезвости и преданности семье и общине. Кроме того, считалось, что они тщательнее соблюдают религиозные обряды и более набожны (многие левые считали это недостатком). Однако, как указывали и либералы, и радикалы, традиция имела и другие отрицательные стороны, оборачиваясь патриархальным миром «рабства» для женщин и девушек, отмеченным неприязнью, повседневным насилием в отношении жен и детей, непосильным трудом и отсутствием у женщин каких-либо прав при принятии решений в общине. Дополнительные причины для беспокойства создавало вторжение в деревню современной жизни. Считалось, что особенно вредное воздействие на слабую и восприимчивую натуру женщин способны оказать городские обычаи и потребительская культура с их влиянием, разрушительным для нравственности. Утверждалось, что новые идеи и товары стимулируют у женщин тщеславие, индивидуализм и вожделение. А с учетом роли женщин в семейном хозяйстве и их сексуальности наблюдатели выражали обеспокоенность тем, что крестьянки способны оказывать нездоровое влияние на своих мужей[409].

Историки в целом согласны с современниками в отношении одного момента, вне зависимости от того, насколько по-разному они описывают и оценивают это: ключевым опытом крестьянской жизни и главной ценностью в ней была общность, затрагивавшая почти все взаимоотношения в деревне. А ключевую роль в насаждении и защите общности играли женщины. В первую очередь мощное влияние на крестьян оказывала деревенская община, или мир, верховодили в которой главы домохозяйств, встречавшиеся на регулярных собраниях (сходах). В экономическом плане сельская община являлась коллективным собственником крестьянской земли (хотя это не относилось к крупным имениям, в которых многие крестьяне арендовали землю или работали по найму) и принимала важнейшие решения в плане землепользования – какие работы следует провести на каждом поле (за них отвечали расширенные домохозяйства— еще один ключевой коллектив в повседневной социальной и экономической жизни), когда и какими методами их следует проводить в жизнь. Во многих частях России община по традиции периодически перераспределяла земельные наделы между крестьянскими семьями, исходя из того, сколько в них насчитывается рабочих рук и едоков – хотя к началу 1900-х гг. эта практика постепенно становилась все более редкой. Кроме того, община осуществляла широкий круг административных функций: на нее были возложены сбор налогов, проведение воинского призыва, выдача разрешений на работу вне деревни или отказ в них, расследование и наказание мелких преступлений и правонарушений, починка дорог и мостов, а также местной церкви или часовни, контакты со сторонними людьми (особенно с государственными чиновниками и с церковью) и помощь нуждающимся членам общины. Многие из этих функций указывают на то, что община являлась не только органом крестьянского самоуправления, но и орудием государственного контроля над крестьянами – более того, по этой причине она пользовалась официальной поддержкой и многие ее функции были возложены на нее государством.

Общность не означала равенства. Различия и иерархия формировали жизнь и в семье, и в деревне. И если левые народники нередко считали, что у крестьян существует что-то вроде первобытного коммунизма с коллективным землевладением, то представления крестьян о собственности лишь в известной степени носили общинный характер. Хотя крестьяне полагали, что земля «принадлежит» тем, кто ее обрабатывает (отсюда и возникали проблемы с помещичьей землей), на практике это означало, что землей распоряжаются большие семьи, обрабатывавшие клочки земли, выделенные им на многочисленных полях (в 1906 г. правительством была проведена реформа, поощрявшая консолидацию разрозненных наделов в один, но достигшая в этом плане небольших успехов). В рамках этой системы община играла роль необходимого посредника, но де-факто неявной основой деревенской экономики служила семейная собственность. Как показали исследователи, даже старая традиция перераспределения земли и коллективного координирования землепользования в большей мере исходила из полученного на практике понимания того, что для выживания необходимо сотрудничество, чем из абстрактных идей равенства и коллективизма. А по мере того, как переделы становились все более редкими, а крестьянские семьи все чаще выходили на коммерческие рынки, многие крестьяне де-факто начинали считать свою землю частной собственностью. Кроме того, через деревню проходили важные социальные линии разлома: те крестьянские домохозяйства, которые добивались более значительных экономических успехов, нередко приобретали более заметное влияние в деревенском сообществе; не последнюю роль играли также возрастные и гендерные иерархии: молодежь подчинялась старикам, а женщины подчинялись мужчинам[410].

В патриархальном мире деревни место женщины определялось целым арсеналом разграничительных структур и норм – хотя они могли варьироваться в зависимости от региона и местных традиций. Замужняя женщина, согласно обычаю, ходила с покрытой головой, что символизировало ее подчинение мужу. Но она подчинялась и другим: когда она переселится в большую семью ее мужа, первоначально ее статус будет одним из самых низких. Ей приходилось ожидать того, что ею будет помыкать подозрительная свекровь (хотя со временем она сама могла стать властной свекровью), а иногда и сексуальных домогательств со стороны свекра, пока ее муж служил в армии или искал заработка в других краях (этот обычай также был призван напоминать сыновьям об их подчиненном положении). Когда мужья были дома, они считали своим правом и обязанностью силой контролировать поведение нижестоящих членов семьи – показательные избиения женщин и детей (включая взрослых сыновей) одобрялись как действия, соответствующие традиции и способствующие сплоченности большой семьи. Статус женщины в крестьянском обществе нашел отражение в известных крестьянских поговорках: «курица не птица, баба не человек», «волос у бабы длинный, а ум короткий» или «чем больше жену бьешь, тем щи вкуснее». Самым большим оскорблением для крестьянина было заявление о том, что он стал бабой – то есть ведет себя по-женски. Церковь и государство всегда одобряли такие установки и положение, хотя в случаях крайней жестокости в отношении женщин, когда жены подавали в суд на своих мужей, поддержка нередко оказывались именно женщине. Однако чрезмерное насилие в данных случаях напоминает нам о том, что неравенство и физические меры насаждения дисциплины были нормальной и узаконенной практикой. Как показывают прошения о разводе, многие женщины полагали, что побои иногда были ими заслужены[411]. Ожидалось, что мужчина, возглавлявший хозяйство, будет представлять свою семью на общинном сходе, где принимались важнейшие экономические и административные решения. Редкими исключениями служили те случаи, когда женщина вставала во главе семьи в случае смерти или временного отсутствия мужа. Волостные суды, разбиравшие большинство гражданских исков одних крестьян к другим, обычно возглавлялись судьями, выбранными из числа мужчин, являвшихся главами семей.

Тем не менее женщина занимала достаточно заметное место в семье и деревенском сообществе. Помимо того что общинная и домашняя экономика не могла функционировать без женского вклада, женщины, по утверждению историков, находили толику «силы» и власти в своей отдельной, но существенной роли – в первую очередь в качестве хранителя домашнего очага и общности. Жены вели домашнее хозяйство, несли на своих плечах повседневные заботы о семье и учили своих детей обычаям общины. В то время как мужчины обрабатывали семейные наделы земли, женщины отвечали за дом, огород и мелкий скот. Женщины шили одежду для семьи и занимались различными ремеслами, производя товары на продажу или выполняя на дому фабричные заказы, что обеспечивало прибавку к семейному доходу. В самую горячую пору жатвы женщины вместе с домочадцами-мужчинами трудились на полях, хотя обычно им поручались особые женские работы. По мере старения многие женщины приобретали влияние за пределами дома в качестве свах, повитух и знахарок. А совместно с другими женщинами и в качестве хранительниц сельской нравственности преследовали женщин, уличенных в аморальном поведении или в нарушении правил общинной жизни. Женщины по традиции играли особенно заметную роль в религиозной жизни своей семьи и общины. Историк Кристина Воробек следующим образом резюмирует свидетельства о месте женщин в сельской жизни: «брак и обязанности жены, матери и невестки, сопутствовавшие этому этапу жизни, обеспечивали женщинам уважение и определенный статус в рамках русской крестьянской общины». По этой причине женщины «и жаждали, и боялись брака», так как они были и «жертвами», и «актерами» в патриархальном деревенском мире. Они смирялись с патриархатом и даже поддерживали его, потому что он давал им определенный авторитет и защиту, наделяя их местом, обладавшим определенной ценностью и достоинством. Но в то же время они осознавали ограничения и жестокие стороны этого традиционного миропорядка[412]. Достоинство и подчиненность, маргинальное положение и значимая роль, побои и защита на практике могли сосуществовать и сосуществовали.

Жизнь крестьян и их опыт драматически изменялись по мере того, как крестьяне все сильнее вовлекались в экономические, социальные и культурные преобразования, происходившие в России в конце XIX – начале XX в. Возрастали возможности для образования и самообразования, доступность книг, журналов и газет светского и религиозного характера, издававшихся для простого люда. В начале нового века грамотным было лишь меньшинство крестьянства, а женщины умели читать и писать гораздо реже мужчин, но число грамотных росло. Согласно переписи населения 1897 г. читать умели 25 % крестьян-мужчин и 10 % крестьянок в Европейской России. Однако уровень грамотности был выше и быстрее возрастал в тех регионах, где имелись крупные города и промышленные центры, и особенно там, где многие крестьяне и крестьянки работали за пределами своих деревень. Например, в Московской губернии грамотными были 40 % селян-мужчин и 26 % деревенских женщин. Молодежь была грамотнее пожилых крестьян вследствие распространения образования, хотя школы чаще встречались в деревнях вблизи городов, а ходить в школу и закончить ее мальчикам удавалось чаще, чем девочкам. Разумеется, письменная культура затрагивала и тех, кто не умел читать: в крестьянских домах и деревенских кабаках регулярно зачитывались вслух газеты, журналы и книги. Сложно точно определить, каким образом эта культура печатного слова, получавшая все большее распространение, влияла на крестьянский опыт и воображение. Но благодаря ей многие из крестьян – и мужчин, и женщин – наверняка знакомились с новыми идеями: например, с новыми представлениями о личности, о материальном успехе, о религии, о науке, о том, что значит быть русским, – а также с информацией о других местах и эпохах. Вполне вероятно, что это знакомство стимулировало новые мысли о возможном и невозможном. Кроме того, не исключено – как нередко указывают специалисты по письменной культуре, – что само умение читать способствовало развитию у многих крестьян чувства собственного достоинства, из-за чего обычные лишения, трудности и унижения, присущие жизни нижних классов, становились нестерпимыми[413].

Кроме того, крестьяне вступали в контакт с большим миром по мере того, как миллионы людей покидали свои села, становясь странствующими сельскохозяйственными рабочими, уходя на работу на сельские фабрики и в города, включаясь в розничную торговлю и заводя мелкие предприятия, а также отправляясь в паломничество. Даже опыт временной миграции мог быть трансформирующим, причем не только для самого мигранта. Врач и писатель Дмитрий Жбанков отмечал, что крестьяне-рабочие, курсирующие между деревней и городом, оказывают «мощное влияние на всю жизнь сельского населения, на его экономическое и социальное положение, семейные отношения, развитие, привычки, обычаи и здоровье»[414]. Самый знаменитый из рабочих-крестьян Семен Канатчиков (прославившийся благодаря своим мемуарам, получившим широкую известность), в юном возрасте переселившийся из своей родной деревни в Москву, где отец нашел ему работу, вспоминал о чувстве освобождения от «монотонности деревенской жизни» и от патриархального «деспотизма» семьи. Город с его кипением жизни, изобилием товаров и толпами спешащих куда-то незнакомцев вызывал у него одновременно и «ужас», и «восхищение»[415].

С этим меняющимся миром сталкивалось все растущее число женщин. Как правило, это были незамужние женщины, вдовы или солдатские жены, хотя все большее число женщин покидало деревни с тем, чтобы воссоединиться в городе со своими мужьями. Хотя некоторые женщины видели в труде за пределами деревни возможность навсегда избавиться от сельской жизни и обрести новые возможности, большинство рассчитывало, что их отлучка будет временной – они уезжали (как и большинство молодых мужчин) с согласия глав семей и общин с тем, чтобы принести работой в городе пользу своим родным и односельчанам, и большинство из них, как и планировалось, возвращались с намерением выйти замуж и осесть в деревне. Тем не менее многие женщины сталкивались с тем, что опыт переселения изменил их намерения, ожидания и установки. Их денежный вклад в благосостояние семьи обеспечивал им более высокий статус или, по крайней мере, повышал их самооценку. С другой стороны, многие крестьяне считали женщин, вернувшихся из города, нравственно ущербными: ревнители традиций утверждали, что фабричная жизнь так сильно «портила» женщину, что никакие побои не делали ее такой же покорной, как прежде, когда она еще не работала за пределами дома[416]. Более того, тем женщинам, которые провели какое-то время в пограничном пространстве «между полями и городом» (так называется превосходная книга на эту тему), нередко не удавалось вновь приспособиться к прежним обычаям и ценностям. Не то что бы все новое было таким уж замечательным. Женщины получали более чем достаточную дозу унижений в качестве мигрантов: «в деревне прожить тяжело, – рассказывала активисту женщина, работавшая в небольшой швейной мастерской, – но и здесь не легче. Где бы мы ни были, мы не видим ничего, кроме бедности и горя»[417]. Тем не менее опыт, полученный теми женщинами, которые жили вне деревни, а также сами зарабатывали себе на жизнь, заставил многих из них почувствовать себя более независимыми и значимыми личностями, а также задуматься над тем, как с ними обращаются мужчины и общество. Как отмечалось в то время, деревенские женщины, прежде работавшие в городе, «отличались более живой речью, большей независимостью и более своевольным характером»[418].

Но даже те женщины, которые не покидали деревню, начинали играть более заметную роль в жизни своих семей и общин. Женатые мужчины обычно оставляли своих жен в деревне и навещали их нечасто. Их жены, как поется в крестьянской песне, ощущали себя «ни вдовой, ни девицей» и были обременены дополнительным физическим трудом, включая и работу в поле. Но в браке с крестьянином-отходником имелись и свои плюсы. Отходники посылали домой деньги, на которые можно было покупать разные товары. Жены и семьи отходников, как правило, лучше питались и одевались. Но не менее значимыми были и менее осязаемые перемены. «В отсутствие мужчин, – указывает Барбара Энджел, – женщинам приходилось больше работать, но зато им свободнее дышалось». Брак с отходником обеспечивал женщине «больший контроль над своей жизнью», более заметный голос в деревне, а нередко и более высокую самооценку и уверенность в себе[419].

Физические перемены в крестьянской жизни были весьма заметными. Мужчины и женщины, бывавшие в городе, а кроме того, и многие из числа тех, кто там не был, начинали носить городскую одежду (которая покупалась в городских магазинах или шилась в деревне по картинкам из журналов, а также часы, украшения, новые прически и пользоваться косметикой. Духовенство спешило заклеймить эту моду как щегольство, противное христианскому духу. Но крестьяне не видели причин, мешавших им быть благопристойными и в то же время обретать новые стили и товары. В деревенских избах все чаще встречались современные предметы потребления, включая часы и мебель фабричного производства. Все более популярными становились личные фотографии. Новые вещи, обозначаемые новыми словами, начали проникать даже в народные песни – например, «галоши» вместо традиционных сапог и «платья» вместо традиционного сарафана. Как часто показывают исследователи, материальные изменения могут и служить отражением установок, и изменять их. Историки, изучающие русское крестьянство, усматривают в этих предметах и в выборе, делавшемся крестьянами, свидетельство новых отношений к личности, к публичному самовыражению и к успеху. Опять же, эти скрытые изменения отражались и в народных песнях: крестьяне и крестьянки чаще пели о ценности личных чувств, о том, что мужчины и женщины должны выбирать себе пару, исходя из симпатии и любви, а не по воле родителей, и о своих надеждах на более свободную и благополучную жизнь[420].

Новый опыт, идеи, желания и ожидания трансформировали сельский мир. Это была революция повседневной жизни, задававшая рамки для последующих политических революций и определявшая их облик. Следствием традиционной властной иерархии в сельских обществах было то, что указанные изменения предоставляли мужчинам больше возможностей, чем женщинам: мужчины чаще становились грамотными, покидали деревню в поисках работы, имели деньги на покупку новых вещей. Но женская жизнь тоже менялась, и, когда это происходило, последствия этих изменений были еще более драматическими и тревожными.

Восстания

Причины крестьянских восстаний остаются предметом исторических дискуссий. В центре этих дискуссий стоят земля и бедность – не в последнюю очередь из-за убежденности самих крестьян в том, что им требовалось больше земли, чтобы прожить и повысить свое благосостояние. Историки вслед за экономистами той эпохи ставят вопросы о степени крестьянской бедности, о том, улучшалось ли экономическое положение крестьян, и о том, действительно ли увеличение крестьянских наделов привело бы к материальным улучшениям в деревенской жизни. Вне зависимости от этих объективных оценок большинство сходится на том, что крестьяне ощущали себя бедными и считали, что дополнительная земля позволит им справиться с бедностью. Но в то же время крестьяне полагали, что эта земля заслужена ими: подобно крестьянам почти во всех странах мира, они питали убеждение в том, что земля по праву принадлежит тем, кто обрабатывает ее собственноручно (даже если она находится во владении у организованных крестьянских сообществ, ответственных за контроль над ее использованием в интересах всех крестьян). При отмене крепостного права в середине XIX в. крестьянам досталась только часть обрабатываемых ими земель (причем зачастую не лучшая часть), что вынуждало их платить за аренду или работать за деньги на земле, признанной государством законной собственностью других лиц и институций, включая неработающих помещиков, церковь и само государство. Несмотря на важные изменения в последующие годы, включая приобретение крестьянскими общинами значительной доли земли, первоначально переданной дворянам, и свидетельства о том, что совокупная бедность крестьян постепенно уменьшалась, принципиальное ощущение «земельного голода» сохранялось. Вне зависимости от того, существовала ли традиционная крестьянская мечта о «черном переделе», когда вся земля будет передана крестьянам по воле милостивого монарха или крестьянской революции, где-либо, помимо воображения радикалов-народников, реалии крестьянских потребностей и народные представления о правах и справедливости заставляли крестьян при всякой возможности требовать, чтобы земля была отдана тем, кто ее обрабатывает, или не просить землю, а забирать ее самим[421].

В ходе действий, продиктованных этим недовольством и стремлениями, крестьяне обычно избегали прямой конфронтации с властями, предпочитая анонимные, скрытые, привычные формы сопротивления: они крали и уничтожали помещичью собственность (их излюбленным оружием были поджоги в глухие ночные часы), браконьерствовали и производили порубки в государственных или частных лесах, варили дома пиво и гнали самогон (чем нередко занимались женщины) в нарушение государственной винной монополии, избегали призыва в армию, симулируя болезнь или нанося себе увечья, сознательно прибегали к «ошибочной трактовке» законов в свою пользу, притворялись в судах невеждами и глупцами и прибегали к иным видам «оружия слабых», характерным для крестьянского сопротивления во всех странах мира[422]. Менее распространенными, но более тревожными для властей были «волнения», которые обычно сводились к тому, что группы крестьян добивались от помещиков или должностных лиц выполнения своих жалоб или требований, и могли приобретать кровавый характер, если государство прибегало к насилию, чтобы заткнуть крестьянам рот. Волнения обычно начинались с коллективной подачи прошений, организованной общиной, нередко в ответ на какое-нибудь введенное государством новшество, которое, по мнению крестьян, создавало угрозу для их экономической жизни или традиций. Более того, вплоть до 1905 г. крестьянские волнения по большей части носили локальный и консервативный характер, представляя собой ответ на действия, угрожавшие лишить крестьян и без того скудных средств к существованию, нежели отчаянные действия, направленные на разрушение статус-кво и изменение крестьянского мира.

Участие женщин в крестьянском сопротивлении и протестах многое говорит о месте женщин в общине. О тех различиях и дискриминации, с которыми они сталкивались, но также и об объединявшей мужчин и женщин глубокой солидарности, основывавшейся на единой идентичности и интересах. В полицейских донесениях о крестьянских волнениях конца XIX в. сообщается, что женщины наравне с мужчинами оказывали противодействие попыткам конфисковать их земли, собрать недоимки или пересмотреть межевые линии в пользу помещиков. По традиции женщины нередко стояли в первом ряду, защищая протестующих своими телами (иногда для большего эффекта они брали на руки детей или выставляли напоказ свою беременное положение). Но в других случаях они могли швырять камнями в полицию и солдат или потрясать палками, граблями, лопатами, топорами и вилами. Иногда женщин посылали вперед, в наступление на представителей власти. Эта роль, отводившаяся женщинам и особенно матерям, отчасти носила тактический характер: физическое насилие против женщин было менее вероятным, чем против толпы, состоящей из одних мужчин. Но помимо этого так отражалась и роль женщин как гендерных символов общины. Как полагает Энджел, мы видим в этих протестах выражаемый телами «язык сопротивления», дающий представление о том, каким образом крестьянская жизнь наделяла женщин «властными полномочиями», но в то же время и связывала их. Имевшиеся у женщин власть и влияние проистекали из тех же самых традиционных ролей, которые диктовали их подчиненное и маргинализованное положение: из их позиции защитников «семьи и общины»[423].

Революция 1905 г. представляла собой нечто новое[424]. В 1905–1907 гг. произошли тысячи местных крестьянских восстаний. В отличие от прежних волнений крестьяне, как правило, уже не оправдывали свои действия жалобами на то, что помещики не выполняют своих обязательств, или на существование непосредственной угрозы их средствам существования. Политические события в городах – забастовки, демонстрации, уступки со стороны правительства – подогревали стремление к переменам, побуждая крестьян к более рискованным попыткам удовлетворить свои потребности и желания. Эти восстания проходили под знаком коллективных нападений на помещичьи имения. Толпы крестьян, обычно по решению, принятому на сходе всех жителей деревни, на котором нередко допускалось присутствие женщин и детей, вторгались на помещичьи земли, увозили запасенное сено и хлеб (с целью перераспределения, организованного общиной), захватывали и делили между собой скот и птицу, разрушали строения и уничтожали долговые расписки. Крестьянские общины рубили дрова в государственных и частных лесах (во многие из них крестьяне не допускались по решению землевладельцев, заготовлявших лес для промышленности и строительства) и пасли свой скот на частных лугах и пастбищах. В тех районах, где многие крестьяне работали по найму, частым явлением были сельскохозяйственные забастовки. Помещикам и их семьям обычно не причинялось физического вреда – это была разумная сдержанность, так как в противном случае крестьянское движение наверняка бы подверглось еще более жестоким репрессиям со стороны властей. В то же время крестьяне без колебаний уничтожали частную собственность и строения, нередко путем поджога. Разумеется, эти деяния имели не только практическое, но и символическое значение: если бы напуганные помещики сбежали из своих имений, крестьяне получили бы возможность претендовать на их земли.

В ходе этих действий женщины нередко присоединялись к своим братьям, мужьям, отцам и сыновьям. В источниках того времени роль женщин описывается по-разному: в одних женщины называются консервативной и сдерживающей силой; в других говорится, что женщины вели себя пассивно, но при этом были «более ожесточенными, чем мужчины»; третьи обвиняют женщин в «подстрекательстве» к насилию[425]. Историки выяснили, что женщины были более склонны к участию в определенных действиях. Они играли активную роль при захвате сена и хлеба. Женщины нередко первыми вторгались в леса за дровами и совершали налеты на усадебные сады ради сбора плодов, в чем им нередко помогали их дети. И если женщины обычно не участвовали в поджогах и уничтожении собственности, то их регулярно заставали за тем, что они тащили домой полезную утварь из разграбленных усадебных домов – особенно инструменты, одежду и мебель[426]. Как и раньше, женщины чувствовали себя вправе смело играть свою традиционную роль защитников семьи и общины – или, по крайней мере, оправдывали свою смелость ссылками на эту традиционную роль. В секретном донесении губернатора Орловской губернии от 1906 г. описывается, что происходило, когда местные власти при поддержке войск пытались убедить сельский сход вернуть хлеб, предыдущей ночью взятый крестьянами в местном поместье. «Вся деревня была в сборе, не исключая женщин и даже грудных детей». Когда местный полицейский приказал женщинам встать отдельно от мужчин, они «подняли такой деланый плач, что не было возможности говорить». На следующий день сход согласился вернуть хлеб с тем, чтобы избежать судебного преследования, после чего мужчины уже были готовы разойтись по домам по требованию властей. Но «бабы вдруг неожиданно подняли прежний вой, толкали вперед детей, становились на колени, били себя в грудь и кричали: „Есть нечего, а он нажился; не крали, а всем миром решили взять хлеб, чтобы с голоду не сдохнуть; возьми, бери нас всех, бей нас, убивай нас и детей убивай“». Чиновник был впечатлен их «азартом», но в то же время полагал, что все это было «заученно, неискренно». Женщин не удавалось утихомирить до тех пор, пока войска и полиция не ушли из села[427].

Изучая мотивы, стоявшие за крестьянским движением 1905–1907 гг., историки обычно начинают с очевидного факта тяжелого экономического положения, преодоление которого зачастую являлось недвусмысленной целью крестьянских действий: речь могла идти о нехватке земли, ограничении доступа к лугам и лесам, высокой арендной плате, низких заработках сельскохозяйственных рабочих или нехватке средств для покупки потребительских товаров, но в то же время и о проблемах, типичных для конкретных регионов страны или даже для конкретных деревень. Однако это свойственное для определенной местности недовольство перерастало в открытые действия под влиянием событий за пределами села – в первую очередь катастрофической русско-японской войны, ставшей причиной страданий, увечий и смерти молодых крестьян (а солдаты, вернувшиеся с войны после ее окончания в конце 1905 г., нередко верховодили во время самых жестоких актов крестьянского насилия), известий о Кровавом воскресенье и волнениях в городах; обещаний, данных царем в феврале и особенно в октябре, о создании общероссийского представительного органа и гарантии основных свобод, а также выборов 1906 г. в новую Думу, в которой представители от крестьян-мужчин получили много мест. Молодые крестьяне, жившие за пределами деревни, нередко становились вожаками предпринимавшихся в деревне акций и, скорее всего, отдавали свои голоса Всероссийскому крестьянскому союзу – политической организации, созданной летом 1905 г. при поддержке интеллектуалов-народников.

Опыт, полученный крестьянами в годы революции, их настроения и мотивы в какой-то мере отражаются в прошениях на адрес властей. Особенно тех, которые подавались в 1906 г., когда крестьяне забрасывали своих выборных представителей в новой Государственной думе телеграммами, петициями и наказами. Эти заявления почти всегда подавались от имени общин, будучи составленными самыми грамотными жителями деревни или наемными писцами, зачитанными вслух на сельском сходе, коллективно исправленными и одобренными главами домохозяйств. В содержании этих текстов и использовавшихся в них формулировок чувствуется влияние вожаков и представления о том, что следует сказать для того, чтобы заручиться симпатией со стороны властей, которым было адресовано послание. Поэтому прошения обычно начинались с изъявлений благодарности царю за его заботу о простом народе – или Думе за ее стремление улучшить жизнь народа. В большинстве случаев авторы прошений, обращаясь за помощью, старались выказать покорность и почтение. Конкретные требования обычно подавались на фоне мелодраматических описаний о страданиях крестьян и их отчаянии. Это делалось сознательно. Как отмечал в процитированном донесении орловский губернатор, стиль протестов нередко производил впечатление неискренности. Губернатор даже сомневался в том, что протестующие крестьяне действительно были настолько голодны, как они утверждали: «урожай [был] порядочный». Тем самым он намекал, что они мотивировались чем-то иным, помимо безотлагательных нужд, – это является важным наблюдением[428]. Крестьяне нередко включали в свои прошения требования об отмене смертной казни, об амнистии для политических заключенных, о бесплатном и всеобщем государственном образовании, о замене косвенных налогов подоходным налогом и о прочих политических реформах, что свидетельствует об их знании общей политической ситуации. Более того, эти требования повторяли – порой слово в слово – программы основных политических партий, хотя такие заимствования мало что говорят нам о том, как крестьяне понимали эти цели. Даже неизменное требование «земли», несомненно стоявшее на первом месте, имело «много потенциальных смыслов», как указывает Эндрю Вернер в своей работе о крестьянских петициях. Требование земли «играло роль символа и шифра, обозначавшего целый комплекс вопросов, незаметных, но присутствующих на заднем плане»[429].

Одним из этих вопросов была «свобода», о которой все говорили. О том, какой смысл вкладывался в это понятие в деревне, дают некоторое представление цитаты из многочисленных петиций, подававшихся в Думу в 1906 г.:

Прошло сорок пять лет с тех пор, как нам дали «свободу», но наша жизнь почти не изменилась к лучшему… Вся лучшая земля вокруг нашего родного села, на которой проливали пот и кровь наши отцы и деды (а сейчас то же самое делаем мы), отошла помещику. Нам достались песчаные, каменистые земли, к тому же расположенные вдали от села… Нехватка земли и слабая доступность наших полей год от года – с того момента, как была провозглашена «свобода», – вынуждает нас арендовать землю у помещика по очень высокой цене… Такое зависимое положение при отсутствии всяких прав довело нас до бедности и разорения[430].

Земля, подобно воздуху, воде и солнечному свету, есть дар Божий, и никто не вправе по своей воле распоряжаться ею и эксплуатировать ее. Бог создал мир и передал людям полную власть над ним; [но] Бог не создавал ни дворян, ни крестьян; все мы – Божьи дети… Или же мы, крестьяне, всего лишь его пасынки, а его сыновья – дворяне? Это крайняя несправедливость. Тому, кто работает на земле, положено ее столько, сколько возделывают он и его семья.

Мы, в нашей родной стране, не можем быть уверены в том, что завтра мы не будем ограблены, а наша собственность не будет сожжена, мы не можем быть уверены в том, что завтра наши жены и дети не пострадают от рук казаков и их начальства. Мы видим бесчинства, совершающиеся вокруг, и слышим о них. Мы слышим стоны деревень, голодающих в 150 уездах. Мы слышим причитания отцов и детей, потерявших родных. Наши сердца разрываются от этих стонов и слез, и мы не в силах больше этого терпеть. Наше стремление к лучшей жизни, жажда покончить с этими стонами побуждает нас подняться в отчаянии против нашего заклятого врага, не желающего понять нашей боли[431].

То, что к власть имущим мужчинам обращались мужчины, работающие на земле, иногда, как в данном случае, недвусмысленно проговаривалось и почти всегда подразумевалось. Они были рассержены унизительностью своего подчиненного социального статуса и оправдывали свой гнев нарушением священного закона, согласно которому все люди были рождены равными – но понятие «люди» в данном случае имело в их глазах гендерную окраску и по сути означало «мужчины». Подчиненное положение и лишения оскорбляли не только их чувство человеческого достоинства, но и их мужское начало. Крестьяне были уверены в том, что если в распоряжении их общин, управляющихся главами домохозяйств, окажется еще больше общинных земель, то их экономическое положение улучшится и они смогут лучше выполнять свою роль мужчины. Это желание они оправдывали еще одним священным законом, гласившим, что земля принадлежит Богу, который отдает ее тем, кто сам будет на ней работать. Этот аргумент тоже носил гендерную окраску. Владение землей и работа на ней были делом семей, а не отдельных лиц; а семья строилась по законам иерархии при главенстве мужчин. Более того, крестьяне-мужчины, включая и авторов процитированных выше петиций, часто выражали беспокойство по поводу того, что условия существования подрывают их способность быть настоящими кормильцами и защитниками своих жен и дочерей, оправдывавшую их положение в семейной иерархии.

Из этого не следует, что большинство женщин не было с ними согласно. И не только потому, что, как отмечал один наблюдатель, женщины «жили в одной избе со своими мужьями»[432], но и потому, что, как мы видели, они отождествляли себя со своими общинами и считали свое положение в их рамках пусть подчиненным, но важным. Но в то же время женщины могли придать революции в деревне иную перспективу. Не исключено, что характер участия женщин в коллективных протестах – они были более склонны присваивать продукты, фураж и другие полезные вещи, чем сжигать усадебные дома, – отражал, как указывает Энджел, традиционный упор на защиту семьи и общины и даже «связанную с гендером систему ценностей, заставлявшую их воздерживаться от поступков одного типа, но в то же время предаваться другим»[433]. В прошлом активность женщин и вдохновлялась, и сдерживалась их ролью в семье и деревне. Но существуют признаки того, что женщины в своем мышлении выходили за рамки традиционных ценностей и бросали вызов неравноправию, ставившему женщин в положение иных, второсортных существ. То, что женщины не получили право голоса на выборах в Думу и не были в ней представлены, стало предметом протестов: «Прежде, – писала депутату Думы группа крестьянок из Тверской губернии, – хотя мужчины иногда били нас, мы решали все вопросы совместно. Сейчас же они, наоборот, говорят нам: „Вы нам не товарищи“, потому что лишь мужчины могут голосовать и быть избранными в Думу… Если наши с ними дела общие, так пусть и нас, женщин, спрашивают о том, как их решать». Когда один думский депутат заявил, что женщины не интересуются политикой, группа из 55 крестьянок послала ему письмо, в котором утверждала, что этот депутат «неправ, говоря, что крестьянкам не нужны права. А нас он спрашивал? Мы, бабы Воронежского уезда Воронежской губернии, понимаем, что права и земля нужны нам не меньше, чем мужчинам»[434]. Подобные петиции были редкостью, но они служат свидетельством о переменах, которые продолжились и в дальнейшем. Идеи о естественном равенстве и правах человека могли распространяться и на женщин.

Опыт войны: солдаты и их жены

Первая мировая война принесла крестьянам катастрофические страдания и утраты. В течение всего нескольких месяцев были искалечены или убиты сотни тысяч русских солдат – в большинстве своем крестьян. Стремясь компенсировать непрерывные потери на фронте, машина военной мобилизации неустанно перемалывала сельское население, так же как и попавшая в тяжелое положение экономика, выжимавшая требуемые ей ресурсы из людей, и без того едва сводивших концы с концами. Мы имеем немного прямых свидетельств об отношении крестьян к войне за период до 1917 г., когда такие свидетельства хлынули бурным потоком, но представляется несомненным, что крестьяне проявляли к войне очень большое внимание (хотя основным источником информации для них являлись слухи) и в их отношении к этим грандиозным событиям сочетались друг с другом патриотизм, забота о повседневном выживании и настороженность по отношению к носителям власти[435]. Показательны настроения призывников из числа крестьян. Согласно донесениям их точка зрения могла варьироваться от патриотического энтузиазма до принципиальной оппозиции войне, хотя в первые годы войны ни та, ни другая крайность не получили большого распространения. Скорее, «типичными настроениями» среди мобилизованных крестьян были нерешительность, скептицизм и фатализм. Историк Аллан Уайлдмен в своей важной работе о русских вооруженных силах в годы войны делает вывод о том, что новобранцы «считали войну пустой затеей высших классов, расплачиваться за которую придется им». Новобранцы-крестьяне, не склонные ни к патриотическому энтузиазму, ни к активному сопротивлению, испытывали наряду с ненавистью и страхом перед немецкой агрессией беспокойство, подозрительность и пассивность перед лицом того, что было им неподвластно. Время от времени новобранцы бунтовали – особенно в период первых массовых мобилизаций в июле и августе 1914 г., хотя отчасти эти бунты были спровоцированы введенным на время войны сухим законом, из-за чего новобранцы не имели возможности согласно обычаю напиться в день ухода на войну – нередко за счет деревни, – а также невыплатой обещанных пособий семьям, оставшимся в результате мобилизации без кормильцев. В нескольких случаях мобилизованные резервисты по пути к сборным пунктам грабили поместья и призывали крестьян принять в этом участие. Все больше солдат дезертировало – особенно по мере того, как война затягивалась, – но даже в первые месяцы военных действий военный министр признавал, что за первый год войны дезертировало полмиллиона человек[436].

Армия была мужским миром. Подобно другим воюющим нациям, Россия апеллировала к мужскому началу, чтобы вдохновить людей на борьбу[437]. Эта модель того, что означает быть мужчиной – не выдержавшая испытания ужасами войны, – была связана с идеями о России как нации еще до того, как война превратила мужественность в вопрос национального выживания. В своей работе о воинском призыве и мобилизации Джошуа Сэнборн пишет о том, что правительство и армия использовали все возможности для того, чтобы привить русским мальчикам из всех классов общества физические добродетели «здоровья, силы, стойкости и сноровки» и нравственные добродетели мужества (опять же отсылающего к мужскому началу), отваги, непреклонности, дисциплины, чувства долга и героического самопожертвования[438]. Во время самой войны патриотические журналисты восхваляли не только исключительную храбрость и выносливость русских крестьян, сражающихся на фронте, но и их мужественный стоицизм даже перед лицом неизбежных увечий или смерти[439]. Этот воинский устой выстраивался и на убеждении в том, что естественная обязанность мужчины – защищать жизнь и честь своих женщин и семьи. Эти идеи просматриваются во многих резолюциях, принятых солдатами сразу же после Февральской революции. Например, в апреле 1917 г. бойцы из фронтовой пехотной дивизии обратились к следующим воззванием к военному министру:

Дома у нас в России наши жены, и дети, и отцы, матери на старости лет страдают без хлеба, без одежды, так как все стало трудно и невозможно, и они пишут нам письма сюда на фронт жалобные и со слезами. Почему же это они плачут? Потому что они, наши отцы-старики, не могут приобрести себе кусок хлеба, они стары, а дети малы, а жены наши не могут обрабатывать нашей оставленной земли, которая в настоящее время заросла, засорилась, опустела, и они страдают без хлеба[440].

Мы видим в этом воззвании не только просчитанное обращение к традиционным идеям ради легитимизации солдатских требований, но и прямое отражение реальных условий существования и даже реальных мыслей и чувств этих людей. Но присутствие и сила этих гендерно окрашенных ценностей с точки зрения размышлений о мужчинах и женщинах на войне очевидны.

В противоположность образу рыдающей и беспомощной женщины многие крестьянки принимали непосредственное участие в работе военной машины, нередко выполняя то, что прежде считалось мужским делом: трудясь в промышленности (включая такие отрасли с традиционным преобладанием мужчин, как металлообработка) и на транспорте, откуда в армию было взято большое количество мужчин. Выполняя большую часть сельскохозяйственных работ, включая те, которые требовали большой физической силы и потому прежде оставались уделом мужчин; и непосредственно служа при военных частях в качестве поварих, чиновников по снабжению, рабочих и возниц (а иногда и сестер милосердия, хотя соответствующую подготовку получили лишь немногие крестьянки).

Сотни женщин, бросив еще более яркий вызов представлениям о выделенном им месте, записывались в боевые части, маскируясь под мужчин: представая перед приемными комиссиями с коротко остриженными волосами и в мужской одежде, по-мужски держась и разговаривая огрубленными голосами. Большинство этих женщин было разоблачено на месте и получило отказ. Некоторые успешно выдавали себя за мужчин до тех пор, пока не были ранены и попали в госпиталь; а в отдельные части таких женщин брали даже после того, как обман раскрывался. Эти женщины не пытались отделить воинскую службу от проявлений мужского начала; напротив, они стремились к тому, чтобы их приверженность кодексу мужского поведения получила одобрение. Самой знаменитой из них была Мария Бочкарева, бывшая крестьянка, в итоге попавшая в армию с одобрения самого царя, вопреки убеждению ее матери и армейских чинов в том, что «бабе» нет места на поле боя. Бочкарева не имела намерения подрывать гендерные нормы. Ее целью было показать, что в качестве личности она заслуживает равного отношения к себе, поскольку лично она способна соответствовать стандартам мужественности. Согласно ее воспоминаниям, еще до войны, когда она работала на стройке (что тоже было нетипично), ее начальник заявил другим рабочим: «Поглядите на эту бабу! Нам скоро у нее придется поучиться. Она еще и штаны наденет!» После того как началась война, мать Марии предупреждала ее, что, если та пойдет на службу в армию, мужчины сделают из нее проститутку. Действительно, мужчины в ее полку решили, что именно с этой целью она и записалась в солдаты, и ей пришлось доказывать обратное, отбиваясь от них кулаками. После многих «новых испытаний» она «для солдат превратилась из женщины в товарища». Накануне отправки на фронт ее товарищи даже пригласили Бочкареву пойти вместе с ними в публичный дом. Она согласилась, так как это позволило бы ей приобщиться к «солдатской жизни, чтобы лучше понимать душу солдата». После того как весной 1917 г. Временное правительство уполномочило ее сформировать «женский батальон смерти», от женщин, вступавших в него, требовалось коротко стричь волосы и одеваться и вести себя по-мужски[441].

Россия была уникальной страной в смысле числа женщин, желавших сражаться и попавших на фронт. Помимо тех, кто сумел поступить на воинскую службу в мужском обличье, военные власти в 1915 г., в качестве исключения в период национального кризиса, согласились принять от женщин ограниченное число прошений о желании служить «в регулярных войсках». В 1917 г. Временное правительство формировало особые женские батальоны. В них вступило до 6 тыс. женщин. Они шли в солдаты по многим причинам: конечно, и из патриотических побуждений, но также и из-за желания вырваться из пут повседневной жизни. Хотя большинство бойцов-мужчин в принципе было против участия женщин в боях, журналисты в своих репортажах, призванных насаждать патриотизм в стране и воинственный пыл в армии, описывали женщин-солдат как дисциплинированных, храбрых и готовых к самопожертвованию – причем в большей степени, чем многие мужчины. Историк Лори Стофф называет ряд причин, по которым Россия выделялась большим числом женщин, желавших служить в армии, включая уже отмечавшиеся нами многие источники независимости и силы женщин в глубоко патриархальном обществе. Традиции женского труда в деревне, слабо развитую культуру семейной жизни и сексуальное пуританство, русские культурные традиции с восхищением перед сильными женщинами – особенно деревенские традиции, ценившие женщин за их силу и выносливость; исторические прецеденты службы женщин в армии; а также экономические и социальные перемены, наделявшие женщин новыми ролями. В 1917 г. государство провозгласило равные права и обязанности всех граждан, включая женщин. Но не исключено, что вовсе не эти радикальные идеи были главным мотивом, стоявшим за готовностью государства формировать женские батальоны; традиционные гендерные нормы диктовали более важное побуждение: «пристыдить» мужчин женским героизмом в бою и заставить их вспомнить об их истинно мужской обязанности защищать свое отечество [442].

Ко многим крестьянкам тяготы и переживания войны пришли в дом. Но и в данном случае риторический образ беспомощной и скорбящей женщины являлся стереотипом и преувеличением. Убыль рабочей силы в деревне была огромна: в 1914–1917 гг. на воинскую службу была призвана почти половина всех здоровых крестьян-мужчин призывного возраста, и многие из них не вернулись домой. Во многих губерниях к 1917 г. работников-мужчин не хватало более чем в 40 % крестьянских домохозяйств. Итогом стала драматическая «феминизация» сельскохозяйственных работ. По оценкам современников, к 1916 г. на одного трудящегося мужчину в сельском хозяйстве приходилось две женщины[443]. В газетах регулярно выходили статьи корреспондентов на местах, описывавших (обычно с восхищением) готовность и способность женщин добавить к уже возложенным на них делам и обязанностям значительную часть тяжелых полевых работ, которыми традиционно занимались мужчины, включая пахоту, жатву серпом, рубку дров и перевозку навоза (хотя корреспонденты отмечали, что старики порой усмехались при виде женщины за плугом или с топором за поясом). Вблизи от фронта местных крестьянок мобилизовали на рытье траншей и строительство укреплений. Либеральная феминистка Елена Гальперин-Гинзбург, одна из первых русских женщин-юристов, в своей книге о крестьянках и войне, изданной в 1916 г. Лигой равноправия женщин, цитировала подобные газетные корреспонденции из деревни: «Как изменилась по внешнему облику деревня. Совершенно не видно мужчин; общий фон – женщины, подростки, девочки, которых видишь всюду – в работах на поле, и на гумне, и на возу с грузом, верхом на лошади, и на дороге. Не только в доме сейчас женщина становится старшей, но и вся большая хозяйственная работа справляется ее силами, которые могут казаться неисчерпаемыми. Настоящее женское царство». Повсеместно «заменили бабы своих мужей, ушедших на войну; и пахали, и сеяли, а время пришло – стали косить, жать, молотить», делая работу, до войны считавшуюся исключительно мужской. Выполняя обязанности глав домохозяйств, женщины представляли свои семьи на сельских сходах, причем в некоторых общинах «происходят почти исключительно женские сходы»[444]. Разумеется, эти женщины сталкивались с серьезными препятствиями: не только с сопротивлением со стороны мужчин и их насмешками, которые можно было игнорировать, но и с дефицитом посевного материала, развалом рынка и транспорта, нехваткой сельскохозяйственных орудий и отсутствием наемной рабочей силы[445].

Солдатские жены, называвшиеся в России солдатками, во время войны и последующей революции были в деревне заметной силой – получив влияние благодаря признанию государством их особого статуса и прав, их численности (во многих деревнях большинство замужних женщины были солдатскими женами), а также ухудшению материальных условий, угрожавшему выживанию их семей и общин. До войны солдатки входили в число наиболее маргинализованных членов сельского сообщества – их жалели как жертв злой судьбы, презирали как экономических паразитов, до возвращения мужей живущих за счет подачек от родственников и сельской общины, и подозревали в сексуальной распущенности и исходящих от них угрозах, в чем по традиции подозревали всех женщин, живших без мужчин, которые могли бы их обуздать. Положение солдаток улучшилось в 1912 г., когда правительство начало выдавать солдатским женам и детям ежемесячное пособие. После начала войны правительство учредило специальную комиссию по «призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов». Миллионы рублей были выделены на финансовую и продовольственную помощь, которая дополнялась общеимперской сетью обществ помощи бойцам, собиравших частные пожертвования. Но потребности такого огромного числа жен и детей, особенно в условиях быстрого роста цен на продукты и другие предметы первой необходимости, было трудно удовлетворить.

Солдатские жены поднимались на защиту своих «прав». Как индивидуально, так и коллективно они отправляли должностным лицам массу прошений и писем, в которых требовали выплаты пособий (во многих случаях запаздывавших или вовсе не полученных), их увеличения в соответствии с ростом цен и предоставления дополнительных льгот – налоговых и оплаты топлива и жилья, принятия государством мер к тому, чтобы сельская община не отнимала у них землю и не заставляла их платить повышенный налог, направления в деревню военнопленных в качестве сельскохозяйственных рабочих и предоставления их собственным мужьям отпуска на время жатвы. Тон этих обращений мог быть смиренным, в стиле традиционных прошений подчеркивающим беспомощность и отчаяние женщин: «Мы, женщины-крестьянки… остались одни как солдатки с маленькими детьми на руках еще с 1914 г., когда наши мужья были призваны на великую Всероссийскую войну защищать наше дорогое Отечество. По причине нашей крайней бедности мы не в состоянии содержать свои семьи» и «не в силах возделывать свою землю». Без помощи со стороны «многомилостливого» (традиционное обращение в воззваниях к власть имущим) комитета по призрению «нам придется умереть с голоду»[446]. Напротив, в других обращениях прочитывается не только осознание солдатскими женами своих юридических прав (соблюдения которых некоторые солдатки пытались добиться в суде), но и чувство правомочности своих требований и справедливости, оправдываемое не только их традиционным статусом жен и матерей, но и жертвами, принесенными ими на алтарь общенациональных усилий по обороне «святой матери России»[447].

Женщины не ограничивались словами мольбы или протестами. Солдатские жены играли ведущую роль во вспыхнувших во многих русских городах «голодных бунтах», известных также как «погромы» и «бабьи бунты». Толпы солдаток громили магазины и рыночные прилавки, чьи владельцы, по их мнению, чрезмерно завышали цены, и тем самым неявно выдвигали требование о необходимости экономики с честной деловой практикой. В качестве типичного примера можно сослаться на события, произошедшие в 1915 г. в одном из городов Пермской губернии. Около 200 солдаток из близлежащих деревень, прибывшие в город ради получения причитавшихся им пособий, завели речь о высоких ценах. В итоге женщины стали ходить от лавки к лавке, требуя от продавцов, чтобы те снизили свои цены до уровня, который, по мнению женщин, был «справедливым». Если продавец отказывался (как поначалу поступало большинство), женщины начинали расхватывать мешки с мукой и другие продукты питания, в итоге вынуждая хозяина лавки снизить цену. Иногда женщины не ограничивались одними угрозами расхищения товаров как способом навязать справедливые цены: они просто присваивали необходимые им продукты и делили их между собой. Протесты солдатских жен могли носить деструктивный и карательный характер: они разносили магазины и переворачивали прилавки тех продавцов, которые им не подчинялись. Если вмешивалась полиция, женщины нередко отбивались от нее граблями, палками, камнями и кулаками. Солдатки неоднократно повторяли, что «имеют право на справедливость». И не только как женщины, подлежащие защите со стороны патриархального общества и государства, и не только как матери, но и как жены мужчин, сражающихся за свою страну, и тем самым вносящие свой женский вклад. Крестьянские жены полагали, что правительство не выполнило своих обязательств и даже встало на сторону «спекулянтов». Их типичная точка зрения, вкратце изложенная в докладе губернатора Московской губернии, составленном в ноябре 1916 г., заключалась в том, что «наших мужей и сыновей убивают на фронте, а здесь, в тылу, хотят расправиться с нами посредством голода». Как отмечает Энджел в работе, посвященной этим бунтам, охватившая русское общество поляризация, разделившая его на «нас» и «их», стала для солдатских жен «вопросом жизни и смерти»[448].

Революция в деревне: коллективный портрет

В потоке воззваний и прошений, поступавших из деревни в феврале – октябре 1917 г., изобиловали такие нематериальные идеи, как «свобода» и «гражданство». «Слава тебе Господи, – писал в конце марта в газету Петроградского совета «Известия» автор одного из таких типичных писем, крестьянин из Пермской губернии, – дождались Великой радости. Дождались полной Свободы… Теперь же мы свободные граждане… и выражать мы можем все мысли свободно и можем защищать свои интересы для блага родины и всего народа»[449]. Но вопрос о том, как крестьяне понимали свободу и гражданские права – и понимали ли они вообще, что означают эти и другие политические категории, в чем сомневались многие современники, – уже давно служит предметом дебатов у историков[450]. Подобно большинству людей, крестьяне связывали эти идеи со всем, в чем они ощущали нужду и к чему стремились. Итогом становились намного более широкие представления о свободе, чем одна лишь свобода говорить и действовать, не опасаясь наказания. Крестьянские общины, откликаясь на веяния в политике национального уровня, выдвигали стандартный список политических требований, нередко прибегая к новому политическому словарю: в первую очередь речь шла о «свободе слова, собраний, союзов и стачек и неприкосновенности личности» и о представительном правительстве, выбираемом путем «всеобщего, прямого, равного и тайного» голосования. Но этим ограничивались лишь немногие крестьяне. Ими неоднократно поднимался вопрос о том, какую ценность могут иметь такие права, если они не способствуют процветанию деревенских общин. Каким образом свобода могла означать конец «тирании» и приход «радости» и «счастья», если крестьяне, например, не имели образования и знаний, необходимых для успеха в модернизирующемся мире, и не обладали властью даже над своей собственной экономической и социальной жизнью? И прежде всего как крестьяне могли говорить о свободе до тех пор, пока вся земля не перешла в руки крестьянских общин с целью ее распределения между «теми, кто ее обрабатывает»?

Земля в этих воззваниях представала чем-то намного большим, нежели экономический ресурс или товар. «Нет такого ласкового слова, которое не давал бы крестьянин земле», – заявлял в июне один из сельских комитетов. Земля – это «матушка, кормилица, родимая землица кормит, поит, обувает и одевает нас. Именно потому, что наше крестьянство привыкло смотреть на Землю как на Землю мирскую, именно потому и явился у нас клич „Земля и Воля“»[451]. «Земля общая наша мать», – объяснял в августе крестьянин из центральной России:

она кормит нас; дает нам приют, радует и любовно обогревает нас; с минуты рождения и пока мы не успокоимся вечным сном на ея материнской груди, она постоянно своими нежными объятиями лелеет нас. И вот, несмотря на это, люди толкуют об ея продаже… Но продажа земли, созданной Небесным Творцом, является дикой нелепостью. Основное заблуждение в этом лежит в грубом и чудовищном утверждении, что земля, которая дана Богом всем людям, чтобы кормиться, может быть чьей-нибудь частной собственностью. Это такое же насилие, как и рабство[452].

Если Бог и Христос считались большинством верующих крестьян мужскими божествами – а также источником их естественных прав на землю, стоящим превыше всех светских законов и авторитетов, – то сама земля была в их глазах священным существом женского пола, божественной матерью, более древней, чем христианство (эти представления опирались на славянский фольклорный миф о «матери сырой земле»), и гораздо более близкой к повседневной жизни.

Крестьянская революция не ограничивалась словами[453]. Весной, в ожидании обещанного Временным правительством закона о земельной реформе, крестьяне – и мужчины, и женщины – устраивали шествия к усадьбам местных помещиков или к местным администрациям с требованиями снизить плату за аренду земли и установить «справедливые» цены на семенной фонд, скот и сельскохозяйственные орудия. Нередко крестьяне подкрепляли свои требования, потрясая вилами, топорами, лопатами, серпами, а порой и ружьями. В некоторых случаях угрозы перерастали в нападения на усадебные дома и захваты земли. С началом сева и косьбы в апреле и мае правительство продолжало призывать к терпению, указывая, что с переделом земли следует подождать до выборов в Учредительное собрание, поскольку лишь оно будет вправе перераспределять собственность. Но большинство крестьян считало, что экономическая ситуация лишает их возможности ждать. Кроме того, они не ощущали за собой и моральной обязанности ждать, поскольку видели лишь один справедливый исход. И потому крестьянские общины начали захватывать то, в чем ощущали нужду и на что, по их мнению, имели право – согласно традиции и в качестве «свободных граждан», которыми они теперь стали. Этот этап крестьянской революции носил менее деструктивный и более преднамеренный характер. Толпы крестьян, как и в 1905–1907 гг., действовали с одобрения деревенских общин или новых крестьянских комитетов или собраний волостного уровня. По их воле земельная реформа начала проводиться стихийно, путем захвата и распашки частных, государственных и церковных земель, включая удаление межевых знаков, отделяющих земли, принадлежащие крестьянским общинам, от других земель, возвращение в состав общинных земель тех участков, которые были выделены крестьянам, вышедшим из общины в ходе предпринятых правительством после 1905 г. мер (столыпинская реформа) по созданию класса «крепких и трезвых» крестьян-землевладельцев, получивших в глазах большинства крестьян репутацию презренных «кулаков», и провозглашение всех лесов, лугов и прочих традиционных общинных угодий доступными для коллективного использования крестьянами. Помещики обращались к местным и верховным властям с бурными протестами против этих посягательств на право частной собственности. Но правительство мало что могло сделать для того, чтобы пресечь действия крестьян. В то же время крестьяне видели, что новому правительству не хватает ни воли, ни силы для того, чтобы удовлетворить их экономические требования. Можно даже сказать, что Временное правительство зарекомендовало себя на обширных просторах сельской России, согласно современному выражению, «несостоявшимся государством».

Еще большей неудачей, имевшей более серьезные последствия, являлась неспособность правительства принудить крестьян к производству и поставкам достаточного количества хлеба и других видов продовольствия для горожан, промышленных рабочих и войск, чье положение становилось все более отчаянным. Некоторые историки считают этот «продовольственный кризис» главной причиной краха Временного правительства. Как выразился Питер Гатрелл, «пропитание России» в военное время стало «ахиллесовой пятой» и царского, и Временного правительства (впоследствии эта проблема создаст угрозу и для большевиков). Временное правительство пыталось исправить ситуацию, преобразовав царский контроль над ценами в полноценную государственную монополию на владение запасами зерна и их распределением. Но эти попытки окончились провалом из-за административной слабости государства и коллапса на транспорте. Однако серьезную проблему создавали и действия крестьян, сокращавших посевные площади и не поставлявших свою продукцию на рынок. С точки зрения крестьян они поступали вполне разумно во время экономического кризиса. Нехватка промышленных товаров и высокие цены в сочетании с установленными правительством низкими ценами на зерно побуждали крестьян к тому, чтобы припрятывать зерно, вместо того чтобы продавать его (или сбывать его предлагавшим более высокую цену торговцам на черном рынке, что усиливало инфляцию). Или же выращивать ровно столько, сколько требовалось для прокорма своих семей. Кроме того, сокращение пахотных земель отчасти объяснялось нехваткой сельскохозяйственного оборудования, тягловых животных и наемных рабочих рук. То, что городская верхушка иногда принимала за непатриотическую крестьянскую «хлебную забастовку», крестьяне в большей мере делали ради выживания, а не в порядке выражения протеста[454].

Большевики, захватив в октябре власть, немедленно узаконили захват земли крестьянами, аннулировали права помещиков на землю и рекомендовали будущему Учредительному собранию навсегда отменить «право частной собственности на землю» (из «Декрета о земле», принятого 26 октября на Съезде Советов). Как признавал Ленин в выступлении на съезде, это была программа партии эсеров, но «не все ли равно», – спрашивал он, – кем написаны эти слова, поскольку именно это крестьяне осуществили своими силами, а «как демократическое правительство, мы не можем обойти постановление народных низов». Вместе с тем – в конце концов, Ленин никогда не делал, как он выражался, «фетиш» из демократии и даже из требований, выражавшихся народными низами, так как у них могла отсутствовать полноценная «сознательность», – он ясно дал понять, что одобрение крестьянской революции большевиками не является их окончательным словом. Крестьяне вместе с правительством на практике поймут, какой путь является наилучшим: «Жизнь – лучший учитель, – отметил Ленин, но лукаво добавил к этому: – Мы верим, что крестьянство само лучше нас сумеет правильно, так, как надо, разрешить вопрос»[455]. В том же случае, если бы крестьяне решили вопрос неправильно – а давнее марксистское недоверие к крестьянству как к мелкобуржуазному элементу дает нам основания подозревать, что ленинская «вера» в лучшем случае была временной, – вожди большевиков были более чем готовы к тому, чтобы новая партия-государство сделала все, что будет нужно.

Гражданская война в 1918 г., привела к росту трений между режимом и крестьянскими общинами.

Осажденному государству требовалось решить проблему с продовольствием, с октября лишь обострившуюся. Более того, она серьезно подрывала всю экономику, так как рабочие почти ежедневно уходили с заводов, чтобы путем обмена добывать у крестьян продукты. Большевики отлично помнили неудачи прежних властей на этом фронте. Поэтому они начали «битву за хлеб», в ходе которой вооруженные отряды рабочих и коммунистов отправлялись в села, чтобы заставить крестьян продавать зерно по фиксированным низким ценам и силой отбирать «излишки» зерна у «укрывателей-кулаков» и «спекулянтов». Исходя из убеждения в существовании класса бедных крестьян, готовых развязать классовую войну против сельской кулацкой буржуазии, они мобилизовали «комитеты бедноты» (комбеды) для участия в изъятии зерна у их более зажиточных соседей (хотя комбеды часто состояли не из мелких земельных собственников, а из безземельных батраков или сельских ремесленников). В 1919 г. эта импровизированная система насильственных реквизиций была заменена более упорядоченным, но все равно принудительным изъятием хлеба и прочих продуктов, также осуществлявшимся вооруженными отрядами. Комбеды, заслужившие всеобщую ненависть, были распущены по причине их неэффективности. Как резюмировал политику этого «отступления» историк Ларе Ли, большевики «старались не раздражать крестьян сильнее, чем было необходимо», в то же время все равно отбирая у крестьян больше того, что они могли позволить себе отдать[456]. В ответ на эти силовые меры крестьянские общины прятали зерно и запасы продовольствия, еще больше сокращали объемы производства, обращались с жалобами к вышестоящим властям (в надежде на то, что, может быть, местные власти с чрезмерным рвением выполняли спущенные им приказы) и периодически нападали на продотряды[457].

Революции в деревенской политике сопутствовала и земельная революция. Как указывают историки, «представления крестьян о воле означали свободу деревни от всех внешних сил – особенно царского государства и дворян-землевладельцев – и право крестьян самим управлять своей жизнью в соответствии с их нравственными нормами»[458]. Эта аргументация по большей части верна, хотя она недооценивает то, что крестьянские общины продолжали требовать реальной поддержки от царского правительства, а затем и от «рабоче-крестьянского» государства. В любом случае вопрос о том, каким образом крестьяне хотели «управлять своей жизнью», требует более тщательного рассмотрения. Главным авторитетом в деревне оставалась крестьянская община и ее сходы. Более того, их власть росла по мере развала учреждений царского государства на селе. Но в те времена оспаривались любые каноны. Против правления сельских старейшин выступали молодые, крестьяне, имевшие опыт работы в городе или в промышленности, и особенно крестьяне-солдаты, прибывшие домой на побывку или дезертировавшие, воспользовавшись расстройством политической и военной системы – причем не только для того, чтобы сбежать с войны, но и для того, чтобы тоже принять участие в земельной революции. От старейшин требовали дать доступ на сходы всей деревне, включая молодежь, вернувшихся с фронта солдат, «сельскую интеллигенцию» (особенно школьных учителей) и (в гораздо меньшей степени) женщин. Авторитету самой деревенской общины бросали вызов всевозможные новые крестьянские «комитеты» и «собрания», тон в которых по большей части задавали молодые люди. На волостном уровне эти новые организации все активнее выполняли роль местных властей – в частности, санкционируя захват земли. После Октября революция в сельской политике углубилась, но в то же время становилась и более беспорядочной – как говорили многие, «анархической» – по мере того как советское правительство насаждало новые институты сельской «демократии»: советы сельского и волостного уровня, «комитеты бедноты» (комбеды), ячейки большевистской партии, отделения ЧК и немногочисленные первые колхозы. Опять же, в этих новых политических институтах преобладала молодежь. Случавшиеся изредка акты насилия против советских органов и представителей в деревне, в большинстве своем связанные с землей и сельскохозяйственной продукцией, но в то же время и с такими вопросами из гуманитарной сферы, как преследования духовенства, напоминали новому режиму о том, что крестьяне в лучшем случае были амбивалентными сторонниками его революционных идей.

Наплыв крестьянских петиций, писем и обращений, продолжавшийся и после Октября, указывает на противоречивость взглядов крестьян. Многие крестьяне как будто бы с надеждой смотрели на советскую власть как на мощный механизм, который позволит ликвидировать старое, сокрушить «врагов народа», восстановить экономику, подавить преступность и создать «справедливое» общество, свободное от бедности, долгов, невежества и унижений. Но в то же время крестьян возмущало стороннее вмешательство в местные дела. А будучи обиженными, крестьяне знали, как выразить свое возмущение не только словом, но и делом. Как выразился один крестьянин в письме вождям большевиков в январе 1918 г. (еще до того, как крестьяне в годы Гражданской войны ощутили на себе всю мощь государственного насилия и принуждения). Новые правители были не более чем «грабители, насильники, разорители, узурпаторы, угнетатели матушки России» (и это еще вежливые слова по сравнению с тем, что писали другие), виновные в том, что люди «голодны [и] холодны», в удушении свободы и в разжигании «пожара», который охватил всю русскую нацию[459].

Женский взгляд

Какое место занимали женщины во время революции в деревне? Отчасти они выражали солидарность со своими общинами делами, как нередко поступали и в прошлом – по крайней мере, в рамках традиционных гендерных отношений, в качестве женщин и матерей, защищающих свою семью и общину. Но в то же время их отталкивали в сторону. Это особенно поразительно с учетом той роли, которую женщины в военное время играли в аграрной экономике и общественных делах на селе. Эта тенденция давала о себе знать по всей стране, включая и города. Хотя революция и началась в Женский день, по иронии судьбы он оказался «единственным днем революции, когда женщины верховодили в городском пространстве и задавали политическую повестку дня», по словам историка Чои Чаттерджи[460]. Вследствие свойственного мужчинам-активистам невнимательного и подозрительного отношения к женщинам, которое усугублялось склонностью многих женщин к подчинению мужскому авторитету, женщины в 1917 г. почти не были представлены ни в правительстве, ни даже в низовых институтах. Например, очень немногие женщины входили в состав фабрично-заводских комитетов или профсоюзного руководства – даже в таких отраслях, как текстильная, в которых женщины составляли большую часть рабочей силы[461]. Как сетовала Мария Куцко, работавшая в Петрограде в оборонной отрасли, некоторые мужчины у нее на заводе заявляли, что женщинам после возвращения их мужей с войны нужно вернуться домой, на кухни, где они смогут наилучшим образом выполнить свой долг и «скрашивать жизнь мужчине»[462]. В селе, где традиционные представления о гендерных ролях пустили еще более крепкие корни, «демократизация» крестьянской политики означала переход власти в руки новых мужчин. Те мужчины, которые бросали вызов авторитету традиционных старейшин, не оспаривали патриархата самого по себе. Новые сельские организации, различные «советы» и «комитеты», отличались таким же доминированием мужчин, как и прежние сельские сходы. Хотя многие женщины выполняли «мужскую работу» в поле и представляли свои семьи на сельских сходах, пока их мужья несли службу в армии, революция привела к ремаскулинизации сельской политики, несмотря на то что многие мужчины не вернулись с фронта, а многие из вернувшихся были инвалидами. Мужчины в деревне различались своим возрастом, опытом, идеологическими воззрениями и экономическим статусом, и во время революции они не сходились по многим вещам. Но при этом они были едины в одном: женщинам нет места в политике. Невзирая на общенациональную риторику о равенстве, на практике и в повседневном понимании гражданство и свобода означали для женщин одно, а для мужчин другое[463].

Женщины смирились с возвращением мужского доминирования в политике как с неизбежностью, а может быть, даже как с вещью естественной и правильной. Но в то же время женщин осаживали, если они пытались участвовать в политике. Хотя лишь немногие женщины претендовали на выборные должности в деревне, их избрание было маловероятным. Мужчины в целом противодействовали участию женщин в выборах. В том числе они держали женщин в неведении по поводу того, где и когда выборы должны проходить. Большинство крестьянок, вероятно, разделяли точку зрения своих общин по гендерным вопросам. Например, многие женщины, возможно, были согласны с распространенным представлением о том, что особая роль, которую женщины играли в сельской экономике и политике в годы войны, была временной необходимостью, пока мужчины находились на фронте. Даже некоторые активисты из числа социалистов видели женщин лишь в качестве замещающих их отсутствующих мужей: «Если их мужья на фронте отстаивают родину и завоеванную революцией свободу, – указывал в октябре 1917 г. эсер из Вятской губернии, – то их жены в деревне обязаны завоевать землю, подавая свои голоса за кандидатов трудового народа»[464]. В целом предполагалось, что женщины после возвращения мужчин вновь возьмут на себя свои традиционные роли. Даже в тех случаях, когда крестьянки проявляли политическую активность, они опирались и на традиционные гендерные установки, и на складывавшиеся новые представления о правах и обязанностях индивидуумов как граждан вне зависимости от их пола. Представляется, что чаще всего деревенские женщины по-прежнему считали себя наиболее правомочными и обязанными участвовать в общественной жизни, исходя из своей идентичности как матерей, сестер и дочерей, а также из традиционной женской роли, требовавшей от них самопожертвования ради защиты семьи и общины. Кроме того, им не оставляли особого выбора ни мужчины, пришедшие к власти в результате революции, ни бедственная экономическая ситуация, вынуждавшая женщин тратить все силы на то, чтобы обеспечить выживание своих семей.

Разумеется, многое из вышесказанного – всего лишь размышления историков. Голоса крестьянок редко встречаются в документах. Нам неизвестно, принимали ли женщины участие в многочисленных собраниях, составлявших и принимавших коллективные обращения, – хотя мы предполагаем, что они делали это, – и какую роль они могли играть, если присутствовали. Их голоса, раздававшиеся в то время, утрачены. Просмотрев в архивах тысячи писем и обращений, я нашел лишь несколько, написанных от лица крестьянок или женщин, принадлежавших к рабочему классу. Одно из них – воззвание «Смоленской инициативной группы женщин-матерей», напечатанное в мае 1917 г. в газете Максима Горького «Новая жизнь»:

Довольно крови. Довольно этого ужасного кровопролития, совершенно бесполезного для трудового народа. Довольно нам отдавать сыновей своих в жертву разгоревшейся алчности капиталистов. Не надо никаких аннексий, никаких контрибуций. Лучше сохраним сыновей наших на благо всему трудящемуся люду всего мира. Пусть приложат они все силы не на братоубийственную войну, а на дело мира и братства всех народов. И пусть мы, русские женщины-матери, будем горды сознанием, что мы первые протянули свою братскую руку всем матерям всего мира[465].

Мы ничего не знаем об авторах этого воззвания, хотя, вероятно, они жили в самом Смоленске, а не в окружающих селах. Как и в случае любого публичного воззвания, не следует полагать, что эти слова являлись непосредственным выражением глубинных мыслей и чувств их авторов. Но с учетом того, что нам известно об истории женщин и гендерных отношений в сельской России, вполне можно допустить, что многие женщины, включая крестьянок, находили в материнстве мощный источник публичной легитимности и морального авторитета. Разумеется, понятно, что это была легитимность, позволявшая женщинам выдвигать политические требования в качестве матерей, защищающих своих сыновей. Вполне возможно, что эти женщины использовали тот аргумент, который, по их мнению, оказался бы услышанным. Но вполне вероятно, что, как и многие другие женщины, они усвоили традиционное представление о том, что политика – дело мужчин, а роль женщин состоит в том, чтобы защищать их и оказывать им содействие.

Большевистская партия, придя к власти, провозгласила одной из своих политических задач женскую эмансипацию и равноправие. Большевистские декреты требовали равной оплаты за равный труд, наделяли деревенских женщин правом принимать полноценное участие в крестьянских собраниях и возглавлять домохозяйства, а также устанавливали принцип применения любых законов «без различия пола». Во время Гражданской войны советское правительство организовало военную подготовку и для девочек, и для мальчиков, приветствовало поступление женщин-добровольцев на службу в Красную армию (главным образом, на вспомогательные должности) и даже подумывало о призыве женщин в армию. В 1919 г. при Коммунистической партии был создан специальный Женотдел, задачей которого было повышать осведомленность женщин в части их прав и мобилизовать женщин на участие в общественной жизни.

Но эти попытки установить гражданское равенство не означали вызова установленным гендерным нормам. Наоборот, как сообщает Элизабет Вуд, во время Гражданской войны женщин официально восхваляли с точки зрения традиционных гендерных ролей: за то, что те «грели» сражавшихся мужчин специальными «красными подарками» (такими, как собственноручно пошитое белье), за их «глубокую любовь» к героям армии, за особую «заботу» и внимание к бойцу Красной армии, «защищающему тебя и твоих детей», и за формирование дома таких настроений, которые заставляли мужчин, не сражающихся на фронте, испытывать чувство стыда. Согласно заключению Вуд женщин постоянно «оценивали с помощью определенных стереотипных свойств, в качестве обладателей нежных сердец, заботливых рук, зорких глаз». Еще одной тенденцией, укреплявшей гендерные традиции, была милитаризованная атмосфера Гражданской войны. Новобранцы приносили присягу от лица мужчин: «Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина Рабочей и Крестьянской армии». Что же касается женщин, то, согласно обращенным к ним публичным воззваниям, их героизм состоял в том, чтобы помогать этим воинам: «Женщина-пролетарка! Боец Красной армии защищает тебя и твоих детей. Облегчай ему жизнь! Позаботься об уходе за ним!»[466]

Большевистская революция и Гражданская война восстановили и укрепили власть мужчин в деревне. После того как в начале 1918 г. с фронта вернулось много солдат, полностью возвратились как традиционное разделение труда в домохозяйстве, так и лидерство мужчин в общине. Женщины лишились своих публичных ролей. Например, в 1919 г. на выборах в сельсоветы женщины голосовали значительно менее активно, чем на местных выборах в 1917 г. Партийные вожди пытались насаждать альтернативную модель равноправного участия женщин в общественной жизни, обеспечивавшегося коммунальными кухнями, прачечными и яслями, облегчавшими женщинам существование и дававшими им время для более заметной общественной роли. Однако активисты редко встречались в деревнях, особенно в сельских местностях, удаленных от городских центров. Когда же они там появлялись – например, во время общенациональной кампании 1920 г. по более широкому вовлечению женщин в революцию, – им приходилось сталкиваться с подозрительным отношением крестьянок к их попыткам перевернуть традиционный образ жизни и (как гласили слухи) отобрать у них детей. Согласно утверждению одной крестьянки, приведенному в местной газете, «…многие женщины из наших рядов выступают против организации. Тем, кто вступил в нее, женщины говорят, что баба должна сидеть дома и не ходить на общие собрания»[467]. Отсталость женщин и необходимость просвещать и освобождать их оставались регулярными темами писем и репортажей о женщинах из низших классов, появлявшихся в печати. По оценкам Беатрис Фарнсуорт, «в первые годы Революции ее политической культурой было затронуто» не более нескольких тысяч крестьянок. Разумеется, даже скромные претензии деревенских женщин на новые роли и взаимоотношения – такие как обучение грамоте или возможность отправлять дочерей в школу, – нередко встречали яростное противодействие со стороны крестьян-мужчин[468].

В обширном архиве писем и прошений от населения, полученных советским правительством в годы революции и Гражданской войны, особое место занимают послания, причисленные в то время к категории «антисоветских» и «антибольшевистских» (и остававшихся недоступными для историков до конца 1980-x гг.). Многие из них были написаны крестьянами. Их авторы – в подавляющем большинстве мужчины – обращали на новых большевистских вождей свой гнев и ненависть, обвиняя их в том, что они предатели, немецкие шпионы, евреи и враги Христа, распявшие Россию, специально отбирающие у людей хлеб, чтобы уморить их голодом, обогащающиеся за счет народа, уничтожающие веру и проливающие кровь ради кровопролития[469]. Среди немногих текстов, написанных женщинами, имеется одно длинное рукописное письмо, отправленное в марте 1918 г. в адрес «Г. Г. Комиссаров». Автор письма безбоязненно обращается к власти, используя те же слова, к которым женщины часто прибегали и раньше в качестве матерей, защищающих свою общину и семью. «Не удовольствие нас женщин заставляет писать вам это письмо, а голод», – объявляет автор, после чего разражается обширными и горькими жалобами. Должно быть, неизвестный нам автор послания жила в городе, а не в деревне, судя по тому, что главным предметом ее беспокойства служит нехватка хлеба. Но под ее словами – одновременно и опирающимися на традицию, и полными смелости и убедительности, – могли бы в те первые годы советской власти подписаться многие женщины из низших слоев общества:

Теперь вы живете и блаженствуете если не так как Романовы, но не сидите такими голодными какими сидим мы граждане… Мы рабочий народ… не нужны… ваши барские квартиры с мягкой мебелью и коврами с кисейными занавесками и балконами, а нужно хлеба и только хлеба… Вам это письмо пишут тысячи женщин, это вопль матерей, слышащих плач голодных детей просящих хлеба. Горе будет, если мы женщины пойдем к вам взяв своих детей просить хлеба. Расстреливайте нас с детьми, если у вас поднимутся руки на расстрел. Нам матерям все равно какой станет строй какое правление. Николай ли Романов, или Ленин и Ко, мы только просим одно хлеба, и хлеба, и больше ничего… Помните что женщины будут ради детей пойдут на что угодно хоть на гильотину и возьмут с собой и голодных малышей. Горе будет тем кто не услышит нас [Сохранена орфография и пунктуация оригинала][470].

Катастрофа и бунт, 1920–1921 гг.

Историки затрудняются найти достаточно подобающие выражения для того, чтобы передать, как выразился историк Игорь Нарский, опыт «жизни в катастрофе», охватившей Советскую Россию, и в первую очередь сельскую Россию, к концу Гражданской войны[471]. Семь лет войны обескровили страну. Словно было мало смерти и инвалидности огромного числа мужчин трудоспособного возраста, пагубного сокращения поголовья скота и рабочих лошадей, крайней нехватки исправных сельскохозяйственных орудий, крупномасштабных реквизиций зерна, осуществлявшихся силой, а нередко и под прицелом пушек, и разрушенного рынка, в 1919 и 1920 гг. все это усугубилось засухой и сильнейшими холодами, превратившими плодородные поля в иссохшие пустыни и уничтожившими оставшиеся у крестьян ничтожные запасы хлеба. История сельской жизни в последние месяцы Гражданской войны представляет собой хронику смерти и бессилия, вызванных голодом и болезнями. Многие уцелевшие пополнили ряды беженцев, блуждавших по стране в поисках пропитания и лучших земель или встававших на путь преступности и промышлявших бандитизмом на больших дорогах. Страну наводнили шайки беспризорных, обездоленных детей. Большое число семей, включая многочисленные домохозяйства, во главе которых вместо умерших или отсутствующих мужчин встали женщины, перебралось в азиатскую Россию. Высказанное в те годы мнение одного наблюдателя о том, что «всякая революция есть процесс разложения старого общества и культуры», при всей его справедливости звучит банально перед лицом беспрецедентной катастрофы, постигшей Россию, – отмечает Нарский. Еще более неуместным будет вопрос о том, что означает «разложение» на опыте[472]. То же самое можно сказать о «кризисе» и прочих словах, звучащих из уст историков. А подробные описания и статистика могут вызвать оцепенение. Как отмечал Виктор Шкловский в своем дневнике времен Гражданской войны: «Вот, я описываю все бедность и бедность. И устал от нее»[473].

Ничуть не более простая задача – найти виновных за эту катастрофу в деревне. Большинство историков согласно с тем, что опустошения, причиненные природными бедствиями, бледнеют в сравнении с ущербом, нанесенным людьми, облеченными властью – сменявшими друг друга правительствами и армиями, старавшимися выжать из мобилизованного населения все, что только можно. Поскольку большевики продолжали свою политику насильственных реквизиций зерна перед лицом все более очевидной угрозы голода и даже повышали размер оброка, их вина представляется особенно большой. Несомненно, именно так обстояло дело в глазах многих крестьян, судя по тем письмам, которые они посылали летом 1920 г. своим родным, служившим в Красной армии:

Дорогой сын, у нас здесь дерут с пяток до головы, берут все: хлеб, скот, шерсть, масло, яйца…

Жизнь действительно – полный беспорядок, людей замучили эти проклятые коммунисты, в Урал гонят рубить дрова и в подводы, отбирают скот, почти все стараются съездить за хлебом в Казань, а коммунисты по дороге грабят, последнее сваливают…

У нас в деревне беспорядки, пришли раз солдаты и увели у нас корову молоденькую, накладывают очень большие налоги. Если есть в амбаре пуд муки, то полпуда отбирают. Не знаем, как и жить, очень плохо… Слово сказать сейчас нельзя, а то арестуют. Еще у нас отбирают картошку и яйца. Петя, эта власть очень плохая[474].

ЧК – тайная полиция, которой было поручено вскрывать и подавлять контрреволюционную оппозицию, – внимательно прислушивалась к «настроениям» народа. Осенью 1919 г. агенты ЧК сообщали о росте беспокойства и недовольства среди крестьян, нередко связанном с нехваткой продовольствия и чрезмерными реквизициями. К лету 1920 г. подобные донесения стали более тревожными. Их авторы описывали «озлобленно-враждебные» настроения, которыми были охвачены «широкие массы непролетарских, часто даже полупролетарских элементов», и предупреждали о том, что «восстания, волнения, бунты вполне возможны и почти неизбежны». Сообщалось, что даже коммунисты-крестьяне чувствовали, что их «обманули». С другой стороны, как отмечали агенты, отсутствие сильной крестьянской организации и какой-либо сплоченности у крестьян страны, а также незначительное количество современного оружия, имевшегося у крестьян, делали успешное восстание маловероятным, особенно если правительство будет действовать достаточно решительно[475].

Крестьянские восстания разразились осенью 1920 г., когда угроза для крестьянской революции со стороны белых исчезла, а большевистские реквизиции зерна усилились. По всей бывшей империи – от украинских степей до Западной Сибири, от центральных сельскохозяйственных регионов до Кавказа – вспыхнули десятки крупных восстании, нередко продолжавшихся не один месяц[476].

Нередко они начинались как локальные нападения на отряды, намеревавшиеся реквизировать у крестьян зерно, нарастали, когда власти бросали вооруженные силы на подавление беспорядков, и расширялись по мере того, как другие деревни отвечали на призыв присоединиться к восстанию. Во многих районах крестьянские общины создавали свои собственные советы и милицию, в которых отсутствовали коммунисты. Первоначальным успехам многих восстаний способствовало то, что они возглавлялись опытными политическими активистами – от анархистов до эсеров (обычно это были левые эсеры) и даже разочарованных коммунистов. В некоторых случаях восстания зарождались как мятежи среди крестьян, служивших в Красной армии, или поднимались бандами дезертиров как из Белой, так и из Красной армии. Кое-где крестьяне даже занимали города и оказывали сопротивление армейским отрядам, отправленным на борьбу с повстанцами. Некоторые из этих крестьянских армий сформировались еще в 1918–1919 гг. в тылу у белых или красных. Эти независимые крестьянские силы, часто получавшие прозвище «зеленых» армий, были готовы защищать свои представления о революции от всякого, кто угрожал сельской автономии и местной крестьянской власти, – что обычно означало сперва борьбу против белых (при необходимости в союзе с Красной армией), а затем и против победоносных красных.

Многие вожди повстанцев прежде были связаны с советской властью. Вожак восстания в Тамбовской губернии Александр Антонов был членом партии левых эсеров и ранее служил в местной советской милиции. Нестор Махно, возглавлявший повстанческое движение на Украине, какое-то время находился вместе со своей независимой армией, воевавшей против белых, на стороне Красной армии. Александр Сапожков, крестьянский вождь крупной повстанческой армии в Поволжье, занимал высокие посты и в Красной армии, и в региональной советской администрации. В то время как подобные вожди ставили на службу повстанцам свой политический и военный опыт, корни этих восстаний восходили к сельским организационным структурам – и в первую очередь к деревенским сходам, на которых обсуждалось и одобрялось большинство действий. Участие в сражениях принимали, главным образом, местные крестьяне, орудовавшие топорами и вилами до тех пор, пока им не удавалось раздобыть ружья. Коммунистическое руководство и печать, а впоследствии и советские историки причисляли этих крестьян-повстанцев к «бандитам», тем самым зачастую стремясь низвести вооруженное противостояние с властями до уровня простого криминала. Безоглядное использование слова «бандит» не означало, что бандитизм не имел в те годы места – причем речь идет не только о «социальном бандитизме» в пользу бедных в робингудовском стиле, но и о бандах разбойников и уголовников, грабивших и убивавших ради своей наживы, хотя их нередко толкало на это отчаянное материальное положение. С учетом реалий той эпохи различие между повстанцами и преступниками представляет собой слишком простую дихотомию. Крестьянский гнев мог принимать самые разные формы.

Те случаи, когда восставшие крестьяне оглашали свои мотивы и цели, дают нам возможность выявить типичные черты, присущие крестьянским движениям самого разного толка. Одним из связующих элементов было влияние эсеровской партии, проявлявшееся как в наследии прежних лет, так и в присутствии эсеровских активистов среди повстанцев. Политические программы таких организаций, как существовавший в конце 1920 г. во время Тамбовского восстания «Союз трудового крестьянства», явно заимствовали у эсеров их аргументацию и словарь, что отражалось и в призывах к вооруженной партизанской борьбе против «ненавистной» власти, которая довела страну «до нищеты, гибели и позора», но в первую очередь в позитивных целях: «Политическое равенство всех граждан, не разделяя на классы»; новые выборы в Учредительное собрание без участия депутатов, «не выполняющих воли народа»; свобода слова, совести, печати, союзов и собраний; обобществление всей земли в соответствии с декретом прежнего Учредительного собрания; национализация крупной промышленности, но в то же время и разрешение мелкого капиталистического и ремесленного производства; контроль над ценами на промышленные товары; потребительские кооперативы по торговле предметами первой необходимости; рабочий контроль в промышленности; бесплатное образование; самоопределение народов бывшей Российской империи[477]. «Армия „Правды“» Сапожкова издавала обращенные к «беднейшему, обиженному и угнетенному крестьянству и рабочему населению» прокламации против «лже-коммунистов» и «комиссаров», забывших о страданиях народа по причине того, что на них влияли «бывшие буржуи, помещики, генералы, урядники и прочие им подобные сволочи, которые как пиявки впились в тело русского народа и стали пить его кровь без всякой жалости»[478]. Лозунги крестьянских восстаний нередко представляли собой вариации темы «Советская власть без коммунистов», включая такие выразительные (и абсурдные) призывы, как «Да здравствуют большевики! Смерть коммунистам!». Восставшие крестьяне утверждали, что они выступают за «советскую власть», давшую добро на крестьянскую земельную революцию и народовластие, но против «комиссарократии» и «узур-паторов-коммунистов», отбиравших зерно, вмешивавшихся в местное крестьянское самоуправление, ограничивших политическую свободу и погубивших страну. Согласно словам одной из многочисленных песен, ходивших среди восставших крестьян, они «Города грабят, жгут села,/Бьют и старцев, и детей. /Не щадят ни лет, ни пола,/Ни господних алтарей./И людям вместо свободы/Дали: террор, рабство, гнет,/Затаил свое дыханье/Весь истерзанный народ;/Роковой час вдруг ударил,/По России грянул гром:/За свободу мы умрем!»[479].

Цели и настроения крестьян выявлялись и в ходе их действий. Значение местной автономии находила выражение в крестьянском насилии, направленном на местные органы власти: убийствах и изгнании должностных лиц, разрушении учреждений, уничтожении телеграфных и телефонных линий.

Кроме того, в насилии отражалось стремление отомстить и покарать. Толпы крестьян не только штурмовали и жгли учреждения, отделения милиции, суды и школы, но и преследовали конкретных лиц, при этом нередко проявляя непомерную жестокость. В 1917 г. крестьяне обычно воздерживались от физического насилия по отношению к помещикам, теперь же в коммунистах видели паразитов или гадов, которых требовалось уничтожить. Орландо Файджес такими словами подытоживает описание этих зверств: «Были жестоко убиты тысячи большевиков. Многие из них пали жертвами ужасающих (и показательных) истязаний: у них отрезали уши и языки, выкалывали глаза, отрубали конечности, головы и гениталии, им вспарывали животы и набивали их колосьями, выжигали кресты на лбу и на теле, коммунистов прибивали к деревьям, сжигали заживо, топили в прорубях, закапывали по шею в землю, бросали на съедение собакам и крысам, и все это совершалось на глазах у множества крестьян и под их восклицания»[480]. Коллективное насилие могло принимать весьма парадное обличье, превращаясь в нечто вроде кровавых и буйных торжеств в честь свободы: крестьянские армии нередко вступали во взятые ими города в сопровождении песен (а иногда и музыки, исполнявшейся оркестрами или звучавшей из заводившихся вручную граммофонов), пьянства, красочных транспарантов и вымпелов, а также непрерывной пальбы. Крестьянский гнев находил выражение в самых разных формах.

Женщины лишь изредка упоминаются в хрониках этих восстаний – не в последнюю очередь потому, что они были маргинализованы усилением роли мужчин и атмосферы жестокой мужественности. Но женщины тоже присутствовали при этих событиях. В тех случаях, когда местное сопротивление было делом рук общины, женщины нередко находились в толпе – причем порой, согласно старой традиции, с младенцами на руках. Местный советский служащий из Тамбова сетовал на то, что бунтующие «крестьяне пускали вперед детей и женщин и под их прикрытием двигались на [прод]отряд»[481]. Тогда же, когда сопротивление перерастало в боевые действия партизанских армий, женщины снабжали повстанцев продовольствием и информацией, вели разведку на вражеской территории, а иногда – хотя это и было редкостью – оказывались под арестом или погибали в бою. В этих документах крестьянки чаще предстают жертвами коммунистов: изнасилованными, выпоротыми за связь с «бандитами», взятыми в «заложники» с целью давления на крестьян-мужчин, а иногда и казненными[482]. В тех случаях, когда женщины упоминаются в заявлениях повстанцев, то чаще всего они предстают в роли любимых, которых необходимо защищать, или оставшихся в живых для того, чтобы хранить память о жертвенной отваге бойцов, с чем мы встречаемся, в частности, в стихотворении, сочиненном самим вождем повстанцев Антоновым с целью призвать бойцов-«собратьев» под свои знамена: «Ведь здесь останутся отец, мать, брат, жена, дети, сестра,/И потомство будет память долго, долго чтить,/Будут превозноситься честь [и] хвала,/Когда с победой начнут жить!»[483]Это была мужская революция.

Коммунистическая пропаганда – в то время это понятие еще не имело приобретенного впоследствии уничижительного значения, означая сообщения, направленные на повышение образовательного уровня населения и углубление их знакомства с важными вопросами жизни и истории, – объявляла гендерное равенство одной из главных целей революции. Однако перед лицом кризисов, угрожавших самому выживанию большевистской власти, практическая деятельность по выдвижению женщин теряла свою приоритетность. Более того, нараставшая волна пропаганды, исходившей от режима, в целом лишь усиливала традиционные гендерные представления[484]. Как мы уже отмечали, на плакатах, призывающих поддержать Красную армию, мужчин изображали как мужественных героев, а женщин – как их помощниц, поддерживающих их своей любовью, нежностью и заботой. На политических плакатах революция обычно принимала мужское обличье. Лишь однажды революция предстала в женском образе, сочетавшем в себе символику, заимствованную из европейской и американской революционной традиции, с религиозной символикой: на гигантском барельефе работы Сергея Коненкова, размещенном в 1918 г. на Красной площади, на стене Московского Кремля, революция была изображена как колоссальная крылатая женская фигура в античном одеянии, с обнаженной грудью, с пальмовой ветвью в руке (традиционный символ праведности, победы, мученичества и воскрешения), с ногами, попирающими разбитые символы насилия и угнетения, и с солнцем, встающим у нее за спиной[485]. Но после начала Гражданской войны преобладающим символом революции стал рабочий-мужчина, обычно кузнец – образ архаический по отношению к реально существующей промышленности, но аллегорически-экспрессивный и доступный для понимания символ сильного и мужественного труженика, кующего новый мир[486]. В тех случаях, когда женщинам находилось место на этой картине, они обычно играли вспомогательную роль – как на плакате 1920 г. (рис. 6), на котором женщина помогает кузнецу (этот образ имеет чисто метафорический характер, так как в реальности у кузнецов не было подручных-женщин)[487].

РИС. 6. Николай Когоут. «Оружием мы добили врага, трудом мы добудем хлеб. Все за работу, товарищи!» Плакат, 1920 г.

Общественное достояние.

Воспроизводится с разрешения Виктории Боннелл

На получившем широкое распространение плакате 1920 г. «Что дала Октябрьская революция работнице и крестьянке» (рис. 7) революция снова предстает в образе женщины – на этот раз не крылатой ангелоподобной абстракции, а сильной труженицы, которая сама могла бы быть кузнецом: она держит в руке символический молот и носит кузнечный фартук. Но она здесь не для того, чтобы работать.

РИС. 7. «Что дала Октябрьская революция работнице и крестьянке».

Плакат, 1920 г.

Общественное достояние.

Воспроизводится с разрешения Виктории Боннелл

В ее лице мы видим революцию как воплощение материнской заботы. Эта фигура в символической красной одежде, вставшая на камне с надписью «Земля крестьянину, фабрики рабочему», демонстрирует женщинам то, что им «дала» революция. Жестом вытянутой руки с заботливо и щедро обращенной вверх ладонью она указывает на освещенный солнцем утопический дворец – Совет рабочих и крестьянских депутатов, в котором нашлось место для «Дома матери и ребенка», детского сада, школы для взрослых, библиотеки, столовой и клуба работниц. Слева внизу мы видим женщин, для которых предназначены все эти учреждения: матерей в платьях и платках, ведущих за собой детей.

За этими лучезарными образами, какую бы обеспокоенность они ни вызывали фиксировавшимися в них гендерными установками и неравенством, маячит более мрачный образ женщины как угрозы для революции, как символа отсталости и контрреволюции. Деревенская баба – визуально обозначенная платком, сарафаном и передником, а иногда и сопровождающим ее ребенком, – по-прежнему тревожила многих революционеров-горожан. Этот образ представлен на знаменитом плакате-карикатуре 1920 г. авторства Михаила Черемных и Владимира Маяковского про «бабу, торгующую бубликами на базаре» (рис. 8). Подобные плакаты, изготавливавшиеся в Российском телеграфном агентстве (РОСТА) и выставлявшиеся в окнах общественных зданий, рассказывали поучительные истории при помощи простоватых картинок с подписями. На этом плакате солдат-красноармеец, отправляющийся на польский фронт, просит у «бабы» на базаре дать ему бесплатно бублик. В ответ она лишь орет на него: «Черта ль мне в республике?!» Другие картинки сообщают нам о том, что ее невежество и эгоизм помогают «Пановой мощи» разбить голодных, отощавших красноармейцев. Но торговка поплатилась за это: после того как польские войска заняли ее городок, польский офицер, увидев на базаре «глупую бабу», съел не только все ее бублики, но и ее саму[488].

РИС. 8. Владимир Маяковский и Михаил Черемных.

Окно РОСТА № 241. 1920.

Общественное достояние

В годы этой все более маскулинизировавшейся революции, охватившей еще вполне патриархальное общество с патриархальной культурой, образ невежественной бабы находил отклик у многих россиян, включая социалистов и феминисток, надеявшихся преобразовать общество и культуру. Такой же отклик находили и позитивные образы женщин как источника пропитания, поддержки, нежности и заботы. Но все эти проблемы еще ни в коем случае не были решены. И впереди еще предстояли такие же, как в прошлом, сражения за насаждение женского равноправия – с тем чтобы женщины «скрашивали жизнь» мужчинам, как выразилась в июне 1917 г. фабричная работница Мария Куцко, переворачивая это расхожее представление о женщинах с ног на голову, «не только дома у плиты», но и «работая плечом к плечу» с мужчинами на заводе и в мире ради того, чтобы «улучшить нашу общую трудовую жизнь, чтобы сделать эту жизнь красивой, чистой и светлой для нас самих, для наших детей и для всего рабочего класса. Мне кажется, что именно в этом – истинная красота и смысл жизни»[489].

Глава 7

Преодоление империи

Император Николай II, в 1896 г. короновавшийся в Москве, торжественно въехал в город на белом жеребце в окружении символов мультиэтнической, мультинациональной и мульти-конфессиональной империи, которая, по его мнению, имела в его лице гаранта своего единства. Газета «Новая время» расточала великорусскую и имперскую гордость за приветствовавшую царя многолюдную процессию с участием «разнообразных народностей»: в ней присутствовали посланцы от «всех местностей империи… в своем местном наряде. Какая коллекция шапок, кафтанов, обуви! Какое разнообразие в человеческом облике! Какое богатство типов!»[490] Отличительными чертами российской истории служили как территориальная экспансия, так и рост этнического разнообразия, представлявший собой следствие этой экспансии. К тому моменту, когда Николай II взошел на престол, его подданные говорили почти на сотне местных языков и среди них были распространены самые разные религии и верования. Более того, к досаде некоторых, «русские» уже не являлись большинством в империи: согласно переписи 1897 г. (это была первая всеобщая перепись населения Российской империи), в рамках которой этническая принадлежность определялась на основе родного языка, более 55 % населения объявило своим родным языком какой-либо иной язык, помимо русского. В их число входили такие родственные славянские языки, как украинский, белорусский и польский, а также языки из тюркской, балтийской, кавказской, германской и других языковых групп[491]. Некоторые из нерусских народов – например, поляки – в прошлом были обладателями своих собственных государств и даже региональных империй. Другие – включая украинцев и туркестанских мусульман – начинали осознавать себя в качестве сложившихся наций и целенаправленно занимались национальным строительством. Но это было сложное время для самоидентификации и чувства сопричастности: все большее число людей проникалось ощущением, что такие старые категории идентичности, как национальная, этническая или религиозная принадлежность, слишком узки и примитивны для того, чтобы с их помощью найти свое место в меняющемся и все более космополитичном мире[492].

Российские элиты порой превозносили имперское разнообразие – возможно, в попытке дать ответ на растущую у них озабоченность тем, как обеспечить единство и стабильность России в условиях всей этой неоднородности. В какой-то мере здесь присутствовало и традиционное заблуждение, приходящее в результате героических завоеваний и усиливавшееся современным убеждением в том, что Россия участвует в великой европейской миссии по распространению «цивилизации». Но все большее число людей проникалось убеждением в том, что российский подход к построению империи отличается от европейского колониализма и империализма, будучи более благородным и являясь уникальным в плане позитивного учета многообразия наций. Как утверждали эти идеалисты (или апологеты, в зависимости от того, с какой точки зрения их оценивать), Российская империя была «выстроена не на костях поверженных народов», а ее власть над подданными была лишена колониального эгоизма и алчности[493]. Как указывал один из советников Николая II по Азии, в отличие от западноевропейских колонизаторов, которые живут, «питаясь соками» своих подданных, «держа, когда можно, в экономическом рабстве сотни миллионов многострадальных двуногих существ» и в то же время утверждая, что преподносят культуру, прогресс и христианские ценности якобы отсталым народам, подданные Российской империи могут ожидать от русских только «нравственной опоры, бескорыстной помощи, фактического союза на почве взаимных интересов». Отчасти по причине сухопутного, а не заморского характера экспансии империи, но, главным образом, вследствие того, что русский имперский дух, как считалось, носил иной характер, появлялась возможность провести четкое противопоставление: западноевропейские колонисты всегда оставались чужаками и изгнанниками в своих колониях, в то время как русские поселенцы везде чувствуют себя «родными»[494]. Это ни в коем случае не означало устранения национальных, этнических и религиозных различий и тем более иерархии. Речь шла не о демократической интеграции и ассимиляции и уж, конечно, не о равенстве, а об имперском единстве и стабильности – об империалистическом космополитизме, если можно дать такое парадоксальное определение.

Февральская революция драматически изменила русское имперское пространство, провозгласив новым руководящим принципом «самоопределение народов». На практике же либералов, вставших во главе нового Временного правительства, беспокоило то, что необузданные движения за национальное освобождение создавали угрозу для общего дела русской революции. Павел Милюков, в то время – министр иностранных дел во Временном правительстве, отчитываясь в мае 1917 г. перед съездом леволиберальной Конституционно-демократической (Кадетской) партии, выражал точку зрения, преобладавшую среди либералов: хотя мы признаем принцип «местной автономии», основополагающим принципом должно стать «единство Российского государства». Социалисты относились к национальной борьбе более благожелательно. Например, состоявшийся в июне 1917 г. Съезд Советов одобрил право на «политическую автономию» для всех народов империи, вплоть до независимости и отделения, и подверг критике Временное правительство за недостаточно «энергичную работу» по «удовлетворению требований национальностей», но в то же время предостерег против действий, «разъединяющих революционные силы, ведущих к бесконечным спорам в каждой национальной группе путем противопоставления одной национальной группы прочим группам, снижающим размах революции, подрывающим экономическую и военную мощь России и тем самым снижающим возможность сплочения свободной России»[495]. Имперский миф о великом «разнообразии народов», объединившихся под знаменем общего дела, во время революции обрел новую жизнь. Впоследствии, при Сталине, он переродится в идеал Советского Союза как государства, основанного на «дружбе народов».

Большевики изначально подходили к имперскому вопросу в деструктивном духе: они призывали входящие в состав империи народы бороться против русского господства, содействовали росту национализма у меньшинств с целью вскрыть лицемерие заявлений о единстве в разнообразии, поддерживали национальные движения, ускоряющие распад старого строя (включая и новый либеральный строй, складывавшийся после свержения самодержавия). Придя к власти, большевики на первых порах продолжили работу по демонтажу империи: в одной из первых деклараций большевистского правительства, подписанной Лениным как главой государства и Сталиным как наркомом по делам национальностей, провозглашались «равенство и суверенность народов России; право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства; отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений; свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России»[496]. Большевики приветствовали и оправдывали национализм среди нерусских народов как силу, позволяющую покончить с прошлым, включая и «великорусский шовинизм», на котором держалось имперское неравенство. Но в том, что касается идеологических убеждений, большевики рассматривали национализм как исторический этап, который будет преодолен в ходе экономического, политического и культурного прогресса. Накануне войны в своей статье «О праве наций на самоопределение» Ленин указывал, что революционным марксистам предстояло решить «двустороннюю задачу»: признать право наций на борьбу против имперского господства, включая и право на отделение, и в то же время вести борьбу «со всяческим национализмом», включая и «отстаивание единства пролетарской борьбы и пролетарских организаций… вопреки буржуазным стремлениям к национальной обособленности»[497]. Большевиков беспокоило, что национализм приведет людей в объятия национальных буржуазий, за словами о национальном единстве скрывавших свою глубокую потребность предотвратить революцию против социального неравенства и угнетения.

Возникала дилемма. Каким образом содействовать этническому и национальному антиимпериализму, вести борьбу с гнетущими имперскими взаимоотношениями и ментальностью, находиться в союзе с активными националистами, также желавшими преобразовать свои общества, но не усиливать при этом идеологий и движений, отвергавших главенство классовой солидарности и классовой борьбы? Как содействовать «свободному развитию» национальных, этнических и религиозных институтов и идентичностей, но не допустить при этом, чтобы те укрепляли этнические и национальные разногласия, предрассудки и дискриминацию? Как признать «право на отделение» в качестве политического принципа и в то же время строить на руинах Российской империи разнородное и инклюзивное социалистическое общество? Сталин, как главный проводник советской политики в национальной сфере, был склонен отвечать на сложность простотой, решать проблемы при помощи формул и выдавать декларации за достижения. В этом отношении характерным было его заявление на съезде партии в 1921 г.: «При советском режиме в России и в республиках, связанных с Россией [многие из которых, включая и его родную Грузию, были созданы благодаря интервенции Красной армии, и Сталин знал об этом], нет уже ни господствующих, ни бесправных наций, ни метрополии, ни колоний, ни эксплуатируемых, ни эксплуататоров». Одним словом, «национальный гнет уничтожен». Все, к чему отныне сводится «национальный вопрос», – преодолеть «отсталость», с тем чтобы менее развитые народы могли «догнать… центральную Россию»[498].

В данной главе непростая история антиимпериалистической революции показывается глазами трех личностей: Махмуда Ходжи Бехбуди, среднеазиатского исламского активиста; Владимира Винниченко, украинского политического деятеля и литератора, и загадочного еврейского писателя Исаака Бабеля. Разумеется, никакая подборка личностей или сюжетов неспособна показать все возможные оттенки восприятия людьми имперских различий и брошенного им вызова. И потому вниманию читателя предлагаются «поучительные» сюжеты – каждый из них по-своему раскрывает более широкий круг событий, – но отнюдь не архетипические. Отчасти это обусловлено самой природой исторических работ – всех попыток выявить те или иные мотивы в сложной и разносторонней реальности. Но неизбежная выборочность усиливается, когда мы обращаемся к истории народов, пребывающих на полях традиционного национального нарратива. Историческая наука в последние годы многое сделала для того, чтобы вывести из тени эту историю империи и имперского опыта. И все же остаются ограничения, неотделимые от исторических источников, – это одна из причин (хотя и не единственная причина) того, что женщины и простой люд, будучи маргиналами среди маргиналов, занимают в этих работах относительно мало места.

Одной из важных тем в недавних исследованиях стали сложность и многообразие имперской истории России: Российская империя как многогранный и энергичный мир несообразностей, изменений и неопределенности – «странный гибрид» и даже скопище «поливалентности» и «асимметрии». Отчасти это являлось следствием различных эпох, во время которых в состав империи включались разные народы, различных установок и разной политики по отношению к различным народностям и религиям, а также разнообразия взаимоотношений на низовом уровне. Она была такой сложной, что даже правящие политические элиты затруднялись описать природу своей собственной империи. Как сетовал в 1904 г. один деятель, едва ли существовал способ дать определение «всевозможным частностям в жизни Российской империи… В нашей жизни правит бал хаос, путаница понятий и отношений; на местах невозможно ни в чем разобраться»[499]. Эта «путаница понятий и отношений» была особенно очевидна в том, что касалось имперского опыта. Попросту говоря, актуальный живой опыт и практика этнической и национальной принадлежности не вписывались в насаждаемый империалистами миф, согласно которому идентичность личности представляет собой некую неизменную и врожденную данность. Повседневные столкновения с принадлежностью и дистанцирован-ностью – опыт «инаковости», который и составляет суть «идентичности», – отличались нестабильностью, изменчивостью, текучестью. Инаковость могла радовать и поощряться, кто-то мог к ней приспособиться, а кем-то она могла восприниматься как угроза и проблема. Различия между людьми могли порождать отчуждение, предрассудки, исключение, неравенство, угнетение и насилие, но в то же время вести к открытиям, торгу, неоднозначности и новым возможностям, включая новое понимание своего «я» и сообщества. Империя изменяла почти всех и все, к чему прикасалась, но эти изменения отнюдь не были предопределенными или предсказуемыми.

Мы могли бы упиваться этим разнообразием во всей его пестроте. Как мы подчеркивали на протяжении всей нашей книги, это – одна из сторон истины о прошлом, иногда теряемая из виду. Но история как наука – это поиск закономерностей. А те три человека, чьи биографии положены в основу данной главы, при всех различиях между ними имели много общего и между собой, и со многими другими жителями империи (особенно с такими же образованными людьми, как они сами) в эпоху изменений и революции. Во-первых, события, формировавшие их личность, выходили за рамки их общин, родных краев и даже империи. Все трое были скитальцами, изгоями и космополитами. В их биографиях, связанных с национальным опытом и национальной борьбой, было много транснационального и даже глобального. Все трое уделяли много внимания условиям существования и судьбе своих «наций» и решительно критиковали неравенство, несправедливости и ограничения, с которыми сталкивались их народы. Но они не были националистами – по крайней мере, не примитивными националистами. Каждый из них по-своему увязывал освобождение своего народа с широкими изменениями в мировом масштабе. Более того, все трое отвергали некритическое следование их собственным этническим, национальным и религиозным «традициям», считая ограниченным, вредным и нежизнеспособным то, что принималось в их общинах в качестве нормы. И суть дела была глубже одной лишь политической аргументации. Все трое страдали, разрываемые на части связями и обязательствами. Их этническую и национальную идентичность подрывал гибридный и неопределенный характер. На их желание получить признание у своих собственных народов накладывалось желание того, чтобы их собственные народы признали свою принадлежность ко всему человечеству. А их идеологические убеждения были окрашены сомнениями и пессимизмом. И вместе с тем они были политическими мечтателями и даже утопистами, стремившимися сделать жизнь такой, какой она должна быть, или, по крайней мере, полагая, что их обязанность – напоминать людям о тех страданиях, которые они испытывают в существующем мире. Возможно, именно поэтому все они избрали для самовыражения художественную литературу, найдя в ней экспрессивное пространство для исследования многогранного опыта существования с его темными сторонами и возможностями.

Модернизаторский ислам в колониальной Средней Азии

Хотя русские элиты в большинстве своем относились к мусульманам как к единой группе, а адепты исламского национального строительства пытались насаждать чувство общей идентичности и цели, фоном для этих сюжетов служило колоссальное многообразие. На рубеже веков в Российской империи проживало почти 14 млн мусульман, представлявших собой крупнейшую группу неправославных подданных царя, сильно различавшихся между собой своим опытом оседлой жизни, переселений, обращения в ислам и русского завоевания. Ислам как этнос или национальность следовало открыть и сконструировать, чем и пыталось заниматься имперское государство и мусульманские активисты – по разным соображениям. В еще большей степени искусственным образованием был «Туркестан» – административная территория, возникшая после покорения русскими Средней Азии в XIX в. и объединявшая в своем составе самые разные кочевые и оседлые народы, обладавшие различными культурами и языками и населявшие обширный регион, включавший современные Казахстан, Узбекистан, Туркмению, Киргизию и Таджикистан. В настоящее время многие историки признают сопоставимость русского правления в Средней Азии с европейским колониализмом, проявлявшуюся в «ориенталистском» отношении к коренным народам и их культурам, в противоречии между такими целями, как обеспечение политической стабильности и осуществление разрушительной «цивилизаторской миссии», а главным образом – в громадной дистанции между правителями и подчиненными в том, что касалось соотношения сил, культуры и повседневного социального опыта. Вместе с тем историки не пришли к согласию в отношении той степени, в которой коренные народы воспринимались как абсолютные чужаки и «инородцы» или в качестве подданных были участниками сложных и даже обоюдовыгодных взаимоотношений, в рамках которых коренные народы существовали в своей собственной автономной сфере и обладали определенными властными полномочиями.

Русские правители Туркестана, несомненно, оглядывались на европейский колониализм в своих попытках построить в этом регионе современное общество и нести на Восток «прогресс», включавший экономическое «развитие» (в первую очередь производство хлопка), строительство железных дорог, интеграцию в российские и европейские торговые сети, привлечение из европейской части поселенцев, обладавших новыми навыками, европейскую архитектуру и городское планирование, современные водопровод и канализацию, а также школы русского типа для коренных жителей. Вместе с тем правительство проводило политику ограниченного вмешательства в традиционные исламские практики и в административном плане полагалось на существующие религиозные, культурные и социальные институты и элиты. Эта опора на местные институты и элиты отчасти была следствием административной слабости центральных органов власти. Но в то же время правительство опасалось того, что вмешательство в религиозные традиции и институты воспламенит «фанатизм», считавшийся ими естественным для мусульман. Конечная цель состояла в том, чтобы переделать исламские общества по русскому и европейскому образцу. Многие высшие сановники России надеялись на то, что ислам просто распадется, столкнувшись с русским и европейским модерном. Мало кто из русских сомневался в том, что ислам представляет собой ничто иное, как «отсталую» и «чужеродную» религию, которая никогда не породнится с ценностями европейской и христианской цивилизации. На эти представления опирались практики, представлявшие собой что-то вроде апартеида на исламских территориях в составе Российской империи[500].

Махмуд Ходжа Бехбуди (1874–1919) (встречается и написание Махмудходжа Бехбудий) был одним из среднеазиатских «джадидов» (исламских интеллектуалов, по большей части образованных молодых людей), наиболее отличившихся в своих попытках реформировать систему образования (понятие «джадид» восходит к usul-i jadid— «новый метод»; так назывались создававшиеся ими и получавшие от них поддержку школы), бросавших вызов устоявшимся идеям, ценностям, практикам и институтам исламской культуры и общества. Подобно многим джадидам, Бехбуди был выходцем из традиционной семьи. Его отец был казием – выборным судьей, отвечавшим за соблюдение норм шариата (исламского права) в ауле под Самаркандом[501]. Он получил традиционное исламское образование – очевидно, сперва дома, а затем в медресе, представлявшем собой аналог средней школы. После смерти отца Бехбуди сперва работал писцом у своего дяди, тоже казия, а впоследствии сам стал казием, со временем заслужив высокий статус муфтия, что сделало его членом местной культурной и юридической элиты из числа коренных жителей (рис. 9). Он вошел и в состав коренной экономической элиты Туркестана. К 1913 г. он был владельцем сельскохозяйственных угодий, хлеботорговой фирмы и двух домов в Самарканде (причем, сознательно выходя за границы, он предпочитал жить в своем доме в русской части города). В то же время он был активным и бескомпромиссным журналистом, писателем, драматургом, книготорговцем, филантропом и общественным деятелем.

РИС. 9. Махмуд Ходжа Бехбуди.

Общественное достояние.

Воспроизводится с разрешения Адиба Халида

Он писал статьи для газет и журналов, подготавливал учебники и буквари для школ, работающих по «новому методу», составил проект предоставления Туркестану автономии и религиозной реформы, который подал исламским депутатам созданной в 1905 г. Государственной думы, а впоследствии и высокопоставленному российскому должностному лицу, совершавшему инспекционную поездку по Туркестану. В 1908 г. Бехбуди организовал в Самарканде «исламский читальный зал»; написал поставленную в 1914 г. пьесу, которая стала первым произведением современной драматургии, исполненным на одном из среднеазиатских языков; основал еженедельный журнал «Зеркало» {Аута или Оугпа, 1913–1915), представлявший собой первое в Туркестане периодическое издание на языке коренного населения и важный форум реформистских идей, а также открыл и содержал в Самарканде книжный магазин, в котором были представлены материалы по широкому кругу светских и религиозных вопросов со всего исламского мира. Высокий социальный статус Бехбуди, его религиозные заслуги и демонстративная приверженность исламской общественной жизни и исламской реформе сделали его уважаемым и влиятельным лидером национального движения, зарождавшегося в предреволюционной Средней Азии.

В условиях большей свободы, сложившихся после свержения самодержавия, Бехбуди основал газету «Свобода» (Hurriyat) и был избран секретарем Самаркандского исполнительного комитета Временного правительства, став при нем одним из двух представителей местного мусульманского большинства. Бехбуди согласился занять эту должность, хотя и понимал, что такое слабое представительство указывает на ограниченный характер революции в Средней Азии, начавшейся в среде русских переселенцев, не желавших ни делиться властью с коренным большинством, ни даже допускать его равноправия. После 1917 г. Бехбуди подчинил свою деятельность в первую очередь достижению этой демократической цели. В апреле он был избран делегатом на Первый съезд туркестанских мусульман, проходивший в Ташкенте – городе, ставшем эпицентром не только революции среди русского населения Средней Азии, но и массовой мобилизации среди мусульман, которые, к удивлению и тревоге русских, собирались на необычайно массовые митинги и создавали свои собственные освободительные организации. На мусульманском съезде Бехбуди выступал за территориальную автономию Туркестана в рамках федеративного демократического российского государства, и большинство делегатов одобрило этот принцип. После того как в октябре к власти пришли советы во главе с большевиками, Бехбуди был избран председателем совета старой (мусульманской) части Самарканда и сыграл ведущую роль в провозглашении автономного Туркестана – самого важного шага на пути к исламскому самоопределению в Средней Азии, осуществившегося в конце ноября на 4-м региональном съезде туркестанских мусульман, проходившем в Коканде. Бехбуди был избран в правящий совет «Временного правительства автономного Туркестана», который нередко называется Кокандской автономией. Новое правительство, опасаясь враждебных большевистских намерений, пыталось найти союзников, которые могли бы его защитить. Оно направило эмиссаров к руководителям формировавшегося на юге России антикоммунистического движения и в Османскую империю с целью обсудить перспективы сотрудничества, но этот шаг лишь ухудшил его отношения с советским правительством. Бехбуди стремился заручиться международной поддержкой автономного Туркестана на предполагавшейся послевоенной мирной конференции, которая должна была определить границы новых национальных государств, пришедших на смену рухнувшим империям. Туркестанская автономия просуществовала всего несколько месяцев: в феврале 1917 г. Ташкентский совет направил вооруженные силы в Коканд и силой оружия ликвидировал местное правительство. Бехбуди погиб на следующий год при загадочных обстоятельствах. Судя по всему, по пути на версальскую мирную конференцию Бехбуди был арестован на территории независимой Бухары – возможно, по возникшему у сторонников бухарского эмира подозрению во вмешательстве в борьбу между поддерживавшими эмира консервативными силами и силами либералов и радикалов, возглавлявшихся джадидами и коммунистами. Бехбуди оказался в тюрьме города Карши, где его подвергли пыткам и убили. В 1923 г. советское правительство в память о нем переименовало Карши в Бехбуди.

Люди, которых мы называем «джадидами», называли себя «прогрессивными» или «просвещенными», так как их попытки реформировать образование входили составной частью в широкие планы радикальных изменений – культурной революции. И хотя до 1917 г. они держались в стороне от опасной открытой политической деятельности, их деятельность была глубоко политизированной. Они оспаривали права местных традиционных элит – в первую очередь религиозных правоведов (улемов), чей авторитет поддерживался властями империи. Собственно говоря, тот факт, что джадиды по большей части были молодыми людьми, бросавшими вызов улемам – людям старшего возраста, – нашел отражение в пренебрежительном определении «юнцы», часто использовавшемся их оппонентами, хотя джадиды сами иногда прибегали к нему, гордясь отрицанием старых порядков – во всех смыслах. Эти молодые интеллектуалы критиковали не только существовавшие институты и авторитеты, но и сознание и идентичность российских мусульман, включая их понятия о том, что означает быть мусульманином в империи и в мире. Они отвергали традиционные представления о несовместимости религии с традиционными научными знаниями. Они бросали вызов как установленным имперским государством границам участия мусульман в гражданской и политической жизни, так и презрению мусульманских элит к народному мнению. Центральное место в идеалах джадидов и в их практике занимал «модернизм». Он означал активное взаимодействие с большим миром, светскую печатную культуру и зарождавшуюся общественную сферу собраний и дискуссий. Не в последнюю очередь под модернизмом понимались активный диалог и новые установки, особенно с притязаниями разума и науки как разновидностей знания, растущая вера в способность человека понимать и решать мировые проблемы, новое представление о времени как о «прогрессе» и, соответственно, появление понятия «отсталость», новые концепции «нации» и уверенность в возможности и ценности возрождения и перемен. Во многих отношениях джадидизм представлял собой борьбу за то, что позже будет названо «культурной революцией», последствия которой коснулись почти всех сторон жизни. И подобно большинству революционеров от культуры, джадиды ощущали смесь отчуждения от своего народа и даже презрения к тому, что он представлял собой в данный момент, и страстного желания возвысить и преобразить и его, и окружающий мир[502].

Личным трансформирующим опытом для Бехбуди и подобных ему являлись путешествия. В 1899 г., в 25-летнем возрасте, он сел в Самарканде на поезд Закаспийской железной дороги, чтобы посетить российское Закавказье, Стамбул, Каир и Мекку. Заявленная цель этой поездки была религиозной: паломничество (хадж) в Мекку, проделанное, помимо него, многими другими джадидами[503]. В то же время путешествие позволило Бехбуди получить представление о меняющемся мире, особенно меняющемся исламском мире, и о рыхлости и неустойчивости взаимосвязей и границ в мире, в котором по-прежнему доминировали национальные государства и империи. Возможно, на всем пространстве от Афганистана до Ближнего Востока наибольшее значение для джадидов имел опыт пребывания в османском Стамбуле. Космополитическая энергия этого города бередила душу многим образованным молодым мусульманам, включая Бехбуди. В Стамбуле (а также в Каире) он повстречался с новыми явлениями в образовании и культуре, с значительной исламской прессой и с активистами, выступающими за культурные реформы. Вернувшись в Самарканд, Бехбуди немедленно подписался на газету, которую издавал крымский татарин Измаил-Бей Гаспринский, основатель джадидизма в Российской империи, и сам начал писать статьи для главной тюркоязычной газеты Туркестана – выходивших под контролем государства «Новостей Туркестанского округа». Подобно другим деятелям, Бехбуди превратился в «исламского космополита»[504].

Путешествия, а также активное чтение (которое тоже представляло собой способ знакомства с миром) способствовали нелестным сопоставлениям колониального Туркестана, а также условий существования и образа мысли в других частях России с остальным миром. Этот большой мир служил зеркалом, в котором Бехбуди начал по-новому видеть и воспринимать как свой собственный местный мирок, так и окружавший его имперский мир. Путешествия способствовали увлечению Бехбуди современной географией, изучению межнациональных связей и стремлению к переменам. В открытой им впоследствии книжной лавке в продаже имелся широкий спектр карт и атласов, так как Бехбуди осознавал политические последствия географических знаний: границы и связи между людьми представляют собой порождения истории и потому могут быть изменены. Современные мировые империи, – заключал Бехбуди, – покорили мир, познавая его. Для покоренных наций настало время использовать эти же знания для своего освобождения.

Согласно словарю, постоянно использовавшемуся Бехбуди и прочими реформаторами-джадидами, на них была возложена миссия «пробудить» прочих среднеазиатских мусульман от «сна невежества», на смену которому придут «знания», дающие возможность найти свое место в современном мире. Отсюда и вытекало их внимание к образованию и культуре. Первым направлением их деятельности служило содействие новым методам образования, представлявшим собой альтернативу традиционным исламским мектебам и медресе. Находясь под влиянием османской образовательной системы, работавших по «новому методу» школ, созданных Гаспринским в Крыму, и русских государственных школ для коренных жителей Средней Азии (в которых обучались некоторые джадиды), они были убеждены в необходимости обучать детей настоящей грамоте, помимо традиционного механического заучивания священных текстов. В джадидских школах находилось место для религиозного обучения, священной истории, чтения Корана и молитвы, но учеников призывали «понимать» смысл священных слов и ритуалов, а не просто повторять их. Помимо этого, в учебный план входили науки: арифметика, география, литература и история, включая историю исламского мира от древних времен до современности – по этому предмету Бехбуди написал учебник. Даже устройство классной комнаты – ученики сидели на расставленных рядами скамьях («как русские» – сетовал критик из числа традиционалистов), а не кружком на полу – имело своей целью привнесение в учебный процесс нового современного этоса порядка, разума и прогресса, новые физические ощущения, призванные повлечь за собой изменение ментальности[505].

Составной частью этих уроков было обучение этике и морали – при конкретности и недвусмысленности морального посыла: знакомство с культурой важнее материального богатства, правда и щедрость входят в число добродетелей, а расточительность и беспорядок – в число грехов, и все эти ценности связаны с величайшей из всех добродетелей: любовью к своей «нации»[506]. Этика и мораль занимали важное место и в произведениях джадидов на иные темы, помимо образования. Мунаввар Кари (1878–1931), лидер ташкентских джадидов, поддерживавший тесные контакты с Бехбуди, следующим образом резюмировал взгляды джадидов в статье, напечатанной им в 1906 г. в своей газете «Солнце»:

Все наши поступки и действия, наши обычаи, наши слова, наши школы и семинарии, наши методы преподавания и наша мораль извращены.

Если так будет продолжаться еще пять-десять лет, над нами нависнет угроза рассеяться и исчезнуть вследствие угнетения со стороны развитых наций… О, единоверцы, о, соотечественники! Будем же непредвзяты и сравним наше положение с положением иных, развитых наций. Мы должны позаботиться о будущем наших потомков и не дать им стать рабами и слугами других народов. Европейцы, пользуясь нашей беспечностью и невежеством, отняли у нас власть и постепенно прибирают к рукам наши ремесла и занятия[507].

Как считал Бехбуди, в случае морального образования на кон поставлено ни много ни мало как выживание мусульман в современном обществе. Но это выживание открывало широчайшие возможности: новую свободную жизнь, диктуемую «прогрессом» (taraqqi, еще одно излюбленное джадидское выражение). Бехбуди постоянно писал о признаках «упадка», «беспорядка» и «хаоса» у мусульман, угрожавших, – как он предупреждал, – национальному существованию. Мусульманам надлежало безотлагательно поставить современную европейскую культуру на службу мусульманскому спасению и прогрессу.

В своем журнале «Зеркало» (предполагалось, что он послужит зеркалом для исламского общества с целью напутствовать и вдохновлять его) Бехбуди открыто выражал озабоченность отсталостью и упадком мусульманского общества. Посетив в 1914 г. Палестину, он описывал «печальный контраст» между «изысканными» и «восхитительными» садом и церковью русского православного монастыря под Хевроном и «неопрятными мусульманами, похожими на кочевников, и их убогими жилищами» прямо за его стенами или между «сверкающими» куполами и крестами Иерусалима и «грязными» и «обшарпанными» мусульманскими религиозными постройками[508]. Он регулярно писал укоризненные заметки об общественной морали, описывая такие пороки, как алкоголизм и проституция, принесенные в Среднюю Азию русскими колонизаторами. Но еще более сурово он осуждал пороки, связанные с «традициями», – такие как расточительные пиршества и вечерние увеселения с участием одетых в женское платье мальчиков-танцоров («бача»), иногда становившихся жертвами сексуальных домогательств со стороны взрослых мужчин. Все это имело политическое значение: вследствие «низменных» обычаев мусульмане терпят унижения и поражения от более передовых культур[509]. Из этого вытекало, что культурная революция принесет с собой и политическую революцию.

В качестве драматурга Бехбуди выразительно описывал неизбежный путь, ведущий от невежества к распущенности и смерти, и ведущий к спасению путь знаний и нравственности. Его драма «Отцеубийство» (Padarkush) – написанная в 1911 г., опубликованная в 1913 г. (после того как она прошла цензуру), а с 1914 г. ставившаяся по всей Средней Азии, – представляла собой и нравоучительную историю, и национальную аллегорию. Более того, она имела подзаголовок «национальная трагедия».

В ней рассказывается о богатом человеке (названном просто «Бай», от тюркского слова, обозначающего обладателя власти, высокого статуса и богатства, – потому в английском переводе он получил имя «Богач»), не желающем отдавать своего сына Ташмурада в школу. В ответ на доводы в пользу образования, выдвигаемые муллой (учителем из традиционного медресе) и прогрессивным исламским «интеллигентом», богач напоминает обоим, что в этом мире «состоятельный человек получает от людей больше уважения, чем человек ученый». В конце концов, – указывает отец, – его собственная неграмотность не помешала ему добиться успеха и стать уважаемым «баем». Мулла проповедует образование как выполнение религиозного долга. Интеллигент (изображенный в слегка сатирических тонах – он одет в русский пиджак, ходит с тростью, курит сигареты, не любит сидеть на полу, вставляет в свою узбекскую речь многочисленные русские слова и изъясняется длинными речами) заявляет, что образование «необходимо для нации». Роль сына в этой пьесе состоит в том, чтобы показать последствия невежества. Ташмурад сдружился с компанией распущенных молодых людей. Однажды вечером, напившись в местном кабаке, его друзья решают позвать русскую проститутку Лизу. Она требует, чтобы они дали ей 15 рублей и заплатили за нее извозчику. Но у них нет таких денег, и они принимают решение вскрыть сейф отца Ташмурада. Когда тот просыпается и поднимает крик, его закалывает ножом вожак шайки. Мораль истории ясна: невежество ведет к пьянству, похоти, алчности и убийству. «Ты стала жертвой отсталости», – говорит мулла жене богача, чей муж лежит на полу в предсмертной агонии, а сын ждет ареста. Интеллигент преподает более радикальный урок – политический посыл, исходящий из истории империй и идей о том, как их одолеть: «Передовые народы мира достигли прогресса благодаря знаниям; покоренные и пришедшие в упадок народы оказались в таком положении из-за невежества». Россия играет в этой пьесе противоречивую роль: она несет с собой искушение и угрозу для нравственности, символом которых выступает русская проститутка, но в то же время служит источником современных знаний, порядка и прогресса – хотя Россия и злоупотребляет всем этим для того, чтобы угнетать другие народы[510].

Идея «прогресса» (taraqqi) занимала ключевое место в представлениях джадидов о том, как одолеть империю. Подобно многим либералам и социалистам, джадиды полагали, что в современную «новую эпоху» лицо мира определяют постоянные изменения и усовершенствования, и приветствовали их. Их определение прогресса подразумевало развитие науки, техники и экономики. Но глубинным этосом этой идеологии являлась очень современная вера в силы человечества, убеждение в том, что люди, вооруженные имеющимися у человечества знаниями и навыками, способны преодолеть все препятствия и направить историю в сторону нового, лучшего мира. Эта убежденность отрицала как скептическое отношение к современному прогрессу, распространявшееся среди образованных русских и европейцев, так и традиционное религиозное понимание истории как последовательности событий, за которыми стоят божественная воля и вмешательство высших сил. А поскольку такой взгляд на прогресс отводил ведущую роль в истории людям, получившим современное образование, подобно самим джадидам, он отвергал социальный и культурный авторитет улемов как предводителей среднеазиатских мусульман. Не в меньшей мере он отвергал и колониальную дихотомию «туземцы – русские», так как этот прогресс в равной мере охватывал всех и был универсален в своих проявлениях. Джадиды утверждали, что признание логики современного мира – вопрос национального и религиозного выживания. Более того, эта логика бросала радикальный вызов многим различиям и формам неравенства в современном мире – особенно в имперском мире[511].

Центральное место в этом вызове, бросаемом империи, занимала идея о восходящей «нации». В наши дни большинство историков признает, что нации – это исторические конструкты, представляющие собой не естественные и неизбежные, а «вымышленные сообщества», никогда не достигающие завершенности, будучи результатом непрерывных людских усилий по определению, измышлению и созданию как связей, так и различий, особенно по отношению к «другим». В тех нередких случаях, когда Бехбуди и другие джадиды использовали понятие «нация» (millat), они вкладывали в него разный смысл, который, однако, неизменно противоречил имперским нормам. В противоположность этнолингвистическим категориям, применявшимся русским правительством – таким, как узбеки, таджики, сарты, тюрки или киргизы, – джадиды предлагали новую и всеохватную идею «мусульманской нации», несмотря на продолжавшееся возникновение и изменение рубежей и связей. Говоря о «мусульманской нации» (или о «мусульманском языке» – это понятие тоже было в ходу), джадиды могли иметь в виду мусульман Туркестана, всех мусульман Российской империи (в 1915 г. Бехбуди писал: «мы, мусульмане, составляем вторую по численности нацию Российской империи»), все тюркские народы или всемирное сообщество мусульман[512]. Но по большей части они понимали свою нацию в пределах Российской империи. В 1914 г. Бехбуди давал читателям своей газеты «Зеркало» совет о том, как отвечать на вопрос озадаченных чужаков, не понимающих, «как тебя звать, если тебя нельзя называть сартом», то есть употреблять общепринятое, но уничижительное название, под которым были известны все тюркоязычные жители городов Средней Азии[513]. Один из возможных ответов отражал новые «научные» категории этнической принадлежности: например, можно было назвать себя узбеком или таджиком. Но Бехбуди отдавал предпочтение более широкой идентичности: в тех случаях, когда чужаки сетовали, что они не в состоянии отличить друг от друга населявших регион «тюрков, арабов и персов», следовало не спорить с этим и отвечать: мы – «мусульмане Туркестана»[514]. Сложные и неортодоксальные представления Бехбуди о мусульманской нации просматриваются в опубликованном им ранее в «Зеркале» заявлении о том, что туркестанским мусульманам следует владеть четырьмя языками: тюркским (коренным языком большей части узбекского населения), персидским, или фарси (языком таджиков, а также самаркандских и бухарских медресе; кроме того, на нем была написана значительная часть современной литературы региона), арабским (языком ислама) и русским (с целью участия в общеимперских делах)[515]. Лишь один момент был неизменным и четко обозначенным во всех этих вариациях на тему о национальной идентичности: все они подрывали прежние представления о том, что значит быть мусульманином в пределах империи.

В политическом плане Бехбуди и прочие джадиды выступали за что-то вроде постимперской империи: полное равноправие всех граждан, включая демократическую власть над своей собственной жизнью, что позволило бы отказаться от имперских взаимоотношений, но без демонтажа границ империи. Революция 1905 г. предоставила редкую возможность выразить эти чаяния вслух. Прежний статус-кво заключался в том, что среднеазиатским мусульманам было дозволено ограниченное самоуправление в их собственной отдельной сфере. В новой атмосфере, сложившейся после Октябрьского манифеста, обещавшего равные права и электоральную репрезентацию для всех подданных империи, реформаторы потребовали намного большего. Бехбуди составил программу изменений и переслал ее «мусульманской фракции» депутатов новой Государственной думы[516]. Как указывал Бехбуди, Туркестан должен стать самоуправляющимся государством в рамках Российской империи, а власть в нем должна принадлежать законодательному собранию, сформированному на основе равных избирательных прав для всех жителей региона, что обеспечило бы преимущественный учет интересов мусульманского большинства. Не менее важно и то, что это новое государство мусульманского большинства должно было стать прогрессивной силой, особенно в сфере культурных реформ, включая и борьбу с религиозными «суевериями». По предложению Бехбуди во главе этих модернизационных начинаний следовало поставить специальное министерство, ответственное за «духовные и внутренние дела» – включая образование, право и религиозные институты, – которым бы руководили люди, подобно ему «сведущие в шариате и в современности»[517].

Принципы признания и вовлеченности требовали, чтобы жители Средней Азии придерживались неуловимой грани между ассимиляцией и обособлением, между обрусением и сохранением национально-культурной идентичности. Бехбуди полагал, что мусульмане должны научиться русскому языку и русским обычаям, но не забывать о различиях, которые делали их отдельной и достойной нацией. В пьесе Бехбуди 1911 г. «Отцеубийство» «просвещенный мусульманский интеллигент» высмеивается за утрированное подражание всему русскому – но не за его углубленное знакомство с русской и европейской культурами. По словам этого персонажа, образованный мальчик, обучившись «религии и языку своей нации», должен поступить в русскую школу, а может быть, и в русский университет, чтобы изучить такие современные и полезные области знаний, как медицина, право, инженерное дело, педагогика, экономика, сельское хозяйство, коммерция или физика. А затем «следует стать настоящим соратником родной земли и Российского государства. Также необходимо пойти на государственную службу, чтобы служить своей мусульманской родине (watan) и нации (millat) согласно нашему образу жизни и потребностям нашего века»[518]. Неоднозначность этого заявления – призыв сочетать «наш образ жизни» и потребности «нашего века» (или «шариат и современность», как Бехбуди писал в своем думском проекте), с тем чтобы служить и Российской империи, и исламской нации, – была характерна для взглядов Бехбуди. Более того, под «родиной» Бехбуди явно понимал как мусульманскую нацию Туркестана, так и Российскую империю[519].

Но эта имперская родина должна была стать империей нового типа, постколониальной империей, населенной гражданами. В своих публичных выступлениях и в статьях, которые Бехбуди печатал в «Зеркале», он требовал от мусульманской элиты, чтобы ее молодежь училась и шла в «судьи, юристы, инженеры, учителя, столпы и слуги общества, т. е. становилась депутатами Государственной думы, специалистами, способными реформировать наши ремесла, людьми, обученными искусству коммерции и готовыми помочь нам с коммерческими предприятиями и банками», а также «растить людей, которые будут работать на благо истинной мусульманской веры, слабых и бедных в городских думах и в земствах [органах местного самоуправления], подлежащих созданию в российском отечестве»[520]. Какими бы двусмысленными, компромиссными и ассимиляционистскими ни были эти аргументы, они бросали радикальный вызов реальному месту и опыту существования мусульман в Российской империи. Более того, сама двусмысленность определения «родины» подрывала традиционные имперские ограничения, противопоставления и иерархии. Российская империя отнюдь не была государством граждан, и тем более этого нельзя было сказать о ее нерусских подданных; ни в коей мере она не была и демократической федерацией свободных и самоуправляющихся государств, созданной ради всеобщего блага. Однако джадиды взращивали в себе веру в то, что в этом нет ничего невозможного.

После того как Россия вступила в мировую войну, Бехбуди и другие джадиды увидели возможность поднять свою борьбу с дискриминацией и исключенностью на новый уровень и придать ей более публичный и политизированный характер, чем когда-либо после недолгого периода свободы в 1905–1907 гг. Большинство джадидов поддерживали войну: эту патриотическую позицию можно рассматривать и как компромисс с имперским государством, и как вызов ему. Бехбуди встал во главе движения за сбор средств на военные цели. Он решительно подчеркивал, что в основе его позиции лежит патриотизм: «Российское государство – родина для нас, российских мусульман». Но это заявление в то же время содержало в себе требование, чтобы к мусульманам относились как к членам семьи. Даже после того, как османская Турция в ноябре 1914 г. вступила в войну на стороне Германии, Бехбуди стоял на том, что «наша религиозная и расовая общность не в силах повредить нашей дружбе с Россией»[521]. Говоря о «пятидесяти годах» русско-мусульманской «дружбы», Бехбуди, возможно, давал несколько неожиданное определение опыта, полученного среднеазиатами после завоевания, но оно свидетельствовало о сложности того пути, на котором джадиды искали сопричастности и равенства. Джадиды не выражали сочувствия участникам грандиозного восстания, вспыхнувшего в Средней Азии в 1916 г., после того как правительство отменило традиционное освобождение местных жителей от воинского призыва (так как в армии отчаянно нуждалась в людях). Бехбуди в характерной для него манере видел в освобождении от призыва признак колониального подчинения и исключенности и потому считал его отмену шагом к равноправному вхождению мусульман в жизнь Российской империи[522].

Революция, пришедшая в 1917 г. в Туркестан, разворачивалась именно в этом сложном колониальном мире. Как и повсюду на пестрой имперской периферии, на классовое расслоение и классовую идеологию, которыми были окрашены события 1917 г. в центре, оказывала влияние сложная национальная и религиозная география. В таких среднеазиатских столицах, как Ташкент, радикально настроенные рабочие и солдаты, создававшие советы, были преимущественно русскими и не проявляли особого интереса ни к коренным низшим классам, существовавшим в деревне и в мелких городах, ни даже к обитателям мусульманских частей их собственных городов – более того, если большинство русских и вспоминало о туземцах, то лишь в контексте возможной утраты своих многочисленных привилегий в том случае, если свобода и демократия повлекли бы за собой власть большинства. С другой стороны, мусульмане были очень далеки от единства: традиционные религиозные элиты, купцы, джадиды-реформаторы и мусульмане из низших классов стояли на разных позициях в отношении того, что означали «свобода» и «равенство» (более того, сами эти группы зачастую были расколоты, например на умеренных и радикалов или на горожан и селян).

Эти многочисленные противоречия нашли выражение в обширном спектре возникших в 1917 г. гражданских и политических организаций. В Средней Азии существовали местные исполкомы, созданные, главным образом, либеральными элитами и лояльные новому Временному правительству (большинство населения в этих исполкомах были приглашены представлять немногочисленные передовые мусульмане из числа элиты, включая и Бехбуди); советы, создававшиеся русскими рабочими и солдатами (многие из которых были отправлены в эти края на подавление восстания 1916 г.); Совет мусульманских рабочих депутатов (ремесленников); новое «Общество улемов», пытавшееся задействовать в современной политике авторитет традиционного религиозно-юридического истэблишмента; «шура» – левацкие советы, обычно возглавлявшиеся интеллектуалами-джадидами, которые пытались объединить новые многочисленные политические организации мусульман под лозунгом радикальных перемен; несколько съездов мусульман всего Туркестана; всевозможные политические партии и огромное количество печатных изданий. Этот институциональный революционный пейзаж в еще большей степени осложняли группы, базировавшиеся в центре империи – такие как Центральное бюро российских мусульман и Всероссийский мусульманский конгресс, тоже пытавшиеся повлиять на ход революции в Средней Азии. Между различными группировками, соперничавшими за право представлять, диктовать и возглавлять местную революцию, существовали сильные взаимные подозрения. В частности, улемы по-прежнему испытывали страх и презрение к интеллектуалам-«юнцам», называя их «ордой лицемеров и выскочек», угрожавших Истиннои вере и заслуженному авторитету[523].

Установление большевистской власти стало для джадидов палкой о двух концах. В ноябре 1917 г. русские солдаты в Ташкенте захватили власть над городом от имени нового советского правительства. Общество улемов отозвалось на это в духе агрессивного национализма, выразив протест против самой идеи о том, что «кучка пришлых солдат, рабочих и крестьян, ничего не знающих об образе жизни туркестанских мусульман», будет иметь право управлять регионом[524]. Что касается Бехбуди и других джадидов, то они без участия улемов создали автономное мусульманское правительство Туркестана в Коканде, в котором, в отличие от Ташкента, не было ни значительного числа русских жителей, ни сильных институтов власти, представляющих политический центр империи. Сделанное ими заявление о том, что Туркестан становится «территориально автономным в единении с Федеративной Демократической Российской Республикой», обосновывалось тем, что оно выражало «волю населяющих Туркестан народностей к самоопределению на началах, возвещенных Великой Российской революцией». Предполагалось, что проработка конкретных деталей будет поручена «Туркестанскому учредительному собранию» – именно Туркестанскому, а не всероссийскому. Кокандское правительство обещало, что «права населяющих Туркестан национальных меньшинств будут всемерно охранены» – тем самым ставя общину русских переселенцев, включая и объявивших себя представителями советской власти в Средней Азии, на причитающееся им при демократии место «меньшинств», наделенных правами[525]. Как уже говорилось, это правительство всего через несколько месяцев было свергнуто отрядами большевиков. Но это был лишь один эпизод в потоке нараставшего хаоса и насилия, включавшего усугубление экономической ситуации – особенно в сельских районах, – к концу 1917 г. поставившее регион на грань голода и продолжавшееся до 1920 г., вооруженные конфликты из-за снабжения продовольствием и охватившее сельские районы восстание так называемых басмачей, выступавших и против советской власти, и против городских мусульман – собственно, против всех, кто покушался на традиции и обычаи[526].

Большевистская революция несла с собой много обещаний джадидам и другим прогрессивным мусульманским интеллектуалам, не в последнюю очередь из-за того, что многие из них были разочарованы неотзывчивостью мусульманских масс на их модернизаторские усилия и все более враждебной позицией традиционных элит. В коммунистическом государстве многие джадиды видели мощного потенциального союзника. В конце концов, в программе большевиков фигурировала культурная революция, очень похожая на ту, к которой стремились они сами: бескомпромиссная борьба за преодоление народного невежества посредством современного просвещения и образования. Новые власти тоже были готовы поддержать местных интеллектуалов в их противостоянии и со старой улемской элитой, и с русскими переселенцами, выступавшими против советской власти. Революция как будто бы обещала открыть коренному населению двери для равноправного участия в делах современного общества. Большой привлекательностью обладал и большевистский антиколониализм. Сталин в качестве наркома по делам национальностей в заявлении 1919 г. «Наши задачи на Востоке» утверждал, что цель правительства – «отсечь все и всякие ограничения… мешающие развитию максимальной самодеятельности народов Востока по пути к освобождению от пережитков средневековья и разрушенного уже национального гнета»[527]. И это были не пустые слова: джадиды получили много возможностей для приобретения власти и влияния в революционном Туркестане – в сферах печати, культурной жизни, образования и управления[528].

Бехбуди был в 1919 г. убит подручными бухарского эмира, очевидно, по подозрению в принадлежности к союзу коммунистов и джадидов, конфликтовавшему с эмиром. Нам почти ничего не известно об отношении Бехбуди к советскому правительству и к коммунистам-мусульманам, хотя он всегда стоял скорее на либеральных, нежели на социалистических позициях. Но даже если бы он по примеру многих других джадидов в итоге согласился сотрудничать с советским правительством, его главной задачей неизменно оставалось избавление туркестанских мусульман – его «нации» – от имперского гнета и неравенства. Это бы сделало его взаимоотношения с новыми правителями России в лучшем случае непростыми, особенно по мере того, как центральная власть все сильнее вмешивалась в среднеазиатские дела. Большинство джадидов, даже левого толка, были слишком неортодоксальны в своих попытках сочетать социализм с национализмом и в своей готовности видеть в освобождении народов по крайней мере не меньшее историческое значение, чем в классовой борьбе, для того чтобы их сотрудничество с советской властью было бесконфликтным или сколько-нибудь долговечным.

Полагаю, что Бехбуди мог бы согласиться с высказанной в 1919 г. точкой зрения Абдуррауфа Фитрата, воздававшего должное намерению Ленина «пробудить и сплотить» народы Востока, но предупреждавшего, что русские большевики могут вернуться к прежним колониальным обычаям и попытаться «силой перекрасить Восток в цвета коммунизма», не прислушиваясь к «мнению Востока и своей собственной интуиции»[529]. Бехбуди хорошо знал Фитрата: весной 1917 г. Фитрат, джадид из Бухары, бежал от местного эмира в Самарканд и стал сначала постоянным автором газеты Бехбуди «Свобода» (Hurriyat), а с августа – ее редактором. После 1923 г., когда советские власти изгнали Фитрата и прочих джадидов, стоявших на антиколониальных позициях, из бухарского правительства, которое Фитрат возглавлял с 1920 г., он отошел от политики, погрузившись в изучение узбекского языка, литературы и музыки. Но политика догнала его: в 1937–1938 гг. он, как и многие бывшие джадиды, обвиненные в тюркском национализме, был арестован и расстрелян. Такая участь наверняка постигла бы и Бехбуди, если бы он дожил до второй половины 1930-х гг. Но вышло так, что сталинская власть смогла лишь стереть память о Бехбуди и его борьбе, переименовав названный в его честь город, в котором он был подвергнут пыткам и убит. Как и в других местах Советского Союза, дело преодоления империи осталось незавершенным.

«Всестороннее освобождение»: во главе украинской революции

Становление Украины как современной нации служит ярким примером того, что нации представляют собой целенаправленно созданные социальные конструкции, порождение истории, разворачивающейся в условиях огромного разнообразия, прерывности и изменений, на основе которых национал-активисты стремятся построить связный, устойчивый и полезный пространственно-временной – географический и исторический – нарратив и воплотить его в политической жизни[530]. Российские должностные лица и большая часть русского общества видели в Украине не отдельную и тем более не равноправную нацию, а всего лишь второстепенную ветвь (наряду с Белоруссией) того, что определялось как «всероссийская» нация: украинские активисты все чаще воспринимали это понятие как империалистическую категорию, отрицавшую право украинцев на собственную национальную историю, культуру и права. Для большинства русских украинцы были «малороссами» или «малорусами», а их язык (а соответственно, и их культура) – «диалектом» великорусского языка. Географический термин «Украина» воспринимался большинством русских в его буквальном смысле: как «пограничье», «рубеж», окраина чего-то иного. Земли, где жило большинство носителей украинского языка, действительно являлись пограничьем в важном смысле этого слова: местом, куда приходили новые народы, где изменялись границы и где по этой причине царили разнообразие и нестабильность. Кроме того, пограничное положение Украины подчеркивалось и еще сильнее осложнялось имперскими границами. Из-за этих границ многие украинцы, а также территории с преобладанием украиноязычного населения находились за рубежом, в Австро-Венгерской империи (главным образом, в восточной Галиции). В свою очередь Украина служила домом для многих других народов – одни из них обладали местными привилегиями и влиянием, другие были еще сильнее маргинализованы. В девяти преимущественно украинских губерниях Российской империи-главным образом, в крупных и малых городах, где коренные украинцы составляли меньшинство (большинство их тех, кто говорил на «малороссийском» языке, проживало в деревне и работало в сельском хозяйстве), – жили значительные меньшинства, включая русских, евреев, поляков, немцев, татар и прочих. Например, в «столице» Украины Киеве украинцы составляли 22 % населения (согласно данным переписи 1897 г. о численности носителей коренных языков) по сравнению с 53 % русских, 13 % евреев и 7 % поляков. В портовом городе Одесса лишь десятая часть жителей назвала своим родным языком украинский[531].

В первые десятилетия XX в. широкий размах принял процесс национального «культурного пробуждения» среди украинских элит. Европейские представления о нации как о глубинной и врожденной первооснове человека, память о которой сохраняется в народных традициях, вдохновляли многих образованных украинцев – пусть даже зачастую обрусевших или полонизированных – на то, чтобы открывать для себя «подлинную» украинскую национальную идентичность в культуре и языке крестьянства. Эти «украинофилы», как их иногда называли (с вполне явственным оттенком презрения), стремились выявить и возродить подавленную и преданную забвению идентичность Украины как «нации» [532]. Разумеется, корни всякой национальной идентичности лежат в истории. А самым влиятельным автором, разрабатывавшим этот новый подход к национальной украинской истории, был историк Михаил Грушевский (1866–1934)[533]. В 1894 г. он стал профессором восточноевропейской и украинской истории в университете г. Львова в австрийской Галиции, представлявшем собой важный центр крепнущего украинского национального движения, поскольку Австро-Венгерская монархия предоставляла украинцам больше свобод, включая разрешение преподавать и издаваться на украинском языке, что было запрещено в Российской империи. Грушевский четко осознавал политические задачи, стоявшие перед ним во Львове: воспитать новое поколение молодых украинских ученых, которые будут способны продолжить борьбу за дело национального освобождения и воспользоваться большей свободой, существовавшей в Галиции, чтобы создавать украинские культурные, научные и политические институты для всей Украины. В не меньшей степени его задача состояла и в построении истории, которая смогла бы преодолеть русский имперский нарратив. Грушевский полагал, что движущей силой украинского национального развития служат не действия, предпринимаемые элитами или государственными институтами, а история простых людей – и в первую очередь их экономическая, культурная и духовная жизнь. Как утверждал Грушевский в своей вступительной лекции, лишь при изучении истории народа можно понять, что Украина, по сути, уже существует как нация, пусть еще и не оформившаяся политически. В своей преподавательской работе, в публичных лекциях, в статьях для журналов и газет, в своих научных трудах (особенно в его основательной «Истории Украины-Руси») Грушевский повторял этот ясный урок: в истории Украины просматривается непрерывная история единой нации, в течение столетий менявшей границы и господ – от средневековой Киевской Руси через казачье государство (гетманство) XVII в. и вплоть до нынешней эпохи[534].

Революция 1905 г. открыла беспрецедентные возможности перед антиимперскими и национальными движениями. В украинских городах, как и по всей империи, наблюдался настоящий взрыв митингов, демонстраций, забастовок, количества изданий и организаций. Националисты получили исключительную возможность быть услышанными, а также аудиторию, готовую услышать их призывы. Грушевский был в состоянии широко издаваться в Российской империи и на русском, и на украинском. Во всех своих выступлениях он ясно и решительно давал понять: Украина – историческая и этническая нация, имеющая естественное право на автономию. Этот урок был адресован не только украинцам, но и русским и способствовал тому, что «украинский вопрос» был включен в повестку дня русских либералов и социалистов, начавших осознавать, что освобождение России должно включать в себя и преодоление наследия, оставленного имперским правлением[535]. Грушевский указывал, что Россия в качестве «империи народов», среди которых правящая нация является лишь меньшинством, не сможет «развиваться свободно и успешно», пока народы, входящие в состав империи, не в состоянии вести «свободное и нестесненное существование». Более того, – утверждал он, – до тех пор, пока Россия не превратится в «свободный союз народов[,] немыслимо полное обновление ее, полное освобождение от мрачных пережитков прошлого»[536].

В 1917 г., после свержения царской власти, Грушевский вернулся в Киев, где был избран председателем украинской Центральной Рады, вскоре превратившейся в протопарламент зарождавшегося украинского национального государства. Грушевский занимал ту же политическую позицию, на которой в тот момент стояло большинство антиимперских активистов в Украине и по всей Российской империи: не отделение, а «автономия», «свободная Украина в свободной России». Но в то же время он разделял всеобщее убеждение в том, что если русские воспротивятся требованиям об автономии, то единственным возможным исходом останется независимость. «Флаг независимой Украины пока что свернут», – напоминал он и предупреждал, что тот будет развернут, если «всероссийские централисты» не прислушаются к справедливым требованиям национальных меньшинств империи[537].

Вице-председателем Центральной Рады при Грушевском был Владимир Винниченко (1880–1951)[538].

РИС. 10. Владимир Винниченко, 1920 г.

Общественное достояние

В отличие от родовитого профессора-председателя Винниченко (рис. 10) был сыном крестьян, переселившихся в центрально-украинский город Елисаветград. Благодаря финансовой поддержке со стороны старшего брата, работавшего в городе печатником, он учился в местной гимназии, но был исключен, не успев ее закончить, – судя по всему, за сочинение сатирических стихов политической направленности. Скитаясь по южной Украине и переменив множество профессий, он продолжал заниматься самообразованием и сумел сдать экзамены на аттестат зрелости, позволивший ему в 1900 г. поступить в Киевский университет на юридический факультет. Как и многих других киевских студентов, политика интересовала Винниченко сильнее, чем учеба. Он вступил в подпольную Революционную украинскую партию (РУП), в 1900 г. основанную студентами в Харькове и имеющую репутацию «первой украинской политической партии в Российской империи»[539]. В идеологическом плане РУП придерживалась социализма наряду с борьбой за национальную идентичность и национальное освобождение, хотя баланс между социализмом и национализмом с течением времени превращался в яблоко раздора, особенно по мере того, как смутные народнические позиции партии превращались в идеологически более строгий марксизм. В 1902 г. Винниченко был арестован за участие в студенческих демонстрациях, исключен из университета и отправлен служить в армию. Не выдержав тягот армейской жизни, вскоре он бежал через границу в Галицию, где стал членом зарубежного отделения РУП; пользуясь фальшивым паспортом, время от времени он нелегально доставлял в Россию революционные издания, хотя в 1903 г. был схвачен и больше чем на год попал в тюрьму.

Согласно самому Винниченко его политическое пробуждение произошло на пересечении его социального и национального опыта и чувств. В 1919 г. он вспоминал в дневниковой записи: «с тех времен, когда помещик Бодиско избивал у себя в поместье моего отца, обманывал его, эксплуатировал, прогнал с его надела в поле, где я пас скот, – уже с той поры я нес в своей душе семя ненависти к социальной эксплуатации, к всевозможным бодиско»[540]. Помимо этого, в молодые годы ему довелось испытать чувство национального унижения и гнева на эти социальные эмоции. Например, он вспоминал, что во время учебы в гимназии учителя и другие ученики («молодые господа») обращались с ним как с «маленьким мужиком» и «маленьким хохлом»[541]. Вне зависимости от того, насколько правдивы эти рассказы о социальных и национальных оскорблениях и пробуждении – в конце концов, Винниченко был писателем, а эти дневниковые записи были сделаны много лет спустя, уже во время революции, – они ничуть не противоречат тому опыту, который, как нам известно, был пережит многими людьми по всей империи.

Революция 1905 г., открыв новые возможности для политической активности, в то же время углубила трения, преследовавшие украинских социалистов и прочих национальных и социальных активистов империи: какими должны быть баланс и взаимоотношения между борьбой за культурную и политическую свободу какой-либо нации или этнической группы и борьбой за политическое и социальное преобразование всей России в свободное, равноправное и инклюзивное демократическое государство? Заметное меньшинство в рядах Революционной украинской партии отвечало на этот вопрос в духе ортодоксального марксизма, осуждая национализм как «буржуазное» извращение и создав украинское отделение общеимперской Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Винниченко и большинство членов РУП дали иной ответ: нельзя подчинять – а следовательно, предавать забвению – национальную борьбу общей политической и социальной борьбе против самодержавия и социального неравенства: первое зависит от второго и наоборот. Заявляя о своей приверженности марксизму, они тем не менее отказались присоединяться к «всероссийской» партии, вместо этого основав Украинскую социал-демократическую рабочую партию (УСДРП) во главе с Винниченко[542].

В 1906 г. Винниченко был арестован. Будучи выпущен на поруки, он, не дожидаясь суда, бежал в Западную Европу. В течение следующих нескольких лет он скитался в изгнании; ему довелось жить в эмигрантской столице Женеве, на итальянском острове Капри (где на вилле у Максима Горького собирались находившиеся в эмиграции революционеры и писатели), а также в Париже, Цюрихе, Флоренции и Львове. В Париже он познакомился с Розалией Лифшиц, русско-еврейской студенткой-медичкой, и в 1911 г. женился на ней. Один из биографов Винниченко назвал этот брак не только личным делом, но и «политическим актом»: сделанным перед лицом массового украинского антисемитизма «демонстративным символическим заявлением» о желании видеть будущую Украину страной, преодолевшей национальные и религиозные предрассудки, свободной нацией, пожинающей плоды многообразия[543]. Периодически Винниченко нелегально пробирался в Россию – в первую очередь ради встреч с издателями: за долгие годы изгнания он заявил о себе как о плодовитом писателе, сочинив множество рассказов, пьес и романов, выходивших как на украинском языке, так и на русском, в его собственном переводе. Он стал «самым прославленным» украинским писателем того времени[544]. Вскоре после этого Винниченко наряду с Грушевским вошел в число виднейших политических лидеров Украины. Обе эти роли не были отделены друг от друга: как мы увидим, взгляды Винниченко относительно нации, империи и революции тесно переплетались с его литературными идеями.

Потрясения 1917 г. привели Винниченко обратно в Российскую империю и в политику. В Киеве он стал вождем независимой Украинской социал-демократической рабочей партии и редактором партийной «Рабочей газеты». Он был избран в украинскую Центральную Раду в качестве одного из двух ее вице-председателей и возглавил ее исполнительный комитет. В мае он во главе делегации Рады прибыл в Петроград на переговоры с Временным правительством об украинской автономии. Как и Грушевский, Винниченко полагал, что национальное освобождение будет достигнуто посредством преобразования Российской империи в демократическую федерацию автономных национальных государств. Эту точку зрения разделяло большинство активистов национального движения в империи: национальное освобождение посредством демократического федерализма, а не националистической фрагментации. Но ни либералы, возглавлявшие новое российское правительство в Петрограде, ни социалистические вожди Петроградского совета не желали предоставлять Украине автономии до принятия соответствующего решения всероссийским Учредительным собранием. Как мы уже отмечали, это нежелание имело более глубокие корни, помимо формального уважения к решению, вынесенному должным образом избранным органом. Русские либералы и социалисты видели в национально-освободительных движениях потенциальный источник ослабления общего дела – «всероссийского» дела революции и свободы.

Теряя терпение и проникаясь все большим скептицизмом в отношении объявленной Петроградом поддержки автономии и самоопределения, украинская Центральная Рада в июне 1917 г. в одностороннем порядке провозгласила украинскую автономию и назначила Винниченко председателем исполнительного комитета нового украинского правительства, известного как Генеральный секретариат, – тем самым фактически сделав Винниченко первым президентом первой украинской автономии. После Октябрьской революции Центральная Рада выпустила составленный при участии Винниченко манифест, в котором провозглашала создание автономной «Украинской народной республики» в составе новой «Российской федерации равноправных и свободных народов».

Это немедленно привело к трениям между Радой и советским правительством. В начале декабря большевистское руководство выступило с публичным заявлением, адресованным Центральной Раде. Советское правительство «еще раз» подтверждало «право на самоопределение за всеми нациями, которые угнетались царизмом и великорусской буржуазией, вплоть до права этих наций отделиться от России», но в то же время, как и прежде, подчеркивало, что это право должно соответствовать интересам «единства и братского союза рабочих и трудящихся, эксплуатируемых масс в борьбе за социализм». Советское правительство в принципе декларировало поддержку права Украинской Народной Республики на то, чтобы «совершенно отделиться от России или вступить в договор с Российской Республикой о федеративных или тому подобных взаимоотношениях между ними». Проблема заключалась в Центральной Раде: «Мы обвиняем Раду в том, что, прикрываясь национальными фразами, она ведет двусмысленную буржуазную политику, которая давно уже выражается в непризнании Радой Советов и Советской власти на Украине», и с еще большей очевидностью проявилась в поддержке, оказанной Радой зарождавшемуся на Дону и на Кубани движению кадетов и казаков против советской власти в России, и в попытках Рады разоружить пролетарскую Красную гвардию и советские войска. «Эта двусмысленная политика» лишала советское правительство «возможности признать Раду… как полномочного представителя трудящихся и эксплуатируемых масс Украинской республики». Утверждалось, что Рада встала на путь «измены революции». Дальнейшие обвинения и требования завершались ультиматумом: если антисоветские акции в течение 48 часов не прекратятся, советское правительство «будет считать Раду в состоянии открытой войны против Советской власти в России и на Украине»[545].

В ответ на попытку установить в Киеве советскую власть, предпринятую в январе 1918 г. большевистской Красной гвардией, Центральная Рада провозгласила Украинскую Народную Республику «независимым, свободным и суверенным государством украинского народа, никому не подчиненным». Винниченко и другие вожди не видели иного выбора, кроме провозглашения независимости, в условиях, когда советское правительство в Петрограде, по словам прокламации, в составлении которой участвовал Винниченко, развязало «братоубийственную войну» с Украиной в намерении подчинить «свободную Украинскую республику своей власти». Генеральный секретариат был преобразован в Совет народных министров, а Винниченко был назначен премьер-министром и министром внутренних дел.

Украинская независимость оказалась недолгой. Произошедший в апреле правый переворот, поддержанный германскими вооруженными силами, лишил Винниченко власти и заставил его уйти в оппозицию, хотя после того, как побежденные немцы в декабре ушли из Киева, Народная республика была восстановлена и Винниченко стал председателем ее нового исполнительного органа, известного как Директория. В феврале 1919 г., после взятия Киева Красной армией, он отказался от своей должности в пользу Симона Петлюры, так как считалось, что его военный опыт и более консервативный политический курс принесут больше пользы при организации вооруженного сопротивления Советской России и получении помощи от западных держав, хотя лично Винниченко считал политику Петлюры омерзительной. После того как запутанная «украинская гражданская война» (включавшая сражения между белыми, красными, независимыми казаками и украинской Директорией) в 1920 г. завершилась победой советской власти, Винниченко отправился в Москву в попытке заключить с большевистским правительством соглашение о будущем Украины. Раздосадованный нежеланием большевиков учитывать стремление украинцев к признанию и автономии, Винниченко снова уехал на Запад с чувством отчаяния и поражения. Следующие тридцать лет он прожил на чужбине, где и умер в 1951 г. В эмиграции он пытался занимать политическую позицию, сочетавшую критику советской национальной политики с поддержкой революции и советской власти. Он участвовал в создании зарубежного отделения Украинской коммунистической партии и был постоянным автором ее газеты «Новое время», издававшейся в Вене в 1920–1921 гг. Однако и политика советских властей, и украинские эмигранты вызывали у него все большее разочарование. К тому же и те и другие относились к нему все более враждебно: большевики не доверяли ему как националисту, а украинские националисты не доверяли ему как несгибаемому социалисту.

Однако такие категории, как национализм и социализм, чересчур примитивны для того, чтобы с их помощью можно было верно передать контуры и содержание представлений Винниченко о национальном освобождении. Его художественные произведения свидетельствуют о наличии в его воззрениях большей глубины и неоднозначности[546]. Первые рассказы Винниченко в основном представляли собой реалистические описания социальной жизни украинских крестьян, рабочих, бродяг, преступников, студентов и революционеров, зачастую основанные на его собственных впечатлениях, полученных им во время странствий по Украине. После того как Винниченко в 1906 г. бежал из Российской империи, чтобы избежать тюрьмы и ссылки в Сибирь, его творчество приобрело иной облик. На Западе он вел жизнь эмигранта и изгнанника, скитальца в чужой земле. Встреча с этим иным миром позволила Винниченко – как и многим другим интеллектуалам и активистам, включая троих, о которых идет речь в этой главе, – по-новому взглянуть на отечественные сюжеты, переосмыслить их значение и разглядеть новые возможности.

Неудивительно, что многие произведения Винниченко, действие которых может происходить и на Украине, и среди украинских изгнанников на Западе, пронизывает чувство ностальгии, нередко выражаемое посредством воспоминаний о глубоко личных чувствительных ощущениях из детства: «влажный запах дождя и молодая днепровская трава», жаркая и беспредельная степь, чей отпечаток хранят в себе «кровь и душа», вкус и аромат «вареников с гречкой», «запах влаги», «сонное розовое небо»[547]. Разумеется, идеализация утраченных мест и времен нередко играет заметную роль при выстраивании национального чувства. Винниченко иногда мечтал о возвращении домой, хотя знал, что это повлечет за собой неминуемый арест и ссылку вглубь России. Вернуться на Украину, – писал он в 1909 г. в одном из писем, – означает «подписать себе смертный приговор. После первого же ареста я покончу с собой»[548].

Винниченко испытывал к своей нации не только ностальгические чувства: он требовал уважения к Украине и украинцам и их признания. В 1913 г. он опубликовал на русском «Открытое письмо к русским писателям», в котором критиковалась свойственная значительной части русской литературы бессознательная тенденция к стереотипизации представителей других этносов. Как указывал Винниченко, украинские персонажи, фигурирующие в русской литературе, столь же стереотипны, как изображение евреев и армян (к чему у русских тоже имеется «слабость»). В лучшем случае они предстают шаблонными фигурами, наделенными местным колоритом, а не живыми людьми, обладающими реальным опытом человеческого существования и субъективностью. «Всегда и всюду [в русской литературе] „хохол“ немного глуповат, немного хитроват, непременно ленив, меланхоличен и порой добродушен». Эти стереотипы постыдны не только для украинцев, в которых не признают равноценных людей, но и для самих русских писателей и для русской литературы[549]. Во время войны, когда на украинские земли пришли боевые действия и оккупация, Винниченко риторически вопрошал: почему наши русские «братья» обращают так мало внимания на страдания украинцев? Почему «любовь украинца к своему народу, печаль о судьбах его – вызывает… гнев, негодование, чувство злобы и в лучших случаях насмешку либо равнодушие»? Ответ, по его словам (написанным по-русски и, соответственно, тоже обращенным не только к украинцам, но и к русским), состоит в том, что украинцы становятся сильными и начинают осознавать себя нацией – и потому «нас боятся». Однако, – заявлял Винниченко, – ничто не в состоянии остановить развитие украинского «сознания», уже заметного в ее интеллигенции. «Как нельзя остановить процесс образования туч, исходящих из земли и опять возвращающихся к ней, так нельзя остановить процесс образования национально сознательных слоев народа. Мы выходим из сырья, из земли, из недр нашей нации, опять возвращаемся к ней и снова исходим»[550].

При всей своей ностальгии по родине и гордости за принадлежность к пробуждающейся украинской нации Винниченко не мог не ощущать отчуждения от своего народа, каковым тот был в действительности. Отчасти это было следствием нападок на писателя за то, что он переводил свои произведения на русский, хотя именно это позволило ему издаваться достаточно большими тиражами для того, чтобы жить литературным трудом, – более того, это сделало его самым популярным украинским автором после Николая Гоголя. Критики-националисты объявляли переводы «предательством» национального дела и навешивали на Винниченко ярлык «раба всероссийской культуры» и даже «литературного гермафродита», полуукраинского, полурусского[551].

Еще в январе 1917 г. он выражал обеспокоенность тем, что в случае возвращения на Украину «люди на улицах будут плевать мне в лицо» за его мнимую неверность чистоте нации. «В чужих землях, в ссылке, в тюрьме – где угодно, но только не в родной стране»[552]. Но это отчуждение не сводилось к одному лишь чувству отторжения. Как мы уже видели в случае Бехбуди и многих джадидов (и увидим в случае Исаака Бабеля), Винниченко не мог примириться с существовавшими реалиями и социальными ценностями, с тем, что большинством людей считалось нормальным и естественным. Это отлично просматривается в его художественных произведениях, которые Микола Сорока, ведущий специалист по творчеству Винниченко, называл его «моральной лабораторией» для анализа альтернативных «возможностей» того, как жить в мире[553].

Украинские критики того времени оценивали стилистический поворот Винниченко от реалистичных описаний повседневной жизни украинского народа к литературе идей как печальное последствие существования Винниченко вдали от украинской земли. Но мы можем интерпретировать этот поворот и как результат интеллектуального и политического выбора: поворот от изображения существующей реальности к фантазиям о возможной новой реальности. Подобно прочим реформаторам и радикалам по всей империи, Винниченко считал, что недостаточно одного лишь изменения структур власти. Освобождение, подлинное преодоление империи требовало глубоких изменений в менталитете и ценностях людей, в их нравственной и духовной жизни, в их «я». Истинная революция, – утверждал Винниченко, – должна быть всесторонним, всеобъемлющим, всеобщим освобождением, взаимозависимым единством национального, культурного, политического, социального, нравственного и духовного освобождения[554]. В целях исследования и пропаганды этих представлений он рассматривал в своих произведениях вопросы сексуальности, эмоций, воли и характера. В конечном счете все сводилось к самому важному вопросу: каким образом добиться появления полноценного человека и полностью свободной личности, особенно перед лицом угнетающих условий существования и наследия несвободы?

Винниченко называл такое создание новой, свободной личности «честностью с собой» – эту фразу и даже лозунг он повторял неоднократно, и в первую очередь в одноименном романе, изданном в 1910 г. Под «честностью с собой» понималось преодоление «дисгармонии» и недостаточного единства идей и чувств, поверхностей и глубин, политического и личного. В особенной степени Винниченко беспокоило отсутствие интеллектуальной и эмоциональной «честности с собой» среди революционеров. В его произведениях революционеры, особенно мужчины, слишком часто изображаются аморальными и лицемерными людьми: они лгут, помыкают женщинами и забывают о своих родных, в то же время объявляя себя носителями высшей этики. Героем романа «Честность с собой» является художник и революционер Мирон Купченко, проповедующий «свободную любовь» и физическое наслаждение, не знающее стыда. Разгневанные партийные вожди принимают решение судить Мирона за его нескрываемую сексуальную распущенность, хотя сами втайне ходят в бордели. Винниченко призвал к созданию «новой морали», вкладывая это требование в уста ряда своих персонажей. Эта новая мораль должна была преодолеть старую дихотомию политики и повседневной жизни, а также разума и тела, изображаемую Винниченко как ложное противопоставление, ведущее только к болезни и смерти – нередко к самоубийству – и подрывающее дело подлинной революции[555].

Эти идеи приобретают более националистический оттенок в романе Винниченко 1916 г. «Хочу!». Его герой, обрусевший украинский поэт Андрий Халепа, чья главная цель в жизни – сексуальные наслаждения. Эту цель он оправдывает с философской точки зрения как следование идеям Ницше о сверхчеловеке, стреляется из-за разочарования миром и отвращения к своей жизни. Выздоравливая после неудавшегося самоубийства, он слышит от друзей, что «Халепа – старая украинская фамилия», имеющая древнее казачье происхождение. Такое приобщение к национальным корням и к истории становится для него спасением. Утраченные свободы, честь и независимость казаков, отобранные у них расширяющейся Российской империей, являлись одной из самых важных легенд, вдохновлявших современное национальное украинское самосознание и необходимость бороться за освобождение украинской нации[556]. Халепа приобщается к этой истории в нравственном, психологическом и духовном плане как к возможности освободить свое собственное внутреннее «я», переступить через неудачу и страдания и обрести новую жизнь. Он противопоставляет «этих веселых, могучих, шумных людей», своих новообретенных предков, такому «несчастному интеллигенту», как он сам. Эта «забытая» национальная история становится для него источником жизненных сил, утраченных, но крайне необходимых, путем к превращению себя в новую личность, чей разум и тело едины, чьи чувства наделяют слова истинной силой, чья жизнь имеет цель, переплетенную с целями других жизней. Разумеется, эта нравоучительная история содержала в себе идею о возможном способе возрождения нации[557].

Вернувшись в 1917 г. в Киев в качестве политического вождя революции, Винниченко поставил свое перо на службу политике. Он составил проект первой из политических деклараций Центральной Рады, известной как «Универсалы» (это слово было позаимствовано из истории: такое название носили в XVII и XVIII вв. политические заявления казачьих правительств), и принял участие в составлении трех следующих «Универсалов»[558]. Первый «Универсал», обнародованный в июне 1917 г., определял национальную «свободу» в контексте преобразованной России. «Да будет свободная Украина! Да получит украинский народ право распоряжаться своей жизнью на своей земле, не отделяясь от России в целом и не порывая с Российским государством». Однако идея «свободной Украины» в рамках «Российской федерации равноправных и свободных народов» (согласно выражению из Третьего Универсала, появившегося в ноябре), издавна служившая идеалом – причем, как мы видели, не только на Украине, – столкнулась с нежеланием российских вождей в Петрограде соглашаться на автономию (по крайней мере, до того, как соответствующее решение примет Учредительное собрание) и с растущим стремлением к полной независимости.

Винниченко, как и прочие, боровшиеся за преодоление пагубных последствий имперского господства, стоял на том, что ни автономия, ни независимость не станут подлинным освобождением без всеобъемлющего преобразования украинского общества и жизни. Необходимость социальной революции в рамках национальной революции наиболее явным образом была высказана в Третьем Универсале, объявлявшем о том, что с целью «установления порядка и построения новой жизни» вся земля в Украинской народной республике станет собственностью трудящегося населения и будет передана тем, кто ее обрабатывает, для всех трудящихся будет установлен восьмичасовой рабочий день, а государство будет контролировать производство ради удовлетворения требований рабочих и преодоления экономического кризиса. Но в первую очередь Украина должна была пользоваться всеми «свободами, завоеванными общероссийской революцией: свободой речи, печати, вероисповедания, собраний, союзов, стачек, неприкосновенностью личности и жилища, а также правом и возможностью пользоваться местными языками при обращении в любые учреждения». По крайней мере в эти первые многообещающие месяцы революции в качестве источника освобождающей силы виделся преобразованный «всероссийский» идеал— объединяющая категория, по мнению националистов подавлявшая отдельную идентичность украинцев и их свободы.

К 1920 г. Винниченко осознал, что большинство его идей не выдержало столкновения с реалиями политики, а также с более глубинной неспособностью преодолеть внутреннее наследие империи. Дело освобождения Украины по большей части лежало в руинах. Винниченко обвинял в этом неспособность достичь «всестороннего освобождения», прийти к психологической «цельности» и «честности с собой». Он усматривал симптомы этого в лицемерии «российской демократической интеллигенции», особенно по отношению к национальному вопросу. Винниченко описывал ее интеллектуальную и эмоциональную ущербность в «Возрождении нации» – изложении украинской революции, написанном в изгнании в Праге и опубликованном в 1920 г.:

Они воспринимали наилучшее и самое прогрессивное своими мозгами, своим разумом. В интеллектуальном плане русская интеллигенция всегда сражалась – доходя в этом до фанатизма – за прогресс, равенство и свободу… Но в реальной, повседневной и особенно в эмоциональной жизни их до мозга костей пропитывала русская темнота, отсталость, жестокость и неустроенность, как физическая, так и нравственная… То же самое было справедливо и для украинского вопроса. В их кабинетах, в газетах, в их речах можно было услышать искренние слова о равенстве всех народов, о равенстве украинской нации, о ее правах. Но на кухне, в повседневной жизни – там царил штык, кулак, пощечина старой служанке [Украине] за посягательство на привилегии и вкусы «барина». И они были искренни в обеих ситуациях. Разум живет одной жизнью, чувства – другой. Но не имеется ни связи между ними, ни цельности[559].

В то же время и украинская интеллигенция провалила экзамен «всестороннего освобождения». Это заключало в себе непосредственный и практический аспект: однобокое внимание Центральной Рады к крестьянам, в большинстве своем— украинцам, и пренебрежение городскими рабочими, в этническом плане менее однородными. В результате большинство рабочих на Украине пошло за большевиками. Но существовала и другая, более глубокая и обширная однобокость: непонимание того, что национальное освобождение в отсутствие «социального и экономического освобождения» приведет к краху. Какой был смысл, – спрашивал Винниченко, – в создании Украины, представлявшей собой такое же государство, «как у других»? Смысл украинской революции заключался в достижении новой, иной свободы от империи, в отрицании того, что считалось нормой, в преодолении не только империи, но и той нации, которая была сформирована этой империей. Винниченко возлагал вину на буржуазию, неспособную понять, чего именно требовала свобода от империи, и вдохновлявшуюся преимущественно «алчностью», «эгоизмом», отсутствием «желания работать» и «вечной распущенностью», имевшими своим следствием «ложное и вредное понимание революции и свободы». В подлинно свободной Украине не должно было быть места такому классу[560].

Кроме того, Винниченко осуждал советскую национальную политику. С одной стороны, он приветствовал социальные лозунги и глобальное воздействие всероссийской революции. «Итог возрождения и освобождения Украины, – указывал он в заключительной части «Возрождения нации», – зависит от глобальной борьбы между социализмом и капитализмом», в которой русская революция и советская власть играли положительную роль. «Советская Россия… поистине преподнесла Европе подлинный пример социального чуда, вселяющего в революционные и жизнеспособные элементы восторг и внушающего паразитическим, преступным и развращенным элементам смертельный страх»[561]. Тем не менее высокая оценка, которую Винниченко давал этому достижению, лишь усиливала у него досаду и разочарование тем, что советские вожди так легко скатились на однобокие шовинистические позиции, – что еще раз доказывало глубокую дисгармонию, присущую ментальности русской интеллигенции, особенно с точки зрения взаимоотношений между народами Российской империи.

Показательным выражением неустанных нападок Винниченко на имперскую ментальность русской радикальной интеллигенции, никуда не девшуюся при советской власти, служит его знаменитое «открытое письмо» Максиму Горькому, написанное в 1928 г.

Винниченко издавна преклонялся перед Горьким, провел много времени в обществе Горького и других русских революционеров в его доме в Италии и имел с ним много общего: Горький тоже был писателем и выходцем из провинциальных нижних классов, много странствовал и хорошо знал жизнь низов, был независимым социалистом, постоянно указывавшим на необходимость культурной и нравственной революции, без которой невозможен успех политической и социальной революции, критиковал лицемерие и требовал «честности». И потому Винниченко не мог смолчать, когда Горький в 1928 г. пренебрежительно назвал украинский язык «диалектом» русского. В слове «диалект», – писал Винниченко (по-украински) скрывается «целое политико-национальное мировоззрение. Оно содержит в себе всю историю взаимоотношений между двумя славянскими народами. Оно полно страданий, насилия и зла, гражданин Горький. Корни этого слова скрываются во всей истории империалистическо-колониальной политики русского царизма на Украине». Как может не понимать этого Горький, один из первых «смело сорвавший фиговый листок молчания, которым русская интеллигенция столь часто прикрывала зоологическую наготу царского деспотизма в том, что касается украинского вопроса?» Как Горький позволил себе повторять «колониальный вздор царского империализма» о том, что украинский язык – не язык? И особенно «не пристало» говорить такое «глашатаю русской пролетарской культуры». [562]

Призывы Винниченко к всеобъемлющим многомерным изменениям, и в первую очередь его отказ отделять друг от друга национальную и социальную революции, а также украинскую и русскую революции, углубили его отчуждение от других. Большевики отвергали его как националиста, украинские националисты – как коммуниста, и потому он по-прежнему боялся, что многие «люди на улицах будут плевать мне в лицо», как он выразился в январе 1917 г. Даже после смерти Винниченко некоторые украинские деятели выступали с резкой критикой его взглядов. Например, один украинский историк-эмигрант называл Винниченко опасным «социальным утопистом», чья неприязнь к такому же, «как у других», государству, в котором не произошло «полного освобождения», внесла свой вклад в то, что Украина снова оказалась в «полной национальной и социальной кабале» у России[563]. Другие критики проявляли еще меньшую сдержанность, например высмеивая Винниченко как «незаконнорожденного отпрыска Карла Маркса и миловидной и горячей дивчины из украинской деревни»[564].

Как и для многих литературных персонажей Винниченко, такая жизнь на перепутье не была для него ни легкой, ни счастливой, ни хотя бы несущей уверенность в завтрашнем дне. В июне 1920 г. Винниченко, находясь в Москве, где он безуспешно пытался внушить Ленину и другим большевикам свои идеи об украинской революции и найти для себя место в зарождающемся революционном мире, писал в дневнике: «Снова передо мной стоит та же трагедия, которая почти два года разрывала меня надвое. Встать на сторону русских большевиков означает задушить свою нацию и себя самого своими собственными руками. Встать на сторону петлюровских сил и реакции означает задушить революцию, свое „я“ и все, что я считаю благом для людей»[565]. В декабре, перед тем как отправиться на Запад, в очередное продолжительное изгнание, он излагал историю своих мучительных взаимоотношений с русскими коммунистами в письме, предназначавшемся для ЦК Российской коммунистической партии, но так и не отправленном. В нем Винниченко писал, что коммунизм лучше социализма, потому что ему свойственно «более преобразующее» понимание того, что для освобождения человечества необходимо преодолеть «двойственность, непоследовательность и неискренность как перед самим собой, так и перед другими». К несчастью, русские коммунистические вожди, по сути, не были «честны с собой», поскольку они не замечали в себе «русского национализма». Вообще говоря, этот национализм не фигурировал в их программах и резолюциях. Они даже не верили в него своим рациональным разумом, осуждая русский национализм как признак отсталости. Но в качестве «чувства» они впитали русский национал-шовинизм «с молоком матери», и тот продолжал жить в глубинах их сознания: «Он у вас в крови, в ваших мыслях и чувствах», – писал Винниченко. Большевики могут думать, что они отвергают консервативную идею о «великой, единой и неделимой» России – этот знаменитый лозунг белых армий. Но «честность с собой» открыла бы им глаза на то, что даже эта презренная идея еще не вполне ими преодолена[566].

Возможно, Винниченко и был «утопистом», вопреки всем препятствиям и вопреки всей критике полным решимости собрать воедино ценности, у прочих существовавшие порознь, воплотить в жизнь гармонию мнимых противоположностей – включая национализм и космополитизм – и реализовать невозможное «всестороннее освобождение». Возможно, он понимал это. В марте 1920 г. в издававшейся в Вене газете зарубежного отделения Украинской коммунистической партии «Новое время» была анонимно напечатана статья Винниченко об «Утопии и реальности». Как отмечал Винниченко, все «здравомыслящие» влиятельные люди в России и на Украине говорят, что «мировая революция – утопия, фантазия мечтателей, вздорная выдумка фантастов-экстремистов». Но эти здравомыслящие реалисты не в состоянии отличить реальность от утопии, так как старый мир вскоре будет низвергнут – он «обрушится со страшным грохотом под безжалостными ударами „фантастов“-пролетариев». «В настоящее время единственной живой, истинной реальностью, – утверждает Винниченко, – является Великая мировая революция». Триумф этой революции и есть «единственная, неизбежная и необходимая реальность». Попытки отрицать это – вот «настоящая преступная и глупая утопия, безнадежная фантазия». Если утопия, как будет указано в следующей главе, не синоним невозможного, а мечта, выявляющая банкротство воображения, неспособного заглянуть за пределы существующего мира, то Винниченко и его «фантасты-коммунисты» и «фантасты-пролетарии» действительно были утопистами в положительном смысле представлений о реальном и возможном[567].

Космополитические странствия: евреи, империя и революция

Стереотипное представление о российских евреях, живущих в своеобразном мире традиций – а также вызывающих гораздо меньше жалости дискриминации, виктимизации и бедности, – отражало тогдашнюю точку зрения многих неевреев, включая царя и большинство должностных лиц Российского государства, видевших в евреях неискоренимую «чуждость» и неспособность интегрироваться— даже в империи, претендовавшей на то, чтобы быть родным домом для «разнообразных народностей», представляющих собой «огромное богатство типов». Это своеобразие отчасти было порождением политики. Вследствие юридических ограничений на место жительства подавляющее большинство российских евреев обитало в маленьких городках (местечках) в пределах «черты оседлости» на западных рубежах Российской империи. Вследствие юридических ограничений на род занятий и право землевладения евреи зарабатывали на жизнь, главным образом, в качестве лавочников, разносчиков, торговцев и ремесленников. И в то время как большинство евреев, проживавших за «чертой оседлости», действительно старалось как можно меньше взаимодействовать со своими соседями из числа славян-христиан, еврейский мир был неоднороден, расколот и подвержен изменениям. Религия, культура, политика и классовая принадлежность отделяли евреев друг от друга, не позволяя охватить их существование каким-либо простым сюжетом о традициях и переменах. В состав еврейской «общины» Российской империи входили ортодоксальные иудеи и хасиды; «просвещенные» последователи Хаскалы; марксисты, выступавшие за независимое еврейское социалистическое рабочее движение (в 1897 г. был основан Бунд – Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России); марксисты, полагавшие, что с угнетением евреев покончит лишь общая «всероссийская» борьба; сионисты, усматривавшие спасение лишь в создании отдельного еврейского национального государства; и приверженцы многих других точек зрения и направлений. Границы между ними нередко были размыты: например, религиозные евреи могли тянуться к светской идеологии, а светские радикалы могли обратиться к молитве и мистицизму. Что самое важное, еврейская жизнь перерастала пределы местечка, и все большему числу евреев удавалось перебраться в такие космополитические города, как Киев, Одесса, Москва и Санкт-Петербург. Еврейская жизнь давала все меньше и меньше возможностей к тому, чтобы говорить о ней как о загнанной в гетто и скованной традициями. Более того, не исключено, что рост насилия по отношению к евреям представлял собой не столько вневременной ответ на еврейскую «чуждость», сколько реакцию на все более заметную роль евреев в жизни общества, усугублявшуюся стремительными социальными изменениями и политическими неурядицами.

Евреи чаще, чем когда-либо прежде, выходили в светский мир – и исследовали различные аспекты своей принадлежности к еврейскому народу – по мере ослабления образовательных барьеров, снятия профессиональных ограничений (особенно в сфере свободных профессий) и роста политической активности – как бок о бок с русскими, так и в рамках отдельного движения за еврейское освобождение. Не меньшее значение для вовлечения евреев в мир Российской империи имели и арены общественной жизни за пределами школы, работы и политики – особенно культурные, благотворительные и профессиональные организации, а также печать. Например, еще до 1905 г., когда были либерализованы законы о цензуре, в сфере печати появилось множество новых изданий для еврейской аудитории, причем самые важные из них – включая газету «Друг» (Derfraynd, 1903–1912) на идиш и русскоязычный сионистский журнал «Еврейская жизнь» (1904–1907) – издавались в столице империи. Многие русские периодические издания – такие как влиятельная либеральная газета «Речь» (Санкт-Петербург, 1906–1917) и массовая «Газета-копейка» (Санкт-Петербург, 1908–1917) – имели евреев в числе своих корреспондентов, колумнистов, редакторов и издателей. Применять ко всему этому противоречивый термин «ассимиляция» означает ужасно упрощать даже наиболее светские и лишенные национального оттенка стороны жизни. Вхождение евреев в нееврейский мир почти никогда не являлось способом исчезнуть в качестве представителей отдельной этнической и религиозной группы, даже если бы это было возможно перед лицом массовых предубеждений и дискриминации. Скорее, это был сложный и извилистый путь к сопричастности, приобщению и адаптации – сюжет, типичный для империи[568].

Воплощением имперского, космополитического города служила Одесса[569]. В историческом плане она представляла собой краеугольный камень российской имперской экспансии на юг, будучи основана в XVIII в. после завоевания этого края в войне с Турцией. Одесса быстро превратилась в ярчайший пример имперского космополитизма – портовый город, привлекавший иммигрантов со всех концов империи и из-за рубежа. Как выразилась жительница Британии, посетившая Одессу в 1870-е гг., «если бы я неожиданно оказалась посреди этого города, не зная ни его названия, ни местоположения, то мне было бы трудно угадать, в какой стране я нахожусь. У Одессы нет никаких национальных черт»[570]. С ней в 1913 г. соглашался итальянский путешественник, отмечая не только разнообразие народов, но и изменчивость границ между ними и их интенсивное перемешивание: ему казалось, что Одесса не столько интернациональный город с отдельными национальными и этническими районами, сколько «наднациональный город, город-эсперанто»[571]. Согласно переписи населения 1897 г. (ставившей этническую принадлежность в зависимость от родного языка) половина жителей Одессы были русскими, треть – евреями, говорящими на идиш, почти десятая часть – украинцами (составлявшими большинство населения края за пределами города), при наличии небольших, но заметных польской, немецкой, греческой, татарской, армянской и прочих общин[572]. Космополитизм-понятие избитое и спорное. Но в той степени, в какой с его помощью пытаются охватить и истолковать опыт существования в пространствах, отличающихся огромным разнообразием жителей, опыт повседневных встреч с иным (встреч, включающих сосуществование и взаимное влияние, а также трения и конфликты) и в той степени, в какой оно затрудняет написание историй, пренебрегающих подобными сюжетами или выталкивающими их на обочину, оно многое говорит нам об Одессе и русском имперском опыте[573].

Одесса имела своеобразную репутацию, сложившуюся не в последнюю очередь под влиянием творчества многих писателей, родившихся или живших там, – включая большое число писателей-евреев. Согласно этой репутации Одесса представляла собой буржуазный мир деловых предприятий и возможностей, в котором доминировал крупный и респектабельный средний класс, но в то же время и «мир-зеркало», развенчивавший все ценности среднего класса. Одесса была городом трудолюбивых купцов и «городом воров», глобальной экономической столицей и городом на фронтире, респектабельным и наглым, утонченным и убогим, «сказочной страной золота, изобилия и греха, где невероятное кажется естественным и где вот-вот может случиться несбыточное»[574]. Если имперская столица Санкт-Петербург, как и было ей положено, служила для России символическим окном в Западную Европу и современность, а Москва отображала взгляд нации в свои глубины, оглядку на местные традиции, то Одесса смотрела во все стороны, что давало размытую картину из накладывавшихся друг на друга фрагментов, отмеченную постоянно сдвигающимися, смешивающимися и сплавляющимися идентичностями и привязанностями. Революция внесла во все это еще больше хаоса: в 1917–1920 гг. город неоднократно переходил из рук в руки, и власть над ним поочередно принадлежала украинской Центральной Раде, большевистской Красной гвардии, австрийским войскам, Белой армии, французским войскам и Красной армии.

В то же время Одесса была «еврейским городом». Благодаря своей репутации, особенно в благодатные годы конца XIX в., когда она была известна как «русское Эльдорадо», где даже самый бедный местечковый еврей способен сколотить состояние и избавиться от дискриминации и насилия, Одесса притягивала евреев-мигрантов как магнит. В реальности подавляющее большинство одесских евреев зарабатывало на жизнь в качестве мелких лавочников, продавцов, разносчиков и рабочих. Большинство имело скромный доход, часть жила в нищете. Но в то же время во владении у евреев или под их управлением находилось большинство городских ремесленных мастерских, промышленных предприятий, торговых и коммерческих заведений. Евреями были многие одесские врачи и журналисты. Этот средний класс содержал еврейские школы, театры и периодические издания, которые служили опорой для активной еврейской гражданской жизни. Среди одесских евреев встречались как религиозные, так и светские люди, как увлеченные политикой, так и аполитичные, и у многих эти склонности выражались по-разному. В Одессе как ни в одном другом городе ярко давала о себе знать еврейская современность, постоянно нарушались и лишались четкости традиционные границы и как будто бы открывались новые возможности. Как выразился один влиятельный историк российского еврейства, Одесса была «антиместечком»[575].

РИС. 11. Исаак Бабель, 1920 г.

Общественное достояние

Исаак Бабель (1894–1940) родился в Одессе в 1894 г., хотя вскоре после этого, когда он был еще ребенком, его семья переселилась на восток, в портовый причерноморский город Николаев, ради появившихся там деловых возможностей (рис. 11)[576].

Этот шаг позволил семейству Бабелей, которое также сменило фамилию, отказавшись от имевшей более местечковое звучание фамилии Бобель, войти в ряды среднего класса. В 1906 г. они вернулись в Одессу, теперь уже имея возможность жить в хорошей квартире в «респектабельном» квартале в центре города. В 11-летнем возрасте Исаак (ранее обучавшийся дома) поступил в Коммерческое училище имени Николая I, где, как он вспоминал впоследствии, вместе учились «сыновья иностранных купцов, дети еврейских маклеров, сановитые поляки, старообрядцы и много великовозрастных бильярдистов». На переменах ученики сбегали «в порт на эстакаду, или в греческие кофейни играть на бильярде, или на Молдаванку [район города, где проживала семья Бабеля на момент его рождения, известный своей еврейской беднотой, ворами и гангстерами] пить в погребах дешевое бессарабское вино»[577].

Жизнь Бабеля, как и многих других подданных империи, чем дальше, тем больше проходила в странствиях. В 1911 г. он отправился учиться в Киевский коммерческий институт и вместе с ним переехал в Саратов, куда институт эвакуировали во время Первой мировой войны (Бабелю удалось избежать призыва – первоначально благодаря своему статусу студента, а затем, когда в армию были призваны даже многие студенты, вероятно, благодаря слабому здоровью). Он начал писать художественную прозу, в которой описывал еврейскую жизнь. В 1916 г. ему удалось перебраться в Петроград (где евреи могли жить лишь при наличии специального разрешения), чтобы изучать право в частном университете, а также для того, чтобы быть ближе к центру русского литературного мира. Бабель безуспешно пытался сбыть свои первые рассказы различным издателям, пока не повстречался с Горьким, который оказал ему поддержку и издал несколько его рассказов. Кроме того, согласно последующим заявлениям Бабеля Горький дал ему совет идти «в люди» – узнавать жизнь, что было нужно, если он действительно хотел стать писателем. И потому

я на семь лет – с 1917 по 1924 – ушел в люди. За это время я был солдатом на румынском фронте, потом служил в Чека, в Наркомпросе, в продовольственных экспедициях 1918 года, в Северной армии против Юденича, в Первой Конной армии, в Одесском губкоме, был выпускающим в 7-й советской типографии в Одессе, был репортером в Петербурге и в Тифлисе и проч. И только в 1923 году я научился выражать мои мысли ясно и не очень длинно. Тогда я вновь принялся сочинять[578].

Возможно, так оно и было. Во всех своих произведениях, включая и этот автобиографический набросок, написанный на заказ в 1920-х гг., Бабель смешивал факты с вымыслом. Исследователи оспаривают ряд деталей. Но главная истина не вызывает сомнений: «в людях» – а именно в кровавом и хаотическом мире революции и Гражданской войны – Бабель нашел для себя материал и обрел писательский голос. Можно усомниться в его идеологической приверженности той политической борьбе, в которой он принимал участие. Но нет сомнений в его стремлении рассказывать истории и искать ту «правду» о жизни, которая столь часто становится достижимой благодаря литературе. Бабель стал одним из самых знаменитых писателей Советского Союза, хотя по мере ужесточения политики в области культуры в 1930-е гг. его жизнь становилась все более сложной. В годы «большого террора» Бабель, подобно другим деятелям советской культуры, был арестован и расстрелян. Все обвинения были сняты с него лишь после смерти Сталина.

Отношение Бабеля к его принадлежности к еврейскому народу было сложным, но не уникальным. Училище, в которое он поступил, носило более светский характер, чем прочие учебные заведения, которые могли бы выбрать для него родители, но дома, согласно воспоминаниям Бабеля, его заставляли изучать «до шестнадцати лет еврейский язык, Библию, Талмуд»[579]. Бабель знал идиш. Более того, его исследователи обращали внимание на то, как глубоко на его русских произведениях отразились стиль идиша и его традиции[580]. Тем не менее Бабели, подобно многим еврейским семьям, стремящимся к успеху или добившимся его, были сведущи в русском языке, литературе и культуре – испытывая к ним реальное влечение и получая от них удовольствие и в то же время используя их ради интеграции в «цивилизацию» и сопричастности с ней[581]. Это уже стало традицией у одесских евреев, принадлежавших к среднему классу. Например, знаменитый сионист Владимир Жаботинский, родившийся в 1880 г. в Одессе, рос в семье, говорившей дома по-русски, любившей русскую литературу и слабо затронутой иудаизмом и еврейскими ритуалами. В детстве Жаботинский ходил в элитную русскую гимназию, а затем отправился в Западную Европу, чтобы учиться и работать в качестве корреспондента одесских газет, мечтая о карьере русского литератора[582]. Аналогичным образом Бабель в свои киевские годы значительную часть своего свободного времени проводил в еще более космополитичной и культурной еврейской семье, чем его собственная. Образ жизни этих людей определяли музыка, искусство и литература. Кроме того, в этой семье Бабель встретил девушку, в которую влюбился и на которой впоследствии женился.

Но при всей своей тяге к русской и европейской культуре Бабель как писатель в первую очередь избрал своей темой опыт еврейского существования. Героем его первого опубликованного рассказа «Старый Шлойме» (1913) был бедный 86-летний местечковый еврей. В этом рассказе в сентиментальном тоне ставились вопросы, прежде почти никогда не поднимавшиеся в русской литературе даже евреями: об антисемитских законах, обращении в христианство как способе избежать дискриминации, об утраченной и вновь обретенной еврейской идентичности. Хотя «старый Шлойме» – человек не религиозный, а в молодые годы он и вовсе считался атеистом, его ошеломляет «безмерность несчастья», выражающегося в том, что его сын хочет «уйти от своего народа, к новому богу» с тем, чтобы избежать выселения из своего дома и навсегда отказаться от «бога униженного и страдающего народа». И Шлойме вешается[583]. В этом рассказе Бабель передает чувство причастности к еврейской жизни на физическом уровне – в описаниях мест, запахов и вкусов. Такой подход находит более полное раскрытие во втором рассказе Бабеля (не опубликованном при его жизни), «Детство. У бабушки», где воспоминания о детстве несут в себе чувственную память об одесских улицах, запахах, языке и еде – автором в том числе упоминается субботняя бабушкина «холодная фаршированная рыба с хреном (блюдо, ради которого стоит принять иудейство)»[584].

Бабель нашел в журналистике возможность зарабатывать на пропитание, а также соприкасаться с различными социальными мирами и наблюдать их – включая и мир евреев, рассеянных по Российской империи. В особенной степени Бабеля привлекал фельетон – короткие зарисовки повседневной городской жизни – как идеальная среда для развития своих наблюдательных способностей, приобщения к повседневной жизни и выражения своих чувств и идей. В 1916 г., переселившись в Петроград, Бабель опубликовал три фельетона под общим названием «Мои листки». Действие первых двух фельетонов происходит в столице, в мире писателей и читателей. В одном из них наряду с всевозможными персонажами, которых можно увидеть в Публичной библиотеке, автором описывается спящий еврей – «неизменная принадлежность каждой Публичной Библиотеки в Российской Империи… Откуда он – неизвестно. Есть ли право на жительство – неизвестно… На лице ужасная неистребимая усталость и почти безумие. Мученик книги, особенный, еврейский, неугасимый мученик». Во второй зарисовке изображаются писатели, дожидающиеся редактора журнала в надежде быть изданными. «Самый печальный» из этих посетителей, в глазах у которого усталость и «фанатическое к чему-то стремление», – еврей из Литвы, сперва раненный «во время погрома в одном из южных городов», а затем раненный во время службы во французском Иностранном легионе в нынешнюю войну. Последняя часть этой трилогии посвящена Одессе, составляющей контрапункт этим меланхолическим зарисовкам печали и жизненной неудачи. Как заявляет Бабель, типичный «одессит – противоположен петроградцу». Каждому русскому читателю известно, что северная столица – мир холода, тумана и уныния. Одесса же дала России атмосферу «солнца и легкости». Вообще говоря, в этом южном городе обитают «толстые и смешные буржуа», «прыщавые и тощие фантазеры, изобретатели и маклера», а также безнадежно непрактичные «люди воздуха» (luftmenschen — так на идиш называются люди, словно бы питающиеся одним воздухом), не говоря уже про заводских рабочих и «очень бедное, многочисленное и страдающее еврейское гетто». И все же спасение придет именно из Одессы. По утверждению Бабеля в русской литературе нет «настоящего радостного, ясного описания солнца». Неудивительно, что русских столетиями тянуло «на юг, к морю и солнцу… Чувствуют – надо освежить кровь. Становится душно. Литературный Мессия, которого ждут столь долго и столь бесплодно, придет оттуда – из солнечных степей, обтекаемых морем»[585]. В этих заявлениях Бабелю удается обратить историю имперской экспансии на юг в обещание грядущего избавления, культурной и духовной революции.

Опыт Бабеля как наблюдателя повседневной жизни обратился к мрачным сторонам существования в 1918 г., когда он блуждал по улицам революционной столицы в качестве колумниста независимой социалистической газеты Горького «Новая жизнь». Его зарисовки, публиковавшиеся под заголовком «Дневник», полны неприглядных подробностей и отличаются депрессивным настроем. Главными темами Бабеля, как и в повседневных городских новостях, были голод, бедность и несчастья, убийства, расстрелы, самоубийства, издевательства над детьми, коррупция и хаос – ив это скорбное повествование более мягкую нотку вносит как будто бы овладевшее Бабелем смирение с неизбежным. «Каждый день люди прокалывают друг друга, бросают друг друга с мостов в черную Неву, истекают кровью от неправильных или несчастных родов. Так было. Так есть». По большей части он предоставляет своим персонажам размышлять о том, что все это значит. Например, на «забытой Богом» провинциальной железнодорожной станции ему довелось услышать следующий разговор: отвечая купцу, с презрением отзывающемуся о всеобщем пьянстве, «бородатый мужик» утверждает: «Наш народ – народ пьющий. Глаз надобен ему мутный… Погляди, – говорит он, указывая рукой на поле – черное и бесконечное: – Муть видишь? Вот и глаз народу надобен – мутный»[586]. В повседневной жизни простых людей революция как будто бы не оставила почти никаких следов – по крайней мере, следов того, в чем нуждались люди революции и чего они жаждали. Для беременных женщин в новом «Дворце материнства» – персонажей еще одной дневниковой зарисовки – итогом свержения царя и буржуазии стали, главным образом, «месяцы хвостов и потребительских лавок; гудки заводов, призывающие мужей на защиту революции; тяжкая тревога войны и неведомо куда влекущее содрогание революции». Ради тех, кто еще не родился, – предлагает Бабель, – «надо же когда-нибудь делать революцию. Вскинуть на плечо винтовку и стрелять друг в дружку – это, может быть, иногда бывает неглупо. Но это еще не вся революция. Кто знает – может быть, это совсем не революция»[587].

Бабеля все сильнее и сильнее затягивало в эту непонятную революцию, особенно на окраинах империи, где ему, в том числе, приходилось и «вскинуть на плечо винтовку и стрелять». В автобиографическом наброске Бабель пишет, что он воевал на Румынском фронте в 1917 г., служил в ЧК в 1918 г., участвовал в обороне Петрограда от белых в 1919 г. и принимал участие в вооруженных реквизициях продовольствия в Поволжье. Но самый глубокий и самый продолжительный опыт встречи с революционным насилием был получен им в 1920 г., когда во время советско-польской войны он служил корреспондентом, направленным Российским телеграфным агентством в 1-ю Конную армию Семена Буденного, состоявшую, главным образом, из казаков с Дона и Кубани. В качестве прикомандированного военного корреспондента, как мы могли бы назвать его сегодня, Бабель стал свидетелем революции на окраинах рухнувших империй – Российской и Австро-Венгерской. (И именно к этому опыту он стремился, размышляя о том, что сделать темой своего творчества.) С одной стороны в этих боях участвовали польские войска во главе с Юзефом Пилсудским (которого поддерживали украинские силы во главе с Симоном Петлюрой, а также – время от времени – Франция, Англия и США), развязавшим войну с целью отодвинуть рубежи нового польского государства на восток, пресечь распространение большевизма, добиться «независимости» Украины под польской опекой и заложить основы великой федерации от Балтики до Черного моря во главе с Польшей. На другой стороне были большевики, противостоявшие восточной экспансии Польши, но в то же время увидевшие возможность для свержения консервативного националистического режима Пилсудского с тем, чтобы тем самым поднять польских рабочих на восстание, которое бы разожгло пролетарскую революцию в Германии, а затем по всей Европе и миру.

Статьи Бабеля для газеты 1-й Конной армии «Красный кавалерист» отличаются пристрастностью и недвусмысленностью. Он подписывал свои материалы «К.Лютов» согласно имени, значившемуся в удостоверении личности (Кирилл Васильевич Л ютов), которое выдали ему для этой командировки одесские власти. Возможно, он хотел скрыть свое еврейское происхождение. Но в то же время не исключено, что такой выбор имени служил символическим жестом, и Бабель, подписываясь фамилией «Лютов», хотел создать себе образ жестокого, безжалостного и даже свирепого – одним словом, лютого – человека, представлявшего собой практически полную противоположность тому, каким, насколько нам известно, был Бабель, но в то же время такого, каким он порой пытался стать. Впоследствии, обратив полученный опыт в рассказы из цикла «Конармия», Бабель дал персонажу, от лица которого ведется повествование, ту же фамилию – Лютов. Разумеется, из этого не следует, что какой-либо из этих «Лютовых» непосредственно и незамысловато выражал в себе опыт Бабеля и его точку зрения. Скорее, оба этих Лютова напоминают нам о взаимодействии фактов, интерпретаций и воображения, недвусмысленно присутствующем и в журналистике, и в литературе – более того, если на то пошло, и в опыте как таковом.

Статьи для «Красного кавалериста» – типичные образчики пропаганды, полные гиперболизированного гнева и решимости, четко обозначающие и противопоставляющие друг другу добро и зло. Красные герои предстают в них несгибаемыми бойцами, готовыми отдать жизнь за «дело угнетенных». Польская армия изображается как дикая сила, защищающая интересы одних лишь «панов»; она, несомненно, понимает, что обречена, и это делает ее скопищем злобных монстров, совершающих самые гнусные жестокости, обращенные не в последнюю очередь против евреев, которые для поляков – «скотина безответная», не стоящая даже выстрела: «режь, насилуй, истязай» – вот что представляется им более подходящей программой, которая выливается в чудовищные жестокости, сопровождаемые «шуточками на счет коммунизма и жидовских комиссаров». Поляки – не более чем «бешеные псы», заслуживающие смерти и уничтожения: «Добейте их, бойцы Конармии! Заколотите крепче приподнявшиеся крышки их смердящих могил!»[588].

Подобной моральной и политической однозначности лишен дневник Бабеля – дневник писателя, содержащий многочисленные пометки о вещах, которые следует запомнить с тем, чтобы впоследствии описать их[589]. По сравнению с позднейшей прозой Бабеля его дневниковые записи написаны не столь изысканным языком и более непосредственны в своей субъективности. Но мы встречаем в них те же самые темы – революцию, насилие, прошлое и будущее, а также соответствующий исторический опыт, получаемый евреями, – и те же самые неоднозначные суждения. Вместе с конницей Буденного Бабель проник в самое ядро восточноевропейского еврейского пограничья. Его встреча с этим миром породила у него много размышлений и чувств – не в последнюю очередь связанных с его собственной идентичностью как еврея и как человека, с готовностью участвующего в революции. Как правило, Бабеля настораживает собственная принадлежность к еврейству, не в последнюю очередь из-за своих спутников по походу – буйных кавалеристов-казаков. Перед лицом совершаемых ими жестокостей и насилия «я молчу, потому что я русский» (24.07). Отсталость евреев и их слабость отталкивали его. Но в то же время он признавал, что испытывает чувство сродства с ними – возможно, именно потому, что еврейский мир в его глазах – «умирание и полный декаданс» (3.06). «Здания синагог, старинная архитектура», впервые увиденные им в Житомире (старинном городе на северо-западе Украины с крупными польской и еврейской общинами, в 1905 г., а затем в 1919 и 1920 гг. ставшем ареной крупных погромов), заставляют его отметить: «Как все это берет меня за душу». И хотя местные евреи предстают перед ним жалкими и немощными людьми, для него это «мое родное», и когда «они думают, что я русский… у меня душа раскрывается» (3–5 июня). В еврейских «гетто», среди руин, ему встречаются «длинные, молчаливые, длиннобородые» евреи, так непохожие на одесских, но он все равно чувствует в них своих – «они меня понимают» (21.07). Бабель постоянно покидал общество красных казаков, о которых ему надлежало писать в газету, и проводил время с местными евреями: смотрителем синагоги, интеллигентом, полумертвым от голода, цадиком (почитаемым благочестивым человеком). Вечерний субботний молебен в хасидской синагоге в западно-украинском городе Дубно, несмотря на то что там «скопились самые отвратительные на вид евреи» города, вызывает у Бабеля замечание: «Тихий вечер в синагоге действует на меня всегда неотразимо» (23.07).

Катастрофа, постигшая еврейскую диаспору, в полной мере дала о себе знать в этом опаленном войной пограничье. Слишком много людей по-прежнему презирало евреев за их чужеродность. И революция – по крайней мере, та, которую несли с собой казаки-красноармейцы, – ничего не изменила: «старая песня, евреи разграблены, недоумение, ждали советскую власть как избавителей, вдруг крики, нагайки, жиды» (11.07). ® глазах Бабеля резня евреев во время казачьего восстания против польской власти в XVII в. связана прямой исторической линией с современным антисемитизмом и антисемитским насилием: «оно видело Хмельницкого, теперь Буденного, несчастное еврейское население, все повторяется, теперь эта история – поляки – казаки – евреи – с поразительной точностью повторяется, новое – коммунизм» (18.07). Бабель проводит эту историческую линию еще дальше: в день Девятого Аба – день разрушения иерусалимского Храма, почитаемый евреями как величайшее бедствие в истории их народа – его «гневные и тоскующие» хозяева вспоминают «Страшные слова пророков – едят кал, девушки обесчещены, мужья убиты, Израиль подбит». Бабель как будто бы согласен с этим: «за окном Демидовка [бедное местечко к западу от Дубно], ночь, казаки, все как тогда, когда разрушали храм» (24*07) – Но еврейские причитания были для него и признаком еврейской слабости: когда казаки грабили синагогу – они даже «выбросили свитки Торы и забрали бархатные мешки для седел» – «евреи угодливо улыбаются. Это – религия» (29.08).

Но какой ответ мог он дать? Что могло спасти евреев, да и весь гибнущий мир, от катастрофы? Для таких сионистов, как Владимир Жаботинский (выросший в одном городе с Бабелем), единственным возможным ответом был постимперский мир, в котором каждая нация живет сама по себе в своей собственной стране и нет никакого «смешения и сплавления» народов, нет космополитического многообразия, интеграции и «ассимиляции» (процесс, хорошо известный самому Жаботинскому благодаря полученному им воспитанию) – но это благословенное состояние возникнет лишь тогда, когда евреи покончат с рассеянием своей нации и вернутся на возрожденную землю Израиля[590]. Для Бабеля, как и для большинства российских евреев, борьба могла идти лишь там, где уже жили евреи. Он надеялся, что «революция что-то сделает» для того, чтобы исчезли «грязь, апатия, безнадежность русской жизни» (28.07). Лично он одновременно играл роль и пропагандиста, и ангела-утешителя, когда убеждал «этих замученных людей» (24.07), пострадавших от рук как воюющих с большевиками поляков, так и красных казаков, что «все идет к лучшему», что «в России чудесные дела – экспрессы, бесплатное питание детей, театры, интернационал». Его слушатели внимают ему «с наслаждением и недоверием». Но в его собственных мыслях царит разлад: «Будет вам небо в алмазах [заключительные слова из пьесы Чехова «Дядя Ваня»], все перевернет, всех вывернет, в который раз, и жалко» (23.07). Он знал, что способен увлечь этих страдающих людей, рассказывая им «небылицы о большевизме» (24.07). Но он был не в силах увлечь ими самого себя. Неспособность справиться с неуверенностью сопровождала самые сильные убеждения Бабеля. И, разумеется, в этом отношении он был не одинок.

Сомнения Бабеля отчасти отражали его скептицизм в отношении насилия как способа справиться с несчастьями мира. Порой его мысли о насилии столь же безрадостно негативны, как героически позитивны его статьи для «Красного кавалериста». Впервые побывав в сражении, он писал: «Ад. Как мы несем свободу, ужасно» (18.08). Но чаще его разрывали противоречивые чувства. Размышляя о «пластах», из которых складывался характер этих красных кавалеристов – «барахольство, удальство, профессионализм, революционность, звериная жестокость», – он задавался вопросом: «Мы авангард, но чего? Население ждет избавителей, евреи свободы – приезжают кубанцы…» (21.07). Но эти размышления уводили его и в более мрачные глубины. Бабель неоднократно прибегал к слову «тоска» как к объяснению и указанию на то, чего он не мог объяснить. Истолковать значение этого слова непросто: такие определения, как «меланхолия», «печаль», «горе», «грусть», «тяга к чему-либо» или «ностальгия», лишь отчасти передают его смысл. Прежде оно использовалось, главным образом, для того, чтобы передать внутренние ощущения человека, но к эпохе Бабеля о «тоске» стали говорить, пытаясь описать опыт жизни в современном обществе. Став свидетелям опустошений в Бродах, главном еврейском городе в австрийской восточной Галиции – разрушенные синагоги, разграбленные дома и лавки, никакой еды и казаки-красноармейцы на улицах, – Бабель писал, что вокруг ощущается «нестерпимая тоска, люди и души убиты» (30.07). Но эта тоска была по большей части его собственной. Он непрерывно спрашивал себя: «Почему у меня непроходящая тоска?» Возможно, потому, что он был «далек от дома». Но и тоска по дому имела политический контекст: «потому что разрушаем, идем, как вихрь, как лава, всеми ненавидимые, разлетается жизнь, я на большой непрекращающейся панихиде» (6.о8). Как можно было не тосковать «о судьбах революции»? (23–24.08) Казалось, что смерть нередко сильнее, чем новая жизнь. Бабель опасался того, что зарождающийся новый мир окажется «мертворожденным»[591].

В начале 1920-х гг. Бабель обратился к прозе как к средству истолковать впечатления, описанные им в своем дневнике 1920 г., – так возник его знаменитый цикл рассказов «Конармия». В 1924 г. первые три рассказа из этого цикла были напечатаны в известном журнале «Красная новь». В дневниковой записи от з июня Бабель описывал, как он бродил по Житомиру, по которому прокатился погром – «устроенный поляками, потом, конечно, казаками», – и наткнулся на «невообразимую» лавку, владельцем которой был «Маленький еврей-философ». Его философией было: «все говорят, что они воюют за правду, и все грабят. Если бы хоть какое-нибудь правительство было доброе». В рассказе об этих событиях старый лавочник получает имя Гедали. Автор описывает его маленькую тесную лавку, полную мертвых цветов, черепов и прочих «сокровищ» прошлого, где все обволакивает «легкий запах тления».

Пока за окном заходило солнце и автора в преддверии еврейской субботы охватывала «густая печаль воспоминаний», старик излагал ему свою философию. «Да, кричу я революции, да, кричу я ей, – говорит он своему гостю, – но она прячется от Гедали и высылает вперед только стрельбу…» Как признавался Гедали, он был рад, что революция побила поляка – «злую собаку», ибо поляки виновны в ужасных насилиях, учиненных над евреями, включая и ослепление самого Гедали. «Это замечательно, это революция!» Но затем революция отвернулась от евреев, ограбила их и пригрозила, что будет в них стрелять. Почему? Потому что такова революция. Автор согласен с этим: революция «не может не стрелять, – говорит он старику, – потому что она – революция…» Но Гедали не был готов признать эту простую нравственную симметрию:

поляк стрелял… потому что он – контрреволюция. Вы стреляете потому, что вы – революция. А революция – это же удовольствие. И удовольствие не любит в доме сирот. Хорошие дела делает хороший человек. Революция – это хорошее дело хороших людей. Но хорошие люди не убивают. Значит, революцию делают злые люди… И вот мы все, ученые люди, мы падаем на лицо и кричим на голос: горе нам, где сладкая революция?..

Если и есть надежда, – заключает Гедали – то он ждет ее лишь от «Интернационала добрых людей»: «я хочу, чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек по первой категории. Вот, душа, кушай, пожалуйста, имей от жизни свое удовольствие». [592]

В другом рассказе Гедали в субботу привел рассказчика в дом хасидского рабби, сидевшего у стола в каменной, «как морг», комнате. Рабби окружили «бесноватые» и «лжецы». В углу молились «плечистые евреи, похожие на рыбаков и на апостолов». У стены стоял юноша «с лицом Спинозы, с могущественным лбом Спинозы, с чахлым лицом монахини. Он курил и вздрагивал, как беглец, приведенный в тюрьму после погони». Рассказчик узнал, что это был сын рабби Илья, «проклятый сын, последний сын, непокорный сын». Рассказчик с радостью вернулся из этого мира, подобного смерти, в свой революционный дом на колесах – там, «в агитпоезде 1-й Конной армии меня ждало сияние сотен огней, волшебный блеск радиостанции, упорный бег машин в типографии и недописанная статья в газету „Красный кавалерист“»[593].

Спустя несколько месяцев рассказчик вновь встретил сына рабби. В дневниковой записи, сделанной 12 сентября 1920 г., накануне праздника Рош ха-Шана, Бабель описывал паническое отступление: когда их поезд отходит от станции, «раненые с искаженными лицами скачут к нам в вагон, политработник, задыхающийся, у которого упали штаны, еврей с тонким просвечивающим лицом». В рассказе этим политработником был сын рабби. Когда на отходивший поезд пыталось вскочить «тифозное мужичье», рассказчик, у которого кончилась картошка, чтобы отбиваться от толпы, швырнул в нее пачку листовок Троцкого: «Но только один из них протянул за листовкой грязную безжизненную руку. И я узнал Илью, сына житомирского рабби… принца, потерявшего штаны, переломанного надвое солдатской котомкой». Рассказчик втащил его в вагон и узнал, что тот – коммунист. Более того, он уже состоял в партии, когда они впервые встретились в доме, похожем на морг, но Илья не решался покидать мать. Он попал в красноармейскую часть, которой не хватало оружия, и там его настигла катастрофа, которая и привела его в этот поезд. Собирая вещи Ильи, выпавшие из его котомки, рассказчик обратил внимание на «мандаты агитатора и памятки еврейского поэта. Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом. Узловатое железо ленинского черепа и тусклый шелк портретов Маймонида. Прядь женских волос была заложена в книжку постановлений шестого съезда партии». И пока юноша умирал, «печальным и скупым дождем падали они на меня – страницы „Песни песней“ и револьверные патроны. Печальный дождь заката обмыл пыль с моих волос». Сын рабби умер, «и я, едва вмещающий в древнем теле бури моего воображения, – я принял последний вздох моего брата»[594].

Бабель, несомненно, был одной крови с этим коммунистом-евреем, поэтом-агитатором и проповедником стали и шелка. Насилие и смерть, занимавшие ключевое место в размышлениях Бабеля, были неотделимы от революционной жизни и от вопроса о том, каким может быть еврей. Активистов – от сионистов до социалистов и таких сомневающихся революционеров, как Бабель, – приводил в отчаяние тип слабого, раболепного и пассивного еврея, ассоциирующийся с местечком, точно так же, как Бехбуди осуждал нравственную и интеллектуальную отсталость традиционного исламского мира, а Винниченко отвергал Украину, не преодолевшую ценности, сложившиеся в ситуации имперского угнетения. В своих произведениях, посвященных Гражданской войне, Бабель противопоставлял еврейскую хрупкость и деградацию возмужалости и плодородию русских, украинцев, казаков и поляков. Например, оскорбленный и морально уязвленный казак жаждал кровавой мести. Напротив, оскорбленный и уязвленный еврей был способен лишь сетовать, говорить и писать[595]. Но Бабель отрицал эту простую дихотомию в попытках найти альтернативный, более жизнеспособный еврейский тип. Такие сионисты, как Жаботинский, служили примером возмужалых евреев – героев сражений и физического труда. Бабелевский «Лютов» предлагал свой, большевистский вариант: очкастого еврея в седле, мчащегося с казаками в бой, рассказывающего старым евреям-философам наподобие Гедали, что революцию «кушают с порохом» и «приправляют лучшей кровью», и приветствующего жизнеутверждающее настоящее с его поездами, электричеством и революцией.

Разумеется, Бабелю был известен еще один ответ – в лице одесского еврея. Мы уже видели, что в 1916 г. в Петрограде ему не хватало солнечного и веселого духа еврейских фантазеров, шутников, изобретателей и маклеров. В его дневнике 1920 г. друг другу противопоставляются «длинные, молчаливые, длиннобородые» польские и украинские евреи и «толстые и jovial» евреи из Одессы (21.07). Бабель развивает это противопоставление, перерабатывая свои военные заметки в прозу: «Безжизненные еврейские местечки… Прикрытая раскидистыми хибарками, присела к нищей земле синагога, безглазая, щербатая… Узкоплечие евреи грустно торчат на перекрестках. И в памяти зажигается образ южных евреев, жизнерадостных, пузатых, пузырящихся, как дешевое вино». Вообще говоря, в жизни местечковых евреев из «черты оседлости» присутствовала «горькая надменность», родившаяся из «скорби». Но в их телах не было «теплого биения крови»[596]. Этот контраст становится еще более отчетливым в популярных «Одесских рассказах» Бабеля, написанных в начале 1920-х гг. Здесь мы видим жизнеутверждающую альтернативу этой малокровной горькой надменности – дионисийский (или раблезианский) еврейский дух праздника, чувственности, денег и смеха. Мы видим оживленную еврейскую улицу с ее нерелигиозными евреями и евреями-иконоборцами, еврейскими жуликами и гангстерами и с еврейскими радостями.

В большинстве этих рассказов фигурирует гангстер Беня Крик. В самом знаменитом из «Одесских рассказов» «Как это делалось в Одессе» рассказчик и старик-еврей сидят на кладбищенской стене. Окидывая взглядом это пристанище смерти, рассказчик спрашивает у старика, каким образом Бене Крику удалось стать еврейским «королем» Одессы. «Так вот», – отвечают ему, —

забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень. Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться на людях. Представьте себе на мгновение, что вы скандалите на площадях и заикаетесь на бумаге. Вы тигр, вы лев, вы кошка. Вы можете переночевать с русской женщиной, и русская женщина останется вами довольна. Вам двадцать пять лет. Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле.

Таким-то человеком и был Беня Крик, новый еврей, смело носящий кремовые штаны, шоколадный пиджак и малиновые штиблеты – гордый и бесстрашный еврей, дерзкий житель большого мира, оставивший за спиной все обиды диаспоры и империи. Крик отлично знал об изгнании евреев и об их страданиях: он полагал, что со стороны Бога «было ошибкой поселить евреев в России, чтобы они мучились, как в аду». Но он собирался не страдать, а бороться и играть – жить в плодородном (и веселом) еврейском мире песен, любви, секса и родов[597].

Это были сюжеты из прошлого. И как почти все остальное, написанное Бабелем, эта «густая печаль памяти» сплавлялась с фантазиями о новой героической жизни. Драки и крики на людной площади о революции ради счастья и удовольствия или просто поиски удовольствия соперничали и смешивались с необходимостью скорбеть по всем утратам, неудачам и разочарованиям. Бабель мог отважно скакать на коне вместе с красными казаками, не теряя ни очков знания у себя на носу, ни тоски в своем сердце. Потому что, может быть, одно не мешало другому. Может быть, все это были разные стороны единой и всеохватной картины, в которой избавление было невозможно без овладения силой всеми сторонами человеческого существования, включая и то, что традиционная мудрость жизни считает противоположностями. А может быть, тут было что-то наподобие того, что в 1940 г., в разгар очередной катастрофы, постигшей евреев и весь мир, предполагал в своих размышлениях об истории и спасении германо-еврейский радикальный мыслитель Вальтер Беньямин, писавший о присутствующей в традиционных еврейских верованиях идее, согласно которой не надо «испытывать будущее» для того, чтобы найти путь в него: он лежит на диалектическом пути «вспоминания», совершаемого в настоящем. Более того, тот, кто «улавливает отношения», служащие пересечением прошлого, настоящего и будущего, способен понять, что «каждая секунда была маленькой калиткой, в которую мог войти Мессия»[598].

В стремлении преодолеть угнетающее наследие имперского прошлого и пределы революционного настоящего, проложить путь из того мира, каким он был и какой он есть, в тот мир, каким он должен быть, Бехбуди, Винниченко и Бабель считали, что лишь глубокая революция в сфере культуры, нравственности и духа способна спасти их народы и все человечество. Речь шла о такой культурной революции, которая, как указывал Бехбуди, должна была не уничтожать различия и разнообразие и отвергать принципиально важный диалог между «нашим образом жизни» и потребностями «нашей эпохи», а реализовать потенциал всего пестрого космополитического мира. Эта революция не должна была ограничиваться каким-либо одним аспектом человеческого опыта или потребностей, так как только «всестороннее освобождение», как предупреждал Винниченко, будет настоящим освобождением. Как показал Бабель, эта революция должна была объединить в себе даже то, что на первый взгляд противоречило друг другу – насилие и счастье, утрату и обретение, горе и смех, лишь это позволило бы познать истину, делающую человека свободным. Все трое по-разному стремились к революционному знанию, которое позволило бы открыть «маленькую калитку», через которую удалось бы выйти на свет из тьмы неравенства, изолированности и насилия.

Глава 8

Утописты

Во время революции 1905 г. будущий самый знаменитый российский поэт-футурист Владимир Маяковский, а тогда еще 12-летний мальчишка, живший в провинциальном грузинском городе Кутаиси, решил, что думать о революции намного интереснее, чем думать об учебе. После того как на следующий год его семье по финансовым соображениям пришлось перебраться в Москву, он вызвался помогать марксистам в распространении листовок среди рабочих. В 1909 г. это привело 16-летнего Маяковского в тюрьму, где он с большим удовольствием «подымал бучу» так же, как делал в гимназии и перед заводскими воротами. Несколькими годами раньше Лев Бронштейн, впоследствии прославившийся под фамилией Троцкий, а в то время учившийся в старших классах, тоже открыл для себя, в какое возбуждение его приводят мечты о революции. Это случилось в провинциальном украинском городе Николаеве, куда незадолго до того переселилась его семья и где он познакомился с социалистами, сосланными туда правительством для того, чтобы держать их подальше от главных центров радикальных движений. Подростком он решил стать профессиональным революционером, вследствие чего через несколько лет был арестован и в 19-летнем возрасте сослан в Сибирь. Александра Коллонтай, выросшая в преуспевающей петербургской семье, пришла в революцию будучи не удовлетворена ролью молодой домохозяйки и матери, обнаружив в социалистических книгах и кружках идеи о радикально иных возможностях для нее самой и для других женщин. В тот же год, когда был арестован Троцкий, она издала свою первую книгу о семье нового типа. Издание книги стало для Коллонтай первым шагом к жизни революционерки, проповедующей новый тип любви и новый тип общества.

Три этих революционера, во многих отношениях сильно отличавшихся друг от друга, несмотря на то что все они были приверженцами марксизма и большевизма, несомненно, объединились бы в протесте против названия, выбранного мной для посвященной им главы. Утопия – слово, неприемлемое для революционеров, особенно для марксистов. Если утопия означает – как полагает большинство людей еще с тех пор, как в XVI в. Томас Мор придумал это слово для своей книги «Утопия», соединив друг с другом греческие слова, означающие «счастливое место» (eutopos) и «несуществующее место» (outopos), – идеальный мир, в основе которого лежат не наблюдаемая реальность, а воображение, надежда и желания, то всякий марксист обязан отвергать обвинение в какой-либо причастности к утопии. Этот ярлык особенно возмущал русских большевиков, на которых его часто навешивали критики из числа приверженцев ортодоксального марксизма. В теории марксисты придерживались основанных на фактах, рациональных представлений о социальных и экономических отношениях, о природе людей и о возможностях для изменений. Согласно знаменитому высказыванию Фридриха Энгельса, сделанному им в своей фундаментальной книге о различных видах социализма, марксизм носит «научный», а не «утопический» характер. Энгельс сетовал, что проблема с социалистами-«утопистами» заключается в том, что предлагаемые ими решения социальных проблем они целиком выдумывают «из головы», вместо того чтобы выстраивать их посредством тщательного и аргументированного анализа реальных социальных и экономических условий существования. Согласно его ироническому замечанию для социалистов-утопистов достаточно того, что социализм для них «есть выражение абсолютной истины, разума и справедливости, и стоит только его открыть, чтобы он собственной силой покорил весь мир»[599]. Или, как впоследствии выразился Троцкий, открещиваясь от принадлежности к утопистам, утопия вдохновляется верой в «чудеса», а не знанием «фактов».

Называя Коллонтай, Троцкого и Маяковского «утопистами», я не пытаюсь поменяться с ними местами и вопреки их протестам определить их представления, а также представления многих других активных участников революции как беспочвенное выражение фантастических желаний и необоснованных иллюзий, хотя отчасти все это, несомненно, имело место. В мои намерения не входит и называть их утопистами в негативном смысле, получившем особенно широкое распространение после русской революции и сохраняющем сильные позиции и по сей день: людьми, которые настолько уверовали в свои нестандартные представления об идеальном обществе, что пытались (с ужасными последствиями) силой навязать их миру. В рамки именно этого сюжета, нередко называемого «трагедией», многие историки пытаются загнать большевистскую революцию[600].

Нет необходимости придерживаться этих определений утопии. Думаю, что мы сумеем раскрыть новые аспекты опыта, полученного теми, кто пытался осуществить русскую революцию, если поставим под сомнение традиционные определения[601]. В качестве альтернативы я ориентируюсь на определения утопии, предложенные другой группой мыслителей-марксистов, и прежде всего Эрнстом Блохом (1885–1977), Вальтером Беньямином (1892–1940) и Теодором Адорно (1903–1969). Эти философы, в отличие от традиционных марксистов, не были столь очарованы сложившимся в XIX в. культом научного рационализма и в большей мере были готовы признать интеллектуальную и политическую ценность менее «рациональных» способов понимания реального и возможного. Не менее важно и то, что на них оказали самое глубокое влияние разрушительный опыт первой половины XX в., включая две мировые войны и саму русскую революцию. Более того, именно потому, что мир предстал перед ними в столь тревожном и плачевном состоянии, они искали новые источники надежды и воли к изменениям. Возможно, в какой-то мере и для нашей эпохи показательно то, что их произведения вновь привлекают к себе внимание в рамках общего возрождения интереса к утопии как в научной, так и в общественной сфере. Значительное число авторов в последние годы говорит о том, что в современную эпоху глобального капитализма, колоссального неравенства, экономических кризисов, уничтожения окружающей среды и утраты былых надежд, включая и разочарование обещаниями и итогами коммунизма, нам сильнее, чем когда-либо прежде, требуется новая утопическая политика – не в последнюю очередь как метод размышлений о повседневной жизни, который преобразит наши цели и стремления[602].

Такое понимание утопии является не столько рассказом об идеализированных отдаленных местах и эпохах (хотя подобные сюжеты могут служить источником вдохновения) и тем более фантазией или проектом, никак не связанными с реальностью, сколько способом размышлений о возможности иной жизни, отличающейся от нынешней, и ощущения такой возможности. Корни таких настроений могут скрываться в желаниях, но речь идет о желании как об альтернативной форме знаний, понимания и поступков – если пользоваться философскими терминами, об эпистемологии, герменевтике и практике[603]. Во-первых, ради упрощения всего этого обширного корпуса размышлений можно определить утопию как «целенаправленное отрицание того, что просто существует» во имя того, «что должно быть». Как выразился Блох, «утопическое стремление» представляет собой свойственную всем людским сообществам естественную потребность «смело выйти» за пределы и недостатки того мира, каков он есть, из «тьмы переживаемого момента», чтобы открыть зарождающееся «еще не существующее». Или, как он писал в более поэтично в своей книге 1918 г.: «Дух утопии», утопия – это скрытое в глубинах человеческой души побуждение «вызвать к жизни то, чего нет, выстроить мост в никуда, самим врасти в никуда и искать истину, реальность там, где простой мир фактов превращается в ничто». Ведь он знал, что простой мир фактов сплошь и рядом оборачивается миром угнетения, жестокости и страданий[604].

Во-вторых, эта утопия бросает вызов нашим представлениям о возможном и невозможном. Тому, что мы считаем пределами «реального». По словам того же Блоха, «океан возможностей намного обширнее привычного нам мира реальности». Поскольку мы так глубоко погружены в наше неутопическое настоящее, в мир ожиданий, в большей степени формируемых реально существующим, нежели возможным, мы естественным образом принимаем «еще не существующее» мечтателя за «невозможное» реалиста[605]. Примерно то же самое уже в XVIII в. говорил Жан-Жак Руссо (и другие авторы часто ссылаются на эту утопическую идею): «Границы возможного в мире духовном менее узки, чем мы полагаем; их сужают наши слабости, наши пороки, наши предрассудки». Именно поэтому, – отмечал он, – рабы нередко «с насмешливым видом улыбаются», услышав проповедь свободы[606].

В-третьих, утопия бросает вызов нашим идеям о времени, особенно об историческом времени. В противоположность традиционному представлению об историческом времени как об упорядоченном, линейном движении вперед, как о «прогрессе», утопическое время представляет собой, как недавно выразился один исследователь, «странное время», нарушающее линейность, заключенную в «прямом времени» и «внушающую нам, что нет никакого будущего – лишь та повседневность, в которой мы существуем». Странное время – это утопическая «открытость» перед еще не пришедшими никому в голову историческими возможностями[607]. В 1940 г., в особенно мрачный период европейской истории, Вальтер Беньямин пытался найти верную метафору для описания этой открытой концепции времени. Позаимствовав из марксизма образ революции как «скачка из царства необходимости в царство свободы», он предположил, что история всегда открыта будущему, что она всегда содержит в себе спасительную возможность внезапного появления «мессианского времени», которое взрывает «исторический континуум», преодолевает историю, отмеченную преимущественно «катастрофой», и позволяет человечеству совершить «прыжок в свободный полет истории»[608]. Беньямин утверждал, что точно так же марксисты понимают революцию. Или как минимум, – говорил он далее, – революция – это отказ мириться с катастрофой настоящего: «Согласно Марксу революции – локомотивы мировой истории. Но может быть, дело обстоит ровно наоборот. Может быть, революции – это попытка пассажиров этого поезда – а именно человечества – сорвать стоп-кран»[609]. Так или иначе, важно то, что революции опровергают идею о том, что будущее может возникнуть лишь непосредственно впереди, там, куда как будто бы устремлено настоящее, и тем самым бросают вызов нашему пониманию времени и истории с тем, чтобы устранить «чрезвычайное положение, в котором мы живем» и которое в такой степени стало нормой, что мы уже не считаем его чрезвычайным. Утопия и есть это неприкрытое разрушение настоящего ради возможного, а не готовая карта будущего. Это скачок, но еще не приземление.

Коллонтай, Троцкий и Маяковский разделяли такой тип мышления. Все они по-своему отказывались признавать ограничения, поставленные настоящим, и в теории, и на практике: «тьму» или «катастрофу», которую Маяковский-поэт красочно назвал «сегодняшним дерьмом». Они входили в число многочисленных борцов с узкими представлениями о том, что возможно и что – нет, с теми, кто предупреждал, что скачок в царство свободы— утопия. Призвав на помощь присущую им энергию и умение красиво изъясняться, они посвятили свою жизнь «отрицанию того, что просто существует», во имя того, «что должно быть». Пользуясь самыми практичными способами, какие были в их распоряжении, они разгоняли «тьму переживаемого момента» и пытались разрушить барьер, сдерживающий «океан возможностей». Или, по крайней мере, опять прибегнув к иной метафоре (ибо метафоры помогают нам разглядеть то, что сложно выразить обычными словами), можно сказать, что они срывали стоп-кран. Как минимум, согласно выражению марксистского литературного теоретика Фредрика Джеймсона, они «трясли решетку» необходимости[610]. Возможно, это отрицание открывало дорогу к будущему, которое просто «еще не настало». Возможно, было просто необходимо действовать так, «как если бы» царство свободы было достижимо. Их утопические побуждения, несомненно, наталкивались на неподатливость настоящего, на упорную силу необходимости. Всем троим было отказано в осуществлении их проектов, их попытки совершить скачок под чистым, свободным и непредсказуемым пространством истории были пресечены. Все трое реагировали на это совершенно по-разному. Но темой данной главы станет скорее их ранний опыт отрицания, а не последующие разочарования. Потому что такие же утопические побуждения играли столь же важную роль в опыте многих людей, прошедших через русскую революцию.

Александра Коллонтай (1872–1952)

Коллонтай начала свою борьбу с миром в том его обличье, в каком он предстал перед ней в сфере интимной жизни и гендерных отношений, столь часто считавшейся у русских революционеров второстепенной (рис. 12)[611].

РИС. 12. Александра Коллонтай, 1910.

Общественное достояние

Эта женщина, родившаяся в Санкт-Петербурге в старой дворянской семье, отвергла условности своего класса и волю своих родителей, заявив, что выйдет замуж только «по большой любви», которую, как ей казалось, она испытывала к «безденежному молодому инженеру» (и кузену) Владимиру Коллонтаю[612]. После нескольких лет брака и рождения ребенка она ощутила разочарование— возможно, во Владимире и их взаимоотношениях, хотя впоследствии она называла в качестве источника этого чувства растущее осознание того, что женщина, ограничивающаяся любовью, домом и материнством, не способна насладиться всей полнотой жизни. Владимир расценивал ее интерес к чтению, частые посещения публичных лекций и участие в работе подпольных социалистических кружков как «бросаемый лично ему вызов». Отказываясь в чем-либо себя ограничивать, Коллонтай ушла от него с маленьким сыном[613]. Ее первым публичным поступком в новой независимой жизни было создание и печать книги о воспитании детей, в которой, следуя хорошо известной прогрессивной тенденции, она утверждала, что родители должны поощрять и стимулировать в своих детях нравственную и интеллектуальную независимость, дух свободы и силу воли. Вопреки мнению большинства людей это приведет не к эгоизму, а к желанию совершенствовать общество в целом: слабовольному человеку «никогда не хватит ни храбрости, ни желания выступить против господствующих убеждений; он не станет искать новых путей, он не станет бороться за новые истины, а без такой борьбы… человечество не сможет идти вперед и совершенство окажется недостижимо»[614]. Несомненно, Коллонтай говорила о самой себе. Но в то же время она начала видеть связь между своей судьбой и жизнью вне ее социального класса; как она впоследствии признавалась, ей было все труднее «жить счастливой, мирной жизнью, в то время как трудящееся население подвергалось такому ужасному порабощению»[615]. К тому моменту, когда в Петербурге в 1905 г. вспыхнула революция, Коллонтай уже получила большую известность своими выступлениями в учебных рабочих кружках и на митингах социалистических активистов.

Во время первой русской революции Коллонтай написала для рабочих две брошюры, в которых излагала марксистские представления о коммунистическом будущем и о путях к его построению. Она объясняла, что в коммунистическом обществе будут ликвидированы «все современные несправедливости и бедствия», потому что производство будет вестись «для общественного и личного потребления», а не ради частной коммерческой выгоды, и на смену капиталистическому духу конкуренции и эгоизма придет коммунистический дух сотрудничества и общего блага. Коллонтай утверждала, что это вовсе не фантазии или «пустые мечты». Напротив, история человечества доказывает, что «все хозяйственные порядки, все отношения людей» можно «перестроить». Но в то же время история учит нас тому, что для перестройки всех порядков требуется нечто большее, помимо «доброй воли людей». Для этого необходимы коллективные усилия масс «новых людей»: трудящихся людей с присущим им духом сотрудничества и равенства, а также возмущения и ненависти к угнетению, порождаемых самими условиями их нынешнего существования[616]. Как указывала Коллонтай, сама жизнь знакомит рабочих со всей пагубностью неравенства и угнетения и «бессознательно, инстинктивно» создает альтернативные идеалы, «классовую психологию», которая сыграет роль «главнейшего орудия в историческом процессе»[617].

В определенном отношении это были стандартные марксистские аргументы об истории, классах и социализме. Но в то же время в них просматриваются характерные для Коллонтай акценты и стиль: более сильный упор на ключевой роли нравственных и духовных преобразований; большее значение, придаваемое чувствам, психологии и опыту; большая готовность размышлять на тему об освобожденном будущем. Ту же самую ориентацию мы видим в двух статьях о марксистской морали и этике, написанных тогда же для образованных читателей. Отвергая неокантианский аргумент об абстрактных нравственных абсолютах, существующих в самой природе, и ницшеанский аргумент о возможности создания новых нравственных норм усилиями исключительно волевых личностей – идеи, получившие широкое распространение среди русской интеллигенции, – Коллонтай подчеркивает марксистскую точку зрения, согласно которой этика является производным от социальных отношений и социального опыта. Она указывает, что в существующем обществе господствует «буржуазная мораль», идеализирующая индивидуализм и «беспрепятственное проявление своего „я“», смягчаемое лишь «обязательными» идеями о «долге» и «необходимости». Однако опыт пролетариата и его интересы ведут его в глубинах буржуазного общества к новой морали, к этике, основой которой станут «солидарность, объединение, самоотвержение, подчинение частных интересов интересам групповым». Впрочем, эти пролетарские ценности служат лишь намеком на грядущий нравственный мир. «В этом новом, еще далеком от нас мире не останется больше места для долженствования», не будет места таким идеям, как долг, потому что «личное хотение совпадет с общественными императивами». Коллонтай ощущала утопический характер своих утверждений, но не отказывалась от них. Напротив, она пыталась показать, что они вырастают из конкретных условий: благодаря исторически неизбежной «коренной метаморфозе» всех нынешних социальных и экономических взаимоотношений будут созданы новые экономика и общество, основывающиеся на общности и солидарности, и возникнет «социальная атмосфера», в которой станет возможно «осуществление высшего и недоступного нам сейчас типа морального человека». Проблема заключалась не в идее о нравственно свободном и надмирном «сверхчеловеке», а в невозможности его существования в капиталистическом обществе: когда же общество перерастет этап конкурирующих друг с другом индивидуумов и антагонистических классов, на свет появится «новый человек», «гармонический, цельный, сильный и красивый образ истинного сверхчеловека»[618].

По мнению Коллонтай, разговоры о «новом человеке» и «сверхчеловеке» были особенно актуальны для женщин (разумеется, соответствующие русские термины не носили той гендерной окраски, которая в то время была характерна для их употребления в английском). С точки зрения роли, отводившейся ею женщинам, она находилась в оппозиции к «буржуазным феминисткам», считавшим, что для улучшения участи женщин, придавленных бременем бедности и работы, достаточно благотворительности и просвещения. Но в еще большей степени позиция Коллонтай расходилась со взглядами ее товарищей-марксистов из Российской социал-демократической рабочей партии, полагавших, что женщину освободит только классовая борьба. Коллонтай с горечью вспоминала, что ее попытки организовать женщин-работниц в 1905–1907 гг. блокировались как «партийным центром», так и «рядовыми товарищами», чья реакция на ее начинания представляла собой неприглядную смесь страха и презрения: страха перед тем, что внимание к женским нуждам подорвет социалистическое единство, и презрения к работе среди трудящих женщин, отвлекающей силы от главного дела и попахивающей «ненавистным феминизмом»[619].

Но Коллонтай не сдавалась. В 1908 г. она собрала делегацию трудящихся женщин для участия в 1-м Всероссийском женском съезде – феминистском мероприятии, где были представлены, главным образом, женщины свободных профессий из рядов среднего класса. Руководители социал-демократической партии призывали трудящихся и социалистов бойкотировать этот съезд, но Коллонтай проигнорировала эти призывы. Она была не против критики в адрес этих буржуазных феминисток и особенно их «надклассовых» фантазий о необходимости объединения женщин из всех классов ради борьбы за демократию и женское избирательное право. Более того, ее участие в съезде носило преимущественно деструктивный и показной характер. Она не рассчитывала изменить мировоззрение большинства феминисток, но полагала, что явное выражение несогласия, кульминацией которого должен был стать демонстративный уход ее группы со съезда, будет значимым в нравственном плане и поучительным в политическом плане для трудящихся женщин. В своем выступлении на съезде она сказала то, чего от нее и следовало ожидать. По ее словам, проблема с буржуазными феминистками состояла в том, что, по их мнению, «женский вопрос» был поставлен лишь тогда, когда «сознательный авангард борцов за женскую эмансипацию выступил открыто на защиту своих попираемых прав и интересов». Но в реальности история женского вопроса началась тогда, когда «миллионы женщин властью всемогущего Молоха – капитала – оказались выброшенными на трудовой рынок» и прошли через адские страдания, уготованные капитализмом трудящимся и их семьям. Что предлагают феминистки женщинам, изнемогающим «под тяжестью тройных обязанностей: профессиональной работницы, хозяйки и матери»?

Ничего, кроме таких призывов, как «стань свободной возлюбленной и свободной матерью» или «отбрось ветхие моральные устои», не имеющих почти никакого отношения к реалиям жизни большинства женщин. Она была согласна с тем, что женщинам необходимы политические права, включая и избирательное право, но не как самоцель, а как «орудие борьбы» за достижение конечной цели: избавления трудящейся женщины «от бездны страданий и зла». Пока существует капиталистическая система производства ценностей посредством эксплуатации, трудящаяся женщина не может быть «свободной, независимой личностью, женой, выбирающей мужа лишь по влечению сердца, матерью, без страха глядящей на будущее своих детей». Настоящая задача женского движения, – заявила Коллонтай съезду, – заключается ни в чем ином, как во всестороннем освобождении женщины «как личности и человека». А это невозможно, пока женщины не избавлены от «цепей и рабства капитализма»[620].

Коллонтай раскрывала нравственные, эмоциональные и утопические аспекты своих идей об освобождении женщин в написанной для съезда книге, но ее издание запоздало, поскольку рукопись затерялась при ее пересылке Максиму Горькому в Италию, где тот в конце концов и опубликовал ее. Разумеется, Коллонтай утверждала, что она и не моралист, и не утопист: «все, что принадлежит к области „нравственных пожеланий“ или иных идеологических построений, [мы] охотно предоставляем в полное распоряжение буржуазного либерализма. Эмансипация женщин является для нас не мечтой, не принципом даже, а конкретной реальностью, ежедневно совершающимся фактом» в рамках «реальных жизненных отношений»[621]. «Утопией» является феминистская вера в то, что новые и свободные формы любви, брака и семьи возможны без радикальной перестройки всей социальной системы[622].

Вместе с тем язык аргументации Коллонтай выстраивался вокруг утопических по своему духу нравственных представлений о радикально иных личности и обществе, путь к созданию которых проходит через опыт борьбы с тьмой нынешнего существования. Как предсказывала Коллонтай, лишь в будущем социалистическом мире «гармонии и справедливости» женщины не будут лишены тех «радостей и прелестей жизни», в которых им отказано сейчас. Те женщины, которые не «питают бодрящей веры в наступление более совершенного общественного строя», страдают от узости своих представлений о реальном и возможном: «будущее человечества» должно представляться им «туманно-серым, беспросветным». Да, путь к этому будущему окажется суровым и «тернистым», полным «опасных пропастей» и «жадных хищников». Но не существует иного способа достичь этой «заманчиво сияющей вдали цели – своего всестороннего освобождения в обновленном мире труда», вступления в «новый, светлый храм всеобщего труда, товарищеской солидарности и желанной свободы». Это будущее – не фантазия и не пожелание, поскольку оно порождается условиями и опытом нынешнего существования: посредством страданий и борьбы «униженная, бесправная, забитая рабыня» становится «самостоятельным работником, независимой личностью, свободной возлюбленной»[623]. Разумеется, это превращение останется неполным «на мрачном фоне» текущего момента. Идеал «свободной любви», выдвигаемый радикальными феминистками, невозможен в нынешнем обществе с его неравенством, эксплуатацией, собственничеством и частной собственностью. До тех пор, пока не изменятся структура «всех социальных взаимоотношений людей» и «вся психология человечества», подлинная свобода в любви и подлинный дух товарищеских взаимоотношений невозможны. Для них требуется иной человеческий дух. Но это не просто фантазии: желающий уже мог уловить «бледные проблески» этих будущих установок и будущих взаимоотношений в жизни трудящихся женщин[624].

В последующие годы Коллонтай все больше и больше проникалась уверенностью в том, что в сердце революции должен лежать глубочайший человеческий опыт любви и интимных отношений. В декабре 1908 г. она покинула Российскую империю, чтобы избежать ареста, и до 1917 г. жила за границей, выступая как партийный активист, оратор и писатель. В эти годы европейского изгнания она испытала еще одно разочарование в личной жизни. Влюбившись в меньшевика-экономиста Петра Маслова, она ожидала, что отношения с товарищем по борьбе (с которым она ощущала политическое и интеллектуальное родство) обогатятся благодаря таким же тесным и товарищеским эмоциональным и чувственным отношениям. Но вместо этого она столкнулась с традиционным мужским взглядом на гендерные вопросы и любовь: Маслов, неспособный сопереживать ей и ее чувствам, «видел во мне лишь женскую стихию, которую пытался переплавить в послушный резонатор своего собственного эго», а в сексуальном плане заботился лишь о собственном физическом удовлетворении[625].

По мере того как размышления Коллонтай о настоящем и будущем секса, нравственности и «новой женщины» становились более зрелыми, она написала и опубликовала три важные статьи по этим вопросам. Ни один русский марксист никогда еще не высказывался так откровенно на темы гендерных отношений, интимной жизни и чувств и не пытался так решительно увязывать эти вопросы с социалистической революцией. (В 1918 г. Коллонтай переиздала эти статьи в виде книги, не внеся в них почти никаких поправок, настолько слабо изменились ее взгляды, ситуация и умонастроения.) Она начинает с того состояния человека, которое ей часто приходилось переживать: с одиночества. Отталкиваясь от традиционной для тех времен идеи о том, что одиночество лежит в основе опыта современной городской жизни[626], она придает этому штампу более радикальное звучание: «Мы, люди капиталистически-собствен-нического века, века резких классовых противоречий и индивидуалистической морали, все еще живем и мыслим под тяжелым знаком неизбывного, душевного одиночества», особенно одиночества «людных, зазывающе-разгульных, крикливо-шумных городов», даже когда мы находимся среди «близких „друзей и соратников“». Это современное состояние вынуждает человека «с болезненной жадностью хвататься за иллюзию „близкой души“», которую навевает своими чарами «лукавый Эрос». Но затем неизбежно наступает разочарование, которому особенно подвержены женщины, ибо «нормальная женщина ищет в любовном общении полноты и гармонии; мужчина, воспитанный на проституции, упуская сложную вибрацию любовных ощущений, следует лишь бледному, однотипному физическому влечению». Условия современного капиталистического существования и то, каким образом буржуазные мужчины и женщины учатся любить, заставляют видеть «в любовном акте, в этом последнем аккорде сложных душевных переживаний, нечто постыдное, низкое, грубо-животное». Тем не менее Коллонтай видела надежду именно в этом современном опыте с его «трагизмом»: тоску «по идеалам еще сейчас неосуществимого будущего», «свежие ароматы новых жизненных устремлений», поднимающиеся «из глубоких и социальных низин»[627]. Такими были ее аргументы в 1911 г., и они получили дальнейшее развитие в ее ключевой работе 1913 г. «Новая женщина».

Если спасение заключается в «новой морали», созданной «новыми людьми», то случайные проблески нового просматриваются в меняющейся жизни женщин и складе их ума. Предвестником этого будущего служит смелая и независимая «холостая женщина», пытающаяся освободиться от уз дома и семьи, – она «обладает самоценным внутренним миром, живет интересами общечеловека… внешне независима и внутренне самостоятельна». Ее мысли, эмоции и ожидания отличаются такой радикальной новизной, что «наши бабушки и даже наши матушки не имели представления» ни о чем подобном. Свидетельства существования такой новой женщины все еще можно было встретить преимущественно в книгах – и статья Коллонтай представляет собой, главным образом, обзор свежей художественной литературы. Но она утверждает, что художественная литература не сводится к вымыслу. И эти литературные героини – не «плод творческой фантазии», а отражения текущей реальности, в которой новая женщина – это «реальное, жизненное явление». Такая женщина обычно специализируется в свободных профессиях, но ею может быть и «одинокая, бедная фабричная девушка». Ее отличает то, что «она горда тем, что она такая… она горда своей внутренней силой, тем, что она сама по себе»[628]. Эта зарождающаяся новая женщина осознает вред, который ей причиняют «веками воспитанные в ней женские добродетели – пассивность, покорность, податливость, мягкость». Она знает, что жизнь требует от нее быть личностью, сформированной под знаком «активности, стойкости, решительности, суровости, т. е. тех „добродетелей“, которые до сих пор считались только принадлежностью мужчины». В отличие от своей матушки и бабушек новая женщина «не боится жизни» и «лицемерно не кутается в полинялую мантию женской добродетели». Она «требует у судьбы своей доли личного счастья». Но «эмоциональность» и интимная жизнь не являются ее главными чертами: она относится к любви и страсти как лишь к одной «полосе» всего богатства жизненных переживаний в отличие от женщины прошлого, для которой это составляло «содержание ее жизни»[629].

Однако эта новая женщина – лишь зародыш будущего, а не само будущее. «Суровая действительность» современного капиталистического существования заставляет женщин подавлять в себе эмоциональность и в подражание мужчинам с опаской относиться к страсти, так как женщина прошлого все еще ведет борьбу за душу новой женщины. В любви она опасается, «как бы сила чувства не разбудила в ней дремлющие атавистические наклонности „резонатора“ мужчины, не заставила отречься от себя самой, отойти от „дела“, отказаться от призвания, жизненной задачи». В идеале влюбленная женщина, «избавляясь от плена любовного, удивленно и радостно выпрямляется». Но в реальном мире она вынуждена отдавать все свои силы борьбе «против „морального плена“ даже внешне свободного чувства. Это „бунт“ женщин современной переходной эпохи, еще не научившихся совмещать внутреннюю свободу и независимость с всепоглощающей властью любви». Это еще не будущее. Время, когда женщина сможет приобщиться ко всем «„земным“ радостям», не становясь их рабыней, только маячит впереди[630].

Коллонтай утверждала, что нашла «зачатки» этого будущего в жизни городского пролетариата: чтобы их увидеть, нужно «покинуть „культурные кварталы“ [города] с их утонченной индивидуалистической психикой и заглянуть в переполненные жилища рабочих, где, среди смрада и ужаса, порождаемого капитализмом, среди слез и проклятий все же пробивают себе путь живые родники». Коллонтай была знакома с суровыми реалиями повседневной жизни рабочих и их семей, включая презрение и жестокость, с которыми большинство рабочих обращалось с женщинами, и покорность большинства женщин. Но это, по ее утверждению, были лишь последние пережитки прошлого, а не «активные, творческие начала» в жизни рабочих, ведущие их к чему-то «новому», к чему-то за рамками «моногамно-собственнической семьи» и женского подчинения. В борьбе против капиталистического угнетения рабочие открывают для себя необходимость товарищеской солидарности и равенства – этических принципов, затрагивающих даже сексуальную жизнь рабочих. Это приводит Коллонтай к ее самому весомому аргументу: секс – отнюдь не побочный аспект пролетарской борьбы. На протяжении всей истории «сексуальный кодекс морали» составлял «неотъемлемую часть» идеологии всякого самоутверждающегося класса. В том, что касается рабочего класса, новая сексуальная мораль тесно связана с борьбой против капитализма и власти буржуазии: «Только с помощью творимых в недрах его новых духовных ценностей… удается этому борющемуся классу укрепить свои социальные позиции, только путем новых норм и идеалов может он успешно отвоевывать власть у антагонистических ему общественных групп»[631].

Сама «действительность» выгоняла женщин, принадлежавших к рабочему классу, из дома, заставляя их самостоятельно трудиться. В итоге только у женщины из рабочего класса «отстаивание своей личности совпадает с интересами класса». Женщины-пролетарки поняли, что старые «пассивные женские добродетели» служат помехой в борьбе за социальные преобразования, для которой нужна «восставшая против всякого порабощения „бунтующая“ личность»[632]. По крайней мере, именно так должно обстоять дело. К женщине следует относиться как к «самоценному человеку», как к «Человеку-Женщине»[633]. Чтобы реализовать это будущее, это утопическое «еще не существующее», бросающее вызов нынешней тьме мощным стремлением к новому, женщинам придется «вести борьбу на два фронта: с внешним миром и с глубоко сидящим в них самих наследием их прародительниц»[634].

В 1917 г., в первые недели после свержения монархии, Коллонтай стала одним из самых верных приверженцев Ленина (хотя вступила в большевистское крыло партии лишь во время войны) и его требований направить революцию в сторону советской власти и социализма. Ленин еще в Швейцарии поручил Коллонтай доставить его послание руководителям партии в Петрограде. После того как он сам вернулся в Россию, Коллонтай оказалась одним из немногих партийных лидеров, немедленно согласившихся с его «Апрельскими тезисами». По словам свидетеля, выступление Коллонтай на петроградском собрании в защиту призыва Ленина к немедленному выходу из войны и передаче всей власти Советам не вызвало «ничего, кроме издевательств, смеха и шума»[635]. Оптимизм Коллонтай по поводу возможного и невозможного, в 1917 г. подпитывавший ее радикализм и нетерпение, привел ее в самый центр событий. Ее выступления пользовались успехом на митингах и собраниях по всему городу, особенно у женщин. Она была избрана представителем большевиков в Центральный исполнительный комитет Петроградского совета. Ее пригласили в ЦК большевистской партии. Сразу же после Октября она получила портфель в первом кабинете новой власти в качестве народного комиссара общественного призрения, благодаря чему стала, как считала она сама, «первой в истории женщиной», вошедшей в состав центрального правительства[636].

Коллонтай вспоминала первые месяцы существования молодого «правительства рабочих» как пору, «богатую на величественные заблуждения и планы, дерзкие инициативы по улучшению жизни и полной реорганизации мира, месяцы неподдельного революционного романтизма»[637]. Раскрывавшиеся возможности казались безграничными. Идеями, которые прежде были лишь «мечтами», теперь руководствовалось правительство, готовое воплощать их в жизнь. Исходя из этих соображений, Коллонтай и решила переиздать свои довоенные статьи о женщинах, семье и новой морали (вошедшие в состав книги под названием «Новая мораль и рабочий класс») и брошюру 1914 г. «Работница-мать», в которой описывала будущее, когда материнство станет для работающей матери величайшей радостью и дети будут благоденствовать:

Представим себе общество… где… все люди одинаково трудятся, а общество в свою очередь о них заботится, облегчает им жизнь… Не будет больше креста материнства, останется для каждой женщины лишь… радость, лишь… большое материнское счастье… Но не сказка ли такое общество? Может ли оно быть? Наука о хозяйстве народов, об истории общества и государства показывает, что такое общество должно быть и будет, что, как бы ни противились тому богатые капиталисты, фабриканты, помещики, собственники, – «сказка» сбудется и станет былью. За эту «быль» уже и сейчас по всему свету борется рабочий класс[638].

В 1918 г. ей казалось, что советское правительство превращает эту мечту в явь. «Еще сейчас неосуществимое будущее», как она выражалась в 1918 г., представлялось более близким, чем когда-либо прежде.

В речи, произнесенной в ноябре 1918 г. на Первом Всероссийском съезде работниц и крестьянок, Коллонтай обрисовала замыслы, осуществлению которых она посвятила свою деятельность на посту наркома общественного призрения (к тому времени она уже отказалась от этой должности в знак протеста против заключения Брестского мира с Германией). Она говорила об организованных государством домах материнства и учреждениях по уходу за детьми, позволявших женщинам работать, не беспокоясь о своих детях и не завися от мужчин. И это был лишь один из аспектов общего преобразования жизни женщин, которое само по себе составляло часть революции эпохальных масштабов: «Красные знамена социальной революции… говорят нам о том, что не за горами тот рай на земле, о котором веками мечтало человечество»[639]. Разумеется, в условиях суровой экономической ситуации тех лет и противодействия работе Коллонтай со стороны многих ее соратников-мужчин эти замыслы в целом остались невыполненными. Возможно, это было одной из причин того, что, как признавалась сама Коллонтай, она «начала скучать по тем временам», когда «была не наркомом, а простым партийным агитатором, разъезжающим по свету и мечтающим о революции»[640]. Подать в отставку ее наверняка вынудило нечто намного большее, чем Брестский мир.

Радикальные «стремления» и «мечты» Коллонтай уже успели сделать ее диссидентом в своей собственной партии. В 1914 г., проживая в Германии, где Коллонтай активно участвовала в работе Германской социал-демократической партии, она не только выступила против занятой этой партией позиции в поддержку войны, но и решительно критиковала декадентский этос, на который возлагала вину за это фатальное предательство партийной элитой своих собственных принципов. Она указывала, что еще задолго до войны в партии «иссякло творчество» и не осталось «духа живого». Партия превратилась в бюрократическую машину, которая «тушила» в массах «живые, творческие порывы классовой строптивости», критическую мысль и всякий «стихийный протест»[641]. После октября 1917 г. она говорила почти те же слова о большевистской партии. В 1918 г. она вошла в состав «левой оппозиции», за что была исключена из ЦК партии. Кроме того, как уже говорилось, она вышла из правительства в знак протеста против Брестского мира, сочтя его предательством принципов интернациональной революции. Левый французский дипломат Жак Садуль описывал Коллонтай во время этих схваток 1918 г. как «весталку революции», стремившуюся «сохранить пламя максималистского идеала во всей его чистоте»[642].

Самое продолжительное и важное выступление Коллонтай в качестве революционной весталки состоялось в 1921 г., когда она играла ведущую роль в «Рабочей оппозиции», одновременно возглавляя Женотдел (Женский отдел) при Коммунистической партии. Эту фракцию в конце 1920 г. организовали несколько профсоюзных лидеров из числа большевиков, противодействуя предложениям Троцкого продолжить «милитаризацию» рабочей силы, использовавшуюся с целью мобилизации экономики во время Гражданской войны, и преобразовать профсоюзы в госучреждения, которые бы оказывали содействие экономическому развитию и насаждали среди рабочих коммунистическую идеологию. Троцкий полагал, что трудовая дисциплина армейского типа (и соответствующие наказания за недисциплинированность) будет полезна для восстановления разрушенной экономики и повышения сознательности рабочих. Когда профсоюзные активисты выступили с предупреждением о том, что «приблизительно таким же путем фараоны строили пирамиды, принуждая массы к труду»[643], и осудили эти планы как предательство пролетарской демократии, Троцкий ответил, что было чистым утопизмом полагать, что смысл пролетарской демократии – в том, чтобы большевистская партия доверила свою судьбу рабочим невзирая на изменения состава и неустойчивость настроений этого класса. Это означает делать фетиш из принципов демократии и предпочесть фантазию реальности, – заявил он[644]. «Рабочая оппозиция» отвергала логику Троцкого: требовались именно «вера» в массы и опора на инициативу и власть низов, если перед революцией ставилась задача преобразовать общество, а не только удержать власть ради самой власти. Оппозиционеры были возмущены планами Троцкого по развитию экономики и не слишком довольны компромиссным предложением Ленина сохранить независимость профсоюзов, но лишить их какой-либо экономической власти. «Рабочая оппозиция» требовала передачи полного «контроля» над экономикой в руки профсоюзов и других пролетарских организаций, а всей власти в профсоюзах – в руки рядовых рабочих, восстановления демократических выборов и свободы дискуссий в правящей партии. Оппозиция объявила своим врагом «громоздкую бюрократическую машину», исключающую «творческую инициативу и самодеятельность» организованных рабочих, в то время как лишь те были в состоянии справиться с экономической разрухой и построить социалистическое общество[645].

В преддверии дискуссии по этим вопросам, проведение которой намечалось на X съезде партии, назначенном на март 1921 г., Коллонтай написала брошюру с изложением взглядов «Рабочей оппозиции». Коллонтай отстаивала свои аргументы против милитаристского «централизма» Троцкого и против компромиссных вариантов, предлагавшихся Лениным и прочими, как основанные на более остром чувстве реального и возможного. Она высмеивала «политическую трезвость» вождей государства и партии, «государственную мудрость» «наших руководящих верхов», их якобы разумную готовность к «приспособленчеству» и «лавированию». Как говорили в ее брошюре воображаемые рабочие, обращаясь к Ленину и Троцкому: «Для сегодняшнего дня мы, быть может, с помощью подобной „трезвой политики“ что-нибудь и выиграем, но как бы мы не попали на ложную дорогу, которая своими поворотами да зигзагами незаметно не увела бы от будущего в дебри прошлого…»[646] Единственный способ открыть мир новых возможностей, единственный путь к созданию «новых форм производства и жизни» – свобода рабочих «сказать свое творческое, новое слово». Коллонтай указывала, что требования «Рабочей оппозиции» основываются на этом признании необходимости «свободы», «самодеятельности» и «творчества» для рабочих. К несчастью, партийное руководство не доверяет тем самым рабочим, которые должны быть основой «диктатуры рабочего класса». И это недоверие порождает две беды: «бюрократизм», представляющий собой «прямое отрицание самодеятельности масс», и «горе» рабочих и их «отчуждение» от правительства, которое «мертвит и убивает» «самодеятельность масс»[647].

Коллонтай противопоставляет смертельной болезни бюрократизма «стихийно здоровое, классовое творчество рабочих». Существует единственный подлинно марксистский ответ на ключевой вопрос о том, «кому доверяет наша партия строительство коммунистического хозяйства» – бюрократам или рабочим? Коммунизм невозможно построить «руками советских чиновников». «Коммунизм нельзя декретировать. Его можно лишь творить живым исканием, временами ошибками, но творчеством самого рабочего класса». Это «простая марксистская истина», которую понимает «каждый ребенок в Советской России». На аргумент Троцкого о том, что проблема заключается не в самой бюрократии, а в тенденции брать на вооружение «дурные стороны бюрократизма», Коллонтай отвечала, что у бюрократизма нет хороших сторон. Бюрократизм – это «бич», просочившийся «в самую глубь нашей партии и проедающий насквозь советские органы», который рассматривает каждую новую мысль как «ересь», подменяет путь откровенного обмена мнениями и инициативы низов «путем формального разрешения вопроса „сверху“», стесняет и ограничивает на каждом шагу «живую инициативу» рабочих, хотя лишь те способны преобразовать экономику «чудом энтузиазма». Чем раньше руководство партии осознает эти истины, «тем скорее мы переступим заповедный рубеж, где человечество, освобожденное от экономических, вне его лежащих законов, начнет по воле богатого научными ценностями коллектива сознательно творить историю человечества эпохи коммунизма» – тем скорее, могла бы она сказать, человечество сможет совершить «скачок из царства необходимости в царство свободы»[648].

Выступление Коллонтай в защиту «Рабочей оппозиции» с ее отказом признавать «трезвые» представления о необходимом и возможном, невзирая даже на мрачную и сложную ситуацию конца Гражданской войны, было логическим продолжением всей истории ее давней борьбы со структурами и установками, препятствующими полному развитию «личности». По ее убеждению, социализм требовал всеобъемлющего преобразования повседневного быта – культурной революции, в рамках которой общественная жизнь будет связана с частной жизнью даже в ее самых интимных проявлениях, и невозможно будет провести грань между борьбой за преобразование внешних структур общества и борьбой за преобразование внутреннего «я», включая мораль и эмоции, лежащие в основе получаемого людьми опыта существования.

Разочарование политическими решениями, принимавшимися в последний период Гражданской войны, не ослабило убеждения Коллонтай в том, что в стране осуществляется глубокая и всеохватывающая революция. Более того, два наиболее утопических заявления Коллонтай были сочинены уже после того, как была разгромлена «Рабочая оппозиция», а новая экономическая политика (нэп) подняла на щит политику уступок и компромиссов и допустила возвращение многих сторон прежнего быта. В 1922 г. Коллонтай опубликовала рассказ для рабочей и крестьянской молодежи с описанием будущей жизни в коммуне. Действие рассказа происходит на рождество 1970 г., когда охваченные ностальгией «ветераны „великих годов“ мировой революции» решают нарядить елку и пригласить молодежь, чтобы рассказать ей о событиях 1917 года. В этом не столь отдаленном будущем весь мир представляет собой глобальную федерацию коммун. С бедностью и войнами покончено; частная собственность и деньги остались в прошлом, а вместе с ними – и преступления; семью заменила жизнь в коммуне; каждый человек работает лишь ради удовольствия, делая то, что ему нравится плюс ежедневные два часа труда на благо коммуны. Доказательством этой новой жизни служат «прекрасные» здоровые тела молодых людей, пришедших послушать воспоминания стариков. В наследство от старого мира этому новому миру досталось лишь одно: борьба за всеобщее благо, ведь «какая была бы жизнь без борьбы… без вечного стремления вперед – в неизвестное, к недостижимому!», и потому определяющая черта этой жизни и источник радости в ней лежат не в «достижении», а в «вечно мятежном искании». Этих молодых коммунаров ожидает задача покорения природы, еще более сложная, чем уже решенная задача преодоления человеческой несправедливости[649].

Коллонтай вернулась к вопросу об отношениях между личной и духовной жизнью и революцией в неоднозначной статье «Дорогу крылатому Эросу! (письмо к трудящейся молодежи)», опубликованной в 1923 г. в журнале, издававшемся комсомолом. В этой статье она описывала новый этап «гражданской войны» между пролетарской и буржуазной идеологиями: «революцию в мировоззрении, чувствах и структуре души трудящегося человечества» – иными словами, согласно распространенному в то время выражению, «борьбу за новый быт», за новые повседневные практики и образ мысли[650]. Коллонтай утверждала, что в годы Гражданской войны людьми владели «другие чувства, другие более действенные страсти и переживания» – не в последнюю очередь стремление выжить, и потому для «загадки любви» не оставалось времени. Мужчины и женщины сходились и расходились, ибо природные инстинкты еще не были преодолены. Но все это происходило в отсутствие «больших душевных эмоций». Условия революции и Гражданской войны не оставляли ни времени, ни сил для чего-либо, помимо «голого инстинкта», свойственного «Эросу бескрылому». Однако теперь революция может обратиться к еще более серьезной задаче: борьбе против «одряхлевшего буржуазного мира» на «духовно-культурном» фронте. Коллонтай, как и в прошлом, указывала, что сексуальная жизнь и любовь всегда взаимосвязаны с идеологией, политикой, классовой принадлежностью и историей. Буржуазная мораль в половых отношениях представляет собой сочетание собственничества и лицемерия, патриархального права собственности и проституции, будучи отражением буржуазного общества и его ценностей. Напротив, пролетариат выступает за то, чтобы сексуальная жизнь становилась «богаче, многограннее», так как для строительства нового мира рабочим требуются совсем другие «свойства души», и не в последнюю очередь «симпатические чувствования» – «чуткость, сочувствие, отзывчивость», «умение считаться с личностью другого». Но это лишь сегодняшний день, а еще не будущее, остающееся невообразимым: «в осуществленном коммунистическом обществе любовь, „крылатый Эрос“, предстанет в ином, преображенном и совершенно незнакомом нам виде… Самая смелая фантазия бессильна охватить его облик». По мнению Коллонтай, наверняка можно было сказать лишь то, что революционный пролетарский дух солидарности, сочувствия и любви заставит вырасти на крыльях Эроса «новые перья, невидимой еще красоты»[651].

«Утопическую форму» в качестве образа мысли и способа литературного самовыражения называли «размышлениями о радикальных отличиях, радикальной чужеродности» возможных вариантов жизни, настолько непохожих на нашу, что мы не можем себе представить, какой облик они примут, ибо «наше воображение – заложник» единственной известной нам реальности, и потому нам трудно рисовать себе картины будущего иначе как в форме отрицания того, что мы отвергаем в прошлом и в настоящем[652]. Коллонтай осознавала эти препятствия, воспринимая их именно как доказательство не невозможности утопии, а того, что в будущем мы встретимся с «еще невидимым». Кроме того, как Коллонтай в 1918 г. сообщала журналистке из Америки, она разделяла утопическое убеждение в том, что «даже если мы будем разбиты… мы пробиваем путь, устраняя старые идеи» и создавая наследие, с которым будут работать другие[653]. Много лет спустя, возможно понимая, что большинство ее идей осталось неосуществленными, она повторяла утопический принцип, согласно которому критика и борьба важнее «достижения». И даже если все старания не дали ничего, кроме слов и фантазий, они «станут историческим примером и помогут другим идти вперед. Мы трудились на благо своей эпохи и на благо будущего»[654].

Лев Троцкий (1879–1940)

Лев Бронштейн заразился восторженным отношением к революции в старших классах гимназии в Николаеве (том же самом южноукраинском городе, где впоследствии жил в детстве Исаак Бабель) под влиянием встреч с проживавшими там ссыльными революционерами (рис. 13)[655]. Поначалу он с подозрением и даже страхом относился к радикализму, который стал причиной их ареста и ссылки, – впоследствии он писал о своем «книжном, абстрактном и потому скептическом отношении к революции» в те годы и о том, что первоначально не поддавался «социалистическим утопиям». Однако «идеи, которые носились в воздухе, были сильнее меня. Тем более что в глубине души я ничего так не хотел, как подчиниться им». Он лихорадочно проглатывал народнические и марксистские труды, пусть даже это было «нервное, нетерпеливое и несистематическое» чтение[656]. Исаак Дойчер, написавший первую подробную биографию Троцкого, отмечал, что будущий Троцкий, становясь социалистом, «скорее покорился духу, чем идее»[657].

РИС. 13. Лев Троцкий. Рисунок Юрия Анненкова, 1922 г. Анненков. Портреты. Пг., 1922.

Обложка журнала Time Magazine, 21.11.1927.

Library of the University of Illinois, Urbana-Champaign

Кроме того, вследствие подобных настроений первоначально он питал неприязнь к марксизму из-за его тотальных притязаний на знание научной истины и за то, что тот сводил историю к экономическим силам, почти не оставляя места для человеческого духа, воли и действия[658]. Идеализм и героизм народнического социализма казались ему богаче и правдивее. Он напирал на это в диспутах с участницей николаевского кружка, в котором стал завсегдатаем, и откровенной сторонницей марксизма Александрой Соколовской (с которой впоследствии сочетался браком в тюрьме, на их общем пути в сибирскую ссылку): «Не могу себе представить, как юная девушка, столь полная жизни, способна вытерпеть эти сухие, узкие, непрактичные материи!» На что та отвечала: «Не могу себе представить, как человек, считающий себя логичным существом, способен забивать себе голову смутными идеалистическими эмоциями!» Однако юный Лев, по словам одного из его первых биографов, консультировавшегося с ним, был «слишком полон огня, сил и ощущения бесконечных возможностей», чтобы поверить, что «ваять будущую историю» должен «холодный и практичный инженер». Даже после того, как Троцкий пришел к марксистскому пониманию истории и классов, дух проповедника, политика по-прежнему был ему ближе[659]. Помимо этого, энергия Троцкого сделала его профессиональным революционером. После того как один из членов их группы решил вернуться в училище и продолжить занятия медициной, Троцкий вручил ему свою фотокарточку, на которой написал: «Вера без дел мертва есть»[660]. Деятельность самого Троцкого, при всем ее незначительном масштабе, привела в январе 1898 г. к его аресту за попытку организовать местных рабочих, двум годам тюрьмы и ссылке в Сибирь.

В Сибири Троцкий нашел работу в качестве провинциального корреспондента и литературного критика газеты «Восточное обозрение». Свои материалы он подписывал шутливым псевдонимом Антид Ото (от итальянского слова antidoto, «противоядие»), так как взял на себя роль радикального антидота в рамках массовой журналистики, под марксистским «углом зрения» подходя к «„вечным“ вопросам человеческой жизни: любви, смерти, дружбе, оптимизму, пессимизму и пр.»[661] Его статья 1901 г. «О пессимизме, оптимизме, XX столетии и многом другом» представляет собой типичный образец его тогдашнего интеллектуального и эмоционального стиля. Троцкий уже в 21-летнем возрасте чувствовал себя готовым к рассмотрению всех важных вопросов, которые интересовали общественность в начале XX века. Поскольку Россия тех лет была охвачена всеобщим пессимизмом[662], Троцкий подверг рассмотрению различные типы пессимистов. Наиболее распространенным из них был пессимист-«обыватель», чье мировоззрение проистекает из «опыта, не переходящего за пределы прилавка, канцелярского стола и двуспальной кровати»; «он скептически покачивает головой и осуждает „идеалистического мечтателя“ псевдореали-стическим утверждением: „Ничто не ново под луной; мир – это вечное повторение пройденного“». Более новый тип, более характерный для нынешней декадентской эпохи – «абсолютный пессимист», для которого настоящее «иль пусто, иль темно», а будущее неясно. По оценке Троцкого, такой «пессимизм может создать философа, лирического поэта, но не создаст гражданского борца». Этим двум типам – ограниченному филистеру и меланхоличному философу – Троцкий противопоставляет превосходящий их гибрид, продукт диалектического синтеза: «пессимист настоящего и оптимист будущего». Только носитель такой точки зрения способен оценить весь мрак эпохи, в которой он живет, и ощутить в себе «страстный, верующий и борющийся» дух, необходимый, чтобы «уверенной рукою» стучаться «у врат истории». Вообще говоря, только что родившийся XX век как будто бы решительно настроен

приговорить оптимиста будущего к абсолютному пессимизму, к гражданской нирване.

– Смерть утопиям! Смерть вере! Смерть любви! Смерть надежде! – гремит ружейными залпами и пушечными раскатами двадцатое столетие.

– Смирись, жалкий мечтатель! Вот я, твое долгожданное двадцатое столетие, твое «будущее»!..

Но пессимист настоящего и оптимист будущего обладает достаточной дальновидностью и отвагой для того, чтобы не менее громко ответить: «ты – только настоящее!» Более того, он в состоянии увидеть, что тьма настоящего сама по себе дает начало «силам, творящим будущее. А это будущее – о!.. И пока дышу – я буду бороться ради будущего, того лучезарного и светлого будущего, когда человек, сильный и прекрасный, овладеет стихийным течением своей истории и направит ее к беспредельным горизонтам красоты, радости, счастья!..»[663]

Наряду с подобными риторическими излияниями, отражавшими и стиль газетных колонок (а Троцкий добился огромного успеха в качестве журналиста), и его собственные настроения, Троцкого интересовал и практический вопрос о том, как именно овладеть «стихийным течением… истории». И потому, когда в Сибири к Троцкому попали первые контрабандные экземпляры подпольной газеты Российской социал-демократической рабочей партии «Искра», а также брошюра Ленина «Что делать?», он понял, что его смутные идеи о необходимости революционного движения нового типа уже развиваются более опытными русскими революционерами в европейской эмиграции. «Мои рукописные рефераты, газетные статьи и прокламации… сразу показались мне мелкими и местечковыми»[664]. Он решил бежать из ссылки – хотя это означало бросить жену и двух дочерей – и добраться до Западной Европы, чтобы присоединиться к революционному движению. Оказавшись там, он стал постоянным автором «Искры», хотя его красочная риторика заставляла некоторых из старших марксистских вождей усомниться в его глубине и серьезности. Более того, как указывает биограф Троцкого Дойчер, «первые его статьи в „Искре“ заметно отличаются не столько оригинальностью идей, сколько силой потока чувств». В еще большей степени этой «редкой силой мысли, образностью выражения и эмоциональной полнотой» отличались выступления Троцкого, прославившие его в 1905 и 1917 гг.[665] В полной степени эти его таланты проявились летом 1903 г. на II съезде партии, на котором Российская социал-демократическая рабочая партия наконец твердо встала на ноги (I съезд закончился арестом почти всех его участников) и в то же время произошел впоследствии так и не преодоленный раскол между большевиками и меньшевиками.

В начале съезда Троцкий проявил себя таким надежным и неистовым союзником Ленина, что заслужил прозвище «ленинской дубинки»[666]. Но этот союз оказался недолгим. Троцкий был согласен с Лениным в необходимости централизованной и дисциплинированной партии, но его беспокоили маневры Ленина, имевшие целью максимально усилить свое влияние в партии, и вскоре он отдалился от Ленина и от его фракции «твердых», как первоначально называли большевиков (в противоположность «мягким» меньшевикам). В брошюре, написанной

Троцким сразу же после съезда, он открыто осуждал ленинскую политику «железной руки» и его «волю к власти», не в последнюю очередь потому, что она основывалась на личной «гегемонии» Ленина. Троцкий называл методы Ленина сопоставимыми с методами Максимилиана Робеспьера, архитектора якобинской диктатуры и террора во время Французской революции, – методами, в конце концов погубившими демократическую революцию, которую они были призваны защищать: «Парижский пролетариат вознес Робеспьера, надеясь, что тот выведет его из нищеты. Но диктатор принес ему слишком много казней и слишком мало хлеба. Робеспьер пал и в падении своем увлек в пропасть всю Гору [т. е. якобинцев], а с нею – и дело демократии вообще»[667]. Эти предупреждения еще более зловеще (и, возможно, пророчески) прозвучали на следующий год в брошюре «Наши политические задачи», изданной в 1904 г. в Женеве. История и план Ленина «заместить» партийную организацию и ее «профессиональных революционеров» движением рабочего класса приведут «к тому, что партийная организация „замещает“ собою партию, Ц.К. замещает партийную организацию, и, наконец, „диктатор“ замещает собою Ц.К.». Эта угроза заключалась в самом якобинстве: «Абсолютной вере в метафизическую идею» – «истину», понять которую в полной мере способна лишь горстка вождей, «соответствовало абсолютное недоверие к живым людям» и подозрительность по отношению ко всем несогласным. Во время Французской революции все это сделалось еще более вредоносным из-за якобинского «утопизма»: неспособности понять, что их «Истина», эгалитарная республика, в основе которой лежали разум и добродетель, вступила в конфликт с системой частной собственности и классового неравенства, от чего якобинцы не могли отказаться. Это «великое противоречие» привело их к гильотине как к единственному средству удержать власть. По мнению Троцкого, Ленин шел по тому же пути. Настоящие революционеры-социалисты, – полагал Троцкий, – придерживаются более оптимистической истины, основанной не на абстрактном «откровении» свыше, а на вере в простой народ и его борьбу: «В этом наше глубокое отличие от якобинцев. Мы относимся к социальной стихии, а значит и к будущему, с революционным доверием»[668].

Эти аргументы вели Троцкого к теории «перманентной революции», отличавшейся таким радикальным оптимизмом, к которому в то время не было готово даже большинство большевиков: пролетарская власть в России объявлялась не отдаленной целью, для достижения которой России сперва следовало преодолеть свою отсталость, а непосредственной и практической задачей. Троцкий видел доказательства этого в социальном ропоте, стимулом к которому послужила русско-японская война. В конце 1904 г. Троцкий писал о горячей атмосфере, окружавшей либеральную «банкетную кампанию», заключавшуюся в званых обедах, речах и резолюциях, призывавших правительство расширить гражданские свободы и политическое представительство. Как указывал Троцкий, в подобных условиях «невероятное становится действительным, невозможное – вероятным». Проблема в том, что либералы по самой своей природе не смогут долго продолжать. Они слишком трусливы и лицемерны для того, чтобы бросить вызов царизму, поверить в невозможное. Они боятся даже произносить слово «конституция», опасаясь того, что массы этого не поймут. Но «за этим страхом перед словом скрывается страх перед делом: борьбой, массой, революцией». Из этого пессимизма, лишавшего сил либералов (и буржуазию), вытекает необходимость того, чтобы «народ» сам воплотил в жизнь демократию, которой либералы желают, но за которую они не осмеливаются сражаться.

Большинство марксистов, и в первую очередь его товарищи-меньшевики, считали подобные заявления если не ересью, то безрассудством: если бы простой народ сам взялся за совершение демократической революции, осуществить которую предстояло буржуазии и либеральной интеллигенции, то это было бы ошибочно с исторической точки зрения и вредно с политической точки зрения. Но Троцкий утверждал, что война сделала невозможное возможным. Он описывал русско-японскую войну такими выражениями, которые оказались еще более уместными десять лет спустя применительно к мировой войне: как «страшное чудовище, дышащее кровью и пламенем», которому сопутствуют ужасы «кризиса, безработицы, мобилизации, голода и смерти». В то время как изначально это порождало в людях лишь «чувство подавленности, отчаяния», опыт войны изменил настроения улицы, превратив их из «абсолютного отчаяния» в чувство «сконцентрированного негодования». В этой атмосфере настало время начать революцию «улицы», всеобщую забастовку городских рабочих за мир и созыв Учредительного собрания[669]. Это было точным предсказанием того, что действительно произошло в 1905 г., а затем еще раз, много лет спустя и в большей полноте, в 1917 г. Но в 1904 г. (или, если на то пошло, в первые месяцы 1917 г.) такие прогнозы о ходе грядущей революции казались утопическими до абсурда даже большинству революционеров.

Разразившиеся после Кровавого воскресенья уличные волнения вынудили Троцкого вернуться в Россию, чтобы принять участие в революции, превращавшей его теории в «живую реальность»[670]. Однако угроза ареста вынудила его избрать своей резиденцией не столицу, а соседнюю Финляндию (входившую в состав Российской империи, но имевшую большие свободы). Так как большинство социалистов по-прежнему полагало, что непосредственной задачей является либеральная «буржуазно-демократическая» революция, Троцкий делал все, что мог, чтобы подорвать веру в буржуазный путь законности и реформ. После изданного б августа царского манифеста, обещавшего совещательную Думу, Троцкий обличал либералов за их неспособность понять, что демократию нельзя получить «посредством подписания бумаг. Демократия обретается на улицах. Она обретается в борьбе»[671]. Во время всеобщей октябрьской стачки, ставшей очередным живым подтверждением ожиданий Троцкого, он вернулся в Петербург и был избран вице-председателем Совета рабочих депутатов. Он составлял проекты резолюций, участвовал в принятии решений и выступал с многочисленными речами.

Но в первую очередь он восхищался энергией «улицы» с ее стихийным напором и неконтролируемыми возможностями. Такая революция, – писал он впоследствии, – «привлекательна, как красивая и страстная женщина, широко расставляющая свои объятия и жадно целующая воспаленными устами». Он часто интерпретировал те события в подобных эмоциональных терминах и видел в эмоциях источник беспрецедентных возможностей:

Какой-то огромный и таинственный процесс совершался в бесчисленных сердцах: разрывались узы страха; личность, едва успев осознать себя, растворялась в массе, масса растворялась в порыве… Она неслась вперед, как морской вал, гонимый бурей. Каждый день поднимал на ноги новые слои и рождал новые возможности. Точно кто-то гигантским пестом размешивал социальную квашню до самого дна… Все разложилось и превратилось в хаос. И в то же время в этом хаосе пробуждалась потребность в новом порядке, и кристаллизовались его элементы[672].

Если эта революция, как впоследствии выражался Ленин, была «генеральной репетицией революции 1917 г.»[673], то кульминацией выступлений Троцкого стала в 1906 г. его речь на суде, перед которым он вместе с другими вождями Совета предстал по обвинению в подготовке вооруженного восстания.

Троцкий превратился из подсудимого в прокурора, обвинив правительство в политическом беззаконии. В основу своих обвинений он положил нравственные законы (хотя, будучи марксистом, он бы так не сказал). Согласно его аргументации царский режим прибегал к насилию, когда чувствовал себя сильным, и шел на уступки, когда чувствовал страх. Напротив, улица вдохновлялась «совестью», «энтузиазмом» и «моральным перерождением». Как же руководителей Совета можно обвинять в подготовке, согласно утверждению прокурора, вооруженной борьбы против существующего «образа правления», если это правление незаконно?

Правительство давно уже сдвинулось с нации на свой военно-полицейско-черносотенный аппарат. То, что у нас есть, это не национальная власть, а автомат массовых убийств… И если мне скажут, что погромы, убийства, поджоги, насилия… есть образ правления Российской империи, – тогда я признаю вместе с прокуратурой, что… мы… вооружались против образа правления Российской империи[674].

Сидя в тюремной камере в ожидании отправки в Сибирь и еще полный революционных переживаний, Троцкий писал о том, что в России неизбежна новая революция, которая будет продолжаться до тех пор, пока пролетариат не придет к власти. Он утверждал, что это не утопическая мечта, так как «утопия» означает веру в «чудеса», а не в «факты» и потому противоречит ходу истории[675]. Троцкий предлагал новое понимание реализма, противоречившее традиционным представлениям о реальности. Хотя его товарищи впоследствии считали написанные им в тюрьме статьи о грядущей революции фантастикой, Троцкий отказывался признавать традиционные идеологические постулаты о необходимом и возможном – и особенно давнюю марксистскую точку зрения, согласно которой отсталая Россия нуждалась в буржуазно-демократической революции, прежде чем в ней могла состояться пролетарско-социалистическая революция. По мнению Троцкого, было бы «величайшей утопией» думать, что пролетариат, захватив власть, «сможет, даже если захочет, ограничить свою миссию созданием революционно-демократической обстановки для социального господства буржуазии». Полагать, что рабочие смогут остановить свою революцию на этом этапе, – «утопизм худшего сорта, это какой-то революционно-обывательский утопизм»[676]. Троцкий пытался прорваться и сквозь тьму настоящего, и сквозь идеологические постулаты об истории, чтобы «вскрыть… „возможности“», создаваемые прежде невиданными историческими условиями[677]. Он признавал всю сложность предстоящих задач, и не в последнюю очередь необходимость заручиться поддержкой русских крестьян и вовлечь в революцию Западную Европу, так как русскому пролетарскому государству не удастся долго продержаться в окружении буржуазных врагов. Но он утверждал, что история создает реальные условия для реализации неожиданных и новых возможностей: неустойчивая власть русского самодержавия, слабость российских средних классов и своеобразный ход российской индустриализации, породивший многочисленный рабочий класс, сильно сосредоточенный в больших городах и на больших предприятиях, являлись такими элементами российской «отсталости», которые парадоксальным образом создали уникальные условия для пролетарской революции. Что было действительно «неосуществимо» и «невозможно»[678] – воображать, что революционный пролетариат может быть «остановлен»[679].

В годы репрессий и отступления после 19°5 г. Троцкий продолжал выражать такую точку зрения на революцию с оптимизмом и рвением, поразительными для эпохи, когда большинство образованных русских не питали особых надежд даже на буржуазно-либеральную революцию. Совершив очередной побег из сибирской ссылки, Троцкий поселился в Вене и посвятил все свои силы издательскому делу, литературному творчеству и выступлениям. Относясь к словам как к практическому орудию, влекущему за собой реальные последствия в окружающем мире, он оттачивал свой дар красноречия, приглядываясь к тем ораторам, чьи выступления казались ему наиболее убедительными, включая вождя французских социалистов Жана Жореса (1859–1914), носителя «вулканической нравственной страсти», чей талант «сосредоточенного гнева» производил на Троцкого большое впечатление[680]. После того как в августе 1914 г. разразилась война, Троцкий приветствовал ее, считая, что она открывает путь к глобальной революции. Зрелище того, как главные западноевропейские социалистические вожди и партии спешили выступить с патриотическими заявлениями о поддержке своих правительств с тем же пылом, с каким прежде они выступали за интернационализм и антимилитаризм, шокировало последних противников войны среди социалистов и повергло их в депрессию. Но Троцкий относился к военной катастрофе и предательству левых оптимистично. «Война 1914 года», – утверждал он, – выведет историю из ее «тупика», четко показав всем полный крах прежних ложных надежд, включая капитализм, империализм, национальное государство, либерализм и реформистский социализм. Благодаря этой смерти иллюзий перестанут быть утопическими самые радикальные представления о грядущем мире: народы освободятся из-под власти империй, население колоний проснется, и само национальное государство будет отброшено как реликт старого мира капитализма, угнетения и войн. «В нынешних исторических условиях пролетариат должен быть заинтересован не в обороне устаревшего национального „отечества“… а в создании более могучего и прочного отечества, республиканских Соединенных Штатов Европы как основы Соединенных Штатов Мира». Не желая предаваться «отчаянию», в которое впало столько «революционеров-марксистов» после начала войны и отказа социалистических партий от интернационализма, Троцкий противопоставлял этому чувству пророческий оптимизм. «Эпоха, в которую мы вступаем, будет нашей эпохой… Мы, революционеры-социалисты, не хотим войны. Но мы не боимся ее… Среди этой адской музыки смерти мы сохраняем ясность мысли и незамутненный взор, ощущая себя единственной творческой силой будущего»[681].

В тот момент, когда в Петрограде началась революция, Троцкий жил в Нью-Йорке, в Бронксе (он обосновался в США после того, как бежал из Вены, где ему грозил арест как подданному вражеской державы, и был депортирован сперва из Франции, а затем из Испании за антивоенные выступления). Исходя из самых скудных подробностей, почерпнутых в американской печати, он проникся уверенностью в том, что это – «вторая русская революция», которая плавно перерастет в социалистическую революцию. «То, что сейчас происходит в России, – писал он в начале марта 1917 г. в эмигрантской социалистической газете «Новый мир», – войдет навсегда в историю как одно из величайших ее событий. Наши дети, внуки и правнуки будут говорить об этих днях как о начале новой эпохи в истории человечества… Могучая лавина революции на полном ходу – никакая сила человеческая ее не остановит». Там, где большинство социалистов видело лишь либерально-буржуазную революцию, Троцкий видел начало перманентной революции. Он заявлял, что Временное правительство предается пустым мечтам, когда пытается восстановить спокойствие «на всколыхнувшейся Руси». «Но русская революция не остановится. И в дальнейшем своем развитии она сметет становящихся поперек ее пути буржуазных либералов, как она сметает сейчас царскую реакцию». А затем она «протянет свою руку пролетариату Германии и всей Европы»[682]. Что касается тех критиков, которые считали слишком рискованным делать ставку на восстание германского пролетариата, Троцкий подвергал сомнению их способность осознать новую реальность: «Нам в сущности незачем сейчас ломать себе голову над таким невероятным предположением. Война превратила всю Европу в пороховой склад социальной революции. Русский пролетариат бросает теперь в этот пороховой склад зажженный факел»[683].

К 1917 г. Троцкий со своими аргументами уже не был так одинок, как раньше. Что самое важное, почти то же самое в марте говорил Ленин в серии «Писем из далека», срочно отправленных из Цюриха в петроградскую партийную газету «Правда» (их по просьбе Ленина привезла в Петроград Коллонтай), а затем и после личного прибытия в столицу в апреле. Ленин пытался убедить своих колеблющихся соратников (Троцкий по-прежнему был меньшевиком, хотя он явно разошелся с вождями своей партии) в том, что Февральская революция – лишь «первый этап» более масштабной революции, «исторический момент», когда пролетариат должен быть готов взять власть в свои руки ради установления «революционно-демократической диктатур[ы] пролетариата и беднейшего крестьянства». «Чудеса пролетарского, народного героизма», благодаря которым совершилась Февральская революция, должны были смениться чудесами «пролетарской и общенародной организации, чтобы подготовить… победу во втором этапе революции»[684]. Большинство большевиков отвергало эти аргументы, опасаясь того, что Ленин, столько времени живший вдали от родины, утратил контакт с политической реальностью или даже каким-то образом поддался влиянию «троцкизма». Эти подозрения не были лишены оснований. Ленин утверждал, что в первую очередь необходимо «терпеливое, систематическое, настойчивое» разъяснение ошибочности дальнейшей поддержки Временного правительства, чем нужно заниматься, одновременно «проповедуя» необходимость взятия власти Советами. Троцкий, формально вступивший в партию большевиков только после «июльских дней», уже был главным проповедником этого курса.

На массовых митингах, в газетных статьях, на фабрично-заводских собраниях и на собраниях матросов и солдат, а также в возрожденном Петроградском совете Троцкий неустанно отстаивал свое убеждение в неудержимом движении революции к социализму. В мае, в первый же день после возвращения в Петроград, к большому недовольству умеренных меньшевиков и эсеров, главенствовавших в Совете, одним из руководителей которого Троцкий был в 1905 г., он заявил с его трибуны, что революция «открывает новую эпоху, эпоху крови и железа, но уже в борьбе не наций против наций, а класса страдающего и угнетенного против классов господствующих». В газетном отчете об этом выступлении после этих слов зафиксированы «бурные аплодисменты». «Я думаю, что следующим вашим шагом будет передача всей власти в руки рабочих и солдатских депутатов» – это «спасет Россию» и в то же время будет прологом «к мировой революции»[685]. Он признавал, что риск высок, «…история не дала нам, революционной России, никаких гарантий, что мы вообще не будем раздавлены, что наша революция не будет задушена коалицией мирового капитала и что мы не будем распяты на кресте мирового империализма». Но вместе с тем, по убеждению Троцкого, история гарантировала, что революцию не удастся остановить[686].

Массовые аресты, последовавшие за «июльскими днями», вернули Троцкого в ту же тюрьму, в которую он был посажен как руководитель Совета в 1905 г. Будучи выпущен на поруки в начале сентября, когда в ответ на поднятый Корниловым мятеж власти пытались заручиться широкой поддержкой, Троцкий с удвоенной силой возобновил свою риторику против Временного правительства и социалистов, терпимо относившихся к нему и даже входивших в его состав. На протяжении нескольких недель перед Октябрьским восстанием Троцкий, казалось, «говорил одновременно во всех местах»[687], агитируя за советскую власть. Но его постоянные заявления о том, что «время слов прошло»[688], были не просто оборотами речи. Он был ключевой фигурой планировавшегося большевиками вооруженного захвата власти. Те большевики, которые выступали против этих планов, указывали, что партия слишком изолирована, массы слишком пассивны, экономическое положение страны слишком ужасно, а европейский рабочий класс слишком далек от революции для того, чтобы захват власти в России малочисленной пролетарской партией привел к чему-либо, кроме катастрофы[689]. Все оказалось не настолько страшно, как опасались скептики, но это не значит, что Троцкий и другие вожди восстания не были сильно рисковавшими «мечтателями», что признает даже такой симпатизирующий ему биограф, как Дойчер: «им нужна была безграничная надежда, дабы осуществить то, что потрясет весь мир»[690]. Утопический принцип надежды может повлечь за собой смелые поступки, преступающие границы реального и возможного. Однако реальность способна выставить высокую цену за такую смелость. Троцкий был уверен в том, что безграничная надежда и дела, которые потрясут весь мир, находились в соответствии с ходом самой истории. Отсюда же и его знаменитая реплика в адрес меньшевиков и эсеров, покинувших

Съезд Советов в знак протеста против большевистского восстания: «ваша роль сыграна, отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории». После того как большевики оказались у власти и советскую власть нужно было защищать от опасностей, грозивших со всех сторон, безграничная надежда стала оправданием для еще более возмутительных действий.

Принуждение, насилие и «террор» – такими были ключевые элементы работы Троцкого по «вооружению революции». Этим он занимался в качестве наркома по военным делам и главы Реввоенсовета, решая задачу создания и развертывания Красной армии. Троцкий не был самым ревностным сторонником принуждения и насилия. Как когда-то предвидел сам Троцкий, Ленин проявил поразительную склонность к авторитарному и жестокому правлению. На протяжении первого года после захвата власти Ленин постоянно и недвусмысленно говорил о необходимости в дисциплине, контроле, принуждении, насилии, диктатуре и терроре. Вдобавок он усиливал внушительность этих существительных соответствующими прилагательными: железная дисциплина, безжалостное подавление, беспощадный террор. И хотя его призывы к репрессиям метили, главным образом, в «богатых эксплуататоров», он также имел в виду «жуликов, тунеядцев и хулиганов», равно как и пролетариев, «отлынивающих от работы»[691]. После того как Гражданская война разгорелась вовсю, Ленин еще яростнее стал требовать «безжалостного классового террора» против всех врагов революции. Например, после крестьянского восстания в Пензенской губернии он советовал местным коммунистам «повесить не менее 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц», а еще больше захватить в качестве «заложников», чтобы «народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков»[692].

Стремительно перемещаясь с одного фронта на другой в своем бронированном штабном поезде, Троцкий находил время и для того, чтобы писать объемистую работу с оправданием революционной диктатуры и насилия. Эта работа «Терроризм и коммунизм», изданная в 1919 г., представляла собой ответ на антибольшевисткую брошюру под тем же названием, написанную немецким социал-демократом Карлом Каутским, осуждавшим большевистскую революцию за попытку навязать России политическую волю малочисленного класса и предсказывавшим самые мрачные последствия: диктатуру, гражданскую войну и террор, который приведет не к социализму, а к «варварству». Ссылаясь на Маркса, Каутский обвинял большевиков в утопизме: подлинный социализм – не «готовая утопия», насаждаемая посредством «политической победы»; к нему ведет долгий путь экономического и социального развития[693]. Троцкий обратил аргументы Каутского против него самого, заявляя, что думать, будто демократию можно построить в условиях капитализма, империализма и буржуазного государства, означает питаться самыми «жалкими реакционными утопиями». Кроме того, «чистейшим утопизмом» было бы считать, что все это можно ликвидировать «незаметно и безболезненно, без восстаний, вооруженных столкновений, попыток контрреволюции и суровых репрессии»[694].

В свою очередь Троцкий подчеркивал необходимость насилия и диктатуры. Если бы революция произошла «через несколько месяцев или хотя бы через несколько недель после установления господства пролетариата в Германии, Франции и Англии – нет никакого сомнения в том, что наша революция была бы наиболее „мирной“, наиболее „бескровной“ из всех вообще возможных революций на грешной земле». Но отчаянное насилие со стороны классовых врагов, поддерживаемых иностранными империалистами, не оставляет выбора. Речь идет о борьбе «не на жизнь, а на смерть». В истории не найти «других средств сломить классовую волю врага, кроме целесообразного и энергичного применения насилия». Этот метод работает, и потому он оправдан, ибо «кто хочет цели, тот не может отказываться от средства». Один только утопист не захочет прибегать к репрессиям и насилию в борьбе за революцию, ведущейся «не на жизнь, а на смерть»[695]. Ленин еще до начала Гражданской войны выдвигал аналогичные аргументы в письме американским рабочим: воображать, будто бы революционная классовая борьба не будет «неминуемо и неизбежно» принимать «всегда и во всех странах» форму гражданской войны, которая «немыслима ни без разрушений тягчайшего вида, ни без террора, ни без стеснения формальной демократии в интересах войны», означает впадать в «мещанскую утопию»[696].

Но эти аргументы не сводились к одним лишь соображениям целесообразности и необходимости. Если война – продолжение политики, а классовая война, согласно марксизму, является ее наиболее важным выражением в историческом плане, то диктатура и насилие со стороны пролетариата не только необходимы для того, чтобы преодолеть сопротивление буржуазии, но и справедливы и добродетельны: это диктатура, искореняющая источники диктатуры, классовая борьба ради ликвидации классов как таковых, террор ради устранения причин насилия. Поэтому нельзя ставить моральный знак равенства между красным террором и белым террором, даже если они принимают одни и те же формы. «Те же винтовки, те же патроны в обоих лагерях— какая же разница? Разница есть, господа, и она определяется основным признаком: кто стоит у власти? Рабочий класс или дворянство, фараоны [прозвище царских городовых. – Прим, пер.] или мужики, белогвардейщина или питерский пролетариат»[697]. Разницу диктует история. Троцкий полагал, что белое насилие неэффективно, потому что террор «бессилен… если он применяется реакцией против исторически поднимающегося класса». Красный же террор достигает своих целей, потому что это борьба против исторически обреченного класса, «который не хочет сойти со сцены»[698].

Троцкий старался избегать нравственных аргументов, но они здесь косвенно присутствуют – не в последнюю очередь потому, что вся социалистическая мысль пронизана моральными идеалами. На сетования Каутского о том, что насилие – посягательство на абсолютную «святость человеческой жизни», Троцкий отвечал: «До тех пор, пока человеческая рабочая сила, а стало быть и жизнь, является предметом купли-продажи, эксплуатации и расхищения, принцип „святости человеческой жизни“ является подлейшей ложью… Чтобы сделать личность священной, нужно уничтожить общественный строй, который ее распинает. А эта задача может быть выполнена только железом и кровью»[699]. Ленин говорил о том же в письме к американским рабочим, напоминая, с какой настойчивостью вождь американских социалистов Юджин Добс, протестуя против Первой мировой войны, говорил, что он «знает лишь одну священную, законную» войну – «войну против капиталистов, войну за освобождение человечества от наемного рабства»; а именно такую войну, по утверждению Ленина, вели большевики[700]. После начала Гражданской войны руководители ЧК, главного орудия «красного террора», аналогичным образом говорили о гуманности террора, утверждая, что тот спасает человеческие жизни от посягательств со стороны класса, высасывающего из народа «жизненные соки»; красное насилие «очищало» и служило выражением того, «насколько мы ценим и любим жизнь как священный дар природы»[701]. В 1921 г.

Вальтер Беньямин определял это как «божественное насилие» – нравственное и священное насилие, уничтожающее источники насилия и восстанавливающее справедливость «ради живущего»[702]. Такие аргументы в их более привычной формулировке, знакомой всем этим революционерам, отражали тысячелетние религиозные представления о мире зла и страданий, который преобразится в ходе кровавого апокалипсиса, и светскую вариацию этой темы – революцию против несправедливости и угнетения, которую ожидает «последний и решительный бой», когда «проклятьем заклейменные» восстанут и уничтожат правящий класс «псов и палачей» (как поется в сочиненном в XIX в. коммунистическом гимне «Интернационал»). Многие считали, что было бы «утопией» надеяться на какой-либо другой путь к избавлению и свободе на этой «грешной земле».

Разумеется, марксисты не желали, чтобы на них навешивали сомнительный ярлык утопистов: утописты – мечтатели, идеалисты, строящие замки совершенства из одних лишь желаний и надежд. Но в то же время Троцкий отвергал и ограниченный «мещанский утопизм», относившийся к настоящему как к лучшему из того, что может дать реальность. Он считал, что людям нужно изменить свою натуру, чтобы вырваться из тюрьмы реальности, ограничивающей свободу. Уничтожение старых структур и изменение социальных условий было необходимым, но недостаточным для того, чтобы изменить мир, если человеческая личность останется неизменной. И потому после окончания вооруженной борьбы Троцкий обратил свою энергию на мир культуры и «я», к «культурной революции» и «борьбе за новый быт», занимавшей мысли стольких большевиков, включая Коллонтай, под конец Гражданской войны и в начале эпохи нэпа – новой экономической политики, дозволившей возвращение многих аспектов старой жизни.

Для газеты Коммунистической партии «Правда» Троцкий написал серию статей по «вопросам быта», как называлась изданная в 1923 г. книга, в которую вошли эти статьи[703]. В ней освещались такие темы, как семейная жизнь, чтение, религия, труд, пьянство, половые отношения и сквернословие. Но в первую очередь Троцкого интересовал вопрос о том, как создать новую личность, как «улучшить и „достроить“ физическую и духовную природу человека», – он считал, что в этом и заключалась основная «задача коммунизма», «музыка будущего»[704]. Как «пессимист настоящего» (выражение из его терминологии молодых лет) он видел существующие проблемы: крах экономики и общества, который сопровождался катастрофически низкой «развитостью масс», их «культурным уровнем» и «политической сознательностью»[705]. Но он оставался «оптимистом будущего». Кроме того, подобно всем истинным утопистам, он знал, что невозможно вообразить себе это будущее и что любые попытки бросить взгляд в грядущее из стен настоящего не могут не быть «умозрительными». Но Троцкий был уверен в том, что коммунистическое будущее будут населять люди, великолепные и в физическом, и в духовном плане:

Человек поставит себе целью овладеть собственными чувствами, поднять инстинкты на вершину сознательности, сделать их прозрачными, протянуть провода воли в подспудное и подпольное и тем самым поднять себя на новую ступень – создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно – сверхчеловека… Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше. Его тело – гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее… Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гете, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины[706].

И это будущее, – утверждал Троцкий, – не фантастика. «Нет никакого сомнения в том, – заявлял он в 1923 г. группе студентов, – что человек будущего, гражданин коммуны, будет очень интересным и привлекательным существом, но он будет иметь… психологию, глубоко отличную от нашей». Он называл «утопической» точку зрения, согласно которой «надо раньше воспитать нового человека, а он уже затем создаст новые условия». Первым делом следует вырастить людей, которые смогут «бороться за создание условий, из которых вырастет гармонический гражданин коммуны»[707]. Эти ближайшие задачи могут показаться скромными: «Почву под ногами придется укреплять шаг за шагом». Но эти шаги, согласно обещанию Троцкого, дадут возможность сделать более героический и выдающийся шаг: совершить, «говоря словами Энгельса, „скачок из царства необходимости в царство свободы“»[708].

Владимир Маяковский (1893–1930)

«Стихи и революция как-то объединились в голове» – именно так, по воспоминаниям Маяковского, подействовали на него книги, которыми обильно снабжали его старшие сестры, пока он учился в гимназии в грузинском провинциальном городе Кутаиси. Его семья жила в горной деревушке Багдади, где родился и сам Маяковский (рис. 14) (деревня Багдади носила имя Маяковского с 1940 по 1990 г.[709]).

РИС. 14. Владимир Маяковский.

Фотография Александра Родченко, 1924 г.

Общественное достояние

Потрясения 1905 г. были особенно сильными в Грузии. Они еще больше стимулировали интерес Маяковского к революции и еще больше ослабили его интерес к учебе. В 1906 г. его отец, служивший в лесничестве, умер от заражения крови после того, как случайно укололся иголкой, которой сшивал официальные документы (символическая смерть для чиновника?). Неожиданно обедневшая семья продала все, что удалось продать, и перебралась в Москву, где Владимир поступил в новую гимназию, но в то же время нашел работу, позволившую увеличить скудные доходы семьи. Москва раскрыла перед ним более широкие возможности для участия в политике. Маяковский, чувствуя тягу к Российской социал-демократической рабочей партии и особенно к ее более радикальному большевистскому крылу (которое было хорошо представлено и в Кутаиси), вызвался распространять среди рабочих нелегальные листовки, что привело к его аресту. В тюрьме он с удовольствием разыгрывал из себя героя, бунтующего против всякой власти (в конце концов, он был юношей): игнорировал требования полиции «соблюдать порядок» при нахождении вне камеры, отказывался возвращаться в камеру, когда его выводили на оправку, и пытался объединить других политических заключенных против тюремщиков. Полицейский инспектор сетовал на «буйное поведение» Маяковского. Тот гордился этим: «Скандалил. Переводили из части в часть… и наконец – Бутырки. Одиночка № 103»[710].

Пока Маяковский сидел в тюрьме, «стихи и революция» еще сильнее смешались у него в голове. Искусство стало представляться ему революционной практикой. По его собственным словам, он «бросился» на литературу, начав с новых и современных авторов, а затем добравшись до классиков. Маяковский впоследствии вспоминал, что вышел из тюрьмы «взбудораженный», будучи выпущен под надзор полиции и под ответственность матери. Он больше не видел в партийной работе своего призвания: его не устраивала «перспектива – всю жизнь писать летучки, выкладывать мысли, взятые из [политически] правильных, но не мной придуманных книг». Он был уверен, что сумеет писать лучше всех «великих» авторов, во что и ушел с головой, потому что имел «правильное отношение к миру»[711]. Но этот момент его биографии был продиктован как его взбудораженным настроением, так и решимостью создавать революционное искусство. Виктор Шкловский, левый литературный критик, хорошо знавший Маяковского, писал о его настроениях как о «духовной жажде», о «новом зрении и слухе», которые бы позволили вырваться ему из «противоречий своего времени»[712].

Маяковский нашел новых товарищей среди молодой группы художников и поэтов, называвших себя «футуристами». Это была пестрая и эклектичная группа, которую объединяло, главным образом, желание революционизировать искусство и литературу, чтобы тем самым каким-то образом революционизировать и сам мир. Они получили скандальную известность благодаря возмутительным художественным перформансам – самым смелым из которых было футуристическое «турне» по большим и малым городам империи, предпринятое зимой 1912–1913 гг. Маяковским, художником Давидом Бурлюком и поэтом Василием Каменским. Нацепив на лацканы деревянные ложки или редиску, изрисовав себе лица и надев цилиндры, они торжественно расхаживали по улицам, громко декламируя свои самые смелые стихи. Их выступления всегда пользовались успехом у публики, ходившей на них хотя бы в ожидании скандала и получавшей его: художники эксцентрично пили чай на сцене (или выплескивали его на слушателей), читали стихи, которые казались большей части аудитории лишенными смысла, выступали с лекциями с осуждением всего прежнего и нынешнего искусства, кроме их собственного, и призывали аудиторию шикать и освистывать их,

в ответ выкрикивая оскорбления, чем особенно славился Маяковский. Иногда скандал принимал такие размеры, что приходилось вызывать полицию – развлекавшаяся толпа приходила в ярость и грозила выступавшим расправой[713]. Каменскому трое участников этого турне виделись в образе «трех экспрессов от Грядущего», усилиями которых «улицы Харькова, Одессы, Киева, Ростова, Баку, Тифлиса, Казани, Самары, Саратова и второстепенных городов оказались не меньше взволнованы, чем землетрясеньем». Или, обращаясь к еще более экстравагантной метафоре, он заявлял, что это «триумфальное шествие трех Поэтов – Пророков – футуристов, чья солнцевеющая Воля, обвеянная весенней молодостью, – взвивалась анархическим знаменем Современности, – утвердило в десятках тысяч сердец Бунт Духа»[714].

Маяковский видел в этом эстетическом бунте политический акт. Если суть утопизма составляет радикальное отрицание существующей реальности, готовность «трясти решетку», преграждающую путь в мир возможного, «взорвать континуум истории», то Маяковский проделывал все это с меньшей иронией, чем большинство футуристов. Он не желал придерживаться правил игры, сводившейся к тому, чтобы epater les bourgeois («эпатировать буржуазию»), и был все более склонен, как писал Эдвард Браун в своей превосходной критической биографии Маяковского, «к настоящим, глубоко серьезным и явно невыносимым оскорблениям в адрес своей аудитории»[715]. Маяковский утверждал, что он не «безумец» или «клоун», развлекающий буржуазную аудиторию желанными скандалами. Куда больше он походил на гневного Иеремию, ополчившегося на мир с его пороками, грехами и ложными пророками. «Через час отсюда, – объявлял он в стихотворении, которое часто читал вслух в кафе, – в чистый переулок/вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,/а я вам открыл столько стихов шкатулок,/я – бесценных слов мот и транжир». Он сообщал «толпе» – мужчинам с крошками еды в усах и женщинам, так сильно накрашенным, что про них можно было сказать: «вы смотрите устрицей из раковин вещей», – о своем желании плюнуть ей в лицо[716].

Журналисты и критики сетовали на то, что футуристы низводят искусство до уровня «улицы» и «толпы», – но большинство футуристов, вероятно, только приветствовали эти обвинения. «Идеал жизни по футуризму дают апаши [уличные хулиганы], прожигатели жизни, проститутки и другие подонки общества», – заявлял один враждебно настроенный критик в журнале, издававшемся русской православной церковью[717]. Нравственный этос футуризма, – делал вывод другой критик, – соответствует девизу всей современной эпохи: «разврат есть сила», «футурист – готтентот, голый дикарь в котелке». Но самым тревожным, по его словам, было то, что футуризм вдохновлялся вовсе не какими-либо фантазиями о будущем, а апокалиптическим «чувством „конца“»[718]. Более сочувственно настроенный автор признавал, что от футуризма веет «декадентством», но видел в этой позиции сознательное отрицание современности «во имя будущего»[719]. Футуризм в духе утопизма интуитивно и анархически отрицал все традиционные обычаи, ценности и структуры, стоявшие на пути нового. То, что шокировало бы и возмутило «мещанскую» толпу, для которой настоящее было единственным будущим, которое она могла представить, в глазах футуристов было хорошо и правильно. Каким иным образом можно было разрушить господствующее мировоззрение, которое видело в настоящем лишь «вечное повторение пройденного», как определял Троцкий мышление пессимиста-«филистера»? Как иначе можно было совершить «прыжок под вольным небом истории», о котором говорил Вальтер Беньямин?[720]

Книги футуристов были разрушительными как по своей форме, так и по содержанию, нарушая все известные правила[721]. На их страницах царила буйная мешанина полиграфических гарнитур и образов, предвещая взрыв, который покончит со всем старым и банальным, – дерзкая «пощечина» реализму в искусстве и самой реальности. В книгах, переплетенных в мешковину или напечатанных на обоях, содержались пылкие манифесты, «трансрациональные» словари, просчитанный абсурд и все прочие вообразимые способы выразить протест против мертвой хватки лишенного воображения настоящего. Одновременно приветствовался и защищался тотальный хаос, в котором зарождалась новизна. Маяковский утверждал, что коммерческие издательства отказывались иметь дело с футуристами, потому что «капиталистический нос чуял в нас динамитчиков»[722]. Несомненно, именно этого они и добивались— чтобы в них видели художественный аналог анархистов. Материалы Маяковского для футуристических изданий 1912–1914 гг. в полной мере отвечали этому подрывному духу. Таким же в те годы был и внешний образ Маяковского: ярко-желтая блуза, большой причудливый галстук-бабочка и ложка или редиска на лацкане. Он сознательно выставлял себя в нелепом виде, что становилось буквальной отсылкой к другому месту и другому времени. Он объявил войну настоящему, быту и в первую очередь мещанскому взгляду на условности как на истину, предав анафеме «грязные клейма ваших „здравого смысла“ и „хорошего вкуса“», которым «пока еще» принадлежит власть[723].

В поэзии Маяковского до 1917 г. улица предстает темным местом, а сердцем этой тьмы служит современный город, в котором на долю людей выпадает столько грехов и страданий. Холодный туман, унылый дождь, пронзительный ветер (природа была врагом, противостоящим людскому воображению и воле), гнетущие вещи (дымовые трубы, окна, уборные, лифты, трамваи), надругательство над телами и душами, жадные желания и алчность, резкий смех, болезни, смерть, одиночество, тоска и отчаяние[724]. Избавление от этой мрачной реальности давала антиреальность в лице «Владимира Маяковского» – не самого Маяковского, по-прежнему прикованного к повседневной жизни и обычному времени, а воображаемого мифического поэта и революционного художника, явившегося к людям спасителем.

В декабре 1913 г., в один из последних, как нам теперь известно, дней последнего мира перед тем, как старый мир сгорел в огне войны и революции (и потому 1913 год часто подвергается ностальгической романтизации), состоялось исполнение трагедии Маяковского «Владимир Маяковский» вместе с авангардной оперой «Победа над Солнцем» (в которой в сюрреалистической форме изображалась борьба героических носителей будущего с силами прошлого и настоящего), входившей в состав футуристического театрального действа, организованного в Петербурге «Союзом молодежи». В этой трагедии поэт В. Маяковский, «быть может, последний поэт», предстает в «паутине улиц» во время «праздника нищих». Его окружают калеки и безумие. Он видит, что над мужчинами и женщинами «в земле городов» властвуют «бездушные вещи». В ответ поэт, готовый умереть за грехи мира, заявляет: «Лягу,/светлый,/в одеждах из лени/на мягкое ложе из настоящего навоза,/и тихим,/целующим шпал колени,/обнимет мне шею колесо паровоза». Но затем, вместо того чтобы умирать за мир, он решает призвать людей к бунту против гнусного настоящего. Отчаяние, безумие и гнев – эмоциональный опыт, который дает живая тьма настоящего, – оборачиваются революцией. Даже вещи восстают против рабского подчинения «старухе-времени» – абсолютному властелину, именующему и лишающему свободы все существующее.

В новом мире, порожденном этой революцией, поэту Маяковскому, облаченному в тогу и лавровый венок, поклоняются как повелителю. Но оказывается, что новый мир – лишь антиутопическое продолжение старого, выстроенное вокруг обмена деньгами и сексом, включая оживающие поцелуи фабричного производства. К тому же жизнь там довольно скучна. Поэт не в силах вынести эту новую разочаровывающую реальность, несмотря на то что ее обитатели как будто бы живут без забот и приносят поэту слезы, считая, что те им больше не нужны; он собирает слезы в чемодан и отправляется далеко на север, где, «усталый,/в последнем бреду/брошу вашу слезу/темному богу гроз/у истока звериных вер». В этой кульминации действия становятся явными многочисленными аллюзиями на поэта как на Христа, явившегося избавить человечество от страданий. «Придите все ко мне, – призывает поэт Маяковский, – кто рвал молчание,/кто выл/оттого, что петли полдней туги». Он берет на себя чужую боль, распятый на собственном «кресте из смеха», – в этом образе друг с другом сочетаются радикальное отрицание, страдания и обещание спасения – и предлагает посетить место, «где за святость распяли пророка». Он объявляет, что готов умереть с тем, чтобы унести бремя людских слез на собственную Голгофу, «душу на копьях домов оставляя за клоком клок» [725]

В 1914 г. Маяковский приветствовал войну, видя в ней анархическую энергию и источник апокалипсических возможностей, и такое отношение к войне разделяли многие авангардные художники, для которых образ войны уже стал метафорой смерти старого, которая в итоге позволит родиться новому: как писал другой футурист в первом исследовании о поэзии Маяковского, «все ждут» момента, «когда настоящее окончательно покончит с самим собой и раскроет страны людей будущего»[726]. Отчаяние, вызванное реалиями настоящего, порождало утопическую потребность в иной реальности и утопическую веру в ее возможность. Футуристы уже давно стремились взорвать своим искусством размеренный временной континуум. И казалось, что их время настало. Маяковский, поставив свои таланты на службу воюющей стране, рисовал пропагандистские плакаты с изображением карикатурных немцев и австрийцев, насаженных (на некоторых плакатах в буквальном смысле) на русские штыки, с патриотическими стихотворными подписями в простонародном духе. Помимо этого, Маяковский пытался записаться в армию, но ему было в этом отказано из-за его прежних политических прегрешений. Год спустя, после катастрофических потерь, понесенных на полях сражений, армейское начальство стало менее привередливым и прислало Маяковскому повестку. Но к тому времени Маяковский подрастерял былой энтузиазм. При помощи Максима Горького, имевшего нужные связи, он получил назначение в Учебную автомобильную школу в Петрограде и тем самым избежал отправки на фронт.

Маяковский защищал свою первоначальную увлеченность войной в статьях, опубликованных в одной из московских газет в конце 1914 г. «Насилие в истории – шаг к совершенству, шаг к идеальному государству», – заявил он. Война перекраивает границы и придает новые черты «человеческой психологии». Война – «не бессмысленное убийство, а поэма об освобожденной и возвеличенной душе», вдохновленная чувствами, столь отличающимися от чувств обычных времен. В этих условиях меняется «человечья основа» и рождаются «мощные люди будущего». И потому искусство должно приветствовать такую «великолепную вещь», как война, и даже «ездить на передке орудия в шляпе из оранжевых перьев пожара»[727]. Но Маяковский питал в отношении войны не один лишь оптимистический энтузиазм, особенно после того, как обратил свой взгляд вместо желаний и идей к живому опыту. В те же самые месяцы он писал и мрачные стихи о пролитой крови, смерти и невыносимых утратах – таких, какие ощущает скорбящая мать, проклинающая «глаза газет» и истерический патриотизм публики, столь неуместный на фоне ее горя[728].

Летом 1915 г., когда Маяковский работал над глубоко интимной поэмой «Облако в штанах», в его творчестве снова появился образ революции, символически сплетающейся со страстями Христовыми. У Маяковского Христос в утопическом духе обещает избавление от нынешнего мира страданий, угнетения, мрака и смерти посредством приобщения к новой истине, лежащей за общепризнанными пределами реального и возможного.

Где глаз людей обрывается куцый,

главой голодных орд,

в терновом венце революций

грядет который-то год.

А я у вас – его предтеча;

я – где боль, везде;

на каждой капле слёзовой течи

распял себя на кресте.

Уже ничего простить нельзя…

И когда,

приход его

мятежом оглашая,

выйдете к спасителю —

вам я душу вытащу,

растопчу,

чтоб большая! —

и окровавленную дам, как знамя[729].

В 1916 г. Маяковский начал работу над двумя большими поэмами «Война и мир» и «Человек», в какой-то мере свидетельствующими о происходившей в нем внутренней борьбе, имевшей своей целью осмысление настоящего и будущего. Впоследствии Маяковский описывал эту борьбу как конфликт между надеждами разума и сомнениями души: «В голове разворачивается „Война и мир“, в сердце – „Человек“»[730]. То, что разворачивалось у него в голове, было уверенным пророчеством о преобразующемся мире, о совершенстве, порождаемом насилием, об эпической утопии. Поэма начинается в современном мире городского чревоугодия, похоти и болезни – город предстает в обличье современного Содома (что уже успело превратиться в штамп и в печати, и в литературе). Как мы сказали бы сейчас, саундтреком к этой жизни было танго— на что указывают присутствующие в тексте нотные строки. (В предвоенной русской печати танго превратилось в символ космополитического декаданса.) Этот мир разрушает война, хотя та показана не как насущно необходимое уничтожение старого, а как бессмысленная схватка гладиаторов в языческом Колизее. Перед лицом этих ужасов «трясутся ангелы», а боги – «и Саваоф,/и Будда,/и Аллах,/ и Иегова» – сбежали из рая. Автор поэмы заявляет, что каждый лично отвечает за это и за все человеческие страдания. Аккомпанемент к тексту соответствующим образом меняется – теперь это ноты к православной заупокойной молитве.

Но из этой катастрофы рождается новый, искупленный мир. В этой утопии, которой посвящена первая опубликованная часть поэмы, изданная вскоре после Февральской революции Максимом Горьким, «некому будет человека мучить./Люди родятся,/ настоящие люди,/бога самого милосердней и лучше». Рождение этого нового «искупленного» мира описывается в апокалипсических тонах: «Шепот./ Вся земля/черные губы разжала./Громче./Урагана ревом / вскипает», и мертвые встают из могил. Каждая страна приносит в этот новый мир то, чем ее одарила природа, во славу объединенного человечества и на радость ему. Америка приносит мощь своих машин, Италия – теплые ночи, Африка – жаркое солнце, Греция – прекрасные тела юношей,

Германия – философию, Франция— любовь. Россия «сердце свое раскрыла в пламенном гимне». Обновляются сама атмосфера и мироощущение. Преображается природа: «вчера бушевавшие/моря,/мурлыча,/легли у ног». Машины войны «перед домом,/ на лужайке,/мирно щиплют траву». И все когда-либо совершенные грехи прощены благодаря любви: «под деревом /видели /с Каином /играющего в шашки Христа». Это была и личная утопия, в которой Маяковский преодолевал сгустившийся над его жизнь мрак, вызванный его любовью к жене одного из близких друзей: в этом преображенном мире он соединяется с любимой[731].

Поэма «Человек» отвечает на эти мечты и обещания мрачными сомнениями – вместо утопии надежды мы видим в ней утопию радикального отрицания, отречения от реальности, с которой невозможно смириться. У Маяковского, как и во многих других утопиях, включая самую первую утопию Томаса Мора, сердце тьмы современного существования— деньги. Они означают все объективное, измеримое и традиционное, представляя собой антитезу жизни, чувств, мышления, музыки и поэзии. «Человек» – это история рождения поэта «Маяковского», его переживаний, страстей, восхождения на небеса и возвращения на землю. Поэт пребывает «в плену» у мира, где властвуют деньги, находящиеся под защитой «Закона» и «Религии». В пенном море денег «Тонут гении, курицы, лошади, скрипки./Тонут слоны./Мелочи тонут». Едва подумав о самоубийстве, «Маяковский» возносится на небеса, физически поднимается над улицей и устремляется в космос под удивленный крик случайного прохожего. Но обещанное райское блаженство – архетипичное утопическое совершенство для избранных – разочаровывает поэта: это скучная, однообразная, холодная «зализанная гладь», волшебная страна, в которой «все в страшном порядке,/в покое,/ в чине», и у людей нет тел, а потому нет и сердец. То, что может предложить поэт, в раю никому не нужно или не интересно. Время там течет медленно, но в конце концов, через много тысяч лет, поэт Маяковский просыпается и возвращается на землю. Но к тому моменту мир ведь тоже должен был обновиться и стать истинным раем? Нет, там ничего не изменилось. Течение времени приносит поэту не больше счастья, чем его пребывание в месте, лежащем вне времени, жизни и смерти. Это было последнее и самое сильное разочарование. Маяковский – «человек» из названия поэмы – понимает, что у него нет иного выхода, кроме отказа оставаться здесь. Небо и земля не оправдали его ожиданий. Пространство и время бросили его на произвол судьбы. Ему остается лишь вечно странствовать среди планет и звезд, в нигде за пределами всего[732].

В феврале 1917 г., когда началась революция, Маяковский вместе с другими солдатами из своей автомобильной части оказался на улицах Петрограда. Фиксируя в «поэтохронике» пережитое, он так описывал этот эпический момент: «Граждане! /Сегодня рушится тысячелетнее „Прежде“./Сегодня пересматривается миров основа». И это было событие космического масштаба: «Побеги планет, /держав бытие/подвластны нашим волям./Наша земля./

Воздух – наш»[733]. Когда в октябре большевики пришли к власти, Маяковский поспешил в штаб-квартиру партии, чтобы заявить о своей готовности служить революции: это была «моя революция», – писал он впоследствии, и ради нее он делал «все, что приходилось»[734]. В последующем он активно работал на новую власть: в 1918–1919 гг. был сотрудником Отдела изобразительных искусств в Наркомате просвещения, а в 1919–1921 гг. рисовал плакаты со стихами для Российского телеграфного агентства (РОСТА). Но уже в 1906 г. решив, что его роль в революции не будет сводиться к тому, чтобы «писать летучки», после 1917 г. он стоял на том, что искусство – революционная практика сама по себе и что художники должны выталкивать новое государство за пределы узкого понимания того, что означает революция.

Маяковский вместе со старыми товарищами-фу-туристами Бурлюком и Каменским основал «Газету футуристов», издававшуюся практически не существовавшей на самом деле «Ассоциацией социалистического искусства», адресом которой значилось московское «Кафе поэтов». Единственный номер этой газеты вышел в марте 1918 г. На первой полосе газеты ее издатели поместили три манифеста за подписью Маяковского и прочих, содержавшие изложение их идей о следующем этапе революции. Эти три футуриста, имея в виду старинное поверье о том, что земля стоит на трех китах, перечисляли китов старого строя: «Рабство политическое, рабство социальное, рабство духовное». Февраль покончил с первым китом, а Октябрь «бросил под капитал» «бомбу социальной революции… Далеко на горизонте маячат жирные зады убегающих заводчиков». Остался третий кит – «рабство Духа. По-прежнему извергает он фонтан затхлой воды – именуемый – старое искусство». Настало время для следующего этапа революции, авангардом которого выступают художники: «Мы, пролетарии искусства, – зовем пролетариев фабрик и земель к третьей бескровной, но жестокой революции, революции духа». Главным орудием этой новой революции объявлялось новое искусство, радикально отличающееся своей формой и социальным местоположением. Оно должно было быть «демократическим» и освобожденным из тюрьмы музеев, дворцов и книг. Оно должно было выйти на улицы и быть написанным «на перекрестках домовых стен, заборов, крыш, улиц наших городов, селений и на спинах автомобилей, экипажей, трамваев и на платьях всех граждан». Казалось, что, если искусство, подобно красногвардейцам-большевикам в октябре 1917 г., захватит все общественные пространства, этого хватит для того, чтобы мир изменился[735].

Ленин и другие руководители государства начали терять терпение в отношении таких художников, как Маяковский, своим радикализмом превосходивших всех остальных. Помимо того что их искусство было «непонятно» рабочим и крестьянам, «левые художники» делали еще более серьезную ошибку, отрицая всю старую культуру как раз в тот момент, когда первая культурная задача революционного государства состояла в распространении культуры и просвещения в массы. Ленин следующим образом описывал правильный подход к культурной революции: «Нужно взять всю культуру, которую капитализм оставил, и из нее построить социализм. Нужно взять всю науку, технику, все знания, искусство. Без этого мы жизнь коммунистического общества построить не можем»[736]. Но такие радикальные художники, как Маяковский, считали, что культурная революция – третья революция, революция духа – требовала искоренения уз старого, не позволявших миру совершить прыжок в новое. В этом отношении типичным было стихотворение Маяковского «Приказ по армии искусства», напечатанное в первом номере газеты «Искусство коммуны», выпускавшейся художниками-коммунистами:

Товарищи!

На баррикады! —

баррикады сердец и душ.

Только тот коммунист истый,

кто мосты к отступлению сжег.

Довольно шагать, футуристы,

В будущее прыжок!..

Из сердца старое вытри.

Улицы – наши кисти.

Площади – наши палитры.

Книгой времен тысячелистой

революции дни не воспеты[737].

В стихотворном редакционном манифесте, вошедшем во второй номер «Искусства коммуны», Маяковский дополнил этот призыв к утопическому «прыжку в будущее» метафорами насилия. Недостаточно поставить «к стенке» одних только политических врагов. Если мы вправду «Будущее ищем», то должны уничтожить и белогвардейцев от искусства: «Время / пулям / по стенке музеев тенькать. /Стодюймовками глоток старье расстреливай!/Сеемоте смерть во вражьем стане»[738].

К первой годовщине Октябрьской революции Маяковский написал пьесу, в которой изображалось будущее, возникшее после разрушения старого. Название пьесы – «Мистерия-буфф» – отражало ее жанр: сочетание религиозной мистерии с карнавальной буффонадой. Или, как Маяковский объяснял в прологе, написанном для варианта, исполнявшегося в июне 1921 г. перед делегатами московского съезда Коммунистического Интернационала, это была «Пролетарской МИСТЕРИИ река и буржуазии БУФФ», священный миракль для расправляющего плечи простого народа и шутовское представление для умирающей элиты[739]. Пьеса Маяковского, ставившаяся по всей стране, начинается с того, что вся планета залита потопом революции. Последние уцелевшие люди, включая привилегированных «чистых» и трудящихся «нечистых», спасаются в новом Ноевом ковчеге, построенном нечистыми, которые в итоге выкидывают старую элиту за борт. После этого появляется пророк, идущий по воде (эту роль, естественно, исполнял Маяковский), который сообщает о земле обетованной. После плавания сквозь Ад (не слишком страшный по сравнению с тем, что нечистым пришлось испытать на Земле) и Рай (слишком абстрактный и унылый) они достигают «Обетованной земли», которая предстает перед ними внезапно, в эсхатологическом обличье: «Огромнейшие, во всю сцену, ворота… Ворота распахиваются, и открывается город. Но какой город! Громоздятся в небо распахнутые махины прозрачных фабрик и квартир. Обвитые радугами, стоят поезда, трамваи и автомобили, а посредине сад звезд и лун, увенчанный сияющей кроной солнца. Из витрин вылазят лучшие вещи и, предводительствуемые хлебом и солью, идут к воротам». (В варианте 1921 г., написанном после серьезной критики в адрес пьесы, эту процессию вещей возглавляют серп и молот, несущие хлеб и соль.)[740]

Ключевое место в современном утопическом мышлении издавна занимало время – новый, лучший мир часто помещался не в отдаленное место, а в иное время. Но время может быть не только путем в иное, но и помехой, если нарушен его обычный размеренный ход. Подобно Троцкому и Коллонтай, Маяковский стремился взорвать континуум настоящего, чтобы расчистить дорогу для нового времени и остановить «марш» по истории, как выразился Маяковский, с тем чтобы совершить трансцендентальный «скачок в будущее». Время нередко представало у Маяковского в качестве главного врага. В своем творчестве, особенно до 1917 г., он описывал время как преграду, мешающую наступлению будущего, сокрушающую его тяжестью повседневной реальности, «простого мира фактов», который Блох противопоставлял «еще не существующему».

Время у Маяковского принимало облик то «хромого богомаза», то «старухи», то пут и цепей, привязывающих человека к настоящему[741]. В годы войны Маяковский как будто бы отчаялся избавиться от тяжелых оков времени. Даже через «тысячи, миллионы» лет, – писал он в «Человеке», – ничто в мире не изменится: «страшный оползень годов» похоронит все возможности и надежды[742]. Революция взорвала этот неспешный и тягостный ход времени, в мгновение разбив «тысячелетнее „Прежде“»[743]. Но старое время не желало сдаваться без боя. И потому его, как и врага на гражданской войне, следовало уничтожить: что-либо иное было чревато его возвращением к власти. Как писал Маяковский в 1919 г., «А нам/не только, новое строя,/фантазировать,/ а еще и издинамитить старое…/Жаром,/жженьем,/железом,/светом,/жарь,/жги,/режь,/рушь!../ Стар – убивать./На пепельницы черепа! /В диком разгроме/старое смыв,/новый разгромим/по миру миф./Время-ограду/взломим ногами»[744].

Старое время было привязано к старому быту – не претерпевшим изменения обычаям, привычкам и условностям повседневной жизни, против которых боролись и Троцкий с Коллонтай. Старый быт воплощал прошлое в настоящем, медленное и однообразное течение обычного времени. Его следовало уничтожить, чтобы родилось будущее. «Довольно/ползало/время-гад,/копалось/время-крот!/…/ Время, вперед!/Вперед, страна, скорей, моя,/пускай старье сотрет!../Сильней, коммуна, бей, моя,/пусть вымрет быт-урод!»[745]. Но, как обнаружили для себя и Троцкий, и Коллонтай, «быт-урод» не желал умирать. Маяковский сетовал на это в меланхолическом стихотворении, написанном им в конце 1920 г. (когда бои Гражданской войны уже угасали, но еще до нэпа с его компромиссами). «Утихомирились бури революционных лон./Подернулась тиной советская мешанина. /И вылезло/из-за спины РСФСР/мурло/ мещанина». Портрет Карла Маркса «со стенки смотрел, смотрел…/И вдруг/разинул рот,/да как заорет:/„Опутали революцию обывательщины нити./ Страшнее Врангеля обывательский быт…“»[746]. Все, что осталось, – крот и змея нечестолюбивого времени. Жизнь снова была обуздана и прикована к настоящему, не сумев совершить желанный «скачок» от необходимости к свободе.

Чем глубже в 1920-е, в эпоху нэпа, вынужденных компромиссов со старым, тем больше Маяковскому казалось, что с утопическим «еще не существующим» покончено, что медленно идущее время поглотило возможность и надежду. В 1926 г. Маяковский чувствовал, что «Все меньше любится,/все меньше дерзаете я,/и лоб мой / время / с разбега крушит»[747]. 14 апреля 1930 г. Маяковский покончил с собой, выстрелив себе в сердце. Исследователи интерпретируют его самоубийство как «отказ кланяться быту и времени», как «сделанное собственной плотью и кровью признание полной капитуляции будущего перед силой прошлого»[748]. Сам Маяковский дал двусмысленное объяснение своему поступку в отрывке из незаконченного стихотворения, включенном им в свое предсмертное письмо: «Как говорят—„инцидент исперчен“,/любовная лодка разбилась о быт»[749]. Отчасти Маяковский говорил именно о любви, о своей собственной сложной личной жизни. Но в то же время он, как и другие разочарованные идеалисты, несомненно, имел в виду время: «любовная лодка» революции разбилась о быт, о «простой мир фактов» (как выразился в 1918 г. Блох), о «необходимость», о «мещанское» время.

Заключение

Незаконченная революция

Каким видится смысл русской революции спустя сто лет? Коммунистическая партия давно не является правящей, память о холодной войне стирается, и потому прежние политические факторы, влиявшие на наши суждения о тех событиях, чувствуются гораздо слабее. В то же время дела и страсти столетней давности как будто бы уже не вдохновляют воображение и поступки политиков. Может быть, столетний юбилей революции – я пишу эти строки накануне его наступления – изменит ситуацию, хотя бы ненадолго, но, скорее всего, этого не случится. Порой я спрашиваю себя: кому сейчас нужна русская революция? Возможно, это одна из причин, почему я задаюсь на этих страницах тем же вопросом в отношении людей, совершивших и переживших революцию: что она означала для них?

Как указано во введении и как могли заметить читатели, мой подход к изложению и интерпретации революции в большей степени связан с противоречивыми оценками, дававшимися жителями той эпохи, чем с уверенными заключениями, сделанными задним числом. Разумеется, я выявляю типичные черты и делаю обобщения – даже в отношении исторической траектории, проходящей через те или иные события и поворотные точки. Но в первую очередь я склоняюсь к тем свидетельствам, которые напоминают нам об вариативности и постоянной изменчивости прошлого с его возможностями, так как уверен в том, что именно там скрыты настоящие истины. Возможно, читатели предпочли бы более прямолинейное изложение, связывающее все фрагменты в соответствии с четкой исторической логикой и ее направлением. Может показаться, что я избегаю ответственности, которую берет на себя историк, выдвигающий убедительные аргументы и предлагающий определенные выводы. Но мой подход предлагает аргументы иного рода: рассматривает разнообразие и сложность смыслов, скрывающихся в каждом историческом событии, многогранность и нестабильность человеческого опыта, говорит об опасности примитивных схем и однозначных выводов. Некоторые читатели могут расценить такой метод освещения прошлого как сомнительный, чего я отчасти и добиваюсь, если под сомнением оказываются упрощения и допущения в нашем подходе к истории, включая и нашу собственную.

Из этого не следует, что у меня не имеется собственной точки зрения, оценок и симпатий, влияющих на мое изложение событий. Мое стремление приобщиться к чужому опыту – к сложному сочетанию идей, эмоций, ценностей и идеалов, определяющих образ жизни и образ действий людей, – само по себе является точкой зрения и даже политической позицией. То же самое можно сказать и о моей склонности выявлять в этих сюжетах важные вопросы, связанные с человеческой личностью, справедливостью и несправедливостью, насилием, свободой и смыслом истории. В своей преподавательской деятельности и в своих работах я стараюсь избегать откровенной политики. Однако не составляет труда распознать мои пристрастия: мое восхищение теми, кто боролся за лучшую долю для себя и для других, особенно за человеческое достоинство и за права, за свободу, равенство и справедливость, и восхищение теми, кто верил, что это достижимые цели. Но в то же время я не скрываю осознания того, что история сплошь и рядом несет людям разочарования, если не что-нибудь похуже. Смелые прыжки «под вольным небом истории» (эту фразу Вальтера Беньямина я не раз цитировал в книге) очень часто кончаются не мягкой посадкой в утопическом «царстве свободы», а болезненным падением обратно в «царство необходимости» (как мы уже видели, именно такой скачок, согласно марксизму, должна была сделать социалистическая революция). Признаюсь, что это кажется мне довольно печальным. Отсюда и мое восхищение теми, кто все равно пытается совершить прыжок.

Эта картина идеализма и разочарований находит отражение в том, что русскую революцию часто называют «незаконченной»[750]. Об этом свидетельствуют события, произошедшие после 1921 г., на котором кончается наша книга. Несмотря на то что многие коммунисты критиковали новую экономическую политику как компромисс и отступление, она была не настолько нереволюционной, как может показаться. Поскольку этот новый курс отражал понимание того, что большинство населения не готово к социализму, он сопровождался, как выразился Ленин, «культурной революцией», направленной на изменение образа жизни и образа мысли людей. С точки зрения крестьянского большинства эта культурная революция воспринималась как вторжение города в деревню: нападки на веру и религиозные обряды, использование школы для внушения детям новых ценностей и попытки подчинить радикально «новому быту» семейные отношения, сексуальные и гендерные нормы, стиль работы, традиции употребления спиртных напитков, читательские пристрастия и пр. Тот факт, что кампании за новую культуру очень мало изменили реальную жизнь людей в 1920-е гг., вызвал у многих коммунистов опасения, что их дело построения современного социалистического общества тонет в необъятном и темном крестьянском океане.

Ненамного лучше была и ситуация в рабочей среде. На то, что пролетариат сбился с пути революции, как будто бы указывали и читательские предпочтения рабочих (по большей части это было развлекательное чтиво), и то, как они организовывали свою семейную жизнь (включая уверенность мужчин в том, что их женам нет места в общественной жизни), и склонность к выпивке. В свою очередь рабочие насмешливо расшифровывали нэп как «новую эксплуатацию пролетариата». Несмотря на политические привилегии, доставшиеся рабочему классу – поднимавшемуся на щит в качестве «правящего класса» и пользовавшемуся преференциями в плане доступа к образованию, высоким должностям и прочим социальным лифтам, – уделом большинства рабочих были низкие заработки, высокая безработица и условия труда, слабо изменившиеся с дореволюционных времен. Ситуацию усугубляли острая нехватка жилья и свирепствовавшая в городах преступность. О незаконченной природе социальной революции особенно ярко свидетельствовало возникновение «новой буржуазии» в лице так называемых нэпманов (по большей части владельцев мелких предприятий и торговцев), наслаждающихся всеми удовольствиями городской жизни, в которой снова нашлось место для изысканных ресторанов, кафе, казино и ночных клубов.

Сталинский «великий перелом» смел компромиссы и противоречия нэпа, возродив воинственный дух классовой борьбы, коллективного и личного героизма и утопического энтузиазма. Выполнявшийся с 1928 г. первый пятилетний план, нацеленный на построение полностью огосударствленной коллективной экономики, сводился не столько к «планированию», сколько к мобилизации населения на радикальный экономический скачок к новой экономике, обществу и культуре. Этот революционный дух, сочетавший в себе утопизм и милитаризм, удачно выражен в словах главного сталинского экономиста Станислава Струмилина: «Наша задача – не изучать экономику, а изменить ее. Мы не связаны никакими законами. Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики». Сталин сделал такой подход девизом осуществлявшегося им возрождения революции. Сталинизм отрицал пределы, на которые указывала научная экономика, пределы, поставленные природой, и даже пределы человеческих возможностей. Запланированные показатели неоднократно повышались; затем была поставлена задача выполнить весь пятилетний план за четыре года; кроме того, «план» на каждом этапе его выполнения требовалось «перевыполнять». Как и «военный коммунизм», «великий перелом» означал политизацию экономики – а политика сводилась к революционной войне: промышленность и сельское хозяйство превратились во «фронты» со своими «кампаниями» и «прорывами»; рабочие стали «ударниками»; в «первых рядах» разворачивались трудовые «батальоны», готовясь «наступать» там, где это необходимо; молодые люди добровольно (к чему их призывали) шли работать на грандиозные стройки или участвовали в массовой кампании коллективизации, считая себя героическими бойцами; шли сражения с «классовыми врагами», подвергавшимися «ликвидации»; а с теми, кто призывал к более рациональной политике (как и с теми, кто не справлялся со своим делом), обращались по законам военного времени как с предателями. В ходе этой возобновившейся революции преобразованию подлежало все: перекраивалась физическая география, свергались авторитеты в сфере культуры, люди подвергались «перековке».

Это революция, привнеся в жизнь людей горе и страдания, в 1930-е гг. стала приобретать все более консервативный характер, ставя во главу угла политическую власть, порядок и репрессии (что обернулось недолгим взрывом открытого террора против оппонентов в конце 1930-х гг.). Она насаждала единообразие и идеологическую ортодоксальность в культурной и интеллектуальной жизни и традиционные ценности в общественной жизни (особенно в семейной сфере, где были затруднены разводы, преследовались гомосексуализм и аборты, превозносилась роль женщины как матери) и сопровождалась ростом неравенства доходов и материальных привилегий для лояльных элит. Во время Второй мировой войны, когда выживанию СССР угрожали нацистское вторжение и оккупация, идеология и политика в еще большей степени повернулись к нации, дому и семье как основам советской жизни. В то же время людям внушалось – и многие из них, несомненно, сами так думали, – что 1930-е гг. принесли с собой по крайней мере частичную реализацию изначальной революционной мечты. «Товарищи, жить стало лучше, жить стало веселее», – объявил Сталин. От советских людей ожидалось публичное выражение ощущавшегося ими счастья; им регулярно напоминали, что у них есть все основания для счастья, так как они пользовались (например, так утверждалось в новой конституции 1936 г.) свободой слова, печати, собраний, имели социальные права, включая гарантированные права на труд, досуг, услуги здравоохранения, уход за больными и престарелыми, жилье и образование, и жили в условиях полного равноправия женщин и нерусских национальностей. Казалось, что пропаганда права и теперь любой действительно мог «жить по-человечески»[751].

Десятилетия после смерти Сталина в 1953 г. были отмечены еще более консервативной стабильностью, прерванной двумя недолгими и безуспешными попытками убедить партию и народ в незавершенности революции и необходимости возрождения ее духа и целей. Никита Хрущев обличал сталинскую «тиранию», способствовал началу «оттепели» в интеллектуальной и культурной жизни и проводил энергичные кампании за преодоление инерции и бюрократизма в экономике. Будучи уверен (по крайней мере, на словах) в том, что эти меры позволят Советскому Союзу преодолеть хроническую экономическую отсталость и совершить скачок от необходимости к процветанию, в 1961 г. Хрущев заявил, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», в условиях такого изобилия, что общественная жизнь будет подчиняться коммунистическому принципу «от каждого по способностям, каждому по потребностям».

В 1985 г., в период господства еще более закоренелого консерватизма, Михаил Горбачев инициировал очередную «революцию», призвав членов партии к участию в его кампании «перестройки», имеющей целью преодоление «застоя». Большинству людей эпоха «застоя» не казалась особенно ужасной: советское общество превратилось в общество социального обеспечения, от которого большинство людей получало пусть скромные, но осязаемые блага, включая бесплатную медицинскую помощь, гарантированную занятость, пенсию, недорогое жилье, субсидируемые продукты питания и потребительские товары. Горбачев подорвал этот сносный порядок дерзновенными речами. Он покончил с заговором молчания о серьезных проблемах социалистической системы: замедлении темпов экономического роста и «эрозии идеологических и нравственных ценностей». Горбачев и его союзники повели борьбу с овладевшими обществом цинизмом и пессимизмом. Выход, по убеждению Горбачева, заключался в «революции», в ходе которой люди осуществят великие свершения, поскольку они знают, что они – хозяева собственной судьбы, возводящие «сверкающий храм на зеленом холме». Горбачев (так же как и Ленин, на которого он часто ссылался) считал, что мобилизация «массовой инициативы» и энтузиазма позволит наконец осуществить мечту о социалистическом обществе, построенном «живым творчеством масс» на благо советских людей и всего мира[752]. Он утверждал, что изначальная социалистическая мечта о процветающем, демократическом и справедливом обществе все еще достижима. По его мнению, «здоровые народные силы» были готовы сплотиться под руководством партии и «выполнить историческую задачу обновления социализма»[753]. Но Горбачеву не удалось удержать под контролем выпущенную им на свободу «креативность». Небольшого количества новой дозволенной свободы хватило для того, чтобы печать и улицы стали ареной политической активности, какой Россия не видела со времен самой революции. Возникали «неформальные» демократические организации, в Москве и других городах проходили уличные демонстрации, бастовали рабочие, среди русских и среди нерусских возродились националистические движения, а журналисты, писатели и интеллектуалы выступали в печати с дерзкими заявлениями. Очень немногие из них поддерживали идеи Горбачева о реанимации ленинизма.

Правление Коммунистической партии в России закончилось революцией, отчасти вызванной именно тем, что Горбачев надеялся излечить: глубоким разочарованием в советском социализме. Придя к власти в 1991 г., Борис Ельцин, будучи разочарованным коммунистическим функционером, вынес следующий осуждающий вердикт по поводу причин постигшей Горбачева неудачи: «Он хотел сочетать несочетаемое, скрестить ежа с ужом – коммунизм и рыночную экономику, государственную собственность и частную собственность, многопартийную систему и Коммунистическую партию с ее монополией на власть»[754]. Горбачев утверждал, что не поставит под сомнение «социалистический выбор», сделанный Россией в 1917 г. Проблема была в том, что в результате опыта советского существования в стране почти не осталось людей, вдохновлявшихся этим выбором, полагавших, что социализм освободит человеческий дух и обогатит жизнь людей, и думавших, что начатое в 1917 г. следует закончить.

При Ельцине это политическое разочарование в посулах коммунизма привело к еще одной революции – внезапному и стремительному демонтажу прежнего режима. Со всем пылом неофита Ельцин приступил к ликвидации однопартийного правления и демонтажу государственной экономики, в основном оказавшейся в руках у лиц, обладавших связями и влиянием. То, что в итоге страна была охвачена коррупцией и хаосом, интересовало его и его союзников меньше, чем разрушение старого режима. Это была разрушающая революция, контрреволюция. Ее идеалисты верили в то, что причиненные ею опустошения расчистят место для новых свобод и высвободят энергию для построения нового общества. Революция Ельцина имела своих энтузиастов и сторонников (и, в отличие от всех прежних русских революций, пользовалась значительной поддержкой в Европе и Америке), но большинство населения воспринимало ее как катастрофу, обрушившуюся на людей по воле вождей, по-прежнему проводящих идеологические эксперименты над чужими жизнями. Наряду со свободой 1990-е гг. принесли с собой экономический хаос, коррупцию, развал системы здравоохранения и других услуг социального обеспечения, широкомасштабную преступность и насилие. Эта ситуация казалась многим пугающей и невыносимой. Другие расценивали негативные последствия как вынужденную плату за свободу. Находились и те, кому удавалось воспользоваться положением – чтобы обогатиться или уехать из страны.

Владимир Путин, с начала нынешнего столетия остающийся бесспорным российским лидером, заявил о том, что он против любых революций. «В прошлом веке Россия перевыполнила план по революциям», – объявил он в 2001 г. Оглядываясь на историю России с ее революциями и контрреволюциями, реформами и контрреформами, он провозгласил: «Настало время решительно сказать, что этот цикл завершился. Хватит!»[755] Путин оправдывал свой курс на укрепление стабильности, порядок, традиции и твердую власть (авторитаризм, по мнению его критиков), напоминая об эмоциональных и психологических тяготах жизни в революционные времена. Антиреволюционную позицию Путина и многих его современников сформировал радикальный демонтаж коммунистического строя в 1990-е гг., замышлявшийся как новый скачок в царство свободы, но воспринятый большинством людей как хаос и кризис. Возможно, они расценили бы процитированное в главе 4 описание революционного опыта, сочиненное в 1918 г., как изложение их собственных умонастроений: «Нервы натянуты. Мысли свились в клубок. Нет ни начала, ни конца, ни выхода, ни решения… каждому хочется, ужасно хочется крикнуть: – Да оставьте вы, наконец меня в покое! Ничего я не хочу – ни мира, ни войны, ни радости, ни отчаяния, ни всей вашей проклятой политики!!» [756] Судя по всему, Путин понимал эти настроения и чувствовал, что люди устали от «скачков» в неведомое, даже если им обещали новое ослепительное счастье.

Не дело историка предсказывать будущее – не так-то легко предсказать даже ближайшее будущее. И все же даже в наше время мы встречаем по всему миру поразительно много людей – по большей части молодых, – ведущих себя так, будто они убеждены в необходимости переступить за пределы жизни, какая она есть, и создать такую жизнь, какой ей следует быть – вне зависимости от того, исходит ли это «следует» из моральных убеждений, веры, политических ценностей или каких-либо иных побуждений, внушающих, что настоящее – это еще не все и что это не лучшее из того, что может у нас быть. Эти мечтатели бросают вызов всему, что им не нравится в мире, выходят на площади с требованиями локальных и глобальных перемен, создают альтернативные общества и практики, а кроме того, не желают верить нашим словам о том, что возможно, а что – нет. Даже в России, несмотря на все разочарования и неудачи, которые принесла с собой революция, есть люди, которые по-прежнему верят в то, что этот мир мог бы быть устроен гораздо лучше, и выходят на улицы для того, чтобы заявить об этом. Очень немногие из этих движений, в отличие от многих прошлых движений, в поисках вдохновения оглядываются на русскую революцию. И все же, если бы мы могли воскресить идеалистов прежних времен, они бы, вероятно, узнали дух, ценности и надежды, воодушевляющие сегодняшние протесты по всему миру. И потому, возможно, русская революция еще не закончена и остается сюжетом с открытым финалом.

Библиография

Избранная литература на английском языке о русской революции, 1905-1921

Историография русской революции обширна и представляет многочисленные (и нередко противоречащие друг другу) точки зрения и интерпретации, многие из которых были рассмотрены в настоящей книге. В ходе изучения революции исследователи подвергали рассмотрению ее глубинные и непосредственные причины, анализировали идеологии, которыми руководствовались различные политические партии и их вожди, описывали роль и цели различных социальных групп, отказывались от традиционного упора на столичные города и центральные губернии ради изучения более отдаленных национальных и имперских территорий, а также стремились вскрыть более глубокие и сложные умонастроения и отношения, таящиеся в глубине событий, поступков и формальных идеологических заявлений. Как и в большинстве других областей исторических исследований, в этой области с течением времени тоже проявилась тенденция к повороту от индивидуумов к обществу, от событий к опыту, от центра к окраинам, от поверхности к глубине – даже в тех случаях, когда ключевым вопросом оставались причины и последствия. Разумеется, исследователи продолжают вести дискуссии о подходах и интерпретациях (обычно, но не всегда придерживаясь вежливого тона) и изучать новые источники. Хотя в настоящей библиографии представлены лишь англоязычные работы, в ней сделана попытка учесть многие из этих направлений и точек зрения. В первую очередь я надеюсь на то, что она откроет перед читателями возможные направления исследований. В библиографию не включены все работы, упомянутые в ссылках, которые тоже можно использовать при поиске дополнительной литературы по конкретным вопросам.

Веб-сайты

http://web.mit.edu/russia1917/AboutProject.html. «В глубины русской революции, 1917 г.»: проект студентов MIT со многими полезными ссылками.

https://www.hathitrust.org. Цифровые копии большого количества книг (можно задать поиск, например, по словам «Russian Revolution»).

https://www.marxists.org/history/ussr/events/revolution.

Переводы работ многих русских социалистов и другие документы.

http://soviethistory.msu.edu/. «Семнадцать мгновений советской истории»: полезный и тщательно сделанный сайт с документами, визуальными материалами, анализом и иными источниками по событиям 1917–1991 гг.

Сборники документов

Ascher, Abraham, ed. The Mensheviks in the Russian Revolution. Ithaca, NY, 1976.

Avrich, Paul, ed. The Anarchists in the Russian Revolution. Ithaca, NY, 1973.

Bing, Edward, ed. The Secret Letters of the Last Tsar: Being the Confidential Correspondence between Nicholas II and his Mother, Dowager Empress Maria Fedorovna. New York, 1938.

Bonnell, Victoria, ed. The Russian Worker: Life and Labor under the Tsarist Regime. Berkeley, CA, 1983.

Browder, Robert Paul, and Alexander F. Kerensky, eds. The Russian Provisional Government, 1917: Documents. 3 vols. Stanford, CA, 1961.

Bunyan, James, and H. H. Fisher, eds. The Bolshevik Revolution, 1917–1918: Documents and Materials. Stanford, CA, 1961 (1st edn, 1934).

Clark, Katerina, and Evgeny Dobrenko. Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953. New Haven, 2007.

Daly, Jonathan, and Leonid Trofimov, eds. Russia in War and Revolution, 1914–1922: A Documentary History. Indianapolis, 2009.

Freeze, Gregory. From Supplication to Revolution: A Documentary Social History of Imperial Russia. Oxford, 1988.

Gorky, Maxim. Untimely Thoughts: Essays on Revolution, Culture, and the Bolsheviks, 1917–1918. New Haven, 1995.

Harcave, Sidney. First Blood: The Russian Revolution of 1905. London, 1964.

Hickey, Michael C., ed. Fighting Words: Competing Voices from the Russian Revolution. Santa Barbara, CA, 2011.

Kowalski, Ronald. The Russian Revolution, 1917–1921. London, 1997.

Pipes, Richard, ed. The Unknown Lenin: From the Secret Archive. New Haven, 1996.

Rosenberg, William G., ed. Bolshevik Visions: First Phase of the Cultural

Revolution in Russia, 2nd edn. Ann Arbor, 1990.

Steinberg, Mark D. Voices of Revolution, 1917. New Haven, 2001.

Steinberg, Mark D., and Vladimir M. Khrustalev. The Fall of the Romanovs. New Haven, 1995.

Tucker, Robert C., ed. The Lenin Anthology. New York, 1975.

Žižek, Slavoj, ed. Revolution at the Gates: A Selection of Writings from February to October [by] V. I. Lenin. London, 2002.

Мемуары и свидетельства участников событий

Babel, Isaac. 1920 Diary. New Haven, 1995.

Beatty, Bessie. The Red Heart of Russia. New York, 1918.

Botchkareva, Maria, as set down by Isaac Don Levine. Yashka: My Life as a Peasant, Officer, and Exile. New York, 1919.

Bunin, Ivan. Cursed Days: Diary of a Revolution, tr. and ed., Thomas Gaiton Marullo. Chicago, 1998.

Dune, Eduard M. Notes of a Red Guard, tr. and ed. Diane P. Koenker and S. A. Smith. Urbana, IL, 1993.

Lyandres, Semion. The Fall of Tsarism: Untold Stories of the February 1917 Revolution. Oxford, 2013.

Reed, John. Ten Days that Shook the World. Harmondsworth, 1977 (orig. publ. 1919).

Serge, Victor. Memoirs of a Revolutionary, 1901–1941, tr. Peter Sedgwick. Oxford, 1963.

Shklovsky, Victor. A Sentimental Journey: Memoirs, 1917–1922, tr. Richard Sheldon. Ithaca, NY, 1970 (orig. publ. 1922).

Steinberg, I. N. In the Workshop of the Revolution. New York, 1953.

Sukhanov, N. N. The Russian Revolution: A Personal Record, ed. and tr. Joel Carmichael. Oxford, 1955 (первоначально издано на русском в 1922 г.).

Trotsky, Leon. History of the Russian Revolution, tr. Max Eastman. Chicago, IL, 2008 (orig. publ. 1932).

Zelnik, Reginald, ed. A Radical Worker in Tsarist Russia: The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov. Stanford, CA, 1986.

Научные работы общего характера

Acton, Edward, Vladimir Cherniaev, and William G. Rosenberg, eds. A Critical Companion to the Russian Revolution, 1914–1921. Bloomington, IN, 1997.

Ascher, Abraham. The Revolution of 1905, i. Russia in Disarray; ii. Authority Restored. Stanford, 1988, 1992.

Badcock, Sarah. Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial History. Cambridge, 2007.

Badcock, Sarah, Liudmila G. Novikova, and Aaron B. Retish, eds. Russia’s Home Front in War and Revolution, 1914–22, vol. 1. Russia’s Revolution in Regional Perspective. Bloomington, IN, 2015.

Burdzhalov, E. N. Russia’s Second Revolution: The February 1917 Uprising in Petrograd, tr. and ed. Donald Raleigh. Bloomington, IN, 1987.

Chamberlain, W. H. The Russian Revolution, 2 vols. Princeton, 1987.

Ferro, Marc. The Russian Revolution of February 1917. Englewood Cliffs, NJ, 1972.

Ferro, Marc. The Bolshevik Revolution: A Social History of the Russian Revolution. London, 1980.

Figes, Orlando. A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1891–1924. Harmondsworth, 1996.

Figes, Orlando, and Boris Kolonitskii. Interpreting the Russian Revolution:

The Language and Symbols of 1917. New Haven and London, 1999.

Fitzpatrick, Sheila. The Russian Revolution, 3rd edn. Oxford, 2008.

Frankel, Edith Rogovin, Jonathan Frankel, and Baruch Knei-Paz, eds. Revolution in Russia: Reassessments of 1917. Cambridge, 1992.

Harcave, Sidney. First Blood: The Russian Revolution of 1905. London, 1964.

Hasegawa, Tsuyoshi. The February Revolution: Petrograd, 1917. Seattle, 1981.

Holquist, Peter. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, MA, 2002.

Koenker, Diane P., William G. Rosenberg, and Ronald Grigor Suny, eds. Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History. Bloomington, IN, 1989.

Lincoln, W. Bruce. Passage through Armageddon: The Russians in War and Revolution, 1914–1918. New York, 1986.

Lindenmeyr, Adele, Christopher Read, and Peter Waldron, eds. Russia’s Home Front in War and Revolution, 1914–22, vol. 2. The Experience of War and Revolution. Bloomington, IN, 2016.

Pipes, Richard. The Russian Revolution. New York, 1990.

Raleigh, Donald J. Revolution on the Volga: 1917 in Saratov. Ithaca, NY, 1986.

Raleigh, Donald J. Experiencing Russia’s Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917–1922. Princeton, 2002.

Read, Christopher. From Tsar to Soviets: The Russian People and their Revolution, 1917–1921. New York, 1996.

Schapiro, Leonard. The Russian Revolutions of 1917: The Origins of Modern Communism. New York, 1984.

Service, Robert, ed. Society and Politics in the Russian Revolution. New York, 1992.

Shukman, Harold, ed. The Blackwell Encyclopedia of the Russian Revolution. Oxford, 1994.

Siegelbaum, Lewis. Soviet State and Society between Revolutions, 1918–1929. Cambridge, 1992.

Smith, S. A. The Russian Revolution: A Very Short Introduction. Oxford, 2002.

Suny, Ronald Grigor. The Baku Commune, 1917–1918: Class and Nationality in the Russian Revolution. Princeton, 1972.

Suny, Ronald Grigor, and Arthur Adams, eds. The Russian Revolution and Bolshevik Victory. Lexington, MA, 1990.

Wade, Rex A. The Russian Revolution, 1917. Cambridge, 2000.

Wade, Rex A. The Bolshevik Revolution and the Russian Civil War. Westport, CT, 2001.

Weinberg, Robert. The Revolution of 1905 in Odessa. Bloomington, IN, 1993.

Политические партии, вожди, институты и идеологии

Abraham, Richard. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. New York, 1987.

Ascher, Abraham. Pavel Axelrod and the Development of Menshevism. Cambridge, MA, 1972.

Ascher, Abraham. P. A. Stolypin: The Search for Stability in Late Imperial Russia. Stanford, CA, 2001.

Brovkin, Vladimir M. The Mensheviks after October. Ithaca, NY, 1987.

Brovkin, Vladimir M., Behind the Front Lines of the Civil War: Political

Parties and Social Movements in Russia, 1918–1922. Princeton, 1994.

Clements, Barbara Evans. Bolshevik Feminist: The Life of Aleksandra Kollontai. Bloomington, IN, 1979.

Daniels, Robert V. The Conscience of the Revolution: Communist Opposition in Soviet Russia. New York, 1960.

Deutscher, Isaac. The Prophet Armed: Trotsky, 1879–1921. Oxford, 1954.

Farnsworth, Beatrice. Aleksandra Kollontai: Socialism, Feminism, and the Bolshevik Revolution. Stanford, CA, 1980.

Galili, Ziva. The Menshevik Leaders in the Russian Revolution. Princeton, 1989.

Haimson, Leopold H. The Russian Marxists and the Origins of Bolshevism. Cambridge, MA, 1955.

Hildermeier, Manfred. The Russian Socialist Revolutionary Party Before the First World War. New York, 2000.

Hoffmann, David. Cultivating the Masses: Modern State Practices and Soviet Socialism, 1914–1939. Ithaca, NY, 2011.

Knei-Paz, Baruch. The Social and Political Thought of Leon Trotsky. Oxford, 1978.

Pipes, Richard. Struve, i. Liberal on the Left, 1870–1905; ii. Liberal on the Right, 1905–1944. Cambridge, MA, 1970, 1980.

Rabinowitch, Alexander. The Bolsheviks Come to Power. New York, 1976.

Rabinowitch, Alexander. Prelude to Revolution: The Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising. Bloomington, IN, 1978.

Rabinowitch, Alexander. The Bolsheviks in Power: The First Year of Soviet Rule in Petrograd. Bloomington, IN, 2007.

Radkey, Oliver. The Agrarian Foes of Bolshevism. New York, 1958.

Rosenberg, William. Liberals in the Russian Revolution: The Constitutional Democratic Party, 1917–1921. Princeton, 1974.

Ryan, James. Lenin’s Terror: The Ideological Origins of Early Soviet State Terror. London, 2012.

Sakwa, Richard. Soviet Communists in Power: A Study of Moscow during the Civil War, 1918–21. London, 1988.

Wortman, Richard. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy, ii. From Alexander II to the Abdication of Nicholas II. Princeton, 2000.

Экономика, общество и культура

Общие работы

Beer, Daniel. Renovating Russia: The Human Sciences and the Fate of Liberal Modernity, 1880–1930. Ithaca, NY, 2008.

Bonnell, Victoria E. Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin. Berkeley, CA, 1997.

Bradley, Joseph. Muzhik and Muscovite: Urbanization in Late Imperial Russia. Berkeley, CA, 1985.

Clowes, Edith, Samuel Kassow, and James West, eds. Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia. Princeton, 1991.

Corney, Frederick C. Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik Revolution. Ithaca, NY, 2004.

Engelstein, Laura. Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Finde-Siècle Russia. Ithaca, NY, 1992.

Frame, Murray, Boris Kolonitskii, Steven G. Marks, and Melissa

K. Stockdale, eds. Russian Culture in War and Revolution, 1914–1922. 2 vols. Bloomington, IN, 2014.

Gatrell, Peter. Russia’s First World War: A Social and Economic History. Harlow, 2005.

Gleason, Abbott, Peter Kenez, and Richard Stites, eds. Bolshevik Culture: Experiment and Order in the Russian Revolution. Bloomington, IN, 1985.

Gurianova, Nina. The Aesthetics of Anarchy: Art and Ideology in the Early Russian Avant-Garde. Berkeley, CA, 2012.

Healey, Dan. Homosexual Desire in Revolutionary Russia: The Regulation of Sexual and Gender Dissent. Chicago, 2001.

Hessler, Julie. A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953. Princeton, 2004.

Kelly, Catriona, and David Shepherd, eds. Constructing Culture in the Age of Revolution, 1881–1940. Oxford, 1998.

Lih, Lars. Bread and Authority in Russia, 1914–1921. Berkeley, CA, 1990.

McAuley, Mary. Bread and Justice: State and Society in Petrograd. Oxford, 1991.

McReynolds, Louise. Russia at Play: Leisure Activities at the End of the Tsarist Era. Ithaca, NY, 2002.

McReynolds, Louise. Murder Most Russian: True Crime and Punishment in Late Imperial Russia. Ithaca, NY, 2013.

Malle, Silvana. The Economic Organization of War Communism, 1918–1921. Cambridge, 1985.

Mally, Lynn. Culture of the Future: The Proletkult Movement in Russia. Berkeley, CA, 1990.

Mironov, Boris, with Ben Eklof. The Social History of Imperial Russia, 1700–1917. Boulder, CO, 2000.

Neuberger, Joan. Hooliganism: Crime, Culture, and Power in St. Petersburg, 1900–1914. Berkeley, CA, 1993.

Steinberg, Mark D. Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925. Ithaca, NY, 2002.

Steinberg, Mark D. Petersburg Fin de Siècle. New Haven, 2011.

Stites, Richard. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Revolutionary Life in the Russian Revolution. Oxford, 1989.

Stites, Richard. Russian Popular Culture. Cambridge, 1992.

Sylvester, Roshanna. Tales of Old Odessa: Crime and Civility in a City of Thieves. DeKalb, IL, 2005.

Von Geldern, James. Bolshevik Festivals, 1917–1920. Berkeley, CA, 1993.

Рабочие

Aves, Jonathan. Workers Against Lenin: Labour Protest and the Bolshevik Dictatorship. London, 1996.

Bonnell, Victoria. Roots of Rebellion: Workers’ Politics and Organizations in St. Petersburg and Moscow, 1900–1914. Berkeley, CA, 1983.

Chase, William J. Workers, Society, and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918–1929. Urbana, IL, 1987.

Engelstein, Laura. Moscow, 1905: Working-Class Organization and Political Conflict. Stanford, CA, 1982.

Kaiser, Donald H., ed. The Workers’ Revolution in Russia, 1917. Cambridge, 1987.

Koenker, Diane P. Moscow Workers and the 1917 Revolution. Princeton, 1981.

Koenker, Diane P. Republic of Labor: Russian Printers and Soviet Socialism, 1918–1930. Ithaca, NY, 2005.

Koenker, Diane P., and William G. Rosenberg. Strikes and Revolution in Russia, 1917. Princeton, 1989.

Mandel, David. The Petrograd Workers and the Fall of the Old Regime. London, 1983.

Mandel, David. The Petrograd Workers and the Soviet Seizure of Power. London, 1984.

McDaniel, Tim. Autocracy, Capitalism, and Revolution in Russia. Berkeley, CA, 1988.

Murphy, Kevin. Revolution and Counterrevolution: Class Struggle in a Moscow Metal Factory. Chicago, 2007.

Smith, S. A. Red Petrograd: Revolution in the Factories, 1917–1918. Cambridge, 1983.

Surh, Gerald D. 1905 in St. Petersburg: Labor, Society, and Revolution. Stanford, CA, 1989.

Wynn, Charters. Workers, Strikes and Pogroms: The Donbas-Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870–1905. Princeton, 1992.

Крестьяне

Burbank, Jane. Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington, IN, 2004.

Burds, Jeffrey. Peasant Dreams and Market Politics: Labor Migration and the Russian Village, 1861–1905. Pittsburgh, PA, 1998.

Eklof, Ben. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1861–1914. Berkeley, CA, 1986.

Figes, Orlando. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution. Oxford, 1989.

Frank, Stephen. Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914. Berkeley, CA, 1999.

Gill, Graham. Peasants and Government in the Russian Revolution. London, 1979.

Retish, Aaron B. Russia’s Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity, and the Creation of the Soviet State, 1914–1922. Cambridge, 2008.

Worobec, Christine. Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period. Princeton, 1991.

Young, Glennys. Power and the Sacred in Revolutionary Russia: Rel1910us Activists in the Village. University Park, PA, 1997.

Солдаты и матросы

Mawdsley, Evan. The Russian Revolution and the Baltic Fleet. New York, 1978.

Sanborn, Joshua A. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb, IL, 2003.

Saul, Norman. Sailors in Revolt: The Russian Baltic Fleet in 1917. Lawrence, KS, 1978.

Wade, Rex. Red Guards and Workers’ Militias in the Russian Revolution. Stanford, CA, 1984.

Wildman, Allan. The End of the Russian Imperial Army, i. The Old Army and the Soldiers’ Revolt (March – April 1917); ii. The Road to Soviet Power and Peace. Princeton, 1980, 1987.

Женщины

Bernstein, Laurie. Sonia’s Daughters: Prostitutes and Their Regulation in Imperial Russia. Berkeley, CA, 1995.

Chatterjee, Choi. Celebrating Women: Gender, Festival, and Bolshevik Ideology, 1910–1939. Pittsburgh, PA, 2002.

Clements, Barbara, Barbara Engel, and Christine Worobec, eds. Russian Women: Accommodation, Resistance, Transformation. Berkeley, CA, 1991.

Engel, Barbara Alpern. Between Fields and the City: Women, Work, and Family in Russia, 1861–1914. Cambridge, 1995.

Glickman, Rose. Russian Factory Women: Workplace and Society. Berkeley, CA, 1984.

Ruthchild, Rochelle Goldberg. Equality and Revolution: Women’s Rights in the Russian Empire, 1905–1917. Pittsburgh, PA, 2010.

Stites, Richard. The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolshevism, 1860–1920. Princeton, 1978.

Wood, Elizabeth A. The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia. Bloomington, IN, 1997.

Империя

Avrutin, Eugene M. Jews and the Imperial State: Identification Politics in Tsarist Russia. Ithaca, NY, 2010.

Brower, Daniel R., and Edward J. Lazzerini, eds. Russia’s Orient: Imperial

Borderlands and Peoples, 1700–1917. Bloomington, IN, 1997.

Burbank, Jane, and David Ransel, Imperial Russia: New Histories for the Empire. Bloomington, IN, 1998.

Campbell, Elena. The Muslim Question and Russian Imperial Governance. Bloomington, IN, 2015.

Geraci, Robert P. Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca, NY, 2001.

Gerasimov, Ilya, Jan Kusber, and Alexander Semyonov, eds. Empire Speaks Out: Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire. Leiden, 2009.

Hirsch, Francine. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, NY, 2005.

Kamp, Marianne. The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity, and Unveiling under Communism. Seattle, 2006

Kappeler, Andreas. The Russian Empire: A Multiethnic History, tr. Alfred Clayton. Harlow, 2001.

Keller, Shoshana. To Moscow, Not Mecca: The Soviet Campaign against Islam in Central Asia, 1917–1941. Westport, CT, 2001.

Khalid, Adeeb. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley, CA, 1998.

Khalid, Adeeb. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Ithaca, NY, 2015.

Lohr, Eric, Vera Tolz, Alexander Semyonov, and Mark von Hagen, eds. The Empire and Nationalism at War. Bloomington, IN., 2014.

Martin, Terry. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY, 2001.

Meier, Natan N. Kiev, Jewish Metropolis: A History, 1859–1914. Bloomington, IN, 2010.

Nathans, Benjamin. Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia. Berkeley, CA, 2002.

Norris, Stephen M., and Willard Sunderland, eds. Russia’s People of Empire: Life Stories from Eurasia, 1500 to the Present. Bloomington, IN, 2012.

Plokhy, Serhii. Unmaking Imperial Russia: Mykhailo Hrushevsky and the Writing of Ukrainian History. Toronto, 2005.

Sahadeo, Jeff. Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923. Bloomington, IN, 2007.

Slezkine, Yuri. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, NY, 1994.

Stanislawski, Michael. Zionism and the Fin de Siècle: Cosmopolitanism and Nationalism from Nordau to Jabotinsky. Berkeley, CA, 2001.

Stein, Sarah Abrevaya. Making Jews Modern: The Yiddish and Ladino Press in the Russian and Ottoman Empires. Bloomington, IN, 2004.

Suny, Ronald Grigor, and Terry Martin, eds. A State of Nations: Empire and NationMaking in the Age of Lenin and Stalin. Oxford, 2001.

Tuna, Mustafa. Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire, and European Modernity, 1878–1914. Cambridge, 2015.

Veidlinger, Jeffrey. Jewish Public Culture in the Late Russian Empire. Bloomington, IN, 2009.

Институт экономической политики имени Егора Тимуровича Гайдара – крупнейший российский научно-исследовательский и учебно-методический центр.

Институт экономической политики был учрежден Академией народного хозяйства в 1990 году. С 1992 по 2009 год был известен как Институт экономики переходного периода, бессменным руководителем которого был Е.Т. Гайдар.

В 2010 году по инициативе коллектива в соответствии с Указом Президента РФ от 14 мая 2010 г. № 601 институт вернулся к исходному наименованию и ему было присвоено имя Е.Т. Гайдара.

Издательство Института Гайдара основано в 2010 году. Задачей издательства является публикация отечественных и зарубежных исследований в области экономических, социальных и гуманитарных наук, трудов классиков и современников.

Примечания

1

На протяжении первой половины юбилейного 2017 года я читал курс о русской революции в мужской тюрьме штата Иллинойс. —Прим. авт.

2

Ronald Grigor Suny, “Revision and Retreat in the Historiography of 1917: Social History and its Critics,” Russian Review, 53/2 (April 1994): 167.

3

См.: Ronald Grigor Suny, “Toward a Social History of the October Revolution,” American Historical Review, 88/1 (February 1983): 31–52; Suny, “Revision and Retreat”; Steve Smith, “Writing the History of the Russian Revolution After the Fall of Communism,” Europe-Asia Studies, 46/4 (1994): 563–78; Edward Acton, “The Revolution and its Historians,” in Edward Acton, Vladimir Cherniaev, and William Rosenberg (eds), Critical Companion to the Russian Revolution (Bloomington, IN, 1997), 3–17; Mark D. Steinberg, Voices of Revolution, 1917 (New Haven, 2001), 1–35; Sheila Fitzpatrick, The Russian Revolution, 3rd edn (Oxford, 2008), 4–13; S. A. Smith, “The Historiography of the Russian Revolution 100 Years On” и Boris I. Kolonitskii, “On Studying the 1917 Revolution: Autobiographical Confessions and Historiographical Predictions,” Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, 16/4 (Fall 2015): 733–68.

4

Martin Jay, Songs of Experience: Modern American and European Variations on a Universal Theme (Berkeley, CA, 2005), 401-9.

5

Это противопоставление восходит как минимум к «Песням невинности и опыта» Уильяма Блейка (1789).

6

Joan Scott, “The Evidence of Experience,” Critical Inquiry, 17 (Summer 1991): 797.

7

См.: E.H.Carr, What is History? (London 1961); Joyce Appleby, Lynn Hunt, and Margaret Jacob, Telling the Truth about History (New York, 1994); Richard Evans, In Defense of History (New York, 1999); Lynn Hunt and Victoria Bonnell, Beyond the Cultural Turn (Berkeley, CA, 1999); Charles Megill, Historical Knowledge, Historical Error: A Contemporary Guide to Practice (Chicago, 2007); Lynn Hunt, Writing History in the Global Era (New York, 2014).

8

Walter Benjamin, “Paris, Capital of the Nineteenth Century: Exposé [1939],” in Walter Benjamin, The Arcades Project, tr. Howard Eiland and Kevin McLaughlin (Cambridge, MA, 1999), 14.

9

См.: Jay, Songs of Experience, 11–12, 224–9, 340–1, и passim.

10

О. Гридина. Зеркало не виновато // Газета-копейка. 31.10.1910. С. 3.

11

Кристофер Уилер, редактор из Oxford University Press, составивший план серии «Оксфордские истории», предложил, чтобы книги из этой серии начинались с «ключевого документа (или, может быть, нескольких документов) как резко сфокусированной встречи с темой книги и своеобразного обрамления дальнейшего текста. Суть в том, чтобы привлечь внимание читателей к какому-либо поразительному архивному документу, ярко показывающему значение данной темы и раскрывающему целый диапазон аналитических возможностей – как знакомыми, так и неожиданными и даже жутковатыми способами». Выражаю ему благодарность за эту идею.

12

“Lauds Journalists as True Historians,” New York Times, 19.12.1930 (выступление Джона Финли, заместителя редактора New York Times).

13

Хронологические определения «революции», приводящиеся у разных авторов, обосновываются многими из них. См., например: Fitzpatrick, The Russian Revolution, 1–4. См. также выборку исторических работ в библиографии.

14

И. А. Бунин. Окаянные дни. М., 2013. С. 4.

15

Bessie Beatty, The Red Heart of Russia (New York, 1918), 8. Этот словесный потоп поразил и Джона Рида, еще одного американского журналиста, прибывшего тем летом в Россию. См.: Джон Рид. 10 дней, которые потрясли мир (М., 1957), 36.

16

Политика и экономика//Русские ведомости. 19.09 (2.10).1917. C.3.

17

Женский вестник. 3.03.1917. С. 1. Цит. по: Rochelle Goldberg Ruthchild, Equality and Revolution: Women’s Rights in the Russian Empire, 1905–1917 (Pittsburgh, PA, 2010), 223.

18

Svetlana Boym, Another Freedom: The Alternative History of an Idea (Chicago, 2010), 78-9. См. также наиболее авторитетные и влиятельные из русских толковых словарей: словарь Владимира Даля и словарь Дмитрия Ушакова.

19

Наиболее влиятельными работами, в которых разбираются эти различия и противоречия, являются: Isaiah Berlin, “Two Concepts of Liberty” (1958), in Berlin, Four Essays on Liberty (New York, 1990), и Hannah Arendt, “What is Freedom?” (1958), in Arendt, Between Past and Future (New York, 2006).

20

Arendt, “What is Freedom?” 165-9.

21

В. Беньямин. О понятии истории (1940)//Беньямин. Учение о подобии. М., 2012. С. 237–250; Michael Lowy, Fire Alarm: Reading Walter Benjamin’s ‘On the Concept of History’ (London, 2005).

22

Беньямин. О понятии истории. Особ. с. 246 и 249 (тезисы XIV и A). См. также: Löwy, Fire Alarm, 87–9, 99–102.

23

Ф. Энгельс. Анти-Дюринг. Отдел третий (Социализм). II (Очерк теории)//К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. 2-е изд. Т. 20. М., 1961. С. 295- Аналогичную аргументацию можно найти в: К. Маркс. Капитал. Кн.3. Гл. 48//К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 25. Ч. II. М., 1962. С. 385–387. См. также: Andrzej Walicki, Marxism and the Leap to the Kingdom of Freedom: The Rise and Fall of the Communist Utopia (Stanford, CA, 1995).

24

М. Городецкий. На Новый год // Газета-копейка. 1.01.1917. С. 3.

25

П. Борчевский. В 1917 году // Ежедневная газета-копейка. 1.01.1917. С. 1.

26

Солдаты идут…// Ежедневная газета-копейка. 6.03.1917. С. 3.

27

Б. Весна России //Ежедневная газета-копейка. 11.03.1917. С. 1.

28

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1244. Оп. 2. Д. 31. Л. 43–44 об.

29

Кроме того, выражаю благодарность Борису Колоницкому и Элле Сагинадзе за помощь при поиске изобразительного материала и получении разрешений на воспроизведение рис. 2 и 3.

30

Ruthchild, Equality and Revolution, 218-23; Choi Chatterjee, Celebrating Women: Gender, Festival Culture, and Bolshevik Ideology (Pittsburgh, PA, 2002), ch. 2.

31

А. Коллонтай. Работницы и Учредительное собрание //Правда. 21.03.1917. С. 3.

32

Лига равноправия женщин //Смоленский вестник. 9.03.1917. С. 4. Выражаю благодарность Майклу Хики, предоставившему мне экземпляр этого текста, включенного им в собственном переводе в вышедший под его редакцией сборник: Michael С. Hickey (ed), Competing Voices from the Russian Revolution: Fighting Words (Santa Barbara, CA, 2011), 167-8.

33

Солдат Е. Андреев. Мы вместе с тобою//Работница. 10.05.1917. С. 6.

34

См.: П.Ф.Куделли. Памяти павших борцов//Работница. 10.05.1917. С. 2.

35

Mark Steinberg, Voices of Revolution, 1917 (New Haven, 2001), passim.

36

Berlin, “Two Concepts of Liberty,” 154–166. Более старым и не менее влиятельным аргументом служит выдвинутая Г. В. Ф. Гегелем концепция «признания» (Anerkennung), развиваемая в его «Иенских лекциях» 1805–1806 гг. Речь идет о «признании» «личности», «бытия», «воли» и «существования» индивидуума в качестве элементарной человеческой потребности.

37

ГАРФ. Ф. 6978. Оп.1. Д. 354. Л. 106.-2 (рукописное обращение в Петроградский совет от Матвея Фролова).

38

См., например, резолюцию рабочих завода «Старый Парвиайнен» от 13.04.1917 в: Steinberg, Voices of Revolution, 95.

39

Berlin, “Two Concepts of Liberty,” 154–170.

40

ГАРФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 296. Л. 39-45об.

41

М. Горький. О полемике //Новая жизнь. 25.04 (8.05).1917. С.1.

42

М. Горький. Революция и культура //Новая жизнь. 18.04 (1.05).1917. C.1.

43

М. Горький. Несвоевременные мысли // Новая жизнь. 20.04 (3.05).1917. С. 5.

44

М. Горький. Об убийстве //Новая жизнь. 23.04 (6.05).1917. С.1.

45

Подробнее об этом см.: В. В. Виноградов. История слов. М., 1994. С. 271–309; Derek Offord, “Lichnost’: Notions of Individual Identity,” in Catriona Kelly and David Shepherd (eds), Constructing Russian Culture in the Age of Revolution, 1881–1340 (Oxford, 1998), 13–25; Laura Engelstein and Stephanie Sandler (eds), Self and Story in Russian History (Ithaca, NY, 2000); Mark D. Steinberg, Proletarian Imagination: Self Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925 (Ithaca, NY, 2002), 2–5, 62-101.

46

А. Белый. Революция и культура. М., 1917. C.3.

47

Там же. С. 12–13.

48

Там же. С. 13–14.

49

К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 20. М., 1961. С. 295.

50

Л. Н. Толстой. Царство Божие внутри нас. Берлин, 1894.

51

А. Белый. Революция и культура. С. 17.

52

Там же. С. 24.

53

Там же. С. 30.

54

См., например: Весна. 1910. № 3. С. 23, и 1910. № 11. С. 86 (письмо Льва Толстого).

55

А. Белый. Революция и культура. С. 29.

56

В. Беньямин. О понятии истории. С. 239–240, 249.

57

Последующее описание этих потрясений основывается на многих работах. Самой подробной и выверенной из них является: Abraham Ascher, The Revolution of 1905, 2 vols. (Stanford, CA, 1988 и 1992).

58

Петиция рабочих Санкт-Петербурга для подачи царю Николаю II, 9.01.1905. Текст петиции (а также анализ ее черновых вариантов) см. в: А. Шилов. К документальной истории «петиции» 9 января //Красная летопись: исторический журнал. 1925. № 2 (13). С. 33–35.

59

Этот манифест был опубликован во всех российских газетах. См. скан его текста на первой странице «Ведомостей спб. градоначальства» от 18.10.1905 г. по адресу: <https://commons.wikimedia.org/wiki/File%3AOctober_ Manifesto_1.jpg> (последнее посещение 26.08.2016).

60

См. введение.

61

См.: Louise McReynolds, The News under Russia’s Old Regime: The Development of a Mass Circulation Press (Princeton, 1991), 171–179.

62

Заря новой жизни //Русское слово. 20.02.1905. С. 2; Г. П. Простые речи //Русское слово. 9.03.1905. С. 1–2; А. Россов. Катастрофа //Русское слово. 10.06.1905. С. 1; Вл. Уманский. Перед обновлением //Русское слово. 20.06.1905. C.3.

63

Русское слово. 18.10.1905. С. 1 (передовица, напечатанная рядом с Октябрьским манифестом).

64

Обновление //Русское слово. 18.10.1905. С. 1; С. Яблоновский. Свет и тени: Звон колоколов//Русское слово. 18.10.1905. С. 2; Русское слово. 19.10.1905. С. 1; священник Г. Петров. Беседа с гр. С.Ю.Витте//Русское слово. 19.10.1905. С. 1.

65

Вас. Немирович-Данченко. Слепая война // Русское слово. 12.06.1905. С. 1–2. (Цит. в обратном переводе.)

66

А. Россов. Провинциальная жизнь: все по-старому //Русское слово. 13.06.1905. С. 3–4.

67

Обновление//.Русское слово. 18.10.1905. С. 1.

68

См., например: Тан. Свободная Москва // Русское слово. 21.10.1905. С. 1.

69

С. Яблоновский. Свет и тени: Есть юрист и юрист //Русское слово. 12.02.1905. C.3.

70

П. Боборыкин. Где у нас люди?//Русское слово. 20.02.1905. С. 2.

71

О. Смирнов. Важное постановление земства //Русское слово. 14.06.1905. С. 2.

72

А. Россов. Провинциальная жизнь: все по-старому //Руское слово. 13.06.1905. С. 3–4; Обновление //Русское слово. 18.10.1905. С. 1; священник Г. Петров. Личность и государство //Русское слово. 14.06.1905. С. 1.

73

Г. П. Простые речи//Русское слово. 9.03.1905. С. 1–2.

74

О. Смирнов. О даровитых детях народа // Русское слово. 7.06.1905. С. 1–2.

75

А. Россов. Крестьянские нужды//Русское слово. 27.06.1905.

76

Вл. Уманский. Сумеем ли?//Русское слово. 8.06.1905. C.3.

77

Вас. Немирович-Данченко. Слепая война // Русское слово. 12.06.1905. С. 1–2.

78

Вл. Уманский. Перед обновлением // Русское слово. 20.06.1905. С. 3.

79

К. Миров. Крестьянская смута // Русское слово. 11.03.1905. С. 1; С. Яблоновский. Свет и тени: Жупел // Русское слово. 11.03.1905. С. 3; священник Г. Петров. Потребное место // Русское слово. 21.10.1905. С. 1.

80

Я. Усмович. Дьявольский замысел // Русское слово. 24.10.1905. С. 1; А. Россов. Старый порядок умирает // Русское слово. 24.10.1905. С. 1.

81

А. Россов. Крестьянские нужды // Русское слово. 27.06.1905.

82

С. Яблоновский. Вопль Фомы // Русское слово. 19.10.1905. С. 1.

83

Русское слово. 19.10.1905. С. 1.

84

The Secret Letters of the Last Tsar: Being the Confidential Correspondence between Nicholas I I and his Mother, Dowager Empress Maria Fedorovna, ed. Edward Bing (New York, 1938), 190-1 (здесь и далее цитаты из англоязычных изданий приводятся в обратном переводе с английского. —Прим. пер.).

85

Различные варианты этой дискуссии между оптимистами и пессимистами – излюбленного занятия нескольких поколений американских преподавателей русской истории— можно найти в большинстве англоязычных работ, посвященных истокам революции 1917 г. Самым влиятельным научным трудом, бросающим вызов западному оптимистическому нарративу (советские и марксистские ученые, разумеется, считали революцию неизбежностью и благом), является: Leopold Haimson, “The Problem of Social Stability in Urban Russia, 1905–1917” (part 1), Slavic Review, 23/4 (December 1964): 619–642, и (part 2) 24/1 (March 1965): 1-22.

86

Abraham Ascher, P. A. Stolypin: The Search for Stability in Late Imperial Russia (Stanford, CA, 2001); Victoria Bonnell, Roots of Rebellion: Workers’ Politics and Organizations in St Petersburg and Moscow, 1900–1914 (Berkeley, CA, 1983).

87

Ascher, Stolypin, 294.

88

О либералах особ, см.: Shmuel Galai, The Liberation Movement in Russia, 1900-igo5 (Cambridge, 1973); William Rosenberg, Liberals in the Russian Revolution: The Constitutional Democratic Party, 1917–1921 (Princeton, 1974), part 1; Richard Pipes, Struve, 2 vols. (Cambridge, MA, 1970 и 1980). О социалистах особ, см.: Leopold Н. Haimson, The Russian Marxists and the Origins of Bolshevism (Cambridge, MA, 1955); Oliver Radkey, The Agrarian Foes of Bolshevism (New York, 1958); Abraham Ascher, Pavel Axelrod and the Development of Menshevism (Cambridge, MA, 1972); Manfred Hildermeier, The Russian Socialist Revolutionary Party Before the First World War (New York, 2000).

89

О гражданском обществе особ, см.: Edith Clowes, Samuel Kassow, and James West, eds., Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia (Princeton, 1991); Joseph Bradley, Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism, and Civil Society (Cambridge, MA, 2009). О печати см.: McReynolds, The News under Russia’s Old Regime.

90

Haimson, “Problem of Social Stability”; Bonnell, Roots of Rebellion.

91

См., например: Н.В. Итоги минувшего года //Весна. 1908. № 1 (6.01). С. 1; Новогодние мысли //Церковный вестник. 1908. № 2. (10.01). С. 43; Р. Бланк. 1909-ый год//Запросы жизни. 1909. №п (29.12). С. 1.

92

С новым годом//Церковный вестник. 1908. № 1 (3.01). С. 1.

93

Особ, см.: М. А. Энгельгардт. Без выхода//Свободные мысли. № 35 (7-01.1908). с.1.

94

1910 год //Современное слово. 1.01.1910. С. 5.

95

См., например: Wayne Dowler, Russia in 1913 (DeKalb, IL, 2010).

96

Огонек. 1913. №i (6.01). Без пагинации.

97

Скиталец. Молчание //Газета-копейка. 1.01.1913. С. 3–4.

98

См. многочисленные примеры в: Mark D. Steinberg, Petersburg Fin de Siecle (New Haven, 2011), ch. 7.

99

H. Рубакин. Для чего я живу на свете //Новый журнал для всех. 1912. № 6. С. 67.

100

В. Даль. Толковый словарь живаго великорусскаго языка. СПб., 1880: Толковый словарь русского языка / под ред. Д. Н.Ушакова. М., 1935.

101

См., например: В. Лаврецкий. Трагедия современной молодежи //Речь. 30.09.1910. С. 2; И. Брусиловский. Смысл жизни // Современное слово. 13.03.1910. С. 1; М. Ковалевский. Затишье //Запросы жизни. 1911. № 12 (23.12). С. 705; М. Слобожанин. Из современных переживаний, ч. 4: «Я» и окружающая среда //Жизнь для всех. 1913. № 7. С. 1019–1021, и 4.3: Об эстетике новейшей формации и эстетизме вообще //Жизнь для всех. 1913. № 3–4. С. 461.

102

Работничек. Безумная жизнь // Петербургский листок. 23.02.1914. C.3.

103

В. Регинин. К читателям //Аргус. 1913- № 2. С. 3 (где приводится список проблем, спастись от которых должно было помочь чтение этого нового журнала).

104

О. Гридина. Одна женщина //Газета-копейка. 6.06.1910. С. 5.

105

См. важную работу с изложением и анализом этой проблемы: Laura Engelstein, Keys to Happiness; Sex and the Search for Modernity in Finde-Siecle Russia (Ithaca, NY, 1992).

106

Д. Половая вакханалия // Газета-копейка. 27.07.1909. С. 3; О. Гридина. Грязный поток // Газета-копейка. 27.02.1910. С. 3; С. Любош. Грязная волна // Современное слово. 1910. № 811 (7.04). С. 1; О. Гридина. Камни // Газета-копейка. 18.05.1911. С. 3; Вадим. Свет во тьме // Газета-копейка. 3.03.1913. С. 5–6.

107

В.Трофимов. «Жестоки у нас нравы»…//Газета-копейка. 4.04.1909. с.3.

108

О. Гридина. Грязный поток//Газета-копейка. 27.02.1910. C.3.

109

См., например: Ножевщина // Газета-копейка. 6.04.1910. С. 7; Скиталец. Плохой математик // Газета-копейка. 17.10.1909. С. 3; Скиталец. Человек умер // Газета-копейка. 8.02.1913. С. 3. О хулиганстве см.: Joan Neuberger, Hooliganism: Crime, Culture, and Power in St Petersburg, 1900–1914 (Berkeley, CA, 1993). Об убийствах см.: Louise McReynolds, Murder Most Russian: True Crime and Punishment in Late Imperial Russia (Ithaca, NY, 2013). См. также главу 5 настоящей книги.

110

Вадим. Дух зла (по поводу анкеты о самоубийствах»)//Газета-копейка. 16.02.1913. C.3.

111

Подписчик журнала «Жизнь для всех». Голос из недр невежества//Жизнь для всех. 1913. № 9. С. 1289–1290.

112

Аз. Дети-ножевщики // Газета-копейка. 9.12.1908. С. 4.

113

Steinberg, Petersburg Fin de Siecle, 254-61.

114

См. также: Susan Morrissey, Suicide and the Body Politic in Imperial Russia (Cambridge, 2006), chs. 10–11.

115

Жбанков. Современные самоубийства //Современный мир. 1910. № 3. С. 27, 29,40, 53.

116

Розенбах. Причины современной нервозности и самоубийств //Петербургская газета. 26.04.1909. C.3.

117

К самоубийствам молодежи //Церковный вестник. 1910. № 12 (25.03). С. 362; Современность и думы//Церковный вестник. 1913. № 31 (1.08). С. 948; Трагедия современной культуры //Церковный вестник. 1914. № 27 (3.07). С. 811.

118

О. Гридина. Смерть ответила! // Газета-копейка. 5.03.1910. С. 3.

119

Н.Я. Абрамович. Самоубийство // Самоубийство: сборник общественных, философских и критических статей. М., 1911. С. 113.

120

См.: Л. Галич. Мысли: Научный оптимизм и мещане // Речь. 11.07.1907. С. 2; Скиталец. Вавилон на час // Газета-копейка. 2.01.1911. С. 4–5; С. Феленкин. Наша молодежь // Газета-копейка. 8.02.1910. С. 3.

121

Allan Wildman, The End of the Russian Imperial Army, i. The Old Army and the Soldiers’ Revolt (March-April 1917) (Princeton, 1980), 106.

122

Доклад петроградского охранного отделения особому отделу департамента полиции, октябрь 1916 // Красный архив. 1926. № 17. С. 4–35.

123

И. И. Восторгов – Н. Х. Зайончковскому, 4.10.1916. ГАРФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1056. Л. 692. Цит. в: М. Лукьянов. Первая мировая война и дифференциация российской правой, июль 1914 – февраль 1917 г. Готовится к печати как: “The First World War and the Polarization of the Russian Right, July 1914–February 1917,” Slavic Review (Winter 2016).

124

McReynolds, The News, 259-68, где анализируется «Русское слово» с июля 1916 г. по январь 1917 г.

125

Городское дело. 1915. № 15–16 (1-15.08). С. 799.

126

М. Неведомский. Что сталось с нашей литературой //Современник. 1915. № 5. С. 254.

127

В. Поссе. Общественная жизнь // Жизнь для всех. 1915. № 8–9. С. 1317 (о его целях; цит. в обратном переводе); 1916. № 6. С. 752 (о цензуре).

128

Е. Н. Любин. Вечный вопрос //Жизнь для всех. 1915. № 7. С. 979–982 (цит. в обратном переводе).

129

В своем изложении я опираюсь на обширную научную литературу о 1917 г., иллюстрируя ее материалами из архивных источников, мемуаров и сообщений из газеты Петроградского совета. Ссылки на многие из этих работ приводятся в сносках. Прочие упомянуты в библиографии. Среди посвященных революции англоязычных исследований общего характера особенно влиятельными являются работы Орландо Файджеса, Шейлы Фицпатрик, Брюса Линкольна, Ричарда Пайпса, Александра Рабиновича, Кристофера Рида, С. А. Смита и Рекса Уэйда.

130

Генерал-майор Глобачев (глава Петроградского охранного отделения). Дополнение к донесению (совершенно секретно), 26.01.1917: ГАРФ. Ф. in. Оп.1. Д. 669. Л. 112–113 (цит. в обратном переводе с английского. —Прим. пер.).

131

Н. Суханов. Записки о революции. Т. i. М., 1991. С. 49.

132

Александра – Николаю II, 25.02.1917. ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1151. Л. 490–493 об. См.: Mark D. Steinberg and Vladimir M. Khrustalev, The Fall of the Romanovs (New Haven, 1995), 73–6.

133

Процитировано Хабаловым в его показаниях от 22.03.1917: Падение царского режима: стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства/под ред. П. Е. Щеголева: в 7 т. М., Л., 1924–1927. Т. 1. С. 190–191.

134

Телеграмма генерала Алексеева Николаю II, 1.03.1917//Красный архив. 1927. № 21. С. 53–54.

135

Ronald Grigor Suny, The Baku Commune, 1917–1918: Class and Nationality in the Russian Revolution (Princeton, 1972), ch. 3; Donald Raleigh, Revolution on the Volga: 1917 in Saratov (Ithaca, NY, 1986), ch. 2; Sarah Badcock, Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial History (Cambridge, 2007), ch. 2; Aaron B. Retish, Russia’s Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity, and the Creation of the Soviet State, 1914–1922 (Cambridge, 2008).

136

Из офицерских писем с фронта в 1917 г. // Красный архив. 1932. № 50–51. С. 200.

137

Г. Е. Львов. Заявление Временного Правительства о войне (27.03.1917) //Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов [далее «Известия», хотя полное название газеты изменилось после того, как Петроградский совет превратился в общенациональный орган]. 29.03.1917. С.1.

138

Н. Суханов. Записки о революции. Т. 2. М., 1991. С. 302–303.

139

П. Милюков. История второй русской революции. Т. 1. София, 1921. С. 243–244; Alexander Rabinowitch, Prelude to Revolution: The Petrograd Bolsheviks and the July 1917 Uprising (Bloomington, IN, 1978), 188; Richard Pipes, The Russian Revolution (New York, 1990), 428–429.

140

Donald Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917–1922 (Princeton, 2002), 28–34.

141

Badcock, Politics and the People.

142

Peter Holquist, Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921 (Cambridge, MA, 2002), chs. 2–3.

143

Smith, Red Petrograd, chs. 6–7; David Mandel, The Petrograd Workers and the Soviet Seizure of Power (London, 1984), ch. 3.

144

Эта тема освещается Питером Холквистом: Holquist, Making War, Forging Revolution, особ. ch.3.

145

Известия. 16.07.1917. С. 5. См. также: Rabinowitch, The Bolsheviks Come to Power, 39–42.

146

Пролетарий. 19.08.1917. С. 1.

147

Rabinowitch, The Bolsheviks Come to Power, 90; Orlando Figes, A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1891–1924 (Harmondsworth, 1996), 458–459.

148

Rabinowitch, The Bolsheviks Come to Power, 162.

149

Известия. 27.10.1917. С. 4 (оратором от большевиков был Анатолий Луначарский).

150

Б. И. Колоницкий. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуазное» сознание //Анатомия Революции / под ред. В. Ю. Черняева и др. СПб., 1994. С. 199–201.

151

М. Горький. Несвоевременные мысли // Новая жизнь. 18(31).05.1917. С. 1.

152

Новая жизнь. 18.05.1917. С. 1; 9.06.1917. С. 1.

153

Ежедневная газета-копейка. 6.03.1917. С. 1.

154

П.Борчевский. Надо ли воевать?//Ежедневная газета-копейка. 10.03.1917. С. 1.

155

Газета для всех. 26.05.1917. С. 1; 16.05.1917. С. 4; 27.05.1917. С. 2; 30.05.1917. С. 2; 1.06.1917. С. 1–2; 2.06.1917. С. 2.

156

Газета-копейка. 14.04.1917. С. 1. См. также статьи о Ленине в номерах за 6, 17 и 20 апреля.

157

О.Яковлев. Булат или картон//Газета-копейка. 18.06.1917. С. 6.

158

Съезд делегатов с фронта // Дело народа. 30.04.1917. С. 3. См. обсуждение в статье Бориса Колоницкого «„Взбунтовавшиеся рабы“ и „великий гражданин“: речь А. Ф. Керенского 29 апреля 1917 г. и ее политическое значение»: Journal of Modern Russian History and Historiography, 7 (2014): 1–51.

159

Эмигрант. Рабы ли//Газета-копейка. 27.06.1917. С. 3.

160

И. Иванов. Печально//Газета для всех. 3.06.1917. C.3.

161

Новая жизнь. 23.04.1917. С. 1.

162

Новая жизнь. 18.05.1917. С. 1. См. также колонки Горького от 2 и 12 мая 1917.

163

Новая жизнь. 14.07.1917. С. 1.

164

Новая жизнь. 18.05.1917. С. 1.

165

Новая жизнь. 14.07.1917. С. 1.

166

См.: Колоницкий. Антибуржуазная пропаганда. С. 196–197.

167

Аякс. К торговым служащим! // Ежедневная газета-копейка. 7.03.1917. С. 4.

168

Ревельское слово. 21.04.1917. Цит. по: Колоницкий. Антибуржуазная пропаганда. С. 197.

169

Резолюция, отправленная в «Известия» солдатским комитетом 92-го транспортного батальона, 1.09.1917. ГАРФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д. 10. Л. 55–57.

170

Обращение Совета солдатских депутатов 12-й армии к стране и солдатам, напечатанное 7 октября 1917 г. //Известия. 7.10.1917. C.3.

171

Boris Kolonitskii, “‘Democracy’ in the Political Consciousness of the February Revolution,” Slavic Review, 57/1 (Spring 1998): 95-106.

172

Резолюция солдатского комитета 92-го транспортного батальона, 1.09.1917. ГАРФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д. 10. Л. 55–57. Полный текст (в переводе на английский) можно найти в: Mark Steinberg, Voices of Revolution (New Haven, 2001): 220-5.

173

Письмо Ф. Аношкина из фронтовой армии, получено 16.08.1917. ГАРФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д-31. Л. 3-306. Сохранена орфография оригинала. Приводится (в переводе) в: Mark Steinberg, Voices of Revolution, 219.

174

Эмигрант. На улицах Петрограда //Газета-копейка. 5.07.1917. С. 2.

175

Газета-копейка. 25.07.1917. С. 1.

176

Газета-копейка. 5.07.1917. С. 1.

177

Обожание без палки (О Керенском) // Газета-копейка. 6.07.1917. С.3; Газета-копейка. 15.09.1917. С. 3.

178

Б. И. Колоницкий. Культ А. Ф. Керенского: образы революционной власти // Soviet and Post-Soviet Review, 24/1–2 (1997): 43–65; Orlando Figes and Boris Kolonitskii, Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917 (New Haven and London, 1999), 76–89.

179

Пример обиходного использования этого выражения см. в письме в Петроградский совет от крестьян Вятской губернии от 26.04.1917 в: Steinberg, Voices of Revolution, 131.

180

Резолюция солдатского комитета 92-го транспортного батальона, 1.09.1917. ГАРФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д. 10. Л. 55–57.

181

Ленин. Запугивание народа буржуазными страхами // Правда. 4.05.1917. С. 1; Неминуемая катастрофа и безмерные обещания // Правда. 17.05.1917. С. 1; Удержат ли большевики государственную власть? // Просвещение. 14.10.1917 (эта работа была написана в конце сентября 1917 г.). Произведения Ленина доступны по адресу: <http://publ.lib.ru/ARCHIVES/L/LENIN_Vladimir_Il’ich/_Lenin_V.I._PSS5_.html> (последнее посещение 26.08.2016).

182

Из брошюры Ленина «Удержат ли большевики государственную власть?».

183

К населению, 5.11.1917 (напечатано 6.11.1917 в вечернем выпуске «Правды», С. 4); Как организовать соревнование? (24–27.12.1917, хотя эта работа осталась в то время неопубликованной); Очередные задачи советской власти (напечатано 28.04.1918 в «Правде»): В. И. Ленин. Избранные произведения в четырех томах. М., 1988. Т. 3. С. 24, 48, 165.

184

Orlando Figes, A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1891–1924 (Harmondsworth, 1996), 503. Такой же аргумент приводит и Ричард Пайпс: Richard Pipes, The Russian Revolution (New York, 1990).

185

Особ. см. работы Ленина «Как организовать соревнование?» (24–27.12.1917) и «Очередные задачи советской власти» (апрель 1917) в: Ленин. Избранные произведения. Т. 3. С. 48–55, 162–192.

186

См.: James Ryan, Lenin’s Terror: The Ideological Origins of Early Soviet State Terror (London, 2012), 86-8, 97-8. Ha p. 86, 98.

187

См.: James Bunyan and H. H. Fisher (eds), The Bolshevik Revolution, 1917–1918: Documents and Materials (Stanford, CA, 1961; 1st edn 1934), 124–132.

188

Проект положения о рабочем контроле, 26–27.10.1917 // Ленин. Избранные произведения . Т. 3. С. 15–16; Положение о рабочем контроле, 14.11.1917 // Известия. 16.11.1917. С. 6. См. обсуждение в: S. A. Smith, Red Petrograd: Revolution in the Factories, 1917–1918 (Cambridge, 1983), 209–16; David Mandel, The Petrograd Workers and the Soviet Seizure of Power (London, 1984), 364–378.

189

Декрет о выборном начале и об организации власти в армии//Известия. 17.12.1917. С. 5.

190

Декларация прав народов России, 2.11.1917//Известия. 3.11.1917. С. 4.

191

Декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов, 10.11.1917 // Известия. 12.11.1917. С. 6.

192

Декрет Совнаркома о судебной реформе, 24.11.1917: Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 291–292.

193

Новая жизнь. 29.10.1917. С. 1; 30.10.1917. С. 2; Mandel, Petrograd Workers, 323-42; Figes, A People's Tragedy, 496; Известия. 5.11.1917. C.4.

194

Alexander Rabinowitch, TheBolsheviks in Power: The First Tear of Soviet Rule in Petrograd (Bloomington, IN, 2007), 260–309 (слова о Ленине приводятся на с. 271).

195

Oliver Н. Radkey, Russia Goes to the Polls: The Election to the All-Russian Constituent Assembly, 1917, rev. edn (Ithaca, NY, 1989); Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 347–348; Новая жизнь. 16.11.1917. С. 4. См. также: Pipes, Russian Revolution, 541–543.

196

Постановление Правительства о созыве Учредительного Собрания в назначенный срок, 27.10.1917 //Известия. 28.10.1917. С. 2.

197

Ленин. О конституционных иллюзиях (26.07.1917, первоначально напечатано в: Рабочий и солдат. 4.08.1917 и 5.08.1917): В. И. Ленин. Сочинения. М., 1955- Т. XXV. С. 174–187. См. также: Robert Service, Lenin: A Political Life, ii (Bloomington, IN, 1991), 227–228.

198

Тезисы об Учредительном собрании //Правда. 26.12.1917. С.3; Известия. 2.12.1917. С. 1; Правда. 6.12.1917. С. 2; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 361–362; Известия. 6.12.1917. С. 6.

199

Декрет о печати //Известия. 28.10.1917. С. 2.

200

Известия. 29.11.1917. C.1.

201

Дело народа. 3.12.1917. С. 4; Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 361-2; Новая жизнь. 3.12.1917. С. 2.

202

Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 297-8; Правда. 18.12.1917. C.2.

203

Из доклада Мартына Лациса 1922 г., цит. по: Rabinowitch, The Bolsheviks in Power, 83.

204

Из стенограммы VII съезда большевистской партии, 8.03.1918: Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 527–9.

205

Из числа многих работ, в которых указывается на это обстоятельство, можно выделить, например: Rex Wade, The Bolshevik Revolution and the Russian Civil War (Westport, CT, 2001), ch. 4; Б. Колоницкий. Красные против красных: к 90-летию окончания Гражданской войны в России //Нева. 2010. №и, доступно по адресу: <http://magazines.russ.ru/ neva/20io/n/ko4.html>.

206

Donald Raleigh, Revolution on the Volga: 1917 in Saratov (Ithaca, NY, 1986); Peter Holquist, Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921 (Cambridge, MA, 2002). См. также: В. Булдаков. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 2010.

207

См.: Ленин. Можно ли запугать рабочий класс «якобинством»? // Правда. 7.07 (24.06).1917; Переход контрреволюции в наступление («Якобинцы без народа») // Правда. 10.06 (28.05).1917; Service, Lenin, ii. 226–227; Ryan, Lenin’s Terror, 35, 66, 80.

208

Holquist, Making War, Forging Revolution; David Hoffman, Cultivating the Masses: Modern State Practices and Soviet Socialism, 1914–1939 (Ithaca, NY, 2011).

209

В. И. Гриневецкий. Послевоенные перспективы русской промышленности. Казань, 1919. С. 64. См. также: Bunyan and Fisher, Bolshevik Revolution, 621.

210

Lars Lih, Bread and Authority in Russia, 1914–1921 (Berkeley, CA, 1990); Silvana Malle, The Economic Organization of War Communism, 1918–1921 (Cambridge, 1985); Mary McAuley, Bread and Justice: State and Society in Petrograd (Oxford, 1991); Julie Hessler, A Social History of Soviet Trade: Trade Policy, Retail Practices, and Consumption, 1917–1953 (Princeton, 2004), ch. 1.

211

О рабочем движении после Октября см.: William G. Rosenberg, “Russian Labor and Bolshevik Power after October,” Slavic Review, 44/2 (Summer 1985): 213-56; Vladimir M. Brovkin, Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918–1922 (Princeton, 1994); Jonathan Aves, Workers Against Lenin: Labour Protest and the Bolshevik Dictatorship (London, 1996) и другие работы, упоминаемые в главе 5 настоящей книги.

212

Об экономической милитаризации особ, см.: Aves, Workers against Lenin; Lewis Siegelbaum, Soviet State and Society between Revolutions, 1918–1929(Cambridge, 1992), 34–38.

213

Л.Крицман. Героический период великой русской революции (опыт анализа т. н. «Военного коммунизма»). М.-Л., 1926 (впервые издано в 1924 г.).

214

William G. Rosenberg (ed.), Bolshevik Visions: First Phase of the Cultural Revolution in Russia, 2nd edn (Ann Arbor, 1990); Richard Stites, Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Revolutionary Life in the Russian Revolution (Oxford, 1989); Lynn Mally, Culture of the Future: The Proletkult Movement in Russia (Berkeley, CA, 1990); Mark Steinberg, Proletarian Imagination: Self Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925 (Ithaca, NY, 2002).

215

Предложение Ивана Шадра создать «Памятник Мировому страданию», выдвинутое им в журнале Моссовета «Творчество» № 5 (1918), с. 21 (цит. в обратном переводе).

216

Robert С. Tucker, “Stalinism as Revolution from Above,” in Tucker (ed.), Stalinism: Essays in Historical Interpretation (New York, 1977), 91–92; Sheila Fitzpatrick, “The Civil War as a Formative Experience,” in Abbott Gleason, Peter Kenez, and Richard Stites (eds), Bolshevik Culture: Experiment and Order in the Russian Revolution (Bloomington, IN, 1985), 57–76; Fitzpatrick, “The Legacy of the Civil War,” in Diane P. Koenker, William G. Rosenberg, and Ronald Grigor Suny (eds), Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History (Bloomington, IN, 1989), 385–397; Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, ii. 108–109; Holquist, Making War, Forging Revolution-, 204; Smith, Russian Revolution, 98.

217

Sheila Fitzpatrick, The Russian Revolution, 3rd edn (Oxford, 2008), 72.

218

Я ссылаюсь здесь на «континуум кризиса», о котором писал Питер Холквист в своей работе Making War, Forging Revolution.

219

Эти знаменитые слова, цитируемые почти всеми исследователями данного периода (хотя порой их неверно относят к 1921 г.), фигурируют в стенограмме XI съезда Российской коммунистической партии (март-апрель 1922 г.). См.: XI съезд РКП(б): март-апрель 1922, стенографический отчет. М., 1961. С. 103–104.

220

Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, 198.

221

См.: Alan Ball, And Now My Soul Is Hardened: Abandoned Children in Soviet Russia, 1918–1990 (Berkeley, CA, 1994).

222

Ленин. Доклад о замене разверстки натуральным налогом, 15.03.1921 // Полное собрание сочинений. 5-е изд. М., 1966–1975. Т. XLIII. С. 68.

223

См., например: Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, 207. См. также: И. Нарский. Жизнь в катастрофе: будни населения в 1917–1922 гг. М., 2001.

224

См. классическое исследование: Robert V. Daniels, The Conscience of the Revolution: Communist Opposition in Soviet Russia (New York, 1960).

225

См., например: Д. Ошанин. Кто прав? //Газета для всех. 8.11.1917. С. 1.

226

Известия. 2.11.1917. С. 6–7; 21.11.1917. С. 8; 30. 11.1917. С. 7. См. также: Steinberg, Voices of Revolution, 284–288.

227

Речь. 26.10.1917. С. 1. На следующий день газета была закрыта.

228

См. обзор различных газет и цитаты из них в: Обзор печати//Новая жизнь. 27.10.1917. С. 1.

229

Известия. 26.10.1917. С. 1.

230

Революционный сур,//Газета для всех. 13.06.1918. С. 2.

231

Газета для всех. 8.11.1917. С. 1–3, и многие последующие статьи аналогичного содержания.

232

Бред сумасшедших; Душа вопиет к небу //Газета для всех. 10.11.1917. С. 1–3; Наблюдатель. Третий обман //Газета для всех. 12.11.1917. С. 3.

233

П. Борчевский. С новым…//Газета для всех. 11.01.1918. С. 1.

234

П. Борчевский. Кровь пугает //Газета для всех. 13.01.1918. С. 1.

235

И. Громов. Будем ждать //Газета для всех. 1.03.1918. С. 1.

236

Газета для всех. 21.11.1917. С. 2; 1.12.1917. С. 3; 13.12.1917. С. 2; 13.01.1918. С. 4; 30.01.1918. С. 1; 1.02.1918. С. 3; 27.02.1918. С. 3.

237

Газета для всех. 26.11.1917. С. 1; 28.11.1917. С.3; 13.12.1917. С. 1; 11.01.1918. С. i; 16.01.1918. С.3.

238

П. Борчевский. Нет надежды //Газета для всех. 25.11.1917. С. 1.

239

П. Борчевский. Революция брюха//Газета для всех. 20.01.1918. С. 1. См. также: И. Павлов. В лапах голода // Газета для всех. 25.01.1918. С.3.

240

Газета для всех. 18.11.1917. С. 3; 19.11.1917. С. 3; 24.11.1917. С. 3.

241

Газета для всех. 17.11.1917. С. 1; 7.12.1917. С. 1; 9.01.1918. С.3; 12.01.1918. С. з; 25.01.1918. С. з; 30.01.1918. С. 1, 3.

242

И. Громов. Оставьте нас в покое.//Газета для всех. 8.02.1918. С.1.

243

Новая жизнь. 24.12.1917. С. 1; 31.12.1917. С. 1.

244

На основе материалов из «Бедноты» с сентября по ноябрь 1919 г.

245

Беднота. 11.09.1919. С. 2.

246

Беднота. 27.11.1919. С. 2.

247

День воина//Приазовский край. 14.09.1919. С. 2.

248

Рабочий вопрос //Приазовский край. 4.09.1919. С. 1.

249

Лоэнгрин. 15 сентября//Приазовский край. 14.09.1919. С. 2.

250

Шиллер из Таганрога. Арабески: День воина//Приазовский край. 14.09.1919. С. 2.

251

Л.Теплов. Киевские письма//Приазовский край. 17.09.1919. С. 2.

252

См., например, два знаменитых плаката: «Борьба красного рыцаря с темною силою» (1919) и «За единую Россию» (1919), на котором изображен белый рыцарь, убивающий красного дракона. Репродукции этих плакатов легко найти в интернете при помощи поиска по названию.

253

С.Обрадович. Крестный путь//Рабочая жизнь. 1920. № 65–67. С. 20 (цит. в обратном переводе).

254

А. Платонов. Христос и мы //Красная деревня. 11.06.1920; Н. Рыбацкий. Я как-то в храме был //Революционные всходы. 1920. № 5–6. С. 9–10. С.Обрадович. Вольный рабочий //Рабочая жизнь. 1920. № 5–7. С. 4; И.Садофьев. Сильнее смерти //Грядущее. 1921. № 1–3. С. 14; Рабочий Пороховик// Грядущая культура. 1919. № 3. С. 13; Аксен-Ачкасов. Юношам //Грядущее. 1918. № 1. С. 12–13. См. также примеры и обсуждение в: Steinberg, Proletarian Imagination, ch. 7.

255

Европейские перспективы//Приазовский край. 27.09.1919. С. 1.

256

Н.В. Гоголь. Невский проспект (1835).

257

Опыт жизни в современном городе и его интерпретации анализируются мной в: Mark D. Steinberg, Petersburg Fin de Siècle (New Haven, 2011). Научная литература об урбанизации и городской жизни в России весьма обширна, включая такие работы, как: Joseph Bradley, Muzhik and Muscovite: Urbanization in Late Imperial Russia (Berkeley, CA, 1985); Michael F. Hamm (ed.), The City in Late-Imperial Russia (Bloomington, IN, 1986); Daniel Brower, The Russian City between Tradition and Modernity, 1850–1900 (Berkeley, CA, 1990); Catriona Kelly and David Shepherd (eds), Constructing Culture in the Age of Revolution: 1881–1940 (Oxford, 1998), part 2; Richard Stites, Russian Popular Culture (Cambridge, 1992), ch. 1; Louise McReynolds, Russia at Play: Leisure Activities at the End of the Tsarist Era (Ithaca, NY, 2002); Roshanna Sylvester, Tales of Old Odessa: Crime and Civility in a City of Thieves (DeKalb, IL, 2005); Jeff Sahadeo, Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923 (Bloomington, IN, 2007); Natan N. Meier, Kiev, Jewish Metropolis: A History, 1859–1914 (Bloomington, IN, 2010).

258

И. В. Лебедев. Мертвые цветы // Маленькая газета. 5/22.09.1914. С. 1.

259

См., например: В.Тр-ов. Наша у лица // Газета-копейка. 14.08.1908. С. 3–4; 22.08.1908. С-З; 24.08.1908. С. 2–3.

260

Наши задачи, надежды и пожелания//Новое время. 1.01.1909. С. 2.

261

О. Гридина. Звериные нравы//Газета-копейка. 14.05.1910. C.3.

262

С.Любош. Грязная волна //Современное слово. 7.04.1910. С. 1; Е. Сосунцов. Современный антиномизм//Церковный вестник. 22.05.1914. С. 626–627. См. также: Sylvester, Tales of Old Odessa, ch. 4.

263

Barbara Alpern Engel, Between Fields and the City: Women, Work, and Family in Russia, 1861–1914 (Cambridge, 1994); Engel, Women in Russia, 1700–2000 (Cambridge, 2004); Engel, Breaking the Ties that Bound: The Politics of Marital Strife in Late Imperial Russia (Ithaca, NY, 2011); Laura Engelstein, Keys to Happiness; Sex and the Search for Modernity in Finde-Siиcle Russia (Ithaca, NY, 1992); Laurie Bernstein, Sonia’s Daughters: Prostitutes and their Regulation in Imperial Russia (Berkeley, CA, 1995); Rochelle Ruth Ruthchild, Equality and Revolution: Women’s Rights in the Russian Empire, 1905–1917 (Pittsburgh, PA, 2010).

264

Е. A. Oliunina, “The Tailoring Trade in Moscow and the Villages of Moscow and Riazan Provinces: Material on the History of the Domestic Industry in Russia,” in Victoria Bonnell (ed.), The Russian Worker: Life and Labor under the Tsarist Regime (Berkeley, CA, 1983), 153-83 (цитата на p.172). См. также: Rose Glickman, Russian Factory Women: Workplace and Society, 1880–1914 (Berkeley, CA, 1984), 61-5.

265

Цит. no: Glickman, Russian Factory Women, 145.

266

Glickman, Russian Factory Women, 60–61.

267

Ibid. 63–64; Bernstein, Sonia’s Daughters, 107–119.

268

B.Tp. Уличный нахал//Газета-копейка. 3.07.1909. C.3.

269

Вадим. Красная шапочка//Газета-копейка. 14.07.1913. С. 4.

270

В. Недешева. Невский проспект. СПб., 1906. С. 3–11.

271

О. Гридина. Обыкновенная история // Газета-копейка. 4.10.1910. С. 3; По барышу – честь // Газета-копейка. 5.10.1910. С. 3–5; Есть жизнь, которая… // Газета-копейка. 6.10.1910. С. 3.

272

О. Гридина. Город-обманщик//Газета-копейка. 24.12.1913. С.3; Роковая ошибка//Газета-копейка. 13.03.1910. С.3.

273

В число ключевых работ, посвященных опыту существования трудящихся, хотя и уделяющих больше внимания рабочему окружению и организованной борьбе, чем повседневной жизни рабочего класса, входят: Leopold Haimson, “The Problem of Social Stability in Urban Russia, 1905–1917,” Slavic Review, 23/4 (December 1964): 619-42; Reginald Zelnik, “Russian Bebels,” Russian Review, 35/3 and 4 (July and October 1976); Victoria Bonnell, Roots of Rebellion: Workers’ Politics and Organizations in St. Petersburg and Moscow, 1900–1914 (Berkeley, CA, 1983); Reginald Zelnik (ed.), A Radical Worker in Tsarist Russia: The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov (Stanford, CA, 1986); Tim McDaniel, Autocracy, Capitalism, and Revolution in Russia (Berkeley, CA, 1988); Glickman, Russian Factory Women; Charters Wynn, Workers, Strikes and Pogroms: The Donbas-Dnepr Bend in Late Imperial Russia, 1870–1905 (Princeton, 1992).

274

Steinberg, Petersburg Fin de Siecle, 179-97.

275

Арнольдов. Свидригайловы //Газета-копейка. 28.02.1909. С. 4; С. Любош. Грязная волна.//Современное слово. 7.04.1910. С. 1.

276

В.П.Руадзе. К суду!… Гомосексуальный Петербург. СПб., 1908. С. 113.

277

Скиталец. Озверение //Газета-копейка. 16.01.1913. C.3.

278

Д. Жбанков. Итоги травматической эпидемии за ноябрь-декабрь 1909 //Речь. 14.01.1910. С. 2. См. также: Louise McReynolds, Murder Most Russian: True Crime and Punishment in Late Imperial Russia (Ithaca, NY, 2013).

279

Из числа немногих работ, авторы которых делают акцент на этом повседневном насилии, особ, см.: McReynolds, Murder Most Russian; Steinberg, Petersburg Fin de Siecle; Ilya Gersimov, “The Subalterns Speak Out: Urban Plebeian Society in Late Imperial Russia”; Mark Steinberg, “Blood in the Air: Everyday Violence in the Experience of the Petersburg Poor, 1905–1917,” in Hans-Christian Petersen (ed.), Spaces of the Poor: Perspectives of Cultural Sciences on Urban Slum Areas and their Inhabitants (Bielefeld, 2013), 47–70, 97-120.

280

Cm.: Joan Neuberger, Hooliganism: Crime, Culture, and Power in St. Petersburg, 1900–1914 (Berkeley, CA, 1993).

281

Жизнь за 14 копеек//Петербургский листок. 5.01.1912. C.3.

282

Омут жизни: хулиганы //Газета-копейка. 21.06.1908. С.3; Подвиги уличных грабителей //Петербургский листок. 2.08.1910. С. 3.

283

См. мою работу: Steinberg, Petersburg Fin de Siecle.

284

Детский суд//Петербургский листок. 11.01.1910. С. i.

285

В. Немирович-Данченко. Жизнь дешева! (очерки эпидемии отчаяния) //Запросы жизни. 7.03.1910. С. 581–590 (цит. в обратном переводе); С.Филенкин. Дешевая жизнь// Газета-копейка. 23.08.1911. С.3.

286

О. Гридина. Новейшие герои //Газета-копейка. 5.12.1913. С.3.

287

Н. Валентинов. Город и горожане //Новый журнал для всех. 1910. № 20. С. 91–96.

288

Neuberger, Hooliganism, особ. р. 13–14, 66–67.

289

См.: Franz Fanon, The Wretched of the Earth, tr. Richard Philcox (New York, 2004); James C. Scott, Domination and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts (New Haven, 1992); Sarah Ahmed, The Cultural Politics of Emotion (New York, 2004); Sianne Ngai, Ugly Feelings (Cambridge, MA, 2005); Slavoj Zizek, Violence (New York, 2008).

290

П.Заикин. Петербургское сквернословие //Газета-копейка. 3.02.1909. C.3.

291

В. Новицкий. Зверь – в человеке //Петербургская газета. 6.04.1909. С. 1; К. Баранцевич. Жаждущие сильных ощущений //Слово. 2.02.1909. С. 2.

292

И. Логинов. В город е // Сборник пролетарских писателей/

под ред. М. Горького, А. Сереброва и А. Чапыгина. Пг., 1917. С. 174 (цит. в обратном переводе).

293

Рабочий. 23.06.1914. С. 2 (рецензия М. Калинина на «Сборник пролетарских писателей» (М., 1914)) (цит. в обратном переводе).

294

М. Артамонов. Тает //Металлист. 1.04.1914. С. 5–6 (цит. в обратном переводе).

295

Цит. на основе многочисленных примеров в: Mark Steinberg, Proletarian Imagination: Self, Modernity, and the Sacred in Russia, 1910–1925 (Ithaca, NY, 2002), 153–160.

296

К. Миров. В «Русском Манчестере» // Русское слово. 14.06.1905. С. 3.

297

А. Россов. Катастрофа // Русское слово. 10.06.1905. С. 1.

298

См. описания толпы в газете «Русское слово» за 1905 г., например: Я. Усмович. Дьявольский замысел // Русское слово. 24.10.1905. С. 1.

299

Эти примеры основаны на материалах из журнала «Сатирикон» (1908–1909), следовавшего традициям высокой культуры, и из популярного издания «Листок-копейка» (1909–1910). Определение сатиры взято из словаря Владимира Даля XIX в., <http://dic.academic.ru/contents.nsf/ ushakov>. См. также: Jeffrey Brooks, “Marvelous Destruction: The Left-Leaning Satirical Magazines of 1905–1907,” Experiment: A Journal of Russian Culture, 19 (2013): 24–62. Коллекцию этих сатирических журналов можно найти по адресу: <http://digitallibrary.usc.edu/cdm/landingpage/ collection/pi5799colli>.

300

«Дни свободы» лучше всего описаны в: Abraham Ascher, The Revolution of 1905, i (Stanford, CA, 1988), ch. 10; Laura Engelstein, Moscow, 1905: Working-Class Organization and Political Conflict (Stanford, CA, 1982), ch. 8; Gerald D. Surh, 1909 m St. Petersburg: Labor, Society, and Revolution (Stanford, CA, 1989), ch. 8; Sidney Harcave, The Russian Revolution of 1909 (London, 1964), ch. 7.

301

Русские ведомости. 21.10.1905. С. l.

302

П. Гарви. Воспоминания социал-демократа: статьи о жизни и деятельности П.А. Гарви. Нью-Йорк, 1945. С. 587–588.

303

Engelstein, Moscow, 1905, 140-2; Ascher, Revolution of 1905, 1. 262-5; Русские ведомости. 21.10.1905. С. l. О феномене «красных похорон» и его символике см.: Thomas Trice, “The ‘Body Politic’: Russian Funerals and the Politics of Representation” (Ph.D. Dissertation, U. Illinois, 1998), ch. 6.

304

Русские ведомости. 22.10.1905. С. 1.

305

Ascher, Revolution of 1905, i. 253–267; Harcave, Russian Revoluti on of 1905, 203–207; Engelstein, Moscow, 1905, 139–143; Surh, 1905 in St. Petersburg, 353–354; Neuberger, Hooliganism, 91–93.

306

Особ, см.: Robert Weinberg, The Revolution of 1905 in Odessa (Bloomington, IN, 1993), ch. 7.

307

С. Яблоновский. Свет и тени: Жупел//Русское слово. 11.03.1905. С. 3; Г. Петров. Потребное место//Русское слово. 21.10.1905. С.1.

308

Белевский. Черные сотни //Русское слово. 20.10.1905. С. 1; А. Россов. Атопия.//Русское слово. 20.10.1905. С. 1.

309

Г. Хрусталев-Носарь. История Совета Рабочих Депутатов (до 26 ноября 1905 г.) //История Совета Рабочих Депутатов г. С.-Петербурга. СПб., 1906. С. 91–98. См. также: Leon Trotsky, 1905 (Harmondsworth, 1971), 154–155.

310

Engelstein, Moscow, 1905, 143–4; Ascher, Revolution of 1905, i. 291–293, 304–305.

311

Ascher, Revolution of 1905, i. 313.

312

Engelstein, Moscow, 1905, 188–189; Ascher, Revolution of 1905, i. 313.

313

Ascher, Revolution of 1905, i. 321.

314

П.Н. Милюков. Воспоминания, i899-1917. 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 349.

315

Ascher, Revolution of 1905, i. 304–330; Engelstein, Moscow, 1905, 187–225; Harcave, Russian Revolution of 1905, 229–243.

316

Отрезвление народа //Маленькая газета. 23.09.1914. С. 1.

317

Из заметок в «Маленькой газете» за октябрь 1914 г.

318

Figes, A People’s Tragedy, 300.

319

Н.Холмский. Война и детская преступность //Маленькая газета. 19.10.1914. С. 4.

320

Дело с донесениями и телефонными сообщениями П.О.О. об общественном движении, 2.01–26.02.1917: ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 669. Л. 1–386 (на л. 37); генерал-майор Глобачев (начальник Петроградской охраны). Дополнение к донесению (совершенно секретно), 26.01.1917: ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 669. Л. 112–113. (Цит. в обратном переводе с английского. – Прим. пер.). См. также: Tsuyoshi Hasegawa, The February Revolution: Petrograd, 1917 (Seattle, 1981), 201.

321

См., например: На улицах Москвы в эти незабываемые дни//Ежедневная газета-копейка. 5.03.1917. С.3; Солдаты идут… // Ежедневная газета-копейка. 6.03.1917. C.3. См.: Orlando Figes and Boris Kolonitskii, Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917 (New Haven, 1999), 34, 42, 44–48; Mark Steinberg, Voices of Revolution, 1917 (New Haven, 2001), 59–63.

322

Известия совета рабочих и солдатских депутатов. 22–24.03.1917; Новое время. 25.03(7.04).1917. См. также: Trice, “Body Politic,” 279-86; Figes and Kolonitskii, Interpreting, 46–48,75.

323

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. СПб., 2008. С. 12, 14, 16–18.

324

Подобные инциденты описываются практически во всех мемуарах о 1917 г. См. резюме, составленное на основе этих описаний, в: Figes, A People’s Tragedy, 315–321.

325

Ruthchild, Equality and Revolution, 218–223; Chatterjee, Celebrating Women, 44–56.

326

Известия Петроградского совета рабочих депутатов. 28.02.1917. С. 2.

327

Эти слова Горького передает в своих воспоминаниях Николай Суханов: Суханов. Записки о революции. Т. 1. С. 122. Впоследствии Горький выражался в том же духе в своих колонках «Несвоевременные мысли» в издававшейся им газете «Новая жизнь».

328

Суханов. Записки о революции. Т. 1. С. 122.

329

Л. Троцкий. История русской революции. Т. i. М., 1997. С. 149.

330

Figes, A People’s Tragedy, 319 (цитаты); Figes and Kolonitskii, Interpreting, ch. 2. См. также: Hasegawa, February Revolution, 289.

331

См., например: П. В. Права без обязанностей // Газета для всех. 1.06.1917. С. 2; Красное перо. Зеркало столицы// Газета для всех. 1.06.1917. С. 3; Эмигрант. Хам//Газета-копейка. 11.08.1917. С. 4. См. анализ того, как освещались события в печати, в главе 3 настоящей книги.

332

Дополнительные факты из газет см. в: Tsuyoshi Hasegawa, “Crime, Police, and Mob Justice in Petrograd during the Russian Revolutions of 1917,” in Charles E. Timberlake (ed.), Religious and Secular Forces in Late Tsarist Russia (Seattle, 1992), 241–271; “Crime, Police, and Samosudy in Petrograd in the Russian Revolution: The Subalterns and Sociological Theories of Anomie and Crowd Psychology” (неопубликованное выступление на конференции), особ. p. 7–11; и готовящейся к печати книге того же автора, носящей предварительное название The Crowd in the Russian Revolution: Crime, Police, and Mob Justice in Petrograd, 1917–1918.

333

Скиталец. Последнее доказательство // Газета-копейка. 23.06.1917. C.3.

334

См., например: Газета для всех. 26.05.1917. С. 1–2. О широком распространении разговоров об экономическом кризисе в провинциальной печати см.: Donald Raleigh, Revolution on the Volga: 1917 in Saratov (Ithaca, NY, 1986), chs. 4–5; Sarah Badcock, Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial History (Cambridge, 2007), ch. 8.

335

Страшно, но не безнадежно //Газета для всех. 26.05.1917. С. 2; Русские ведомости. 24.08.1917. С. 1.

336

Что нужно окраинам //Газета для всех. 25.05.1917. С. 4.

337

На Кронштадтском митинге//Газета для всех. 25.05.1917. С. 1.

338

Суд улицы//Газета для всех. 30.05.1917. С. 4.

339

Ю. Волин. Самосуд //Газета-копейка. 25.06.1917. С. 6.

340

В дополнение к газетным источникам см. также: Hasegawa, “Crime, Police, and Mob Justice in Petrograd,” 258–264, и его недавний доклад “Crime, Police, and Samosudy in Petrograd in the Russian Revolution”.

341

Будьте человечны! //Газета для всех. 31.05.1917. С. 3.

342

В. Белов. Опасное легкомыслие //Газета-копейка. 8.09.1917. С. 2.

343

И. Иванов. Печально//Газета для всех. 3.06.1917. C.3.

344

М. Горький. Несвоевременные мысли // Новая жизнь. 7 (2о).12.1917. С. 1.

345

Hasegawa, “Crime, Police, and Mob Justice in Petrograd,” 258–264; “Crime, Police, and Samosudy in Petrograd in the Russian Revolution.”

346

Светлый день//Газета-копейка. 20.04.1917. С.3 (цит. в обратном переводе).

347

Речь. 4.08.1917. С. 2; Известия. 8.08.1917. С. 2.

348

Diane Р. Koenker and William G. Rosenberg, Strikes and Revolution, 258–261.

349

Ibid., ch. 9; S. A. Smith, Red Petrograd: Revolution in the Factories, 1917–1918 (Cambridge, 1983), 116–119; Diane P. Koenker, Moscow Workers and the 1917 Revolution (Princeton, 1981), ch. 8.

350

См. превосходный анализ в: Б. И. Колоницкий. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуазное» сознание//Анатомия революции / под ред. В. Ю. Черняева и др. СПб., 1994, особ. с. 195–197.

351

Резолюция состоявшегося 27 июля 1917 г. митинга рабочих 27 мелких предприятий Петергофского района Петрограда, опубликованная в большевистской газете «Рабочий и солдат», 4.08.1917, с. 8–9.

352

Письмо Путиловцев ко всем гражданам (в пояснение 3, 4, 5-го июля)//Новая жизнь. 15.07.1917. C.3. См. также: Steinberg, Voices of Revolution, 187–190.

353

Газета-копейка. 29.07.1917. С. 1–3.

354

Скиталец. Последняя соломинка //Газета для всех. 15.10.1917. С. 3.

355

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 70.

356

См., например: Песнь Горя (набросок) // Газета для всех. 12.11.1917. С. 3; Н. Р-ов. И цветы, и слезы // Газета для всех. 15.11.1917. С. 4; Око. Пляска на вулкане // Газета для всех. 16.11.1917. С. 2. В частности, о рабочих см.: Скорпион. Поборы без конца // Газета для всех. 16.11.1917. С. 4; Метеор. По заводам и фабрикам // Газета для всех. 24.11.1917. С. 3.

357

Майор Палкин. Катимся… // Газета для всех. 15.11.1917. С. 4.

358

Анский. Пережитые ужасы // Газета для всех. 8.11.1917. С. 3; Наблюдатель. Кто же нас защитит? // Газета для всех. 14.11.1917. С. 2; Фугас. Рукавишниковцы // Газета для всех. 8.11.1917. С. 2; Арамис. Волчата // 9.11.1917. С. 3; Облава на Хитровке // Газета для всех. 8.11.1917. С. 2.

359

Око. Пляска на вулкане // Газета для всех. 16.11.1917. С. 2. 18.11.1917. С. 2.

360

Из сообщений в «Газете для всех» за 8–10.11.1917. См. также: Koenker, Moscow Workers, ch. 9; Eduard M. Dune, Notes of a Red Guard, tr. and ed. Diane P. Koenker and S. A. Smith (Urbana, IL, 1993), 58–73.

361

Во власти грабителей //Газета для всех. 17.11.1917. С. 3.

362

См., например: Майор Палкин. Душа вопиет к небу // Газета для всех. 10.11.1917. С. 3.

363

Фугас. Рукавишниковцы // Газета для всех. 8.11.1917. С. 2.

364

Mark Lawrence Schrad, Vodka Politics: Alcohol, Autocracy, and the Secret History of the Russian State (Oxford, 2014), 204.

365

В. А. Антонов-Овсеенко, цит. по: И. Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк, 1879–1921. М., 2006. С. 329.

366

Матушка-провинция //Газета для всех. 16.11.1917. С. 4.

367

Цит. в предисловии к: Ivan Bunin, Cursed Days: Diary of a Revolution, tr. and ed. Thomas Gaiton Marullo (Chicago, 1998), 4.

368

И. Бунин. Окаянные дни. М., 2013. С. 3–4.

369

Там же. С. 56.

370

Подобные сюжеты можно было найти в каждом номере «Газеты для всех» с января по июнь 1918 г., когда газета была закрыта; см., например: И. Павлов. В лапах голода//Газета для всех. 25.01.1918. С. 3; Н. Рещиков. Город-спрут // Газета для всех. 17.01.18. С. 3; Кр. Где страшнее всего? // Газета для всех. 2.02.1918. С. 2; Вопли голода // Газета для всех. 2.05.1918. С. 1; М. Нет просвета // Газета для всех. 10.05.1918. С. 1; Царь-голод // Газета для всех. 23.05.1918. С. 3; М. Анин. И она все плачет // Газета для всех. 26.05.1918. С. 4.

371

Где «верное время»? //Газета для всех. 23.03.1918. C.3.; Тетя Оля. Маленький фельетон: часы с вопросом //Газета для всех. 6.05.1918. С. 2 (цит. в обратном переводе).

372

В. Серж. Завоеванный город. М., 2002. С. 38. Аналогично настроениям и чаяниям, переданным в этом романе, Серж в своих мемуарах (Victor Serge, Memoirs of a Revolutionary, 1901–1941, tr. Peter Sedgwick (Oxford, 1963)) дает главе, посвященной годам Гражданской войны, название «Страдания и восторг».

373

Diane R Koenker, “Urbanization and Deurbanization in the Russian Revolution and Civil War,” in Diane P. Koenker, William G. Rosenberg, and Ronald Grigor Suny (eds), Party, State, and Society in the Russian Civil War: Explorations in Social History (Bloomington, IN, 1989), 81–95; Daniel Brower, “ ‘The City in Danger”: The Civil War and the Russian Urban Population,” in Koenker et al., Party, State, and Society, 61-5; William J. Chase, Workers, Society, and the Soviet State: Labor and Life in Moscow, 1918–1929(Urbana, IL, 1987), 33–38.

374

Koenker, “Urbanization and Deurbanization,” 96–99; Brower, “City in Danger,” 58–80 (цитата про обывателя из «Красного пути железнодорожника», 12.06.1919, на p. 59). См. также: Donald J. Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917–1922 (Princeton, 2002), 63–76; David Mandel, The Petrograd Workers and the Soviet Seizure of Power (London, 1984), 390–391; Lewis Siegelbaum, Soviet State and Society between Revolutions, 1918–1929 (Cambridge, 1992), 26–34; Kevin Murphy, Revolution and Counterrevolution: Class Struggle in a Moscow Metal Factory (Chicago, 2007), 69–73.

375

Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, ch. 6. См. также: Chase, Workers, Society, and the Soviet State, ch. 1; Koenker, “Urbanization and Deurbanization,” 81-104; Murphy, Revolution and Counterrevolution, 62–74.

376

Серж. Завоеванный город. С. 46, 184.

377

Бунин. Окаянные дни. С. 178.

378

James Von Geldern, Bolshevik Festivals, 1917–1920 (Berkeley, CA, 1993)– 95-

379

С. Родов. Праздник эры //Горн. 1919. № 2–3. С. 122 (цит. в обратном переводе).

380

Помимо von Geldern, Bolshevik Festivals, см.: Richard Stites, Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution (Oxford, 1989), ch. 4.

381

Последующее обсуждение пролетарских протестов 1918–1920 гг. основывается на: William G. Rosenberg, “Russian Labor and Bolshevik Power after October,” дискуссия Моше Левина и Владимира Бровкина, Slavic Review, 44/2 (Summer 1985): 213–256; Mary McAuley, Bread and Justice: State and Society in Petrograd (Oxford, 1991), ch. 12; Vladimir M. Brovkin, Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918–1922 (Princeton, 1994), ch. 2 и 8; Jonathan Aves, Workers Against Lenin: Labour Protest and the Bolshevik Dictatorship (London, 1996); Diane Koenker, Republic of Labor: Russian Printers and Soviet Socialism, 1918-igjo (Ithaca, NY, 2005), 62–70; Alexander Rabinowitch, The Bolsheviks in Power: The First Tear of Soviet Rule in Petrograd (Bloomington, IN, 2007), 233–259; Mandel, Petrograd Workers and Soviet Seizure, ch. 8.

382

Новая жизнь. 30.05.1918. С. 3.

383

Цит. по: А. Рабинович. Большевики, низы и советская власть: Петроград, февраль-июль 1918 //Анатомия революции. СПб., 1994. С. 130.

384

Цит. по: Elizabeth Wood, The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia (Bloomington, IN, 1997), 43.

385

ЦГА СПб (Центральный государственный архив Санкт-Петербурга). Ф. юоо. Оп.3. Д.302. Л. 3-406., цитируется и обсуждается в: Alexander Rabinowitch, “The Bolsheviks Survive: Government and Crises in Civil War Petrograd (Some Preliminary Findings)”, неопубликованный доклад, июнь 2016 г. (являющийся составной частью важной незавершенной работы этого автора о Петрограде и большевизме в годы Гражданской войны).

386

И.Бурдачев. Пайки и тариф //Правда. 4.09.1920. С. 1. См. также: Aves, Workers against Lenin, 80.

387

История этих забастовок и протестов задокументирована и обсуждается в: Chase, Workers, Society, and the Soviet State, 48–56; Richard Sakwa, Soviet Communists in Power: A Study of Moscow during the Civil War, 1918-2i (London, 1988), 243-7; McAuley, Bread and Justice, 404–411; Siegelbaum, Soviet State and Society, 76–77; Brovkin, Behind the Front Lines, 389-94; Aves, Workers Against Lenin; Figes, A People's Tragedy, 758–760. См. также изложение этих событий глазами современника: Ф.Дан. Два года скитаний (1919–1921). Берлин, 1922. С. 104–109.

388

McAuley Bread and Justice, 407, где цитируются фразы из резолюции, принятой на заводе «Арсенал» в Петрограде и опубликованной в газете металлистов «Маховик» (26.02.1921. С. 2).

389

Дан. Два года скитаний. С. 106.

390

Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, 387–390.

391

Выступление В. И. Ленина на X съезде партии, 8.03.1921: Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 43. М., 1970. С. 24.

392

Там же; В. И. Ленин. Что делать?//Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 6. М., 1963. С. 1–192.

393

New York Times, 3.03.1921, 1. Этот перл цитируют многие историки, сомневаясь, впрочем, в его подлинности.

394

А. Вышинский. Уроки одной конференции // Правда. 8.02.1921. С. 1.

395

Figes, A People’s Tragedy, 758–760.

396

Aves, Workers Against Lenin, 186–187 и passim.

397

Дан. Два года скитаний. С. ш.

398

Cathy A. Frierson, Peasant Icons: Representations of Rural People in Late Nineteenth-Century Russia (Oxford, 1993).

399

Mark D. Steinberg and Vladimir M. Khrustalev, The Fall of the Romanovs: Political Dreams and Personal Struggles in a Time of Revolution (New Haven, 1995), 16–23 (приводятся слова Николая II).

400

Статистический ежегодник России, 1914. Пг., 1915. С. 1.

401

Примеры работ на английском включают: Ben Eklof, Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture, and Popular Pedagogy, 1861–1914 (Berkeley, CA, 1986); Ben Eklof and Stephen Frank (eds), The World of the Russian Peasant: Post-Emancipation Culture and Society (Boston, 1990); Esther Kingston-Mann and Timothy Mixter (eds), Peasant Economy, Culture, and Politics of European Russia, 1800–1921 (Princeton, 1991); Christine Worobec, Peasant Russia: Family and Community in the Post-Emancipation Period (Princeton, 1991); Stephen Frank and Mark Steinberg (eds), Cultures in Flux: Lower Class Values, Practices and Resistance in Late Imperial Russia (Princeton, 1994), 34–53; Jeffrey Burds, Peasant Dreams and Market Politics: Labor Migration and the Russian Village, 1861–1905 (Pittsburgh, PA, 1998); Stephen Frank, Crime, Cultural Conflict, and Justice in Rural Russia, 1856–1914 (Berkeley, CA, 1999); David Moon, The Russian Peasantry, 1600–1930: The World the Peasants Made (London, 1999); Boris Mironov (with Ben Eklof), The Social History of Imperial Russia, 1700–1917 (Boulder, CO, 2000); Chris Chulos, Converging Worlds: Religion and Community in Peasant Russia, 1861–1917 (DeKalb, IL, 2003); Jane Burbank, Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917 (Bloomington, IN, 2004); Corinne Gaudin, Ruling Peasants: Village and State in Late Imperial Russia (DeKalb, IL, 2007); S. A. Smith, “‘Moral Economy’ and Peasant Revolution in Russia, 1861–1918,” Revolutionary Russia, 24/2 (December 2011): 143–71; Christine D. Worobec, “Russian Peasant Women’s Culture: Three Voices,” in Wendy Rosslyn and Alessandra Tosi (eds), Women in Nineteenth-Century Russia: Lives and Culture (Cambridge, 2012), особ. p. 43–4.

402

См. примеры в переводе на английский в: Olga Т. Yokoyama, Russian Peasant Letters: Life and Times of a Nineteenth-Century Family (Wiesbaden, 2010).

403

Самыми известными из них, особенно в переводе, являются мемуары Семена Канатчикова. См.: Reginald Zelnik (ed.), A Radical Worker in Tsarist Russia: The Autobiography of Semen Ivanovich Kanatchikov (Stanford, CA, 1986).

404

В первую очередь – Barbara Alpern Engel and Anastasia Posadskaya-Venderbeck (eds), A Revolution of their own: Voices of Women in Soviet History (Boulder, CO, 1998).

405

Особ, см.: Joan Wallach Scott, Gender and the Politics of History (New York, 1988); Barbara Alpern Engel, Women in Russia, 1700–2000 (Cambridge, 2004), введение.

406

Вл. Б. О деревенских праздниках//Новое время. 30.04.1903. С. 4. См. также: Stephen Frank, “Confronting the Domestic Other: Rural Popular Culture and its Enemies in Finde-Siecle Russia,” in Frank and Steinberg, Cultures in Flux, 74-107; Frierson, Peasant Icons, chs. 6–7.

407

М. Анчарова. Женщины и учредительное собран не//Женское дело. 1.05.1917. С. 1 (цит. в обратном переводе).

408

А. У. О крестьянах и о земле // Работница. 14.06.1917. C.3.

409

Frierson, Peasant Icons, ch. 8.

410

Помимо работ, уже упомянутых в данной главе, см. также: David A. J. Macey, Government and Peasant in Russia, 1861–1906 (DeKalb, IL, 1987); Roger Bartlett (ed.), Land Commune and Peasant Community in Russia (London, 1990); Judith Pallot, Land Reform in Russia, 1906–1917: Peasant Responses to Stolypin’s Project of Rural Transformation (Oxford, 1999); David Kerans, Mind and Labor on the Farm in Black-Earth Russia, 1861–1914 (Budapest, 2001).

411

Worobec, Peasant Russia; Rose Glickman, Russian Factory Women: Workplace and Society (Berkeley, CA, 1984), eh. 2; Beatrice Farnsworth and Lynn Viola (eds), Russian Peasant Women (New York, 1992); Barbara Alpern Engel, Between Fields and the City: Women, Work, and Family in Russia, 1861–1914 (Cambridge, 1995), ch. 1; Engel, Breaking the Ties that Bound; The Politics of Marital Strife in Late Imperial Russia (Ithaca, NY, 2011), особ. ch. 4.

412

Christine Worobec, “Victims or Actors? Russian Peasant Women and Patriarchy,” in Kingston-Mann and Mixter, Peasant Economy, Culture, and Politics, 177–206.

413

О грамотности, образовании и чтении см.: Jeffrey Brooks, When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Culture, 1861–1917 (Princeton, 1985), ch. 1; Eklof, Russian Peasant Schools', А. Г. Рашин. Население России за 100 лет (.1811–1919): статистический очерк. М., 1956; Первая всеобщая перепись населения Российской Империи 1897 г. Т. XXIV: Московская губерния. СПб., 1905; Численность и состав рабочих в России на основании данных первой всеобщей переписи населения Российской Империи 1897 г. СПб., 1906.

414

Цит. из статьи Жбанкова в медицинском журнале «Врач» (1895) в: Jeffrey Burds, “The Social Control of Peasant Labor in Russia,” in Kingston-Mann and Mixter., Peasant Economy, Culture, and Politics, 55.

415

Zelnik (ed.), A Radical Worker in Tsarist Russia, 1–8.

416

Engel, Between Fields and the City, 117-25.

417

Е. A. Oliunina, “The Tailoring Trade in Moscow and the Villages of Moscow and Riazan Provinces: Material on the History of the Domestic Industry in Russia,” in Victoria Bonnell (ed.), The Russian Worker: Life and Labor under the Tsarist Regime (Berkeley, CA, 1983), 172.

418

Цит. в: Engel, Between Fields and the City, 82.

419

Ibid. 41–53.

420

Помимо источников, называвшихся в этой главе, см.: Robert Rothstein, “Death of the Folk Song?” in Frank and Steinberg, Cultures in Flux, 108-20; Eklof, Russian Peasant Schools’, Jeffrey Burds, Peasant Dreams', Jane Burbank, Russian Peasants Go to Court.

421

Обзор истории крестьянского сопротивления и протестов, особенно до 1905 г., см. в: Moon, Russian Peasantry, ch. 7.

422

Это выражение позаимствовано из: James С. Scott, Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance (New Haven, 1985).

423

Barbara Alpern Engel, “Women, Men, and Languages of Peasant Resistance, 1870–1907,” in Frank and Steinberg, Cultures in Flux, 34, 37–43; Robin Bisha, Jehanne Gheith, Christine Holden, and William Wagner (eds), Russian Women, 1698–1917: Experience and Expression: An Anthology of Sources (Blooming-ton, in, 2002), 339-43-

424

Дальнейшее изложение основывается в первую очередь на: Abraham Ascher, The Revolution of igод, i. Russia in Disarray (Stanford, CA, 1988), 161-4; ii. Authority Restored (Stanford, CA, 1992), 111-28; Maureen Perrie, “The Russian Peasant Movement in 1905-7,” in Eklof and Frank, World of the Russian Peasant, 193–218. Из недавних работ см.: Burton Richard Miller, Rural Unrest during the First Russian Revolution: Kursk Province, 1905–1906 (Budapest, 2013).

425

Аграрное движение в России в 1905–1906 гг. (СПб., 1908), цит. по: Engel, “Women, Men, and Languages of Peasant Resistance,” 45m; Perrie, “Russian Peasant Movement,” 208.

426

Engel, “Women, Men, and Languages of Peasant Resistance,” 44–50; Perrie, “Russian Peasant Movement,” 208.

427

Секретное донесение орловского губернатора 5 августа 1906 г. в департамент полиции // 1905: Материалы и документы. Аграрное движение в 1905–1907 гг. Т. \/под ред. С. Дубровского и Б. Граве. М., 1925. С. 216–218.

428

Там же. С. 344.

429

Andrew Verner, “Discursive Strategies in the 1905 Revolution: Peasant Petitions from Vladimir Province,” Russian Review, 54/1 (January 1995): 65–90 (цитаты на p. 69, 88); Abraham Ascher, The Revolution of1905, ii. 199-22; Gregory Freeze, From Supplication to Revolution: A Documentary Social History of Imperial Russia (Oxford, 1988), 274-85.

430

Цит. по: Freeze, From Supplication to Revolution, 281-2.

431

Цит. no: Ascher, The Revolution of 1905, ii. 120.

432

Цит. по: Perrie, Russian Peasant Movement, 208.

433

Engel, Women, Men, and Languages of Peasant Resistance, 44–50.

434

Цит. в ibid. 50-1.

435

См., например: Corinne Gaudin, “Rural Echoes of World War I: War Talk in the Russian Village,” Jahrbilcherfar Geschichte Ost-europas, NS 56/3 (2008), 391–414; Mark Baker, “Rampaging Soldatki, Cowering Police, Bazaar Riots and Moral Economy: The Social Impact of the Great War in Kharkiv Province,” Canadian-American Slavic Studies, 35/2-3 (2001), 137-55.

436

Allan Wildman, The End of the Russian Imperial Army, i. The Old Army and the Soldiers’ Revolt (March – April 1917) (Princeton, 1980), ch. 3 (цитата на p. 77–8); Joshua A. Sanborn, Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War, and Mass Politics, 1905–1925 (DeKalb, IL, 2003), ch. 1.

437

Karen Petrone, The Great War in Russian Memory (Bloomington, IN, 2011), ch. 3.

438

Sanborn, Drafting the Russian Nation, 132-46.

439

Petrone, The Great War, 82-5.

440

Письмо военному министру от солдат фронтовой 64-й пехотной дивизии, 13.04.1917//РГВИА. Ф. 2003/С. Оп. 2. Д. 118. л- 251-25506.

441

М. Бочкарева. Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. М., 2001; Bessie Beatty, The Red Heart of Russia (New York, 1918), eh.5.

442

Sanborn, Drafting the Russian Nation, 146-53; Melissa Stockdale, “‘My Death for the Motherland is Happiness’: Women, Patriotism, and Soldiering in Russia’s Great War, 1914–1917,” American Historical Review, 109/1 (February 2004), 78-116; Laurie Stoff, They Fought for the Motherland: Russia’s Women Soldiers in World War I and the Revolution (Lawrence, KS, 2006).

443

Peter Gatrell, Russia’s First World War: A Social and Economic History (Harlow, 2005), 156.

444

Е. Гальперин. Женщина-крестьянка в нынешней войне и реформа волостного самоуправления. М., 1916. С. 2, 9.

445

Alfred Meyer, “The Impact of World War I on Russian Women’s Lives,” in Barbara Clements, Barbara Engel, and Christine Worobec (eds), Russian Women: Accommodation, Resistance, Transformation (Berkeley, CA, 1991), 213-15; Aaron B.Retish, Russia’s Peasants in Revolution and Civil War: Citizenship, Identity, and the Creation of the Soviet State, 1914–1922 (Cambridge, 2008), 45-9; Engel, Women in Russia, 128-33; Гальперин. Женщина-крестьянка. Особ. с. 1–11.

446

Цит. по: Emily E.Pyle, “Peasant Strategies for Obtaining State Aid: A Study of Petitions during World War I,” Russian History, 24/1-2 (Spring-Summer 1997), 56-7.

447

Beatrice Farnsworth, “The Soldatka: Folklore and the Court Record,” Slavic Review 49/1 (Spring 1990): 58–73; Barbara Alpern Engel, “Not by Bread Alone: Subsistence Riots in Russia during World War I,” Journal of Modern History, 69/4 (December 1997), 696–721 (особ. p. 708–10); Emily E.Pyle, “Peasant Strategies for Obtaining State Aid: A Study of Petitions during World War I,” Russian History, 24/1-2 (Spring-Summer 1997), 56-7 (цитата); Baker, “Rampaging Soldatki,” 142-9; Sarah Badcock, Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial History (Cambridge, 2007), 164-80; Retish, Russia’s Peasants, 49–51, 107-8, 155-6; Gaudin, “Rural Echoes of World War I,” 413.

448

Engel, “Not by Bread Alone,” 696–721 (цитаты на с. 712, 717). См. также: Choi Chatterjee, Celebrating Women: Gender, Festival, and Bolshevik Ideology, 1910-iggg (Pittsburgh, PA, 2002), 46.

449

Письмо в «Известия» от крестьянина Пермской губернии Николая Буракова, 30.03.1917: ГАРФ. Ф. 1244. Оп. 2. Д.5. Л. 3-306.

450

Помимо работ, перечисленных в сн. 56, см.: Orlando Figes and Boris Kolonitskii, Interpreting the Russian Revolution: The Language and Symbols of 1917 (New Haven and London, 1999), ch. 5 («Язык революции в деревне»).

451

ГАРФ. Ф. 6978. On. 1. Д. 244. Л. 50-5006. (Протокол заседания сельского комитета деревни Садки, 8.06.1917).

452

ГАРФ. Ф. 1778. On. 1. Д. 234. Л. 88-8906. (Письмо Семена Мартынова, крестьянина из Орловской губернии, август 1917).

453

Важнейшими исследованиями крестьянской революции 1917–1921 гг. являются: Donald Raleigh, Revolution on the Volga: lgiyin Saratov (Ithaca, NY, 1986), и его же Experiencing Russia’s Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917–1922 (Princeton, 2002); Orlando Figes, Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution, 1917–1921 (Oxford, 1989); Retish, Russia’s Peasants; Badcock, Politics and the People.

454

Lars Lih, Bread and Authority in Russia, 1914–1921 (Berkeley, CA, 1990)5 chs. 3–5; Gatrell, Russia’s First World War, ch. 7; Retish, Russia’s Peasants, 98-105; Badcock, Politics and the People, ch. 8.

455

Ленин. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 35. М., 1974. С. 27.

456

Lih, Bread and Authority, 172.

457

О большевистских кампаниях хлебозаготовок особ, см.: Figes, Peasant Russia, Civil War, 249-67; Lih, Bread and Authority, chs. 6–7; Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, 301-20; Retish, Russia’s Peasants, 164-75.

458

Figes, “The Peasantry,” 546. См. также: Orlando Figes, A People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1891–1924 (Harmondsworth, 1996), 98–101.

459

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 140. Д. 8. Л. 154–155об.

460

Chatterjee, Celebrating Women, 58.

461

Diane P. Koenker and William G. Rosenberg, Strikes and Revolution in Russia, 1917 (Princeton, 1989), 314-16.

462

Работница. 25.06.1917. C. 14 (цит. в обратном переводе).

463

Badcock, Politics and the People, 105-8, 168; Retish, Russia’s Peasants, 47–54,117, 122-3, О более широком контексте, задававшем сохранение гендерных структур, несмотря на изменение роли женщин во время войны, см.: Margaret Randolph Higonnet, Jane Jenson, Sonya Michel, and Margaret Collins Weitz (eds), Behind the Lines: Gender and the Two World Wars (New Haven, 1987).

464

Народное дело. 29.10.1917. С. 3.

465

Новая жизнь. 5 (18).05.1917. С. 4.

466

Elizabeth A. Wood, The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia (Bloomington, IN, 1997), 49–67; Engel, Women in Russia, 140-6; Собрания узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. № 33, 27(14).04.1918. № 446 (клятва).

467

Вятская жизнь. 13.05.1920. C.3. Цит. по: Retish, Russia’s Peasants, 227. См.: Figes, Peasant Russia, 206-8; Retish, Russia’s Peasants, 203, 227-8, 263.

468

Beatrice Farnsworth, “Village Women Experience the Revolution,” in Farnsworth and Viola, Russian Peasant Women, 145-60.

469

ГАРФ. Ф. 1235. On. 140 (бывшая секретная часть).

470

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 140. Д. 10. Л. 158-15906.

471

И. Нарский. Жизнь в катастрофе: будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001. Особ. с. 261–306. См. также: Figes, Peasant Russia, 267-73; Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, ch. 6; Retish, Russia’s Peasants, 239-53.

472

И. Нарский. Жизнь в катастрофе. С. 122 (цитируются слова Николая Бердяева).

473

В. Шкловский. Сентиментальное путешествие. С. 132.

474

Цит. по архивным источникам в: Нарский. Жизнь в катастрофе. С. 281.

475

Нарский. Жизнь в катастрофе. С. 306–313. Эти свидетельства касаются Уральского региона, которому посвящено исследование Нарского, хотя, несомненно, то же самое наблюдалось и в других регионах.

476

Дальнейшее обсуждение основывается, главным образом, на: Figes, Peasant Russia, ch. 7; Figes, A People’s Tragedy, 753-8; Raleigh, Experiencing Russia’s Civil War, 382-7; Нарский. Жизнь в катастрофе. С. 313–320; Vladimir М. Brovkin, Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918–1922 (Princeton, 1994), chs. 9-11; «Антоновщина»: крестьянское восстание в Тамбовской области в 1920–1921 гг.: документы, материалы, воспоминания. Тамбов, 2007.

477

Программа Союза трудового крестьянства //Антоневщина. С. 223–224.

478

Ю. Ю. Аншакова. Армия «Правды» начдива Сапожкова //Известия Самарского научного центра Российской академии наук. № 8/3 (2006). Особ. с. 777.

479

Антоновщина. Приложение 3 (РГВА. Ф. 235. On. 1. Д. 29. Л. 72–72 об.).

480

Figes, People’s Tragedy, 757; Peasant Russia, 346.

481

Антоновщина. С. 111.

482

Там же. С. 16–18, 111, 127, 135, 138,190, 346–347, 379, 380. См. так же разрозненные ссылки на участие женщин в повстанческом движении в: Erik Landis, Bandits and Partisans: The Antonov Movement in the Russian Civil War (Pittsburgh, PA, 2008), например c. 135-6.

483

Антоновщина. Приложение 2 (РГВА. Ф. 9. Оп. 28. Д. 661. Л. 42–42 об.).

484

Richard Stites, TheWomen’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolshevism, 1860–1920 (Princeton, 1978), 317-28; Victoria E. Bonnell, Iconography of Power: Soviet Political Posters under Lenin and Stalin (Berkeley, CA, 1997), chs. 1–2; Wood, The Baba and the Comrade, chs. 2–4; Engel, Women in Russia, 139-40; Figes and Kolonitsky, Interpreting the Russian Revolution, 110.

485

См.: Mikhail Guerman, Art of the October Revolution (Leningrad, 1979), илл. на c. 179, 180, 182, 282.

486

Bonnell, Iconography of Power, 23-4.

487

Cm. Bonnell, Iconography of Power, 23, 75-6.

488

Окно РОСТА № 241 (1920). Этот и другие плакаты времен Гражданской войны с изображением крестьянок и работниц (наряду с намного более многочисленными образами героических мужчин) см. в: Guerman, Art of the October Revolution, илл. на с. 41–2, 44, 51, 64, 75 (плакат 1926 г., неверно датированный 1920 г.), 82, 84, 98; и Bonnell, Iconography of Power, fig. 1.1, 1.4, 2.9, 2.10, 2.13–14, plate 2.

489

Работница. 25.06.1917. С. 14 (цит. в обратном переводе).

490

Новое время. 11.05.1896. С. 1–2. См. также: Richard Wortman, Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy, ii (Princeton, 2000), 351.

491

Первая всеобщая перепись населения Российской Империи, 1897 г. / под ред. Н. А. Тройницкого. Вып. 7. СПб., 1905. С. 1–9. Финляндия не была охвачена переписью.

492

В число влиятельных книг об истории Российской империи входят: Daniel R. Brower and Edward J. Lazzerini (eds), Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 (Bloomington, IN, 1997); Jane Burbank and David Ransel, Imperial Russia: New Histories for the Empire (Bloomington, IN, 1998); Adeeb Khalid, The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia (Berkeley, CA, 1998); Andreas Kappeler, The Russian Empire: A Multiethnic History, tr. Alfred Clayton (Harlow, 2001); Robert P. Geraci, Window on the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia (Ithaca, NY, 2001); David Schimmelpenninck van der Oye, Toward the Rising Sun: Russian Ideologies of Empire and the Path of War with Japan (DeKalb, IL, 2001); Daniel Brower, Turkestan and the Fate of the Russian Empire (London, 2003); Nicholas Breyfogle, Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus (Ithaca, NY, 2005); И. Герасимов, С. Глебов, А. Каплуновский, М. Могильнер, А. Семенов. Новая имперская история постсоветского пространства. Казань, 2004; Robert Crews, For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia (Cambridge, 2006); Jeff Sahadeo, Russian Colonial Society in Tashkent, 1865–1923 (Bloomington, IN, 2007); Jane Burbank, Mark von Hagen, and Anatolyi Remnev (eds), Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 (Bloomington, IN, 2007); Ilya Gerasimov, Jan Kusber, and Alexander Semyonov (eds), Empire Speaks out: Languages of Rationalization and Self-Description in the Russian Empire (Leiden, 2009); Vera Tolz, Russia’s own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods (Oxford, 2011); Stephen M. Norris and Willard Sunderland (eds), Russia’s People of Empire: Life Stories from Eurasia, 1500 to the Present (Bloomington, IN, 2012); Joshua A. Sanborn, Imperial Apocalypse: The Great War and the Destruction of the Russian Empire (Oxford, 2014); Willard Sunderland, The Baron’s Cloak: A History of the Russian Empire in War and Revolution (Ithaca, NY, 2014); Mustafa Tuna, Imperial Russia’s Muslims: Islam, Empire, and European Modernity, 1878–1914 (Cambridge, 2015); Elena Campbell, The Muslim Question and Russian Imperial Governance (Bloomington, IN, 2015); Adeeb Khalid, Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR (Ithaca, NY, 2015).

Из исследований, посвященных советской «империи», в дополнение к вышеперечисленным книгам, пересекающим водораздел 1917 г., особ. см.: Yuri Slezkine, Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North (Ithaca, NY, 1994); Bruce Grant, In the Soviet House of Culture: A History of Perestroikas (Princeton, 1995); Terry Martin, The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939 (Ithaca, NY, 2001); Ronald Grigor Suny and Terry Martin (eds), A State of Nations: Empire and NationMaking in the Age of Lenin and Stalin (Oxford, 2001); Adrienne Edgar, Tribal Nation: The Making of Soviet Turkmenistan

(Princeton, 2004); Francine Hirsch, Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union (Ithaca, NY, 2005); Marianne Kamp, The New Woman in Uzbekistan: Islam, Modernity, and Unveiling under Communism (Seattle, 2006).

493

Слова Николая Данилевского (1871) и Михаила Погодина (1854), цит. по: Mark Bassin, “Geographies of Imperial Identity,” The Cambridge History of Russia, ii. Imperial Russia, 1689–1917, ed. Dominic Lieven (Cambridge, 2006), 54, 63.

494

Э. Э. Ухтомский. Путешествие на восток его Императорского Высочества Государя наследника Царевича, 1890–1891. 4 ч. СПб. и Лейпциг, 1893. Особ. ч. 3, с. 209, 213–214, 225, 228; ч. 4, с. 226–227, 242; Ухтомский. К событиям в Китае: об отношениях Запада и России к Востоку. СПб., 1900. См.: Schimmelpenninck, Toward the Rising Sun; Tolz, Russia’s own Orient; Marlène Laruelle, “‘The White Tsar’: Romantic Imperialism in Russia’s Legitimizing of Conquering the Far East,” Acta Slavica Iaponica, 25 (2008): 113–34.

495

Цит. по: Robert Paul Browder and Alexander F. Kerensky, The Russian Provisional Government, lgiy: Documents, 3 vols. (Stanford, CA, 1961), i. 317-19.

496

Декларация прав народов России, 2(15).07.1917, в: Декреты советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 39–41.

497

Ленин. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 25. М., 1969. С. 319.

498

И. В. Сталин. Об очередных задачах партии в национальном вопросе //Десятый съезд коммунистической партии: стенографический отчет. М., 1921. Опубликовано в т. 5 собрания сочинений Сталина, доступно по адресу: <http://www.magister.msk.ru/library/stalin/>.

499

Burbank et al., Russian Empire, 7,15,17–19, 53-4,170,197, 204 (цитата), 425.

500

Ключевые работы по Средней Азии и по мусульманам в составе Российской империи, невзирая на порой сильные расхождения в интерпретациях, включают: Brower and Lazzerini, Russia’s Orient; Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform; Brower, Turkestan and the Fate of the Russian Empire; Crews, For Prophet and Tsar; Sahadeo, Russian Colonial Society in Tashkent; Tuna, Imperial Russia’s Muslims; Campbell, The Muslim Question; Khalid, Making Uzbekistan.

501

Следует помнить о том, что принятое в русском языке написание среднеазиатских названий тоже отражает историю имперской власти.

502

Наилучшим научным источником по среднеазиатским интеллектуалам, реформаторам и политикам дореволюционных, революционных и советских лет является работа Адиба Халида. Собственно говоря, во многом я опираюсь именно на нее (кроме того, я не в состоянии читать узбекские и таджикские источники в оригинале). Помимо этого, выражаю благодарность Халиду за то, что он просмотрел черновой вариант данного раздела.

503

О растущей значимости хаджа для мусульманских подданных Российской империи и об активном содействии хаджу и контролю за ним со стороны властей см.: Eileen Kane, Russian Hajj: Empire and the Pilgrimage to Mecca (Ithaca, NY, 2015).

504

Об использовании этого понятия в контексте Британской Индии см.: Seema Alavi, Muslim Cosmopolitanism in the Age of Empire (Cambridge, MA, 2015).

505

Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 161-2, 164, 168, 173, 176.

506

Ibid. 169-72.

507

“Islah ne demakdadur [Что такое реформа],” Khurshid [ «Солнце»], 28.09.1906, in Charles Kurzman (ed.), Modernist Islam, 1840–1940: A Sourcebook (Oxford, 2002), 228. См. также: Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 136-7.

508

«Зеркало». 27.11.1917, цит. по: Adeeb Khalid, “Representations of Russia in Central Asian Jadid Discourse,” in Brower and Lazzerini, Russia’s Orient, 188.

509

Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 137-41, 146.

510

Махмуд Ходжа Бехбуди, Padarkush (Самарканд, 1913). Перевод этой драмы на английский и ее анализ содержатся в: Edward Allworth, “Murder as Metaphor in the First Central Asian Drama,” Ural-Altaische Jahrbuecher, 58 (1986): 65–97. Ее обсуждение и альтернативный перевод отдельных мест см. в: Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 129-30, 144, и его же “Representations of Russia,” 191-5.

511

См. обсуждение концепции «прогресса» в Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, особ. p. 107–13, и Making Uzbekistan, особ. p. 27–9.

512

Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, особ. p. 175–6, 184-90, 214.

513

О значении понятия «сарт» см.: Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 199–209, и Sahadeo, Russian Colonial Society in Tashkent, passim.

514

Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 174-6, 190-7, 206, 209-14 (слова Бехбуди приводятся на с. 194)-

515

Khalid, Making Uzbekistan, 295.

516

О мусульманской политике в 1905–1906 гг. см.: Campbell, The Muslim Question, ch. 6.

517

Khalid, Making Uzbekistan, 47-9.

518

Цит. по переводу в: Allworth, “Murder as Metaphor,” 87-8.

519

О том, какой смысл вкладывали джадиды в понятие «родина» (watan), см.: Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 209.

520

Ibid. 217.

521

Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 237-9, 241.

522

Ibid. 239-41; Sahadeo, Russian Colonial Society in Tashkent, 176-82.

523

Из статьи, опубликованной в консервативной газете в июне 1917 г., цит. по: Khalid, Making Uzbekistan, 61.

524

Цит. в ibid. 71-2.

525

Резолюция от 27.11.1917, напечатанная в «Известиях Временного правительства Автономного Туркестана», 13.12.1917, в: Победа Октябрьской революции в Узбекистане: сборник документов: в 2 т. Ташкент, 1963 и 1972- Т. 2. С. 27.

526

Khalid, Politics of Muslim Cultural Reform, 245–301, и Making Uzbekistan, chs. 2–3; Sahadeo, Russian Colonial Society in Tashkent, chap. 7; Г. Сафаров. Колониальная революция: опыт Туркестана. М., 1921; Shoshana Keller, To Moscow, Not Mecca: The Soviet Campaign Against Islam in Central Asia, 1917–1941 (Westport, CT, 2001), ch. 2.

527

И. Сталин. Наши задачи на Востоке//Сталин. Сочинения. Т. 4. м., 1947- С. 236–239.

528

Adeeb Khalid, Making Uzbekistan и его же “Nationalizing the Revolution in Central Asia: The Transformation of Jadidism, 1917–1920,” in Suny and Martin, A State of Nations, 145-62.

529

Цит. по: Khalid, “Nationalizing the Revolution,” 150-1.

530

Mark von Hagen, “Does Ukraine have a History?” Slavic Review, 54/3 (Fall 1995): 658-73. См. также: Serhii Plokhy, Unmaking Imperial Russia: Mykhailo Hrushevsky and the Writing of Ukrainian History (Toronto, 2005), особ. p. 7–13; Serhy Yekelchyk, Ukraine: Birth of a Modern Nation (Oxford, 2007), 6–7.

531

Первая всеобщая перепись населения Российской Империи, 1897 г./под ред. Тройницкого. Таблица XIII (относительная численность носителей коренных языков). См. также: Michael Hamm, “Continuity and Change in Late Imperial Kiev,” in Hamm (ed.), The City in Late Imperial Russia (Bloomington, IN, 1986), 92.

532

Cm.: Kappeler, The Russian Empire, 220-30; Yekelchyk, Ukraine, 39–61; Plokhy, Unmaking Imperial Russia, 17–21.

533

Особ, см.: Plokhy, Unmaking Imperial Russia; Thomas M.Prymak, Mykhailo Hrushevsky: The Politics of National Culture (Toronto, 1987).

534

Frank Sysyn, “Introduction to the History o/Ukraine-Rusin Mykhailo Hrushevsky, History of Ukraine-Rus\ tr. Marta Skorupsky, ed. Andrzej Poppe and Frank E. Sysyn, i. (Edmonton and Toronto, 1997).

535

Plokhy, Unmaking Imperial Russia, 56-7.

536

М. Грушевский. Освобождение России и украинский вопрос: статьи и заметки. СПб., 1907. С. 111.

537

Цит. по: Plokhy, Unmaking Imperial Russia, 74-5.

538

Биографические сведения о Винниченко почерпнуты из ряда работ, хотя те зачастую противоречат друг другу и не содержат достаточного количества ссылок на первоисточники. Наиболее полезными являются: С.Чмыр. Владимир Кириллович Винниченко//Политические партии России, конец XIX— первая треть XX века: энциклопедия. М., 1996. С. 113–114; Andrew Kaspryk, “Volodymyr Vynnychenko’s Nietzschean Revolutionary Hero” (Ph.D. thesis, University of Illinois, Chicago, 2000); Mykola Soroka, Faces of Displacement: The Writings ofVolodymyr Vynnychenko (Montreal, 2012). О роли Винниченко в событиях 1917–1919 гг., см.: Taras Hunczak (ed.), The Ukraine, 1917–1921: A Study in Revolution (Cambridge, 1977), passim.

539

Paul R. Magocsi, A History of Ukraine: The Land and its Peoples, 2nd edn (Toronto, 2010), 402.

540

В. Винниченко. Щоденник [дневник]. Т. 1 (1911–1920 гг.). Edmonton and New York, 1980. С. 353, цит. по: Kaspryk, “Volodymyr Vynnychenko’s Nietzschean Revolutionary Hero,” 2–3.

541

Цит. no: Ivan L. Rudnytsky, “Volodymyr Vynnychenko’s Ideas in the Light of his Political Writings,” in I. Rudnytsky, Essays in Modern Ukrainian History, ed. Peter L. Rudnytsky (Edmonton, 1987), 428.

542

Резюме программ РУП, УСДРП и прочих партий можно найти в энциклопедии «Политические партии России».

543

Kaspryk, “Volodymyr Vynnychenko’s Nietzschean Revolutionary Hero,” 5.

544

Soroka, Faces of Displacement, 15.

545

Совет Комиссаров – Раде (4.12.1917)//Известия. 6.12.1917. С. 1–2.

546

В число важных работ последнего времени о творчестве Винниченко входят: Soroka, Faces of Displacement, и Kaspryk, “Volodymyr Vynnychenko’s Nietzschean Revolutionary Hero”. Вследствие недостаточного знания украинского языка я в значительной мере опирался на эти работы при анализе художественных произведений Винниченко. Выражаю благодарность обоим исследователям за их труды.

547

Из рассказов Винниченко «Зина» (1909), «Загадка» (1910) и «Рассказ о доме Якима» (1912), разбираемых в: Soroka, Faces of Displacement, 57–61, 82–93.

548

В. Панченко. Творчiсть Володимира Винниченка 1902–1920 рр. (докторская диссертация, Киевский университет, 1998), доступно по адресу <http://library.kr.ua/books/panchenko>, часть 2.3. См.: Soroka, Faces of Displacement, 68.

549

Открытое письмо русским писателям //Украинская жизнь (Москва). №ю. 1913; цит. по: В. Винниченко. Публицистика. Киев, 2002. С. 35–38.

550

В чем наша сила //Украинская жизнь. № 7. 1915; цит. по: Винниченко. Публицистика. С. 39–43.

551

Soroka, Faces of Displacement, 34-5, 65-7.

552

Винниченко. Щоденник. 23.01.1917. Т. i. С. 249–250.

553

Soroka, Faces of Displacement, 32-3.

554

Rudnytsky, “Volodymyr Vynnychenko’s Ideas,” 417-36.

555

В своем анализе романа «Честность с собой» я опираюсь на: Soroka, Faces of Displacement (особ. ch. 1) и Kaspryk, “Volodymyr Vynnychenko’s Nietzschean Revolutionary Hero” (особ. ch. з и 8). Винниченко развивает свои идеи в эссе «Про мораль эксплуататоров и мораль эксплуатируемых», представляющем собой ответ на критику романа «Честность с собой» и опубликованном в львовском журнале «Наш голос» в 1911 г.

556

Утраченная казачья независимость служила ключевой темой в «Истории Украины-Руси» Грушевского, но в то же время представляла собой более старый и обширный сюжет. См.: Serhii Plokhy, The Cossack Myth: History and Nationhood in the Age of Empires (Cambridge, 2012).

557

Цитаты из романа «Хочу!» приводятся по: Kaspryk, “Volodymyr Vynnychenko’s Nietzschean Revolutionary Hero,” 353-6.

558

Текст «Универсалов» на украинском языке доступен по адресу: <http://gska2.rada.gov.ua/site/const/> и <http://tsdea. archives.gov.ua/ua/?page=nezal_19_#U_i>. Перевод на английский: <http://www.ditext.com/hunczak/universals.html>.

559

В. Винниченко. Вiдродження нацii. Т. 1. Киiв-Вiдень, 1920. С. 99–100. См. также: Kaspryk, “Volodymyr Vynnychenko’s Nietzschean Revolutionary Hero,” 7.

560

Винниченко. Вiдродження нацii. Т. 1. С. 150.

561

Там же. Т. 3. С. 502.

562

В. Винниченко. Одвертый лист до М. Горького; впервые опубликовано в: Украiньскi вiстi (Париж), 19.07.1928, с. 3–4 (и вскоре перепечатано во многих других украиноязычных изданиях), цит. по: Винниченко. Публiцистика. С. 191–198. Анализируется в: Mykola Soroka, “The Russian-Ukrainian Encounter: Gorky Versus Vynnychenko,” Toronto Slavic Quarterly, 16 (2006), доступно по адресу: http://sites.utoronto.ca/tsq/archive.shtml.

563

Rudnytsky, “Volodymyr Vynnychenko’s Ideas,” 417-36.

564

Цит. no: ibid. 429.

565

Винниченко. Щоденник. 3.06.1920. Т. 1. С. 433–434. См. также: Soroka, Faces of Displacement, 100.

566

Не у всьому чесну з собою (виривки з непосланого лiста до ЦК РКП), декабрь 1920, цит. по: Винниченко. Публiцистика. С. 58–63.

567

В. Винниченко. Утопiя i дiiснiсть // Нова доба. 13.03.1920. С. 1. См.: Soroka, Faces of Displacement, 101.

568

Особ, см.: Steven Zipperstein, Imagining Russian Jewry: Memory, History, Identity (Seattle, 1999); Zvi Gitelman, A Century of Ambivalence: The Jews of Russia and the Soviet Union, 1881 to the Present (Bloomington, IN, 2001); Alice Stone Nakhimovsky, Russian-Jewish Literature and Identity (Baltimore, MD, 1992); Michael Stanislawski, Zionism and the Fin deSiecle: Cosmopolitanism and Nationalism from Nordau to Jabotinsky (Berkeley, CA, 2001); Benjamin Nathans, Beyond the Pale: The Jewish Encounter with Late Imperial Russia (Berkeley, CA, 2002), Yuri Slezkine, The Jewish Century (Princeton, 2004); Sarah Abrevaya Stein, Making Jews Modern: The Yiddish and Ladino Press in the Russian and Ottoman Empires (Bloomington, IN, 2004); Jeffrey Veidlinger, Jtfwish Public Culture in the Late Russian Empire (Bloomington, IN, 2009); Kenneth Moss, Jewish Renaissance in the Russian Revolution (Princeton, 2009); Eugene M. Avrutin, Jews and the Imperial State: Identification Politics in Tsarist Russia (Ithaca, NY, 2010); Eugene M. Avrutin and Harriet Murav, Jews in the East European Borderlands: Essays in Honor of John Doyle Klier (Boston, 2012).

569

Последующее изложение основывается на некоторых работах из обширного корпуса исследований об Одессе, ее истории, мифах и особенно ее еврейской общине. См.: Steven J. Zipperstein, The Jews of Odessa: A Cultural History, 1794–1881 (Stanford, CA, 1985); Patricia Herlihy, Odessa: A History, 1794–1914 (Cambridge, MA, 1986); Robert Weinberg, The Revolution of 1909 in Odessa: Blood on the Steps (Bloomington, IN, 1993); Roshanna P. Sylvester, Tales of Old Odessa: Crime and Civility in a City of Thieves (DeKalb, IL, 2005); Charles King, Odessa: Genius and Death in a City of Dreams (New York, 2011); Jarrod Tandy, City of Rogues and Schnorrers: Russia’s Jews and the Myth of Old Odessa (Bloomington, IN, 2011); Rebecca Jane Stanton, Isaac Babel and the Self-Invention of Odessan Modernism (Evanston, IL, 2012).

570

Mrs [Katharine Blanche] Guthrie, Through Russia: From St. Petersburg to Astrakhan and the Crimea (London, 1874), ii. 284. См. также: King, Odessa, ch.5.

571

Цит. no: Herlihy, Odessa, 274.

572

О населении Одессы см.: Frederick W. Skinner, “Odessa and the Problem of Urban Modernization,” in Hamm (ed.), The City in Late Imperial Russia, 209-18; Herlihy, Odessa, ch. 10; Weinberg, The Revolution of1905, 1-20.

573

Литература о космополитизме как о концепции (описательной, аналитической, философской либо этической) и исследования о космополитических городах прошлого и настоящего – очень часто это портовые города – обширна и быстро увеличивается в объемах.

574

Sylvester, Tales of Old Odessa, 3, 49; Stanislawski, Zionism, 126; Tandy, City of Rogues and Schnorrers, 2 (цитата), 17; Stanton, Isaac Babel, 26; Г.Фрейдин. Форма содержания: Одесса – мама Исаака Бабеля //Неприкосновенный запас. № 4(78). 2011, доступно по адресу: <http://magazines.russ.rU/nz/2011/4/ fr26.html>.

575

Слова Джона Клира, цит. по: Sylvester, Tales of Old Odessa, 13.

576

Последующий анализ биографии Бабеля, его опыта и произведений основывается на научных исследованиях на тему о его жизни и творчестве и на произведениях самого Бабеля. Наиболее знающим и проницательным из современных исследователей Бабеля является Грегори Фрейдин, о чем свидетельствует множество его статей и готовящаяся к изданию книга. См., например: Gregory Freidin, “Isaac Babel,” European Writers: The Twentieth Century (New York, 1983); Freidin (ed.), The Enigma of Isaac Babel: Biography, History, Context (Stanford, CA, 2009). Его идеи (причем не только о Бабеле) и его готовность ознакомиться с черновым вариантом данного раздела стали для меня громадным подспорьем. См. также: Milton Ehre, Isaac Babel (Boston, 1986); Nakhimovsky, Russian-Jewish Literature and Identity; Efraim Sicher, “The Jewishness of Babel,” in E. Sicher, Jews in Russian Literature After the October Revolution (Cambridge, 1995), и его же BabeT in Context: A Study in Cultural Identity (Boston, 2012); Harriet Murav, Music from a Speeding Train: Jewish Literature in Post-Revolution Russia (Stanford, CA, 2011); Stanton, Isaac Babel and the Self-Invention of Odessan Modernism. Хронику жизни Бабеля, составленную Фрейдиным, который предпринял попытку вычленить реальные факты из полувымышленной автобиографии Бабеля, см. в сборниках произведений Бабеля в переводе на английский: The Complete Works of Isaac Babel, ed. Nathalie Babel, tr. Peter Constantine (New York, 2002) и Isaac Babel’s Selected Writings, ed.Gregory Freidin, tr. Peter Constantine (New York, 2010). В настоящей книге цитаты из Бабеля приводятся по изданию: И. Бабель. Собрание сочинений в четырех томах. М., 2006.

577

Бабель. Автобиография (впервые опубликовано в: Писатели: автобиографии и портреты современных русских прозаиков. М., 1926). Переиздано в: Бабель. Собрание сочинений. т-1- С. 35–36.

578

Бабель. Автобиография. Т. 1. С. 36.

579

Там же. Т. 1. С. 35.

580

Sicher, “Jewishness of Babel”, особ. с. 75–9, 82-5, и Babel* in Context, особ. ch. 2.

581

О соответствующей общей тенденции, включая место Бабеля в ней, см.: Slezkine, The Jewish Century, ch. 3 (“Babel’s First Love”).

582

Joseph B. Schechtman, Rebel and Statesman: The Vladimir Jabotinsky Story, the Early Tears (New York, 1956); Nakhimovsky, Russian-Jewish Literature and Identity, ch. 2; Stanislawski, Zionism.

583

Старый Шлойме // Огни (Киев). 9.02.1913. В момент первого издания рассказа Бабель скрывал свое авторство. В последующих сносках указываются только названия произведений Бабеля и сведения о дате и месте их первой публикации. Все они содержатся в: Бабель. Собрание сочинений.

584

Детство. У бабушки (написано в 1915 г., впервые опубликовано в 1965 г.).

585

Мои листки: Публичная библиотека //Журнал журналов. № 48 (1916); Мои листки: Девять //Журнал журналов. № 49 (1916); Мои листки: Одесса //Журнал журналов. № 51 (1916).

586

Первая цитата – из первой колонки Бабеля «Первая помощь» (Новая жизнь. 9.03.1918). Вторая – из этюда, опубликованного вскоре после того, как «Новая жизнь» была закрыта властями: На станции: набросок в натур с//Эра (Петроград). 13.07.1918.

587

Дворец материнства //Новая жизнь. 31.03.1918.

588

Красный кавалерист. 13.08, 14.08, 17.09.1920.

589

См. Бабель. Собрание сочинений. Т. 2. С. 222–334. Далее в тексте указываются даты оригинальных дневниковых записей.

590

См. статью В.Жаботинского «О национализме», опубликованную в «Одесских новостях» за 30.01.1903, <http://ru.wikisource.org>, и его статью 1913 г. «Раса» в: В. Л. Жаботинский. Фельетоны. Берлин, 1922. С. 167–176.

591

Murav, Music from a Speeding Train, 24, 42.

592

Гедали //Красная новь. № 4. 1924; Собрание сочинений. Т. 2. С. 70–74. Хотя «Гедали», в отличие от двух следующих рассказов, написан в настоящем времени, при изложении его содержания я использую и прошлое время, чтобы подчеркнуть переосмысление Бабелем истории и своих воспоминаний и в этих трех рассказах, и в «Конармии» вообще.

593

Рабби //Красная новь. № 1. 1924; Собрание сочинений. Т. 2. С. 79–82.

594

Сын рабби //Красная новь. № 1. 1924; Собрание сочинений. Т. 2. С. 191–194.

595

См. обсуждение в: Nakhimovsky, Russian-Jewish Literature and Identity, 71, 89–96.

596

Учение о тачанке//Известия Одесского губисполкома. 23.02.1923; Собрание сочинений. Т. 2. С. 87–88.

597

Из рассказов «Король» (1921) и «Как это делалось в Одессе» (1923) //Собрание сочинений. Т. 1. С. 60–80. См. также: Nakhimovsky, Russian-Jewish Literature and Identity, 97-102.

598

Беньямин. О понятии истории //Беньямин. Учение о подобии. С. 249–250.

599

Ф. Энгельс. Развитие социализма от утопии к науке. 4.i// К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 19. М., 1961. С. 189–201.

600

См., например: Mikhail Heller and Aleksandr Nekrich, Utopiain Power: The History of the Soviet Union from 1917 to the Present (New York, 1986); Martin Malia, The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia, 1917-iggi (New York, 1994); Richard Pipes, Communism: A History (New York, 2001).

601

Более близки к моему подходу такие работы, как: Richard Stites, Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Revolutionary Life in the Russian Revolution (Oxford, 1989), и Susan Buck-Morss, Dreamworld and Catastrophe: The Passing of Mass Utopia in East and West (Cambridge, MA, 2002). См. также: William G. Rosenberg (ed.), Bolshevik Visions: First Phase of the Cultural Revolution in Soviet Russia (Ann Arbor, 1990).

602

В качестве удачной отправной точки для знакомства с растущим корпусом исследований в сфере утопии можно порекомендовать: <http://utopian-studies.org>.

603

Помимо работ, упомянутых в последующих сносках, см. так же: Ruth Levitas, The Concept of Utopia (Syracuse, NY, 1990) и Utopia as Method: The Imaginary Reconstitution of Society (New York, 2013); David Harvey, Spaces of Hope (Berkeley, CA, 2000); Fredric Jameson, Archaeologies of the Future: The Desire Called Utopia and Other Science Fictions (London, 2005).

604

“Something’s Missing: A Discussion between Ernst Bloch and Theodor W. Adorno on the Contradictions of Utopian Longing,” in Ernst Bloch, The Utopian Function of Art and Literature: Selected Essays, tr.Jack Zipes and Frank Mecklenburg (Cambridge, MA, 1988), 12; Ernst Bloch, Geist der Utopie (Miinchen und Leipzig, 1918), 9; Bloch, The Spirit of Utopia, tr. Anthony Nassar (Stanford, CA, 2000, перевод исправленного немецкого издания 1923 г.), з; Bloch, The Principle of Hope, 3 vols. (Cambridge, MA, 1995), особ. i. 3-18 (Introduction) и 287–316 (“Summary/Anticipatory Composition”).

605

“Something’s Missing,” 6; Fredric Jameson, “The Politics of Utopia,” New Left Review 25 (January-February 2004), 46.

606

Ж.-Ж. Руссо. Об Общественном договоре, или Принципы политического права. М., 1998. Кн. 3. Гл. XII.

607

Jose Esteban Munoz, Cruising Utopia: The Then and There of Queer Futurity (New York, 2009), 22-5.

608

Беньямин. О понятии истории. С. 237–250.

609

Benjamin, “Paralipomena to ‘On the Concept of History,’” Selected Writings, 4 vols. (Cambridge, MA, 2003), iv. 402.

610

Jameson, Archaeologies of the Future, 232-3, и ch. 13 (“The Future as Disruption”).

611

Главными англоязычными биографическими работами о Коллонтай являются: Barbara Evans Clements, Bolshevik Feminist: The Life of Aleksandra Kollontai (Bloomington, IN, 1979); Beatrice Farnsworth, Aleksandra Kollontai: Socialism, Feminism, and the Bolshevik Revolution (Stanford, CA, 1980); Cathy Porter, Alexandra Kollontai: A Biography (London, 1980; rev. edn Chicago, 1914). Биографию Коллонтай в ее собственном изложении см. в: Aleksandra Kollontai, The Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman (New York, 1971), и на русском: А. Коллонтай. Автобиографический очерк//Пролетарская революция. № 1.1921. С. 261–302, и ее же: Из моей жизни и работы: годы и люди. М., 1974. Многие произведения Коллонтай доступны в переводе на английский в: Alix Holt (ed.), Selected Writings of Alexandra Kollontai (New York, 1977), см. онлайн в Марксистском интернет-архиве по адресу: <http://www.marxists.org/archive/kollonta/index.htm>, и на русском в: А. Коллонтай. Избранные статьи и речи. М., 1972. Ряд дополнительных произведений на русском доступен по адресу: <http://az.lib.ru/k/kollontaj_a_m>. В данном разделе работы Коллонтай будут цитироваться без указания автора.

612

Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman, 10–11. Перед первым изданием этой книги на немецком в 1926 г. Коллонтай вычеркнула из гранок многие не особенно ортодоксальные фразы и пассажи. Цитируя эти вычеркнутые места, я буду отмечать это в сносках.

613

Ibid. 11–12.

614

Цит. по: Clements, Bolshevik Feminist, 21.

615

Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman, 11.

616

Кто такие социал-демократы и чего они хотят? (1906) //Избранные статьи и речи. С. 32, 35–36, 42.

617

К вопросу о классовой борьбе (1905) // Избранные статьи и речи. С. 20–22, 25.

618

Проблемы нравственности с позитивной точки зрения // Образование. 1905. № 9. С. 77–95 (особ. с. 80, 94); № 10. С. 92–107 (особ. с. 106–107); Этика и социал-демократия// Образование. № 2. 1906. 4.2. С. 28–32 (особ. с. 24–27, 30). См. также: Clements, Bolshevik Feminist, 38.

619

“Towards a History of the Working Woman’s Movement,” in Selected Writings, 53. См. также: Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman, 13 (вычеркнутый фрагмент).

620

Женщина-работница в современном обществе//Труды всероссийского женского съезда. СПб., 1908. С. 792–801. Доступно онлайн по адресу: <http://levoradikal.ru/archives/264>. Значительная часть этого выступления включена во введение к книге Коллонтай «Социальные основы женского вопроса» (СПб., 1909).

621

Из введения к «Социальным основам женского вопроса». с. 5.

622

Там же. С. 196, 198.

623

Из введения к «Социальным основам женского вопроса». С. 109–110.

624

Там же. С. 196–197. См. также обсуждение в: Clements, Bolshevik Feminist,56–61; Farnsworth, Aleksandra Kollontai, 33-7.

625

Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman, 22 (вычеркнутый фрагмент); Clements, Bolshevik Feminist, 68-9; Porter, Alexandra Kollontai, 164-8.

626

См., например: М.Либерсон. Страдание одиночества. СПб.,

627

Из статей «На старую тему» и «Половая мораль и социальная борьба», изданных в 1911 г. в «Новой жизни» и переизданных под названиями «Отношение между полами и классовая борьба» и «Любовь и новая мораль» в: Новая мораль и рабочий класс. М., 1918. На с. 40–41, 51. См. также обсуждение этих текстов в: Clements, Bolshevik Feminist, 69–72.

628

Новая женщина//Современный мир. № 9. 1913. С. 151–185; переиздано в: Новая мораль. С. 3–35 (на с. 3–6). См. обсуждение в: Richard Stites, The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolshevism, 1860–1990 (Princeton,!978), 348-50; Clements, Bolshevik Feminist, 73–74.

629

Новая женщина//Новая мораль. С. 8–9, 17–18, 24, 30–31.

630

Там же. С. 26, 29–31.

631

Половая мораль и социальная борьба (1911) //Новая мораль. С. 38–61.

632

Новая женщина//Новая мораль. С. 33.

633

Там же. С. 17, 29.

634

Там же. С. 35.

635

Н. Суханов. Записки о революции. Т. 2. С. 17; Clements, Bolshevik Feminist, 109; Farnsworth, Aleksandra Kollontai, 74.

636

Autobiography of a Sexually Emancipated Communist Woman, 35.

637

Ibid. (Перед публикацией Коллонтай вычеркнула слова «великолепные иллюзии».)

638

Работница-мать. СПб., 1914 (неоднократно переиздавалась в 1917 и 1918 гг.).

639

Семья и коммунистическое государство. М., 1918. С. 23.

640

Цит. по: Clements, Bolshevik Feminist, 130.

641

Почему молчал пролетариат Германии в июльские дни?// Коммунист. 09.1915 (переиздано в: Избранные статьи и речи. С. 158); Из моей жизни и работы. С. 161 (дневниковая запись за 23.08.1914).

642

Jacques Sadoul, Notes sur la revolution bolchevique (Paris, 1919), 316. Эти слова цитируются также в: Clements, Bolshevik Feminist, 146. В Древнем Риме весталки были девственными жрицами, поддерживавшими священный вечный огонь.

643

Выступление Р. Абрамовича на III Всероссийском съезде профсоюзов, цит. по: Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 504–505.

644

Из дебатов на X съезде партии в марте 1921 г., цит. и обсуждается там же, с. 513–515.

645

Тезисы рабочей оппозиции // Правда. 25.01.1921. С. 2–3.

646

Рабочая оппозиция. М., 1921. С. 15–16.

647

Там же. С. 19, 24, 33, 38–39, 47.

648

Рабочая оппозиция. М., 1921. С. 22, 32, 35, 38–40, 48.

649

Скоро (через 48 лет) // Омск, 1922. Доступно онлайн по адресу: <http://az.lib.ru/k/kollontaj_a_m/text_oo8o.shtml>.

650

См.: Stites, Revolutionary Dreams’, Christina Kiaer and Eric Naiman (eds), Everyday Life in Early Soviet Russia: Taking the Revolution Inside (Bloomington, IN, 2006).

651

Дорогу крылатому Эросу! (письмо к трудящейся молодежи)// Молодая гвардия. № 3. 1923. С. 111–124. Доступно по адресу: <http://az.lib.rU/k/kollontaj_a_m/text_0030.shtml>.

652

Цитаты из: Jameson, Archaeologies of the Future, pp. xii-xvi.

653

Bessie Beatty, The Red Heart of Russia (New York, 1918), 380.

654

Den fiorsta etappen (Stockholm, 1945), автобиография Коллонтай на шведском языке, цит. по: Clements, Bolshevik Feminist, 147-8.

655

Л. Троцкий. Моя жизнь: опыт автобиографии: в 2 т. Берлин, 1930. Т. 1. С. 159, 166–167. Существует множество жизнеописаний Троцкого – от написанных в сочувственном ключе (Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк) до враждебных (в первую очередь Robert Service, Trotsky: A Biography, London, 2009) и от фактографически точных до изобилующих ошибками. См. также: Ian D. Thatcher, Trotsky (London, 2003); Geoffrey Swain, Trotsky: Profiles in Power (London, 2006); David North, In Defense of Leon Trotsky (Oak Park, Ml, 2010); Joshua Rubenstein, Leon Trotsky: A Revolutionary’s Life (New Haven, 2013).

В Советском Союзе было издано лишь неполное собрание произведений Троцкого: Л.Троцкий. Сочинения. М., 1925- Эти и другие его произведения доступны по адресу: <http:// www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotsky.htm>. Избранные работы Троцкого доступны также по адресу: <https:// www.marxists.org/russkijytrotsky/index.htm>. Далее цитаты из Троцкого приводятся без указания автора.

656

Моя жизнь. Т. 1. С. 120–122.

657

Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 34.

658

Моя жизнь. Т. 1. С. 122.

659

Max Eastman, Leon Trotsky: The Portrait of a Youth (New York, 1925), 52-3.

660

Г.А. Зив. Троцкий: характеристика (no личным воспоминаниям). Нью-Йорк, 1921. С. 19.

661

Моя жизнь. Т. 1. С. 151.

662

См. главу 2 настоящей книги.

663

О пессимизме, оптимизме, XX столетии и многом другом// Восточное обозрение. 17.02.1901, доступно по адресу: <http:// www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl457.htm>. См. также: Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 65–66.

664

Моя жизнь. Т. 1. С. 157.

665

Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 79, 81.

666

Krupskaia, Memories, 99.

667

Второй съезд Росс. Соц. – Дем. Рабочей Партии: отчет сибирской делегации. Женева, 1903. С. 11–13, 2°, 28–29.

668

Наши политические задачи. Женева, 1904. Курсив оригинала. Цит. по: Л.Д. Троцкий о Партии в igo4. М., 1928. С. 127, 185–187. См.: Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 102–104.

669

Сочинения. Т. 2. Кн. 1. М., 1925. С. 3–53. См. также: Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 120–124.

670

Там же. Т. 2. Кн. 1. С. 54–70 (работа «Что же дальше», написанная в Мюнхене 20 января (2 февраля) 1905 г.).

671

Сочинения. Т. 2. Кн. 1. С. 198 («Открытое письмо профессору П. Н. Милюкову», август 1905)-

672

Там же. Т. 2. Кн. 2. («Наша первая революция»). М., 1927. С. 90. Эта книга была написана в 1908–1909 гг. в Вене и впервые издана на немецком языке.

673

Моя жизнь. Т. 1. С. 213. Этот образ, судя по всему, впервые был использован Лениным в его брошюре 1920 г. «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме».

674

Сочинения. Т. 2. Кн. 2. С. 163–178.

675

Итоги и перспективы: движущие силы революции//Л. Д.Троцкий. К истории русской революции. М., 1990 (на основе сделанного в 1919 г. переиздания запрещенного оригинала 1906 г.). Об утопии см.: Leon Trotzky [sic], Our Revolution: Essays on Working-Class and International Revolution, ig04-1917, ed. and tr. Moissaye J. Olgin (New York, 1918), 106, 113, 127, 129-32, 177.

676

Итоги и перспективы. С. 101, 105–106.

677

Там же. С. 84.

678

Итоги и перспективы. С. 99.

679

Там же. С. 104. В дальнейшем Троцкий называл эти идеи теорией «перманентной революции», но в 1906 г. он говорил о «непрерывной революции». См. обсуждение этой работы в: Baruch Knei-Paz, The Social and Political Thought of Leon Trotsky (Oxford, 1978), 64–87, 110-14, 120-44, 152-3.

680

Жан Жорес//Красная мысль. 17.07.101?;, цит. по: Сочинения. Т. 8. М., 1926. С. 20–33.

681

Эти взгляды Троцкого были изложены в его брошюре «Война и Интернационал», впервые изданной на немецком в 1914 г. и на английском в 1918 г. (под названием The Bolsheviki and World Peace). Я цитирую эту работу по репринту германоязычного издания, Der Krieg und die Internationale (Chicago, 1918), pp. v, viii, 83-5. См. также: Isaac Deutscher (ed.), The Age of Permanent Revolution: A Trotsky Anthology (New York, 1964), 71-9.

682

Революция в России //Новый мир. 16(3).03.1917; Два лица// Новый мир. 17(4).03.1917. Цит. по: Сочинения. Т. 3. Кн. 1. м., [1924]– С. 5–7,11.

683

От кого и как защищать революцию//Новый мир. 21(8).03.1917. Цит. по: Сочинения. Т. 3. Кн. 1. С. 17–20. См.: Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 256.

684

Ленин. Письма из далека (7-25.03.1917); Апрельские тезисы (то и другое опубликовано в «Правде» за 7.04.1917) // B. И. Ленин. Избранные произведения: в 4 т. М., 1988. Т. 2. C. 116–131.

685

Речь на заседании Петроградского совета (5.05.1917) //Известия. 7.05.1917. C.3.

686

Речь на вечернем заседании I Всероссийского Съезда Советов по вопросу о войне (9.06.1917)//Троцкий. Сочинения. Т. 3. Кн. 1. С. 131.

687

См.: Н. Суханов. Записки о революции. Т. 3. М., 1992. С. 287.

688

См., например, составленную им резолюцию собрания Петроградского гарнизона, 21.10.1917: Рабочий путь [Правда]. 4.11(22.10).1917. С. 12–13. (Авторство этой резолюции приписывается Троцкому в: Сочинения. Т. 3. Кн. 2).

689

Резюме этой точки зрения приводит Ленин в своем «Письме к товарищам» (17.10.1917): Ленин. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 34. М., 1969. С. 398–418. См. также: Ю. Каменев о «выступлении»//Новая жизнь. 18.10.1917. C.3.

690

Дойчер. Троцкий. Вооруженный пророк. С. 302.

691

Особ. см. работы Ленина «Как организовать соревнование» (декабрь 1917) и «Очередные задачи Советской власти» (апрель 1918).

692

Телеграмма Ленина пензенским коммунистам, 11.08.1918, в: Richard Pipes (ed.), The Unknown Lenin: From the Secret Archive (New Haven, 1998), 50-2 (включая репродукцию оригинального текста). См. также: James Ryan, Lenin’s Terror: The Ideological Origins of Early State Violence (New York, 2012), 106-13.

693

Цит. по англоязычному изданию: Karl Kautsky, Terrorism and Communism: A Contribution to the Natural History of Revolution (London, 1920), ch. 92.

694

Терроризм и коммунизм. Пг., 1920. Перепечатано в: Сочинения. Т. 12. М., [1925]. С. 9–180, доступно по адресу: <http:// www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotlo33.htm>.

695

Там же. С. 25, 28, 56, 58.

696

Ленин. Письмо к американским рабочим (впервые опубликовано на русском в «Правде» от 22.08.1918)//Ленин. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 37. М., 1969. На с. 57–58.

697

Терроризм и коммунизм. С. 163.

698

Там же. С. 59.

699

Там же. С. 63–64.

700

Ленин. Письмо к американским рабочим.

701

Высказывания руководителей ЧК из публикаций за сентябрь и ноябрь 1918 г., цит. по: Ryan, Lenin’s Terror, 114-15.

702

В. Беньямин. К критике насилия //Беньямин. Учение о подобии. С. 88–91.

703

Вопросы быта. М., 1923. Доступно по адресу: <http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl910.htm>.

704

Несколько слов о воспитании человека //Вопросы быта. Доступно по адресу: <http://www.magister.msk.ru/library/ trotsky/trotl933.htm>.

705

Речь на расширенном пленуме Цектрана (профсоюза служащих на транспорте), 2.12.1920//Сочинения. Т. 15. М., 1927. С. 422.

706

Литература и революция. М., 1991 (с оригинала 1923 г.). С. 196–197.

707

Задачи коммунистического воспитания (речь, произнесенная в Коммунистическом университете 18.06.1923) //Сочинения. Т. 21. М., 1927. С. 327–328.

708

От старой семьи – к новой //Правда. 13.07.1923. С. 2.

709

Я сам (1922) //В. В. Маяковский. Избранные сочинения в двух томах. М., 1981. Т. 1. С. 35–50, на с. 38, 40. Все произведения Маяковского собраны в: Полное собрание сочинений в тринадцати томах. М., 1955–1961, доступно онлайн в Фундаментальной электронной библиотеке по адресу: <http: //feb – web. ru/feb/mayakovsky/default. asp?/feb/mayakovsky/texts/mso/mso.html>.

В число основных биографических и литературоведческих исследований о Маяковском на английском входят: Edward Brown, Mayakovsky: A Poet in the Revolution (Princeton, 1973); Bengt Jangfeldt, Majakovskij and Futurism, 1917–1921 (Stockholm, 1976); Jangfeldt, Mayakovsky: A Biography, tr. from Swedish by Harry Watson (Chicago, 2014); Victor Terras, Vladimir Mayakovsky (Boston, 1983). О «футуризме» см. особ.: Vladimir Markov, Russian Futurism: A History (Berkeley, CA, 1968; reprinted Washington, DC, 2006); Marjorie Perloff, The Futurist Moment: Avant-Garde, Avant Guerre, and the Language of Rupture (Chicago, 2003); Nina Gurianova, The Aesthetics of Anarchy: Art and Ideology in the Early Russian Avant-Garde (Berkeley, CA, 2012).

710

Я сам. С. 41.

711

Там же. С. 41–42.

712

О Маяковском (1940)//В. Шкловский. Жили-были: воспоминания, мемуарные записи, повести о времени, с конца XIX в. по ig62 г. М., 1964. С. 216–217.

713

Markov, Russian Futurism, 132-8; Brown, Mayakovsky, 43-6.

714

В. Каменский. Его-Моя биография великого футуриста. М., 1918. С. 131.

715

Brown, Mayakovsky, 91.

716

Нате! (1913)//Избранные сочинения. Т. 1. С. 61.

717

Е.Сосунцов. Современный аптипоммзы//Церковный вестник. № 21. 1914. С. 626–627.

718

Футуризм//Церковный вестник. № 27. 1914* С. 825–826.

719

Г.Тастевин. Футуризм (на пути к новому символизму). М., 1914. 0.30–32, 78. См. также: Joan Neuberger, “Culture Besieged: Hooliganism and Futurism,” in Stephen Frank and Mark Steinberg (eds), Cultures in Flux: Lower-Class Values, Practices, and Resistance in Late Imperial Russia (Princeton, 1994), 185–203.

720

Об анархии, искусстве и русском футуризме см.: Gurianova, Aesthetics of Anarchy, eh л.

721

Ibid., eh. 6.

722

Я сам. С. 45.

723

Д. Бурлюк, А. Крученых, В. Маяковский, В. Хлебников. Пощечина общественному вкусу (манифест, которым открывался одноименный альманах 1912 г.)//Манифесты и программы русских футуристов/под ред. В. Маркова. Мюнхен, 1967. С. 50–51.

724

Особ, см.: Ночь (1912); Утро (1912); Из улицы в улицу (1913); Кое-что про Петербург (1913); Уличное (1913); Я (1913); Любовь (1913); Шумики, шумы, шумищи (1913).

725

Владимир Маяковский. Трагедия//Избранные сочинения. Т. 2. С. 7–23.

726

Gurianova, Aesthetics of Anarchy, ch. 7. Цитируется работа: А. Крученых. Стихи Маяковского. М., 1914, цит. по: Gurianova, Aesthetics of Anarchy, 167.

727

Штатская шрапнель (цикл из трех статей, опубликованных в ноябре 1914 г. в «Нови») // Полное собрание сочинений. Т. 1. С. 302–310; Будетляне // Новь. 14.12.1914, в: Полное собрание сочинений. Т. 1. С. 329–332

728

Особ. см. «Война объявлена» и «Мама и убитый немцами вечер…».

729

Облако в штанах//Полное собрание сочинений. Т. i. С. 185, 409. В 1918 г. Маяковский изменил слова «который-то год» на «шестнадцатый год». См. также: Brown, Mayakovsky, 115.

730

Я сам. С. 46.

731

Война и мир (1915-1916) //Избранные сочинения. Т. 2. С. 51–79. Слово «мир» из названия поэмы в дореволюционной орфографии писалось через i, обозначая мир как вселенную в противоположность миру как отсутствию войны.

732

Человек (1916-191 *])//Избранные сочинения. Т. 2. С. 80–105.

733

Революция: поэтохроника (17.04.1917) //Избранные сочинения. Т. 1. С. 95–101.

734

Я сам. С. 47.

735

Эти манифесты, «Декрет № 1 о демократизации искусств», «Манифест летучей федерации футуристов» и третий, «Открытое письмо рабочим» – единственный, подписанный одним Маяковским, и единственный, включенный в собрание его сочинений, – цитируются и обсуждаются в: Jangfeldt, Majakovskij and Futurism, 18–23.

736

В. И. Ленин. Успехи и трудности советской власти (1919)// Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 38. М., 1969. С. 55. Об «антииконоборчестве» Ленина см. также: Stites, Revolutionary Dreams, у 6–8.

737

Приказ по армии искусства //Искусство коммуны, у. 12.1918, в: Избранные сочинения. Т. 1. С. 106–107.

738

Радоваться рано//Искусство коммуны. 15.12.1918, в: Избранные сочинения. Т. 1. С. 108.

739

Полное собрание сочинений. Т. 2. С. 357.

740

Мистерия-буфф //Полное собрание сочинений. Т. 2. С. 231, 235, 346.

741

См.: «Несколько слов обо мне самом» (1913), «Владимир Маяковский» (1913), «Человек» (1916–1917).

742

Человек//Избранные сочинения. Т. 2. С. 95.

743

Революция: поэтохроника (17.04.1917) //Избранные сочинения. Т. 1. С. 97.

744

150000000 (1919–1920)//Избранные сочинения. Т.2. С. 112–113.

745

Застрельщики (1929)//Полное собрание сочинений. Т. 10. С. 87; Марш времени (из пьесы «Баня», 1919–1930}//Избранные сочинения. Т. 2. С. 523–524.

746

148. O дряни (1920–1921) // Полное собрание сочинений. Т. 2. с- 73–75. 498.

747

Разговор с фининспектором о поэзии (1926)//Избранные сочинения. Т. 1. С. 279–286.

748

Lawrence Stahlberger, The Symbolic System of Mayakovsky (The Hague, 1964), 135; R. D. B. Thompson, “Mayakovsky and his Time Imagery,” Slavonic and East European Review 48/2 (April 1970): 200.

749

Полное собрание сочинений. T. 13. С. 138.

750

См.: Isaac Deutscher, The Unfinished Revolution: Russia, 1917–1967 (New York, 1967), а также: Michael McFaul, Russia’s Unfinished Revolution: Political Change from Gorbachev to Putin (Ithaca, NY, 2001).

751

См., например, плакат 1934 г. «Каждый крестьянин, колхозник или единоличник имеет теперь возможность жить по-человечески»: Victoria E.Bonnell, Iconography of Power: Soviet Political Posters Under Lenin and Stalin (Berkeley, CA, 1997), plate 4, обсуждение на с. 118–20.

752

Mikhail Gorbachev, Perestroika: New Thinking for our Country and the World (New York, 1987), 29.

753

Цитаты из выступлений Горбачева 1987–1989 гг., собранных в различных русских изданиях его работ, и из его англоязычной книги Perestroika.

754

М. Parker and F. Coleman. “‘We are taking over’” (интервью с Борисом Ельциным), Newsweek, 118/27 (30.12.1991), 21.

755

Richard Sakwa, Putin: Russia’s Choice, 2nd edn (London, 2008), 47.

756

И. Громов. Оставьте нас в покое//Газета для всех. 8.02.1918. С.1.

Content

Марк Д. Стейнберг
Великая русская революция, 1905-1921

Предисловие к русскому изданию

Благодарности

Введение Русская революция как живой опыт

Часть I Документы и сюжеты

Глава 1 Весна свободы: прогулка в прошлое

Часть II События

Глава 2 Революция, неопределенность и война

Глава 3 1917 год

Глава 4 Гражданская война

Часть III Места и люди

Глава 5 Уличная политика

Глава 6 Женщины и революция в деревне

Глава 7 Преодоление империи

Глава 8 Утописты

Заключение Незаконченная революция

Библиография

Избранная литература на английском языке о русской революции, 1905-1921

Веб-сайты

Сборники документов

Научные работы общего характера

Политические партии, вожди, институты и идеологии

Экономика, общество и культура

Примечания