Камилла Стен

Мертвый город

Camilla Sten

Staden

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2019 Camilla Sten. First published by Norstedts, Sweden. Published by arrangement with Nordin Agency AB, Sweden

© Cover: Miroslav Sokcic

© Coverphoto: Erik Söderlund, Depositphotos

© Authorphoto: Kajsa Göransson

© Петров И. Перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

19 августа 1959 года

Вторая половина августа выдалась ужасно жаркой, до такой степени, что легкий ветерок, попадавший в кабину автомобиля через открытые боковые окна, не приносил ни малейшего облегчения находившимся внутри. Альбин снял шапку и высунул руку с ней наружу, стараясь ни в коем случае не коснуться голой кожей раскаленного корпуса.

– Долго нам еще ехать? – в который раз спросил он Густава.

Тот лишь неразборчиво буркнул в ответ, и Альбин решил, что напарник и сам не знает, хотя за его бормотанием вполне могло скрываться предложение самому посмотреть по карте, коли так приспичило. Это Альбин уже сделал. Городок, куда они держали путь и где ему никогда не приходилось бывать прежде, настолько маленький, что не имеет ни собственного полицейского участка, ни больницы. Скорее его следовало называть деревенькой.

Сильверщерн. Кто-нибудь слыхал что-то о нем?

Альбин уже собирался спросить напарника, не заносила ли его судьба туда ранее, но передумал прежде, чем успел открыть рот. Густав не отличался разговорчивостью даже в лучших случаях, это Альбин давно понял. Они работали вместе почти два года, и он ни разу не слышал от Густава более нескольких слов подряд.

Напарник немного сбросил скорость и, заглянув в лежавшую между ними карту, резко повернул налево на проселок, едва видный среди деревьев. Альбин резко съехал вперед по сиденью, чуть не выронив наружу свою шапку.

– По-твоему, нам туда? – спросил он чисто машинально, не надеясь услышать хоть что-то в ответ. Поэтому его сильно удивило, когда Густав открыл рот и сказал:

– Одному богу известно.

Обрадованный Альбин позволил себе короткий комментарий.

– Не знаю, о чем ты там думаешь, – заявил он, – но, мне кажется, мы совершили большую глупость. Зря вообще затеяли эту поездку.

Дорога была узкой и неровной, Альбину приходилось постоянно держаться за ручку двери, чтобы не подскакивать на сиденье. По обеим ее сторонам стеной стояли высокие деревья. Солнце на лазурном небе было настолько ярким, что при любом взгляде вверх у Альбина начинало резать глаза.

А потом внезапно лес стал редеть.

Городок выглядел в точности как заводской пригород, где вырос Альбин. Наверняка здесь имелась шахта или, скажем, заводик, где работало все мужское население. Крошечный, с выстроившимися рядами аккуратными домишками, пронизанный насквозь речкой, с кирпичной церковью, возвышавшейся над всеми другими постройками, он производил довольно приятное впечатление.

Густав резко затормозил, и машина остановилась прямо посередине улицы.

Альбин посмотрел на напарника. Тот сидел, задумчиво наморщив лоб. На небрежно выбритых щеках местами виднелись крошечные островки щетины.

– Ты слышишь? – спросил он Альбина.

Что-то в его голосе заставило того напрячь слух.

– Слышу что? – поинтересовался он, поскольку единственные звуки, долетавшие до его ушей, исходили от их мотора.

Они стояли прямо на перекрестке. Ничего особенного вокруг не наблюдалось. Справа от них находился желтый дом с подувядшими цветами на лестнице, а слева, совсем рядом, – почти такой же, но красный и с белыми углами.

– Ничего, – ответил Густав, и по его тону Альбин понял, что речь шла не о каких-то конкретных звуках, а об их полном отсутствии.

Вокруг царила абсолютная тишина.

Часы показывали пять пополудни, была среда и конец лета. Но, как ни странно, никаких людей вокруг. Почему дети не играют в садах? Почему на крылечках не сидят молодые женщины, вытирая пот со лба и пытаясь защититься от зноя, обмахиваясь рукой, как веером?

Альбин окинул взглядом дома, стоявшие по обеим сторонам от машины. Все они радовали глаз своим видом. И у всех были закрыты входные двери.

Куда бы он ни смотрел, ему не удалось обнаружить ни одной живой души.

– Где все? – спросил он Густава.

Не может же быть город полностью пустым. Но где тогда люди?

Густав покачал головой и снова нажал на газ.

– Смотри в оба, – сказал он Альбину.

Тот почувствовал, что у него пересохло во рту. Сглотнул комок в горле.

Они медленно поехали вперед; тишина действовала так же удручающе, как и жара. Фуражка давила Альбину на голову, по шее сбегали ручейки пота. Когда перед ними появилась городская площадь, у него словно гора с плеч свалилась. Он показал на фигуру посередине ее.

– Смотри, Густав! Там кто-то есть.

Пожалуй, у напарника зрение было поострее, чем у него. Или сказались многие годы работы в полиции, развившие инстинкты Густава до недосягаемого для Альбина уровня… Видимо, поэтому он остановил машину еще до того, как ее колеса коснулись булыжного покрытия площади, открыл дверь и шагнул наружу.

У Альбина же вся картинка складывалась постепенно. Сначала он подумал:

«Там, вдалеке, кто-то есть».

Потом:

«Нет, невдалеке. Кто-то стоит и обнимает уличный фонарь. Как странно…»

Целиком она сформировалась, когда он, тоже выбравшись из машины, почувствовал, как на него волной нахлынуло зловоние – тошнотворный и сладковатый запах гнилой плоти, в течение многих часов разлагавшейся в нестерпимой жаре.

Этот жуткий дух исходил от мертвого тела, которое Альбин сначала принял за живого человека. Оно было привязано к столбу веревкой, глубоко впившейся в мягкие ткани. Длинные, спутанные волосы свисали на лицо, закрывая его и защищая от жирных мух, ползавших по распухшим рукам и ногам. Стопы имели черный цвет – то ли от слишком далеко зашедшего процесса разложения, то ли от крови, образовавшей вокруг столба большую лужу.

Но этого Альбин уже не смог рассмотреть, поскольку сделал лишь несколько шагов, а затем, перегнувшись пополам, украсил камни мостовой остатками своего обеда.

Выпрямившись, он увидел, что Густав почти вплотную подошел к покойнику, остановившись всего в паре метров от тела, изучил его взглядом, а потом повернулся и посмотрел на Альбина, уже успевшего вытереть рот. Судя по натянутой верхней губе и приоткрытому рту, напарник испытывал сильное отвращение к увиденному; к этому, похоже, примешивался страх.

– Что, черт возьми, здесь произошло? – спросил он, явно потрясенный.

Альбин не смог ничего ответить ему. И в пустом городе снова воцарилась тишина.

Однако затем ее внезапно нарушил своеобразный звук. Слабый, он долетел откуда-то издалека. У Альбина было четверо младших братьев и сестер. Он вырос в квартире, где они впятером делили одну комнату, и узнал бы его в любой ситуации.

– Что, черт… – пробормотал Густав, бросив взгляд в сторону школьного здания, возвышавшегося на другой стороне площади.

– Я думаю, это ребенок, – сказал Альбин. – Младенец.

Потом зловоние сделало свое дело. Его снова вырвало.

Описание проекта

«Город» – это документальный сериал о Сильверщерне, единственном известном шведском городе-призраке. Нашей целью является создать фильм из шести частей, который мы также собираемся дополнить блогом о том, как проходила работа над ним и что нам удалось обнаружить в ходе нее.

Сильверщерн – это шахтерский поселок в центре Норрланда, просуществовавший до 1959 года, когда все его население, состоявшее из почти пятисот человек, исчезло при неясных обстоятельствах.

Нажмите здесь, чтобы прочитать больше об истории Сильверщерна.

Инициатором и продюсером проекта является Алис Линдстедт, чья бабушка выросла там.

«Когда я была маленькой, бабушка часто рассказывала мне о Сильверщерне и его исчезновении. Сама она больше не жила в городке, когда все случилось, но ее родители и младшая сестра оказались среди пропавших. История Сильверщерна всегда интересовала меня. Слишком странной она выглядит. Как могло бесследно исчезнуть население целого города? Что, собственно, произошло там?»

Именно на этот вопрос мы и попытаемся найти ответ.

Сначала планируется провести шесть дней в начале апреля в Сильверщерне, исследовать город и немного поснимать на пробу. Будучи спонсором данного проекта, ты сможешь получить доступ ко всем собранным материалам, включая фотографии и видеозаписи! Мы попробуем проверить несколько теорий, существующих относительно этого трагического события: всё, начиная с утечки газа, вызвавшей массовый психоз и панику, и заканчивая древним саамским проклятием.

«Нажмите здесь, чтобы прочитать больше о теориях, касающихся Сильверщерна».

Если все пройдет согласно плану, наша команда вернется в Сильверщерн в августе, и сериал будет сниматься примерно в то же самое время года, когда произошло исчезновение людей. К отснятому на месте событий материалу мы добавим интервью со специалистами и только потом окончательно смонтируем фильм и займемся его реализацией.

По нашему мнению, с такой работой должна справиться небольшая группа профессионалов из пяти-шести человек. Все оборудование будет браться напрокат.

Какими привилегиями ты сможешь пользоваться, став нашим спонсором?

– Получишь доступ ко всем материалам, собранным в Сильверщерне в апреле.

– Получишь доступ к блогу нашей продюсерской команды.

– Сможешь регулярно узнавать по электронной почте о том, как продвигается наша работа.

– У тебя появится возможность увидеть первую расширенную версию нашего сериала еще до того, как после монтажа мы обнародуем его.

– Ты получишь возможность посетить Сильверщерн вместе с нашей командой в связи с представлением фильма и блога общественности.

Предварительный бюджет:

150 000 крон.

Собрано на настоящий момент:

33 450 крон.

НАЖМИ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВНЕСТИ СВОЮ ЛЕПТУ И СТАТЬ ЧАСТЬЮ НАШЕГО ПРОЕКТА

Поддержи нас и следи за нами в социальных сетях!

Instagram: @dokumentarstaden

Facebook: Документальный фильм «Город» (http://www.facebook.com/dokumentar-staden)

Twitter: @dokumentarstaden

#dokumentarstaden #silvertjarn

Вторник

Сейчас

Резкий громкий звук действует на меня подобно ведру ледяной воды, вылитому на голову, и от сна мгновенно не остается и следа.

Я выпрямляюсь, хлопаю глазами и вижу, как Туне тянется к радио и выключает его. Разбудивший меня треск сразу исчезает, а на смену ему приходит глухой гул мотора.

– Что это было? – спрашиваю я и, снова хлопая глазами, провожу рукой по волосам.

– Приемник барахлит уже несколько километров, – объясняет Туне. – Сначала он переключился со старого рока на танцевальную музыку, а потом заткнулся совсем. Наверное, дело в каких-то помехах.

Я достаю мобильник из кармана и проверяю время, одновременно замечая, что уже позднее, чем я думала, а также что отвалилась сеть.

– Сигнала нет, – говорю я Туне и возвращаю телефон в карман. – Наверное, попали в мертвую зону.

При этом чувствую, как меня охватывает легкое волнение.

Туне кивает, не отрывая взгляд от дороги. Та пустая и прямая, как стрела, без изгибов и поворотов. Со всех сторон нас окружает высокий, густой сосновый лес, а наискось слева висит яркое, уже начавшее спускаться к горизонту солнце.

– Скоро перекресток, – говорит Туне. – Мы уже совсем близко.

– Может, теперь мне сесть за руль? – спрашиваю ее. – Я не собиралась спать. Сама не знаю, как это получилось.

Туне улыбается еле заметно, не разжимая губ.

– Ты ведь бодрствовала до четырех утра, проверяя, не забыли ли мы чего, так что здесь нечему удивляться, – говорит она, не отвечая на вопрос относительно смены водителя.

Я не могу понять, пытается она упрекнуть меня в чем-то или нет.

– Да, – соглашаюсь. – Пожалуй.

И все равно удивляюсь себе. Мне казалось, что постоянное возбуждение, не позволявшее заснуть все последние ночи, и сейчас помешает мне отдохнуть в машине.

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида, вижу еще один белый автофургон с Робертом и Эмили, следующий за нами. Синий «Вольво» Макса замыкает колонну.

Багряный закат превратил ветровые стекла машин в зеркала. Мне не видно лиц сидящих за ними.

У меня слегка ноет живот, и я не могу понять, возбуждение или беспокойство тому виной.

Закат также выкрасил в красный цвет мой вязаный белый свитер, и про Туне тоже не забыл – подрумянил ей лицо. Она из тех, кто выглядит красивее в профиль, чем анфас, с ее на зависть резкой линией подбородка и прямым патрицианским носом. Я никогда не видела на ее лице и намека на косметику, из-за чего чувствую себя по-дурацки рядом с ней, излишне тщеславной, что ли. Сама же я сходила к парикмахеру, где покрасила и завила свои белокурые волосы, чтобы те приобрели блеск и пепельный оттенок. Пусть все это обошлось в девятьсот крон, далеко не лишних для меня, и пусть моя физиономия вряд ли окажется хоть на одной фотографии, которые мы собираемся отснять в течение следующих пяти дней, – я сделала это исключительно ради себя самой. Лишь бы успокоить собственные нервы. А снимать нам, конечно, придется немало. Для «Инстаграма», нашей страницы на «Фейсбуке», и «Твиттера», и блога. Опять же, мы намереваемся раздавать фотографии нашим немногочисленным, но верным поклонникам и спонсорам с целью поддерживать интерес к нам на должном уровне.

Во рту у меня остался неприятный привкус после короткого сна, словно я съела что-то не первой свежести. На глаза мне попадается пластиковая кружка Туне с бензозаправки, стоящая в специальном держателе.

– Что там у тебя? – спрашиваю.

– Кола. Можешь взять, если хочешь, – отвечает она и добавляет, прежде чем я успеваю спросить: – Без сахара.

Беру теплую кружку и пью выдохшийся напиток большими глотками; затем останавливаюсь, чтобы перевести дух. Кола особо не освежает, но моя жажда оказалась сильнее, чем я думала.

– Там, – говорит Туне и внезапно сбрасывает скорость.

Ответвления на Сильверщерн в навигаторе нет – это мы обнаружили, пытаясь проложить маршрут. Поэтому нам пришлось использовать карты 40-х и 50-х годов и сопоставлять их с данными архива Шведского управления транспорта. С их помощью мы выяснили, где пролегало железное полотно, когда поезд таскался туда два раза в неделю. Макс – дока в таких делах; он гарантировал, что грунтовка должна проходить здесь. Но я все равно сильно сомневалась, пока Туне не начала тормозить и не приблизилась к узкому, почти целиком заросшему съезду, когда-то служившему единственной дорогой к интересующему нас месту. Наш фургон останавливается у него. Я с удивлением смотрю на Туне.

– В чем дело? – спрашиваю.

Она выглядит бледнее, чем обычно; рот тонкой полоской выделяется на лице. Веснушки на таком фоне напоминают яркие звездочки. Руки судорожно сжимают руль.

– Туне? – спрашиваю я немного тише.

Сначала та ничего не отвечает. Просто сидит молча и таращится на брешь среди деревьев, еле заметную в темноте.

– Я и представить не могла, что когда-нибудь увижу это, – говорит она наконец еле слышно.

Я кладу ладонь ей на руку. Под тонкой тканью лонгслива мышцы натянуты, как струны.

– Хочешь, я поведу? – предлагаю.

Мой взгляд падает на зеркало заднего вида. Другие тоже остановились. Второй фургон стоит сразу за нами, а Макс в своем синем «Вольво» (во всяком случае, так я полагаю) – позади него.

Туне отпускает руль и наклоняется вперед.

– Пожалуй, так лучше, – говорит она, не глядя на меня. Затем, сняв ремень безопасности, открывает водительскую дверь и выпрыгивает на дорогу.

Я следую ее примеру – отстегиваюсь, вылезаю из машины и обхожу ее. После душной атмосферы кабины воздух снаружи кажется чистым, свежим и очень холодным. Пусть царит полный штиль – этот воздух мгновенно проникает сквозь мой свитер.

К тому моменту, как я запрыгиваю на водительское сиденье, Туне уже успевает пристегнуться. Я жду – может, она скажет что-то; но поскольку этого не происходит, осторожно выжимаю газ, и мы начинаем скатываться на сильно заросшую дорогу.

В машине царит тишина. Когда деревья обступают нас и, словно пытаясь не пустить вперед, сцепляются над узким проселком своими ветвями, Туне внезапно обращается ко мне в полутьме, заставляя вздрогнуть.

– Думаю, лучше тебе въехать в город, – говорит она. – Это же твой проект. Ты очень хотела туда. Верно?

Кошусь на нее уголком глаза, одновременно стараясь не пропускать многочисленные корни и камни, попадающиеся на нашем пути.

– Да, я тоже так считаю, – говорю.

Мы минуем тропинку, которая, извиваясь змеей, уходит в лес. Сначала у меня возникает сомнение, не на нее ли нам надо, но потом я понимаю, что она, вероятно, ведет к шахте, и продолжаю ехать вперед, ползу по-черепашьи по упавшим веткам. Фургон жалуется и стонет, но не сдается.

Хорошо еще, что мы потребовали гарантий надежности, когда арендовали машины. Они определенно не предназначены для таких условий. Но нам требовался транспорт, способный доставить вместе с нами все необходимое оборудование, а обладающие повышенной проходимостью машины слишком дороги и пробили бы в нашем бюджете глубокую брешь.

В любом случае техника нас пока не подводит, и мы, пусть и медленно, но двигаемся вперед. Правда, время идет, и я уже начинаю волноваться, что мы повернули не там и что это обычная туристическая тропа, которая заведет нас неизвестно куда, где мы в конечном итоге застрянем с нашими машинами, оборудованием, идиотизмом и амбициями.

Хотя, похоже, зря я волновалась – деревья внезапно, как по мановению волшебной палочки, расступаются перед нами. «Там», – шепчу я, больше самой себе, чем Туне. И даже осмеливаюсь увеличить скорость – немного, совсем чуть-чуть. Чувствую, как кровь начинает пульсировать в висках, когда перед нами начинает разрастаться багряное апрельское небо.

И вот мы оказываемся на лесной поляне. А ниже в долине, скорее напоминающей небольшую низину, как на ладони, видим цель нашего путешествия.

Над всеми прочими постройками восточной части городка, подобно великану, возвышается кирпичная церковь. Ее венчает изящный крест, блестящий в лучах заходящего солнца, а вокруг рядами стоят полуразрушенные и сгнившие дома. Между ними медно-красной лентой извивается река, впадая в виднеющееся вдалеке маленькое лесное озеро, давшее название этому месту[1]. Когда-то, пожалуй, оно выглядело серебристым пятном на фоне окружающей растительности; сейчас же более напоминает черную грязную лужу, несмотря на свой блеск.

Не раздумывая, я отстегиваю ремень безопасности, открываю дверь, прыгаю вниз на мягкий весенний перегной и окидываю взглядом город. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь рокотом моторов и тихим шумом ветра в кронах деревьев.

Слышу, как Туне выбирается из машины со своей стороны. Она ничего не говорит, даже не закрывает за собой дверь.

Я же раскачиваюсь на месте и, как заклинание, повторяю лишь одно слово:

– Сильверщерн.

Сейчас

Я никогда не видела Сильверщерн собственными глазами. Мое представление о нем строилось на рассказах бабушки. Я много сидела за компьютером и рьяно «гуглила» его, пытаясь найти хоть какие-то описания в Интернете, но практически впустую.

Услышав, как заработала камера, поворачиваюсь. Туне подняла ее к глазам, закрыв себе половину лица.

Собственно, было бы хорошо, если б она снимала наш въезд в город. Это может стать сильным началом, способным привлечь внимание, что просто необходимо, когда надо найти деньги. Сколько бы мы ни выкладывали фотографий в «Инстаграм» и как бы ни пытались заманить в свои сети народ через сайт «Кликстартер», в любом случае нам все равно нужен грант, чтобы сделать фильм в том виде, как я его себе представляю. Без помощи государства у нас нет ни единого шанса.

Впрочем, я не сомневаюсь, что в конце концов мы получим нужные средства.

Ведь кто сможет отказать в таком деле?

Заброшенные постройки, утопая в свете опускающегося за горизонт солнца, приобретают оранжевые и красные оттенки. Кое-где они на удивление хорошо сохранились, вопреки всему. Их ведь строили иначе, чем это делается сегодня. Но даже отсюда, сверху, видно, какой урон им нанесло время. Некоторые из домов полностью развалились, и природа явно начала всерьез отвоевывать их территорию себе. Уже трудно различить границу между лесом и поселением. Улицы сильно заросли, а уходящие от станции в лес ржавые рельсы напоминают кровеносные сосуды, местами выступающие из-под кожи.

Представшее перед нами зрелище красиво – и одновременно производит тяжелое впечатление. Сродни увядшей розе, которая вот-вот потеряет свои лепестки.

Щелчки камеры прекратились. Я снова смотрю на Туне и вижу, что она перестала снимать. Ее лицо залито золотистым цветом. Небо над нами начало темнеть; я вижу, как его заливает лиловая краска. Ночь принимает эстафету у дня. Если мы хотим успеть разбить лагерь, пока она полностью не вступила в свои права, нам надо спешить.

– Как твои успехи? – спрашиваю Туне.

– Для такого вида хорошо подошла бы камера «Айфона», – говорит она, обходит машину и, становясь рядом со мной, выводит снимки на маленький прямоугольный экран.

Мы договорились, что Туне будет отвечать за фотографирование. В отличие от меня, Эмми и Роберта, ей никогда не приходилось непосредственно участвовать в съемках фильма – она копирайтер по профессии; но в качестве хобби занималась фотографией в течение многих лет, и ее снимки лучше того, что я смогла бы сделать той же самой камерой.

К тому же это было самым простым способом убедить ее поехать с нами. Туне долго сопротивлялась, утверждая, что нет никакой необходимости в ее участии в нашей поездке. В ней она считала себя бесполезной. Все мои аргументы о ее важности для проекта в качестве сопродюсера не действовали. Только когда я завела речь о том, что нам понадобится фотограф, она сдалась.

На самом деле Туне играет для нас большую роль. И вовсе не в данном амплуа. Она – часть всей этой истории, совершенно независимо от ее желания на сей счет. Мне остается лишь надеяться, что со временем она поймет это.

Я изучаю город в миниатюре на экране камеры, а потом – его силуэты, находящиеся передо мной. Благодаря своим чистым цветам и четким линиям он напоминает картину.

– Это… нереально, – говорю я. Мой голос, кажется, разносится над всем Сильверщерном, стелется над атакующей его растительностью, проникает в каждый уголок и щель.

Потом снова наступает тишина. Даже радиосигналы сюда не проникают. Это вроде имеет отношение к залежам железной руды, находящимся здесь, и магнитным полям, но никто не знает наверняка. В любом случае данный феномен никак не вредит таинственности, окружающей это место.

– Как ощущения? – спрашиваю я Туне, с трудом отрывая взгляд от построек, расположенных ниже нас.

Она втягивает носом холодный свежий воздух и поджимает губы, прежде чем поднимает на меня глаза.

– Не знаю, – отвечает, потом криво улыбается. – Я ведь уже говорила. Я не верила, что смогу когда-нибудь приехать сюда, что все зайдет так далеко. Я еще толком не осознала, что мы здесь.

– Но мы здесь, – говорю я, как для нее, так и для себя самой.

Теперь Туне наконец улыбается по-настоящему, обнажая белые зубы, – и тем самым разрушает напряжение, возникшее между нами с тех пор, как я проснулась в машине.

– Да, – говорит она. – Само собой, мы здесь. Поскольку ты – чертов бульдозер, Алис.

Я начинаю смеяться – неистово, эйфорически. Пусть даже меня трясет от холода (следовало надеть куртку, прежде чем я вылезла из машины), мы же все равно сейчас здесь. А значит, действовали правильно, не напрасно сидели чуть ли не ночи напролет, строя наши планы; и не зря я отказывалась от массы важных дел и занималась всякой чертовщиной ради нашей цели. Ведь мы в Сильверщерне. И сделаем наш фильм. «Город» станет реальностью. Проект, начинавшийся с моей детской фантазии, уже начал осуществляться.

По идее, я должна была услышать, как открываются двери другой машины, но эти звуки растворились в моем смехе. И то, что мы с Туне уже не одни на склоне, стало для меня сюрпризом.

– Черт, какое место, – слышу я голос Эмми и резко прекращаю смеяться.

Вздрагиваю и смотрю на остальных. Эмми стоит с водительской стороны нашего автофургона, прислонившись к нему, так что ее белая футболка как бы растворяется в его краске. Ее прокрашенные хной волосы уложены в конский хвост; джинсы, пожалуй, великоваты. Они, возможно, принадлежат нашему оператору. Я так толком и не поняла, какие отношения связывают их – помимо того что когда-то они работали вместе. Если верить Эмми, он отправился с нами чуть ли не по доброте душевной, поскольку обычно берет за свои услуги чуть ли не в три раза больше, чем мы сможем заплатить ему за эти пять дней.

Оператор Роберт (вроде так его зовут – он представлялся и при первой встрече, и вчера, когда мы впервые собрались всей командой, но у меня плохая память на имена) стоит сразу за ней. Он высок и широкоплеч, и был бы даже красив, если б не морковно-красные волосы, а также множество золотистых веснушек, украшающих помимо лица шею и, вероятно, тело; все это в комбинации с невидимыми бровями и карими глазами делает его слишком похожим на белку. Он тоже молчалив. По-моему, я слышала от него не более четырех предложений за все время нашего знакомства, включая тот, первый раз и наше вчерашнее общение.

– Какой у нас план? – спрашивает Эмми, глядя на меня в упор.

Я откашливаюсь и говорю:

– Разобьем лагерь внизу, на центральной площади. Она станет хорошей отправной точкой, поскольку находится в центре города. Нам надо спуститься туда. Это на другой стороне реки, но, по имеющимся у нас сведениям, мосты еще достаточно крепкие и смогут выдержать наши машины.

– Откуда такая информация? – спрашивает Эмми, удивленно приподнимая брови. – Мне кажется, этого нет ни на каких картах.

Слышу, как вдалеке открывается дверь машины. Максу явно интересно, почему мы стоим.

– Из отчета, – отвечаю я, пытаясь подавить раздражение, волной нахлынувшее на меня.

«Ты же знала, на что обрекаешь себя, когда просила ее стать частью команды», – напоминаю я себе.

– Из отчета, составленного горнодобывающей компанией в конце девяностых. Они побывали здесь и обследовали эту территорию, – объясняю я. – Его копия находится среди полученных нами бумаг.

– И ты действительно считаешь эту информацию по-прежнему актуальной? – спрашивает Эмми. – Я имею в виду, ей же уже двадцать лет. То, что мосты были безопасны для машин тогда, вовсе не означает, что они остаются такими и сейчас.

– Мы съедем вниз и проверим, – отвечаю я коротко. – И если они будут выглядеть как-то не так, просто изменим наши планы.

Вижу, как к нам, обходя автофургон, приближается Макс.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Ничего, – говорю я.

Эмми бросает взгляд через плечо. Она, похоже, откровенно невзлюбила его с того момента, как он появился в наших рядах. Макс щурится, смотря в сторону солнца; белокурые волосы свешиваются ему на лоб, уголок воротника рубашки задрался к горлу. Я знакома с ним с тех пор, когда он еще имел привычку ходить в заношенных футболках с названиями рок-групп, которые никто, кроме него самого, не знал. И пусть сегодня Макс достаточно богат, чтобы отправиться с нами в дорогу в качестве спонсора проекта, и носит рубашки, стоящие больше всего моего гардероба, у него по-прежнему такой вид, словно он чувствовал бы себя комфортно и в том старом прикиде.

Туне смотрит на небо и замечает:

– Нам надо спешить.

И тогда я тоже понимаю, что уже начало темнеть.

– Сейчас мы будем спускаться по склону, – сообщаю Максу, как раз успевшему подойти к нам, а потом обращаюсь к другим: – Просто следуйте за нами.

К счастью, Эмми лишь молча кивает, а потом спрашивает своего напарника:

– Роберт, хочешь сесть за руль?

Макс поднимает большой палец, глядя на меня, и тоже возвращается к своей машине.

Я запрыгиваю на водительское сиденье и слышу, как Эмми кричит мне:

– Только езжай осторожно, чтобы не повредить оборудование!

– Не ты же за него платила, – бормочу я и резко захлопываю за собой дверь.

Сейчас

На склоне не видно и намека на остатки дороги или тропинку, ведущую вниз. Где-то некогда явно находилась какая-то грунтовка, но, как я ни искала по картам, мне не удалось ее найти. Большинство поставок в город и из него обычно осуществлялось поездом.

Кусаю себя за щеку – и медленно начинаю спуск. Заслышав, как у меня за спиной в грузовом отсеке что-то начинает двигаться вперед, крепче сжимаю руль. Туне оглядывается через плечо, пусть сквозь железную стенку ничего не увидишь, потом снова поворачивается вперед и спрашивает меня:

– Ты уверена, что сможешь работать с ней?

Скорее всего, она задает этот вопрос без всякой задней мысли, но я все равно принимаю его как критику в свой адрес. Ничего не поделаешь, Туне порой не хватает такта.

– А разве у меня был выбор? – говорю я просто.

Мы переезжаем через корень, и машину подбрасывает.

– Да уж точно, – соглашается Туне. – Никакого.

Эмми стала последним выходом. Я задействовала все возможные контакты в нашей сфере, давала объявления и искала через социальные сети, но всё без результата. Конечно, кое-кто интересовался – но все они сразу же давали задний ход, стоило им узнать, сколь ограничены мы в средствах и какой скудный у нас опыт. Диплом по специальности кинопроизводство и участие в нескольких коротких проектах в качестве ассистента продюсера весят не так много, когда надо набрать собственную команду. Нелегко найти людей для очередного малобюджетного проекта, особенно когда нужен грамотный персонал.

В конечном итоге я сдалась – однажды вечером, пребывая в полном отчаянии после того, как моя последняя надежда, бывший одноклассник и экс-бойфренд, который, несмотря на его вредный характер и длинные сальные волосы, принимал участие в нескольких по-настоящему серьезных детищах ТВ-4, позвонил и отказался, когда ему предложили другую работу, где платили нормальную зарплату. Я сдалась – и назвала имя Эмми.

До той поры я и Туне ни разу не упоминали ее в наших разговорах. Однако, несмотря на все мои усилия делать вид, будто Эмми Абрахамссон никогда не существовало, я не забывала о ней, проверяла ее страничку в «Фейсбуке» с равными промежутками, «гуглила» ее порой поздними вечерами. После универа у нее все сложилось хорошо. Лучше, чем у большинства других с нашего курса. Половина из тех, с кем мы учились, ушли из киноиндустрии в течение пары лет после выпуска. Но не Эмми.

Собственно, это не удивило меня. Она всегда была ушлой. И дружила с головой.

Когда я назвала ее имя Туне, та удивленно приподняла брови и спросила, почему я не вспомнила о ней раньше. Понятное дело, Эмма представлялась ангелом божьим – тем, кто не знал, что она за штучка. Или какой могла стать…

Переключаю передачу, когда спуск заканчивается и мы оказываемся на ровной поверхности, – и с облегчением перевожу дух, еще толком не осознав, что справилась с очередной трудной задачей.

– Я сомневалась, что машина выдержит весь путь вниз, – признаю́сь я дрожащим голосом Туне и начинаю смеяться. – Мне постоянно казалось, что она вот-вот развалится на куски.

– Будем надеяться, что и выбраться отсюда мы тоже сможем, – сухо отвечает Туне.

Я лишь поднимаю глаза к небу и сосредотачиваюсь на домах, которые сейчас начинают появляться перед нами.

Они построены по образцу и подобию классических шведских деревенских жилищ, с V-образной крышей и маленькими окнами. Первый, оказавшийся у нас на пути, настолько мал, что больше напоминает сарай, и стоит он немного в стороне от остальных, находящихся примерно в ста метрах дальше впереди. Его стены когда-то имели темно-красный цвет; теперь краска висит на досках большими клочьями, а в черных пятнах окон, окаймленных белыми рамами, еще кое-где блестят остатки стекол. Заходящее солнце светит ему в тыл, и покатая крыша отбрасывает слишком длинную тень, чтобы заглянуть внутрь. Я чувствую, как по спине у меня пробегает холодок, и машинально сбрасываю скорость.

– Это?.. – спрашивает Туне.

– Дом Биргитты Лидман, – заканчиваю я вопрос за нее. – Убогой Гиттан. Да, это, скорее всего, он.

Подробных карт городка не так уж много. Общие планы с пометками – лучшее, чем мне удалось разжиться. Но я почти уверена, что это ее дом.

Мне, собственно, хотелось бы остановиться и глянуть, но нам надо разбить лагерь до темноты. Согласно составленному нами графику, мы должны приступить к обследованию города завтра спозаранку, а снимать начнем не раньше второго или третьего дня. Но нам понадобится каждая минута из наших пяти дней здесь, на которые рассчитан бюджет.

Кроме того, многое еще надо подготовить: определить места съемки, пересмотреть и отредактировать сценарий, написанный нами для фильма, расписать, как лучше всего расположить сцены относительно друг друга, чтобы наш сериал в конце концов получился таким, каким мы хотим его увидеть.

Небольшой трейлер, выложенный нами на странице «Кликстартера», на удивление хорош, если учесть, сколь мало материала имелось для работы над ним. Туне удалось уговорить одного фрилансера, знакомого ей со времени ее работы в рекламной сфере, сваять сей шедевр по дружеской цене. Однако, при всем его великолепии, это всего лишь 45-секундная подборка обычных снимков природы и старых документов со зловещим закадровым текстом. Настоящий трейлер с драматическими фотографиями из самого Сильверщерна сможет здорово увеличить наши шансы заполучить нужную сумму через «Кликстартер», даже если мы не получим гранты, на которые надеемся.

Честно говоря, все зависит от этой поездки. У нас есть лишь одна попытка. Если мы не преуспеем, мне вряд ли стоит рассчитывать на то, что Макс раздобрится еще раз и оплатит вторую.

– Там, – говорит Туне.

Сначала я не понимаю, на что она указывает, но потом вижу довольно широкое пространство между двумя строениями. Дорога. Она неасфальтированная, но ничего иного я и не ожидала.

– Это, вероятно, главная улица, – говорю.

– Одна из них, в любом случае, – соглашается Туне.

Продвигаться по грунтовке гораздо проще, даже если она сильно заросла и неровная. Никто из нас больше ничего не говорит: мы заняты созерцанием города, в который въезжаем. Дома, словно глазами, таращатся на нас пустыми окнами. Большинство из них похожи почти как две капли воды – бревенчатые, покрашенные в белый, желтый и красный цвета. Они представляются мне мумифицированными призраками старой мечты о шведском сельском жилище.

Из растительности вокруг преобладают вереск и прочие кустарники, но местами также видны небольшие сучковатые сосны – они пробиваются вверх сквозь прогнившие ступеньки лестниц и завалившиеся заборы. Мне внезапно становится интересно, сколько надо времени, чтобы зелень поглотила весь город и тот исчез полностью. Еще пятьдесят лет? Сто?

На мгновение у меня перед глазами возникает картинка того, как все выглядело здесь раньше, затушевывая разруху, царящую вокруг. Те же дома, но со свежим слоем краски. Цветущие сады. На дороге, по которой мы едем, играют дети, не обращая внимания на машины и велосипеды. Во дворах женщины развешивают сушиться выстиранное белье. Потные, небритые мужчины возвращаются с шахты в конце дня; они обливаются водой из ведра в садах, заходят внутрь и занимают места у грубо сколоченных столов в холодных, но красиво обставленных кухнях, где их уже ждет ужин. В городишках, подобных этому, наверное, ужинали рано, не позднее пяти часов.

Автомобиль подпрыгивает, когда мы наезжаем на камень, и моя фантазия в одно мгновение рассыпается, а я фокусируюсь на настоящем.

Когда мы минуем то, что, наверное, было некогда перекрестком, Туне снова молча показывает в сторону, и, посмотрев туда, я не могу удержаться от бранных слов, а потом сбрасываю скорость и останавливаюсь, но не глушу мотор. Остатки солнца исчезли за деревьями. До темноты осталось рукой подать.

Быстро опускаю стекло и машу второму фургону, который замирает позади нас.

– В чем дело? – кричит наш оператор из своего окна. В зеркало мне видно, как за ним останавливается синий «Вольво». Я не могу видеть Макса сквозь стекло, но его машина, похоже, спустилась по склону без больших проблем.

– Мост, – говорю я.

Исходя из отчета горнодобывающей компании, я свято верила, что западный мост был бетонным, но это явно не так. Совершенно непонятно, как двадцать лет назад его могли счесть безопасным для проезда машин. Черные гнилые деревянные огрызки по обеим сторонам реки – вот и все, что он представляет собой сегодня. А сама река явно глубже, чем я думала, и, похоже, несет она свои воды к озеру довольно быстро, каким бы вялым ни казалось ее течение в опускающихся на город сумерках.

– Черт, – бормочу я.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Туне. Она тоже открыла окно со своей стороны с целью запечатлеть остатки моста, но сейчас уже снова закрыла его и опустила камеру.

– Понятия не имею, – отвечаю.

– Мы же можем разбить лагерь где-то в другом месте? – предлагает Туне. – Только на одну ночь. А утром сообразим, как нам перебраться на другую сторону.

Я качаю головой, чувствуя, как по спине у меня пробегает дрожь. Уголком глаза вижу дома, наблюдающие за мной своими черными глазницами.

– Нет, – говорю я. – Мы проверим, стоит ли еще другой мост. Если нет, придется что-то придумывать.

Туне немного приподнимает брови.

– А что о нем написано в отчете? Он надежный?

– Не знаю я, что там написано, – обрываю ее. – Отчет неверен в отношении данного моста; с таким же успехом он может лгать и по поводу другого. Или они перепутали их…

Туне сердито поджимает губы и молчит.

– Скажу другим, – говорю я, вылезаю из кабины и с шумом закрываю дверь за собой. Запах выхлопных газов работающего мотора преследует меня, пока я иду до второго фургона.

У нашего оператора по-прежнему открыто окно; он выглядит абсолютно спокойным, наблюдая за мной из-за лобового стекла. Встречается со мной взглядом, но ничего не говорит.

– Нам надо попытаться проверить другой мост, – заявляю. – Он впереди, немного дальше.

Парень кивает в знак того, что услышал меня.

Мой взгляд перемещается на Эмми.

Она выглядит изможденной. С близкого расстояния видно, что ее белая футболка внизу заляпана чем-то непонятным, желтоватого цвета, а мужские джинсы, несмотря на толстую ткань, имеют дыры на обоих коленях. Под серо-зелеными глазами мешки, губы тонкие и шершавые.

Она смотрит на меня из-под коротких темных ресниц – каким-то образом равнодушно и одновременно сердито.

Выпрямляюсь, и она исчезает из моего поля зрения. Потом поворачиваюсь к Максу и жестами показываю на реку. Будем надеяться, он понял, что ему надо следовать за нами.

Когда я снова залезаю на водительское сиденье, Туне сидит и, грызя ноготь большого пальца, таращится на строение, стоящее слева от нас, – маленькую виллу, которая когда-то выглядела довольно привлекательно. Это один из самых больших домов здесь. Пожалуй, он принадлежал директору шахты.

Секунду я размышляю над тем, не мог ли этот дом быть жилищем пастора, но потом отбрасываю эту мысль. Тот должен находиться ближе к церкви.

– В чем дело? – спрашиваю я Туне, надеясь, что та больше не злится по поводу нашего давешнего разговора.

Она вздрагивает, медленно опускает руку к колену.

– Хмм… Что?

– Это.

Я показываю на дом. Внешне он смотрится лучше, чем другие в окрýге. Его входная дверь немного приоткрыта и висит на одной ржавой петле, но стены все еще стоят, крыша целая, бóльшая часть фасада в порядке.

– У тебя такой вид, словно ты увидела что-то, – объясняю я.

Туне несколько секунд таращится на меня рассеянным взглядом, потом еле заметно ухмыляется.

– Просто задумалась немного, – говорит она.

Я не понимаю, как реагировать. Потом решаю попросту не обращать на это внимания. Знаю, что мне не о чем беспокоиться. Порой слова и поступки Туне довольно трудно истолковать, но это лишь ее проблема. И она не разделяет мой энтузиазм относительно Сильверщерна.

Мы не спеша едем дальше по дороге. Вскоре река снова оказывается закрытой от нас рядами пустых домов с черными окнами. Становится все темнее, уже трудно разглядеть, что находится по сторонам.

Потом я с облегчением перевожу дух – слева от нас строения опять расступаются, и я внезапно вижу хорошо знакомый силуэт.

– Есть! – показываю на небольшой каменный мост.

Туне тихо присвистывает.

– Красиво, – говорит она.

Сводчатый, из пятнистого гранита, появившийся перед нами как по мановению волшебной палочки, мост действительно кажется сказочным творением. Он обильно покрыт мхом, но выглядит надежным. И явно старше, чем все остальное в Сильверщерне.

– Он, наверное, был здесь изначально, как думаешь? – говорит Туне. – Еще до того, как государство забрало себе шахту и построило этот город…

– Точно, – соглашаюсь я. – Они, пожалуй, ошиблись в своем отчете. Как я и думала. Именно его посчитали надежным.

Туне настороженно приподнимает брови, в то время как наш автомобиль подъезжает к мосту.

– Ты уверена в этом? – спрашивает она. – Если он такой старый, то, возможно, уже не столь крепок, как раньше. Я не знаю, насколько основательно строили подобные сооружения в то время. Особенно когда от них требовалось лишь выдерживать вес крестьян и их лошадей. А не автофургонов…

Какое-то мгновение я колеблюсь. Но потом качаю головой и снова осторожно даю газ.

– Все будет нормально, – говорю и выезжаю на мост.

Несколько секунд жду, что он вот-вот уйдет под нами вниз, но этого не происходит. Мост стоит. И мы оказываемся на другом берегу буквально через несколько секунд.

Туне только качает головой, а я восторженно улыбаюсь. Знала, что мост не подведет. Иначе и быть не могло.

Я так старалась попасть сюда… И каждый шаг на этом пути стоил мне немало труда. Теперь уже ничто не должно помешать моему фильму.

От моста дорога ведет прямо к центральной площади, и мы медленно едем туда по вереску и камням, а за нами следуют другие автомобили.

Здание с поседевшим от времени каменным фасадом когда-то явно служило ратушей, а возвышающаяся напротив него копия виллы «Курица» из произведений Астрид Линдгрен могла быть только школой Сильверщерна. Ныне вместо дверей у нее чернеют пустые проемы.

Площадь меньше, чем я ожидала; она вымощена камнем и успела сильно зарасти. Пожелтевшая, сухая прошлогодняя трава торчит из щелей между булыжниками, которые кое-где целиком выдавлены на поверхность особо амбициозными побегами сосны, наверное, уже уставшими от зимы.

Мы выезжаем на площадь и останавливаемся в ее центре. Я ставлю машину на ручной тормоз и выключаю мотор.

– Ага, – говорит Туне, в то время как мы обе поднимаем взгляд на церковь. Уже довольно темно, и ее купол невозможно разглядеть. Я вижу, как фургон Эмми паркуется рядом с нашим и замирает. Синий «Вольво» Макса встает позади него.

– Вот мы и на месте.

Сейчас

На улице холоднее, чем я думала. К тому моменту, когда воцарилась темнота, от толики тепла, оставленной после себя бледным апрельским солнцем, не осталось и следа. Зимняя стужа еще прячется в земле, а ночью пробирается на поверхность между булыжниками и наполняет воздух запахом мерзлой почвы.

Мы развели маленький костер – и обнаружили, что во всей этой ситуации есть что-то извращенно-приятное. Дружку Эмми Роберту удалось умыкнуть где-то музыкальный центр, работающий от генератора, и теперь из динамиков льется старый добрый рок. Я не знаю, кто из этой парочки выбирал музыку, но она навевает воспоминания о холодных комнатах в студенческом общежитии и теплом пиве, о тяжелой голове Эмми на моем плече и оживленной пьяной болтовне. Туристический коврик, на котором покоится моя задница, довольно тонкий, и я чувствую ею все неровности площади. Туне сидит слева от меня и молча ковыряет ложкой свою порцию наспех разогретой еды. У нас с собой провизии на пять человек в расчете на неделю – просто на всякий случай, ничего экстраординарного. Эмми и Туне – вегетарианки, поэтому для простоты мы ограничились главным образом чечевицей и бобами.

Макс сидит справа от меня, немного ближе, чем Туне, и его плечо касается моего. Поверх рубашки он натянул толстый вязаный серый свитер со слишком длинными рукавами. Макс контролировал приготовление пищи, если сейчас так можно назвать то, чем он занимался, а именно с равными промежутками и важной миной помешивал содержимое горшка, который мы поставили на огонь. Это для него типично: он хочет, чтобы все делалось правильно, и, похоже, по его мнению, никто другой, кроме него, не осознает значение данного понятия. Поэтому Макс настоял, что поедет на собственном автомобиле, не согласившись войти в экипаж какого-то из фургонов, и, как я подозреваю, по той же причине рвется присутствовать при съемке, хотя не имеет ни малейшего опыта в кинопроизводстве.

Мы познакомились, когда, будучи чуть старше двадцати, входили в одну и ту же молодежную компашку. Я тогда только перебралась назад в Стокгольм после окончания университета, а Макс был компьютерным фанатом, обожавшим инди-поп и обладавшим бесконечным запасом шуток. Уже в то время его считали страшным педантом. Но, с другой стороны, данное качество ему здорово помогло. Как раз благодаря своей дотошности и кропотливости он сумел к двадцати девяти годам заработать себе небольшое состояние на блокчейн-трансакциях. В результате чего смог вложить в «Город» так много денег, что это позволит нам запустить проект.

Я смотрю на Макса и улыбаюсь, а он сразу же начинает улыбаться в ответ так, что его мальчишеское, слегка асимметричное лицо начинает сиять в свете костра.

– Что с тобой? – спрашивает Макс, а я качаю головой.

– Просто у меня пока не укладывается в голове, что мы наконец здесь, – отвечаю. – Что я в Сильверщерне.

Уголком глаза я вижу, как Эмми на полуслове обрывает фразу, предназначенную Роберту, и смотрит на нас, и я слышу только половину ответа Макса:

– Да, ощущение совершенно нереальное.

У Эмми в руке фляжка, замечаю я, глядя на нее через языки пламени, и сейчас она делает маленький глоток, окидывая взглядом площадь. Звезды, подобно осколкам разбитого стекла, покрывают небо над нами, темный лик новой луны едва заметен. Гуляющий по городу ветер не сильнее еле слышного шепота, но все равно ему удается забраться под одежду. Я вся дрожу, но, замечая намерение Макса стащить с себя свитер и передать его мне, качаю головой, прежде чем он успевает сказать что-то.

– Все нормально, – говорю я ему. – Это просто от волнения. Ничего страшного.

Эмми делает еще один глоток, прежде чем протягивает фляжку Роберту, который, заметив, что я смотрю на него, вопросительно приподнимает брови. Я уже собираюсь принять его предложение, но чувствую на себе взгляд Эмми, и меня начинают одолевать сомнения.

– Нет, спасибо, – говорю, стараясь не показать свое раздражение. – Вся ответственность на мне, поэтому я не хотела бы пить, пока мы здесь.

– Разумно, – замечает Эмми, и я готова поклясться, что слышала издевательские нотки в ее хриплом голосе.

– Такое у меня мнение, – говорю я как можно более нейтральным тоном.

Эмми никак не реагирует на мои слова. Вместо этого спрашивает:

– В городке ведь больше нет другой площади?

Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает:

– И тогда, значит, именно здесь они нашли…

– Да, – подтверждаю я. – Это и есть центральная площадь. И именно на ней они нашли ее. Биргитту.

Поскольку уже вовсю начало темнеть, когда мы добрались сюда, у нас не нашлось времени по-настоящему обследовать место, где мы припарковались. Было гораздо важнее проверить оборудование, убедиться, что машины в рабочем состоянии, что ничто не разбито и не потерялось. Но я все равно не смогла удержаться от соблазна и пробежалась вокруг, после того как мы с Туне поставили палатку, где будем спать. Пробежалась исключительно с целью почувствовать запахи, и тишину, и землю. Представить себе, как все было.

Я не нашла столб; да, собственно, и не рассчитывала. Наверняка они свалили его, когда снимали тело. И даже если, вопреки всем ожиданиям, не сделали этого, в любом случае грубо обтесанная деревяшка не могла простоять шестьдесят лет.

Но я обнаружила дыру.

Она находилась посередине площади, всего в нескольких метрах справа от небольшого заросшего участка, где мы поставили наши машины. Булыжники там вывернуты на поверхность, и ямка имеет размеры примерно 15 на 15 сантиметров. Сейчас она сильно заросла и забилась сухими ветками и листьями, но я почти уверена, что именно в ней стоял столб.

– Где ее похоронили? – спрашивает Макс, и я вздрагиваю, вырванная из своих мыслей.

– Не знаю, – отвечаю. – Я искала, но не смогла найти никаких данных на сей счет.

– Похоже, о ней вообще очень мало написано, – говорит Эмми. – Во всяком случае, в материалах, которые ты нам дала, почти ничего нет.

Качаю головой.

– Да, всё так. Главный источник информации о ней – письма моей бабушки, но написанное там трудно подтвердить или опровергнуть. Я проверила книги регистрации по месту жительства и нашла некую Биргитту Лидман, рожденную Анной-Карин Лидман в тысяча девятьсот двадцать первом году. На том все и заканчивается. Никаких визитов к врачу или школьных оценок, ничего…

– Ну, вряд ли ведь стоило ожидать, что девочка, получившая прозвище Убогая Гиттан, ходила в школу, – говорит Макс. – Особенно если все с ней обстояло столь плохо, как означено в письмах.

– Судя по ним, она страдала какой-то формой аутизма, – замечает Роберт басом.

– Пожалуй, – соглашаюсь я; сама ведь потратила немало времени на попытки разобраться с этим, проверяя известные нам симптомы заболевания Биргитты через Интернет. – Или у нее была некая хромосомная мутация.

– Нельзя диагностировать людей таким образом, – вмешивается в разговор Туне. Свет костра оставляет темные тени у нее под глазами и носом, отчего лицо выглядит изможденным. – Невозможно понять, чем она страдала.

– Да, конечно, – соглашаюсь я. – Мы и не знаем этого.

Музыка замолкла, и тишину теперь нарушает лишь треск хвороста в огне. Бóльшая часть его уже превратилась в уголья; теперь они тлеют, излучая своеобразный свет, и прямо-таки притягивают взгляд.

– Ты не пыталась выяснить, что произошло с малышкой? – спрашивает Эмми, поворачиваясь ко мне.

– О ней позаботилась система, – отвечаю я, стараясь сохранить тот же деловой тон, каким говорила о Биргитте. – Возможно, ее поместили в детский дом или усыновили. Но данные такого рода являются закрытыми.

– Ее когда-нибудь проверяли на предмет того, кем были ее родители? – спрашивает Эмми.

– Каким образом, тогда-то? – интересуюсь я, уже толком не сумев спрятать свое раздражение. – В шестидесятые еще не существовало американского сериала «CSI: Место преступления». И о тесте ДНК никто не знал. – Пожимая плечами, продолжаю: – Да и с кем могли сравнивать? Все ведь пропали.

– Но ведь твоя бабушка осталась, не так ли? – возражает Эмми. – Наверняка хватало и других, вроде нее… Людей, имевших родню в городе. Очень близкую.

Изо всех сил стараясь сдерживать себя, я довольствуюсь короткой фразой:

– Это не так просто.

Эмми, не обращая ни малейшего внимания на мой тон, поворачивается в сторону пустых оконных проемов школьного здания.

– В какой классной комнате ее нашли?

– В кабинете школьной медсестры, – отвечаю я. – Ее звали Ингрид Юзефссон. Но самой медсестры, естественно, там не было. Только младенец.

Не могу сдержаться – тоже поднимаю глаза и смотрю в ту же сторону, хоть и прекрасно знаю, что это бесполезно. Окна ведь не заговорят со мной.

– Жаль, что ты не нашла ее, – говорит Эмми, глядя на меня. – Было бы здорово привлечь найденыша к участию в фильме. Это придало бы ленте более личный оттенок.

– По-твоему, она захотела бы присоединиться к нам? – спрашиваю я. – Даже если б удалось ее отыскать? Ей же сейчас почти шестьдесят. Она может находиться где угодно. Или уже умерла.

– Ну да, – соглашается Эмми. – Пожалуй.

– Кроме того, это ведь уже в какой-то мере личное дело, – говорю я ей. – Разве мы непосредственно не связаны с городом? Вся бабушкина семья исчезла…

У меня пересохло в горле, в результате я немного хриплю, отчего мои слова звучат более эмоционально.

Я уже собираюсь продолжить (именно поэтому мы здесь, из-за нее и ее рассказов о Сильверщерне), когда Роберт опережает меня.

– А кто писал письма твоей бабушке в то время? – спрашивает он.

Я уже готова ответить, но взамен слово берет Эмми, впиваясь в меня взглядом своих зеленых глаз.

– Младшая сестра ее бабушки. Айна.

13 ноября 1958 г.

Любимая Маргарета!

Как у тебя дела в большом городе? Как твоя новая квартира? Как бы я хотела оказаться там с тобой и посмотреть ее! Пожалуй, мне удастся наконец приехать и навестить тебя и Нильса сейчас, когда вы переехали. Я могла бы спать на вашем диване! Ты же сама знаешь, какая я маленькая, и вряд ли подрасту еще, к сожалению. Я догадываюсь, что ты скажешь, когда прочитаешь это, как повторишь свои обычные слова: «Кончай переживать, Айна, я была не больше мизинца в твоем возрасте, а потом вытянулась». Но тогда, я думаю, ты все равно имела в виду себя двенадцатилетнюю, а не шестнадцатилетнюю. (Ты, конечно, никогда не поверишь, что я стала старше, чем была, когда ты уехала!) Я не выросла ни на сантиметр со времени нашей последней встречи, а она была почти четырнадцать месяцев назад, поэтому, по-видимому, мне пора оставить надежду.

Я действительно скучаю по тебе, Маргарета!

Ты просто не можешь

Я хочу, чтобы ты приезжала и навещала нас чаще. Здесь так скучно после того, как шахту снова закрыли… Сначала это казалось даже немного забавным, как будто воскресенье продолжалось целую неделю, было так много народу в городе днем, и папа постоянно находился дома. Он вещал, что наверняка все образуется. Но сейчас это начало казаться странным. Многие переезжают. Янссоны из углового дома уехали на прошлой неделе, а Вера, которая ходила в твой класс, сказала маме, что они пакуют вещи и собираются искать счастье где-то в другом месте.

Папа стал очень молчаливым. А у мамы, похоже, столько хлопот, что на нас больше совсем нет времени. Она просит меня делать все вместо нее. Я просто с ума схожу от этого! По ее мнению, все, чем я занимаюсь, – сущая ерунда, а когда я начинаю говорить, что занята, она просто испепеляет меня взглядом в хорошо известной тебе манере и заявляет, что не может быть ничего важнее, чем помощь нашим соседям и ближним.

Ненавижу, когда она поступает так!

Сегодня я задумала сходить к Лене, но мама попросила меня отнести еду Гиттан вместо нее. Я спросила, почему она не может сделать это сама, и услышала в ответ, что ей надо прогуляться со школьной медсестрой домой к какой-то старой больной даме и позаботиться о ней. Я заявила, что медсестра в состоянии справиться сама, а у меня других дел выше крыши. Мама спросила, чем я собираюсь заниматься, и я рассказала о наших с Леной планах сходить к реке, и тогда мама ответила, что и река, и Лена никуда не денутся, пока я дойду с корзинкой до Гиттан. А я не знала, как объяснить ей, что я абсолютно не уверена относительно готовности Лены ждать меня, если я не смогу составить ей компанию в то время, когда обещала сделать это. Мы же, само собой, хотели прогуляться туда не с целью поглазеть на воду, а потому что старший брат Веры Эмиль и его друзья обычно предпочитают курить там сигареты, а Лена влюблена в него. Но я ведь не могла рассказать такое маме! Поэтому попыталась сослаться на обещание Лене и напомнила ей, что она говорила о необходимости всегда держать свое слово. Но этого мне, естественно, не следовало говорить, ибо тогда мама с важным видом спросила, считаю ли я мое обещание Лене более весомым, чем то, которое она сама дала умирающей матери Биргитты заботиться о ее дочери; и выглядела она тогда очень надутой, как с ней порой случается. В результате я почувствовала себя настолько маленькой и дрянной, что не осмелилась вякнуть ничего больше. Но я просто кипела от злости всю дорогу до дома Биргитты и думала обо всем, что мне следовало высказать маме.

Было бы лучше, если б ты находилась здесь, Маргарета. Когда мы ходили к Биргитте вместе, мне это даже представлялось каким-то таинством. По-моему, ей больше нравилась ты, чем я. Помнишь непонятный напевный звук, который она всегда издавала, когда открывала дверь и видела, что ты пришла? Она никогда не делает ничего подобного при моем появлении. Я помню твои и мамины слова о том, что она не будет сердиться, пока я соблюдаю ее правила, но, честно говоря, мне не нравится ходить туда одной. Мое сердце начинает биться как сумасшедшее, когда я вижу ее халупу, и у меня сразу пересыхает во рту. Мама сказала, что она пришла в ярость тогда, поскольку я открыла дверь без стука и запросто вошла внутрь. По ее словам, Гиттан больше боится меня, чем я – ее. Но она высокая, как взрослый парень, и большая, как медведь. После того случая мои царапины заживали несколько недель; я даже думала, что они останутся навсегда.

Ах, послушать меня, так мне не жалко Биргитту, но ты же знаешь, что все совсем наоборот! Я могу порадовать тебя, рассказав, что сегодня она выглядела бодрой. Она испачкала пол, вернувшись с лесной прогулки, и я хотела убрать грязь, но боялась разозлить ее. Опять же, мама не говорила мне убираться; считая, что я делаю это небрежно, она предпочитает заниматься подобным сама. Однако у Биргитты были розовые щеки, и она с аппетитом ела цыпленка и мягкое имбирное печенье. И даже делала странные движения руками, которые, если верить тебе, означают, что она радуется.

Я уверена, что мой страх скоро пройдет. В общем, Маргарета… дело не только в тех царапинах. Я боялась Гиттан и раньше. Она же такая большая и двигается странно, а из-за волос, свисающих ей на лицо, напоминает лесного тролля из тех сказок, какие обычно рассказывала мама. Пожалуй, есть еще одно дело, о нем даже говорить страшно, но это правда. Она и пахнет лесом. Я предложила маме обрезать ей волосы и дать новую одежду, что-то другое вместо старых лохмотьев, в которых она ходит изо дня в день. Тогда, наверное, люди в городе не будут считать ее такой странной. Гиттан смогла бы жить в настоящем доме, и нам не требовалось бы присматривать за ней постоянно.

Но, по словам мамы, это не так просто. Порой мне кажется, что ей нравится заботиться о Биргитте. Она не дерзит и не играет у мамы на нервах, как делаю я, поскольку не умеет говорить.

Ну да. В любом случае, сегодня все прошло хорошо, и Лена даже не злилась, когда я вернулась. По ее мнению, Биргитта клевая, и она даже спросила, нельзя ли ей сходить со мной когда-нибудь. Представляешь? Я сказала «нет», так как, во-первых, мне кажется, маме это не понравится, и, во-вторых, по-моему, Лена не сможет соблюдать правила и разозлит Биргитту – и тогда одному богу известно, чем все закончится! К счастью, Лена не обиделась. Она даже дала мне попользоваться своей губной помадой, прежде чем мы пошли к реке. Она была действительно красивая. Я, пожалуй, смогу купить себе такую, как у нее, когда поеду навестить тебя и Нильса, или что ты скажешь?

Пиши скорее!

Твоя сестра Айна

Сейчас

Спальный мешок шуршит, когда я поворачиваюсь на другой бок. Палатка большая и довольно просторная, но ей все равно далеко до номера в отеле. В ней холодно и сыро, пахнет искусственной тканью и чем-то другим, непонятным, от чего меня слегка подташнивает.

Но это в любом случае лучше, чем спать на заднем сиденье «Вольво», как делает Макс. Насколько я понимаю, раньше он не ходил в походы – жизнь на свежем воздухе явно никогда не привлекала его. Он сам решил ночевать в машине, и я убеждена, что, пока мы здесь, его постоянно будут сопровождать боли в шее и спине. Эмми и Роберт также не взяли палатку – если верить Эмми, они привыкли спать в грузовом отсеке и именно так обычно поступают при работе над малобюджетными фильмами. Вполне возможно. Но я рада, что сама могу избежать этого. В окружении железных стен мне было бы немного не по себе, особенно со всей той техникой, которая у нас там упакована. Даже с учетом того, что мы хорошо закрепили наше оборудование, мне все равно казалось бы, что оно обрушится на меня, пока я сплю.

Зато купленные нами спальные мешки хорошего качества и держат тепло так здорово, что прохладный воздух у моего лица не доставляет неудобства. Я люблю спать под толстым одеялом в холодном помещении с открытыми окнами – даже зимой. Но сейчас не могу сомкнуть глаз, несмотря на усталость. Возбуждение пронизывает все мое тело, заставляя бодрствовать.

– Не можешь заснуть? – слышу я хриплый голос Туне в темноте.

Поворачиваюсь на другой бок и оказываюсь лицом к ней, пусть даже различить что-то, кроме теней внутри, можно, лишь обладая зрением кошки.

– Я тебя разбудила? – спрашиваю.

– Нет, – слышу приглушенный ответ. – Ты же знаешь о моей беде…

Для нее проблемы со сном – обычное дело. Это стало одной из первых вещей, которые я узнала о Туне, когда мы впервые встретились в безымянной кафешке на площади Уденплан чуть более двух лет назад. Я стояла снаружи, не уверенная, что она вообще появится, и не представляя, кого мне высматривать, – ведь ее «фейсбучная» фотография в профиль была четырехлетней давности (шестилетней на сегодняшний день, – насколько я знаю, она по-прежнему не поменяла ее), вдобавок не лучшего качества. Но потом кто-то внезапно похлопал меня по плечу, и это оказалась она. Высокая и бледная, с коротко подстриженными белокурыми волосами и правильными чертами лица, в слишком большом, темно-синем мужском пальто с глубокими карманами. Изо рта у нее торчала недокуренная, но загашенная сигарета, и она подозрительно смотрела на меня своими серыми глазами, под которыми залегли черные круги.

– Я нигде не болталась и не пьянствовала всю ночь напролет, – сказала Туне, когда я вернулась к выбранному ею столу с двумя чашками кофе в руках. – Мне плохо спится по ночам, поэтому я и выгляжу как привидение. Это просто для информации.

Тогда я не знала, как мне ответить на это. Сейчас же, когда мы знакомы довольно давно, могу утверждать, что Туне свойственно разрушать – абсолютно рефлекторно – негативное впечатление людей о ней еще до того, как оно успевает у них сложиться.

– Я тоже не могу расслабиться, – признаю́сь. – Мозг отказывается отключаться.

Туне хрипло отвечает в темноте:

– Ты можешь попросить немного виски из фляжки Эмми? Это, пожалуй, поможет.

Я закатываю глаза, пусть она и не видит меня.

– Что, можно начинать пить, стоит только добраться до места?

– Судя по тому, что ты рассказывала о ней, это не могло стать для тебя сюрпризом, – отвечает Туне.

Я слышу, как шуршит ее мешок, когда она меняет положение.

– Да уж, – подтверждаю. – Конечно.

Затем лежу и размышляю какое-то время.

– А у тебя ничего нет с собой? – спрашиваю наконец. – Никаких таблеток снотворного, например?

– Нет, – отвечает Туне. – Я не могу использовать такое. Если задуматься.

– Ах, – говорю я и зажмуриваю глаза. – Конечно же, не можешь. Какая я идиотка… Извини.

– Все нормально, – слышу я слегка веселый голос Туне. Он кажется громким в тесном пространстве, хотя она почти шепчет. – Ты же не обязана знать, какие таблетки я могу принимать, а какие не могу.

– Но все равно, – говорю я. – Мне следовало догадаться.

В палатке снова воцаряется тишина. Я приподнимаюсь, намереваясь по-другому сложить толстый свитер, который использую вместо подушки, и ложусь снова, оставив его почти в том же виде.

– Она знает? – внезапно спрашивает Туне, уже очень серьезным тоном.

– Кто? Эмми? – уточняю.

Она не отвечает.

– Я ничего не сказала ей, – говорю я, когда тишина уже начинает действовать на нервы. – Ни о чем. Ей известно лишь то, что есть в нашем информационном пакете.

– Не похоже, – говорит Туне. – Когда она начала интересоваться, делались ли попытки идентификации найденного ребенка, и завела речь о том, что тебе следовало бы отыскать его… – Замолкает, явно взволнованная.

– Я ей ничего не сказала, – повторяю. – Ты просила меня не говорить, так я и сделала… – Не услышав от нее ни слова в ответ, продолжаю: – Макс в курсе, но он ведь уже знал раньше. И пообещал молчать.

– Как много? – спрашивает Туне довольно резким тоном.

– Как много ему известно? – уточняю я. – Он в курсе, что твоя мать – тот самый младенец из Сильверщерна. Я рассказала ему, что нашла вас еще до того, как мы с ним встретились. Он спросил тогда, поедешь ли ты – или она – с нами, и я сказала, что не знаю, но сильно сомневаюсь на сей счет.

– Моя мама никогда не будет участвовать в этом деле, – бурчит Туне, повторяя уже сказанное ею множество раз прежде.

– Знаю, – говорю я. – Поэтому ни разу и не спрашивала ее.

Естественно, я думала об этом. Хотела, чтобы она присоединилась к нам. Но даже не предложила ей. Туне очень четко объяснила мне, что у матери нет ни малейшего желания вспоминать об этой части ее прошлого. Она не хочет быть ребенком из Сильверщерна, единственным выжившим человеком при крайне загадочных обстоятельствах, младенцем, которого нашли кричащим в пустой школе не более чем в тридцати метрах от палатки, где мы сейчас лежим. Как раз мать Туне я и разыскала первой. Хотя, в принципе, сказанное мною вовсе не является ложью: вся информация о случившемся с малюткой из Сильверщерна действительно засекречена, и к ней невозможно получить доступ. Я даже не уверена, остались ли данные об этом еще где-то. А если и сохранились, то, скорее всего, покоятся в самом дальнем углу какого-нибудь архива.

Но это не касается бабушкиных бумаг.

Копии кое-каких из них, конечно, есть в папках, полученных остальными. Но часть я приберегла исключительно для себя. И помимо прочего – переписку между бабушкой и Альбином Янссоном.

Насколько я поняла, он был одним из полицейских, занимавшихся убийством Биргитты Лидман и параллельно – загадкой Сильверщерна. Альбин и бабушка, вероятно, познакомились, когда пытались раскрыть его. Одно время я даже подозревала, что этих двоих связывало нечто большее – скажем, тайная любовь, – но, конечно же, совершенно напрасно. Есть всего шесть писем от него к ней, написанных исключительно в деловой манере. Похоже, Альбин Янссон жалел бабушку и, наверное, поэтому информировал ее о ходе расследования.

В том числе и о судьбе ребенка.

Бабушка, наверное, спросила его о малютке, или Альбин сам ощутил ее желание знать, как сложилась дальше жизнь девочки, поскольку он много писал о ней. О том, что выглядела она здоровой и бодрой, что несколько сотен семей по всей стране предлагали себя на роль ее удочерителей, но что, по его личному мнению, тем самым они прежде всего хотели прославиться. В пятом письме Альбин сообщает, что они нашли семью, согласившуюся сохранить анонимность девочки и «…воспитывать как одного из собственных детей». Там также упоминалось, как звали этих людей: «…семейство по фамилии Гримелунд».

Они и окрестили ребенка.

«Мы можем обрадовать вас тем, что девочке дали имя. Они назвали ее Хеленой».

Если б семейство носило фамилию Андерссон, возможно, я никогда не нашла бы Туне. Однако сочетание «Хелена Гримелунд» достаточно необычное, и поэтому мне удалось выйти на нее. Я отправила до неприличия много писем, пока до меня наконец не дошло, что мне не удастся получить никакого ответа от Хелены. Я уже была готова сдаться. Меня начинала мучить совесть, стоило вспомнить о бабушке, и я решила, что нахожусь в тупике. Пришлось соглашаться на любые временные работы, лишь бы все закрутилось. Но рассылаемые мною резюме не давали результата. И я больше не осмеливалась заходить в социальные сети, поскольку мне начало казаться, что все мои сокурсники стремительно поднимались вверх по карьерной лестнице, перепрыгивая через ступеньки, выигрывали призы за свои короткометражки, получали работу в Париже и Лондоне и так далее, тогда как сама я занималась черт знает чем: носилась с дурацкой идеей фикс, намертво засевшей в моем мозгу…

Но потом, когда уже потеряла всякую надежду, я увидела фотографию на «фейсбучной» странице Хелены, просматривая ее как-то вечером. Снимок оказался в самом низу, почти в конце, и его выложила не она – кто-то отметил ее на нем. Женщина самой заурядной внешности, с седыми, собранными в конский хвост волосами и натянутой улыбкой обнимала одной рукой девицу подросткового возраста.

«Хелена и ее красавица-дочь зажигают на нашей именинной вечеринке!» – гласила надпись под фотографией.

Девочка была отмечена как Туне Гримелунд.

С тех пор минуло два года, но я пока так и не встретилась с матерью Туне. Мне неизвестно, как много дочь поведала ей о проекте, да я и не спрашивала. Однако из всего немногого, рассказанного Туне, и из нежелания Хелены отвечать на мои послания поняла, что она явно без восторга относится к моей попытке разобраться в случившемся в Сильверщерне.

Да и сама Туне тоже очень долго не желала иметь никакого отношения к проекту. Наша дружба с ней – одна из самых странных историй в моей жизни. Уже с самого начала Туне объяснила, что хочет ограничить свое участие в моем детище исключительно пересказом того малого, что ей известно, но уже с нашего первого дня вместе, под дешевый кофе и предварительные разговоры, я догадалась, что при всей ее недоброжелательности в ней живет и определенное любопытство.

Стала бы она разыгрывать его, если б ее не устраивало происходящее?

Я не знаю.

Точно так же мне неизвестно, одобряет ли мать Туне ее присутствие в нашей компании, а также что ее психолог думает об этом. И я не позволила себе поинтересоваться этим.

– Попробуй поспать, – говорю ей. – Завтра ждет трудный день. И не беспокойся: никто из них не в курсе. И если ты будешь против, никто никогда и не узнает.

Сейчас

Дикий рев вырывает меня из объятий сна.

Пробуждение от крика напоминает ощущение, когда ты разбиваешь стекло голой рукой – все происходит в мгновение ока, четко и болезненно. Пульс подскакивает, в то время как я – не более чем наполовину осознанно – вылезаю из спального мешка и пытаюсь рассмотреть что-нибудь в темноте.

Только выбравшись наружу, понимаю, что мне не пришлось расстегивать молнию палатки, а значит, это сделали до меня. Выходит, я тут одна…

Вокруг по-прежнему ночь; царит тишина, нарушаемая лишь стуком моего собственного сердца. Потом я слышу звук открывающихся автомобильных дверей.

Мои глаза уже успевают привыкнуть к слабому свету луны – настолько, что я узнаю Эмми, выбирающуюся из грузового отсека автофургона. Ее волосы растрепаны и рассыпаны по плечам, и на ней нет штанов; из одежды лишь большая белая футболка, в которой она ходила днем, и трусы. Булыжники, вероятно, студят ее ноги так же, как и мои собственные. Я чувствую сырость набравшего за ночь влаги мха, когда тот втискивается между моими пальцами.

– Вы тоже слышали? – спрашиваю я ее, одновременно наблюдая, как Роберт тоже выпрыгивает из машины. Эмми не смотрит на него. Она уже обогнула их фургон спереди и явно направляется в сторону школы.

– Эмми, – говорю я, в то время как Роберт начинает бежать за ней.

Затем чувствую, что у меня нет выбора, и следую его примеру.

Обежав их машину, вижу, что Эмми замерла, сделав всего несколько шагов. Она стоит и пыхтит, жадно и с шумом хватая ртом воздух. Ее взгляд шарит по пустой площади, глаза блестят в холодном свете месяца. Эмми смотрит на синий «Вольво», где на заднем сиденье спит Макс, на фасад школьного здания и растущие у стен кусты.

Роберт останавливается позади нее и осторожно кладет руки ей на плечи. Неуверенно, словно гладит испуганную собачку. Она словно не ощущает его прикосновение.

– В чем дело, Эмми? – спрашиваю. Только тогда меня осеняет. – Это ты кричала?

Я не признала в том вое ее голос. Но в таких случаях все они похожи. Однако, когда она сейчас поворачивается в нашу сторону, я понимаю, что, скорее всего, права.

– Я что-то видела, – объясняет Эмми. Я не могу понять, то ли она слишком бледная, то ли все мы выглядим как привидения, стоя на площади в темноте при тусклом свете.

– Там кто-то был, – говорит Эмми, снова поворачиваясь лицом к зданию школы.

– Где? – спрашивает Роберт. – В доме?

Она качает головой, кладет руку ему на бедро и делает шаг в его сторону, явно машинально, словно прижимается к нему.

– Нет, – говорит. – Посреди площади. Перед машиной.

Эмми почти пищит, произнося эти слова. Сначала я думаю, что причина тому – раздражение и сарказм, но потом до меня доходит, что это вызвано страхом.

Она напугана.

– Что именно ты видела? – спрашиваю я ее.

Сколько окон смотрят сейчас на нас… Масса улочек разбегается в разные стороны от площади, подобно нитям паутины… Вокруг множество пустых пространств… И стен, за которыми можно спрятаться…

Я обхватываю себя руками, неосознанно пытаясь защититься от неведомой опасности, но, чтобы не выдать свой страх, тут же делаю вид, что просто скрестила руки на груди.

«Успокойся, – убеждаю я себя. – Здесь никого нет».

Эмми смотрит на меня.

– Я проснулась, – говорит она. – Услышала какой-то звук и встала посмотреть, в чем дело. Кто-то стоял перед машиной и глазел на меня. – Она сглатывает.

– Ты разглядела, кто это был? – спрашивает Роберт.

– Нет, – отвечает Эмми. – Было слишком темно. Я видела лишь силуэт. Но там определенно стоял человек. Я различила глаза. Он смотрел прямо на меня… – Она переводит дыхание. – Кто бы это ни был, он видел меня.

Качаю головой, чувствуя, как на затылке у меня начинают шевелиться волосы.

– Пожалуй, там никого не было, – говорю я ей. – Похоже, причиной всему сонный паралич. Это довольно обычное явление – людям часто мерещатся непонятные темные образы, таращащиеся на них. Такое происходит, когда человек только-только просыпается, и его мозг…

Эмми перебивает меня.

– Я знаю, что такое сонный паралич, Алис, – хрипит она. – Он здесь ни при чем. Я встала. Успела полностью проснуться. Я видела кого-то.

Открываю рот, собираясь ответить, но вдруг мне становится ужасно холодно. По телу пробегает волна адреналина, я вся дрожу, во рту появляется привкус железа. Морозная апрельская ночь медленно, но верно делает свое дело.

Однако внезапно от холода не остается и следа.

Там, с другой стороны площади. У угла школьного здания. Кто-то стоит.

Худой темный силуэт. Однозначно человек.

Я пытаюсь сказать что-то, лишь бы нарушить тишину, и лихорадочно повторяю про себя: «Здесь никого нет. Здесь никого нет. Здесь никого нет».

Но когда я моргаю, силуэт не исчезает.

Он начинает двигаться к нам. Я единственная вижу его, Эмми и Роберт смотрят на меня. И теперь мне приходится узнавать нечто неожиданное и неприятное о самой себе. Я всегда считала, что смогу правильно действовать в критической ситуации – бежать, кричать, бороться… Однако сейчас не в состоянии выдавить из себя ни звука, чтобы предупредить остальных.

Силуэт подходит ближе, лунный свет падает ему на лицо… и все становится на свои места.

Тело расслабляется так резко, что ноги едва удерживают меня. И я начинаю смеяться – чисто от облегчения.

– Что, черт… – открывает рот Эмми; ее лицо перекошено от волнения и зарождающейся злобы. Я показываю ей через плечо.

– Туне! – кричу. Прежде всего – с целью убедиться в своей правоте.

– Ой. Привет, – отвечает она, и тогда последние сомнения отпадают.

Туне в куртке, длинные голые ноги обуты в сапоги. Когда она подходит ближе и останавливается где-то в метре от нас, я вижу, что у нее заспанное лицо, а брови удивленно приподняты.

Она переводит взгляд с меня на Эмми и говорит:

– У вас что, какая-то ночная конференция?

Я качаю головой.

– По-моему, ты напугала Эмми. Ты ходила пи́сать, что ли?

– Ну да, – подтверждает Туне. – Напугала? Когда?

– Она, скорее всего, видела тебя, когда ты направлялась за угол, – объясняю я. – Решила, что кто-то стоит и смотрит на их машину.

Эмми все еще не произнесла ни звука. Она таращится на Туне, сузив глаза.

– Ой, – говорит та. – Извини. У меня и в мыслях не было будить тебя.

– Ты останавливалась перед машиной? – хрипло спрашивает Эмми.

– Нет, – отвечает Туне. – Или, точнее, я не знаю. Я тогда еще толком не отошла ото сна. Пожалуй, смотрела по сторонам, выбирая, куда пойти…

– Ты права, Эмми, – говорю я, пожимая плечами. – Это был не сонный паралич. Но и не призрак.

Зеваю, закрывая рот тыльной стороной ладони. Из-за комбинации внезапного пробуждения, страха и чувства облегчения на меня снова наваливается усталость.

– Я не утверждала, что это был призрак, – ворчит Эмми, не глядя на меня. – То, что я видела, стояло неподвижно, – говорит она, впиваясь взглядом в Роберта. – Оно не шевелилось и таращилось на нашу машину. И на меня.

Из-за усталости я начинаю терять терпение.

– Признайся: ты резко проснулась, увидела Туне, испугалась, приняла ее за какое-то мистическое существо и закричала. Всякое бывает… Ладно, сейчас мы пойдем и ляжем снова, завтра у нас тяжелый день…

Лицо Эмми напоминает маску из-за падающих на него теней. У меня нет желания стоять и дожидаться, пока мы с ней поругаемся.

Дойдя почти до самой палатки, я оборачиваюсь и бросаю через плечо:

– Спокойной ночи.

Не знаю, слышат ли меня Эмми и Роберт. Они по-прежнему стоят сбоку от своего фургона, еле заметные на фоне окружающей их темноты. Роберт одной рукой обнимает Эмми за плечи, и, судя по ее виду, она что-то говорит ему, шепчет так тихо, что ее слова не достигают меня. Оба они смотрят в сторону школы.

Я отворачиваюсь от них и залезаю в палатку.

Среда

Сейчас

Пробуждаюсь первой, хотя спала всего лишь несколько часов. Я всегда была ранней пташкой. Хуже всего мне приходится с похмелья – тогда уже на рассвете от сна не остается и следа, а потом я просто лежу в кровати, таращусь в потолок, мучимая жаждой и головной болью, пока не встаю и не тащусь на кухню, готовиться к долгому и тяжелому дню.

Но сейчас всё совсем не так. Несмотря на ночные события, от избытка энергии у меня зудят ладони и ступни.

Сегодня мы начинаем заниматься исследовательской работой.

Я как можно тише вылезаю из спального мешка, натягиваю на себя толстый свитер, который использовала в качестве подушки, и расстегиваю молнию палатки. Воздух снаружи прохладнее спертого и нагретого теплом наших тел воздуха, составлявшего нам компанию всю ночь. Он чист и прозрачен, как свежевымытое стекло.

Я вдыхаю его полной грудью.

Солнце только поднялось над горизонтом, и город утопает в его красно-розовом свете – как будто зарождающийся день, принимая эстафету у ночи, хочет уничтожить все воспоминания о ней, надеть все вокруг в яркий, радующий глаз наряд. У меня сразу же возникает страстное желание взяться за камеру, пройти по улочкам Сильверщерна в одиночестве, в тишине и запечатлеть его таким, каким я вижу его в наше первое утро здесь. Нетронутым и отдыхающим. Он – нечто большее, чем ожившая фотография. Реликт из ушедшей эпохи.

От костра на булыжниках остались лишь зола да угли. Я бросаю взгляд на заметно пострадавший от времени фасад школьного здания и силуэт церкви, возвышающейся над крышами домов. Он прекрасно смотрится на фоне виднеющегося вдалеке леса.

У меня перехватывает дыхание.

В ушах отдается эхом голос бабушки.

«В последний раз я видела мою сестру Айну, когда ей было всего семнадцать лет…»

В глубоком детстве я воспринимала рассказ о Сильверщерне как одну из сказок среди всех прочих. Прошло много времени, прежде чем до меня дошло, что это не просто правдивая история, а та пропасть, вокруг которой моя бабушка строила всю свою жизнь. Крепкая женщина с сильными руками и широкими плечами, она всегда впивалась глазами в своего собеседника, совершенно независимо от темы их разговора. Казалось, хотела убедиться, что с ней совершенно честны. Ничто так не злило ее, как ложь, сколь бы мелкой и безобидной она ни была. Пожалуй, бабушка просто не терпела, когда ее держали в неведении, не давали узнать всю правду.

– Но сейчас мы все выясним, бабушка, – говорю я тихо сама себе. – Ты и я.

Она всегда смотрела людям в глаза. За исключением тех случаев, когда рассказывала о Сильверщерне. Тогда отводила взгляд в сторону, всматриваясь куда-то в даль…

«Когда я переехала в Стокгольм учиться на медсестру, мне было восемнадцать лет, а моей сестре Айне только-только исполнилось двенадцать. В то время шахта в Сильверщерне еще работала полным ходом. Наш отец трудился на ней, а мама занималась нами. Тогда это считалось обычным порядком вещей.

Моя семья постоянно жила в одном и том же доме, где я и выросла. Маленький, желтый, он находился у реки, в нескольких кварталах вниз от церкви. Все дома на нашей улице имели тот же цвет, но только наш – зеленую дверь. Будучи маленькой девочкой, я всегда очень гордилась ею. Благодаря этой двери чувствовала себя какой-то особенной.

Я обычно навещала их, когда у меня оставались деньги на билет. Но в то время люди не разъезжали туда-сюда, как сейчас. До Сильверщерна ходили два поезда в неделю, и их приходилось долго ждать. Опять же, каждая поездка обходилась недешево…»

У моей бабушки были красивые глаза. Светло-серые, с крапинками, как полированный гранит. Пока беловатые пятна бельм не оккупировали роговицы и не лишили ее зрения. Точно так же, как деменция разрушила ее разум.

– Что ты сказала? – спрашивает голос у меня за спиной. Я вздрагиваю и резко поворачиваюсь.

Это Макс. Он снова натянул на себя свой вязаный стариковский свитер; стоит и трет себе затылок.

– Боже, как ты напугал меня, – говорю я.

Он ухмыляется.

– Ты, наверное, решила, что это призраки Сильверщерна пришли охотиться за нами?

– Ха, ха, – ворчу я, сердито хмурясь. – Очень смешно.

– Все равно здесь немного жутко, – говорит Макс и, оглядываясь, приближается ко мне. Потом останавливается рядом и поднимает взгляд на школу. – Нетрудно поверить, что в таком месте живут привидения.

– Угу, – соглашаюсь я, засовывая замерзшие руки в нагрудные карманы свитера. – Эмми проснулась, когда Туне отправилась в туалет, увидела ее через стекло и приняла за злой дух или что-то в этом роде. Удивительно, что ты не услышал ее.

– Черт, – говорит Макс и приподнимает брови. – Нет, я спал, как покойник.

Закатываю глаза к небу.

– Типично.

Макс ухмыляется, а потом окидывает взглядом провалившиеся крыши домов.

– Странно, что никто не сделал этого раньше, – говорит он. – Я имею в виду, это же шикарная история и идеальная среда. Странно, что ни одна из программ, специализирующихся на охоте за привидениями, которых куча развелась в последние годы, не заявилась сюда.

– Слишком далеко, – отвечаю. – Вокруг Стокгольма и Мальмё хватает усадьб с подобными обитателями, и им проще снимать свои фильмы там. Конечно, история Сильверщерна просто фантастическая, но немногие слышали о случившемся здесь, и дивиденды с нее запросто не получишь.

– Ну, это понятно, – соглашается Макс.

Он видит, что я слегка съежилась, и обнимает меня одной рукой; немного трет, пытаясь согреть.

– Может, мне приготовить для нас завтрак? – спрашивает. – Не хвастаясь, могу сказать, что в нашем скаутском отряде меня признавали лучшим поваром четыре года подряд.

Смеясь, я осторожно высвобождаюсь.

– Забавно, что ты был настоящим скаутом.

Макс ухмыляется.

– Ну, не то чтобы, – отвечает он. – Но я вполне в состоянии готовить. И сюда прибыл не только в качестве балласта и инвестора. Помочь – это запросто.

Пока Макс разводит небольшой костер и поджаривает над огнем хлеб, по очереди начинают пробуждаться другие. На Эмми новая, почти столь же грязная, как и днем ранее, футболка и куртка, в которой накануне ходил Роберт. Из чего я делаю вывод, что они – пара. Жду каких-то разговоров, шуток по поводу ночного происшествия и готова сделать все возможное, лишь бы не допустить ссоры, – но, к счастью, напрасно. Эмми почти не смотрит на меня. Я даже немного разочарована. С другой стороны, в этом тоже нет ничего нового. Она всегда выглядит по утрам словно после тяжелой работы. Я же обычно вставала спозаранку, полная энергии – после наших шумных студенческих вечеринок, порой затянувшихся далеко за полночь, прибиралась, стирала, готовила завтрак, к которому Эмми едва притрагивалась, – лишь бы утолить свою неуемную жажду деятельности.

Но в то время ей это абсолютно не мешало. Мы жили в полной гармонии. Даже, казалось, дышали в унисон.

Пытаюсь не дать волю воспоминаниям, нахлынувшим сейчас на меня. Семь лет я старалась вытеснить ее из сердца и почти добилась своего, но теперь, когда она здесь, в непосредственной близости от меня, это гораздо труднее. Злые духи Сильверщерна могут лишь мечтать о тех душевных муках, которых она стоила мне.

Пожалуй, Эмми – мое собственное привидение.

Итак, все как следует позавтракали и напились растворимого кофе из дешевых белых пластиковых чашек. Я откашливаюсь, чтобы привлечь внимание остальных. Солнце уже успело высоко вскарабкаться на небосвод, и утро полностью вступило в свои права. Я изо всех сил стараюсь подавить нервозность и сажусь прямо на моем туристском коврике.

– Все сыты и довольны? – спрашиваю.

И сразу начинаю жалеть о сказанном – уж слишком сильно напомнила сама себе бойкую воспитательницу из детского сада. Эмми приподнимает брови, другие выглядят озадаченными. Но Макс кивает и улыбается.

– Думаю, стоит пройтись по нашему графику – сейчас, когда все мы здесь. Потом разделим задания на день и возьмемся за дело. Как вам такой прядок?

Эмми пожимает плечами.

– Звучит нормально, – отвечает она за всех.

– О’кей, – говорю я и заглядываю в свои бумаги, только что принесенные из машины. График, который я извлекаю из них, выглядит по-любительски. Шрифт Times New Roman, кегль 12, дешевая бумага. Может, взамен следовало использовать глянцевую или что-то в этом роде? Надо будет попробовать…

– Сегодня и завтра от нас прежде всего требуется ознакомиться с городом. В ваших папках есть перечень восьми ключевых объектов. Это школа, металлургический завод, церковь, железнодорожная станция, дом Эльзы и Айны, дом Убогой Гиттан, жилище пастора и озеро. Они, по нашему мнению, наиболее важны для исследования, и для последующей съемки их надо изучить в первую очередь. Думаю, на этом мы сегодня и сфокусируемся. В ваших папках также лежат карты из отчета горнодобывающей компании; я пометила на них все эти места. Относительно кое-каких объектов мы не совсем уверены – а именно, жилища пастора и дома моей прабабушки, – поэтому займемся ими в самом конце.

Я едва успеваю закончить свой монолог, когда слово берет Эмми. Папка лежит открытой у нее на коленях; наморщив лоб, она начинает говорить, не отрывая взгляд от карты.

– Почему в списке нет шахты? – спрашивает она. – Она и на карте не помечена… А нам стоило бы поснимать и там. Это может очень пригодиться, особенно если мы собираемся рассказать, как изменилась жизнь в городке после ее закрытия.

– Это небезопасно, – отвечаю я. – Можно провалиться, особенно в окрестностях шахтного ствола. Руда здесь залегала очень близко к поверхности, поэтому добыча велась на небольшой глубине, и никто особо не следил за штольнями. Опасность обвала очень велика. Отчасти именно поэтому инспекторы, приезжавшие сюда в девяностые, не рекомендовали фирме покупать данную землю. Всё есть в отчете.

Эмми листает содержимое папки, а я перевожу дыхание и продолжаю:

– Наверное, вот почему здесь нет никакого приема сотового сигнала.

Эмми поднимает глаза на меня.

– Из-за пустот в земле? – спрашивает она, удивленно задирая брови.

– Нет. Потому что руда залегает близко к поверхности. Это связано… с магнитными полями.

– Ага, – бормочет она, ухмыляясь. – Магнитные поля. Всё по науке. Конечно.

– Да, – говорю. – Я сбилась, но стараюсь взять себя в руки и смотрю на график. – Да. Так что…

Меня спасает Туне.

– Делайте как можно больше фотографий. У нас три шикарные системные фотокамеры на всех.

Роберт поднимает руку и смотрит на меня. Пусть он друг Эмми (или парень, или сожитель, или партнер, или кем там еще он может быть), но все равно производит приятное впечатление, кажется скромным, немного старомодным со своей вежливостью…

– Да? – спрашиваю я.

– Хорошо бы нам сделать как можно больше фотографий тех мест, где мы хотим снимать, – говорит он осторожно. – Просто чтобы я мог посмотреть, как обстоит дело со светом и так далее. Где и в какое время суток будет лучше всего проводить съемку. Не знаю, есть ли у нас подробный расклад того, в каком порядке будут располагаться отснятые материалы, но такие данные тоже желательно иметь.

– Он прав, – говорю я остальным. – И Туне тоже. Нам надо много фотографий. Как экстерьерного, так и содержательного характера.

– Когда, по-твоему, мы должны начать съемку? – спрашивает Эмми. Руку она, само собой, не поднимает. – И можно ли ознакомиться с предварительным сценарием и календарным планом производства фильма? Их нет в папке.

Перевожу дыхание и смотрю на Туне. И то, и другое существует пока лишь в общих чертах и «живет» в наших компьютерах в виде вордовских файлов – просто набор разрозненных мыслей. У меня нет ни малейшего желания показывать их Эмми. По Туне не понять истинное положение дел; либо она не замечает моего волнения, либо у нее хорошо получается скрывать свои эмоции от других.

Перевожу взгляд с Туне обратно на Эмми и отвечаю ей:

– Мы… взяли с собой не все материалы. Но, естественно, ты сможешь увидеть всё, что у нас есть.

– Замечательно, – говорит она.

Убираю волосы за ухо, чувствую, что они уже слежались и немного жирные, пусть я вымыла их утром, прежде чем мы отправились в дорогу.

– Будем работать парами, – продолжаю я. – Не хочу, чтобы кто-то из вас входил в эти дома в одиночку. Они простояли заброшенными почти шестьдесят лет, а значит, крайне непрочны. Будьте очень осторожны с лестницами и подвалами, избегайте их при малейшем сомнении в надежности сооружений. Далее, для всех у нас есть с собой примитивное защитное снаряжение. Маски для лица немного топорные, но важно, чтобы они находились на вас, когда вы будете заходить внутрь. Вполне возможно, в кое-каких домах есть асбест, особенно в тех, которые построили в то время, когда шахту наиболее активно эксплуатировали во время войны; и мы не знаем, как обстоит дело с плесенью и прочим. Поэтому используйте маски, даже если они будут причинять неудобство.

Я делаю паузу и задумываюсь, хотя почти не сомневаюсь, что ничего не забыла. Теперь надо как-то закончить, и я говорю:

– И удачи вам, естественно!

Едва закрыв рот, уже начинаю думать, что фраза получилась идиотской.

– Как мы будем связываться между собой? – спрашивает Эмми. – Мой телефон бесполезен. У меня нет сетки с тех пор, как мы съехали с автострады.

– Ой, об этом как раз и забыла… – признаю́сь я. – Радиостанции. У нас есть радиостанции.

– Почему они работают, если телефоны мертвы? – спрашивает Эмми.

Я бросаю взгляд на Туне; та, криво улыбаясь, говорит:

– На самом деле мы не знаем, будут ли они функционировать здесь. Но – во всяком случае, по словам парня, с которым мы консультировались, – должны. Я целиком не поняла его объяснение, но соединение осуществляется на более местном уровне, поэтому сигнал распространяется иначе, чем у мобильников. Типа того.

– Он сказал, что, возможно, будут помехи, но рации должны работать, – добавляю я. – И потом, если все пойдет нормально, они нам даже не понадобятся. Это как с масками для лица. Они нужны лишь на всякий случай.

Эмми кивает.

– О’кей, – говорит она. – Замечательно. Теперь каждый должен выбрать себе команду, не так ли?

– Выбирать особо не из чего, – сухо замечает Туне. – Я и Алис собирались начать со школьного здания. Остальные могут взять на себя завод, а потом вернуться сюда.

Поворачиваюсь к Максу.

– Ты не против, если останешься с машинами и оборудованием? Я думаю, надо оставлять здесь «часового», каждый день. Тоже на всякий случай. Мы можем менять этого человека.

Макс отдает мне честь.

– Твоя воля – закон для меня. Ты же продюсер.

Я благодарно улыбаюсь. Потом смотрю на остальных – и чувствую, как моя улыбка становится все шире; меня охватывает приятное возбуждение.

– О’кей, – говорю. – Разбираем снаряжение – и в путь. Надеюсь, вы готовы для встречи с Сильверщерном.

Сейчас

Шершавые школьные стены, по-видимому, некогда имели белый цвет, но с тех пор минуло уже много лет; побелка посерела и приобрела грязноватый оттенок. Оконные рамы когда-то были покрыты блестящим черным лаком; теперь же они выглядят весьма неприглядно – рассохшиеся, полусгнившие, частично или полностью лишившиеся стекол. Четыре бетонные ступени, ведущие к рухнувшей внутрь наружной двери, все в трещинах и, похоже, еле живы.

Водонепроницаемый рюкзак сам по себе весит совсем не много, но в нем у меня карманный фонарь, моя собственная папка, которая значительно толще, чем у других, и литр воды. Его лямки уже начинают врезаться мне в плечи сквозь куртку.

Маска респиратора теплая, ее ремень немного давит на уши. Она вызывает слегка неприятные ощущения, подобные действию клаустрофобии, но когда мы, преодолев ступеньки, останавливаемся в дверном проеме, я с благодарностью думаю о ней.

Через большие окна внутрь проникает солнечный свет, и в его лучах я вижу, сколько пыли парит в воздухе. Пылинки здесь просто кишат, и даже сквозь фильтр я могу чувствовать всепобеждающий запах плесени и старых бумаг. Мы осторожно входим в маленький, ничем не примечательный вестибюль. Он мог бы принадлежать какому угодно шведскому учреждению – например, вполне сошел бы за приемную стоматолога. Но сейчас на его стенах клочьями висит желто-кремовая краска, а половые доски вспучились от задуваемого сюда зимой снега, который периодически таял и снова замерзал.

Слышу тихий смех и, поворачивая голову, смотрю на Туне. Ее взгляд направлен на большую лестницу, ведущую на второй этаж.

– Над чем ты смеешься? – спрашиваю я.

– Что? – Туне отводит взгляд от лестницы и таращится на меня. – Что ты сказала?

Ее голос немного искажает маска; то же самое она делает и с моим, когда я говорю:

– Над чем ты смеешься?

– Я не смеюсь, – отвечает Туне. – Я вообще не издала ни звука.

– Я что-то слышала.

Ее глаза суживаются, и она улыбается под маской.

– Привидения, – хихикает Туне, а я закатываю глаза.

– Макс болтал то же самое утром… Нам, пожалуй, стоит наплевать на документальный фильм. Сделаем вместо него ужастик.

– Ты уже сейчас выглядишь как персонаж фильма ужасов, – говорит Туне, и я слышу язвительные нотки в ее тоне, пусть маска и сглаживает их. – Майкл Майерс встречается с Дартом Вейдером.

– Пусть это будет планом Б, – отвечаю я, изучая уходящую вверх лестницу. – Если мы не найдем ничего достаточно интересного для документалки.

– У тебя, конечно, нет необходимости беспокоиться об этом, – бормочет Туне.

В тишине заброшенного здания мне снова кажется, что я слышу бабушкин голос.

«Город построили всего за несколько лет. Сильверщерн много столетий существовал в виде деревушки, пока государство не приобрело шахту, но как только оно сделало это, возникла потребность в жилье, и тогда за короткое время воздвигли несколько сотен домов. В них въехали рабочие. И мой отец среди них.

Это был маленький городок, но там имелось все необходимое. Неполная средняя школа, где учились я и моя сестра, церковь, где каждое воскресенье проводилась служба и когда-то поженились мои родители, а также маленький продовольственный магазин и аптека. Два раза в месяц приезжал доктор и занимался царапинами и мелкими болячками, появлявшимися у людей за это время, а в более серьезных случаях человека отправляли в больницу в Сундсвалль. Конечно, не идеальная жизнь, но мы имели все, что нам требовалось…»

Ведущая на второй этаж лестница деревянная, а не каменная. Это не лучший вариант, однако, судя по ее виду, она сохранилась приличнее всего прочего в этом здании. Ступеньки когда-то явно были покрыты толстым темно-красным ковром, но с годами, от солнца, дождя и снега, его цвет сильно поблек, да и сам он сгнил настолько, что от него остались лишь лохматые куски, напоминающие остатки шкуры животного.

– Нам надо начать здесь, внизу, – говорю я Туне.

Перед поездкой я провела много долгих ночей на форумах, посвященных индустриальному туризму и городским исследованиям. Большинство занимающихся этим делом живут в США и Германии, проводя ночи и выходные дни за лазанием по заброшенным предприятиям и зданиям на окраинах городов. Именно там я узнала, какие респираторные маски лучшие, какое вообще снаряжение необходимо и какие правила безопасности важно соблюдать. Что никогда нельзя пользоваться лестницей, не проверив сперва ее на прочность, что всегда надо смотреть, куда ставишь ногу и нет ли вокруг пятен сырости и плесени, способных ослабить несущие балки и стены.

Из вестибюля в стороны расходятся два коридора – один направо, второй налево. Я кивком показываю на правый, и Туне кивает в ответ.

В его начале находится маленькая дверь, ведущая в туалетную комнату с четырьмя небольшими кабинками. У Туне в руке камера, и она быстро делает несколько снимков, но там нет больше ничего заслуживающего внимания: кафельная плитка с грязными швами и старомодные раковины из потрескавшегося фарфора. Двери кабинок висят на петлях. Прикасаюсь к одной из них. Она ржавая, а дерево под ней превращается в труху под моими пальцами.

Быстро иду дальше, к первой классной комнате, скрывающейся за следующей дверью. В ней рядами стоят парты. Стулья за ними все как один маленькие, и от этого картина в целом производит особо тяжкое впечатление. У нескольких парт отвалились ножки, и они лежат на боку, но большинство из них в остальном, похоже, в полном порядке. На дальней стене висит большая грифельная доска; на ней ничего не написано.

Следующие два помещения – это такая же классная комната и крошечная каморка уборщицы. На том коридор и заканчивается. Туне фотографирует его, потом молча поворачивается, и мы бредем назад вдоль ряда разбитых окон.

С другой стороны все выглядит точно так же. В одной классной комнате доска упала со стены и лежит на полу, словно огромное черное пятно. Туне поднимает камеру, но потом опускает ее и замирает на месте.

– Тебе это не кажется немного странным? – спрашивает она, не оборачиваясь, и делает несколько шагов по комнате в направлении ряда окон.

– О чем ты? – Я стою в дверном проеме.

Туне слегка наклоняет голову набок.

– Никаких насекомых на подоконниках. Никаких мертвых мух, муравьев… – Она оглядывается, приподняв брови.

Я пожимаю плечами.

– Зима ведь была, – говорю. – Их там, наверное, хватало, но потом смело снегом.

Туне оборачивается и кивает.

– Ну да. Пожалуй.

Она поднимает камеру и фотографирует окна. Я пытаюсь избавиться от странного ощущения, охватившего меня.

– Попробуем подняться на второй этаж? – спрашиваю.

– Конечно, – отвечает Туне.

Когда мы снова оказываемся у лестницы, она смотрит на нее; губы плотно сжаты.

– Готова? – спрашиваю я.

Она молча кивает.

От рюкзака, давящего на плечи, я уже начала потеть. Расстегивая молнию куртки, чтобы впустить под нее немного воздуха, подхожу к лестнице. Потом смотрю через плечо на Туне, прежде чем останавливаюсь, как бы желая убедиться, что она все еще там. Туне стоит неподвижно и наблюдает за мной. В ее взгляде я не вижу и намека на волнение, и это немного успокаивает меня.

– О’кей, – говорю я, скорее самой себе, чем ей.

Ставлю ногу на самую нижнюю ступеньку и пробую перенести на нее свой вес. Она немного скрипит, но не так, словно готова сломаться. Когда я поднимаю вторую ногу, мне кажется, что доска подо мной вот-вот треснет, однако она не издает ни звука.

– Похоже, крепкая, – говорю я и осторожно делаю еще один шаг.

Мои ноги утопают в остатках ковра, как в глине; волокна отсоединяются от ткани и липнут к моим подошвам.

– По-моему, с ней всё в порядке, – говорю я, оглядываясь через плечо.

Туне кивает.

– Будь осторожна, – предупреждает она. – Держись ближе к стене. Там должно быть безопаснее всего.

– Знаю, – отвечаю я.

Лестница по спирали поднимается на второй этаж, где заканчивается более широкой ступенькой. Мне кажется, я не дышу на всем пути вверх, ожидая после каждого шага, что лестница рассыплется и мы с высоты в несколько метров рухнем на твердый деревянный пол. Но она не дает нам повода усомниться в своей надежности.

Когда мы оказываемся наверху, напряжение немного спадает.

– Иди осторожно, – говорю я. – Держись ближе к стенам. Неизвестно, насколько крепок здесь пол.

Я думала, она огрызнется – мол, «да знаю я», – но Туне лишь кивает.

Пол на втором этаже покрыт слоем пыли и тоже не избежал воздействия снега и воды, но когда-то он явно был красивым. Справа мы видим большую, украшенную резьбой двустворчатую дубовую дверь, которая, как ни странно, не только выглядит неповрежденной, но, кроме того, еще и закрыта. Я кладу руку на ее медную ручку и нажимаю вниз, и она открывается под аккомпанемент скрипа петель.

За ней в ряд стоят восемь маленьких столов, а впереди у настенной доски возвышается кафедра. Там нет никаких стульев, но вдоль всех стен выстроились полки. Большинство из них аккуратно заставлены пробирками, стеклянными колбами и прочим оборудованием для проведения химических опытов. Самая верхняя полка, однако…

Я медленно вхожу в комнату, не спуская взгляда с банок, стоящих там.

Консервационная жидкость в них имеет коричневатый цвет и придает всем предметам, плавающим в ней, соответствующий оттенок. Внутри находятся растения и корни, несколько бесформенных комков, которые могут быть и грибами, и человеческими органами, а в трех, стоящих в самом конце ряда, скорее всего, находятся чьи-то зародыши.

Услышав щелчки за спиной, оглядываюсь. Туне фотографирует полки. Подходит ближе и фокусирует камеру на трех последних банках. Потом опускает ее и всматривается в них.

– Они просто омерзительны, – говорит она в попытке слегка разрядить напряжение. Между бровями у нее появляется небольшая складка. – Зачем они были нужны?

– Полагаю, чтобы учить детей анатомии и всему такому.

Туне медленно кивает.

– Да, – говорит она. – Само собой.

Одна из банок треснула или лопнула от холода, и коричневая жидкость стекла по полкам вниз. Скорее всего, это произошло черт знает когда, поскольку пятно от нее уже давно высохло. И мне не видно находящееся внутри.

Туне таращится на банки так долго, что я в конечном итоге говорю ей:

– Пожалуй, у нас здесь всё.

Мой голос звучит чуть громче, чем нужно. Кажется, он заполняет все помещение.

– Надо вернуться сюда в сумерках, – говорит Туне. – Поснимать. В это время свет будет идеальным. Усилит впечатление.

Неподвластные времени, свернувшиеся клубком бесформенные существа все еще притягивают мой взгляд, и я чувствую, как по спине у меня пробегает холодок. Но это в любом случае хорошая идея. Туне права. Подобное действительно производит впечатление.

Выйдя в коридор, мы направляемся к такой же двери, ждущей нас слева от лестницы. Она немного покосилась. Верхняя петля отвалилась от стены, в результате чего одна створка висит под углом к другой. Пробивающиеся сквозь образовавшуюся щель солнечные лучи освещают верхнюю ступеньку лестницы.

Я осторожно тяну за висящую на одной петле половину двери. Чувствую, как слабый порыв ветра касается моего лица, потом моргаю, когда глаза начинают слезиться от попавшего в них яркого солнечного света.

Помещение, куда мы попали, большое и пустое, но на стенах масса плакатов. На одном – строчки с буквами для проверки зрения, на остальных – изображения человеческого тела в разрезе и отдельных органов – глаза, сердца… Комната медсестры. Бумага, на которой напечатаны картинки, по краям вся в трещинах и, судя по ее виду, может раскрошиться под пальцами.

У ближней к двери стены стоит старый дубовый письменный стол с хорошо подходящим к нему стулом из того же времени. Угол заполняет симпатичный маленький шкаф, а по другую сторону двери находится тяжелая раковина из белого фарфора с паутиной мелких трещин на эмали и ржавым краном. Вдоль дальней стены вытянулась напоминающая носилки кровать со смятыми и пожелтевшими простынями. Расположенное над ней окно открыто таким образом, словно это сделали намеренно – как будто кто-то распахнул его с целью обеспечить кому-то, лежавшему под ним, доступ свежего воздуха и солнечного света.

Внутри больше ничего нет, и из-за этого комната кажется еще просторнее, чем она есть на самом деле.

– Наверняка именно здесь они и нашли ее, – говорю я, а потом машинально делаю несколько шагов по комнате. Чувствуя, как у меня сильнее заколотилось сердце и потяжелело в груди, оглядываясь через плечо, повторяю: – Наверняка здесь нашли младенца. Твою маму. А?

Туне стоит в дверном проеме. Ее зрачки очень маленькие из-за ярких солнечных лучей, попадающих в них, а на лбу жемчужинами блестят капельки пота.

– Туне? – говорю я неуверенно.

Она поднимает камеру к лицу, но опускает ее снова, потом говорит тихим голосом:

– Ты должна взять ее, Алис. Я не могу…

Она нагибается так быстро и ловко, что у меня от удивления открывается рот, и кладет свою любимую системную фотокамеру на пыльный пол. Потом распрямляется и выходит в коридор.

– Туне! – кричу я ей вдогонку и уже собираюсь последовать за ней, но останавливаюсь.

Она не хочет сейчас никого рядом, хочет, чтобы ее не трогали. Ей надо взять себя в руки и успокоиться. В отличие от меня, Туне не любит, когда ее обнимают и утешают в трудные минуты.

– О’кей, – бормочу я сама себе. – Твое дело.

Поднимаю камеру и смотрю через видоискатель. Туне вкратце познакомила меня, как пользоваться ею, но, честно говоря, я и подумать не могла, что мне пригодятся ее уроки.

Оглядываюсь в сторону двери. Надо ли идти за Туне? Мне следовало понять, что это будет слишком тяжело для нее. Спросить заранее. Но порой она бывает такой закрытой…

– Нет, – говорю я сама себе. – Сделай несколько фотографий и не докучай ей. Именно это ей сейчас нужно. Через несколько минут она успокоится, и мы двинемся дальше, в сторону церкви.

Вхожу в комнату, фотографирую немного наобум, догадываясь, что позже, просматривая мои снимки, Туне сочтет их некачественными. (Ну, если она хотела иметь хорошие фотографии, кто мешал ей сделать их самой?)

Света внутри хватает. Вокруг танцуют частицы пыли, поднимаясь вверх при каждом моем шаге. Нога человека не ступала здесь почти шестьдесят лет. Люди, которых горнодобывающая компания присылала сюда для оценки земли, имели четкое указание взять пробы, составить карту местности, но не входить в здания. С их слов мы знаем, как в девяностые годы все здесь обстояло с мостами, дорогами и скальным грунтом – однако ничего о самом городе.

Трогаю двери шкафа и обнаруживаю, что они заперты. Потом подхожу к окну.

Апрельское солнце уже почти в зените. И сейчас я замечаю, что одно стекло в раме абсолютно целое. Впервые вижу уцелевшее стекло с тех пор, как мы приехали в Сильверщерн.

Я поднимаю камеру и фотографирую раскинувшийся снаружи город. Чувствуется запах приближающейся весны. И еще какой-то… Примерно как запах ржавчины, но другой. Я хочу сфотографировать кровать и направляю на нее объектив, но останавливаюсь и опускаю камеру.

Моя рука застывает над пожелтевшими простынями. По краям они украшены простым, но довольно красивым кружевом.

После недолгого колебания я резким движением стаскиваю их.

Под ними на матрасе ржаво-бурые пятна.

Я таращусь на них несколько секунд.

А потом царящую вокруг тишину внезапно нарушает грохот где-то за моей спиной: будто что-то рушится. И истошный душераздирающий крик.

Тогда

Приближаясь к дверям церкви, Эльза с изумлением замечает, что они открыты. На улице холодно даже для конца ноября, пара градусов ниже нуля, и с утра даже шел небольшой снег. Солнце смогло пробиться сквозь тучи лишь сейчас, во второй половине дня, и, не спеша двигаясь к дому Агнеты, она видит, как на улицах начинают появляться люди.

Элизабет Нюман совершает обычную послеобеденную прогулку со своей малышкой. Эльза давно не видела ее такой бодрой, как теперь. Какое-то время назад у нее даже появились опасения, что Элизабет никогда не выздоровеет. Молодая мама так долго пролежала в кровати после родов, что Эльзе пришлось переговорить с ее матерью и школьной медсестрой Ингрид о том, что пора уже обращаться за помощью. В конечном итоге они сообща договорились о необходимости выпихивать ее на улицу вместе с девочкой и заставлять прогуливаться, чтобы свежий воздух и солнечный свет сделали свое дело.

Ингрид предложила поговорить с ней по-хорошему и убедить ее, что все будет хорошо, а не действовать как мать Элизабет, которая главным образом кричала на бедняжку и пыталась поднять ее с постели за волосы, поливая потоками брани. Эльза сама уже начала подумывать, что такой подход ни к чему хорошему не приведет, но столь простая истина гораздо лучше дошла до матери Элизабет, когда именно Ингрид в своей белой накрахмаленной шапочке и с красивой красной губной помадой сказала это.

Спустя несколько недель Элизабет начала снова говорить и вставать, а когда Эльза видела ее ранее днем, та выглядела по-настоящему радостной, с розовыми щеками и в красивой зимней шапке. Ее малышка в вязаной шапочке агукала беззубым ртом. Если верить Элизабет, они еще никак не назвали ее, но им следовало бы поспешить с этим. Девочке почти три месяца. Ребенок не может долго оставаться без имени. Эльза сказала ей, что готова сама пообщаться с пастором Эйнаром относительно крещения младенца, раз уж все равно собиралась в церковь.

В любом случае с первым ребенком все не так просто, особенно когда ты сама столь молода, как Элизабет. Ей исполнилось лишь восемнадцать лет и четыре месяца, когда она и Альберт поженились. Чуть больше, чем Айне Эльзы, – и она сама уже мать. Поэтому нет ничего странного, что девица впала в депрессию после рождения ребенка, особенно когда Альберт не смог найти никакой работы. Им следовало бы уехать – их же ничего не связывает с Сильверщерном, – но от такой мысли становится тяжело на душе. Что случится, если вся молодежь покинет город ради лучшей доли?

Это уже началось. Энгельссоны перебрались на север, в Кируну, в поисках новой работы всего несколько недель назад. Они тоже не смогли продать дом – просто бросили его, в таком отчаянии были. И сейчас тот стоит здесь рядом, по соседству, с темными окнами и закрытой дверью, словно дурное предзнаменование.

Эльза поднимается по церковной лестнице быстрым шагом и на ходу поправляет свободной рукой шляпку. Если пьянка Эйнара зашла так далеко, что он забывает закрывать двери храма, на нее уже нельзя закрывать глаза. Он всегда злоупотреблял алкоголем, еще в молодости, а однажды ночью даже бегал голый вниз к озеру, но все равно хоть как-то контролировал себя. Женой и детьми ему так и не удалось обзавестись, поэтому церковь являлась его единственной заботой. Но если он сейчас толком не занимался и ею…

– Эйнар? – кричит Эльза в открытые двери. – Это я, Эльза; я здесь.

Внутри темно, на скамьях лежат длинные тени. Лик возвышающейся над алтарем деревянной статуи Иисуса Христа, взирающего вниз со своего креста, выглядит необычайно суровым. Несмотря на полумрак, Эльза видит, как впереди кто-то шевелится. Она незаметно стряхивает грязь с обуви, прежде чем переступает порог храма.

– Эйнар?

Но человек, которого она видит внутри, выглядит совсем иначе – во всяком случае, что касается походки и фигуры.

Мужчина, идущий к ней по проходу от алтаря, аккуратно одет в свободную рубашку и хорошо выглаженные брюки. Он значительно моложе Эйнара, ему едва ли больше тридцати, и у него короткие белокурые волосы, локонами спадающие на лоб. Лицо мужчины украшает еле заметная улыбка.

– Госпожа Кулльман? – спрашивает он, крепко пожимая Эльзе руку; ладонь у него пухлая, с сухой кожей.

Пока они здороваются, Эльза внимательно изучает его лицо – и тут же убеждается, что никогда раньше не видела этого человека.

– По-моему, мы прежде не встречались, – говорит она ему.

– Ах, я прошу прощения, – отвечает он и качает головой. – Но вы ведь Эльза, не так ли? Эльза Кулльман?

Кивая, она высвобождает свою руку.

– Откуда…

– Эйнар рассказывал о вас много хорошего, – говорит незнакомец и улыбается снова, сейчас немного шире. – И я встречался вчера с вашей дочерью Айной.

– Приятно слышать, – отвечает Эльза немного резким тоном, – но вы еще не представились.

Мужчина немного краснеет; похоже, он смущен.

– Ужасно извиняюсь. Но порой я слишком волнуюсь и забываю о таких вещах. Меня зовут Матиас. Я – ваш новый пастор.

Эльза удивленно морщит лоб.

– Новый пастор?

Мужчина кивает с серьезной миной.

– Я буду помогать Эйнару. Сейчас, когда настали тяжелые времена, и Эйнар… да, когда Эйнар…

Он начинает заикаться и сбивается. Эльза качает головой.

– Я знаю, как все обстоит с Эйнаром, – говорит она, чтобы успокоить его, и он, похоже, немного расслабляется.

– Как давно вы у нас в городе? – спрашивает Эльза.

Матиас вроде как собирается ответить, но потом показывает в сторону дверей.

– Может, вы войдете? – предлагает он. – Я не хочу быть виновным в том, что вы получите воспаление легких, стоя на сквозняке.

Эльза уже действительно начинает замерзать, поэтому следует за ним в церковь. Судя по всему, он мыл алтарь тряпкой, когда она пришла. Что ж, дело хорошее…

– Вы ничего не хотите выпить, госпожа Кулльман? – спрашивает ее Матиас.

Она начинает качать головой, но потом передумывает. В любом случае ей все еще холодно.

– Я как раз собирался приготовить кофе, – говорит он, как бы читая ее мысли, и Эльза улыбается.

– Это было бы очень кстати, – признается она.

Эльза бывала в рабочей комнате Эйнара в часовне множество раз, однако то же самое помещение нынче выглядит совсем иначе. Оно чисто прибрано, все аккуратно разложено по своим местам, и нет ни следа от легкого запаха спиртного, который ранее присутствовал там постоянно.

Молодой пастор заваривает кофе и выдвигает стул для Эльзы. Она садится на хорошо знакомое ей жесткое сиденье и ждет, пока тот прохаживается по комнате, перекладывает какие-то бумаги и поправляет занавески. Ей нравится наблюдать, как он по-хозяйски ведет себя.

– Это ваше первое назначение? – спрашивает Эльза пастора, наливающего кофе в маленькие, видавшие виды чашки Эйнара.

Тот улыбается, ставя одну из них перед ней.

– Вы можете обращаться ко мне на «ты», госпожа Кулльман. Если хотите, естественно, – предлагает он.

– Ты можешь называть меня Эльзой, – говорит она и улыбается. У нее возникают чуть ли не материнские чувства по отношению к нему, молодому священнику с мальчишеской внешностью, пусть он не может быть младше более чем на десять-двенадцать лет ее самой.

– А где сейчас Эйнар? – спрашивает Эльза, поднимая чашку к губам. Кофе вкусный, крепкий и горячий. Лучше того, который обычно готовил Эйнар.

– Он сейчас спит в пасторском доме, – отвечает молодой священник. – Я думаю… хм… думаю, к сожалению, вчера вечером он влил в себя больше, чем обычно.

– Пожалуй, хорошо, что у него появился такой помощник, как ты, – говорит Эльза.

– Постараюсь разгрузить его так сильно, как смогу, – уверяет молодой пастор. У него серые глаза, замечает она с близкого расстояния, но зрачки обведены темными кругами. Пожалуй, именно из-за глаз он выглядит таким очаровательным. Они большие и круглые, как у ребенка; благодаря им он кажется моложе, чем наверняка есть на самом деле.

– Для чего ты искала Эйнара? – спрашивает пастор. – Пожалуй, я смогу помочь тебе вместо него.

«Да, пожалуй, он сможет», – думает Эльза.

Прежде Эйнар помогал ей с некоторыми городскими делами. Призывать к порядку мужчин, обращающихся со своими женами неподобающим образом, оказывать поддержку тем, кто терял близких, и тем, кто нуждался в беседе. Он никогда не был особенно резок, имел доброе сердце и искренне верил в Бога. В последние годы, однако, пьянка стала забирать у него слишком много времени и сил, и ей пришлось взвалить на свои плечи большую часть их некогда общей ноши.

– Одна из самых старых женщин городка, Агнета Линдберг, тяжело больна, – начинает Эльза. – Ее конец близок.

Пастор смотрит внимательно на нее.

– Сколько ей лет?

– Шестьдесят семь, – отвечает она. – У нее рак. В животе. На нее сейчас очень тяжело смотреть. Она всегда была крупной, сильной женщиной с широкими плечами и громовым голосом, но теперь напоминает скелет и не встает с кровати. И она боится, – продолжает Эльза. – Думаю, ей необходимо поговорить с кем-то, кто смог бы прогнать ее страх. Дело не в самой смерти, она боится за… да.

Матиас молча кивает. Его большие светло-серые глаза не отрываясь смотрят на нее, и она чувствует, как ей становится легче на душе.

Она может положиться на него. Он в состоянии помочь ей.

– Она боится грядущего, – заканчивает пастор фразу Эльзы. – И ты хочешь, чтобы кто-то взял бедную женщину за руку и развеял ее опасения. Побеседовал с ней о мире, где она окажется после смерти, о нашем Отце Небесном, который сам встретит ее.

– Именно, – подтверждает Эльза. – Просто чтобы успокоить ее. Погасить волнение.

Матиас еле заметно улыбается.

– Если, по-твоему, такой разговор поможет, – говорит он, – я охотно проведу его вместо Эйнара.

Эльза улыбается ему в ответ.

– Думаю, это поможет, – говорит она.

Сейчас

– Ты можешь держаться за меня, – говорю я Туне. – Не надо наступать на больную ногу, я помогу тебе.

Туне кивает, крепко сжимая зубы. Она больше не в состоянии сохранять непроницаемую мину на лице. Обнимает меня за шею – и я вижу, как напрягаются мышцы у нее на скулах, когда она ставит на землю поврежденную стопу, в то время как мы медленно плетемся по булыжному покрытию площади.

Макс явно заметил нас издалека. Мне становится интересно, как долго он сидел и наблюдал за нами, прежде чем за несколько коротких шагов оказался рядом.

– Что случилось? – спрашивает он меня, но отвечает Туне.

– Я провалилась сквозь лестницу, – говорит она коротко. – В здании школы. Доска оказалась гнилой.

– Нога? – спрашивает Макс.

Я киваю.

– Ты не мог бы найти, на что посадить ее?

Макс бегом устремляется к машинам, прежде чем я успеваю закончить фразу. Он роется в грузовом отсеке нашего автофургона и, достав оттуда сумку-холодильник, приносит ее, а я помогаю Туне расположиться на ней. Ее лоб блестит от пота, несмотря на холодный воздух; на виске синей полоской выделяется артерия.

Я сажусь перед Туне на холодные булыжники.

– Нам надо снять обувь, – говорю ей, а она закрывает глаза и кивает.

– Подожди, – слышу я голос Макса у себя за спиной. Оборачиваюсь. Он достает из кармана серебристый блистер с таблетками, выдавливает две на ладонь и протягивает Туне.

– Что это? – спрашиваю я его.

– Алведон[2], – говорит Макс.

Туне отрицательно качает головой и возвращает ему лекарство. На ее лице появляется гримаса боли, когда при этом движении ей приходится менять положение ноги.

– Сейчас нам надо снять обувь, – говорит она ему сквозь сжатые зубы. – Таблетки все равно не успеют подействовать.

– Но… – начинает Макс, однако я перебиваю его.

– Ты не мог бы принести аптечку? Она в машине Эмми и Роберта. Посмотри на переднем сиденье.

Макс задумывается на мгновение, но потом кивает.

– Конечно. Сейчас.

Сквозь ткань джинсов на моих коленях начинает проникать влага из мха, захватившего промежутки между булыжниками. Я смотрю на грубый ботинок Туне и поднимаю взгляд на ее лицо. Губы у нее побледнели.

– Надо посмотреть, нет ли у нас чего другого, что ты могла бы принять, – говорю я.

Туне качает головой.

– Я не знаю, какие болеутоляющие помогут, – отвечает она. – Просто сними его.

Начинаю развязывать сильно затянутый узел на ботинке, стараясь не думать о тихих сдавленных звуках, издаваемых ею, когда мои движения причиняют ей боль, как бы осторожно я ни пыталась действовать. Полностью вытащив шнурок, делаю паузу, а потом берусь за обувку двумя руками и смотрю на Туне.

– Готова?

Та кивает. Короткие волоски, выбившиеся из ее «конского хвоста», прилипли ко лбу. Я медленно тяну ботинок, а она молча терпит, так сильно сжимая зубы, что у нее белеют скулы. Только на самом последнем этапе, когда надо вытаскивать носок, не выдерживает и издает долгий протяжный стон, режущий мне слух чуть ли не сильнее, чем крик, услышанный мною, когда Туне провалилась сквозь лестницу.

С того мгновения у меня во рту так и остался привкус адреналина. И страх, охвативший меня тогда, пока полностью не покинул мое тело – он по-прежнему ощущается в суставах в виде боли. Я ставлю ботинок рядом с нами и смотрю на Туне. Глаза у нее прямо-таки блестят. Проводя рукой по своему лицу, понимаю, что щеки у меня влажные.

– Худшее позади, – лгу я, а она в ответ пытается улыбнуться, и каким-то образом это даже хуже, чем если б из глаз у нее полились слезы.

Снимаю чулок с ее ноги; на нем нет крови, и это в любом случае приносит облегчение. Но нога уже начала опухать, и кожа на ней покраснела.

– Я кого-то видела, – говорит Туне.

– Хорошо. Это, конечно, Макс с аптечкой.

– Нет, – произносит она тихо. – В здании школы. Я кого-то видела на первом этаже. Именно поэтому и пошла вниз.

Я поднимаю на нее глаза.

– Что именно?

Взгляд Туне спокойный, но губы по-прежнему бледные.

– Шаги, – отвечает она. – Я слышала, как внизу кто-то ходил.

– Но там никого не было, – говорю я, и Туне поджимает губы.

– Во всяком случае, не могло быть, конечно, – соглашается она.

Вздрагиваю. Вспоминается бледное лицо Эмми ночью. Я не могу удержаться от вопроса:

– Ты уверена… я имею в виду, ты уверена, что видела… на самом деле?

Никто из нас не успевает сказать больше ни слова, поскольку я слышу Макса, бегом приближающегося со стороны второго автофургона. В руке у него белая коробка.

– Вот, – говорит он и ставит ее передо мной. – Завалилась за штатив камеры, поэтому мне пришлось немного потрудиться…

– Спасибо, – отвечаю я и открываю ее. Достаю бинт, начинаю наматывать его на руку и, замечая уголком глаза, что Туне смотрит на кого-то, находящегося у меня за спиной, оборачиваюсь.

Через площадь к нам бегут Эмми и Роберт. Он несет все их вещи, и поэтому Эмми вырывается вперед. Наконец останавливается перед нами, тяжело дыша, вся в поту. Точно как и у Туне, на шее у нее болтается маска, напоминая жутковатое украшение.

– В чем дело? – спрашивает она. Ее взгляд прикован к задранной брючине Туне и распухшей ноге. – Что случилось?

– По их словам, она провалилась сквозь лестницу, – объясняет Макс.

– Это ты вызвала нас? – спрашивает Эмми у Туне.

Та непонимающе смотрит на нее.

– Я никого не вызывала.

– Но кто-то сделал это, – говорит Эмми. – Кто-то стонал по рации. От боли. – И смотрит на Роберта.

Туне засовывает руку в задний карман.

– У меня даже моей рации нет. Она, скорее всего, отлетела куда-то, когда я упала.

Эмми таращится на Роберта.

– Может, это мы и слышали? Наверное, она приземлилась на кнопку передачи при падении.

Роберт пожимает плечами, его карие беличьи глаза наполнены печалью.

– Пожалуй, – соглашается он. – Или она разбилась. В результате, наверное, в эфир пошел какой-то сигнал или что-то такое…

Эмми делает шаг вперед и садится так близко перед ногами Туне, что я теряю равновесие и слегка смещаюсь назад.

– Ты не против, если я прощупаю? – спрашивает она.

Туне пытается ответить, явно превозмогая боль:

– Алис уже…

Эмми, глядя на меня, говорит:

– Я закончила курсы по оказанию первой помощи.

Меня охватывает раздражение, но я понимаю состояние Туне и, поборов свою гордость, говорю:

– Действуй.

Щиколотка Туне уже опухла до предела.

Эмми осторожно трогает ее кончиками пальцев, и они погружаются в красную кожу. Затем бросает взгляд на Туне и бормочет «извини», когда та издает тихий стон.

– Ты принимала какое-нибудь обезболивающее? – спрашивает она.

Туне качает головой, и тогда вмешиваюсь я:

– У нее аллергия на болеутоляющие препараты. Это как-то связано с животом.

– Действительно? – спрашивает Эмми Туне.

Та кивает.

– У меня есть с собой немного виски, – говорит Эмми. – Ты можешь сделать несколько глотков. Допотопный способ снятия боли – но помогает.

Как ни странно, Туне криво улыбается, и Эмми оглядывается через плечо на Роберта, который молча направляется в сторону их автомобиля. Эмми же берет бинт из белой коробки и начинает с силой обматывать им лодыжку Туне.

– Я не могу понять, сломана она или вывихнута, – говорит она. – Но тугая повязка удержит все на своих местах. Пока, по крайней мере. – Закрепляет бинт маленькой булавкой, прилагавшейся к нему, и спрашивает: – Как твои дела?

– Я чувствую себя лучше, – отвечает Туне. Она больше не потеет; по-прежнему бледная, но лицо уже начинает розоветь. – Ничего страшного, выживу.

Эмми улыбается ей.

– Замечательно.

Я наблюдаю за общением этой парочки, и мной овладевает странное, не совсем приятное чувство, в котором к беспокойству примешивается нечто похожее на ревность. Прикусываю себе щеку.

Роберт возвращается с маленькой обшарпанной фляжкой Эмми, которую я уже видела накануне вечером. Туне с благодарностью принимает ее и делает несколько больших глотков. Лично я не уверена, что это хорошая идея, но воздерживаюсь от комментариев.

– О’кей, послушайте, – говорит Эмми и, поднимаясь, отряхивает руками грязь с коленей. – Может, нам взять паузу и успокоиться немного? Перекусим малость и обсудим, как нам действовать дальше.

– Верно, – поддерживает ее Роберт.

У меня такое чувство, что мне самой следовало сказать это; будто она украла мою реплику. Ведь это же я – руководитель проекта, а не она. Но Эмми уже пошла за всем необходимым для обеда, а Роберт последовал за ней. Реагировать поздно.

Я смотрю ей вслед, пока она идет к их фургону. Неприятное ощущение все еще не покидает меня.

Не могу вспомнить, слышала ли я сама какие-то звуки в своей рации. Уж в любом случае никаких стонов…

Но если они не слышали ничего, почему побежали назад? Откуда могли узнать о травме Туне?

Я видела кого-то на первом этаже.

Могла ли идти речь о чем-то помимо игры воображения?

Могли это быть Эмми и Роберт?

Но если так, то по какой причине?

* * *

1 декабря 1958 года

Любимая Маргарета!

Счастливого первого адвента[3]! Или, пожалуй, мне следовало написать «второго»? Ведь сейчас, когда ты читаешь мое письмо, этот день, конечно, уже пришел и ушел…

Он был таким приятным, этот день… Казалось, все шло почти как обычно. Я даже чуть ли не ждала, что папа, встав из-за стола утром, пойдет на работу, но этого он, естественно, не сделал. И все равно выглядел довольным – давно я не видела его таким радостным. Мама напекла на завтрак булочек с шафраном. Ты бы очень гордилась мною: я предложила отнести одну из них вечером Биргитте, причем исключительно сама, пусть мама даже совсем не заикалась об этом! Но она сказала, что Биргитта все равно не станет ее есть. Ведь она питается лишь своей холодной курятиной, лепешками и смородиновым соком. Однако мама улыбнулась и погладила меня по щеке, а также похвалила за хорошую идею и добавила, что обычно мы все равно приносим ей мягкое имбирное печенье и что это, конечно, в духе рождественских традиций. Мы пошли туда вместе. И даже Биргитта казалась более радостной, чем обычно. Мы с мамой пели для нее рождественские песни, и она вроде как пыталась подпевать нам…

Однако, ах!.. Я не могу сдержаться. Мне надо рассказать тебе нашу главную новость! (Пожалуй, мама уже сообщила об этом? Хотя нет, вряд ли, она никогда не пишет ни о чем забавном.)

У нас новый священник!

Сейчас ты наверняка спрашиваешь себя, что здесь такого особо интересного. О пьянстве пастора Эйнара известно всем, и вообще странно, как он смог продержаться у нас так долго. Мама сердится на меня, когда я говорю об этом, но он становился все хуже и хуже в последние годы. Лена рассказывала мне, что ее папа видел, как пастор Эйнар лежал и спал на дороге несколько недель назад, и без брюк! Наверное, нет ничего плохого в том, когда ты говоришь все как есть?

Ну, вот. Самое интересное здесь не то, что у нас новый священник, а то, что никто не знал о его прибытии! Здесь, в городе, обычно известно все, обо всём и всем (на днях Альберт из аптеки спросил меня относительно твоей новой квартиры!), но это было как снег на голову. Мама рассказала мне о нем, поскольку повстречалась с ним на этой неделе, однако я думала, что новый парень, о котором она говорила, кто-то вроде служки, а никак не священник. Все перешептывались, когда мы вошли в церковь. В прошлое воскресенье проповедь читал Эйнар, и его бормотание едва было слышно, но когда мы пришли на службу, посвященную началу адвента, он молча сидел в первом ряду, а за кафедрой стоял пастор Матиас.

Он ужасно стильный… Ах, извини, Маргарета, наверное, нельзя говорить так о священнике? Но это правда! Он выглядит как кинозвезда, с его густыми белокурыми волосами и светлыми глазами. Они серые, как туман, с длинными темными ресницами, как у девочки. Он не особенно высокий – мама, пожалуй, даже чуть выше, чем он, но я ведь тоже не отличаюсь большим ростом, так что для меня это нормально.

Если верить Матиасу, его прислали из Стокгольма помогать в наше трудное время Эйнару с приходом, и он вроде как очень хочет знать все о Сильверщерне. А когда он начал проповедовать, это было так здорово!.. Знаю, что, когда говорил Эйнар, моя внимательность всегда оставляла желать лучшего (да и твоя тоже!); зато сейчас я сидела словно околдованная. У него такой красивый голос… нежный и мягкий, как бархат… и говорил он тихо и спокойно, поэтому всем приходилось соблюдать тишину, чтобы слышать его. И тишина стояла такая, что звук падения булавки, пожалуй, показался бы в ней раскатом грома! Матиас рассказывал о Царствии Небесном, и совсем не так, как обычно делал Эйнар, – не о парящих ангелах и золотых вратах, а о нем как о чувстве. О создании его здесь, на земле. Это было так красиво, что я вся дрожала.

Когда мы направлялись к выходу, Матиас вышел вперед и позвал нас. (Именно тогда я заметила, какие у него ресницы!) Ему и маме понадобилось поговорить о чем-то, о какой-то больной старой женщине, но он уделил внимание и мне тоже, посмотрел в глаза и взял меня за руку. Ах, Маргарета, я вся покраснела с ног до головы! Получилось ужасно неудобно. Но он ничего не сказал по этому поводу; просто улыбнулся и заметил, что Айна – красивое имя. По его словам, оно означает «красота» на иврите, представляешь? Хорошо еще, я сразу в обморок не упала…

Пастор Матиас рассказал о своих планах организовать маленькую библейскую группу для молодежи и попросил меня, если возможно, помочь ему с этим. Естественно, я согласилась! А по пути домой мама похвалила меня за желание поучаствовать в таком деле и сказала, что это пойдет на пользу мне самой. Ах, я прямо вся на нервах, Маргарета! Если ты сможешь приехать к нам на Рождество, то сама увидишь, что я имею в виду. Но будь осторожна – ты, пожалуй, влюбишься по уши, бросишь Нильса, переберешься назад сюда и выйдешь замуж за нового пастора!

А сейчас мне надо идти, мама зовет. С нетерпением жду ответа!

Твоя младшая сестра Айна

Сейчас

Макс откидывает голову назад и громко кричит:

– Эй!

Его голос эхом отражается от сводчатого потолка и прочных стен и, вдоволь нагулявшись внутри, выплескивается наружу через разбитые стекла. Железнодорожная станция маленькая, но выглядит на удивление хорошо знакомой: все такие здания в Швеции строились словно под копирку. Даже в крошечном шахтерском городке в тьмутаракани. Высокие окна, каменный пол и маленькие скамейки посередине зала, где можно сидеть в ожидании поезда.

– Кончай, – говорю я Максу.

Он удивленно смотрит на меня.

– Что?

Я не могу объяснить, почему мне хочется, чтобы он молчал. Туне тогда, в школе, поняла это интуитивно.

– Извини, – говорю. – Пожалуй, я немного нервничаю после всего этого…

– Тебе не за что извиняться передо мной, – отвечает Макс. – Само собой, ты нервничаешь. Мне нравится, как хорошо ты держишься, вопреки всему.

Невольно улыбаюсь. Если, в его понимании, я хорошо владею собой, чего же тогда он ожидал от меня с самого начала?

…Алкоголь довольно быстро затуманил Туне голову, и ее потянуло в сон. Она лишь едва прикоснулась к еде, которую Эмми приготовила на обед. Когда все закончили есть, Эмми снова взяла на себя роль лидера. Обращаясь ко всей группе, но глядя на Туне, она спросила: «Может, нам прерваться и уехать?»

Макс подошел к двери, расположенной с другой стороны вокзала и выходящей на перрон; сейчас он машет мне рукой.

– Иди сюда и посмотри. Мы, конечно, захотим сфотографировать это?

Я иду большими шагами через грязный зал, переступая через растрескавшиеся плитки в полу и чувствуя, как фрагменты штукатурки рассыпаются под моими ботинками. Послеобеденный свет мягче резкого утреннего.

Макс минует двери и выходит на перрон.

– Осторожно, – говорю я ему.

Перрон представляет собой единый монолит, но, подобно лестнице у входа в школу, износился – бетон, из которого его изготовили, с годами успел сильно потрескаться. Напротив станционного здания стоят две отлитые из железа скамейки; обе они сильно проржавели и полностью покрыты оранжево-красной шелухой.

Я фотографирую их под разными углами, не зная, насколько хорошо все получится, – не привыкла ведь держать камеру в руках. Поднимая глаза от видоискателя, слышу, как Макс прыгает с перрона вниз.

От представшего передо мной зрелища становится немного не по себе. Неприятно видеть, как кто-то стоит на рельсах, даже если поезд не проходил здесь более пятидесяти лет.

Не составляет труда представить станционное здание, полное людей. Я как наяву вижу ссорящихся между собой от скуки детей, женщин, надевших свои самые красивые платья для поездки в гости к родственникам. Собственную мать – ужасно молодой, когда она в восемнадцать лет отправлялась в Стокгольм, собираясь начать новую жизнь. И позже – безработных мужчин, которым некуда больше пойти, пытающихся утопить свою неуверенность в завтрашнем дне в спиртном и спящих на станционных скамейках.

«Мне было двадцать лет, когда они закрыли шахту. Руда подошла к концу, да и добыча ее стала небезопасной. Разработки потеряли смысл.

Это произошло совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба. Мой отец потерял работу, и все трудившиеся там – тоже.

В Сильверщерне жили 607 человек. И 277 из них пахали на шахте. Большинство женщин сидели дома с детьми.

Город оказался как бы в состоянии коллапса. Никто не знал, что делать. Некоторые семьи пробовали продать свои дома, но кто захотел бы купить их в шахтерском поселке без шахты? Пара семей покинула свои жилища и уехала, но большинство не могли последовать их примеру. И прежде всего – рабочий люд Сильверщерна. Они не имели сбережений для этого».

Макс, держа руку козырьком над глазами, смотрит в сторону леса, где рельсы исчезают среди деревьев.

– Страшно подумать, что это был их единственный способ выбраться из города или вернуться обратно, – говорит он.

Сажусь на перрон. Макс протягивает мне руку, и я берусь за нее; приземляюсь довольно неловко, хоть он и поддерживает меня.

– Наверняка существовала и другая дорога, – говорю я и поднимаю камеру.

Через видоискатель рельсы кажутся как бы на удалении, а лес так и вообще черт знает как далеко от меня. Золотистый свет солнца придает покрывающей пути ржавчине своеобразный блеск. На растущем вокруг вереске уже кое-где появились розовые почки.

Я, конечно, не фотограф, но никто не сможет придраться к этой фотографии.

– Где же тогда она находится? – спрашивает Макс.

Качаю головой, опуская камеру.

– Не знаю. О ней нет ни слова в отчете горнодобывающей компании, а значит, они либо не нашли ее, либо попросту не искали. Возможно, остатки этой дороги помечены на карте – тогда именно по ней мы ехали через лес. Просто часть ее, идущая из города и вверх по склону, полностью заросла. Дорога не была даже засыпана щебнем, поэтому, естественно, лес отвоевал ее себе.

Поворачиваюсь и быстро делаю несколько снимков фасада станционного здания. Со своими скругленными углами и штукатуркой песочного цвета оно напоминает пряничный домик.

– Нам, по крайней мере, не о чем беспокоиться, – добавляю я. – Мы можем уехать, когда захотим.

Эти слова оставляют у меня самой неприятный осадок в душе.

Макс понимает, что я имею в виду. Знает ведь как облупленную.

– Туне сама выразила желание остаться, – говорит он, судя по тону его голоса, явно стараясь успокоить меня. – Сказала, что не хочет ехать в больницу.

– Ну да, – соглашаюсь я. – Все так и есть.

Но тогда ее глаза были влажными от усталости, боли и алкоголя, и она долго смотрела на меня, прежде чем произнесла это. Мне очень хотелось бы сказать, что Туне не могла заметить, как я напряглась в своей безмолвной молитве, когда сидела, ожидая ее решения. Но зачем лукавить…

К сожалению, правда такова, что у нас есть только одна попытка. Мы арендовали оборудование всего лишь на пять суток и, несмотря на деньги, полученные от Макса, еле-еле вписались в бюджет. Даже если б я смогла спасти проект, не имея под боком Туне, мне уж точно не удалось бы это, останься я еще минимум на сутки без Макса, который повез бы ее в больницу. Абсурдно думать о любом снимающем фильм коллективе как о сборище разных людей, но в нашем случае приходится признать это реальностью. Макс и Туне на моей стороне, Роберт на стороне Эмми. Даже если б я сумела справиться без Туне или без Макса, данная задача наверняка оказалась бы мне не по силам без них обоих. Тогда я осталась бы наедине с Эмми. Эмми и Робертом.

Не говоря уже о потерянном времени.

Тогда ничего не вышло бы.

Туне тоже в курсе этого. Поэтому к огромному облегчению, испытанному мной, когда она заявила: «Это вывих. Мы остаемся», примешивалось чувство стыда.

– Это же всего несколько дней, – говорит Макс. – Туне взрослая. Она скажет, если ей станет хуже.

– Надеюсь, – отвечаю я, впрочем, сильно сомневаясь на сей счет.

Снова взбираюсь на перрон и иду назад в станционное здание. С этой стороны мне видно, что над дверями, выходящими в город, висят часы. Стрелки остановились на девяти минутах четвертого, и циферблат разделяет на две части уродливая трещина. Я автоматически смотрю, сколько сейчас времени (семнадцать минут шестого), а потом фотографирую их.

– Твоя вторая помощница, похоже, обожает руководить, – говорит Макс у меня за спиной.

– Эмми? – уточняю я, оборачиваясь.

– Да, – подтверждает Макс. Сидя на корточках на пыльном каменном полу, он снимает рюкзак и, достав из него бутылку с водой, делает большой глоток. Вытирает рот. – Она явно пыталась подмять все дело под себя.

– А я думала, мне показалось, – бормочу я.

Макс качает головой.

– Нет, я так не считаю.

– Она всегда была такой, – ворчу я, не сумев удержаться от комментария. – Ей просто… нравится командовать.

– Всегда? – спрашивает Макс. – Я думал, она и ее парень – обычные наемные работники на фильме…

Слышу нотки удивления в его голосе, и меня начинают одолевать сомнения. Я не разговаривала об Эмми ни с кем, кроме Туне. Много лет. Но теперь у меня почему-то возникает желание раскрыть душу, и, сглотнув комок с горла, я говорю:

– Да, все так и есть. Но я знала Эмми раньше. И сейчас связалась с ней по собственной воле. Она достаточно высококвалифицированный специалист в таких делах, участвовала в создании массы серьезных проектов. После нашего ее ждут на каком-то сериале для одного из платных каналов.

– Давно вы знакомы? – спрашивает Макс.

Вздыхаю, тру лоб тыльной стороной руки, подхожу и сажусь на пол рядом с ним. Конечно, результатом станут испачканные брюки, но сейчас это волнует меня меньше всего.

– Мы учились вместе, – говорю. Каждое слово дается мне с трудом; взяв его бутылку с водой, я делаю несколько глотков, надеясь, что все пойдет легче, если смочить горло. – Она была моей лучшей подругой.

И сразу на меня обрушиваются воспоминания – лавиной и с неимоверной силой. О нашей веселой жизни, затягивавшихся далеко за полночь буйных праздниках, после которых наутро болела голова. Я обычно красила ей ногти, пусть Эмми протестовала и грозила все смыть. Она смешивала напитки и брала свои газированные колдовские зелья с собой на вечеринки. Они абсолютно не пахли алкоголем, но уже после нескольких глотков у меня от них кругом шла голова.

– Ты никогда ничего не рассказывала о ней.

– Да, – подтверждаю я. – Так и есть.

В первый и во второй год в университете я спала на ее диване чаще, чем дома в постели.

Из третьего года в моей памяти сохранилось не так много. Но мне помнится темнота за окнами, погашенные лампы, тишина; я рыдаю, уткнувшись лицом в подушку. Эмми жарит хлеб, заваривает чай. Почесывает мне спину ненакрашенными ногтями, пока я не засыпаю, измотанная.

– Мы были ужасно близки, – говорю я медленно. – Я периодически жила у нее дома в первый год. Мы много болтали о том, чем займемся после получения дипломов, собирались работать вместе и революционизировать шведскую киноиндустрию. Ну, знаешь, всё как всегда. – Я криво улыбаюсь. – Но… да.

Улыбка умирает. Я перевожу дыхание.

– Ты знаешь, что у меня были… проблемы… в университете.

Смотрю на Макса, тот быстро кивает.

– Я впала в депрессию. Вдобавок тяжелую.

Это слово режет мне слух. Я ненавижу произносить его, ненавижу, как оно звучит. Депрессия. При всей расплывчатости данного термина, он означает для меня нечто печальное, достойное сожаления. Человека, потерявшего контроль над собой.

– Сначала Эмми была на моей стороне, но вся эта ситуация достаточно быстро утомила ее. Мало веселого, когда твоя подруга больше не хочет гулять и ходить на вечеринки, а главным образом лежит и рыдает. Поэтому немного спустя Эмми не выдержала. А потом…

Воспоминание оставляет горький привкус во рту, болью отзывается в голове. Я чувствую, как слезы жгут глаза, но стараюсь не обращать внимания на это.

Бурный поток под мостом.

Телефон у уха.

– Пожалуйста.

Смех, музыка на заднем плане. Песня группы «Кент».

И за стеною у реки

Свой след оставлю я на водной глади,

На ней я имя напишу свое,

Чтоб знала ты, где отыскать меня на карте.

Я до сих пор не могу слушать ее.

– Я пыталась покончить с собой, – признаю́сь еле слышно. – Хотела спрыгнуть с моста.

– Вот черт, – тихо бормочет Макс. Он тянется к моей руке, но я убираю ее.

– Я позвонила Эмми. Когда стояла там, наверху. Позвонила и попросила ее прийти и забрать меня. Все происходило вечером в пятницу. Она, наверное, находилась на какой-то вечеринке.

От волнения мне трудно дышать, словно комок застрял в горле, я стараюсь сглотнуть его.

– Она сказала… – начинаю я, судорожно хватая ртом воздух; заставляю себя продолжать. – Она сказала, что не может. Предложила мне «перестать сходить с ума». И положила трубку.

Последние слова я словно выплевываю. Напряжение в груди не спадает, но все равно приятно, что я смогла сказать это; примерно такое же ощущение возникает, когда, подняв какую-то тяжесть, ты потом опускаешь ее.

Макс качает головой. Я слегка пожимаю плечами.

– И почему же тогда она здесь? – тихо спрашивает он.

Я качаю головой.

– У нас не осталось выбора. Нам требовался кто-то с квалификацией Эмми, с ее опытом работы в киноиндустрии. Она хорошо умеет монтировать материал, и, кроме того, у нее есть связи, необходимые нам.

Макс сидит молча, вертя соломинку между пальцами.

– Так, значит… – бормочет он.

Я киваю.

– Да. Так.

– Ты могла обратиться ко мне, ты же знаешь, – говорит он и смотрит на меня своими большими блестящими глазами.

У него темные ресницы, короткие, но густые. Когда мы только познакомились, Макс обычно ходил в очках. Полагаю, сейчас он носит контактные линзы. Порой мне не хватает его больших и несуразных очков, точно так же как иногда – почему-то – может не хватать угрей у него на лбу. Но это чувство не имеет к нему никакого отношения. Оно связано непосредственно со мной. С определенным этапом моей жизни. С тем, какой я была тогда и кем являюсь теперь.

– Знаю, – говорю. – Но я не хотела, чтобы ты искал кого-то. Я не могу постоянно бегать к тебе и просить денег, стоит у нас чему-то пойти не так. Мне требовался кто-то по-настоящему квалифицированный, чье мастерство не вызывало бы у меня сомнений. Как бы я ни относилась к Эмми, проект все равно остается во главе угла. Для меня нет ничего важнее, чем этот фильм.

Это бабушкина история. Мой рассказ. Сильверщерн – мое прошлое и одновременно будущее. Я живу с ним с самого детства, и он позволит мне подняться на новый уровень. Хватит уже подрабатывать где-нибудь на ресепшене или подменять отпускников. Больше никаких убогих съемных лачуг и унизительных разговоров с мамой и папой о деньгах, поскольку нечем заплатить за телефон – а ведь в этом году мне исполнится уже двадцать девять лет, и все мои бывшие одноклассники периодически поднимаются по службе и получают прибавку к жалованью, успели жениться или выйти замуж и обзавестись детьми…

«Город» – мой билет в новую жизнь со всем прочим в качестве приложения.

Макс медленно кивает.

– У меня просто не укладывается в голове, как ты можешь доверять ей после такого, – говорит он.

– Мне и не надо доверять, – отвечаю я. – Для меня главное знать, что Эмми справится со своей работой. А так и будет. Она же профи.

Внезапно я чувствую кислый привкус во рту. Макс молча смотрит на меня.

Как я сама хотела бы верить в то, что сейчас говорю…

Сейчас

Ночь медленно опускается на город. Прежде чем я и Макс успели вернуться назад, закат уже начал подкрашивать небосвод огненно-красными мазками. А когда я закончила перебрасывать в ноутбук фотографии с камеры Туне и той, которую брали с собой Эмми и Роберт, солнце уже наполовину опустилось за горизонт.

Я сижу и изучаю снимки на своем компьютере, в то время как Макс занимается едой. Роберт, похоже, решил помочь ему: я слышу, как они переговариваются между собой относительно точки кипения и количества свинца в консервных банках. С их белокурой и рыжей головами, наклоненными над спиртовкой, они напоминают двух мальчишек в песочнице, которые, сильно стесняясь, предлагают друг другу свои игрушки.

Улыбаюсь при виде этого зрелища, затем фокусирую свое внимание на экране. Я не рассчитываю, что мне удастся посмотреть все фотографии сейчас; с большинством из них разберусь на следующем этапе. К сожалению, тогда мне придется довольно тесно взаимодействовать с Эмми. До приезда сюда эта мысль не казалась мне абсолютно невозможной, но уже менее чем через сутки, проведенные в Сильверщерне, я начала размышлять о необходимости привлечь кого-то со стороны для выполнения чисто технической части работы. Ее присутствие действует на меня совершенно неожиданным образом.

Однако Эмми – крайне грамотный редактор. Конечно, порой она слегка переоценивает свои достоинства и возможности в данном отношении, но это не мешает ей быть по-настоящему квалифицированным и знающим специалистом.

Впервые я обратила на нее внимание в Стокгольмском университете искусств во время нашего второго семинара по драматургии. Мне и раньше приходилось видеть эту маленькую, одетую в рокерском стиле девицу с зелеными глазами и растрепанными волосами, но я особо не задумывалась о ней, пока она просто не ввергла меня в шок, когда после моего, как я считала, хорошо продуманного выступления прошлась пункт за пунктом по всему сказанному мной и в пух и прах разбила мои аргументы против общепринятой трехактной структуры.

Позднее, вечером, в студенческом пабе она внезапно появилась из ниоткуда с бокалом пива в руке, со слегка извиняющейся улыбкой на губах представилась как Эмми Абрахамссон и попросила прощения за случившееся на семинаре. Сказала, что ее «порой зашкаливает». Я до сих пор не поняла, жалеть мне или радоваться, что тогда я приняла от нее это пиво. Слишком уж важной, на сегодняшний день, оказалась та наша встреча. Я не знаю, кем стала бы без Эмми Абрахамссон. Она ведь была моей лучшей подругой, тенью, сестрой-близняшкой в течение целых трех лет…

В любом случае во многом благодаря ей я такая, какая есть. Ночь на мосту безвозвратно изменила меня. Я узнала много нового о людях в тот день. Но также и о себе. С той поры минуло семь лет, почти четверть моей жизни. И все это время я воспринимала ту ночь как не зажившую до конца рану, постоянно зудевшую болячку.

Какой же наивной я была, решив, что сейчас смогу забыть об этом хотя бы на время…

Качаю головой и пытаюсь сосредоточиться на фотографиях, открытых на экране. Они хороши, и это действует как бальзам на душу.

Снимки из школы получились сильными. Не все они полностью в фокусе: Туне, похоже, еще до конца не освоила свою камеру. Но те, у которых нет данного изъяна, четкие и впечатляющие. Есть что-то чисто шведское и хорошо знакомое в картинках заброшенных классных комнат с грифельными досками и сломанными партами. Они напоминают искаженное до неузнаваемости детское воспоминание.

Внезапно попавшееся видео становится для меня настоящим сюрпризом. Я не знала о такой возможности у купленных нами фотоаппаратов.

– Как дела? – спрашивает голос откуда-то сверху.

Вздрагиваю и поднимаю глаза. Надо мной возвышается Макс.

– Черт, как ты меня напугал, – говорю я и смеюсь, стараясь взять себя в руки.

– Ты выглядела словно загипнотизированная, – отвечает Макс, криво улыбаясь. – Я просто хотел сказать, что еда скоро будет готова.

– Ага, замечательно, – бормочу я.

– Разбудить Туне? – спрашивает Макс.

Качаю головой.

– Нет. Пусть спит. Так лучше для нее.

Макс кивает. Я снова поворачиваю взгляд к экрану и кликаю на значке «Play».

Вряд ли Туне снимала это намеренно. Камера поворачивается из стороны в сторону; объектив захватывает пол, обломки досок и осколки оконных стекол. Я слышу слабый шум шагов. Немного увеличиваю громкость на компьютере. Камера все еще смотрит в пол, когда воцаряется тишина, а потом я вздрагиваю, когда мой собственный голос громко спрашивает из динамика:

– Готова?

Объектив направлен на стену. Обои на ней местами отстали.

– О’кей? – снова слышу я себя.

Только когда камера снова приходит в движение и на экране появляется участок ступеньки и полусгнивший ковер, я понимаю, когда все это происходило. Явно перед тем, как мы начали подниматься на второй этаж. Ведь я видела перед собой ту самую чертову лестницу.

Осталось всего двенадцать секунд записи. Вижу, как объектив поворачивается вперед и назад, в то время как Туне идет за мной по лестнице, и в него попадают мои массивные сникеры на фоне ненадежных ступенек.

Четыре секунды.

Тогда я слышу что-то.

Морща лоб, нажимаю на паузу. Возвращаюсь на пару секунд назад и снова включаю воспроизведение.

Камера опять поворачивается. Красный ковер, темное потрескавшееся дерево, пострадавшие от сырости стены…

Там.

В районе четырех секунд.

Там опять было это.

Ставлю видео на паузу. Ненадолго задумываюсь. Затем максимально увеличиваю громкость и снова отматываю назад.

Сейчас я слышу на записи дыхание Туне, шум наших шагов на лестнице. И потом…

Вроде кашель?

Может, я сама кашляла? Но этот звучит несколько иначе. И приходит откуда-то издалека. Звук неприятный и приглушенный. Тихий и напоминающий… бульканье. Скорее похож не на кашель, а на смех. Хриплый и сдавленный, будто ребенок пытается подавить свое хихиканье, спрятавшись в шкафу…

Вечерняя прохлада уже опустилась на площадь, и я тру себя руками, стараясь согреться и унять дрожь, расползающуюся по спине. Какая глупость…

Но потом внезапно осознаю, что школа находится на другой стороне площади, всего в пятидесяти метрах, глядя на меня пустыми глазницами окон, – и все мое внимание автоматически фокусируется на этом факте.

Возможно, у меня слишком разыгралось воображение. Пожалуй, я слышала на записи свое собственное дыхание. Динамик у компьютера далеко не самый высококачественный, и в нем можно услышать что угодно, если постараться. Подобно тому, как порой получается разглядеть лицо в облаках.

И все равно беспокойство не покидает меня.

Тянусь к компьютеру, чтобы вернуть видеоролик немного назад и послушать еще раз. Но экран гаснет.

Я вздрагиваю, и с моих губ машинально слетает ругательство.

– Черт, – говорю я, тем самым привлекая к себе внимание Макса, возящегося у костра.

– В чем дело? – спрашивает он.

С шумом закрываю ноутбук у себя на коленях.

– Комп сдох. Аккумулятор сел.

– Очень кстати, – ворчит Макс. – Ужин готов.

– Иду, – говорю я, засовывая ноутбук в сумку.

Бросаю последний долгий взгляд на школу и направляюсь к остальным, стараясь не обращать внимания на чувство тревоги, поселившееся во мне.

Сейчас

Когда мы заканчиваем есть, на небе уже сверкают первые звезды. И тут Туне открывает дверь фургона и осторожно встает на одну ногу.

– Туне! – говорю я, поднимаясь. – Как ты себя чувствуешь?

Она еле заметно улыбается, трет лицо и говорит:

– Я ужасно голодна.

Глаза у нее узкие, как щелочки, заспанные; короткие волосы взъерошены.

Подхожу к ней; она принимает мою руку и с ее помощью добирается до костра.

– Как у тебя дела? – спрашивает Макс и покрывает одеялом сумку-холодильник, чтобы Туне могла сесть на нее.

– Чувствую себя лучше, – отвечает она и принимает миску с супом, которую я протягиваю ей. Пробует, и ее лицо искривляет недовольная гримаса. – Минестроне?

– Для тебя только лучшее, – ворчит Эмми, закатывая глаза.

Я не могу удержаться от комментария.

– В отличие от твоих обычных проектов, у нас нет бюджета на всякие изыски. Мне жаль, если ты скучаешь по бутербродам с креветками. – Прежде чем она успевает ответить, поворачиваюсь к Туне и добавляю: – Хлеб тоже есть. Мы уже убрали спиртовку, но я могу поджарить его на костре, если хочешь.

Туне кивает.

– Отлично. Спасибо.

Беру два кусочка белого хлеба из пакета, завязываю его узлом, чтобы остальное не черствело, и насаживаю их на шампур, одним ухом слушая других.

– Как все прошло после обеда? – спрашивает Туне, потихоньку расправляясь с супом.

Отвечать берется Эмми.

– Хорошо, – говорит она. – Мы разобрались с заводом и успели заглянуть в несколько жилых домов. Провели небольшую разведку.

– Что вы сделали? – спрашиваю я, торопливо оглядываясь.

– Мы побывали в двух домах типовой постройки, – отвечает Эмми. – У нас еще оставалось время. Это безумие какое-то – они абсолютно одинаковы, будто сюда завезли четыре сотни стандартных конструкций из ИКЕА и поставили их рядом друг с другом.

– А может, примерно так все и обстояло? – спрашивает Макс, адресуя свой вопрос ко мне. – Вполне возможно, владельцы шахты таким образом сами организовали жилье для рабочей силы, которую переместили сюда во время войны?

– Угу, – говорю я, вспоминая про хлеб, лишь когда, судя по запаху, он начинает гореть, и переворачиваю кусочки как раз перед тем, как они успевают вспыхнуть огнем. Немного подгорели, но это не страшно. И даже сделало хлеб вкуснее.

– У нас получились очень хорошие фотографии, – говорит Эмми. – На одной из них яблоня в саду, чьи ветки проникли внутрь через окно, в результате чего обрушилась половина стены. Ужасно неприятное зрелище. Пусть и красивое, неким образом…

Мне снова не удается удержать язык за зубами.

– Стандартных домов в графике нет, – ворчу я.

Жду ответной резкой реакции Эмми, но слово берет молчаливый Роберт:

– Это была моя идея. Мне захотелось посмотреть, как там все выглядит.

– Ага, – говорю я. – Ясно.

– Трудно удержаться от любопытства, – объясняет он, как бы извиняясь, и чешет затылок. У него большие ступни и ладони при тонких лодыжках и кистях. Это смотрится немножко странно; в результате он выглядит малость непропорционально сложенным, как бы подростком, чье тело еще не выросло до конца, – хотя, если верить Эмми, ему всего на пару лет меньше, чем нам. Пожалуй, именно поэтому трудно сердиться на него.

– Интересно ведь, что же тут случилось, – продолжает Роберт. – Там на одном из столов в кухне стояла чашка. Будто кто-то поставил свой кофе и вышел на улицу принести газету, а потом просто…

Туне заканчивает предложение за него.

– …Исчез, – говорит она тихо.

– Да, – соглашается Роберт. – Точно.

Убираю хлеб с огня, снимаю кусочки с шампура и протягиваю Туне. Она смотрит на них и говорит:

– Хорошо прожарились.

И только потом кусает. Пусть я сожгла хлеб до такой степени, что он наполовину превратился в уголь, ее слова приносят мне облегчение. Она выражается в своей обычной манере, несмотря на то что устала и ее мучает боль. Скорее язвительно, чем грустно.

– Имеются какие-то теории на сей счет? – спрашивает меня Эмми.

Я засовываю руки в рукава свитера, сажусь на свой коврик и отвечаю:

– Все есть в папке.

– Да, да, – Эмми кивает. – В папке. Но ведь тебе известно все об этом месте. Ты не могла бы рассказать нам?

Прикусываю щеку, но потом замечаю, что Макс и Роберт впились в меня взглядами, и, резко выдохнув скопившийся в легких воздух, сдаюсь.

– О’кей. Конечно. Само собой, могу.

Потом какое-то время размышляю о том, с чего начать. Ищу ниточку в голове, за которую нужно потянуть; одновременно окидываю взглядом площадь, глазеющие в нашу сторону пустые оконные проемы, холодные булыжники под нашими ногами. Небо далеко вверху. На нем звезды. Я никогда не видела Млечный Путь, пока мы не оказались в Сильверщерне.

– Полицейское расследование закончилось практически ничем, – начинаю нерешительно. – Это вам известно, это есть в…

Вижу, как Эмми начинает ухмыляться.

– Да. Ну да ладно, черт с ним. Само собой, есть теории. Большинство, похоже, верит, что произошло массовое самоубийство. Как в Джонстауне. Вы наверняка помните историю религиозной общины в Южной Африке, где сумасшедший проповедник вынудил девятьсот человек покончить с собой?

– Если он вынудил их, речь идет скорее о массовом убийстве, – бормочет Эмми.

Я не обращаю на нее внимания.

– А ведь есть определенное сходство, – вступает в разговор Макс. – Некий культ, изолированное место, харизматичный псих…

– Не знаю, можно ли назвать подобное культом, – говорю я. – По-моему, многие называли их сектой. Хотя, пожалуй, напрасно. Они ведь не отделились от Шведской церкви, поэтому считались самым обычным приходом.

– Давайте не будем играть словами, – вмешивается Эмми. – Это был культ. Независимо от того, как его называли.

Прежде чем я успеваю ответить, слово берет Туне:

– Да. Такой момент там присутствовал. Это ведь заметно по письмам. Помимо прочего.

– Ты имеешь в виду письма Айны? – спрашиваю я, и Туне кивает.

– Итак, нам не особенно много известно о событиях в Сильверщерне в последние месяцы, – продолжаю я. – Последнее имеющееся у нас письмо от Айны датировано маем пятьдесят девятого года. Я искала письма от других за тот же период, поскольку наверняка существовали и иные семьи, имевшие родственников за пределами города, но ничего не нашла. Люди не хранили их, или же те потом просто затерялись – ведь сколько лет прошло… В материалах расследования есть свидетельские показания близких, но они мало что дают. Поэтому все теории относительно церкви и пастора базируются на пустых измышлениях.

– Но ведь случившееся каким-то образом связано с ним, – говорит Эмми. – Не так ли? Вряд ли это просто совпадение, что все дружно начинают сходить с ума по этому парню, а потом так же дружно исчезают…

– Ну, не скажи, – снова вступает в разговор Туне с непроницаемой миной на лице. – Есть ведь и такие, кто свято верит, что всех похитили пришельцы.

– Лично я голосую за это, – говорю я, ухмыляясь. – Поэтому если ночью кто-то увидит тарелку, сообщите остальным.

Эмми закатывает глаза. У нее дергаются уголки рта, и это вызывает у меня странную реакцию, некий прилив теплых чувств – как напоминание о нашей прошлой близости.

– Хотя, если говорить серьезно, возможно, связь и существует, – продолжаю я. – Согласно самой распространенной теории, имела место добровольная миграция. К примеру, пастор сказал, что Господь повелел ему забрать с собой весь приход на север, и они умерли по пути. Подобное уже случалось. Исторический блог «Наше темное прошлое» сравнивает это с крестовым походом детей в тринадцатом веке. Религиозные идеи могут оказывать на людей весьма своеобразное действие.

– Все-таки странно, что никого так и не нашли, – говорит Макс. – Все равно после них должны были остаться какие-то следы. Когда мигрируют пятьсот человек, это можно отследить по каким-то признакам, особенно вблизи от исходного пункта.

– И это не объясняет обнаружение младенца, – поддерживает его Эмми. – Не так ли?

Я качаю головой.

– Да, все так. А также отсутствие кошек и собак. Или убийство Биргитты Лидман. И невозможно объяснить также, почему никто ничего с собой не взял. Все было, как сказал Роберт: на столах в кухнях по-прежнему стоят кофейные чашки, горшки на плитах; согласно отчету полиции, у домов на веревках сохло белье… Все произошло словно в один момент. Будь это массовая миграция, люди взяли бы с собой вещи, но, похоже, все осталось на своих местах.

– Согласно другим теориям, имел место массовый психоз, – напоминает о себе Туне.

Я киваю.

– В истории есть подобный пример. В четырнадцатом веке случилось событие, называемое «Танцевальной чумой», когда почти четыреста человек непрерывно танцевали на улицах Страсбурга более месяца. Многие из них умерли от истощения. Считается, что это была некая форма массового психоза, вызванная голодом и всеобщим беспокойством. При мысли о безнадежной ситуации, сложившейся после закрытия шахты, здесь, пожалуй, могло произойти нечто похожее.

– Но это по-прежнему не объясняет, куда все подевались, – говорит Туне. – Как и в случае миграционной теории.

– Да, – соглашаюсь я. – Если они просто ушли, здесь многое не сходится. Есть также предположение, что произошла утечка метана, находящегося в недрах земли, который мог вырваться наружу в результате деятельности шахты. Именно поэтому представители горнодобывающей компании, приезжавшие сюда в девяностых годах, проверяли качество воздуха. И не выявили ничего подобного. В любом случае эта теория не объясняет обнаружение ребенка, или почему в городе не нашли никаких тел, помимо мертвой Биргитты. Она ведь явно умерла не от удушья. Август в том году выдался жарким. Если б случилась утечка газа, на улицах лежали бы разложившиеся трупы, когда сюда приехали мой дед и Ян.

При мысли об этом лицо Макса искривляет брезгливая гримаса.

Я смотрю на Туне. Спрашиваю ее:

– Я ничего не забыла?

– Ничего важного, – отвечает та. – А вот мне всегда нравилась гипотеза о русском вторжении.

– Да, точно! – говорю я.

Это действительно смешно. Согласно данной гипотезе, Советский Союз проник на нашу территорию и провел что-то вроде генеральной репетиции полномасштабного вторжения в Швецию, похитив население целого города.

Я пожимаю плечами.

– Честно говоря, у меня нет никаких конкретных контраргументов против нее. Я чуть ли не надеюсь, что это правда. А вдобавок, какая сенсация!

Эмми смеется. Это снова выглядит так знакомо, что пробуждает во мне приятные воспоминания. Я стараюсь быстро избавиться от них.

– То есть, собственно, нет ни одного приличного объяснения? – спрашивает Роберт.

– Да. Поэтому это так и осталось загадкой. Почти пятьсот человек, исчезнувших без следа… никто не знает, живы они или мертвы. А также покончили ли они с собой, заболели или покинули город добровольно. Никто не знает, почему бедняжку Биргитту Лидман забили камнями до смерти. И чьего младенца нашли в школе, и почему его оставили.

После моих слов воцаряется странная гнетущая тишина, словно истина, скрытая в них, до глубины души тронула нас всех.

– Они, скорее всего, умерли, не так ли? – тихо говорит Эмми, что абсолютно не свойственно ей, привыкшей выражаться громко и уверенно.

– Похоже на то, – перевожу дыхание. – По крайней мере, я так считаю. Но мне неизвестно, как… или почему. Надеюсь, мы найдем что-нибудь, способное пролить свет на это дело.

Макс кивает. Туне сидит абсолютно неподвижно. Посмотрев на ее лодыжку, я вижу, что брючина немного задралась и видна кожа над повязкой – красная, воспаленная. Она не съела весь поджаренный хлеб – один недоеденный подгорелый кусок лежит рядом с ней, остывая на земле.

– Тогда у нас есть цель на завтра, – говорит Эмми, уже своим обычным голосом. Встает и протягивает руку Роберту, который берется за нее и тоже поднимается. – Я пойду ложиться. Увидимся утром.

Роберт кивает нам и следует за ней к их фургону.

Макс смотрит на меня, удивленно приподнимая брови.

– Боже, – ворчит он тихо, чтобы его слова не могли услышать Эмми и Роберт. – Еще даже нет девяти.

Я смотрю на Туне. Ее губы напряженно сжаты; под глазами темные пятна, словно она трогала лицо испачканными сажей пальцами.

– Думаю, всем нам, пожалуй, тоже стоит пойти и лечь, – предлагаю я. – У нас был трудный день.

Туне молчит.

– Что скажешь? – спрашиваю я. Она удивленно поднимает глаза, словно услышала меня только сейчас.

– Пойти и лечь? – повторяет. – Да. Пожалуй, это хорошая идея.

Я поднимаюсь, сворачиваю свой туристский коврик, а потом протягиваю Туне руку. Этого недостаточно, и мне приходится обхватить ее за талию и поднять, что оказывается труднее, чем я ожидала. Она всей тяжестью наваливается на меня.

– Спокойной ночи, Макс, – говорю я через плечо. – Хорошего тебе сна.

Вижу, как он смотрит нам вслед, потом вытягивает руку, собираясь добавить еще одну палочку в огонь, и отворачивается.

Я помогаю Туне залезть в палатку и застегиваю за нами молнию. Потом обнаруживаю, что под руками у меня сыро. Маленькая электрическая лампочка, горящая внутри, быстро помогает мне понять, что Туне вся мокрая от пота. У меня начинает ныть живот, когда я вижу, какое бледное у нее лицо.

Я чищу зубы, в то время как она молча стаскивает с себя джинсы и надевает кальсоны, чтобы не замерзнуть ночью. Вижу, как каждое ее движение отдается болью в ноге.

Я высовываю голову из палатки, чтобы сплюнуть пену от зубной пасты, и вздрагиваю, когда обнаруживаю Макса, стоящего прямо передо мной.

– Извини! – говорит он приглушенно, улыбаясь. – Я не хотел пугать тебя.

– Все нормально, – отвечаю я и вытираю рот. – В чем дело?

– Ты не могла бы одолжить мне зубную пасту? – спрашивает он. – Я не могу найти свою.

Я смотрю через плечо в глубь палатки и тянусь к огромному дорожному несессеру, нашему с Туне. Он содержит все, от пластыря и зубной пасты до шампуня.

– Возьми сам, – говорю, протягивая ему несессер. – Подожди, а ты разве не чистил зубы до этого?

Макс виновато ухмыляется, роясь в нашей сумке. Ему приходится сесть на землю перед палаткой и воспользоваться телефоном в качестве фонарика, чтобы найти пасту. Я не могу сдержаться и при его тусклом свете пытаюсь проверить, желтые у Макса зубы или нет, но это трудно понять.

В конце концов он извлекает нужный тюбик и выдавливает половину его содержимого себе в рот, а потом мямлит «спасибо» и протягивает несессер назад мне.

Я смеюсь.

– Ложись спать, черт побери, – говорю и, сложив губы трубочкой, посылаю ему воздушный поцелуй, после чего снова прячусь в палатке.

– Могу я взять несессер? – спрашивает меня Туне.

– Естественно, – отвечаю я и протягиваю его ей. Затем надеваю толстые колготки и смотрю на нее. – Послушай… – говорю, помедлив.

Туне замирает и таращится на меня.

– Да?

– Может, нам стоит отвезти тебя в больницу? – спрашиваю. Каждое слово дается мне нелегко, но я чувствовала бы себя еще хуже, не задав этот вопрос. – Конечно, Туне, я знаю, что ты сильный человек, но тебе же больно. И потом, а вдруг у тебя действительно перелом? Который неправильно срастется…

Она поджимает губы и качает головой.

– У меня его нет, – отрезает она. – Это просто вывих, пусть и сильный.

– Ты уверена? – спрашиваю я с сомнением. – Нога выглядит не лучшим образом.

– Я в состоянии понять подобное, – ворчит Туне. – Не хочу ехать в больницу, в этом нет необходимости.

Она продолжает рыться в несессере, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь ради меня. Мой фильм не важнее твоего здоровья.

Сейчас она смотрит мне прямо в глаза.

– Это не твой фильм, Алис. Ты не единственная, кто много инвестировал в данный проект. Ты не единственная, кто волнуется за него.

Это звучит достаточно убедительно, чтобы заставить меня замолчать.

Туне выдавливает зубную пасту на щетку и чистит зубы, в то время как я придаю своему свитеру форму подушки и обматываю его снаружи туристским ковриком.

Мы обе залезаем в наши спальные мешки и застегиваем молнии. Я выключаю лампу.

– Спокойной ночи, – говорю тихо и слышу в ответ столь же приглушенное «спокойной ночи».

Возможно, Туне права относительно того, что это не столь опасно, и я напрасно беспокоюсь. Она же взрослая. Мне просто надо поверить, что она знает саму себя лучше, чем я.

В конце концов, нам не угрожает никакая катастрофа. Вопреки всему, мы пока выдерживаем график. До сих пор все оборудование функционировало нормально. У нас получилось несколько по-настоящему шикарных фотографий; они явно помогут нашим попыткам получить финансирование как через Интернет, так и посредством грантов. Эмми ведет себя прилично, а я держу под контролем свои чувства по отношению к ней.

Если вывих Туне станет худшим происшествием за время нашей поездки, все будет замечательно.

Четверг

Сейчас

Церковь находится всего в нескольких кварталах от площади, но в Сильверщерне это означает, что она расположена почти с другой стороны города. Само здание выглядит необычайно зловеще на фоне тяжелых свинцово-серых туч.

Храм божий – наш первый объект в этот день; но в сером тумане создается ощущение, словно вот-вот наступят сумерки.

Я решила, что мы займемся им все четверо, а потом разделимся. Туне поддержала меня. Она должна будет просмотреть вчерашние фотографии, пока мы займемся нашими исследованиями. Сегодня Туне выглядела лучше: щеки порозовели, взгляд прояснился. Я видела, как за завтраком она распаковала пачку ипрена и проглотила две маленькие белые таблетки с кофе, но не посчитала нужным вмешиваться.

Большое витражное окно над дверями церкви по-прежнему в полном порядке, за исключением того, что маленький квадрат синего стекла посередине его потрескался. Оштукатуренные стены также все еще в удивительно хорошем состоянии, блестящие и белые; двери выглядят прочными.

– Они заперты? – спрашивает Эмми, когда мы останавливаемся перед прилично пострадавшей от капризов природы лестницей, поднимающейся к ним. Она свидетельствует о том, что город давно покинут людьми; бетон ее ступенек сильно растрескался, и они сплошь покрыты сосновыми иголками.

Я поднимаюсь вверх и пробую открыть двери. Мне приходится немного надавить на них. Их створки тяжелые и разбухли от сырости и холода, но со скрипом и напоминающим стон звуком они медленно раскрываются.

Воздух внутри затхлый и пахнет плесенью, но все же здесь все обстоит не столь плохо, как в некоторых из жилых домов, – возможно, поскольку большинство окон еще целы, сырость просто не смогла пробраться сюда в той же мере, как в них. Церковные скамейки стоят рядами, их дерево потемнело от времени, а далеко впереди возвышается алтарь, на вид нетронутый. Исхудавший, истекающий кровью Иисус уставился на нас с креста пустыми глазницами. Огромный и черный, он неумолимо притягивает взгляд и значительно превосходит размерами большинство распятий, виденных мною ранее. Выполненная из дерева тяжелая фигура Христа по меньшей мере одного роста со мной. Вдобавок выглядит он до неприятного достоверно. Скулы, кажется, вот-вот, прорвут туго обтягивающую их кожу, ребра выпирают, а живот ввалился, как после многодневной голодовки. В отличие от многих других, почему-то имеющих арийскую внешность и выглядящих на удивление здоровыми фигур Иисуса на распятиях по всей стране, у этой темные волосы и явное страдание на лице. Черные глаза, хоть и выкрашены довольно небрежно, кажутся бездонными, взирают вниз пронзительным взглядом.

– Черт, – тихо ворчит Эмми. Поворачиваясь, я вижу, что она тоже не отрываясь смотрит на распятие. – Неудивительно, что люди начинают верить в сердитого бога, если он на тебя так смотрит, – говорит Эмми вроде как шутливым тоном, но явно пытаясь скрыть истинные эмоции, и не сводит со скульптуры взгляда.

Я вздрагиваю от щелчка за спиной – это Роберт фотографирует крест. Он продолжает снимать интерьеры церкви от дверного проема, а потом подходит ближе к алтарю. Потолок здесь высокий; глядя наверх, я вижу толстые деревянные балки. Но ни одно наше слово не сопровождается эхом.

Я медленно иду к алтарю. Мне нетрудно представить, как молодой священник стоит там с засученными рукавами и красным от возбуждения ангелоподобным лицом. Я настолько четко вижу его, что, кажется, уже встречала где-то. Наверняка оно принадлежит абсолютно постороннему человеку, когда-то попавшемуся мне на улице, кому-то, случайно вписавшемуся в картинку, сформировавшуюся в моей голове. Высокий лоб, светлые глаза с густыми ресницами, густые брови и маленький нос. Он напоминает ангела с картин эпохи Ренессанса. Скандинавский пророк для дремучих лесов. Он всегда был той частью рассказов бабушки, которая производила на меня наибольшее впечатление.

«Однажды, холодным ноябрьским днем, в городе появился новый пастор.

Это был молодой мужчина, едва старше тридцати лет, с гладким мальчишеским лицом. Не особенно высокий, но широкоплечий, с приятной улыбкой, благодаря которой люди быстро проникались к нему симпатией.

Он никогда не говорил, кто прислал его, и, насколько мне известно, ему никто не задавал такой вопрос. По всеобщему мнению, его направила церковь, чтобы помочь людям в трудные времена.

У нас уже имелся пастор, Эйнар Хенрикссон, но его лишь обрадовало появление помощника. Наверное, он надеялся получить новое место в каком-то другом городе – теперь, когда приехал пастор Матиас. Вечно выглядевший уставшим, неуклюжий, Эйнар внешне напоминал медведя. У него были проблемы с алкоголем, поэтому довольно скоро к Матиасу перешли все его обязанности, и никто не сожалел по этому поводу. Особенно женщины городка, которые, одетые в свои самые красивые платья, каждое воскресенье старались расположиться в церкви как можно ближе к амвону и слушали проповеди пастора Матиаса с горящими глазами».

Одно время я даже подумывала реконструировать этот момент в нашем сериале. Нанять актеров и заснять всё на месте. И даже написала сценарии нескольких коротких сцен: одной – проповеди в церкви, и другой – с Убогой Гиттан. Это здорово украсило бы наше творение. Но нужно реально смотреть на вещи. Нам подобное не по карману. Лучше придерживаться формата чисто документального фильма и сделать ставку на то, что сама эта история способна взять людей за душу. И вообще постараться, чтобы она выстрелила. Поэтому нам необходимо постоянно быть на виду и слуху. Одно то, что в течение пяти дней пребывания здесь мы не сможем обновить наш аккаунт в «Инстаграме», заставляет меня сильно нервничать. Перед отъездом я разместила там снимок с двумя нашими автофургонами и подписью, гласящей: «Следующая остановка: Сильверщерн! Увидимся через пять дней».

В последний раз, когда я проверяла его, перед тем как мы попали в мертвую зону, на нем было одиннадцать лайков.

Бросаю взгляд наверх. Мне становится интересно, как голос пастора звучал здесь, внутри, когда взлетал под своды. Я несколько раз пыталась спросить бабушку относительно его диалекта, но она так и не смогла ответить на этот вопрос. Если верить ей, у пастора чувствовался легкий акцент, он явно был родом из другой местности, но я больше ничего не сумела выудить из нее.

Замечаю маленькую закрытую дверь сбоку от алтаря. Может, это какая-то кладовка? Я обхожу алтарь, берусь за маленькую ручку, круглую и латунную, и поворачиваю ее.

За ней находится небольшое уютное помещение. Оконные стекла здесь также прилично сохранились, и пусть они грязные, все его пространство утопает в проникающем снаружи сером матовом свете весеннего дня. Через них видно приятное маленькое кладбище, где на поверхность уже пробивается новая зеленая травка.

В комнатке – мини-кухня и простой сосновый стол. На подоконнике стоит стеклянная банка с давно высохшими и рассыпающимися при первом прикосновении цветами, а на одной из конфорок плиты – старинный маленький кофейник. Я подхожу к нему и поднимаю крышку. Его дно покрыто толстым слоем сухой черной субстанции. Я нюхаю ее, и мне кажется – пусть это и невозможно, – что я чувствую слабый запах кофе.

Может, именно здесь проводились встречи библейской группы?

«Айна писала письма мне в Стокгольм. О том, чем она занималась, и о происходящем в городе, о том, как отец искал другую работу, но безуспешно, и о том, как они экономили еду, стараясь растянуть ее на подольше. Это было нелегко для молодой девушки. Она беспокоилась об их будущем, спрашивала, нельзя ли ей приехать и пожить у нас в Стокгольме. Но я только-только вышла замуж, и у меня хватало дел в школе, поэтому я написала, что пока это не получится.

Когда в городе появился пастор Матиас, молодой и обаятельный, казалось, для Айны все изменилось. Она снова ожила. Письма стали радостней. Она начала помогать в церкви и много писала о Матиасе, о том, какой у него сильный голос, насколько крепка его вера… какой он замечательный человек и как много хорошего делает для города.

Он глубоко чтил Библию, пастор Матиас. По его словам, проштудировал ее четыре раза от корки до корки и считал, что каждый настоящий христианин должен сделать то же самое. Айна тоже взялась за Священное Писание. Читала понемногу каждый вечер, если верить письмам. Пастор Матиас попросил ее о помощи в создании молодежной группы по изучению Библии. Ее прямо распирало от радости и гордости…»

Бабушкин голос становился более монотонным, когда она говорила об Айне. Словно ей так было проще справиться с эмоциями…

– Что это? – слышу я голос Эмми у себя за спиной. Слегка вздрогнув, поворачиваюсь и коротко отвечаю:

– По-моему, комната для каких-то встреч. Или офис, – добавляю я, когда на глаза мне попадаются листочки, лежащие кучей на обтянутом вельветом сиденье одного из стульев.

Я поднимаю их и осторожно перебираю пальцами. Они часто исписаны чернилами, немного корявым почерком. За долгие годы бумага пожелтела и выцвела, но записи еще можно прочитать.

Я не осмеливаюсь держать эти листки в руках – из опасения, что они рассыплются в прах. Мне неизвестно, насколько хрупкой становится бумага через шестьдесят лет, поэтому я кладу их на стол и, наклоняясь вперед, пробую разобрать написанное на самом верхнем листке.

Тому, кто честен и верен Господу, не нужны никакие тайны.

– Что это такое? – спрашивает Эмми, пока я пробегаю глазами по строчкам.

– По-моему, проповедь, – отвечаю я.

Чистому сердцу нет необходимости ничего скрывать, будь то от Господа или от других. Вы хотите спрятаться, вы хотите сбежать от Его всевидящего ока и света истины, укрыть то темное, что есть внутри, то, чего вы стыдитесь. Это дьявол говорит в вас. Та гнилая толика, которая избегает света, поскольку души ваши не знают страха. Они тонут под тяжестью зла. Они хотят видеть, что Господь обратил на них Свое внимание.

Только полностью смирившись, вы сможете рассчитывать на Его благосклонность. Только отказавшись от своей мирской собственности, своих жалких мирских мыслей и хлопот, сумеете очиститься. И только очистившись, сможете стать свободными.

– Не особенно великодушно, – замечает тихо Эмми.

– Да, уж это точно, – соглашаюсь я.

Над нашими головами раздается грохот. Я вздрагиваю, поднимаю глаза от бумаги и вижу, как на оконное стекло падают первые капли дождя.

– Дьявол, – ворчу я и сжимаю зубы до боли в скулах. Мои надежды на то, что дождя не будет, не оправдались.

– Нам надо вернуться к машинам, – говорю я Эмми, складываю бумаги в стопку и, сняв свой рюкзак, осторожно засовываю их в него.

– Почему? – спрашивает она. В ее тоне нет и намека на скепсис, что немного удивляет меня. Эмми просто просит объяснения?..

– Это самая высокая постройка в Сильверщерне, – говорю я. – Если молния ударит в церковный шпиль, нежелательно, чтобы мы были внутри. И вообще, небезопасно оставаться в давно заброшенном здании во время сильного дождя. Порой старые конструкции не выдерживают этого, они могут обрушиться под весом воды.

Эмми кивает.

– Я скажу другим, – говорит она и, не дожидаясь моего ответа, направляется к двери и кричит остальным, находящимся в церкви: – Эй, нам надо вернуться к машинам!

– Почему? – кричит ей в ответ кто-то из наших мужчин.

– В дождь здесь небезопасно, – объясняет Эмми. – Собирайтесь, мы уходим.

Они, похоже, не протестуют. Хотя чему тут удивляться… Ведь так сказала Эмми, а люди обычно следуют ее указаниям, поскольку, в ее понимании, так они и должны поступать. Я всегда завидовала ей на сей счет.

Застегиваю рюкзак, а когда выпрямляюсь, вижу, как небо за окном освещает вспышка молнии.

Снаружи бушует настоящая весенняя гроза. Типично, что она разразилась именно сейчас, отнимая у нас драгоценное время. Но, если повезет, это не затянется надолго. Грозы обычно быстро проходят.

– Ты закончила? – спрашивает Эмми, заглядывая в дверной проем.

– Да, – отвечаю я и накидываю на голову капюшон куртки. А над нами продолжает грохотать гром.

Сейчас

По крыше машины барабанит дождь, и по лобовому стеклу вниз сбегают потоки воды. Здесь, внутри, прохладно, гораздо холоднее, чем раньше, но я плотно завернулась в спальный мешок и зажгла одну из маленьких ламп, работающих от аккумулятора. Желтый свет заполняет тесное пространство, отражаясь от запакованного оборудования, которое лежит сразу за передним сиденьем.

Туне спит в палатке. Прибежав из церкви, мы запрыгнули в машины, надеясь, что непогода быстро пройдет, но время шло, а дождь явно не собирался прекращаться, и тогда я поняла, что утро для нас потеряно. В первый час, в то время как я перекраивала график, Туне просматривала фотографии, однако потом ей захотелось вздремнуть. Я пообещала вести себя тихо, но она сказала, что очень чувствительна к свету и не сможет заснуть, даже если будет гореть только экран моего компьютера, и покинула меня.

Немного спустя я оставила в покое график и начала печатать набросок записи в блоге о нашем первом дне. Интересно, согласится ли Туне, если мы в качестве иллюстрации используем фотографию ее лодыжки? Это, конечно, в какой-то мере пóшло, но с другой стороны, почему бы и нет? Пусть все видят, что мы занимаемся не самым простым и безопасным делом. Хотя, пожалуй, хватит и снимков разрушенной лестницы. Если повезет, мы сможем сделать их после обеда, когда закончится дождь. Все равно нужно вернуться в школу и поискать потерянную Туне рацию.

Я таращусь на одно и то же предложение уже, наверное, минут с десять. Звук хлещущего по крыше дождя действует убаюкивающе, и я зеваю, прикрывая рот тыльной стороной руки. Нетрудно понять, почему Туне заснула. Мне, пожалуй, самой стоит сделать то же самое… В таком состоянии от меня мало толку.

Рюкзак лежит у моих ног – и манит к себе.

Почему бы мне не посмотреть листочки из церкви? Они ведь тоже часть нашей работы, часть всей этой истории. Да и заниматься ими интереснее, чем писать текст для блога или составлять перспективный график производства…

Выключаю компьютер и тянусь за рюкзаком, а потом медленно и осторожно расстегиваю молнию, чтобы капли воды, усеявшие рюкзак, не стряхнулись внутрь и не попали на бумаги. Те кажутся такими тонкими, что мне даже страшно их доставать. А вдруг на них попадет жир с пальцев? Архивариусы и библиотекари обычно используют перчатки, занимаясь старыми документами, но у меня с собой ничего такого нет. Однако так хочется почитать их, что руки дрожат…

Божественный

Чтобы впустить в свою душу божественный свет

Нет никакого страха перед Господом. Только любовь.

Первый лист сродни тому, что я и Эмми рассматривали в церкви. Похоже, это проповеди. Пастор Матиас писал, зачеркивал и снова писал. Судя по всему, он строчил черновик за черновиком, оттачивая свои идеи, подобно любому автору. Язык напыщенный, но содержание не оставляет равнодушным.

Переворачиваю лист.

Это, скорее всего, было написано Матиасом в другом состоянии. Никаких зачеркиваний, все рождалось на одном дыхании, и почерк тоже другой – более размашистый, буквы крупнее, словно человек пребывал в состоянии сильного душевного подъема.

Господь всегда требовал жертв от своих приверженцев. Путь к спасению души труден и тернист. Он пролегает сквозь тьму. Только осмелившись пройти через долину смертной тени, можно заново родиться чистым на другой стороне; лишь спустившись во тьму, можно найти свет.

Истинный путь малопривлекателен. Он извилист и тяжел. На нем отсеиваются ленивые и слабые в вере. Остаются лишь самые достойные, чья вера по-настоящему сильна.

А рядом с ним вас постоянно поджидает дьявол. Он рыскает вокруг с невинным ликом и елейным голосом. Он будет нашептывать вам в ухо: «Следуй за мной, и ты познаешь все мирские удовольствия. Сможешь хоть на время отвлечься от своих проблем. Зачем думать о вечности?»

Его слуги прячутся среди вас. Они будут обращаться ко злу, существующему в вас, умолять и просить. Но вы должны сохранять твердость сердца и слушать только глас Божий. И не слушать ложь, которая, подобно меду, станет литься из их уст, когда они будут пытаться затуманить ваш разум, чтобы внести смятение в ваши души. Укрепитесь в вере своей и следуйте за светом истины.

Вы – его воины. Вы – его избранники. Но вы должны добровольно идти за ним. Вы не можете спрятаться за спинами других в ожидании блаженства. Царствие Небесное вам не гарантировано. Нельзя пускать на самотек вашу мирскую жизнь. Вы должны пройти сквозь тьму, дабы суметь увидеть свет. От вас требуется желание узреть его врагов в своем подлинном обличье и сокрушить их со всей божьей силой и гневом.

Я облизываю свои пересохшие губы и переворачиваю лист. Небо освещается яркой вспышкой молнии. Медленно считаю «один-два-три-четыре», и только тогда все прочие звуки вокруг заглушаются громкими раскатами грома. Гроза бушует прямо над нами.

Листочки лежат как попало, словно кто-то намеренно перепутал их. На следующем – отнюдь не продолжение наскоро написанной проповеди, а что-то другое. Я даже не понимаю сначала, что именно. Такое впечатление, словно я вижу писанину ребенка. Беспорядочные каракули. Несколько фигур напоминают примитивные изображения человечков, но все это кажется абсолютно бессмысленным.

Странно… Что, рядом с тем, кто записывал свои мысли на этих бумагах, был ребенок?

И я сразу невольно вспоминаю Биргитту Лидман.

Убогую Гиттан.

Слова бабушки эхом отдаются у меня в ушах.

«Ее звали Биргитта, и она была слабоумная, как говорили в то время. Именно поэтому ее прозвали Убогой Гиттан. Мать бедняжки умерла несколькими годами ранее, и на смертном одре она попросила мою маму позаботиться о ее дочери. А моя мама принадлежала к тем людям, кому нравится помогать всем и каждому, поэтому она, конечно же, согласилась.

Биргитта была крупной, нескладной женщиной с постоянно всклокоченными волосами и маленькими темными глазами, никогда не встречавшимися ни с кем взглядом. Иногда, до смерти ее матери, их видели вдвоем в городе. Но, оставшись одна-одинешенька на белом свете, Биргитта перестала покидать свой дом. Поэтому до того, как я переехала в Стокгольм, мы с моей мамой по очереди ходили к ней каждый день с корзинкой еды. И в ней всегда лежало одно и то же, поскольку для нее имело большое значение, чтобы ничто никогда не менялось.

После моего отъезда помогать маме и носить еду Биргитте пришлось Айне. Она была не в восторге от этого, и я могу ее понять. Биргитта порой могла напугать кого угодно своим бормотанием и блуждающим взглядом. Иногда с ней случались такие приступы ярости, что от волнения она чуть сама не лишалась чувств. Помнится, однажды я и мама пришли к ней со столом и двумя стульями, которые мама упросила сделать кого-то из деревенских парней. Они получились немного кривыми, но мы решили, что это лучше, чем ничего, поскольку в лачуге Биргитты стояли лишь кровать и ночной горшок. Но она словно взбесилась тогда – мотала головой и раскачивалась вперед-назад на одном месте, а потом принялась бормотать все громче и громче и в конечном итоге перешла на крик, дико размахивая руками вокруг себя. Мама получила сильный удар, но больше всего пострадала сама Биргитта – она ударилась головой о стену и разбила лоб в кровь…»

Где в ней пряталась эта злоба?

А может, именно на найденных нами листочках все и началось? Нечто, закончившееся тем, что Биргитту привязали к столбу на площади Сильверщерна и до смерти забили камнями?

Просто не укладывается в голове, как люди могли слушать это. Напыщенную вычурную болтовню о сверхъестественных вещах и о зле. Но кто-то слушал.

Айна, например…

«После того как я перебралась в Стокгольм, Айна начала помогать маме с Биргиттой, но спустя немного времени она стала писать странные вещи о ней в письмах, которые посылала мне. По ее мнению, нам не следовало помогать бедной женщине. Айна вдруг решила, что Биргитта должна сама заботиться о себе. И что она стала такой, какой была, поскольку Господь наказал ее – за то, что зло проросло в ее душе.

В ответном письме я спросила Айну, откуда она это взяла. Биргитта – не зло, написала я ей, она просто больной человек, нуждающийся в нашей помощи. Зная, что Библия сейчас стала ее путеводной звездой в жизни, я попробовала зайти с этой стороны. Как добрые христиане, указала я, мы должны стараться помогать тем, кому необходима наша поддержка. Именно так всегда говорила наша мама.

Когда же Айна ответила мне, ее письмо выглядело еще более странно, словно не она написала его. Она поведала, что пастор Матиас рассказал ей о добре и зле, и что в Биргитте жил дьявол. Если верить ей, многие в городе действительно думали как она; якобы они и пастор намеревались разобраться со всем, что идет не так в городе. А сам он очистит Сильверщерн от грехов и зла, укоренившихся там, и Айна надеялась, что я тоже пойму правильность всего этого и увижу свет истины».

Я начинаю переворачивать лист, но снова сверкает молния – и гремит гром, лишь только я успеваю сосчитать до двух. Вздрагиваю, немного смущенно смеюсь сама над собой (очень хорошо, что никто меня не видит), а потом кладу бумаги рядом с собой и тянусь за папками, лежащими в самом низу моего рюкзака. С трудом извлекаю их – они такие тяжелые, что чуть не вываливаются из моих пальцев.

Собственные изыскания бабушки занимают несколько сотен страниц. Самое важное из них я отобрала для резюме, розданных другим, но опустила бóльшую часть. Она хранила все статьи, когда-либо написанные о Сильверщерне и исчезновении его жителей. Многие из них ничего не стоят – они содержат главным образом пустые рассуждения и никуда не приведшие гипотезы, а часть просто повторяют прежние опусы других авторов.

Но есть среди них и материалы, действительно удивившие меня.

Я кладу папки рядом с собой на пол, просматриваю надписи на них и отбираю интересующую меня именно сейчас – «МАТИАС ОКЕРМАН». Она лежит под «СКАНДИЙЯРН».

Понятия не имею, как бабушке удалось раздобыть копию отчета горнодобывающей компании. Концерн, купивший ее в начале нулевых годов, с ходу отказал мне, когда я обратилась к ним по электронной почте с просьбой сделать для меня его копию. Когда же обнаружила пожелтевший, но вполне читаемый экземпляр в папках бабушки, мне показалось, что я наткнулась на золотую жилу.

Однако не только его мне удалось обнаружить в бабушкином архиве.

Папка с названием «МАТИАС ОКЕРМАН» такая старая, что ее картонная обложка, кажется, вот-вот развалится на части. Содержание большинства других папок я скопировала и переплела их заново, но бабушка сама подписала эту, и я не смогла выбросить ее. Почерк у бабушки угловатый, неровный. Я глажу поблекшие, написанные чернилами слова, перед тем как заглядываю внутрь.

Первая вырезка маленькая и почти нечитаемая; она представляет собой копию короткой заметки в местной газете.

«Двенадцатого сентября 1928 года у Нильса и Эдды Окерман родился сын МАТИАС ОКЕРМАН. Крещение состоится в церкви Форсхеллы в следующее воскресенье, двадцать третьего сентября».

Я не знаю, как бабушка нашла его. Понятия не имею, как ей вообще удалось выйти на след пастора; верила ли она сама в то, что отыскала нужного человека? Я обнаружила этот архив лишь после ее первого инсульта, а тогда было уже слишком поздно спрашивать.

Я думала, у нас будет больше времени. Хотя это типичное всеобщее заблуждение…

Следующий документ представляет собой копию больничной карты одиннадцатилетнего Матиаса Окермана. Согласно ей, родившийся 12 сентября 1928 года Матиас трижды успел побывать в больнице в период с 1939 по 1940 год. Сначала из-за сломанного ребра, потом из-за боли в животе и в третий раз по поводу перелома руки. Причины травм нигде не указаны. Только то, что ему всегда оказывали нужную помощь и отпускали домой.

В первых двух записях в карте в качестве лица, обеспечивавшего домашний уход за ребенком, указан Нильс Окерман. В третьей же, касающейся сломанной руки, соответствующая графа пустая. Я не знаю, произошло это по чьей-то небрежности или же что-то означало. Напротив на полях бабушка написала: «Переехал к дяде?»

Следующая вырезка – газетное сообщение о смерти.

«С глубокой скорбью Нильс Окерман извещает, что его супруга ЭДДА ОКЕРМАН скончалась после продолжительной болезни.

Прощание с покойной состоится в церкви Форсхеллы в субботу пятого июня».

В объявлении есть темная нечеткая фотография бледного лица. На ней нельзя разобрать черты. Глаза выглядят двумя черными пятнами на белом овале. Не заметно, чтобы она улыбалась. На полях рукой бабушки написано: «Уже переехал?» Имя не названо. А потом под этим: «Причина смерти?»

На последний вопрос тоже нет ответа.

Далее идет хронология событий. Не знаю, откуда бабушка взяла бóльшую часть из написанного там. Либо это ее догадки, либо она имела в своем распоряжении какие-то материалы, затерявшиеся где-то среди ее бумаг.

12/09/1928: Рождается у Нильса и Эдды Окерман в Форсхелле, Блекинге.

1928-?: Проводит раннее детство у родителей. Неясно, когда происходит переезд. А также что вызвало его. Возможные причины: смерть матери, финансовые проблемы, жестокое отношение со стороны отца.

1939–1940: Обращение за медицинской помощью из-за переломов и возможных внутренних кровотечений. Никаких дальнейших обследований не проводится.

1940?-1944: Покидает родительский дом и перебирается жить к брату матери Густаву Ларссону. Неясно, когда происходит переезд. Судя по сообщению о смерти матери, до ее кончины в июне 1944 года, но нет никаких конкретных доказательств того, что Матиас живет в семействе Ларссонов ранее 1944 года.

06/1942: Мать Эдда Окерман умирает в начале июня. Матиасу на тот момент уже тринадцать лет. Непонятно, живет ли он по-прежнему в родительском доме, или уже у дяди. Причина смерти неясна.

21/10/1944: Первое официальное доказательство того, что Матиас проживает со своим дядей и его семьей. Смотри выписку из книги регистрации по месту жительства. Тот же документ показывает, что семейство Густава включает в себя его жену Берит и дочерей Линнею и Софию, родившихся соответственно в 1934 и 1936 годах. Смотри также свидетельство о браке и свидетельства о рождении девочек.

05/1946: Линнея посещает больницу. Ее мать Берит Ларссон указана в качестве сопровождающего. Согласно медицинской карте, ранее она жаловалась на боли в животе. У Линнеи синяки на левой руке и обоих бедрах. Она не хочет сообщать, как они появились. По мнению медсестры, медицинской помощи не требуется, она отправляет девочку домой и предупреждает по возможности быть более осторожной во время игр.

11/1946: Линнея посещает больницу во второй раз, снова вместе с матерью. Причина визита – обморок после тяжелой менструации. В ходе обследования выясняется, что кровотечение произошло из-за выкидыша на ранней стадии беременности. Линнея отказывается назвать отца ребенка. В течение трех дней она находится в больнице под наблюдением.

07/1947: Согласно выписке из книги регистрации по месту жительства, Матиас больше не живет у Ларссонов. Он также не проживает с отцом Нильсом Окерманом. Нет никаких данных о его местонахождении.

16/02/1947: Матиаса Окермана задерживают в Стокгольме за бродяжничество и приговаривают к штрафу. Который, похоже, так и не был выплачен.

09/07/1953: Молодого человека, согласно описанию имеющего средний рост, белокурые волосы и серые глаза и одетого в заношенную рубашку и заплатанные брюки, задерживают в Фалуне по подозрению в сексуальных домогательствах по отношению к молодой девушке. Он называет себя Матиасом Ларссоном, но ничем не может подтвердить эти данные. Его отпускают на следующий день, когда пострадавшая заявляет, что она не способна со всей уверенностью опознать его. В каких конкретно действиях он подозревается, неясно. Нельзя также точно утверждать, что речь идет о Матиасе Окермане. Описание внешности совпадает. Фамилия «Ларссон», возможно, названа из-за проживания в семействе дяди.

06/1955: Матиас Окерман выражает желание выучиться на священника и подает заявление в соответствующее учебное заведение. Получает отказ.

06/1956: Матиас Окерман делает новую попытку стать служителем церкви. И опять получает отказ.

На этом хронология событий прерывается.

Есть еще несколько документов: свидетельства о рождении его двоюродных сестер Софии и Линнеи и медицинская карта Линнеи. Помимо записи о ее первом визите в больницу в ней есть также фотографии синяков девушки – темных пятен на фоне белых худых конечностей.

Я перечитывала все эти документы множество раз. Просматривала газетные статьи, выписки из книг регистрации, изучала медицинские карты и немногословные полицейские отчеты. Не знаю, почему бабушка, судя по всему, полностью уверилась в том, что именно Матиас Окерман стал пастором Матиасом. Пожалуй, она вышла на верный след через его ходатайства, когда он пытался стать священником. Или узнала, что описания внешности полностью совпадали. Здесь многое неясно. Но одновременно не составляет труда соткать историю вокруг немногочисленных фактов, найденных ею. Тяжелое детство, из-за чего он, наверное, и переехал к дяде, и преждевременная смерть матери. Мальчик с неустойчивой психикой, растущий вместе с двумя младшими кузинами, наверняка обожающими своего красавца-кузена, становящегося им старшим братом и одновременно тайным возлюбленным. А он пользуется ими, пока тайное не становится явным и его не выбрасывают на улицу.

Несколько лет скитаний. Мелкие правонарушения. Подозрение в совершении развратных действий неизвестного свойства в отношении молодой девицы в Фалуне. Неудачные попытки стать служителем церкви.

А потом в один прекрасный день он всплывает в Сильверщерне, со своим приятным, немного странным диалектом и покрытым тайной прошлым, – чтобы стать спасителем и пророком для всего города…

Невозможно сказать, так все происходило или нет. Но в любом случае создается ощущение, что в этом могла быть доля истины. И тогда не составляет труда сделать определенные выводы. Понять, вспомнив о том, как обожала его Айна, о ее почти безумной любви к нему, – к чему это могло привести.

Я думаю об августовском дне в Сильверщерне почти шестьдесят лет назад. Ужасной жаре, царившей здесь тогда. Необъяснимой пустоте. Единственной живой душе, обнаруженной в городе, – младенце, лежавшем в комнате медсестры на втором этаже школы.

Честно говоря, я даже искала в лице Туне черты, характерные для моей бабушки, пыталась понять, насколько похожи их глаза.

«А может, ребенок был дочерью Айны?» – размышляю я порой, но не позволяю себе зацикливаться на данной мысли.

Дождь по-прежнему барабанит по ветровому стеклу. Как долго он может продолжаться?

Наконец небо над нами начинает светлеть, и я вижу через окно, как Макс минует второй фургон, направляясь к нам. На нем широкая куртка; он двигается быстрым шагом, едва заметный при тусклом, приглушенном непогодой свете.

Ему надоело сидеть в одиночестве в «Вольво», захотелось компании… Меня охватывает легкое раздражение. Мы же здесь, чтобы работать, а не ради приятного времяпрепровождения. Я не могу общаться с ним, мучающимся от безделья. Нет, сейчас я не собираюсь идти у него на поводу. Хотя, возможно, он хочет обсудить проект или еще что-то…

Слышу, как шаги приближаются и прекращаются у двери. Жду, что он постучит в нее. Но ничего не происходит.

Летят секунды. Дождь барабанит по крыше с такой силой, что его звук заглушает все другие вокруг. Помимо него я слышу лишь собственное дыхание.

Неужели он так и будет стоять там, снаружи?

Выпрямляюсь и смещаюсь ближе к двери, намереваясь открыть ее, но потом на меня набрасываются сомнения.

Волосы на голове встают дыбом. Почему?

Мне становится не по себе.

Почему он не стучит?

Почему просто стоит под дождем?

Хоровод мыслей кружится в голове. Я сижу абсолютно неподвижно.

Капли дождя стали тяжелее, звуки их падения слились в единый монотонный гул, слышный со всех сторон. Создается впечатление, будто находишься в улье.

Я стараюсь дышать медленно и глубоко.

Откуда он пришел?

«Вольво» стоит справа наискось от нашей машины, но Макс появился не оттуда. Он двигался прямо через площадь. От школы.

Где же он был?

Скорее всего, я неправильно запомнила. У меня всегда были проблемы с ориентацией в пространстве. Я просто перепутала.

Смещаюсь немного вперед. Сейчас я могу видеть ветровое стекло «Вольво» с того места, где сижу, но оборудование отчасти закрывает обзор. Мне приходится привстать; голова касается крыши. Смотрю в сторону площади.

Нет, «Вольво» стоит на своем месте. Я вижу лишь силуэт среди дождя, но это определенно он. Вдалеке справа.

Почему Макс был в школе?

Кажется, время замедлило бег, почти остановилось. Внезапно я осознаю, как холодно в машине и как мои пальцы дрожат от внутреннего напряжения. Наполовину законченная проповедь пастора Матиаса лежит на полу позади меня. По какой-то причине одно предложение из нее эхом отдается в моей голове снова и снова.

«Его слуги прячутся среди вас».

Вспышка молнии опять освещает все вокруг, сразу за ней следует гром, и я закрываю рукой рот, чтобы не закричать. Задеваю ногой работающую от аккумулятора лампу, и та гаснет.

Я видела это. Я видела.

В свете молнии я разглядела его сидящим в машине. Макса. Только силуэт, с лицом, склонившимся над чем-то, книжкой или телефоном. Но это был он. Макс.

Но если он по-прежнему в «Вольво»…

«Это Эмми, – убеждаю я себя. – Ей что-то понадобилось…»

Но почему тогда она просто стоит там, снаружи?

Чувствую всю абсурдность своего страха. Ему нет причины. Я просто выдумала его, сидя в одиночестве с моими папками и читая.

Просто скажи что-то. Крикни «Эй!». Эмми ответит, и ты все узнаешь, почувствуешь себя лучше.

Это паранойя. Всего лишь твои нервы. Дают о себе знать волнения последних дней. Твой мозг сыграл с тобой злую шутку.

Открываю рот, собираясь крикнуть: «Эй?» – но что-то внутри меня, какой-то древний инстинкт, не позволяет мне издать ни звука. Ничего не происходит. Я просто сижу, жадно хватая ртом воздух. И физически ощущая чье-то присутствие с другой стороны двери.

Как я хочу, чтобы Туне сейчас находилась здесь со мной, внутри!.. Чтобы я не оставалась одна в этом маленьком закрытом пространстве, где теперь внезапно чувствую себя как в клетке…

Дверь не заперта.

Дождь барабанит по крыше в одном ритме с моим сердцем.

Неожиданно я слышу где-то рядом громкий продолжительный треск – и в первые секунды с ужасом думаю, что кто-то скребется в дверь. Но потом до меня доходит, что звук идет изнутри машины. От меня самой. С пояса джинсов.

Это рация, понимаю я и пытаюсь снять ее дрожащими пальцами.

Нажимаю на клавишу и говорю:

– Алис здесь.

В ответ я слышу нечто напоминающее визгливый и сбивчивый шепот.

Снова треск, еще громче, причем настолько, что он режет уши. И посреди него, на фоне посторонних шумов, – стон.

Детский… нет, женский голос… металлический и искаженный радиопомехами…

Дверь открывается. Я с криком роняю рацию на пол, так что отваливается крышка батарейного отсека.

Стоящий в дверном проеме человек стаскивает с головы капюшон. Рыжие от хны волосы Эмми рассыпаются по плечам.

– В чем дело? – спрашивает она. – Успокойся! Это всего лишь я.

Она залезает внутрь, оставляя дверь открытой. Я вижу, как дождь у нее за спиной колошматит крупными каплями по лужам, уже заполнившим всю площадь.

– В чем дело? – спрашивает она снова. – Что-то случилось?

Зрачки Эмми кажутся огромными в темноте. Проходит несколько секунд, прежде чем я обретаю дар речи. Меня захлестнули страх и адреналин, способность рационально мыслить еще не вернулась ко мне, и я просто изливаю на нее свои эмоции:

– Чем ты, черт возьми, занимаешься?! Почему просто стояла там?! И что это за фокусы с рацией?!

Эмми аж пятится, ошарашенная моей злобой, но потом быстро берет себя в руки и хрипит в ответ:

– С чего вдруг эта истерика? Ты же не могла разозлиться так лишь из-за того, что я подошла к вашей машине. Я просто собиралась спросить, не хотите ли вы пообедать!

– Я разозлилась не потому, что ты подошла к машине, а потому, что ведешь себя как психопатка. Стоишь снаружи пять минут и стонешь по рации, как какой-то зомби-ребенок…

Мои руки мокры от пота, я чувствую привкус металла во рту. Раздражение столь велико, что мой голос скорее напоминает воронье карканье.

– Что? – спрашивает Эмми, судя по тону, явно пребывая в полном замешательстве. – О чем ты говоришь? Какие стоны по рации?

– Не пытайся морочить мне голову, – начинаю я с отвращением, но Эмми качает головой.

– Нет, Алис, я… не знаю, что я там, по-твоему, сделала, но у меня даже рации с собой нет.

Она выворачивает карманы своего худи, демонстрируя, что они пусты, показывает на пояс брюк.

– Посмотри.

Я гляжу на нее. Что?..

– И нигде я не стояла, – продолжает Эмми. – Просто скоренько добежала от нашей машины. Дверь была не заперта, и я сразу же открыла ее, как только добралась. Зачем мне мокнуть понапрасну?

Ее волосы растрепаны, на коже вокруг глаз нет и намека на морщины.

Неохотно перевожу взгляд на ветровое стекло и смотрю в сторону школы, виднеющейся вдалеке. На открытую большую входную дверь, висящую на ржавых петлях, как бы пытаясь разглядеть пустое помещение, находящееся за ней.

Небо над нами снова озаряется молнией, но гром взрывается лишь через несколько секунд. Гроза потихоньку уходит. Дождь постепенно начинает ослабевать.

Я смотрю на Эмми. На ее светло-серый наряд.

Он почти сухой.

Ее глаза кажутся бездонными, когда она встречается со мной взглядом и говорит тихо, но не допускающим возражения тоном:

– Ты видела что-то. Не так ли?

20 февраля 1959 г.

Любимая Маргарета!

Надеюсь, поездка на поезде прошла хорошо и тошнота тебя особо не мучила! Ты выглядела немного зеленой на станции, когда мы прощались. Я не захотела ничего говорить об этом, чтобы не сделать еще хуже. Мама рассуждала на сей счет сегодня утром за завтраком. Если верить ей, она чувствовала себя столь плохо, когда вынашивала тебя, что в первые месяцы едва вставала с кровати.

Это так интересно! Я знаю, что ты ужасно занята своей работой, и беременностью, и квартирой, но старайся писать каждую неделю. Я буду делать то же самое в качестве напоминания тебе!

Кстати, я придумала очень красивое имя, если ты родишь девочку! Дагни сидела у нас и пила кофе, когда я пришла сегодня домой, и она заявила, что у тебя определенно будет дочка, поскольку она видела твое зеленое лицо. Если верить ей, женщины всегда хуже чувствуют себя, если должна родиться девочка. Мама только улыбалась, слушая ее, а когда Дагни ушла, назвала эти рассуждения полной чушью, представляешь? Однако я все равно думаю, что Дагни права, или, наверное, просто надеюсь на это… Но подумай только, как здорово будет с маленькой девочкой! Ах, я не могу дождаться… А до августа еще так далеко!

Как тебе нравится имя Руфь? Я знаю, что ты говорила об Элизабет и Шарлотте, но, на мой взгляд, короткие имена в любом случае красивее. (Все равно ведь не столь важно, чтобы оно звучало «по-европейски», как считаешь? По словам папы, ты начала говорить, как настоящая горожанка – после того, как уехала. Он тебе тоже сказал это? Я, пожалуй, зря проговорилась. Но, по-моему, он не имел в виду ничего плохого.)

Я нашла это имя вчера, знакомясь с Библией. Женщине с этим именем там посвящена целая книга[4], и именно ее помимо прочего пастор Матиас попросил нас прочитать к сегодняшней встрече. Мы продвинулись довольно далеко! Даже Лена начала приходить на наши посиделки, хотя, на мой взгляд, она делает это больше не из-за желания читать Библию, а поскольку вздыхает по пастору. Вчера Лена заявилась в блузке, благодаря которой, как она говорит, у нее получается по-настоящему осиная талия. Но пастор, похоже, не обратил на это никакого внимания; он просто мягко улыбнулся и сказал, что приятно видеть много новых лиц в группе, а потом даже толком и не смотрел в ее сторону! Я думаю, она слегка обиделась.

Мы говорили о Руфи и ее семье, и как трудно, наверное, не иметь никакого дома. И тогда Карин Энглунд расплакалась. Сразу стало совсем тихо, и никто не знал, что сказать, но пастор просто сел рядом с ней и молча ждал, пока она не начала успокаиваться, и тогда спросил, почему она так опечалилась. А Карин ответила, что ее мама и папа, пожалуй, не смогут остаться в Сильверщерне и им придется уехать и искать новую работу. И что она не знала, куда они направятся, и боялась остаться без крыши над головой, точно как Руфь. И тогда пастор напомнил ей, что Руфь обрела новый дом, и сказал, что она не должна беспокоиться, поскольку мы и церковь станем ее домом. Он добавил, что он сам и Господь всегда примут ее в свои объятия. Тогда Карин разрыдалась еще больше и шептала «спасибо, спасибо, спасибо», а у меня все заныло в груди, и я почувствовала, что тоже могу расплакаться.

По мнению мамы, я ничего не замечаю; но я вижу, что с каждым новым днем та становится все более усталой и обеспокоенной. Мама старалась не показать этого, когда ты была здесь, поскольку не хотела тебя волновать, но я слышала, как она жаловалась Дагни на проблемы с деньгами и что папа не нашел никакой новой работы. Если ситуация не улучшится в ближайшее время, я, пожалуй, окажусь в положении бедняжки Карин Энглунд.

И знаешь, потом, казалось, произошло чудо, поскольку, когда я подумала про это, пастор Матиас посмотрел прямо на меня, и создалось впечатление, словно он точно знал, о чем я размышляла. Он сказал нам тогда – хотя, по-моему, главным образом, обращаясь ко мне, – следующее:

«Для всех у Господа найдется дом. Никто из вас не должен беспокоиться, что с вами случится подобная беда. Если ваши семьи потеряют свои жилища, церковь станет вам домом. Если родители и братья с сестрами покинут вас, мы станем вашей семьей. Господь позаботится обо всех».

Он говорил так искренне, что я поверила его словам – и впервые за много месяцев почувствовала себя спокойно.

После нашего собрания я немного задержалась, и пастор Матиас поблагодарил меня, поскольку я так хорошо помогаю ему с группой, ведь отчасти благодаря мне к нам присоединилось много молодежи. Он сказал, что никогда не преуспел бы без меня, подумай только! Я прямо не знала, как мне ответить, но он, похоже, как обычно, сам понял мои мысли и лишь улыбнулся. А затем добавил, что я смогу сама выбрать стихи для следующей встречи! Причем любые, по собственному желанию. Но он предложил сначала посмотреть Песнь Песней Соломона и выразил уверенность, что она наверняка мне понравится. Я не успела еще это сделать, но не сомневаюсь в его правоте. Поскольку он никогда не ошибается. Но подумай о предложенном мною имени. Руфь! Оно, пожалуй, не слишком европейское, но она же стала царицей, в конце концов, несмотря на все трудности, поэтому оно царское – что, по-моему, еще лучше!

Сейчас мне надо идти и читать Песнь Песней Соломона и постараться выбрать стихи. С нетерпением жду ответа!

Твоя младшая сестра Айна

Сейчас

Я просыпаюсь.

Сердце громко бухает. Промаргиваясь, я немного приподнимаюсь в спальном мешке, чтобы окончательно прогнать сон, а потом вытягиваю руку и прикасаюсь пальцами к ткани над моей головой. Я не в машине, а в палатке.

Что разбудило меня?

Вокруг темно. Понятия не имею, сколько сейчас может быть времени, но утренний свет еще не проник сквозь тонкую материю стен. Внутри чувствуется запах человеческого тела и дождя, сохранившийся в воздухе после дневной грозы.

Слышу, как Туне меняет во сне положение тела.

– Туне?

Никакого ответа.

На какое-то мгновение, когда я фокусирую взгляд на скрючившемся силуэте подруги, мне кажется, что ее глаза блестят в темноте, что она, не шевелясь, уставилась на меня. Мое сердце тут же начинает биться еще сильнее, но секунду спустя я убеждаюсь, что стала жертвой собственного воображения. Просто еще не проснулась до конца. Она спит.

Обычно я не пробуждаюсь среди ночи – для меня привычно работать допоздна. Но сейчас у меня ощущение, что я спала, а потом меня словно резко выдернули из сна; что я внезапно оказалась один на один с окружающим миром, потому что все другие спят. Мой слух обострен до крайности, и я машинально прислушиваюсь.

Шаги.

«Там никого нет, – говорю я себе. – Ты же знаешь, что там никого нет».

И сама не верю в это.

Я не призналась Эмми, что, по-моему, видела кого-то, рьяно отрицала это и в итоге попросила ее уйти, – но страх не покинул меня даже после того, как я закрыла двери грузового отсека автофургона. Неприятное ощущение не покинуло меня даже тогда, когда небо немного просветлело и закат придал ему розовый оттенок. Нам не удалось развести костер на мокрой земле, и пришлось разогревать еду на спиртовке. Пока мы ели, я говорила не особенно много, в основном наблюдая за другими, за тем, как они болтали с набитыми ртами, посыпая булыжники хлебными крошками. И прежде всего – за Эмми.

В любом случае именно она открыла дверь. И что с того, что ее одежда была сухой? Она могла позаботиться об этом каким-то образом… Например, держала ее в пластиковом пакете или в чем-то таком и натянула на себя в последний момент с целью убедить меня, что прибежала прямо от своей машины.

Но почему?

Если верить Туне, перед своим падением сквозь лестницу она видела, как кто-то ходил по первому этажу школьного здания, а Эмми и Роберт прибежали назад быстрее, чем могли бы успеть.

Вроде бы абсурдно думать, что за всем этим может стоять Эмми. Такое поведение противоречило бы всему, известному мне о ней. И пусть сейчас она выглядит в моих глазах не лучшим образом, ее всегда отличало серьезное отношение к работе. В университете никто не хотел делать с ней групповые задания из-за ее чрезмерного внимания к деталям. Эмми раз за разом переделывала буквально все, добиваясь совершенства, пока у нее от усталости не становились красными глаза и не начинали неметь пальцы. Все ради главной цели. Результат превыше всего.

Я не могу поверить, чтобы Эмми саботировала наш проект.

И в то же время…

Мне интересно, почему она согласилась работать со мной, хотя я могу платить ей лишь крохи, при том что я являюсь ее начальницей…

Нет. Я качаю головой. Это безумная идея. Да, наверное, Эмми эгоистичная, прагматичная и бесчувственная – но уж точно не сумасшедшая. Она не станет вредить мне или фильму. Это просто дурная фантазия. Так на меня подействовал Сильверщерн…

Как бы я хотела, чтобы Туне не спала сейчас, хотела бы услышать в темноте ее хорошо знакомый голос… Как она в присущей ей скептической манере назвала бы меня дурой и сказала, что худшее, о чем нам стоит беспокоиться здесь, так это о встрече с проснувшимся от зимней спячки голодным медведем, который, бродя по Сильверщерну среди ночи, может увидеть в нас крайне привлекательную добычу…

Однако сейчас Туне крепко спит, а я – единственная, кто бодрствует.

И мне ужасно одиноко.

Я сразу начинаю думать о бабушке. Как она лежала в маленькой кровати в Стокгольме, тяжело перенося беременность, вне себя от беспокойства. О ее последнем письме…

Я читала его множество раз. Так часто, что сейчас помню его текст наизусть.

«Последнее письмо, которое я получила, пришло в конце августа. Мне тогда почти подошел срок рожать. То лето выдалось холодным, но погода изменилась в конце июля, и август получился ужасным. Казалось, воздух стоял совершенно неподвижно. Было трудно даже говорить, тем более двигаться. Я не слышала ничего ни от мамы, ни от Айны почти целый месяц и очень беспокоилась, но боль и жара забирали бóльшую часть моего внимания.

Письмо оказалось коротким, а почерк Айны в нем отличался от ее обычного, которым она так гордилась, где аккуратно выведенные буквы стояли ровными рядами. В виде исключения оно было небрежно написано на заляпанной пятнами бумаге.

„Время истины пришло, – такими словами оно начиналось, и далее все шло в том же духе. – Борьба началась. Светоносец указал нам правильный путь. Мы позаботимся о зле, проросшем среди нас, так, как Библия объяснила нам это. Какое блаженство жить ради Господа! Раньше я не испытывала ничего подобного. Возвращайся домой, Маргарета. Приезжай и присоединяйся к нам.

Твоя сестра Айна“

Как ты, конечно, понимаешь, я места себе не находила от беспокойства и попросила у твоего деда разрешения посетить Сильверщерн. Даже его охватило волнение, когда он прочитал письмо. Но я не могла поехать. Я же была на девятом месяце и с трудом стояла на ногах.

Поэтому твой дед отправился туда сам.

Он прихватил с собой своего лучше друга Яна, на случай если ему понадобится какая-то помощь. В 09:13 они сели на Центральном вокзале Стокгольма на поезд, идущий до Сундсвалля, и там пересели на другой, до Сильверщерна. У них ушло одиннадцать часов, чтобы добраться до него. В то время поезда ходили медленнее. Мне следовало приготовить им с собой бутерброды, но из-за переживаний и плохого самочувствия я не смогла сделать это.

Твой дед и Ян прибыли в город вечером, когда уже начинало смеркаться. На станции было пусто и тихо; они не заметили ни одной живой души поблизости и медленно пошли в сторону центра города.

Дома, отбрасывая длинные тени, стояли безмолвными великанами по обеим сторонам их пути. Время от времени дед и Ян стучали в ту или иную дверь, чтобы спросить дорогу (твой дед давно не был там и не смог найти жилище моих родителей, особенно когда все постройки как две капли воды напоминали одна другую), но нигде не получили ответа.

А потом, дойдя до площади, они увидели страшную картину.

Посередине ее стоял столб, а к нему было привязано безжизненное тело. Убогая Гиттан, наверное, находилась там уже много дней, поскольку над ней кружили птицы, а сама она успела сильно распухнуть от небывалой жары. Ее залитое кровью лицо было изуродовано до неузнаваемости, а вокруг валялись использованные для казни камни. Круглые и плоские, отполированные водой и принесенные с берега озера, местами они были испачканы кровью и волосами.

Твой дед и Ян просто окаменели при виде этого зрелища. Они не знали, что им делать, и сначала хотели снять ее, но до них быстро дошло, что Биргитту уже не спасти. Она умерла несколько дней назад. Вместо этого они побежали к стоявшей с открытой дверью школе в надежде найти кого-нибудь, кто смог бы помочь.

Но та оказалась пустой.

Все другие двери в здании тоже были распахнуты, но они не обнаружили никаких следов ни детей, ни учителей.

Оба настолько испугались, что находились на грани безумия, и снова выбежали вместе наружу. Уже вовсю опускалась темнота, а тело Биргитты по-прежнему висело на столбе.

Но когда они посмотрели на нее, твой дед увидел, что она, повернув голову, таращилась на них. Потом он даже клялся в этом именем Отца Небесного.

Они шли через лес всю ночь, пока не добрались до ближайшего городка, расположенного на расстоянии в сотню километров. Ян упал от изнеможения, когда они достигли его окраины, но твой дед держался еще какое-то время. Он сказал, что надо послать помощь в Сильверщерн, поскольку там случилось нечто ужасное, прежде чем потерял сознание.

Когда полицейские прибыли туда, солнце уже высоко стояло над городом. Вода в реке блестела под его лучами. На площади они обнаружили тело Биргитты, точно как рассказал твой дед. А вокруг царила мертвая тишина. И посреди нее они услышали крик младенца…

Ребенок лежал в школе на полу в комнате медсестры, абсолютно голый. Он явно родился всего несколько дней назад. Кто оставил его там и как звали его мать, так и осталось неизвестным.

Полицейские обыскали каждый дом, но не нашли ни одной живой души. Ни людей, ни животных. Казалось, все 487 жителей Сильверщерна просто растворились, как дым. Окна и двери стояли нараспашку. Река неспешно несла свои воды к озеру. Но город был пуст.

Леса вокруг прочесали, но тоже никого не обнаружили. Ни единого следа. Айна, моя мама, мой отец исчезли вместе с пастором Матиасом и остальными нашими соседями, близкими и дорогими, друзьями и знакомыми. Словно их никогда и не существовало».

Пятница

Сейчас

Утро ясное и невероятно красивое. Воздух пахнет свежестью, как бывает только после настоящего весеннего дождя, – хвоей и мокрой землей; и небо над нами кажется огромным. Оно светло-голубое и без единого облачка, куда ни кинешь взгляд.

Вода в реке просто ледяная, но на удивление чистая. Она течет прямо из горы, если верить тому, что я читала о ней.

Мы вымыли головы шампунем «всё-в-одном», который, по уверениям девицы из магазина товаров для туристов, имеет в своем составе только органические компоненты и не наносит вреда окружающей среде. Выпрямляясь и выжимая волосы, я вижу, как река уносит маленькие белые пузыри пены в сторону озера; ее поверхность блестит в лучах утреннего солнца.

Я так замерзла, что едва ощущаю свои ноги, когда снова поднимаюсь на берег и оборачиваюсь некрасивым шершавым полотенцем, украшенным рекламой «Кока-колы». Воздух кажется теплым после холодной воды и бодрит, пусть у меня зуб на зуб не попадает. И вообще, несмотря на беспокойную ночь, я чувствую себя ужасно бодрой.

Все выглядит проще при дневном свете. Ночные волнения почти забыты. Мои подозрения не рассеялись до конца, но когда я вижу, как Эмми, дрожа от холода и ругаясь, смывает пену со своих волос, мне уже трудно думать о ней как о причине моих ночных кошмаров. Она моется, а я кошусь на нее краем глаза. У нее татуировка на бедре, незнакомая мне, – стилизованная сова; а тело ее стало более мускулистым по сравнению с тем, каким оно было когда-то.

Слышу рядом шум – и отвожу взгляд от Эмми. Это Туне, пытающаяся подняться от воды. Протягиваю ей руку, но она вдруг оказывается слишком тяжелой, и я чуть не отпускаю ее. К счастью, мне удается вовремя восстановить равновесие. Увидев вблизи ее больную лодыжку, я понимаю, в чем причина. Она распухла до толщины голени и настолько красная, что, кажется, горит огнем.

– Как твоя нога? – спрашиваю. Без всякой надобности, конечно. Я же вижу все собственными глазами. Но мне хочется услышать в ответ что-то другое.

Туне кивает.

– Ничего опасного, – уверяет она. Несмотря на синие от холода губы, ее ладонь пышет жаром. – Ты просто не видела ее без повязки.

Слышу, как Эмми тоже поднимается на берег, подходит к нам и начинает одеваться.

Туне тяжело опускается на свое полотенце и, все еще оставаясь во влажном нижнем белье, начинает снова бинтовать лодыжку.

Я открываю рот, собираясь сказать что-то, хотя еще толком не подобрала слова, когда слышу крик Макса, доносящийся со стороны домов:

– Вы закончили?

Я закрываю рот.

– Мы готовы, – кричит в ответ Туне, и ее голос не дрожит. В нем нет и намека на боль. Он звучит как обычно.

Я не врач. Только она сама знает, как себя чувствует. Мне остается лишь полагаться на ее слова.

Быстро натягиваю одежду на сырое нижнее белье. Джинсы стягивают бедра, а свитер заворачивается и упрямо не хочет ровно облегать мое тело. Я едва успеваю привести себя в порядок, когда к нам подходят наши мужчины.

– Как вода? – спрашивает Макс.

– Холодная, – отвечает Эмми, надевая через голову просторную футболку. – Просто дьявольски холодная.

Я улыбаюсь, глядя на Макса, и сообщаю:

– У тебя пуловер надет задом наперед.

Тот опускает взгляд на себя, видит, что воротник почти подпирает подбородок, и краснеет.

– Черт, – говорит он. – Да ладно, все равно снимать…

Я снова улыбаюсь.

Роберт всего в нескольких шагах за ним. В утреннем свете его рыжие волосы отливают золотом. Он выглядит чуть ли не андрогином со своими невидимыми бровями.

– Парни, вы должны помыться быстро, – говорю я им обоим. – Сегодня нам надо много успеть – после того, как мы потеряли весь вчерашний день.

Макс поднимает большой палец вверх.

– Мы будем быстрее молний.

Вместе с Туне и Эмми я двигаюсь назад, к площади. Мы идем не спеша, чтобы Туне не отставала. В столь раннюю пору Сильверщерн выглядит как самый обычный шведский городок в субботнее утро, когда все еще спят и жизнь не набрала обороты.

– Подождите, – говорю я и замедляю шаг.

Прямо перед нами, слева от дороги, по которой лежит наш путь, находится лачуга Биргитты. Нагое, лишенное листьев дерево, стоящее у одного из ее углов, выглядит чуть ли не отполированным с того места, откуда мы смотрим на него; разбитые окна манят меня.

Я поворачиваюсь к Туне.

– Можем, зайдем на минуту? – спрашиваю. – Нам все равно приходить сюда после обеда, но ведь не повредит заглянуть внутрь прямо сейчас, а?

Туне кивает.

– Конечно, – говорит она.

Эмми, морща лоб, переводит взгляд с нее на меня и обратно.

– Ты уверена, что сможешь? – интересуется она у Туне.

Та снова кивает.

– Лучше, если мы займемся этим сейчас, – говорит она. – Используем время с пользой.

Меня начинают одолевать сомнения, но в итоге любопытство побеждает. Я поддерживаю Туне, пока мы идем к маленькому дому Биргитты. Он находится чуть дальше, чем казалось вначале. Мне не составляет труда понять, что чувствовал человек, которому приходилось тащиться сюда каждый день с корзинкой в руке, а окна затянуты занавесками, и ты знаешь, кто ждет тебя внутри.

Входная дверь не заперта. Она немного приоткрыта, настолько, что это можно заметить, лишь подойдя очень близко. Я толкаю ее – она открывается под аккомпанемент скрипа петель.

Внутри пространства еще меньше, чем представлялось, когда мы стояли снаружи. Несмотря на разбитые стекла и ясное утро, за дверью царит полумрак. Окна небольшие, а потолок такой низкий, что дневной свет едва проникает внутрь, да еще и мертвые деревья перекрывают ему путь с запада.

Кровать маленькая и видавшая виды. Она стоит незастеленной уже почти шестьдесят лет. Со стороны изголовья лежит единственная крошечная подушка, а одеяла не подходят друг к другу, пусть все они темных оттенков. На выцветшем полосатом матрасе нет никакой простыни, в разных местах его украшают несколько светло-коричневых пятен непонятного происхождения. Кровать имеет ширину не более восьмидесяти сантиметров, но все равно занимает почти половину помещения.

– Нам нужно пройти внутрь, – говорит Эмми у меня за спиной.

Туне втискивается в комнату позади меня, ковыляет в направлении стола и двух стульев и опускается на один из них. Я хочу остановить ее – не уверена, выдержит ли он, – но она садится прежде, чем я даже успеваю открыть рот. И пусть стул протестующе скрипит, он явно еще не так плох.

Когда мы все втроем оказываемся внутри, нам едва хватает места, чтобы двигаться. Эмми окидывает взглядом помещение.

– Никакой раковины, – говорит она. – Или туалета.

Наверное, все мы сейчас подумали об одном и том же – во всяком случае, мне так кажется. Здесь, в тесной крошечной комнатушке, сталкиваешься с действительностью, которая никого не сможет оставить равнодушным.

– Ну и жизнь, – тихо бормочет Эмми, а мне кажется, что это мои собственные мысли эхом отдаются от стен. – Ну и дьявольская же жизнь…

Меня удивляет ее реакция. Хотя, с другой стороны, ей всегда нравилось заботиться о других, пока это для нее ничего не стоит. И вообще, гораздо проще сочувствовать мертвым людям, невинным жертвам, уже давно переместившимся в мир иной. Для такого много усилий не требуется. Или просто дело в том, что почти невозможно без сострадания думать о судьбе Биргитты Лидман, стоя меж этих стен…

Дыхание Туне становится спокойнее. Похоже, она не зря присела. Наклоняется над поверхностью стола, проводит по ней пальцами и говорит:

– Здесь что-то есть.

Я пододвигаюсь ближе, склоняюсь над ним и щурюсь, впиваясь глазами в темное дерево.

Вижу некое подобие рисунков, будто кто-то рисовал кончиками пальцев жирные неровные линии. Но они сделаны мелом, и нажимали на него с такой силой, что иногда он крошился. Рисунки сильно повредило временем, но я все равно могу понять, что передо мной. Человечки. Похоже на детские каракули; рты изображены как черные дыры.

Внезапно мне становится невыносимо находиться здесь.

Я ничего не говорю – боюсь, что попросту стошнит, – и протискиваюсь мимо Эмми через дверь наружу. Свежий воздух, по идее, должен немного привести меня в чувство, но близость лачуги Биргитты по-прежнему дает о себе знать. Я стою снаружи, смотрю в сторону лесной опушки и глубоко вдыхаю, пытаясь очиститься от ощущения мрачного тесного жилища. И стараюсь не думать о наивных рисунках, увиденных на столе. О ребенке, заточенном в теле взрослой женщины, оказавшемся в ее власти, тогда как не осталось никого, кто мог бы позаботиться о ней. Не думать о том, как напугана она была, какой страх испытывала, когда не понимала, что происходит, а ее привязывали к столбу посередине площади, и о первом камне, который…

Кто-то кладет мне руку на плечо, и я поворачиваюсь.

Ожидаю увидеть Туне, но это Эмми. Я узнаю́ выражение ее лица. Я видела его таким прежде, тысячи раз. Она всегда так смотрела на меня – пока мое сердце не начинало биться спокойно, а дыхание не приходило в норму, – когда я поздними вечерами приходила в ее общажную комнату со своими проблемами, со всем, что накипело на душе.

– Нам нужно забрать Туне назад к машинам, – говорит она. – И накормить ее завтраком.

Это удивляет меня.

– Да, – соглашаюсь я, придя в себя. – Да, само собой.

Снова заглядываю в лачугу. Туне по-прежнему сидит, склонившись над столом. Ее волосы упали вперед, закрыв почти все лицо. Больная нога вытянута вперед.

Снова переступив порог, я слышу ее бормотание. Такое впечатление, словно она разговаривает сама с собой, как будто отвечает на вопрос в ходе затянувшейся беседы.

– Туне? – произношу я неуверенно, не зная, как вести себя.

Она даже не поднимает на меня взгляд, прикованный к поверхности стола. И делает одно и то же движение рукой, повторяя его, словно по шаблону. Подойдя ближе, я вижу, что происходит. Ее палец двигается по контурам одной из нарисованных фигур. Снова и снова.

– Туне? – говорю я опять, уже громче.

Она замирает и смотрит на меня. Моргает, словно заставляя себя собраться с мыслями. Ее обычно прожигающий насквозь взгляд сейчас рассеянно скользит по мне, словно не замечая. Так в свое время бабушка смотрела на людей своими полуослепшими от бельм глазами.

– Да? – говорит Туне.

От волнения у меня начинает чесаться тело. Я откашливаюсь.

– Мы решили вернуться и позавтракать. – Это звучит так, словно я разговариваю с ребенком. – Ты голодна?

Она кивает и пытается встать; когда задевает травмированную ногу, ее лицо искажает гримаса боли.

– Черт, – машинально выдает Туне. Впрочем, выглядит она как обычно, если не считать признаков усталости на лице и мокрых волос.

– Ты можешь опираться на меня, – говорю я ей. – Кстати, нам все равно надо сегодня в дом священника, так что мы заодно проверим, нет ли там палки, или клюки, или чего-то похожего.

– В противном случае мне остается надеяться, что ты обстругаешь какую-нибудь старую сосновую ветку, – кряхтит Туне, еле заметно улыбаясь. – Чего стоят все твои тренировки, если ты не сумеешь этого сделать?

Мы снова движемся в сторону площади. Эмми встречается со мной взглядом через плечо Туне. Я смеюсь словам подруги, но мне все еще немного не по себе.

Сейчас

Мы идем назад к машинам. Туне, хромая, тяжело опирается на мою руку. Я скорее настоятельно предлагаю, чем спрашиваю:

– Может, тебе прилечь в палатке и отдохнуть? А мы позаботимся о завтраке.

Туне поджимает губы и, как мне кажется, собирается протестовать, но вместо этого кивает. Ее короткие белокурые локоны слиплись на лбу от пота.

– Пожалуй, это хорошая идея.

Я помогаю ей забраться в палатку, потом выпрямляюсь и иду к автофургону Эмми и Роберта. Эмми стоит на коленях в грузовом отсеке и роется в картонных упаковках с консервами.

– Что, спиртовку достаешь? – спрашиваю я ее.

Эмми замирает, услышав мой голос. Потом засовывает куда-то руку, вынимает коробку со спиртовкой и протягивает ее мне, бросив на меня короткий взгляд через плечо. При виде ее сердитых зеленых глаз я вздрагиваю. Несколько секунд неподвижно стою с коробкой в руках – и только потом вылезаю задом из машины и иду к центру нашего маленького лагеря. Распаковывая спиртовку, слышу, как Эмми возится с едой для завтрака за моей спиной, всего в нескольких метрах от меня, от чего я слегка нервничаю. Когда она ставит передо мной открытый пакет с растворимым кофе и кофейник с водой, мне становится немного легче. В любом случае я вижу ее, могу держать под контролем.

– Алис, у меня есть к тебе разговор, – говорит Эмми и садится по-турецки прямо на булыжники. Она делает это ловко, одним движением, что ранее было не свойственно ей. Эмми всегда казалась мне закрепощенной и немного ленивой, еле передвигала ноги по утрам и становилась энергичной по вечерам, а просыпаясь, широко зевала, высунув язык, как кошка.

Как часто мы когда-то завтракали вместе? Сотню раз? Тысячу? Она с мокрыми волосами, как сейчас, а я со вчерашним гримом и склеившимися ресницами… Теперь на моем лице нет и следа макияжа, а ее напряжено.

Спиртовка стоит между нами, подобно стене. Я зажигаю ее.

– В чем дело? – спрашиваю.

Над спиртовкой поднимается маленькое голубое пламя, и я машу в воздухе спичкой, пока та не гаснет. Я пытаюсь выдержать холодный деловой тон. Я же ее продюсер, в любом случае. Руководитель проекта. Шеф.

Руки Эмми покоятся на коленях; на джинсах пятна от травы.

– Насколько я понимаю, ты представляешь истинное состояние Туне, – говорит она. – Догадываюсь, что тебе не хочется прерывать проект, но так нельзя. Ее надо отвезти в больницу прямо сейчас.

В тоне Эмми нет и намека на агрессию, она просто говорит все как есть. Но мне от этого не легче.

– Она не хочет, – отвечаю я, тянусь за кофейником и ставлю его на огонь. – Туне – взрослый человек и сама знает, как лучше для нее.

Эмми закатывает глаза к небу. Сейчас это зрелище мне неприятно.

– Кончай, Алис, – говорит она медленно, раздраженным тоном. – Завязывай с этой чепухой; ты же видишь, как ей плохо. Мы обе видели ее в доме Гиттан, она же бредила… Возможно, у нее очень высокая температура. Ей надо к врачу. Как можно скорее.

– Не чувствуется, что у нее жар, – возражаю я и с силой сжимаю зубы. Как ни странно, от ее слов мое беспокойство уменьшается. – Она сама говорит, что у нее лишь вывих.

– Вывих так не выглядит, – замечает Эмми.

Не в силах больше сдерживаться, я перехожу в атаку.

– И ты знаешь это наверняка? Само собой, ты же врач, не так ли?

– Даже не будучи врачом, я вижу, что Туне едва может ходить и что ей становится все хуже и хуже! – отвечает Эмми, сжимая руки в маленькие твердые кулачки. Они у нее всегда были крошечные, как и ноги – я никогда не могла позаимствовать у нее обувь.

– Я ей не мать! – говорю. – Ты думаешь, я не разговаривала с ней? Не спрашивала ее? Я неоднократно поднимала этот вопрос, но она настаивает… Как ты предлагаешь мне поступить? Засунуть ее в грузовой отсек одной из машин, запереть там и отвезти насильно?

– Ну, тебе видней, – язвит Эмми. В паузах между словами я слышу их истинный смысл. Порой просто ужасно, когда ты знаешь человека настолько, что в состоянии прочитать его мысли еще до того, как он высказал их.

– На что ты пытаешься намекнуть? – спрашиваю я, чересчур давая волю эмоциям, и сама слышу это.

Эмми поднимается и отряхивает колени. Я не могу позволить ей смотреть на меня сверху вниз и тоже быстро встаю на ноги.

– Ни на что, Алис, – хрипит она в ответ. – Я ни на что не намекаю. Мне просто кажется странным, что Туне дьявольски плохо, а ты, ее подруга, похоже, особенно не беспокоишься на этот счет.

От ее обвинения перехватывает дыхание. Меня волной накрывает злоба.

– Как ты смеешь заявлять, что я не волнуюсь? – выдавливаю я сквозь сжатые зубы. – Что я не беспокоюсь за Туне? Ты не смеешь говорить мне такое.

Эмми приподнимает брови и открывает рот, собираясь ответить, но я перебиваю ее даже раньше, чем она успевает начать. Просто не терпится вылить на нее все накопившееся у меня с тех пор, когда я вновь увидела ее на нашей встрече-собеседовании с ней и Робертом. Когда я заметила новые мелкие морщинки вокруг ее глаз, заметила, что она сильнее стала подкрашивать волосы хной, как изменились хорошо знакомые морщины на ее ушах… Беды и заботы явно не обошли стороной мою бывшую подругу.

– Странно, что ты так беспокоишься за Туне, – говорю. – Насколько мне помнится, прежде тебя не слишком заботило чье-то там самочувствие. Но, пожалуй, ты ведь особо и не волнуешься о ней, верно? Для тебя это скорее шанс дать мне понять, что я бездушная и эгоцентричная и требую слишком многого… Ты, наверное, просто мечтала о такой возможности.

Я слышала о том, что у людей от злобы чернеют глаза, но никогда не видела это раньше. Когда зрачки Эмми резко расширяются, я немного пячусь назад.

Она ничего не говорит. А до меня внезапно доходит, что мы совсем одни. Туне рядом, но она спит в палатке; а даже если и бодрствует, все равно недееспособна. Я один на один с Эмми, она ловкая и мускулистая, с темными от гнева глазами и руками, сжатыми в кулаки…

У меня словно комок застревает в горле; я пытаюсь сглотнуть его, но понимаю, что не могу. Время, кажется, остановилось.

Тишину нарушает крик:

– Эй, как дела?

От неожиданности я чуть не спотыкаюсь. Никогда прежде мне не приносил такого облегчения голос Макса.

– Все хорошо! – хрипло кричу я в ответ и бросаю быстрый взгляд на Эмми. Она проводит пальцами по волосам, и от гримасы ненависти, мгновение назад искажавшей ее лицо, не остается и следа. Только отдельные мышцы на нем еще какое-то время сохраняют напряжение.

– Как вода?

К нам идут, пересекая площадь, Макс и Роберт – оба с влажными волосами и чистыми, посвежевшими лицами. Я делаю несколько шагов к ним и, не сдержавшись, обнимаю Макса.

Тот тоже обнимает меня и смеется.

– Черт, какая радушная встреча, – говорит он. – Объятия и кофе…

Отпустив его, я оборачиваюсь и вижу, что Эмми сыплет кофейный порошок в горячий кофейник, сняв его со спиртовки. Затем мешает его ложкой и смотрит, как коричневая субстанция растворяется в кипятке, меняя его цвет.

– Ты принесешь хлеб? – спрашивает она Роберта, остановившегося рядом с ней. – И масло, и сковороду.

Роберт удаляется и, вернувшись со всем необходимым, помогает Эмми приготовить еду. Я по-прежнему слегка дрожу, но при виде того, как жизнь идет своим чередом, постепенно начинаю приходить в себя. Солнечные лучи греют сквозь куртку, и тонкая прослойка облаков у горизонта скорее подчеркивает чистоту неба.

Когда мы садимся есть, Макс спрашивает о планах на день.

– Нам надо до конца разобраться с церковью. Я хотела бы, чтобы мы закончили разведку и поснимали немного внутри, – говорю я. – И еще у нас дом священника. А потом посмотрим, сколько останется времени.

– Работаем парами? – спрашивает Макс, но прежде чем я успеваю ответить, в разговор встревает Эмми с набитым бобами и хлебом ртом.

– Я остаюсь здесь.

Роберт удивленно смотрит на нее.

Эмми впивается взглядом в меня и говорит:

– По-моему, кому-то стоит остаться с Туне. А я все равно хотела просмотреть накопившийся у нас материал и набросать более подробный производственный план на следующие дни.

Ее взгляд спокоен. Глаза напоминают зеленые стеклянные шарики.

Следующее мгновение, кажется, длится вечность, но в конечном итоге я киваю. Конечно. А она воздерживается от каких-либо дальнейших объяснений. Мы вполне можем провести разведку и без нее. И, пожалуй, действительно хорошо, что кто-то будет с Туне.

– О’кей, – говорю я.

Эльза

Придя на кухню, она останавливается в дверном проеме. В груди у нее словно полыхает огонь. Новое ощущение. Она впервые сталкивается с ним, и проходит некоторое время, прежде чем ей удается распознать его.

Безнадежность.

Стаффан сидит или, скорее, лежит, нависнув над столом и обхватив голову руками. Когда он проснется, его будут мучить боли. Проблемы со спиной у него с тех пор, как он стал жертвой несчастного случая, когда ему было чуть больше тридцати; впрочем, пока Эльза массирует ее по вечерам и пока сам Стаффан держит себя в руках, спина ведет себя терпимо.

Он выглядит почти как ребенок, когда лежит вот так. Если б не сильно поредевшие белокурые волосы на макушке, его вполне можно было бы принять за мальчишку. Стаффан по-прежнему высок и строен; лишь маленькое брюшко выдает, что он выходит из формы. Это результат последних месяцев. Он стал есть больше, чем ранее. Да у него, собственно, и нет сейчас других занятий.

Перед ним на столе стоит наполовину пустая бутылка шнапса.

Эльза не знает, где он раздобыл ее. Она не приветствует появление таких вещей в доме, и ему это известно. Она не любит запаха спиртного, будь то от его дыхания или от кожи, и когда Стаффан приходил домой от Петтерссонов, покачиваясь и «благоухая», ему приходилось спать на диване в столовой. Возможно, именно поэтому он даже не пытался подняться в спальню. Во всяком случае, Эльза надеялась, что все обстояло именно так.

Она торопливо бросает взгляд через плечо, на лестницу. Айна еще не проснулась. Эльза даже рада, что нынче дочь спит все утро. Раньше обычно так и бывало, однако в последние недели Айна вставала рано, и даже по воскресеньям, когда ей не требовалось идти в школу. Ей хотелось привести себя в порядок перед богослужением. Судя по всему, она в восторге от нового пастора. И в этом нет ничего странного. Он же такой стильный, а в Сильверщерне не так много других мужчин, кто мог бы привлечь внимание молоденькой девушки…

Эльза подходит к кухонному столу и кладет руку на плечо мужа.

– Стаффан, – говорит она ему тихо.

Он не издает ни звука. Эльза осторожно гладит его по спине и повторяет:

– Стаффан…

Чувствует легкое движение под своей рукой. Он немного приподнимает голову, а потом с тихим стоном отрывает ее от поверхности стола. Проходит несколько секунд, прежде чем его глаза фокусируются на ней, и она видит в них стыд – еще до того, как тот успевает моргнуть.

Стыд, похоже, поселился там навсегда.

Стаффан смотрит на нее. Его глаза красные, он небрит. Выглядит как пьяница. Как Эйнар – когда она находила пастора в церкви и ей приходилось тащить его к нему в часовню, чтобы он мог проспаться.

Эльза ждет, пока пройдет приступ злости. Стаффан весь сжимается под ее взглядом. Но она не обращает на это внимания. Наконец гнев проходит, остается лишь печаль.

– Вставай и ложись в кровать, – тихо говорит Эльза.

Она гладит его по темени. Стаффан поджимает губы и коротко кивает. Его глаза блестят.

Целуя мужа в колючую щетинистую щеку, Эльза чувствует запах перегара. Еще какое-то время смотрит на его стул, пока Стаффан тяжело поднимается вверх по лестнице. Стул необходимо покрасить. Или, точнее, все их. Кухонные стулья у них бирюзовые и блестящие, вызывающие улыбку у всех, кто приходит к ним домой. Это действительно выглядит несколько неожиданно. Как и зеленая входная дверь. Эльза любит пестроту. Будь у нее такая возможность, в их доме все было бы разных цветов – синий, и лиловый, и красный, и оранжевый… Но это выглядело бы просто дико, и поэтому она утоляет свою страсть с помощью ярких пятен – то здесь, то там. Входная дверь. Кухонные стулья. Живые цветы на клумбах весной и летом, блестящие яблоки осенью…

Эльза трогает ногтем шелушащуюся на спинке стула краску. Под ней виднеется серое дерево.

Она просила Стаффана перекрасить их месяц назад. Думала, ему пойдет на пользу, если у него появится хоть какое-то дело. Занятие. Краска у них осталась с прошлого года, и Эльза напомнила ему, где она стоит. Но он так ничего и не сделал.

Такое впечатление, словно что-то в нем погасло.

Эльза закрывает глаза.

Она всегда знала, что надо делать. Даже в самые тяжелые часы понимала, как поступать. Она заботилась о своей матери, когда та умирала, кормила ее супом и держала над горшком, меняла ей пеленки. И никогда не плакала у нее на глазах, поскольку тем самым могла сделать ей только хуже.

У нее всегда находился хороший совет другим. Она считалась человеком, на которого другие могли положиться. Спроси Эльзу, говорили в городе. Если кому-то требовалась помощь словом или делом, или чтобы его просто выслушали, любой мог обратиться к ней. И она гордилась этим.

Но сейчас просыпается по утрам с ощущением, словно не может дышать.

Что же им делать?

У них остается еще немного денег, но этого совершенно недостаточно для покупки дома где-то в другом месте. Они смогут прожить на них еще несколько месяцев, если Эльза попросит отсрочку по счетам, но потом…

В Сильверщерне нет никакой работы.

Но и ехать им тоже некуда.

Мир вокруг них начал сжиматься…

Эльза открывает глаза. У нее нет времени на эти размышления. Да и нет никакого толку от таких дум. Она торопливо собирает в корзинку имбирное печенье, остатки холодной курицы и смородиновый сок. Ей надо докупить побольше.

Эльза старается не думать о том, во что обходится содержание Биргитты – сейчас, когда они сами еле сводят концы с концами.

Утро нынче прохладное, обычное для конца зимы. Очертания города резко выделяются на фоне светлеющего неба. Оно чистое, с несколькими пятнами светлых облаков в районе горизонта. Под подошвами хрустит снег. Эльза направляется к лачуге Биргитты. В городе пусто. В прошлом году в это время жизнь уже била ключом, даже до восхода солнца. Те, кому выпало трудиться в воскресенье, шли на работу. И зачастую на пути к Биргитте происходили интересные встречи – к примеру, с топавшими на шахту парнями, с которыми можно было поболтать об их матерях, сестрах и женах. А сейчас, если она и встречает кого-то, то лишь потому, что они провели ночь вне дома или болтаются по округе, поскольку им некуда больше пойти. Как привидения…

На улице холоднее, чем полагала Эльза, и ей, конечно, следовало надеть шарф, но, несмотря на мороз, уже чувствуется дыхание весны. Река как бы просыпается от зимней спячки и все быстрее несет свои воды к озеру, и пусть утром и вечером еще темно, днем солнце уже прилично припекает. Ей даже становится чуть легче на душе во время этой короткой прогулки.

Все образуется. Как и обычно. Как ни плохо идут дела, в конечном итоге все всегда встает на свои места.

Подойдя к дому Биргитты, она стучится в дверь и произносит:

– Биргитта, это Эльза.

Биргитта узнает ее голос и открывает дверь. Она кажется более напуганной, чем обычно. Войдя внутрь, Эльза замечает, что бедняжка снова ушиблась – на лице у нее синяки.

– Ах, Биргитта, – говорит она ей мягко.

Порой Эльзе хочется заключить убогую в свои объятия и утешать ее, пусть Биргитта не намного моложе ее самой. Но она знает, что та сразу запаникует, стоит только попытаться. Гиттан не любит, когда к ней прикасаются, это Эльза поняла давно. Наблюдая, как подопечная, согласно собственному особому ритуалу, начинает распаковывать принесенную ей еду, она снова чувствует теперь уже знакомое жжение в груди.

Не только из-за дома они не могут покинуть Сильверщерн.

Ведь если они уедут отсюда, кто тогда позаботится о Биргитте?

Сейчас

Выйдя из церкви, я снимаю с лица маску; кожу сразу начинает ласкать апрельское солнце. Оно сегодня сильное, если не сказать палящее; благодаря его теплу в городе запахло весной.

– О’кей, – говорит Макс. – Теперь займемся домом священника?

– Да, – подтверждаю я. – Если карта девятнадцатого века правильная, он должен находиться здесь, рядом… – Делаю паузу. – Можете снять маски, пока мы идем. Если хотите.

Роберт пожимает плечами. Макс опускает свою на шею и улыбается. Маска оставила красный отпечаток вокруг его рта, и мне сразу же становится интересно, не произошло ли со мной то же самое.

Часть города, раскинувшаяся между церковью и площадью, более старая, чем район домов рядной постройки в другой его стороне. Дома здесь отличаются по форме и по размерам, они больше и прочнее. Их строили, перестраивали и ремонтировали люди, жившие здесь изначально. Бревенчатые, когда-то ярко-желтые и темно-красные с белыми углами, но сейчас заметно выцветшие, они явно меньше пострадали от времени, чем постройки, воздвигнутые гораздо позднее.

Однако лес начал пробираться и сюда. Перед одним из домов, там, где когда-то, наверное, был маленький огород, выросла сучковатая ель, дотянувшаяся своими ветвями до обветренного красного фасада. Под их напором часть стены треснула и обрушилась внутрь. Это выглядит странно; просто не укладывается в голове, что толстые бревна не смогли противостоять такому вторжению. Я громко выражаю свое удивление, а Макс говорит в ответ:

– Просто дерево стен прогнило насквозь. На вид оно твердое, но внутри превратилось в труху.

Я поворачиваюсь, собираясь попросить Роберта сделать несколько снимков, но тот уже поднял камеру. Щелкает ею несколько раз и показывает мне большой палец.

Мы уже успели немного поснимать в церкви на видео и прилично пофотографировать тоже – даже обнаружили кое-что интересное, упущенное при первом ее посещении, – и это заняло меньше времени, чем я думала. Я уже чуточку остыла после разговора с Эмми, но он по-прежнему не выходит у меня из головы. Как бы эффективно мы ни трудились сегодня, у нас уже потеряно двадцать процентов запланированного времени. Надо четко расставить приоритеты. Может, придется отказаться от одной из сцен на металлургическом заводе. Фотографии оттуда не столь эффектны, как сделанные в школе или церкви, да и, честно говоря, экономические аспекты этой истории не столь интересны, как ее чувственная сторона. Мать. Ребенок. Пастор.

В любом случае мы находимся здесь с целью сделать фильм. Наша задача – показать, почему мы должны получить деньги и поддержку для его производства, заставить фонды и Институт кино дать нам гранты. Привлечь как можно большее внимание пользователей Интернета, чтобы они дружно захотели познакомиться с окончательным продуктом. Пока нам необходимо возбудить интерес, а не утолить жажду. Поднять вопросы, а не давать ответы. Не считая сегодняшнего, у нас остается на это только два дня, фактически ничего. Как быстро летит время! Но у меня все равно появилась надежда, что мы всё успеем, – пусть даже я боюсь признаться себе в этом.

Еще два дня. Два дня мне надо будет делать все возможное, чтобы Туне не очень страдала от боли, и не спускать глаз с Эмми. У нас есть два дня на сбор материала, который, надо надеяться, окажется настолько привлекательным, что мы сумеем найти кого-то, кто сможет занять место моей бывшей подруги в проекте. Одного или нескольких.

Я смогу пережить оставшиеся дни. Мы все в состоянии сделать это.

При виде аккуратного домика, который сейчас вырастает передо мной, у меня резко подскакивает пульс, пусть этот домик почти ничем не отличается от прочих, стоящих по соседству. Я дважды проверила его положение по карте, найденной мною в старом атласе Лапландии. На ней все названия написаны с завитушками, крайне неразборчивым шрифтом, и пропорции, похоже, слегка искажены (река выглядит длиннее, чем она есть на самом деле, а площадь смещена дальше на восток), однако маленький прямоугольник, помеченный как «Дом священника», судя по всему, указан правильно.

– По-моему, мы на месте, – говорю я и останавливаюсь.

Жилище пастора покрашено в желтый цвет и имеет маленькую веранду. Входная дверь закрыта, и небольшая лестница, поднимающаяся к ней, выглядит прогнившей насквозь. Я стою и таращусь на нее.

– Я займусь ею, – говорит Макс. Он подходит к ней и ставит ногу на нижнюю ступеньку.

– Нет, подожди… – только и успеваю сказать, как он проваливается с удивленным криком.

Я кладу руку на его плечо.

– Все нормально? – спрашиваю.

– Будь осторожен, – вмешивается Роберт, когда Макс вытаскивает ногу из дыры в доске.

– Нельзя идти посередине лестницы, – говорю я хриплым от волнения голосом. – Там она наиболее непрочная. С тобой все нормально?

– Да, просто замечательно, – отвечает Макс и пытается рассмеяться, задирая брючину и обнажая худую белую голень. Она, похоже, не пострадала.

Я с облегчением перевожу дыхание и хлопаю его по плечу.

– Не пугай меня так.

Обхожу его, осторожно ставлю ногу на ступеньку, находящуюся над сломавшейся, и медленно делаю шаг. Вперед и вверх, вдоль перил. Лестница скрипит, но выдерживает меня.

Я не жду других, а прикасаюсь к дверной ручке. Отлитая из бронзы, она старинная и красивая. Дом не особенно большой, но сразу видно, что в нем жил явно не самый простой человек.

Поднимаю на лицо маску – она теплая и сырая – и пытаюсь открыть дверь. Та сопротивляется немного, но потом поддается.

За своей спиной я слышу щелчки камеры Роберта. Шагаю в прихожую. В ней на удивление высокий потолок, и на нем висит светильник, сильно напоминающий хрустальную люстру. Как по команде, Роберт поворачивает на крошечную кухню, а мы с Максом идем через маленькую дверь, расположенную прямо напротив входа. Это спальня, запущенная и немного холодная. В ней нет ничего, кроме кровати с грубым, испачканным желтыми пятнами одеялом и большого платяного шкафа. Никаких занавесок вокруг покосившейся оконной рамы. Опустившись на колени и заглянув под кровать, я вижу там две пустые коричневые стеклянные бутылки.

– Они, скорее всего, остались от Эйнара, – говорю я и фотографирую их.

– Эйнара? – переспрашивает Макс.

Я поднимаюсь, отряхиваю колени и объясняю:

– Того, кто был пастором до Матиаса. Мне не удалось найти никаких его следов после Сильверщерна. Очевидно, он исчез вместе с другими.

Мы возвращаемся в прихожую, там нас встречает Роберт. Я спрашиваю его:

– Нашел что-нибудь интересное?

Он качает головой.

– Там довольно холодно… Что в спальне?

– Пусто, – сообщаю я. – Нам стоит здесь на что-то тратить время? С точки зрения чисто операторской работы?

– Пожалуй, позднее, – отвечает Роберт. – Этот дом может стать прекрасным фоном в фильме. Хорошей дополнительной деталью. Но я не думаю, что подобное пригодится в качестве предварительного материала.

– Да, – соглашаюсь я с облегчением, поскольку мое собственное мнение подтвердилось. – Мне надо связаться с остальными. Мы вполне можем пообедать пораньше и внести коррективы в наш график.

Снимаю рацию с пояса и подношу ее к губам.

– Это Алис. Эмми, ты где?

Мне слышно, как мои собственные слова эхом отдаются в рации в кармане Роберта. Я отпускаю тангенту и жду, но ничего не происходит.

– Эмми, – повторяю я. – Здесь Алис. Ты меня слышишь?

Ничего.

– Эмми! – вызываю я опять.

– Может, все дело в стенах? – говорит Роберт и, щурясь, смотрит на них. – Похоже, здесь, внутри, связь не работает. Только между нами тремя. Сигнал, типа, не выходит наружу. Такое порой случается.

Я киваю – да, наверное, подобное вполне возможно. Но в душу уже закрадывается беспокойство.

Мы идем назад к входной двери. Едва выйдя на веранду, я снова пытаюсь вызвать Эмми.

– Эмми. Алло. Ты меня слышишь?

Ничего, кроме слабого мелодичного шума в эфире.

Переведя дыхание, спрашиваю Роберта:

– Может, она где-то оставила рацию?

У меня еще теплится надежда, что сейчас он пожмет плечами и скажет своим спокойным тягучим голосом, что причины для волнений нет; но куда там… Морща лоб, Роберт лезет в карман за собственной рацией.

– Эмми, – говорит он в микрофон, и через полсекунды я слышу это в своем динамике.

– Попробую вызвать Туне, – говорю, нажимая тангенту. – Туне? Здесь Алис. Мы пытаемся вызвать Эмми; она с тобой?

Уже произнося это, я понимаю, что ситуация выглядит странно. По идее, Туне должна была ответить раньше. Да и Эмми – если она где-то положила рацию, то уже давно подошла бы к ней. Особенно после того, как мы так часто вызывали ее.

– Может, случилось что-то?

Я качаю головой, пытаюсь сама себя убедить в обратном, когда говорю:

– Да нет, конечно; просто радиосвязь барахлит все время, пока мы здесь. Та же история, что и с телефонами.

Смотрю на Роберта. Он встречается со мной взглядом; мы явно думаем об одном и том же.

– Думаю, нам надо вернуться, – предлагает Роберт тихим голосом, и я киваю.

– О’кей, – соглашаюсь я. – Нам все равно больше не на что здесь смотреть.

Вообще-то следовало бы остановиться и сделать несколько фотографий с улицы, но внезапно мне становится не по себе, и, сунув рацию в карман, я быстрым шагом направляюсь назад, в сторону города. Солнце уже почти в зените. Только когда ремни начинают натирать мне лицо, я понимаю, что до сих пор нахожусь в маске, и рывком снимаю ее.

Мы минуем табличку с названием улицы, одну из немногих, на которые я обращала внимание. Она настолько проржавела, что стала толщиной с бумагу. Надпись на ней можно разобрать лишь частично.

«Со… еген».

Слышу, как позади меня пыхтит Макс, перейдя на бег, чтобы не отстать. Дорога поворачивает в сторону главной улицы, и перед нами открывается площадь. Заросшую грунтовку сменяет булыжное покрытие.

– Вот черт, – говорю я, застывая на месте. Потом начинаю бежать.

Я сразу заметила отсутствие одной из машин – это прямо-таки бросается в глаза. На месте двух стоит лишь одна.

– Эмми! – слышу я крик Роберта. Его голос срывается.

Никто не отвечает.

Когда мы выбегаем на площадь, я замедляю темп и оглядываюсь, все еще надеясь, что они просто перегнали один из фургонов куда-то в сторону.

– Где они, черт побери? – Это Макс у меня за спиной.

Роберт подбегает к оставшемуся автомобилю и рывком открывает дверь. Надежда в моей душе успевает чуть окрепнуть за те доли секунды, пока я еще не вижу, есть ли кто-то внутри. Но там никого нет.

Когда Роберт поворачивается, я вижу, что его вечно спокойное лицо изменилось до неузнаваемости. Оно стало бледным и покрылось красными пятнами.

– Куда они подевались? – спрашивает он меня беспомощно.

Обвожу взглядом пустую площадь. Смотрю на вереск, растущий между булыжниками, белые оштукатуренные стены ратуши, открытую дверь школы. На горячее солнце, чьи лучи блестят, отражаясь от разбитых стекол магазина. На остатки вычурной неоновой вывески с надписью «Аптека».

– Черт, – ругаюсь я и тру лоб. Мне следовало догадаться раньше. – Эмми, скорее всего, повезла Туне в больницу.

Роберт ошарашенно смотрит на меня, но, судя по его лицу, мои слова отчасти успокоили его.

Я стискиваю зубы с такой силой, что ноют скулы, но стараюсь ничем не выдать охватившей меня злости. Нельзя терять контроль над собой – во всяком случае, сейчас.

– Никому ничего не сказав? – уточняет Макс.

– Они, видимо, пытались, – говорит Роберт с уверенным видом. – Но если стены блокировали радиосигнал…

– Мы не знаем, что все было именно так, – возражает Макс. – Я не верю…

– Им просто пришлось поспешить, – перебиваю я его. К злости, все еще властвующей надо мной, примешиваются чувство облегчения и угрызения совести.

Какая трусость. Какая ужасная трусость. Мое мнение об Эмми, конечно, оставляет желать лучшего, но я и представить не могла, что она может поступить столь трусливо. Она же всегда старалась добиваться своего любой ценой. В ее понятии, цель оправдывает средства. Ей хотелось доставить Туне в больницу, а я не соглашалась. Поэтому она позаботилась о том, чтобы я не смогла встать у нее на пути.

Что ж, пожалуй, это и к лучшему. Я ведь действительно беспокоилась, чего тут скрывать; не хотела, чтобы с Туне все зашло так далеко, стало столь опасно. Эмми поступила правильно. В этом я никогда не призналась бы ей, но могу признаться себе. Да, я догадывалась, насколько плохо обстоит дело. И когда сегодня утром увидела Туне в доме Биргитты, ее отсутствующий, остекленевший взгляд, и услышала бессмысленное бормотание… Само собой, у меня машинально возник вопрос, принимает ли она по-прежнему свои таблетки.

Мы сможем справиться без Туне, пытаюсь я убедить себя. Можем снимать и без нее. Мы в состоянии собрать достаточно материала для поддержания проекта на плаву, пока она поправляется. Что страшного в том, что она уедет домой на несколько дней раньше? Ей это не понравится, но ведь так будет лучше. Туне сможет участвовать в съемках, когда они начнутся по-настоящему.

Услышав знакомый звук, я сначала ничего не понимаю. Разворачиваюсь в сторону дороги; краем глаза вижу, что Роберт и Макс делают то же самое.

Это шум мотора.

Когда с другой стороны площади появляется фургон, он выглядит словно нарисованный – контраст с окружающим пейзажем слишком разительный, словно он прибыл из другого времени. Хотя так и есть на самом деле. На водительском сиденье я вижу Эмми; вижу, как она поворачивает на площадь и еще немного сбрасывает скорость. Останавливает, паркуется рядом с другим фургоном и отстегивает ремень безопасности.

– О’кей, – говорит Эмми, выбравшись наружу. – Я сожалею. Я могу все объяснить. Я…

Она смотрит на нас, затем озирается вокруг. Ее взгляд останавливается на втором фургоне и открытой двери его грузового отсека. Эмми снова переводит взгляд на нас, медленно-медленно; наконец он замирает на мне.

– Где Туне? – спрашивает она.

Сейчас

Проходит несколько секунд, прежде чем я обретаю дар речи снова. Макс успевает раньше меня.

– А разве она не с тобой?

Волосы Эмми небрежно уложены в конский хвост, и у нее небольшие влажные пятна под мышками. Она блуждает взглядом между нами, словно ожидая признания, что мы шутим и что Туне сейчас появится из-за наших спин.

– Нет, – говорит Эмми и качает головой, оглядываясь на второй фургон. – Она была… она была здесь, когда…

Я хлопаю глазами, смотрю на Эмми, на ее машину и оглядываю площадь.

– О чем ты говоришь? Разве ты не ездила с ней… в больницу?

Эмми облизывает губы и пялится на нас.

– Нет, я… – Снова оглядывается. – Она осталась здесь, когда я уехала. Это произошло час назад.

Я знаю, что зря надеюсь, но все равно направляюсь к палатке и открываю ее.

Там пусто. Естественно.

Я выпрямляюсь, потом вздрагиваю, внезапно осознав всю реальность происходящего.

– Итак, где ты была, черт побери? – спрашиваю Эмми.

Она не отвечает, делает несколько шагов от своей машины и, повышая голос, словно полностью не полагается на него, говорит:

– Туне? Эй!

От последовавшей за этим тишины звенит в ушах.

– Эмми, – говорю я. Произнести ее имя для меня становится чуть ли не пыткой. – Если ты не отвозила Туне в больницу, то куда в таком случае ездила?

Прежде чем она успевает ответить (если вообще собиралась это делать), Роберт спрашивает ее:

– Как долго тебя не было?

С его голосом что-то не так. И с поведением тоже. Он почему-то опустил взгляд. И явно не выглядит удивленным.

– Что вы делаете? – шепчу я.

– То, что необходимо делать! – взрывается Эмми. Ее взгляд из остекленевшего становится злобным, а рыжий конский хвост в солнечном свете напоминает стоп-сигнал.

– И что же конкретно? – Это уже спрашивает Макс.

Эмми не смотрит на него – ее взгляд направлен на меня.

– Кому-то надо что-то делать, Алис! Ты же не хочешь ничего слушать.

Я только качаю головой и криво усмехаюсь.

– Естественно, – бормочу. – Само собой. Конечно, во всем виновата я. Не так ли?

– Здесь кто-то есть, Алис! – срывается на крик Эмми.

Ее слова становятся для меня настоящим сюрпризом. Я замираю, уставившись на нее.

– Что?

– С этим местом что-то не так, – говорит Эмми. – Чертовщина какая-то. Я знаю, ты видела кого-то на днях, когда сидела в машине. Я видела, как кто-то стоял и глазел на меня в первую ночь. Было еще и другое… И я, и Роберт слышали всякое…

Она качает головой.

– И потом, что касается Туне… Ей становилось все хуже. Конечно, я не хотела насильно отвозить ее в больницу, но и сидеть сложа руки тоже не могла. Мы полностью отрезаны от окружающего мира. Мне нужно было что-то делать.

Эмми поджимает губы, бледная, но полная решимости высказаться до конца.

– Я отсутствовала всего час. О’кей? Когда уезжала, Туне по-прежнему спала. Бензина у нас более чем достаточно, поэтому наш бюджет никак не пострадал. Я просто хотела выбраться за пределы мертвой зоны и сделать один звонок.

– Кому? – Вопрос дается мне не без труда.

Я вижу, как Эмми переводит дыхание.

– Моей маме, – говорит она. – Ты же знаешь, она медсестра. Я хотела спросить ее по поводу ноги Туне. И хотела иметь контакт с внешним миром. Только на случай, если что-то произойдет. Мы же дьявольски беспомощны здесь. Никаких телефонов, ни единой возможности вызвать подмогу…

Голос Эмми начинает звучать все тверже, словно с каждой фразой растет ее уверенность в собственной правоте.

Маска все еще болтается у меня под подбородком, давит своим ремнем сзади на шею, тянет меня вниз к земле.

– То есть, если верить тебе, – говорю я, медленно и тщательно подбирая слова, – ты настолько беспокоилась из-за всякой чертовщины, происходящей здесь, что оставила Туне, больную, спящую и в полном одиночестве? Более чем на час?

Пожалуй, впервые за все время нашего знакомства Эмми не знает, как мне ответить. Ее руки безвольно висят вдоль тела.

Но от этого мне ни капельки не легче.

– А сейчас она пропала, – констатирую я, завершая свой приговор.

– Пожалуй, мы излишне драматизируем ситуацию, – говорит Макс. – Возможно, Туне просто пошла до ветру.

– Тогда она давно услышала бы нас, – возражаю я. – Мы здесь уже почти полчаса.

– Но ведь у нее нога болит, – не сдается Макс. – А вдруг она пошла пописать, упала и не в состоянии сама подняться? Так вполне могло случиться… – Он берет меня за руку. – Послушай, нам надо поискать Туне. Мы быстро ее найдем. Я могу пойти с тобой.

Он слегка сжимает мой локоть, словно поддерживая меня. Я качаю головой.

– Нет, – говорю, впиваясь взглядом в Эмми. – Иди с ней. Контролируй ее. Кто-то ведь должен проследить, чтобы она не взяла одну из машин и не сбежала снова.

Я жду вспышки злости со стороны Эмми, но та не реагирует. Потом смотрит на Роберта.

– Иди с ней, – говорит она ему. – Важно, чтобы мы нашли Туне, пока она не сделала себе еще хуже.

Сейчас

– Туне! – кричу я, поворачивая в переулок.

Роберт берет меня за руку. Он делает это осторожно, но я все равно чувствую, как мое тело тащит назад.

– Проще, если мы будем действовать планомерно, – говорит Роберт. – Проверять улицу за улицей. Иначе можем пропустить ее.

У него мягкий голос. Но в душé у меня уже поселилось недоверие к нему.

Я останавливаюсь и смотрю на него.

– Ты знал, что она уедет?

Роберт медлит с ответом, отводит в сторону взгляд. Его зрачки кажутся очень маленькими на фоне орехово-коричневых радужных оболочек.

Меня охватывает отвращение.

– Само собой, ты знал, – говорю я.

Если б Эмми не вызвалась сама, с Туне могли бы остаться я или Макс… я позаботилась бы о том, чтобы кто-то находился рядом с ней.

Если б Эмми просто призналась мне, что хочет съездить позвонить кому-то, поведала о своем беспокойстве, я сказала бы «да»…

А сказала бы я это?

Солнечные лучи колют мне глаза, а стены домов словно сдвигаются, сближаются, смыкают строй, берут в кольцо… Скоро Сильверщерн поглотит нас. Мы станем его неотъемлемой частью, как это произошло с Айной, Эльзой и Стаффаном. От нас не останется и следа…

Я пытаюсь избавиться от этих мыслей. Слишком уж они мрачные, и толку от них никакого.

– Туне! – орет Роберт. Его окрик более четкий, и в нем меньше отчаяния, чем в моем. Но один недостаток у него есть. Его слышно не так уж и далеко.

Мои нервы натянуты, как струны, слух обострился до крайности. Я стараюсь не пропустить ни один шорох, каждую секунду надеясь услышать в ответ ее крик «я здесь!». Тихий и жалобный, пронизанный нотками боли…

Она, скорее всего, упала на больную ногу и повредила ее еще сильнее. Лежит, наверное, где-нибудь со слезами в глазах, крепко стискивая зубы…

Найдя Туне, мы сразу уедем отсюда. Отвезем ее в больницу. Покинем чертов Сильверщерн.

По обеим сторонам от нас возвышаются дома. Но сколь бы идиллической ни выглядела картинка спящего вечным сном города, теперь ей не обмануть меня. Я иду быстрым шагом по улице, беспощадно давя нежные подснежники и крокусы, которые в конечном итоге сумели пустить корни в ее пыльной земле, некогда плотно убитой шагами множества ног. Проржавевшие насквозь почтовые ящики висят вкривь и вкось на тонких деревянных столбах. У них остроконечные крыши и металлические цифры на лицевой стороне. 16. 17. 18.

– Туне!

Мой голос начинает слабеть. Неужели я в самом деле жду, что она ответит?

Где она может быть?

Против собственного желания я слышу, как странный смех с видеозаписи эхом отдается в моей голове. Вижу силуэт за пеленой дождя…

Я, конечно, еще надеюсь, что она упала и снова поранилась или усугубила старую травму и валяется где-то в канаве, потеряв сознание от боли или температуры. Но какова альтернатива?

Мы здесь не одни.

Я по-прежнему не могу смириться с мыслью, что Сильверщерн, мой пустынный, заброшенный город, пожалуй, не так уж и мертв. Что кто-то ждал нас здесь. И этот кто-то, наверное, забрал Туне, а теперь, прячась в тени, наблюдает за нами…

И мне никак не избавиться от этой мысли.

Роберт догоняет меня, и я останавливаюсь перед грязно-серым, некогда явно светлым домом. Белый пластмассовый ящик для цветов, прежде аккуратно висевший под окном, покосился и треснул; по бокам видны черные полоски земли.

Когда я закрываю глаза, жаркое апрельское солнце ощутимо обжигает мои веки.

Роберт кладет руку мне на плечо; я стряхиваю ее и качаю головой.

– Нет.

– Она не имела в виду ничего плохого, – говорит Роберт.

Я открываю глаза.

– Что?

– Ты права, – продолжает он тихо. Я слышу нотки сомнения в его голосе. – Мы разговаривали об этом. Я и Эмми. Она сильно сомневалась, что ты станешь ее слушать.

Он выглядит таким искренним, таким честным… что я не знаю, можно ли верить ему. Подобное лицо люди обычно делают, пытаясь добиться чьего-то доверия. Но далеко не всегда они правдивы…

Не отвечая, я гляжу вдаль и кричу:

– Туне! Туне, ты слышишь меня? Это Алис! ТУНЕ!

В ответ ни звука. Ничего, кроме шума моего собственного порывистого дыхания и ветра, со свистом прогуливающегося сквозь разбитые окна.

Не могу стоять на месте. Окидываю улицу взглядом, провожу пальцами по волосам и направляюсь назад к перекрестку. Когда солнце начинает бить мне в глаза, я приставляю ко лбу ладонь козырьком, останавливаюсь и щурюсь, смотря вдоль другой улицы.

Меня окружает тишина.

А потом все вокруг словно замораживается, останавливается на мгновение. Происходящее расщепляется на множество коротких временных отрезков, каждому из которых соответствует одна картинка, а вместе они составляют короткий фильм. На первой я стою. На второй поднимаю руки к ушам. На следующей, приседая на корточки, как можно ниже пригибаюсь к земле. Далее резко зажмуриваюсь. Пытаюсь защитить органы чувств от резко нарастающего страшного грохота, прокатившегося над городом.

Это взрыв. И прогремел он в районе городской площади.

Сейчас

Сначала я чувствую запах и только потом вижу дым.

Он черными клубами поднимается над городом и, повинуясь ветру, ползет в нашу сторону; я бегу ему навстречу, и он заставляет меня кашлять, попадая в легкие. Я в довольно хорошей форме, но все равно уже успела запыхаться и начинаю отставать, а Роберт меня не ждет. Сейчас он меньше всего думает обо мне, Туне или о себе самом. Он бежит к Эмми.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь восстановить дыхание, кашляю в ладонь и устремляюсь вдогонку за ним.

Зрелище, представшее перед нами, напоминает кадры из фильмов о войне. Закоптелые, обгорелые останки одного из автофургонов разбросаны по всей площади. Наши вещи все еще горят, и именно от них валит этот черный дым. Второй фургон взрывом отбросило в сторону, и он лежит на боку. Его белый корпус сплошь покрыт черными пятнами сажи, а колеса оплавились от жара.

«Вольво» Макса швырнуло в стену ратуши. Его синий кузов жутко искорежен, будто неведомый великан сжал автомобиль в своей могучей руке.

Большинство росшего между булыжников вереска охвачено огнем; тонкие языки пламени быстро расправляются с ним и гаснут, больше не находя себе пищи.

У меня все еще звенит в ушах.

Я смотрю через площадь и вижу, как Макс и Эмми подбегают к ней с другой стороны и резко останавливаются. Конский хвост, ранее украшавший голову Эмми, растрепался, и рыжеватые от хны волосы в полном беспорядке. Даже среди всего этого хаоса я замечаю, как ее взгляд находит меня. Наши пожитки еще полыхают, но уже чернеют и превращаются в пепел. Почти невозможно различить, что чем было.

Над нами на васильковом небе по-прежнему ярко светит солнце.

– Эмми, – хрипло кричит Роберт; беспокойство за нее еще не уступило место чувству облегчения.

Я вижу, как Эмми берет Макса за руку и что-то говорит ему. Потом они начинают осторожно двигаться в нашу сторону, стараясь держаться ближе к зданиям и дальше от огня, по-прежнему бушующего вокруг.

Когда они оказываются рядом с нами, Роберт бросается вперед и с такой силой заключает Эмми в свои объятия, что, кажется, сейчас просто раздавит ее. Она обнимает его; ее глаза закрыты. Оба они молчат.

Это почему-то причиняет мне боль, и она становится лишь сильнее, когда Макс тоже заключает меня в объятия. Это кажется странным, каким-то неправильным, и я вырываюсь из его рук.

Эмми уже отпустила Роберта и смотрит на меня.

– Нам нельзя оставаться здесь, – говорит она. – Вторая машина тоже может взорваться.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашиваю я, сама не представляя, обращаюсь ли к Эмми, к кому-то другому или к самому городу.

– Не знаю, – отвечает та. – Сперва нам надо перебраться в безопасное место. А потом уж подумаем над этим.

Она убирает волосы за уши и смотрит на Роберта; тот кивает.

Я слышу подозрительные звуки, доносящиеся из недр горящего автомобиля.

Мне неизвестно, из-за чего произошел взрыв. Я знаю только, что хочу убраться как можно дальше от пылающей груды металла, чтобы нас отделяли от нее несколько рядов домов. Я слышала где-то, что опаснее всего не огонь, а взрывная волна – именно она превращает внутренние органы в труху.

Но мне сейчас некогда думать об этом.

Эмми начинает бежать, и я бросаюсь за ней.

Эльза

– Эльза! – звучит голос Дагни у нее за спиной. Она колеблется и в какой-то момент даже собирается сделать вид, что не услышала ее, но в конечном итоге любопытство берет верх, и она поворачивается.

Дагни, как обычно, одета чересчур броско для обычной прогулки по их захолустью; на ней узкая юбка и эффектная брошь у горла. Темная помада немного залезла за уголок рта. В молодости она считалась первой красавицей городка и, конечно, до сих пор еще очень фасонистая, но годы наложили свой отпечаток и на нее. У них с мужем нет детей, и, насколько понимает Эльза, вовсе не из-за отсутствия желания иметь их. Такая беда тоже не проходит бесследно, наверняка отражаясь на внешности, – и, возможно, именно поэтому Дагни сегодня выглядит как красивая ваза из хрупкого фарфора.

– Добрый день, – говорит Эльза, когда та догоняет ее. – Как дела?

Дагни делает жест рукой в направлении холодного серого неба. Оно скорее февральское, чем июньское.

– Ну, ты же видишь, погода просто ужасная, – отвечает она таким тоном, словно данная проблема касается не всего города, а в первую очередь ее лично. – А как ты сама?

Эльза не знает, что сказать на это. Не рассказывать же, что младшая дочь отказывается разговаривать с ней, муж пьет, а старшая девочка находится на расстоянии в тысячу километров и лежит в постели, мучимая токсикозом, но она не может поехать и помочь ей, поскольку не осмеливается оставить свою подопечную одну даже на пару дней. Поэтому Эльза немного медлит с ответом.

– Хорошо, – говорит она наконец. – Просто хорошо.

– Ты не видела собаку Аксельссонов? – спрашивает Дагни. У Эльзы возникает опасение, что ей не отделаться от нежданной компании до самой хижины Биргитты.

– Нет, – отвечает она. – А должна была?

Дагни качает головой.

– Их псина сбежала несколько дней назад, – говорит она. – Во всяком случае, если верить им. Лично я думаю, что у нас в лесу появился медведь.

– Медведь?

– Ну да, – Дагни энергично кивает. – Псина Клаеса Окермана тоже исчезла несколько недель назад. Сбежала, по его словам. Он особо не грустит на сей счет, поскольку она требовалась ему главным образом отгонять крыс, но, я думаю, собак задрал медведь. У меня есть кузен в Лапландии, который лишился собаки по этой же причине в начале прошлой зимы, когда медведи голодают.

– Но ты же сама сказала – зимой, – не может удержаться Эльза. – А не в мае и июне.

– Ах, – отвечает Дагни, небрежно махнув рукой. – В такую погоду не велика разница.

У Эльзы прямо язык чешется объяснить ей, в чем она не права.

Они приближаются к дому Дагни, и та замедляет шаг. Эльза заставляет себя сделать то же самое.

– Да, я хотела кое о чем поговорить с тобой, – говорит Дагни, напустив на себя беспокойный вид. – Дело в том, что в последние дни у Биргитты было ужасно шумно…

У Эльзы начинает сильнее колотиться сердце.

– Шумно? – спрашивает она.

– Поздними вечерами и по ночам, – говорит Дагни и плотно сжимает губы. Ее рот сейчас напоминает тонкую темно-лиловую полоску на худом лице. – Ты же знаешь, я не из тех, кто несет всякую чушь о Биргитте, – продолжает она. – Я считаю возмутительным то, что кое-кто из нашего прихода болтает о ней. Она больная. И не ее вина в том, что она такая, как есть…

Дагни выглядит самой искренностью, когда говорит это, и у Эльзы, прекрасно знающей, насколько она сейчас лицемерит, сразу возникает страстное желание дать ей достойную отповедь; однако она сдерживается, пусть и не без труда.

– Пожалуйста, попробуй убедить ее, что она должна вести себя тише, – говорит Дагни. Она немного понижает голос и окидывает взглядом близлежащие дома. Несмотря на цветущие сады и буйство красок вокруг, они выглядят достаточно зловеще. – Люди говорят…

Она замолкает и качает головой, а потом долго обеспокоенно смотрит на дом Биргитты, до которого не более сотни метров, и продолжает тихо:

– Думаю, лучше ей быть поосторожней.

Сейчас

Эмми останавливается, лишь когда между ней и площадью оказываются почти три улицы. Она поворачивает направо, за дома, и я следую за ней. Не могу ни о чем думать, у меня по-прежнему стоит звон в ушах, и я слышу только топот подошв по булыжникам, а вижу только одетые в джинсы ноги Эмми и ее раскачивающиеся в такт движениям волосы.

Она останавливается на боковой улочке, перегибается пополам и громко, надрывно кашляет. Я чувствую привкус дыма в горле и на языке, но у меня не получается последовать ее примеру. Легкие словно свела судорога, не давая им раскрыться полностью, а мне – сделать глубокий вдох.

Слышу, как сзади меня останавливаются Макс и Роберт. Я тоже наклоняюсь и позволяю себе на секунду закрыть глаза, пытаясь хоть чуточку успокоиться, взять себя в руки.

Внезапно обнаруживаю, что меня душит хохот, просто-таки рвется наружу. Я открываю глаза, зажимаю рот ладонью, стараюсь не выпустить его. Убить.

– Что случилось? – спрашивает Макс.

Его спокойный, рассудительный тон каким-то образом помогает мне сдержать истерический смех, и я опускаю руку. Вижу, как Эмми перестает кашлять и сплевывает на землю, а потом выпрямляется.

– Что случилось? – слышу я вопрос, и только спустя мгновение понимаю, что задала его я сама.

– Что случилось? Как они могли взорваться? Машины не взрываются сами по себе!

Я хочу, чтобы кто-нибудь что-то сделал. Обнял меня за плечи, встряхнул, дал мне пощечину. Привел меня в чувство.

Но никто не шевелится. Мы просто стоим там, где остановились, с безвольно опущенными руками, тяжело дышим и таращимся друг на друга.

– Жидкость для розжига огня, – тихо говорит Эмми.

Я гляжу на нее – и вижу, что она уставилась на клубы дыма, по-прежнему поднимающиеся над крышами домов.

– Что?

– Жидкость для розжига огня, – повторяет Эмми. – Канистры с ней стояли у нас внутри. Плюс еще канистра бензина для автомобилей. Всё согласно списку.

Точно.

– Кто-то, скорее всего, поджег их. Другого объяснения просто не существует.

Мы переглядываемся между собой, как происходит порой, когда у нескольких человек одновременно возникает одна и та же мысль. Я смотрю на Роберта и на Макса. Последний говорит:

– Эмми была со мной.

А Роберт сразу же добавляет:

– Я находился с Алис.

– Это не был кто-либо из нас, – включается в разговор Эмми. – Это не мог быть кто-то из нас четверых.

– Туне.

Это говорит Макс.

Я вперилась в него взглядом, от испуга и удивления мне становится немного не по себе.

– Макс… – начинаю я.

– Алис, послушай. Они имеют право знать.

Он не может подразумевать то, на что сейчас намекает.

Но, судя по морщинам вокруг рта и на лбу, Макс все равно так считает. И мне явно не удастся заставить его молчать.

– Знать что? – спрашивает Эмми резко.

Макс медлит с ответом и смотрит на меня. Его лицо напряжено. Когда он поворачивается к Эмми, я уже понимаю, что сейчас будет.

– Мать Туне – тот самый ребенок, найденный в школе, – говорит он ей. – Так она и Алис познакомились. Алис нашла ее два года назад, занимаясь сбором данных для фильма.

– Это правда? – спрашивает Эмми негромко, но резко.

– Вам необязательно было это знать, – отвечаю я. – Туне не хотела ничего говорить, и я пошла ей навстречу. Она сама должна была рассказать об этом.

– Но это еще не всё, чем ты не поделилась, – говорит Макс.

В воздухе висит резкий смешанный запах дыма, сажи и горелой резины. От него слезятся глаза. Он пропитывает одежду, лезет в нос.

– Макс, пожалуйста, – чуть ли не молю я.

– Я видел таблетки, – говорит он.

Я не узнаю его. Макса, моего Макса, друга… Который всегда мог рассмешить меня, в любой момент был готов сходить за пивом, слушать мои бредни, болтать в ответ всякий вздор… Который прикрывал мне спину в любой ситуации…

Такое впечатление, словно Макс наслаждается происходящим. Он же видит, в каком я состоянии. Что готова расплакаться. Похоже, он был серьезен, когда сказал, что, по его мнению, они должны всё знать…

Пожалуй, он прав.

– Я видел их в вашей палатке, – продолжает Макс. – В несессере, когда брал у вас зубную пасту. Пароксетин и абилифай.

Он делает паузу и добавляет еще более мрачным тоном:

– Абилифай используют при психозах. Правильно? Во всяком случае, так было написано на упаковке.

Я не отвечаю. Тогда Макс подытоживает, ставя меня в еще более сложное положение:

– Туне страдает психозом.

Я качаю головой.

– Это не так, – моргаю, стараясь остановить рвущиеся наружу слезы. – У нее был всего лишь один эпизод, уже больше года назад. Она не психопатка и не опасна. Да, у нее депрессия и когда-то был психоз, но это же не все время… Сейчас Туне чувствует себя гораздо лучше. Она не хотела, чтобы кто-либо знал это, и я не имела права рассказывать… Пока она принимает свои лекарства…

Я хочу закончить фразу, но понимаю, что не могу.

На какое-то время воцаряется тишина.

– Но она принимает их? – наконец спрашивает Эмми.

У меня словно ком встает в горле.

Тебе ведь все равно надо пить болеутоляющее?

Я вижу маленькую упаковку ипрена в руке Туне. Невнятный хмурый взгляд, когда она проглотила две таблетки и сжала губы…

Я знала, почему Туне не хотела принимать обезболивающее. Понимала нежелание пить пилюли, способные взаимодействовать с ее лекарствами. Но я не представляла, к чему такое могло привести.

Туне взрослая. Сама знает, что делает.

Но она же страдала от боли. Причем очень сильно. И догадывалась, что я не хочу уезжать. Знала, как много значит для меня наша поездка. Она прочла это в моем взгляде, когда я спросила, не нужно ли отвезти ее в больницу.

– Когда она закончила принимать свои препараты, Алис? – спрашивает Эмми.

Абсолютно ясно, о чем она думает.

Я виновата во всем.

Я навещала ее в больнице. Раз в неделю. В последнее время перед тем, как все случилось, Туне перестала отвечать на мои телефонные звонки и эсэмэски. Я не хотела приходить к ней домой без приглашения, поскольку обиделась – посчитала, что у нее просто нет желания разговаривать со мной. Я и представить себе не могла, что с ней беда. Хотя кому, как не мне, следовало понять… Ведь именно я знала, как тяжело порой всего лишь открыть письмо, когда страх тонкими черными пальцами держит тебя за горло…

В больнице Туне была ужасно молчаливой, еще менее разговорчивой, чем обычно. Едва отвечала на мою болтовню. А я, в свою очередь, говорила быстрее, чем всегда, пытаясь заполнить словами каждое мгновение, лишь бы избежать тишины. Порой, находясь там, я даже спрашивала себя, хотела ли она вообще, чтобы я приходила туда.

Однако когда я собиралась уходить, Туне всегда цеплялась за меня с такой силой, словно я – спасательный круг, а она тонет. Поэтому я все равно продолжала навещать ее, пока она однажды не позвонила мне на мобильник и не рассказала, что снова находится дома. Словно ничего никогда не происходило.

Я не видела ее по-настоящему больной. Мы особо не разговаривали об этом. А в тех немногих случаях, когда касались данной темы, она просто рассказывала о своих ощущениях.

«…Отчаяние. Страх. Порой мне казалось, что я – моя мама и нахожусь в Сильверщерне. Иногда я слышала голоса. Они пытались раскрыть мне какие-то тайны».

Однако Туне уже давно заводила речь об этом с единственной целью – убедиться, что я никому не расскажу о ее проблеме. Ей ведь стало лучше. Она же чувствовала себя хорошо.

Пока принимала свои лекарства…

У меня перехватывает дыхание, когда в памяти всплывает картинка – Туне за кухонном столом Биргитты, – и я снова пытаюсь не дать волю слезам. Я не хочу видеть эту картинку. Не хочу понимать, что она могла означать.

Туне же уверила меня, что с ней все в порядке.

Она ведь сказала так.

Почему я послушала ее?

Все молчат. Я пытаюсь побороть слезы и снова обрести нормальный голос. Мне очень хочется, чтобы кто-то из остальных произнес хоть слово, нарушил тишину. Лишь бы мне не пришлось говорить то, что я должна.

– Нам надо выбираться отсюда, – наконец бормочет Эмми. – Мы не можем оставаться здесь. Нам необходимо привести помощь.

– Как? – спрашивает Макс. – Ты же видела машины. Вернее, то, что от них осталось.

– Мы можем идти пешком, – говорит Эмми.

Роберт откашливается.

– До ближайшей автострады три десятка километров по труднопроходимой местности. И на ней не было никакого движения. А где находится ближайшая автозаправка? Еще в паре десятков километров по дороге, верно?

– Не нужно кого-то искать, – возражает Эмми. – Главное – выбраться из мертвой зоны.

– И сколько времени это у тебя заняло? – спрашивает Роберт.

– Сорок пять минут, – отвечает она. – Мне пришлось ехать по лесу, очень аккуратно, поэтому все заняло так много времени. Но я не знаю, как далеко получится, если идти по прямой.

Я поднимаю взгляд и вижу, как Эмми выуживает свой телефон из кармана. Пытается оживить его, затем качает головой.

– Последний разговор полностью посадил аккумулятор, – говорит она. – А как дела с вашими?

Роберт тоже качает головой. У меня нет необходимости проверять свой – мне и так известно, что он «мертв».

– Мой на нуле, – сообщает Макс.

– Где был твой зарядник? – спрашивает Эмми. – В «Вольво» или в автофургоне?

– В «Вольво».

– А у тебя есть автомобильный зарядник? – взволнованно спрашивает Эмми Макса. – Который можно засунуть в гнездо прикуривателя?

У Макса оживают глаза.

– Да, по-моему, – отвечает он. – В бардачке.

Роберт качает головой.

– Движок «Вольво» помер, – говорит он. – Ты же видела, как выглядит его машина; нет ни единого шанса, что…

– Но не генератор, – перебивает его Эмми. – Он же находился во втором фургоне. И, вполне возможно, уцелел. Если нам удастся подключить к нему зарядник Макса, мы сможем оживить его телефон. А после этого надо будет пройти еще тридцать-сорок километров, чтобы оказаться в зоне приема.

– Для этого надо вернуться на площадь, – напоминает Макс. – Но мы же не знаем, вдруг второй фургон тоже взорвется…

Эмми смотрит над крышами домов.

– Дым больше не идет, – констатирует она. – А машины не взрываются сами по себе. Если рванула канистра с бензином, нет оснований считать, что второй фургон тоже опасен.

– Дело не в фургоне, – бормочет Роберт. Ему не требуется больше ничего добавлять.

У меня озноб пробегает по коже. И дело вовсе не в том, что я продрогла, а скорее, во все еще витающем в воздухе запахе дыма – он постоянно напоминает об угрозе, прячущейся в обманчивом спокойствии, царящем вокруг нас.

– Нас гораздо больше, – говорит Эмми Роберту. Ее лицо напряжено; судя по нему, она не собирается выслушивать никаких возражений. – Что такое один против четверых? И нам незачем находиться там долго. Надо только прийти туда, найти зарядник, повернуть ключ и дать телефону зарядиться. Мы будем настороже и заберем все необходимое из грузового отсека. Еду и воду. Все, что уцелело.

Я знаю, что должна молчать, но у меня не получается.

– Туне не виновата, – бормочу я стылыми губами. – Это не могла быть она. Она не сумасшедшая. У нее нет склонности к насилию, такого за ней никогда не замечалось. Она просто… больная.

Потом я слышу, как Макс говорит приглушенным голосом:

– Если не она, то кто, Алис?

По его тону я понимаю, что это не вопрос и Макс говорит это с единственной целью окончательно закрыть данную тему, но все равно его слова не убеждают меня. Я думаю о силуэте среди дождя, о неразборчивом смехе на видеозаписи, о том, как Туне шептала: «По-моему, я видела кого-то на первом этаже».

Об Эмми, как ее зеленые глаза смотрели на меня. «Ты видела кого-то, не так ли?»

Именно на нее я гляжу сейчас.

Она сердито поджала губы – с такой силой, что рот еле виден на ее лице.

– Это не играет никакой роли, – говорит она, к моему удивлению. – Для нас важнее всего вызвать помощь и убраться отсюда. А для этого необходимо вернуться на площадь.

– Что будет, если твой план не сработает? – спрашивает Макс. Его светло-зеленый вязаный свитер весь в пятнах сажи.

Эмми чешет затылок.

– В худшем случае нам придется подождать помощи, – говорит она. – Моя мама беспокоилась, поэтому я сказала ей, что она может прислать сюда полицию, если я не дам знать о себе в течение сорока восьми часов. Это было, когда я считала, что просто смогу вернуться сюда, погрузить Туне и отвезти ее в больницу; но сейчас… – Эмми пожимает плечами. – Лучше будет, если сегодня мы попытаемся зарядить один из мобильников и вызовем по нему помощь. Вдобавок у нас нет никакой еды, помимо той, что находится во втором фургоне. Мы должны вернуться на площадь.

Сейчас

Я тащусь в нескольких метрах позади остальных, когда мы медленно, но верно начинаем идти назад к площади. Мой взгляд блуждает по переулкам, исследует темные уголки. У меня тяжело на душе, и поэтому движения мои заторможенные и вялые.

Туне, Туне, Туне…

Мне не хочется верить, что она подожгла автомобили. Но моя собственная убежденность на сей счет, к сожалению, не очень сильна, как бы я ни пыталась доказывать другим обратное. Сколько бы я ни думала, мне не удается найти лучшее объяснение.

Могли они взорваться сами по себе? Например, в результате поломки? Из-за утечки горючего, скажем, а потом каким-то образом возникла искра?

Пожалуй.

Возможно, это проклятие Сильверщерна. Или привидения. Или пришельцы. Или все-таки отличилась моя подруга, моя больная подруга, не принимавшая свои лекарства… Во время приступа паранойи или временного помутнения рассудка, свято веря, что она защищается от чего-то, чего не было…

Со страху многое можно натворить.

Я не хочу верить в это.

Другие останавливаются у самой площади. Я подхожу к ним и тоже останавливаюсь. Мы замираем. Прислушиваемся.

– Ну, что? – говорит нам Эмми.

Я смотрю на остальных. Никто из них не произносит ни звука, но Роберт кивает.

Проходит секунда, прежде чем я понимаю всю абсурдность ситуации, словно взятой из какого-то фильма.

Я не готова к этому. Я не согласна с этим.

Но кто меня спрашивает…

Эмми поворачивает за угол. Мы следуем за ней.

Пожар большей частью погас, оставив после себя почерневшие лохмотья растительности среди закоптелых булыжников. Ни рева сирен. Ни вращающихся колес. Обломки автофургона валяются там, где мы видели их в последний раз. Части оборудования разбросаны по всей площади.

Не помню, покрывает ли страховка необычные несчастные случаи. Или поджог… Здесь ведь речь идет именно о нем?

У меня дергаются уголки рта. Мне приходится зажать его ладонью, чтобы не выдать истерический хохот.

Я медленно иду через площадь, стараясь ступать как можно тише, сама не знаю почему. Если кто-то находится так близко, что может услышать мои шаги, он ведь и видеть меня тоже может. Но логические аргументы не имеют значения для моих животных инстинктов; подчиняясь им, мое тело старается шуметь как можно меньше, сгибается, крадется…

Я веду себя словно дичь, ожидающая внезапного нападения.

«Вольво» – в дальнем конце площади. Изначально она стояла в стороне от других машин и, возможно, поэтому не пострадала так сильно, как второй фургон. Ее ударило о стену, но она не перевернулась и не загорелась, и скорее выглядит так, словно ее нетрезвый водитель не вписался в поворот. Корпус помят, двигатель серьезно пострадал, но бóльшая часть кузова осталась неповрежденной.

– Вы что-нибудь слышите? – тихо спрашивает Эмми. Ее лицо напряжено.

Я качаю головой, а Роберт отвечает так же тихо:

– Ничего.

Макс встает рядом со мной, когда мы подходим к его машине, и я отодвигаюсь в сторону: не могу смотреть на него. Пячусь, пока не касаюсь дверной ручки. Слышу щелчок, когда дверь открывается.

– О’кей, – говорит Эмми. – Замечательно. Я пойду к фургону и попытаюсь откопать генератор.

Я не хочу оставаться с Максом, поэтому мои ноги сами несут меня вслед за ней. Автофургон не выглядит угрожающе – скорее напоминает раненое животное, прилегшее на бок передохнуть. Из-за узких оплавившихся шин он кажется скорее творением природы, нежели человека.

– Я не знаю, как нам забраться внутрь, – серьезно говорит Эмми.

Я понимаю, что она имеет в виду. Микроавтобус стоял задом к другому автомобилю, и двери грузового отсека пострадали от взрыва сильнее всего. Они серьезно помяты, и я сомневаюсь, что нам удастся их открыть.

– Могу попробовать, – предлагаю я тем не менее. – Если не получится отсюда, попытаюсь забраться через дверь со стороны водительского сиденья. – Она сейчас находится сверху.

Я думала, Эмми начнет протестовать, но она просто кивает.

Осторожно дотягиваюсь до дверной ручки. Ее покоробило от температуры, она изогнулась и оплавилась. Пытаюсь потянуть за нее, но она не поддается.

– О’кей, – говорю я Эмми. Этим и ограничиваюсь: большего не требуется.

Огибаю машину и подхожу к ее передней части. Дверь находится выше, чем я думала. У меня нет ни единого шанса добраться до нее самостоятельно.

Оборачиваюсь посмотреть, нет ли рядом чего-то, на что я смогла бы встать, но Эмми уже схватила наполовину обуглившуюся автопокрышку и начинает тащить ее ко мне. Подойдя, ставит свою ношу набок и протягивает мне руку, предлагая опереться на нее.

– Спасибо, – говорю я и смотрю ей в глаза на несколько секунд дольше, чем требовалось. Я делаю это ненамеренно.

Я не знаю, что мы можем сказать друг другу.

Потом ставлю ногу на остатки покрышки и подтягиваюсь вверх. Едва не теряю равновесие, но мне удается ухватиться за что-то, прежде чем я успеваю упасть, а затем вцепиться в ручку водительской двери. Подтягиваюсь выше и одновременно отталкиваюсь ногами от покрышки. Гладкий закоптелый бок машины пачкает мою одежду, но мне все равно удается взобраться наверх – отчасти за счет адреналина в крови, от которого у меня потом еще какое-то время слегка кружится голова.

Устраиваюсь поудобнее и дергаю дверь. Она кажется на удивление тяжелой – ведь собственный вес тянет ее вниз, – но не перекосилась в раме, и двумя руками я поднимаю ее настолько высоко, что это позволяет мне пролезть на водительское место.

Внутри у меня создается впечатление, что я нахожусь в каком-то аттракционе для взрослых – где обычная, хорошо знакомая обстановка повернута на девяносто градусов. Все расположено черт знает где, дверь с окном сместилась вверх, а всякий хлам дождем осыпался вниз и валяется теперь по всему салону. Я вижу старые огрызки карандашей и кофейную чашку, приземлившиеся на дверь с пассажирской стороны. Туда же улетели бумаги, принесенные мною из церкви. После секундного колебания я как можно осторожнее складываю их и засовываю в просторный задний карман.

Проход в грузовой отсек наглухо заблокирован. Что-то попало в промежуток между сиденьями и застряло там, перекрыв путь. Вроде это штатив камеры или что-то подобное…

Неужели это все, что осталось от моей мечты?

Нет, нельзя так думать. Нельзя позволять отчаянию брать верх над собой. За ним придет страх. А потом – стыд, ужас…

Надо сфокусироваться на том, что необходимо сделать. Расположиться спиной к приборной панели, просунуть ноги внутрь и попытаться как можно сильнее надавить ими на заблокировавшую проход железку. В какое-то мгновение мне кажется, что мои мышцы не выдержат и сдадутся, на лбу выступают капельки пота – но затем внезапно, за долю секунды, преграда уступает, и весь находящийся сзади хлам обрушивается вниз. Это сопровождается ужасным грохотом, и я инстинктивно сжимаюсь в клубок и закрываю голову руками.

– Алис! – слышу снаружи взволнованный возглас Эмми.

– Со мной все нормально! – ору я в ответ, удивляясь ее реакции. Судя по тому, как она зыркала на меня раньше, ее больше устроило бы, если б я погибла под обломками.

Пролезаю между сиденьями и ощупываю руками оборудование. Ветровое стекло покрыто паутиной трещин и вдобавок пленкой сажи, поэтому свет почти не попадает внутрь и я не могу понять, по чему ползу, – могу лишь отличить металл от пластмассы, нащупать острые углы и провода. Интересно, многое ли уцелело… Возможно, почти ничего.

Генератор представляет собой маленький компактный куб, вроде акустической колонки, и я пытаюсь опознать его по форме. Одна моя нога соскальзывает вниз, и я ударяюсь коленом о какой-то острый предмет – так сильно, что от боли у меня искры сыплются из глаз. С тихим стоном ощупываю ушибленное место. Джинсы в любом случае выдержали. Кожа, возможно, тоже не пострадала.

Если б только было лучше видно…

У меня возникает идея достать телефон и использовать его в качестве фонарика, но потом я вспоминаю о севшем аккумуляторе. Именно поэтому я здесь – мне же надо попытаться найти генератор, чтобы мы смогли зарядить мобильник Макса. И с его помощью убраться отсюда. Подальше от чертова города…

Внутри тихо. Стены заглушают звуки, доносящиеся снаружи. Я не слышу ничего, кроме собственного напряженного дыхания.

К нему, правда, примешивается еще один звук. Как будто кто-то другой дышит где-то рядом – глубже и чуточку быстрее, с опережением на тысячные доли секунды…

Мои ноги начинают неметь от неудобного положения. Я не осмеливаюсь пошевелиться. Это плод моего воображения. Я себя накрутила…

Тело действует само по себе.

Я задерживаю дыхание.

И снова слышу хриплые глубокие вдохи.

Тонкая струйка мочи сбегает вниз по моему бедру, и джинсы становятся мокрыми.

Глаза медленно, но верно начинают привыкать к темноте. Слишком мало света, чтобы я могла видеть все в деталях, но постепенно вырисовываются контуры окружающих предметов. Напротив заклинивших дверей что-то есть. Продолговатой формы, с закругленными углами – точно не штатив камеры, генератор или холодильник.

Оно шевелится.

– Туне? – шепчу я.

Тогда я слышу. Там, в темноте.

Тихий глухой смех, ритмично бьющий по барабанным перепонкам.

Повинуясь инстинкту самосохранения, мое тело мгновенно приходит в движение, и я, не обращая внимания на боль от столкновений с различными предметами, быстро пячусь назад к водительскому сиденью. Меня охватывает паника, ни о каких разумных действиях и речи нет – есть только страх, заполонивший все мое естество и превративший меня в животное, спасающее свою жизнь.

Я протискиваюсь между сиденьями и выбираюсь наружу через водительскую дверь, подтягиваясь на руках; при этом мои мышцы демонстрируют такую силу, какой я и представить в них не могла. Они выбрасывают меня вверх, словно камень из пращи. Я лечу к земле ногами вниз и приземляюсь на булыжники так жестко, что весь позвоночник моментально пронизывает боль. Наверное, в любой другой ситуации я не смогла бы даже пошевелиться, но сейчас поднимаюсь, каких бы мучений мне это ни стоило, и бегу.

Я успеваю отбежать от фургона всего на несколько метров, когда кто-то хватает меня за руку.

Сейчас

– Алис! Что ты делаешь?

Я пытаюсь вырваться, но меня крепко держат, и мой пульс постепенно начинает успокаиваться. Поворачиваюсь и вижу Эмми.

– Алис? – Это Макс за моей спиной.

Все возвращается на свои места.

– Алис, в чем дело? – спрашивает Эмми, отпуская мою руку, и внимательно изучает меня, слегка наморщив лоб. – Что случилось?

Я перевожу дыхание и смотрю на фургон. Он лежит в точности как прежде, напоминая покрытого сажей раненого великана, отдыхающего на боку. У меня болит нога: наверное, неудачно приземлилась, выпрыгивая из кабины.

– Там… – начинаю я. Мой голос стал тонким и исходит словно не из меня.

Там кто-то внутри.

Эти слова так и вертятся на языке. И тут же меня охватывают сомнения.

Я слышала что-то внутри. Кого-то.

Но точно не Туне.

А вдруг темнота и волнение просто сыграли со мной злую шутку?

В итоге у меня так и не хватает мужества сказать правду.

Я снова делаю вдох и говорю:

– Я не нашла генератор. Но там внутри все поломано… Думаю, и он тоже.

Эмми ругается про себя, потом какое-то время задумчиво смотрит на меня и спрашивает:

– С тобой все в порядке?

Как они отреагируют, если я признаюсь, что слышала кого-то внутри? Что кто-то смеялся там, но не Туне…

Или…

Я стала жертвой собственного воображения?

Я никогда не страдала от психозов, подобно Туне. Но в любом случае у нее каждый рецидив начинался с депрессии, а я в свое время сама пережила депрессию. Причем довольно тяжелую. И Эмми тогда тоже меня слушала…

Из фургона не доносится ни звука.

Я могла бы предложить им проверить мои слова. Открыть двери. Залезть внутрь самим и посмотреть. Но я также представляю мину Эмми, когда она выберется назад и скажет: «Там ничего нет. Эта истеричка все придумала».

Перевожу дыхание.

– Я… застряла, – объясняю ей. – Испугалась, понятное дело. Думала, совсем не выберусь.

– Как успехи? – спрашивает Роберт за моей спиной. Повернув голову, я вижу, что он держит в руке длинный белый провод для зарядки.

– Если верить ей, генератор, похоже, разнесло на куски, – говорит ему Эмми.

– Черт, – ворчит он.

– Надо разбить где-то лагерь, – говорит Эмми. – В каком-то безопасном месте под крышей; а там разберемся, как нам действовать дальше.

– И с дверью, – добавляет Роберт.

Чтобы имелась возможность закрыться изнутри.

Ему было необязательно говорить это.

Эмми щурится, глядя на солнце, а потом окидывает взглядом город. Над ним ярко блестит крест. Самая высокая точка Сильверщерна.

– Церковь, – говорит она. – Мы идем к церкви.

Сейчас

– Нам надо забаррикадировать дверь, – говорит Эмми Максу и Роберту. Не ограничиваясь словами, она подходит к одной из церковных скамей, берет ее за край и начинает тащить к входу.

Ей едва удается сдвинуть ее (скамья, похоже, сделана из дуба), но Роберт начинает толкать с другого конца, и совместными усилиями они перемещают ее к дверям. Скамья скрежещет по полу, и этот звук эхом отлетает от высоких сводов.

Роберт отходит назад и смотрит на скамью.

– Этого должно хватить, – говорит он.

– Чем мы займемся теперь? – спрашивает Макс.

Отвечать берется Роберт.

– Если мать Эмми отправит к нам помощь, та прибудет сюда послезавтра утром.

– Целых два дня, – констатирует Макс. – И у нас нет ни еды, ни воды…

– Воду мы можем принести, – говорит Эмми. – Из реки. В такое время года она главным образом талая и должна быть чистой.

– Можем попытаться пойти пешком, – нерешительно предлагает Роберт. – Но ни у кого из нас нет компаса и подходящей обуви тоже… Можно идти по дороге, но это по меньшей мере сорок-пятьдесят километров до ближайшей автострады. А потом еще больше – до ближайшего города.

– А как дела с автозаправками?

– До той, где мы заправлялись, час езды на машине, – говорит Роберт.

Макс смотрит не на него, а на скамью, подпирающую изнутри двери церкви.

Я обнаруживаю, что мой взгляд прикован к Иисусу, находящемуся в центре алтаря. Его черные, как смоль, матовые глаза, кажется, подсмеиваются над нами, а губы вроде бы исказила еле заметная презрительная ухмылка.

– Мы не можем оставить ее там, снаружи, – говорю я, переводя взгляд с распятия на Эмми. Она качает головой. Остальные молча смотрят на меня. – Она, скорее всего, испугана. Вне себя от страха. И совсем одна. Могла травмироваться, могла… – Жадно хватаю ртом воздух.

– Что, по-твоему, мы должны делать? – спрашивает Эмми. – Искать ее по всему Сильверщерну? Если она не хочет, чтобы ее нашли, нам никогда не удастся сделать это. И она опасна, Алис. От нее всего можно ожидать.

– Она не опасна! – кричу.

Я, конечно, понимаю, что это не лучший способ убедить их, но не могу сдержаться. Как они могут оставить ее там, снаружи? Как они могут думать о больной одинокой женщине, не понимающей, что она делает, как о монстре?

– Она взорвала наши машины, Алис! – кричит Эмми. Сейчас она тоже, похоже, потеряла самообладание. – Благодаря ей мы застряли здесь!

– Ты этого не знаешь, – возражаю я. – Вам это неизвестно, вы только предполагаете…

– Ты сама навела нас на данную мысль; она возникла, когда мы узнали, как старательно ты пыталась скрыть от нас тот факт, что твоя партнерша чокнутая.

– Она не чокнутая, – говорю я. Мой голос дрожит. Я пытаюсь успокоиться, взять свою злость под контроль. – Она не чокнутая, она больная. Это просто эпизод, и он…

Он произошел по моей вине.

Эмми лишь качает головой.

– Мы остаемся здесь, – говорит она. – Будем ждать.

Я сжимаю зубы с такой силой, что у меня начинают болеть скулы.

– Нет.

– Хорошо, – говорит Эмми. – Тогда мы проголосуем. – Смотрит на остальных. – Поднимите руки те, кто считает, что мы должны оставаться в церкви, пока не придет помощь.

Я впиваюсь взглядом в наших мужчин. Роберт медленно, как бы стесняясь, поднимает руку. Макс поджимает губы и морщит лоб, косится на меня, но потом тоже следует его примеру.

В какое-то мгновение я уже почти готова рассказать о чужом дыхании в машине. Глубокое и порывистое, оно еще отдается эхом у меня в ушах.

Но будут ли они слушать меня сейчас? Станет ли Эмми, даже если раньше, когда я не слушала ее, она верила, что здесь находится кто-то еще? Или они решат, что в фургоне пряталась именно Туне, пусть я и абсолютно уверена, что это не так?

Я и сама не знаю, был ли там кто-то на самом деле, или со мной случилось временное помутнение рассудка. Или так подействовал на меня Сильверщерн…

Я предпочитаю промолчать.

– Решено, – говорит Эмми.

Сейчас

Я расположилась на одном из старых стульев в часовне. Под моим весом его подгнившая обшивка лопнула, развалившись на множество частей так, что цветочный узор, прежде украшавший ее, почти не рассмотреть. Когда я садилась на стул, его ножки отчаянно заскрипели, но он выдержал.

Солнце за окном уже начало медленно опускаться к горизонту. Мои усталые глаза наблюдают за ним. Не знаю, как долго я просидела вот так. Вряд ли более часа. Я закрыла за собой дверь, и еще никто не заходил ко мне сюда. Я пока и сама не понимаю, разочарована этим или нет. Тишина, царящая здесь, внутри, действует усыпляюще, утешает; тут мне не с кем воевать. Но одновременно ничто не может отвлечь меня от тяжелых мыслей.

О Туне. О Сильверщерне. О моем фильме, которого никогда не будет. Пожалуй, мне не следует думать о нем сейчас, когда весь мир перевернулся с ног на голову и стал неузнаваемым, но я все равно делаю это. Я мечтала о своем фильме более двадцати лет. А теперь, когда до него, казалось, уже рукой подать, все мои надежды внезапно рухнули, разбились вдребезги, словно упавшая на пол любимая ваза.

Услышав скрип ржавых дверных петель за спиной, я вздрагиваю и оборачиваюсь.

– Как у тебя дела? – спрашивает Макс.

В руке у него наполовину полная фляжка с водой. Прежде чем я успеваю ответить, Макс входит и закрывает дверь за собой.

– Я подумал, ты захочешь немного попить, – говорит он и осторожно делает несколько шагов в мою сторону.

Мне неудобно сидеть, когда он стоит, поэтому я поднимаюсь со стула. Макс останавливается и, еле заметно улыбаясь, протягивает мне фляжку.

После недолгого сомнения я беру ее и подношу ко рту. Пью большими глотками. Вода теплая и имеет привкус пластика, но она промывает и смягчает мне рот и горло, и внезапно я понимаю, что очень голодна.

– Она лежала в моем рюкзаке, – говорит Макс. – И вот несколько протеиновых батончиков, если хочешь.

Я опускаю фляжку. Она прозрачная, из твердой пластмассы с белыми деталями, со скругленными углами и продолговатой формы, напоминает «Айфон». Возможно, фляжка изготовлена вручную из нетоксичного материала и стоит больше, чем моя обувь.

– Чего ты хочешь, Макс? – спрашиваю я.

Вопрос явно оказывается для него довольно болезненным, вопреки моим ожиданиям, но я не жалею об этом.

– Просто хотел проверить, все ли с тобой нормально, – говорит он.

– Нет, – отвечаю я. – Ненормально. Со мной все плохо. А сейчас можешь идти. Возьми.

Я пытаюсь протянуть ему фляжку, но Макс не берет ее. Он явно переживает, судя по морщинкам вокруг его рта и печальным глазам. У него ужасно узкие брови; я никогда не замечала этого раньше. Они выглядят неживыми, напоминая полоски, нарисованные на лице куклы.

– Ты сердишься на меня? – спрашивает он.

Я впиваюсь в него взглядом.

– Сержусь? – говорю, проводя пальцами по волосам и издавая некое подобие хриплого смеха, отчасти напоминающего всхлипывания. Мои волосы сальные и жесткие, местами спутались, пальцы застревают в них, дергают узелки, и это причиняет мне боль.

– Алис, милая… – говорит Макс и делает шаг ко мне, но я качаю головой. Цежу:

– Сержусь – слишком слабое слово, чтобы описать то, что я чувствую. У меня просто не укладывается в голове, как ты мог так поступить, Макс. Я…

Мои губы дрожат. Я перевожу дыхание.

– Я верила, что могу положиться на тебя, Макс, – больше, чем на кого бы то ни было из всех нас. Понимаешь? Считала, что, как бы все ни сложилось, ты будешь на моей стороне.

Когда Макс отвечает, он делает это мягким и рассудительным тоном, резко контрастирующим с моим неуверенным, взволнованным.

– Мне требовалось сказать что-то, Алис, – говорит он. – У меня не оставалось выбора. Ты же знаешь, я никогда не сделал бы тебе ничего плохого. Никогда. Но они заслужили того, чтобы знать правду. – Уголки его рта загибаются вниз.

– Но я не имела права рассказывать об этом, – мямлю я.

Пустое. Каждый раз, когда я повторяю этот аргумент, он даже для меня самой выглядит все более слабым. Примерно так происходит с бумагой, если раз за разом сгибать ее в одном и том же месте, – там она и порвется.

– Они заслужили того, чтобы знать правду, – настаивает Макс. – Именно поэтому я и рассказал.

Отчасти он прав. Другим нужно было знать о болезни Туне, о том, что она была немного не в себе.

– Дело не в том, что ты сказал это, – говорю я. – Теперь они считают ее опасной. Хотят оставить там, снаружи, а она, скорее всего, ужасно напугана… – Качаю головой.

– Это слишком рискованно, – отвечает Макс. – Я знаю, ты скажешь, что Туне неопасна, но она же не в себе. И Сильверщерн наверняка тоже подействовал на нее. Лучшее, что мы можем сделать для Туне, так это убраться отсюда и привести помощь.

Он осторожно, еще на шаг, приближается ко мне.

– Я не хотел причинить тебе боль. Ты должна это знать. Я просто сделал то, что требовалось сделать.

Я не хочу слушать его, поскольку, как бы разумно он ни говорил, меня по-прежнему не покидает ощущение обмана. Однако могу ли я полагаться на свои ощущения? Ничто из того, во что я до сих пор верила, не сбылось.

– Иди сюда, Алис, – говорит Макс и заключает в объятия мое напрягшееся, как струна, тело. Он теплый и потный под вязаным свитером, мне щекочет ноздри запах его резкого дезодоранта.

– Скоро мы уберемся отсюда, – бормочет Макс мне в плечо. – Скоро все закончится. Мы справимся с этим.

Я позволяю себя обнимать, но не в состоянии сделать то же самое в ответ.

В конце концов он отпускает меня, отступает на шаг назад, смотрит мне в глаза и улыбается.

– Хочешь есть? Я схожу и принесу тебе протеиновый батончик.

Я втягиваю носом воздух и киваю.

– Да. Большое спасибо.

Макс уходит и закрывает за собой дверь.

Возвращаюсь к моему стулу и сажусь. После всех этих переживаний, а также от выпитой воды у меня начинает ныть живот. Или это просто голод…

Что-то в стуле колет меня. Тихо чертыхаясь, я поднимаюсь и ощупываю сиденье. Там ничего нет. Но неприятное ощущение остается, даже когда я стою. И причина, похоже, таится в заднем кармане.

Я сую в него руку и извлекаю стопку смятых бумаг.

Ага, вот в чем дело…

Здешние записи, что я захватила с собой из фургона. Мы нашли их на стоящем предо мною столе уже, кажется, целую вечность назад.

Онемевшими пальцами разворачиваю бумаги, держа их в одной руке, и разглядываю. На самом верхнем – странные каракули, некое подобие детских рисунков на тему спиралей и человечков. Бумаги почти разрушены моим обращением с ними. Мне больно смотреть на то, как сильно они пострадали.

Из соседнего помещения до меня долетают слабые звуки разговора между Максом и Робертом; здесь же царит тишина. Дело идет к вечеру, и солнечный свет уже не такой резкий, как ранее; он приобретает золотистый оттенок.

Подожди-ка…

Я заставляю себя сфокусироваться на примитивно изображенных человечках. Они выглядят так, словно кто-то рисовал их мелками, неумелой рукой. Внимательно разглядываю их.

У одного большой, как дыра, черный рот.

Расположенное над раковиной окно смотрит на запад, в сторону медленно опускающегося солнца. И кладбища. Я перевожу взгляд с бумаг на стол, на котором мы нашли их. Разговор, звуки которого едва долетают из церкви, сейчас абсолютно не заботит меня; я думаю о мужчине с ангелоподобным лицом, который сидел за этим столом почти шестьдесят лет назад и писал, и переписывал свою проповедь.

Как мог этот рисунок оказаться среди его текстов?

Я знаю, где видела раньше похожие изображения. Выполненные топорно, словно рукой ребенка, хоть это и не так.

Я заметила таких же человечков сегодня утром (а ведь как будто вечность прошла!) на столе Убогой Гиттан.

Но как они попали сюда?

Тогда

Эльза стучит в дверь. Она делает это сильнее, чем обычно, но рука ее дрожит, и ей стоит труда сохранять спокойный голос.

– Биргитта! – говорит она, пытаясь делать это как можно мягче. – Биргитта, это я, Эльза. Я принесла еду.

Она у нее с собой, в обычной корзинке для пикников – но набросана как попало. Эльза еще до конца не пришла в себя. Сердце у нее неистово бьется, как птица в клетке, и она вся взопрела, даже в столь прохладный вечер.

Лето выдалось темным, облачным и холодным, с постоянным запахом дождя в воздухе. Такое ощущение, словно небо спряталось за покрывалом. Это влияет на настроение, и большинство жителей города бесцельно бродят по улицам, словно привидения, с унылыми лицами. На их фоне своими горящими глазами выделяются те, для кого церковь в последнее время превратилась в родной дом.

Что-то вот-вот должно произойти.

– Биргитта! – снова кричит она, еще громче и резче. – Открой мне!

«Ничего страшного ведь не могло случиться, – пытается Эльза убедить саму себя. – Я же приходила сюда пару дней назад. И Биргитта выглядела как обычно».

А может, она уже тогда выглядела заболевшей? Пусть Эльза и не заметила этого… Возможно, даже не хотела замечать. Просто ее голова была забита другими мыслями. О Стаффане и его запое. О Маргарете и ее последнем письме. О том, что она более всего иного хотела бы оказаться сейчас с ней в Стокгольме, держать ее за руку и помогать справляться с токсикозом. Сердце Эльзы кровью обливается за старшую дочь.

Из-за всех этих мыслей, она не могла заметить происходящего с Биргиттой.

И с Айной…

Эльза уже устала проклинать себя за это. Злость покидает ее. Она прислоняется лбом к двери и шепчет, хотя знает, что Биргитта не откроет:

– Пожалуйста, открой…

Прохладное дерево, соприкасаясь с кожей ее разгоряченного лица, действует подобно освежающему компрессу.

Рука Эльзы продолжает стучать.

А потом она слышит приближающиеся изнутри шаги.

И как раз успевает выпрямиться перед тем, как дверь открывается.

Сперва она испытывает облегчение. Даже понимая, что это, скорее всего, не тот случай, она все равно боялась, что Биргитта могла умереть. Или сильно заболеть. Целая неделя без присмотра – большое время для такой, как она.

Но это ощущение быстро проходит – и сменяется другим, сродни страху.

Глаза Биргитты опущены, как обычно, но взгляд рассеянно и испуганно блуждает по сторонам; она издает тихие звуки, раскачиваясь вперед и назад. Они напоминают всхлипывания. Эльза никогда раньше не слышала, чтобы Биргитта плакала.

– Ах, Биргитта, – произносит она, опускает корзинку и разводит руки в стороны, намереваясь обнять бедняжку. Но та издает звук, похожий на жалобный вопль, и бьет Эльзу.

Один удар приходится ей сбоку по голове и отбрасывает назад. Он причиняет ужасную боль, и Эльза чуть не опрокидывается на спину, но ей удается вовремя восстановить равновесие. Она поднимает пальцы к щеке и ощупывает ее. Щека горит, но вроде ничего не сломано, да и кожа не пострадала.

Биргитта уже отступила назад, в хижину, по-прежнему издавая жалобные печальные звуки, но они скорее звучат как раскаяние. Она не хотела причинить вреда Эльзе. И та это знает.

– Прости меня, Биргитта, – говорит она; у нее еще слегка кружится голова. – Я была не права. Мне не следовало поступать так.

Эльза не знает, слышит ли ее Биргитта. Она осторожно приближается к своей подопечной. Ее руки опущены – тем самым она пытается показать Биргитте, что не собирается снова прикасаться к ней.

Ее нельзя трогать. Это было ошибкой. Эльзе это прекрасно известно.

Она поднимает корзинку с едой с земли и смотрит на Биргитту.

– Могу я войти? У меня с собой еда. Ты, наверное, ужасно голодна…

Она старается не шевелиться и терпеливо ждет, пока Биргитта примет решение. Сейчас все дело за ней.

Гиттан пятится чуть назад – как раз настолько, чтобы Эльза смогла протиснуться в дверной проем.

– Большое спасибо, Биргитта, – говорит она вежливо, как если бы бедняжка была одной из старых подруг, пригласивших ее на чашечку кофе, а потом тщательно вытирает обувь о порог, прежде чем переступает его. Ведь из-за дождливого лета Сильверщерн прямо-таки утопает в грязи.

Эльза заходит и оглядывается. К ее удивлению, зловоние в хижине не сильнее, чем обычно, скорее наоборот. Солнечный свет проникает внутрь между тонкими ветками молодого дуба, освещая кухонный стол.

На нем что-то лежит.

Эльза внимательно смотрит на Биргитту, прежде чем решается пройти дальше, но та не выказывает никаких признаков волнения. Похоже, она немного успокоилась. Эльза ставит корзинку на стул, как она обычно делает, и смотрит на поверхность стола.

Это мелки.

Маленькие, дешевые, они из тех, какие используют дети, – и ранее уже явно немало поработали в других руках. Мелки четырех разных цветов: красного, синего, желтого и черного. И лежат посередине стола.

Эльза наклоняется над его поверхностью и ищет, что же нарисовала Биргитта, но не находит ничего. Она обводит взглядом комнату. С тем же результатом.

Однако потом на полу перед ногами Биргитты она замечает слабые следы от испачканной в глине обуви.

В той самой глине, что покрывает землю перед домом Гиттан.

Эльза смотрит на удивительно красивые белые ноги Биргитты, хотя заранее знает, что не они оставили их. Отпечатки слишком велики для нее, и явно от башмаков. Эльзе не верится, что у Биргитты есть хоть одна пара. Бедняжка начинает качать головой и размахивать руками, как только кто-то пытается надеть на нее любую иную вещь, нежели большое бесформенное платье, в котором она ходит с тех пор, как умерла ее мать. Все иное, похоже, не устраивает ее. Эльза даже думать не хочет, чем все закончится, если кому-то взбредет в голову обуть ее хоть во что-то.

– Биргитта, – медленно говорит она и снова смотрит на мелки. Они выглядят так безобидно… Будто кто-то просто случайно забыл их – и скоро вернется за ними. – Кто здесь был?

Эльза хочет, чтобы Биргитта посмотрела ей в глаза и объяснила, откуда в ее доме появились мелки и следы чужих башмаков. Хочет, чтобы та громко и внятно ответила на вопрос. Но Гиттан не может – лишь мычит себе под нос, издавая несвязные, бессмысленные звуки.

И это не могла быть Айна.

Эльза знает это наверняка. Дерзкий, упрямый голос младшей дочери еще звучит в ее ушах; она никак не может забыть сказанные Айной во время их стычки странные слова. Даже не знает еще, откуда они появились, кто вложил их в ее уста…

«Ты не имеешь никакой власти надо мной. Я – одна из избранных Господом. Ты не можешь ничего приказать мне, и у меня сейчас хватает иных дел, нежели заниматься каким-то монстром».

Раньше Эльза никогда не била своих детей. Даже не замахивалась на них в гневе. Ее руки всегда служили для утешения, для облегчения страданий, для сотворения добра…

Но у нее до сих пор горит ладонь, которой она дала пощечину Айне.

Однако не упрямство дочери, или ее злые слова, или звук удара, раскатившийся эхом по комнате, врезались в память Эльзы.

Ей прежде всего запомнилось, как сверкнули красивые темные глаза Айны, когда она медленно подняла руку к своей щеке и уставилась на мать. И выражение триумфа в них.

У Эльзы тяжело на душе.

Биргитта снова начала раскачиваться вперед и назад. Она поднимает ногу, ставит ее на высохший след от башмака и растирает его так, что на полу остается лишь коричневатое пятно пыли.

И тут Эльза замечает темные пятна на ее шее, порой проглядывающие среди длинных волос. Они напоминают следы от пальцев.

Издалека до нее также доносятся слабые звуки голосов сотен людей, поющих хором.

Началась вечерняя молитва.

Сейчас

Я открываю дверцы шкафа и изучаю, что находится внутри. И тут тоже ничего годного в пищу. Только ссохшиеся бумажные пакеты с молоком и мумифицировавшиеся за долгие годы овсяные хлопья, маленькая железная банка с пряностями и стеклянная бутылка с каким-то свернувшимся и затвердевшим содержимым.

– Ничего, – говорю я Роберту и закрываю шкаф. Петли скрипят, но по-прежнему добросовестно выполняют свою работу. Я киваю, наморщив лоб.

Мы проверяем четвертый дом, и я уже начинаю терять надежду, что мы вернемся с добычей. Когда мы отправились на поиски Туне, Макс единственный из нас взял с площади свой рюкзак, и трех лежавших в нем протеиновых батончиков хватило всем на один зуб. Когда начала сгущаться темнота, нам пришлось составить план действий.

Пока остальные обсуждали, как нам поступить, я главным образом молчала. Весь наш провиант находился во взорванном автомобиле. Роберт и Эмми побывали в маленьком продовольственном магазине городка, и, если верить им, тот оказался пустым. Никаких консервов они там не нашли, а все прочее давным-давно сгнило. Лучшее предложение, которое, кстати, выдвинула Эмми, сводилось к тому, чтобы пройтись по жилым домам и попытаться поискать съестное в кладовках. Там могло что-то сохраниться. Ведь есть вещи, которые не портятся с годами, а нам не надо ничего сверхъестественного. Сгодится все, способное дать калории без вреда для здоровья.

Когда другие закивали, я тоже выразила готовность принять участие в поисках.

Они явно сомневались на мой счет, но едва ли могли возразить; зато никто из них особо не хотел идти со мной. В конечном итоге Эмми сказала Роберту составить мне компанию, и тот лишь молча кивнул. Мы договорились связываться через каждые пятнадцать минут и подтверждать, что с нами всё в порядке.

Интересно, возражал ли ей Роберт хоть когда-либо. Судя по всему, он воспринимает слова Эмми как истину в последней инстанции… А что вообще ощущаешь, когда имеешь такую власть над другим человеком? Мои отношения с кем-либо никогда не строились подобным образом. Либо людям наплевать на меня, и тогда я тоскую; либо они не интересны мне, и их это злит. Каким-то образом я всегда оказываюсь в проигрыше. Но таковы два единственно возможных в моем случае варианта.

Я рада, что Роберт со мной, и где-то в глубине души даже надеялась на это. Мне требовалось каким-то образом попасть в город, чтобы я смогла поискать Туне, любой след, намек, позволяющий понять, куда она подевалась. И данная альтернатива устраивает меня больше всего.

– Нам надо проверить другой дом, – говорит Роберт, и я киваю.

Когда мы снова выходим на улицу, я вижу, что солнце уже почти исчезло за горизонтом. Его лучи еще какое-то время освещают край небосвода над деревьями, но и он быстро темнеет.

Улица, на которой мы находимся, тянется вдоль реки, и с того места, где мы стоим сейчас, видна бóльшая часть Сильверщерна.

Роберт смотрит на свои громоздкие черные часы.

– Прошло пятнадцать минут, – говорит он, снимает с пояса рацию и сообщает в микрофон: – Роберт здесь. – Я слышу, как его слова эхом повторяются в лежащем у меня в кармане аппарате. – Мы сейчас идем к… Алис, что ты делаешь?

Я уже успела сделать несколько шагов, прежде чем понимаю, на что смотрю.

Это, скорее всего, он. Другого варианта не существует.

Маленький желтый дом у реки.

Он такой же, как и все другие, стоит в центре небольшого участка, давно захваченного растущими вдоль берега кустами и деревьями, но, похоже, сохранился лучше остальных на улице. Во всяком случае, его крыша не провалилась, а дверь в полном порядке.

И она зеленая.

Все дома на нашей улице желтые, но наш единственный имеет зеленую дверь.

Краска на ней выцвела и местами висит клочьями. Когда-то она, наверное, была изумрудной, однако со временем от солнца, ветра и снега приобрела темно-зеленый оттенок.

Но все-таки…

Окидываю взглядом улицу, чтобы убедиться в своей правоте. Ну да, остальные дома желтые, и ни один не имеет зеленую дверь.

Благодаря ей я чувствовала себя какой-то особенной.

– Алис, чем ты занимаешься?

К моему удивлению, судя по его голосу, Роберт нервничает. Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он отпустил тангенту и уставился в сторону реки.

– Здесь жила моя бабушка, – отвечаю я ему.

Роберт, моргая, смотрит на дом моих предков.

– Ох, – говорит он. – Ничего себе. – С несколько секунд изучает зеленую дверь, но потом снова смотрит на меня и качает головой. – Ты же помнишь, что мы решили. Вода, еда – и сразу назад. Нам безопаснее вместе.

– Но еда, возможно, находится там, внутри, – настаиваю я. – Мы можем просто зайти. Быстро.

Роберт мотает головой.

– Нет.

Я снова смотрю в сторону дома.

– Роберт, Туне может находиться в доме, – говорю тихо. – Она знает, как выглядит жилище бабушки. Она могла узнать его даже сейчас и посчитать, что оно выглядит вполне надежным. Нас двое, а она… неопасна. Поверь мне, она неопасна. Мы же можем просто зайти и посмотреть? – Не двигаясь с места, я тараторю: – И потом, нам надо проверить еще один дом. А это он и есть. И, возможно, там есть еда!

Я вижу, как Роберт смотрит в ту сторону, как тень сомнения пробегает по его лицу. Не говорю ничего больше – лишь встречаюсь с ним взглядом, когда он поворачивается ко мне. Я стараюсь выглядеть спокойной – нельзя выказывать отчаяние.

В итоге он тихо вздыхает и снова поднимает рацию к губам.

– Роберт здесь. У нас все нормально. Мы задержимся чуть дольше, чем думали.

Он ждет решения Эмми, а когда она быстро отвечает «о’кей», еле заметно улыбается мне.

Я готова расцеловать его, но взамен просто бормочу:

– Спасибо.

Роберт возвращает рацию на пояс джинсов и говорит:

– Если мы не найдем ее здесь, то, думаю, ничего не станем рассказывать Эмми?

Я киваю.

– Естественно.

С близкого расстояния дом выглядит хуже, как и все другие. Фасад уже прилично подгнил, многие доски растрескались и почти сгнили, а лестницу, ведущую к входу, покрывает что-то вроде лишайника.

Миновав ее, я оказываюсь перед зеленой дверью.

Вечер уже наступает. Темнота опускается внезапно и быстро: примерно так происходит, когда ныряешь в воду ногами вперед. Дверная ручка еще поблескивает в последних всплесках дневного света.

Я кладу на нее руку и нажимаю вниз.

Дверь открывается без звука, и, перешагнув порог, мы оказываемся в погруженной в полумрак маленькой прихожей. Здесь низкий потолок, стены оклеены обоями. Справа находится лестница, ведущая на второй этаж; впереди небольшая дверь – вероятно, в туалет. Слева располагается кухня.

Такая же планировка, что и в других домах. Ничего примечательного.

И все равно мне немного не по себе.

Подчиняясь чувству голода, я сразу направляюсь на кухню и энергично шарю взглядом по сторонам, к собственному стыду, на время забыв о Туне. Одновременно стараюсь запомнить все, что вижу вокруг. Здесь они жили. Сидели на этих причудливых бирюзовых стульях, разговаривали и ели, расположившись вокруг этого заурядного стола с круглым клеймом с одного торца. Эльза. Стаффан. Айна. Бабушка. Я опускаюсь на корточки и провожу пальцами по половику. Он состоит из тряпичных полосок самых разных цветов; вместе они выглядят бессмысленной мешаниной.

– Алис? – тихо говорит Роберт за моей спиной; я оборачиваюсь, поднимаюсь. – Значит, здесь они и жили?

Я киваю.

Роберт подходит к мойке и открывает один из шкафчиков. Его прямоугольный силуэт закрывает находящееся внутри, и я ничего не вижу.

– Смотри, – говорит он мягким голосом, показывая на шкафчик.

Я выпрямляюсь и вижу, как Роберт достает из него стеклянную банку с медом, почти полную. Затем тянется к верхней полке и находит железную банку с надписью «Чай», которая оказывается пустой, а потом шарит среди обязательных молочных пакетов на средней полке и обнаруживает там три консервные банки – скорее всего, сардины в томатном соусе.

– По-твоему, их можно есть? – спрашиваю я его.

– Мед не портится, – отвечает Роберт. Его орехово-коричневые глаза заметно блестят, пусть снаружи уже почти темно.

– Если в него ничего не попало… Впрочем, кажется, данной банки это не касается. Относительно сардин я не знаю, но мы возьмем их с собой в любом случае. – Я улыбаюсь ему. – Убедился? Я же говорила, что мы не зря сходим. – А про себя думаю: «Спасибо, бабушка».

Она все еще заботится обо мне…

Выхожу из кухни и направляюсь назад в прихожую; мой взгляд скользит вверх вдоль лестницы по цветастым обоям. Сырость оставила на них следы в виде темных полос на пестром фоне.

Я знаю, что находится наверху. Видела в других домах.

Спальни. Стаффана и Эльзы. И Айны.

Направляюсь к лестнице. Она выглядит прочной, не прогнившей, как некоторые другие. Односторонние перила довольно узкие и выглядят хлипкими, но когда я кладу руку на них и нажимаю, они выдерживают.

– Ты действительно считаешь хорошей идеей подняться туда? – спрашивает Роберт. – Нам, пожалуй, стоит сначала позвать. Послушать, ответит ли она. Откуда тебе знать, а вдруг лестница не выдержит…

– Не хочу пугать ее, – отвечаю я тихим голосом.

Роберт засовывает еду в рюкзак, где уже лежит наполненный водой из реки термос Макса, и ставит его рядом с собой на деревянный пол – паркетный, поцарапанный и потертый, но судя по всему, когда-то достаточно красивый. Кто-то драил и натирал его, чтобы блестел. Кто-то гордился своим домом.

Не кто-то, а она. Эльза. Моя прабабушка.

– Мы пойдем осторожно, – говорю я. – Если Туне там, наверху, то, возможно, прячется.

* * *

Маргарета,

Я не понимаю, почему твое последнее письмо такое сердитое. Я даже обиделась, когда читала его, но потом до меня дошло, что написанное мною, наверное, поразило тебя. Новые истины обычно воспринимаются непросто, особенно когда старые уже давно стали для тебя своими собственными. Так говорит пастор Матиас. Нелегка работа раскрывать глаза людям в нашем городке на Божественный свет, но когда это удается… ах! Ты сама испытаешь то же самое, я даже не сомневаюсь. Словно новый мир откроется перед тобой, Маргарета. У меня такое чувство, будто я была слепой всю свою жизнь, бродила вокруг, ничего не замечая, беспокоилась о вещах, которые не играют никакой роли, и чувствовала себя маленькой, испуганной и беспомощной. Но пастор Матиас показал мне путь истины. Я знаю, ты пережила то же самое! Когда ты только приехала в Стокгольм и никто не хотел разговаривать с тобой, когда они смеялись над твоими нарядами и над тем, как ты говорила, разве ты тогда не чувствовала себя одинокой? Ты упомянула об этом как бы в шутку, но я заметила печаль в твоих глазах! Ты утверждаешь, что счастлива и довольна, но это ощущение никогда не исчезнет, Маргарета. Поскольку ты далека от Господа.

Это не твоя вина! А мамы и папы. Ты говоришь, что чувствовала то же самое в моем возрасте и что это пройдет. А у тебя никогда не возникало мысли, что ты думала о них плохо, поскольку они того заслуживали? Они не научили нас вере в Господа. Им всегда было наплевать на нас, Маргарета! Мы оставались для них лишь дополнительной парой рабочих рук, и ничем более. Это не истинная любовь. Истинная любовь безгранична и всепоглощающа. Она означает полностью отдавать тело и душу другому, ничего не оставляя себе самому. Тот, кто живет в любви, не говорит «нет».

Сколько раз мама отвечала «нет» тебе и мне? Тысячи! Ибо она никогда по-настоящему не думала о нас. Ни о тебе, ни обо мне, ни даже о папе. Почему, по-твоему, он в конечном итоге начал пить? Да просто из-за того, что погрузился в темноту греховности и поскольку ее тогда не оказалось рядом с ним.

Пожалуй, ты все поняла бы, если б увидела это. Думаю, ты помнишь маму доброй; ведь ты сама такая… Но ты не представляешь, какой она стала сейчас! Она только и занимается тем, что ругается на папу и пытается навредить церкви. Даже хочет запретить мне посещать ее. Как ты можешь называть нашу маму праведницей, когда она пытается запретить мне ходить в дом Господа?

Ты сама все увидишь. Когда приедешь сюда.

Пастор Матиас многое объяснил мне. Например, почему я всегда чувствовала себя такой одинокой. А также многие другие вещи, о которых я вроде как и не задумывалась, но все равно мучившие меня.

Ты, наверное, не поверишь мне, если я своими словами расскажу тебе о Биргитте, но все поймешь, когда услышишь, как пастор Матиас говорит о ней. По его словам, благоверные и чистые сердцем люди более чувствительны ко всякому злу, чем другие. Вот почему мне всегда было тяжело рядом с ней. Пастор Матиас говорит, что живущий в Биргитте демон испортил маму. Если верить ему, он собирается исцелить Биргитту и спасти мамину душу тоже.

Ты понимаешь теперь, какой он добрый? Что вся его жизнь посвящена служению Господу? Как многим он готов пожертвовать ради спасения других? Он показал нам путь. Он – светоч в темноте.

Просто приезжай домой, Маргарета. Я так хочу показать тебе нашу новую церковь!.. И тогда ты поймешь. Ты поймешь все.

Айна

Сейчас

На втором этаже не ощущается ни малейшего движения воздуха. Сразу от лестницы начинается крошечный коридор, едва превышающий ее по ширине, куда выходят две двери. Обе они закрыты.

Я слышу, как Роберт поднимается за мной, и оборачиваюсь, слегка обеспокоенная тем, что он может провалиться. Несмотря на свою худобу, Роберт все равно тяжелее меня.

Прямо над лестницей находится крошечное окно, состоящее из четырех разделенных горизонтальными и вертикальными брусками стекол. На первый взгляд оно размещено немного странно, но благодаря ему в коридоре даже сейчас не очень темно. Частички многолетней пыли, поднятые нашими ногами, пустились в пляс. На нас нет масок, поэтому нам немного не по себе, но мы стараемся не думать об этом. В конце концов, вред, причиняемый организму асбестовой пылью и плесенью, – далеко не основная наша проблема.

Роберт одолевает последнюю ступеньку и коротко кивает, встав рядом со мной. Я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание, иду вперед и открываю правую дверь.

– Туне? – говорю тихо, окидывая взглядом комнату.

Она напоминает маленькую детскую из классических фильмов, скромно обставлена; две кровати в ней имеют ширину едва ли более 80 сантиметров каждая. Бабушка, наверное, делила эту спальню с Айной, пока не перебралась на юг. На кроватях неодинаковые, но похожие вязаные пестрые покрывала, вероятно, кустарного производства и просто очаровательные на вид.

Обои пожелтели и выцвели с годами – настолько, что невозможно определить их исходный цвет. Но узор на них (пышные бутоны роз на гибких ветках) еще хорошо различим.

Еще в комнате есть книжная полка, письменный стол и керамический цветочный горшок на подоконнике, полный сухой земли; но этим ее интерьер и исчерпывается. Окно принадлежит к тем немногим, стекла в которых лишь растрескались, но не вывалились. Через него, вдалеке над лесом, еще виден слабый огненно-красный свет уже спрятавшегося за горизонт солнца, заставляющий блестеть паутинки трещин на стекле.

Я делаю несколько шагов по комнате. В ней никого нет, но у меня все равно возникает ощущение присутствия другого человека. Словно кто-то наблюдает за мной…

– Туне? – говорю я снова.

Но ее здесь нет. И вообще никого нет.

Перевожу дыхание, а потом быстро опускаюсь на колени рядом с одной из кроватей и заглядываю под нее. На какое-то мгновение мне кажется, что из темноты на меня таращатся серые глаза, и сердце начинает биться быстрее, но я тут же понимаю, что никого там нет, точно так же как и под другой кроватью.

– Пусто, – приглушенно говорю я Роберту.

Он кивает и выходит назад в коридор. Но я не следую за ним. Вместо этого поднимаюсь и делаю еще шаг в глубину комнаты.

Мое внимание привлекает письменный стол. Он маленький и вычурный, с украшенными резьбой ручками на продолговатых ящиках и изящными, покрашенными в белый цвет ножками. Я медленно, один за другим, вытаскиваю ящики, боясь, что их могло заклинить.

Внутри лежит не так уж много всего. Чистая бумага. Простенькая чернильная ручка. Естественно, там нет никакого дневника, который, как я сейчас понимаю, уже виделся мне в моих фантазиях, в красивом переплете, с мыслями Айны относительно последних месяцев существования Сильверщерна, записанными ее аккуратным почерком.

– Алис, – говорит Роберт тихо, явно начиная терять терпение.

– Иду, – отвечаю я, но не могу сдвинуться места. Мне хочется задержаться здесь, внутри, вдыхать воздух этого дома. Спать на его кроватях, бродить по комнатам…

Они для меня вроде как мистические личности. Эльза, и Стаффан, и Айна. В детстве я считала их чуть ли не сказочными персонажами. Кажется просто непостижимым находиться здесь. Поднимаю один из матрасов. Его чехол рассыпается в моих руках, набивка пачкает пальцы.

– Алис, – снова говорит Роберт, на сей раз немного громче. Я киваю, отпускаю матрас и выхожу в коридор.

Роберт молча нажимает на ручку другой двери.

Вторая спальня больше и, скорее всего, светлее, но об этом сейчас трудно судить, поскольку снаружи уже почти совсем темно. Оконное стекло здесь ввалилось внутрь, и его осколки блестят на полу; доски пола частично сгнили. Здесь тоже стоят две узкие кровати – рядом друг с другом – вместо одной двуспальной. Странно… Интересно, какова причина этого? Было ли так принято в 50-е годы или всему виной пошатнувшиеся семейные отношения? Действительно ли пьянство Стаффана и то, что он не мог найти работу, стало для супругов камнем преткновения? Или же Эльза в самом деле очерствела по отношению к своим родным – так, как Айна писала в своих письмах? Мне трудно составить представление о ней. Бабушка характеризовала Эльзу как сильную и умную, вдобавок целеустремленную, что считалось довольно необычным для женщин в то время. По ее словам, она принадлежала к тем людям, кто способен испытывать абсолютно искреннюю и очень сильную любовь, при всей внешней сдержанности этого чувства.

Это плохо соотносится с содержанием писем Айны.

Я всегда верила в версию бабушки и воспринимала Айну как запутавшуюся малолетку с промытыми мозгами; но, может быть, это не так? Вполне возможно, ошибалась именно бабушка, чьи воспоминания помутнели от времени и скорби…

Я никогда не узнаю правду. Их всех уже давно нет в живых. И бабушка исчезла вместе с ними…

– Туне, – зовет Роберт.

Вокруг тишина. Он смотрит на меня.

– Похоже, здесь пусто…

Я прохожу мимо него в комнату. Мой взгляд скользит по скошенному потолку, останавливается на стоящем в углу аккуратном маленьком стуле и покосившемся платяном шкафу, у которого отвалилась одна ножка; создается такое впечатление, словно он преклонил колено перед окном.

Письменный стол здесь больше и явно более дорогой, лакированный, с покрытой зеленой кожей поверхностью и выполненный из темного дерева. Лак на нем побелел под действием солнечного света и выглядит довольно гадко, но когда-то такой предмет мебели стоил весьма прилично для рабочей семьи вроде этой и наверняка был гордостью Эльзы. Или Стаффана. Неким первым шагом к новой жизни, которая так никогда и не наступила…

– Да, похоже на то, – бормочу я и открываю ящик стола.

Он набит бумагами. Судя по официальным «шапкам» на них, это какие-то счета, важные документы в свое время, однако для меня не имеющие никакого значения. Но я все равно достаю их.

По идее, нам нужно уходить. Но я поворачиваюсь к шкафу и тяну на себя его двери. Они поддаются тяжелее, чем ящик – наверное, их зажало, когда шкаф покосился, – и мне приходится дернуть как следует, чтобы они открылись.

За ними валяется в беспорядке поврежденная сыростью и упавшая с вешалок одежда, вся в пятнах от воды и времени.

– Ты думаешь, она прячется внутри? – спрашивает Роберт.

Я не знаю, шутит он или нет. Начинаю выдвигать ящики один за другим, быстро шарю среди грубого шерстяного и тонкого нижнего белья из некрасивой синтетической ткани, в поисках сама не знаю чего…

А потом внезапно чувствую кончиками пальцев бумаги.

Я вытаскиваю их наружу – и слышу звук, напоминающий шуршание старых документов, когда их перебирают руками. Однако он продолжается, становится громче и явно идет откуда-то со стороны. Я оборачиваюсь, ошарашенная, и вижу, как Роберт поднимает свою рацию. Шум доносится оттуда. Он похож на обычные помехи, но все-таки отличается от них. То усиливается, то затихает, меняя тональность, пока не становится чище и резче… Мне даже кажется, что я могу различить в нем произносимые скороговоркой, искаженные слова. Но тут шум превращается в некое подобие истошного крика, и это происходит так внезапно, что я вздрагиваю от испуга, а Роберт роняет рацию.

Она падает на пол, а потом наступает тишина.

Мы оба замираем, словно замороженные, и таращимся на выглядящую абсолютно безобидно черно-желтую коробочку, лежащую на осколках стекла между нами.

Когда она оживает снова, я инстинктивно хочу закрыть уши руками – но слышу глухой и взволнованный голос Эмми, вызывающий нас.

– Что, черт побери, это было? – спрашивает она.

Роберт тянется за рацией и нажимает тангенту. Его пальцы немного дрожат.

– Ваша работа?

– Нет, – отвечает она так быстро, что он едва успевает перейти на прием. – Мы думали, это вы.

Роберт смотрит на меня. Его глаза черными дырами выделяются на бледном лице. Я лишь качаю головой.

– Понятия не имею, – говорю. – Откуда мне знать…

Роберт подносит рацию к губам.

– Мы возвращаемся, – сообщает он просто.

Мы торопливо, забыв всякую осторожность, спускаемся вниз по лестнице – даже быстрее, чем следовало бы; мое сердце неистово бьется в груди, как птица в клетке, а единственное желание сводится к тому, чтобы как можно скорее оказаться за толстыми кирпичными стенами церкви вместе с остальными. Я по-прежнему держу под мышкой найденные бумаги; Роберт на ходу подхватывает рюкзак с продуктами. Мы выходим из дома, а потом в резвом темпе направляемся вниз по улице.

Нас обступает темнота; небо меняет цвет с синего на индиго с легким бархатистым оттенком. Над нашими головами уже блестят первые звезды – посланцы из другого мира. А мы поднимаемся к церкви – как можно быстрее, но по-прежнему не переходя на бег. Я прижимаю бумаги к груди, словно они там будут в большей безопасности. Чувствую, как холод кусает мои щеки. В висках стучит кровь.

Потом я резко останавливаюсь. Роберт успевает сделать несколько шагов по заросшей дороге, прежде чем замечает, что меня больше нет рядом с ним.

– Алис? – говорит он голосом чуть ли не на октаву выше, чем обычно, ужасно напомнив этим Макса.

– Ты слышал? – спрашиваю я его.

Роберт оглядывается, затем качает головой.

– Слышал что? – спрашивает он.

Я обвожу взглядом соседние дома. С завалившимися внутрь стенами и с висящими на них клочьями краски, они выглядят в темноте огромными, но мирными созданиями, расположившимися на отдых. Их пустые окна манят меня.

– Это звучало как… – начинаю я, но не могу закончить предложение.

Роберт качает головой.

– Ее там нет, Алис, – говорит он мне, своим тоном давая понять, что даже его бесконечное терпение уже на исходе. – И даже если это она… просто пошли! Нам надо вернуться к остальным.

Я не протестую – лишь киваю и следую за ним. Когда Роберт переходит на легкий бег, делаю то же самое.

Про себя же повторяю слова, которые так и не смогла произнести.

Судя по голосу, это была не Туне, а кто-то другой.

Это звучало так, будто кто-то… пел.

Суббота

Сейчас

Я вижу сквозь веки, как свет начинает меняться.

Мне кажется, я совсем не спала ночью. Дремала, конечно, – но, по-моему, мне так и не удалось отключиться полностью хоть на минуту. Несколько раз начинался дождь, и я просыпалась всякий раз, как только его капли начинали барабанить по крыше. Вдобавок пол твердый и холодный, а немногие одеяла, которые нам удалось найти, тонкие, как бумага, и настолько грубые, что царапают кожу. В результате я чувствую себя скверно. Слышала, как другие вставали и меняли друг друга – мы договорились дежурить по очереди, кинув жребий, и мне досталась последняя смена.

Серебристо-серый свет зарождающегося дня превращает мои веки в сети из тонких нитей-сосудов. Темнота уже явно сдала свои позиции. Дождь закончился, и клочок неба, видный с того места, где я лежу, выглядит бесцветным, как ему и полагается выглядеть на границе между ночью и днем.

Сажусь на полу, морщась от боли в онемевшем теле и от неприятного запаха изо рта. Понятное дело после ужина из воды, меда и рыбных консервов…

Бросаю взгляд в сторону дверей. Эмми сидит на полу, спиной к церковной скамье и входу. Она подтянула одну ногу к груди, ее волосы распущены и cпадают рыжей паклей на плечи.

– Эмми, – тихо говорю я, приблизившись к ней. – Я могу сменить тебя.

Она смотрит на меня сквозь свои волосы. Ее взгляд ясен и сфокусирован. Усталость выдают лишь темные круги под глазами и бледность губ.

– О’кей, – говорит она. Поднимается и направляется к спящему Роберту, устраивается на одеяле позади него и сворачивается в клубок.

Скамья не мягче, чем церковный пол, но она в любом случае несколько удобнее. Я наклоняюсь и подтягиваю к себе бутылку, на дне которой еще осталась пара сантиметров воды. После недолгих колебаний все-таки допиваю ее, размышляя, что, пожалуй, смогу снова сходить за водой, когда проснутся остальные. С ее помощью мне удается хоть немного справиться с дурным запахом изо рта. Потом откидываюсь назад и жду, пока полностью рассветет.

Если уж мне все равно суждено сидеть и бодрствовать, лучше заняться документами из бабушкиного дома, чем оставаться наедине с собственными мыслями.

Рассматривая верхнюю кучу, я понимаю, что мои догадки оказались правильными. Это несколько счетов, на которых кто-то – возможно, Эльза – убористым почерком написал «Оплачено», и я обнаруживаю, что вглядываюсь в них дольше, чем они того заслуживают. Но речь ведь идет о моей прабабушке…

Я видела ее лишь на одной фотографии – семейном портрете, взятом бабушкой с собой в Стокгольм. Айна на нем еще маленькая угрюмая девочка на пороге полового созревания, с прямыми темными бровями и короткими пепельными волосами, в клетчатом платье, из-за которого она, возможно, выглядела моложе, чем была на самом деле. Она щурилась в объектив, и ее угрюмые глаза контрастировали с натянутой улыбкой. Под левым глазом Айна имела родимое пятно, выглядевшее так, словно его нарисовали фломастером. Благодаря ему она напоминала французскую аристократку или звезду немого кино. Наверняка оно могло придать Айне особый шарм в более взрослом возрасте.

Бабушка, шестнадцати- или семнадцатилетняя на том же снимке, не отличалась какой-то особой красотой, как часто случается со старыми родственниками на фотографиях из их юности; у нее были квадратная челюсть и слегка растрепанные волосы. Но уже тогда она даже внешне производила впечатление волевого и мудрого человека. Меня всегда удивляла ее красивая улыбка, то, как она смеялась прямо в камеру с самоуверенностью девочки-подростка, свято верившей в свое счастливое будущее, в то, что скоро весь мир упадет к ее ногам.

Стаффан и Эльза стояли позади них в классических для таких снимков позах. Он – высокий, с довольно заурядным лицом, если не считать широкой и обаятельной улыбки – обнимал Эльзу одной рукой таким образом, что это выглядело на удивление нежно, склонив к ней голову, тем самым как бы давая понять, что все его мысли и чувства устремлены в ее сторону. Назвать моего прадеда стильным не поворачивается язык, но он определенно был симпатичным.

Эльза безоговорочно являлась центральной фигурой фотографии, что, похоже, соответствовало ее роли в семье. Дородная и только перешагнувшая рубеж пятого десятка, одетая в юбку и блузку типичного для пятидесятых годов прошлого столетия покроя, из более подходящей для молодых девчонок цветастой ткани, она выглядела женщиной, которой, при мысли о роде ее занятий, лучше подошли бы брюки и практичная обувь. Ее лицо имело такую же прямоугольную форму, как и у бабушки, с удивительно полным ртом, также характерным и для Айны, что не составляло труда заметить, если присмотреться внимательнее. Губы сложились в еле заметную, чуть ли не озорную улыбку, притягивавшую взгляд, поскольку она не соответствовала остальной внешности. У нее были вьющиеся волосы, оформленные в виде строгой прически – вероятно, также исключительно ради данной фотографии, – а под пышной челкой прятались светлые глаза, уверенно смотревшие в объектив. Руки прабабушки покоились на плечах Айны, и они были почти такими же, как у бабушки, и тоже с простым обручальным кольцом на пальце.

Своими руками она помечала каждый оплаченный счет соответствующей короткой надписью. И так все обстояло до декабря 1958 года.

Потом начали появляться другие пометки.

«Поздний платеж».

«Отсрочка».

«Отсрочка».

«Аннулирован».

На последних двух счетах вообще нет никакой надписи.

Я сижу с тонкими коричневыми листочками бумаги, разложенными на моем колене, и всматриваюсь в них несколько секунд. От усталости у меня перед глазами все плывет.

Под счетами лежат три листочка, найденные мною в ящике с нижним бельем. Они почти не пострадали – счета защитили их от моего вандализма.

И исписаны они тем же почерком, каким сделаны пометки на финансовых документах. Но все-таки там он выглядит иначе. Буквы меньше, а промежутки между словами большие, из-за чего они выглядят следами от больших шагов. Строчки неровные, прыгающие, чернила размазаны в нескольких местах.

Наверху нет даты, а в начале – обычного приветствия, поэтому, едва склонившись над ними и пробежав глазами начало текста, я понимаю, что передо мной письмо.

Маргарета, я пишу тебе, поскольку, по-моему, просто обязана сделать это. Не вижу никаких других вариантов.

Я знаю, что ты занята и у тебя вот-вот родится ребенок. А также что у вас не так много места. Но, пожалуйста, прими меня, своего отца, свою сестру и Биргитту у вас в Стокгольме. Я надеюсь, это только на короткое время, но, как твоя мать, умоляю помочь нам в нашей беде.

Ситуация здесь стала гораздо хуже, чем я могла себе представить. Весь город будто впал в транс, и твоя сестра вместе с ним. Люди относятся к пастору так, словно он сам Бог-Отец, но лично мне он начинает казаться демоном в человеческом обличье. Из-за него весь приход сошел с ума. Я слышала, как странно они разговаривают во время церковной службы. Каждый день на закате солнца их песнопения разносятся на весь город.

Сейчас уже осталось не так много людей, не попавших под влияние пастора, и твоя сестра – его правая рука. У меня такое чувство, словно я вот-вот потеряю ее. Она перебралась в церковь и ночует там, и я боюсь, что с помощью яда, который он вливает ей в уши, ему уже удалось полностью настроить ее против нас. Надо забрать ее отсюда, пока не станет слишком поздно.

Я понимаю, что тебя наверняка интересует, при чем здесь Биргитта. Знаю, это дополнительная обуза, особенно если вспомнить о том, какая она теперь, но я не осмелюсь оставить бедняжку здесь. Пастор Матиас и его приход ненавидят ее. Они называют Биргитту ведьмой и исчадьем зла и говорят, что она одержима демонами и служит самому дьяволу. Боюсь, они могут причинить ей вред, если я оставлю ее. Она же не в состоянии защитить себя.

Сейчас я даже не уверена, что они следуют христианскому учению. Их мессы начали проходить в старой

Здесь письмо прерывается. Ни точки, ни привычного окончания. Как будто что-то случилось и Эльзе пришлось отложить его в сторону посреди предложения, засунуть в ящик с бельем, а потом она не озаботилась закончить его.

Или не смогла…

Эльза

Она колеблется какое-то время, держа ручку над бумагой, прежде чем опять опускает ее.

«Сейчас я даже не уверена, что они следуют христианскому учению…» Когда эти слова наконец ложатся в текст письма, она замечает, что написаны они неровным, прыгающим почерком, немного отличающимся от ее собственного. Она не знает, сколько может рассказать Маргарете.

Старшая дочь всегда была под стать ей самой – при первой же возможности рвалась в бой. Эльза боится писать слишком много, поскольку Маргарета может все бросить и приехать сюда. Но в то же время просто необходимо рассказать о событиях в городе. Она должна поделиться с кем-то. Ей невыносимо терпеть происходящее.

До последнего времени Эльза еще надеялась справиться с ситуацией. Надеялась, что у них хватит на это сил.

Но однажды, несколько дней назад, она пришла домой, а Стаффан сидел за кухонным столом и ждал ее. По его словам, он хотел поговорить с ней. Его глаза блестели, но она не почувствовала запах алкоголя и сначала испытала облегчение. Решила, что он наконец взял себя в руки, поняв, как далеко все зашло.

Эльзе становится немного не по себе, когда она вспоминает о том, как в ней зародилась надежда. Она сидела напротив него на кухне, сжав ладони в кулаки. Царила жара, нежданно напомнившая о себе в конце лета.

Когда он заявил ей, что с этим пора кончать, Эльза на полном серьезе согласилась с ним. Даже открыла рот, собираясь сказать, что им надо будет попытаться как-то образумить Айну, однако Стаффан перебил ее, прежде чем она успела произнести хоть слово.

– Ты должна обуздать себя и перестать мешать пастору, – заявил он ей. – Люди начали говорить всякое… Хватит уже.

В то мгновение ее сердце словно разорвалось. А муж смотрел на нее пустыми злыми глазами.

В следующий вечер он вообще не пришел домой.

А когда их обычные вечерние песнопения снова разрушили тишину над Сильверщерном, Эльзе показалось, что среди прочих она узнала голос Стаффана, хотя это, конечно, было абсолютно невозможно.

«Их мессы начали проходить в старой»

Хлопает входная дверь, и рука опять замирает над письмом.

– Стаффан? – спрашивает Эльза, превозмогая страх, почти шепотом.

Она слышит шаги в доме. Поднимается со стула, быстро хватает письмо со стола и торопливо озирается по сторонам в поисках места, куда бы ей спрятать его. Затем открывает платяной шкаф и сует его в ящик с трусами. Как раз успевает закрыть дверцы, когда слышит, как кто-то зовет ее по имени.

Эльза на несколько шагов отходит от гардероба. Дверь спальни открывается.

Это Дагни.

Ее лицо блестит от пота, волосы растрепаны, в руках шляпа. Туфли пыльные; выглядит она так, словно бежала.

– Эльза, – говорит Дагни хриплым, дрожащим от напряжения голосом. – Биргитта… Ты должна идти.

Сейчас

Я медленно пробуждаюсь; мое сознание еще затуманено сном. Затем сажусь и оглядываюсь. Утро, наверное, уже подходит к концу – судя по тому, как греет солнце, время, пожалуй, где-то десять или половина одиннадцатого. День явно обещает быть красивым; уже сейчас, благодаря солнечным лучам, освещающим внутреннее убранство церкви, мне кажется, что я нахожусь в каком-то волшебном мире, несмотря на пыль и грязь, толстым слоем покрывающие ее сложенный из квадратных сланцевых плит пол.

Боже… Я, наверное, заснула… на посту! Вместо того, чтобы охранять покой остальных! Выходит, даже с таким заданием я не в состоянии справиться нормально.

К счастью, никто из них, похоже, еще не проснулся и не увидел мой позор…

Я хлопаю глазами и зеваю, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Кое-какие из моих бумаг упали на пол; я наклоняюсь и торопливо собираю их в небольшую кучку. Внутри царит тишина и спокойствие, костер давно погас, а мои товарищи по-прежнему погружены в глубокий сон. В душу вносит смятение лишь фигура Христа, зло глядящего на меня со стороны алтаря.

Приглядевшись к другим, я вздрагиваю. У Роберта открыты глаза.

– Я не хочу никого будить, – говорит он так тихо, что мне чуть ли не приходится читать по губам.

Роберт садится, осторожно освобождается от вытянутой руки Эмми и встает.

– Вода есть? – спрашивает он меня.

Бросаю виноватый взгляд на стоящую рядом со скамейкой пустую бутылку и качаю головой.

– Извини. Я выпила остатки ночью.

Он кивает.

– С самого начала было ясно, что на четверых ее толком не хватит.

– Мы можем незаметно выбраться отсюда и принести больше, – шепчу я ему. – До реки ведь рукой подать. Я хотела сделать это сама, но не хочется идти одной.

Роберт смотрит на спящую Эмми, свернувшуюся калачиком под тонким одеялом. Ее лицо во сне выглядит нежнее и моложе. И на удивление хорошо знакомым. Несколько раз, ночуя у нее после затянувшихся вечеринок, я просыпалась первой (кстати, так происходило всегда, поскольку она – сова), а потом лежала и смотрела на нее спящую. Наша дружба была такого рода, какая может возникнуть лишь на коротком промежутке между закатом юности и порогом зрелости, пока ты еще не успел до конца определиться, как близко хочешь подпустить других людей. Тогда мне казалось возможным – даже жизненно необходимым – не просто знать ее, а жертвовать собой ради нее, дышать с ней одним воздухом…

– О’кей, – соглашается Роберт. – Но нам надо убрать в сторону скамью и при этом постараться не разбудить их.

Я встаю и беру скамью за один конец. Затем мы оба пытаемся поднять ее, но получается скверно. У меня не хватает сил удержать мою часть скамьи, и та со страшным шумом грохается на пол.

Я смотрю на Эмми, но она даже не пошевелилась. Макс также остался лежать на своем месте, храпя с присвистом.

Открываю тяжелые двери. Внутрь потоком устремляется свежий воздух; я жадно вдыхаю его, наслаждаясь запахами весеннего утра и не так давно закончившегося дождя. Все окрестности залиты чистым белым светом – такой бывает, пожалуй, лишь в промежутке между началом апреля и началом мая.

Выхожу на лестницу, внимательно глядя, куда ставлю ноги. Снаружи царит полный штиль, ни травинки не шевельнется.

Роберт следует за мной; я слышу, как он закрывает за собой двери. Поворачиваю голову.

– Готово? – Мой голос звучит почти весело.

Но Роберт смотрит не на меня, а куда-то в низ лестницы. Я пытаюсь отследить его взгляд.

Из-за ночных дождей пыль на ступеньках превратилась в глину, уже начавшую подсыхать на утреннем солнышке.

И на ней ясно видны несколько следов.

Мой мозг менее чем за секунду прорабатывает все возможные варианты. Отпечатки достаточно очерченные и, скорее всего, оставлены человеческими ступнями. А могут ли они принадлежать зверю с удлиненной лапой?.. Но нет. Мы не видели никаких животных с тех пор, как оказались в границах города.

Кто-то побывал здесь. В последние несколько часов.

Я смотрю на Роберта. Его лицо абсолютно спокойно. Он обходит меня и спускается вниз по ступенькам, а потом садится на той, где следы, и изучает их вблизи.

– Что это? – слышу я голос Эмми и вздрагиваю. Она, очевидно, спала не очень крепко.

Эмми стоит в дверном проеме прямо позади меня и смотрит на Роберта. Похоже, осознание увиденного занимает у нее несколько больше времени, чем у нас, но когда до нее доходит, она мгновенно бледнеет и, ничего не говоря, тоже спускается вниз по лестнице. Я торопливо оглядываю окрестности. Вокруг нет ничего, кроме пустых домов и покачивающейся растительности, оживающей после ночного дождя, но это зрелище все равно не успокаивает меня. На нас глазеет тысяча пустых окон. Я поворачиваю голову влево и вправо, пытаясь обнаружить хоть какое-то движение, хоть уголком глаза заметить что-то подозрительное, но все тихо и спокойно.

А тем временем Эмми успевает спуститься до конца лестницы и отойти от нее на пару шагов. Садится на корточки возле отпечатка ноги в обуви и наклоняется над ним. Затем вытягивает вперед руку и извлекает из глины что-то маленькое.

– Мел, – говорит она тихо.

– Что?

Я толком не слушаю ее, поскольку лихорадочно шарю взглядом по сторонам. Страх обострил мое зрение до предела.

– Это грязный мел, – уточняет Эмми, поднося его ко мне поближе.

– Он, наверное, застрял в ее подошве, – говорю я. И тут меня осеняет мысль. – Он из школы, – продолжаю я горячо. – Там, на полу в классных комнатах, лежит раздавленный мел.

– По-твоему, это…

Я перебиваю Эмми.

– Если мы вчера слышали в эфире Туне, – говорю я, – то ей требовалось вернуться в школу. Она же потеряла там свою рацию, когда провалилась сквозь лестницу.

Окидываю взглядом Сильверщерн. Отсюда он выглядит почти как самый обычный город в пору весеннего цветения. Но если присмотреться…

– Ведь именно там она получила травму, – продолжаю я. – И там нашли ее мать. Нет ничего странного в том, что она направилась туда.

– О чем речь?

Макс еще не вышел на лестницу; он по-прежнему наполовину стоит в тени.

– Здесь была Туне, – отвечаю я. – Ночью. Я думаю, она в здании школы.

– Нам неизвестно, что это была Туне, – возражает Эмми. – Следы вполне мог оставить кто-то из нас. Они с таким же успехом подходят и твоей обуви, Алис.

– А мел? – спрашиваю я. Сама слышу, сколь эмоционально это звучит.

– Мы не знаем, по-прежнему ли она в школе, даже если мел остался от нее, Алис, – отвечает Эмми.

– Но это лучшая зацепка, какая у нас есть, – не сдаюсь я. Смотрю на других. – Мы должны проверить, по крайней мере.

– Это ничего не меняет, – возражает Эмми. – Я понимаю твои чувства, но это не играет никакой роли. Мы уже проголосовали, и нам безопаснее оставаться здесь.

Смотрю на наших мужчин. Роберт поджал губы. Макс избегает моего взгляда.

Она права. Все они правы. Я ощущаю это на себе – и меня тоже тяготит страх, сжимает сердце своей стальной рукой… Я с огромным удовольствием осталась бы, уступила их разумным доводам. Сама пересмотрела массу фильмов и прекрасно представляю, что происходит с тем, кто покидает безопасное убежище и прется в темный лес или населенный призраками дом. Или заброшенную школу…

Однако, что бы они ни говорили, меня не отпускает чувство вины. Мне невыносимо знать, что близкий человек находится совсем рядом, в полном одиночестве, напуганный до смерти; бездействовать, когда он нуждается в моей помощи.

– Тогда пойду одна, – говорю я.

Солнце колет мне глаза. Я поворачиваюсь и шагаю мимо Макса назад, в церковь.

Сейчас

Моим глазам требуется несколько секунд на привыкание к церковному полумраку, и за это время я успеваю удариться бедром об одну из скамей. Грубо выругавшись, что на самом деле для меня нехарактерно, продолжаю путь. Там, внутри, тепло, неподвижный воздух уже прогрелся от солнечных лучей, пробивающихся внутрь сквозь растрескавшиеся стекла. Я закрываю дверь за собой, сажусь на один из стульев и закрываю лицо руками. Пытаюсь дышать медленно и глубоко. Вдох и выдох.

Справлюсь ли я?

Я должна. Пусть и нахожусь не в лучшей форме, испытывая постоянный стресс. Тот звук из рации постоянно отдается эхом в моей голове. Нечеловеческий, ни на что не похожий вопль.

Скорее всего, его издала Туне, кому же еще… И она же находилась в автомобиле. Если там действительно кто-то был… Да, голос вроде бы другой, но он вполне мог принадлежать ей. А что? Ведь Туне, которую я знаю, пожалуй, имеет мало общего с той Туне, которая прячется сейчас где-то в городе…

Но в конечном итоге это не играет никакой роли. Мне надо идти туда. Если есть хоть один шанс, что она там, я просто обязана найти ее.

Когда открывается дверь, я тихо спрашиваю:

– Ты хочешь составить мне компанию?

Я ожидаю услышать голос Макса. Думаю, что он скажет «нет». Не получив никакого ответа, поднимаю взгляд.

Эмми уже успела закрыть дверь за собой. Она смотрит в окно, в направлении кладбища. Солнце, подобно опытному визажисту, затушевывает своими лучами следы усталости, грязи и возрастных изменений на ее лице.

– Ты не сможешь помешать мне пойти туда, – говорю я ей, хотя сама где-то в глубине души надеюсь, что она сумеет сделать это.

– Да нет, – отвечает Эмми. – Я, конечно, смогла бы. Если б попыталась.

Ее самоуверенность сильно задевает меня; страх отступает на второй план, его место занимает злость.

– У меня не укладывается в голове, как ты можешь оставаться сейчас здесь, внутри, – говорю я ей. – Если б ты не уехала, этого не случилось бы, ты же понимаешь? Если б ты находилась здесь, как якобы намеревалась, Туне никогда… никогда…

– Я знаю, – перебивает меня Эмми резко. – О’кей. Я знаю. Знаю.

От удивления я не могу произнести ни слова.

– Ты ведешь себя так, словно одна из всех нас волнуешься за Туне, – продолжает она, лишь сейчас переводя взгляд в мою сторону; ее глаза мерцают зелеными огоньками. – Как будто ты единственная здесь, у кого есть чувство ответственности и обеспокоенности. Неужели трудно понять, как это обидно для остальных? – Разводит руки в стороны. – Все хотят быть героями, Алис! Все хотят мчаться куда-то и спасать всех и вся, но это не кино! Не одна из сказок твоей бабушки! Да, сейчас мы в Сильверщерне, но это вовсе не означает, что нам известно, чем закончится эта история. Туне взорвала наши машины. Если верить тебе, у нее нет склонности к насилию, но она больна. Я готова согласиться, что она не контролирует свои поступки, но ты понятия не имеешь, на что она способна в таком состоянии! Как, по-твоему, все произойдет? Ты поговоришь с ней ласковым голосом, обратишься к тому доброму началу, которое осталось в ней, – и психоз, как по мановению волшебной палочки, пройдет и она снова станет здоровой? Так не бывает!

Эмми машинально проводит пальцами по волосам. Я встаю со стула и открываю рот, собираясь ответить, но она успевает раньше меня.

– Я пытаюсь оставаться прагматичной, Алис. Стараюсь быть взрослой. Кому-то ведь надо быть такой, да? Жить в реальности, а не в мире иллюзий.

– Да, – выдавливаю я из себя вместе со всем ядом, накопившимся за семь лет, прошедших со времени нашей размолвки. – Прагматичной и взрослой. Ты же всегда такая? Не стоит ни за кого бороться. Напрягаться. Пытаться спасать других. Лучше сдаться и просто идти своей дорогой.

Эмми таращится на меня.

– О чем ты, черт побери, говоришь?

– Я знала, что поступаю неправильно, – цежу я, устало смеясь над собой. – Сама во всем виновата и понимаю это. Знала ведь, какая ты. И все равно попросила тебя участвовать в проекте. Я боялась, что ты будешь работать спустя рукава – в моем понимании ничего хуже и быть не могло. Я в курсе, что тебе наплевать на мой фильм, и это я могла стерпеть. Но когда ты пытаешься заставить нас бросить…

Мой голос срывается; я трясу головой, пытаюсь продолжить, но связки подводят меня.

– Ведь именно этим ты обычно и занимаешься, не так ли? Бросаешь людей, когда более всего нужна им. Не понимаю, чему я, собственно, удивляюсь. Однако ты не заставишь меня, Эмми. Не заставишь стать такой, как ты.

Я вроде как облегчила душу, высказавшись, и должна чувствовать себя соответствующе. Но ощущаю лишь усталость, усталость и печаль. Только проведя по глазам тыльной стороной руки, понимаю, что плачу.

– Значит, ты у нас помнишь всё? – хрипит в ответ Эмми.

Качая головой, я шепчу:

– А что, по-твоему, я должна помнить? Пожалуйста, расскажи мне. Просвети меня, какова она, реальность. Ты же всегда хорошо разбиралась в подобных вещах. Умела объяснить мне, что все мои ощущения ошибочны…

Эмми смотрит на меня, и ее глаза блестят; заметив это, я резко замолкаю.

– А как, на твой взгляд, мне тогда следовало поступить, Алис? – спрашивает она. – Ответь. Поведай мне, что еще я могла сделать. Я старалась изо всех сил. Я любила тебя, Алис…

Ее губы дрожат, когда она произносит это.

– Ты была мне как сестра. Знаешь, какую боль причиняло видеть тебя такой? Как ты довела себя до столь ужасного состояния, что едва могла встать с кровати? Помнишь, как ты три недели ночевала у меня и отказывалась даже принять душ, поскольку, цитирую, вода вредила твоей коже?

– И ты, значит, страдала от этого? – спрашиваю я с усмешкой.

– Само собой! – восклицает Эмми, и ее крик эхом отлетает от стен маленькой комнаты. – Естественно, у меня душа за тебя болела! Ты, моя лучшая подруга, гибла у меня на глазах, а я не знала, что делать! Я записала тебя на прием к врачу, а ты отказалась идти к нему! Я упросила твоего научного руководителя, чтобы тебя не исключили. Я испробовала все, до чего только смогла додуматься, но этого оказалось недостаточно. Ничего не действовало. Ты не хотела никуда идти и ни с кем разговаривать, отказывалась пить таблетки. Не желала принимать помощь. И даже… жить.

Эмми сбивается, произнеся последние слова, как будто они слишком тяжело дались ей.

– В первый раз, когда ты заявила о своем желании умереть, я позвонила своей маме – и просто плакала, Алис. Я не могла даже говорить. Только ревела. Мне было тогда двадцать два, я очень устала и не знала, что делать. Не представляла, как спасти тебя. Мама сказала мне, что ты можешь утопиться и потащишь меня за собой. А также что нельзя помочь человеку, если тот не хочет принимать помощь. Но я все равно попыталась. Поскольку любила тебя. Я хотела только одного: чтобы ты выздоровела.

Она качает головой. Ее спутавшиеся рыжие космы мотаются над плечами из стороны в сторону.

– Но в конечном итоге я выдохлась, Алис, – говорит Эмми, вытирая глаза широким жестом руки. – Да… Я так и не простила себя за это. И ты явно тоже. Я понимаю тебя. Когда ты связалась со мной относительно данного проекта, я очень обрадовалась. Поскольку знала, как много он значил для тебя. Я подумала, раз ты сама дала знать о себе и пригласила меня участвовать в нем, то, пожалуй, простила. Ты ведь захотела, чтобы я приняла участие в реализации твоей мечты…

Эмми качает головой.

– Мама отговаривала меня принимать твое предложение. Но Роберт выразил желание присоединиться в качестве оператора, а я… я просто хотела верить, что не ошиблась. Что ты протягиваешь мне руку в знак примирения… – Она переводит дыхание. – Однако уже при первой встрече стало ясно, что ты по-прежнему ненавидишь меня. Поэтому я попыталась держаться с краю и просто делать свою работу.

Она опять качает головой, затем улыбается. Влажные от слез губы дрожат. Это так не похоже на нее…

– Я искренне верила в твой фильм, Алис, да будет тебе это известно. Считала, что он получится фантастическим. Мы могли бы создать нечто особенное.

Я чувствую привкус соли во рту. Почти не вижу ее больше. Тело сотрясается от рыданий, пол плывет перед глазами; я прилагаю все усилия, стараясь удержать себя в руках.

– Я не ненавидела тебя, – мямлю, с трудом произнося каждое слово. – И не ненавижу сейчас. Ну, может, пожалуй, когда-то… Поскольку ненавидела саму себя. И мне было так одиноко… А когда ты исчезла, не осталось никого, кроме меня самой. Никого.

Я снова с силой вытираю глаза, давлю на них пальцами и на несколько секунд по собственной воле погружаюсь в темноту, прежде чем убираю руки.

– Именно поэтому я и не могу оставить Туне. Надеюсь, ты понимаешь меня? Не из-за желания стать героем, устремиться навстречу опасности и спасти мир. Просто она там одна… и ты была права – исключительно по моей вине. Она ведь завязала с таблетками ради возможности принимать болеутоляющее, поскольку заметила, как мне хочется, чтобы она осталась. Из-за меня ее болезнь дала знать о себе снова, и я не могу… не могу оставить ее там.

Мне становится немного легче, словно внезапно прекратила ныть старая рана. Но я еще не уверена, действительно ли она начала заживать – или вскоре воспалится с новой силой.

Эмми закрывает глаза – и тут же снова открывает их. Они выглядят еще более зелеными – сейчас, когда покраснели от слез.

– О’кей, – говорит она. – Тогда так и поступим.

– Тебе незачем идти со мной, – отвечаю я.

Эмми еле заметно улыбается.

– Да нет, – возражает она. – Я просто обязана. И ты не сможешь помешать мне.

– Я, конечно, смогла бы, – отвечаю я, улыбаясь в ответ дрожащими губами. – Если б попыталась.

Эмми открывает дверь.

– Пошли. Соберем наших парней и отправимся в дорогу.

Я подхожу к ней и останавливаюсь.

Это не кино. В фильме мы обняли бы друг друга и стали лучшими подругами снова, раз и навсегда. Но такого не будет. Я уверена, мне придется жить с остатками этой боли до конца своих дней. Наши прежние отношения никогда не восстановятся. Но, пожалуй, все будет уже не столь плохо. Наверное, мы все-таки сможем общаться…

– Я рада, что ты не утонула со мной, – говорю я.

Эмми медленно кивает.

– Я рада, что ты не утонула, – отвечает она.

Сейчас

Картинка, ожидающая нас на площади, шокирует меня, пусть я заранее примерно представляла, что мы увидим там. Обгорелые части автомобилей, покрытая сажей, завядшая растительность – все это выглядит словно открытая рана на теле погруженного в тишину города; вид с постапокалиптической открытки. Я ловлю себя на ощущении, что царящий вокруг хаос почему-то задевает меня лично – обычно я чувствую то же самое, когда не убирают вовремя снег на улицах.

В воздухе по-прежнему витают запахи дыма и горелой краски. В торце площади возвышается школьное здание. Взрыв явно стал последней каплей для его входной двери – ее окончательно сорвало с петель.

Останавливаемся перед лестницей, ведущей к ней.

– Подождите, – говорит нам Эмми.

Она делает шаг вперед и застывает, напряженно вслушиваясь.

Я делаю то же самое, пытаясь уловить любой, даже самый тихий звук.

Шаги.

Смех.

Шум дыхания в темноте.

Но все по-прежнему тихо.

Эмми оглядывается.

– Будем держаться вместе, – говорит она. – Никто никуда в одиночку не идет. Никто самостоятельно ничего не исследует. Даже пáрами. О’кей?

Я встречаюсь с ней взглядом и киваю.

Эмми улыбается мне – быстро и неожиданно искренне.

– Тогда начинаем, – говорит она.

Я двигаюсь за ней вверх по лестнице, и мы входим в здание школы.

* * *

Внутри теплее, чем снаружи, – непонятно почему, если вспомнить о пустых оконных рамах и открытых дверях. И тихо, если не считать хруст битого стекла под нашими ногами.

Дверь в первую классную комнату отворяется бесшумно и без сопротивления. За ней все выглядит так же, как когда я была здесь в первый раз, с Туне. Парты стоят ровными рядами. Стены украшают плакаты с алфавитом, выполненным заглавными буквами, строчными буквами и курсивом. Впереди, у классной доски, висит плакат чуть меньших размеров с таблицей умножения. Окна с этой стороны школы находятся в лучшем состоянии – само здание защитило их от взрыва.

Пусто.

Не говоря больше ни слова, мы проверяем другие классные комнаты. Они почти одинаковы и отличаются лишь учебными пособиями на стенах. Дойдя до последней комнаты, Эмми останавливается в дверном проеме.

Я собираюсь спросить, в чем дело, но потом, заглянув через ее плечо, вижу: кто-то двигал стулья и опрокинул парты. Один стул полностью превращен в обломки. Я почти на сто процентов уверена, что с ним было все в порядке, когда я в первый раз приходила сюда.

Эмми заходит в комнату, делает по ней несколько шагов; останавливается возле разломанного стула, потом поворачивается лицом к стене. Проследив за ее взглядом, я вижу там пятно. Оно темное и неровное, выглядит коричнево-красным на фоне голубой краски. Кровь… И, похоже, свежая. Пятно еще не почернело, как это происходит с кровью, когда она по-настоящему старая.

Мне становится не по себе. По коже пробегает холодок.

Что она сделала с собой?

Воображение рисует страшную картинку: Туне, с пустыми глазами, размазывает по стене кровь, бьющую фонтаном из открытой раны на лодыжке. Мне с трудом удается избавиться от нее. Эмми поворачивает голову и смотрит на меня. Я как можно сильнее сжимаю зубы и лишь киваю. Никто не произносит ни слова, но мы сбиваемся плотнее. Стараемся не наступать на стекла, усыпавшие пол, и идем как можно тише. Не слышно никаких иных звуков, кроме нашего собственного напряженного дыхания.

В классах с другой стороны прохода вроде бы ничего не изменилось. И все равно мне кажется, что я что-то замечаю. Что кое-где стекла на полу лежат так, словно кто-то уже ходил по ним. Их отдельные фрагменты будто раздавлены на мелкие кусочки и впились в покрытый некрасивым зеленым линолеумом пол. А часть из них сдвинута в сторону в кучки, и они оставили на нем еле заметные царапины.

Я ничего не говорю другим. Меня терзают сомнения.

Вернувшись к ведущей наверх лестнице, мы останавливаемся перед ней. Дыра, в которую провалилась Туне, большая и находится прямо посередине. В остальном лестница по-прежнему выглядит прочной, но брешь в ней трудно обогнуть.

– Я вперед, – говорю. – Я уже проходила здесь раньше. Вам необязательно подниматься со мной. Я все пойму.

Эмми качает головой.

– Первой пойду я, – заявляет она. – Я самая маленькая и легкая, лучше идти мне.

Мы с Робертом начинаем протестовать, но Эмми перебивает нас.

– Признайтесь, – говорит она. – Вы же знаете, что я права.

Снова гляжу на лестницу. Ступеньки широкие и ровные, и вообще она выглядит нормальной – за исключением небольшой части, где произошло обрушение.

– Если ты будешь держаться ближе к краю… – говорю я с сомнением.

– Мы сделаем это все вместе, – перебивает меня Эмми. – Идите по моим следам. Как ходят по минному полю. – Она быстро завязывает волосы узлом на голове и кивает нам. – О’кей, следуйте за мной.

Потом пробует – ставит ногу на ступеньку и переносит на нее вес своего тела. Ступенька даже не трещит.

Эмми крепко берется за латунные перила, прикрученные болтами к стене и явно гораздо более надежные, чем сама лестница, и начинает осторожно подниматься вверх. Я медленно иду за ней. Несмотря на довольно низкую температуру воздуха, у меня потеет шея. Я представляю, как дерево проваливается подо мной… Впрочем, пока беспокоиться вроде не о чем.

На отрезке с дырой тоже все гладко, но я все равно не спускаю с нее взгляда. Краем глаза вижу, как позади меня с напряженным лицом и сжатыми зубами ступает Макс, а за ним – Роберт с наморщенным лбом.

Эмми идет на два шага впереди меня. Я поднимаюсь на две ступеньки над опасным участком; до второго этажа мне остается еще пять – а ей, соответственно, три. Поворачиваю голову назад, собираясь предупредить наших мужчин быть осторожней, поскольку они значительно тяжелее меня и Эмми. И тут же мой голос тонет в страшном грохоте.

Когда из-под ног исчезает опора, я на долю секунды зависаю в воздухе, и в моей голове проносится тысяча несвязных мыслей. В какое-то мгновение мне кажется, будто я пытаюсь бежать вперед по воздуху; стараюсь ухватиться за находящиеся передо мной ступени, но они тоже исчезают, и я падаю.

Слышу, как кто-то издает короткий удивленный хриплый крик – не знаю, я это была или кто-то другой. А потом мое тело ударяется спиной о пол с такой силой, что у меня перехватывает дыхание и перед глазами все чернеет.

Затем несколько секунд я вижу только белую точку перед собой. Дышать. Мне надо дышать. Легкие не хотят работать, грудная клетка словно окаменела. Я задыхаюсь, пытаюсь хватать открытым ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, – и постепенно он начинает поступать в меня. Я стараюсь с удвоенной силой, пока горло не раскрывается и грудная клетка не приходит в движение.

Тогда я перекатываюсь на бок, и меня рвет слюной и медом, сладким и водянистым.

До меня медленно доходит, что я лежу, мучаясь от боли в груди, под обломками лестницы. Надо мной потолок с растрескавшейся белой краской; с ног до головы меня покрывают мелкие обломки лестницы, еще недавно казавшейся нам довольно прочной.

Я боюсь смотреть в сторону остальных, но все равно вынуждена сделать это. С трудом сажусь и оглядываюсь.

Макс лежит где-то в метре от меня на животе; он поднимается на локти и колени с лицом, перекошенным гримасой боли. Из носа у него тонкой струйкой течет кровь; она сбегает вниз по подбородку и капает на пол, где уже образовалась маленькая алая лужица. Роберт лежит на спине с одной вывернутой ногой – и не шевелится. От волнения у меня резко подскакивает пульс, но затем я вижу, как его грудная клетка приподнимается и он тихо стонет.

Я оглядываюсь.

Макс. Роберт.

Где Эмми?

Сейчас

Роберт перекатывается на бок и снова тихо стонет. Макс уже сел и вытер нос, размазав кровь по лицу. Он хлопает глазами – еще не вполне пришел в себя от шока.

– Эмми! – ору я. Мой крик несется к потолку, но голос еще слишком слаб, чтобы он мог разнестись далеко.

Может, она упала у входа?

Я ползу по обломкам потемневшего дерева, по каменному полу к входной двери, надеясь и одновременно боясь увидеть ее там. Пусто.

Теперь мне удается набрать полные легкие воздуха, и я снова кричу:

– ЭММИ!

И тогда наконец я слышу ее голос – сверху, очень тихо:

– Здесь. Я здесь.

От облегчения, волной нахлынувшего на меня, я на время забываю о мучительной боли в спине.

– Эмми! Где… Где ты?

Проходит несколько секунд, прежде чем она отвечает мне; ее голос звучит сдавленно:

– На втором этаже… Я успела проскочить наверх, когда обрушилась лестница.

Роберт явно уже пришел в себя; он встает и тоже кричит:

– С тобой все нормально?

Волосы у него усыпаны щепками, бровь разбита; кровь уже начала подсыхать.

Боль в спине усилилась, она впивается в меня в такт ударам сердца, но мне некогда думать о ней.

– Сломаны ребра, – сообщает Эмми. – По-моему. Я приземлилась на них. – Слова даются ей с трудом, явно из-за боли.

– Лежи спокойно! – кричит Роберт, неожиданно резко и настойчиво. – Я поднимусь и заберу тебя!

Слышу какой-то звук, нечто среднее между смехом и стоном. Такое ощущение, словно я читаю ее мысли.

Как мы сможем спустить ее?

Сейчас это не играет никакой роли. Важнее всего подняться к ней.

Роберт поворачивается и большими шагами бежит в сторону коридора с классными комнатами. Макс спешит за ним; у него по-прежнему кровоточит нос, и он зажимает его рукой. При виде его перепачканных красным щек меня начинает слегка подташнивать. Одновременно я замечаю, что Роберт немного хромает на одну ногу.

Тот оглядывается в коридоре и поворачивает назад.

– Дьявол! – бормочет он, и это почему-то режет мне слух; лишь немного погодя я понимаю, что никогда не слышала от него подобных слов.

– Здесь была столовая или что-то типа нее? – спрашивается меня Макс.

Я пожимаю плечами.

– Нет, насколько мне известно.

Макс кивает. Роберт смотрит наружу через окно. Мышцы его шеи напряжены, и я вижу, как пульсирует жилка у него на виске.

– Пошли, – говорю. – Проверим снаружи. Возможно, есть какой-то способ забраться наверх. Мы поднимемся туда, не беспокойся.

Выйдя из школьного здания, я, щурясь, гляжу на солнце. Оно только-только миновало полдень. Подмога прибудет менее чем через двадцать четыре часа.

От одной этой мысли на душе становится чуть легче. Мне уже кажется, что я снова дышу нормально.

Нам надо продержаться сутки. Мы справимся с этим. Нужно лишь спустить Эмми вниз и каким-то образом отнести в церковь (она совсем рядом, у нас все получится), а потом забаррикадировать дверь и ждать. У нас есть вода и мед. Мы выдержим.

Сейчас я не могу думать о Туне.

Макс, пятясь от здания школы, окидывает его взглядом сверху донизу. Увиденное явно не радует его, и я понимаю почему. Уродливый фасад шершав и неровен, но подняться по нему с этой стороны нельзя.

– Надо обойти вокруг, – говорит он. Роберт соглашается и чуть ли не бегом срывается с места. Я следую за ним по пятам.

Я не вижу его глаза, но понимаю, о чем он может сейчас думать.

Если б я не настояла на необходимости пойти сюда, а просто послушала их, если б не отговорила Эмми идти со мной…

Тогда ничего не случилось бы и Эмми не лежала бы сейчас на втором этаже.

Но здесь я уже ничем не могу помочь.

Время не повернуть назад.

Сначала мы устремляемся в узкий переулок, отделяющий здание школы от магазина. Трава в нем довольно высокая, и ноги утопают в ней. Бежать трудно, но я все равно стараюсь не отставать от Роберта. И вдруг, обогнув школу, на всем ходу врезаюсь ему в спину – поскольку он резко остановился за углом.

Там находится небольшая, но симпатичная прямоугольная площадка, которую, наверное, использовали для игр и спортивных занятий, с остатками четырех столов, стоящих в ряд перед самым зданием. Их деревянные столешницы почти полностью сгнили, а железные ножки настолько проржавели, что стали полностью красными и тоже были готовы рассыпаться в прах.

Но Роберт смотрит вовсе не на них.

За ними находится пожарная лестница.

Естественно. Она же обязательный атрибут подобных зданий.

Роберт направляется к ней, но я останавливаю его, схватив за руку.

– Она не выдержит тебя.

– Выдержит, – коротко отвечает Роберт.

Не отпуская его, я мотаю головой.

– Посмотри на нее. Ты, наверное, весишь килограмм восемьдесят? Восемьдесят пять?

Роберт не отвечает, но я замечаю, как у него поникают плечи.

Перекладины лестницы ржавые, но вроде выглядит она не так уж плохо. Подобные конструкции ведь должны иметь приличный запас прочности? Есть же какие-то правила на этот счет? Или тогда их еще не было? Школу-то построили где-то в двадцатые годы прошлого столетия…

Я смотрю на ряд белых оконных рам – они находятся не особенно высоко – и говорю:

– Я полезу.

Меня немного трясет от волнения, но я заставляю себя подойти к пожарной лестнице и осмотреть ее. С близкого расстояния она уже не кажется такой надежной, как издалека. Кое-какие перекладины не толще карандаша.

Ладно, ничего страшного. Она выдержит.

Слышу, как Роберт кричит за моей спиной:

– Эмми! Мы нашли пожарную лестницу! Поднимаемся!

Я встаю на первую перекладину, ожидая, что она сломается подо мной, но этого не происходит.

Следующая перекладина. Тоже все нормально.

Сердце готово выскочить из груди. Я стараюсь держаться крепче. Мне кажется, я снова на мосту, но сейчас он еще менее надежный, а подо мной опять беснуется бурный поток…

Я пытаюсь не смотреть вниз. Мои ноги уже миновали первый ряд окон. Чувствую, как прохладный ветер ласкает мне спину, треплет мои потные взъерошенные волосы, поднимает их на затылке. Я останавливаюсь. Мне трудно дышать, словно ком перекрыл горло. Не знаю, что тому причиной – нервное напряжение или страх.

– Алис! – кричит Макс снизу. – С тобой все нормально?

Я не отвечаю. У меня пересохло во рту. Я вроде даже разучилась говорить.

– Алис! – кричит он снова, громче. – Не хочешь спуститься?

Сейчас это мое единственное желание.

Я уже представляю, как лечу вниз. Как подо мной ломается перекладина. Сначала – шок, а долю секунды спустя – короткое красивое падение и шумное приземление. Я уже слышу, с каким звуком мой череп ударяется о булыжники, раскалывается на несколько частей…

Но наверху лежит Эмми, и я не могу отступать. Эмми, которая обнимала меня, когда все мое тело сотрясалось от рыданий, которая отвечала за меня по телефону снова и снова, которая слушала меня, и заботилась обо мне, и любила меня, пока я не разрушила ее любовь из-за своих напрасных страхов. А сейчас она лежит наверху, одна, со сломанными ребрами, поскольку решила последовать за мной…

– Все нормально, – кричу я в ответ дрожащим голосом и продолжаю карабкаться вверх.

Последние перекладины преодолеваю быстрее, не позволяя себе думать о высоте или ржавчине под моими пальцами. Оказавшись на уровне окна второго этажа, обнаруживаю, что в нем нет осколков оконного стекла, – и воспринимаю это как маленький подарок судьбы.

Хватаюсь за подоконник и перебираюсь через него. Это стоит мне немалых усилий, но в конечном итоге я оказываюсь внутри и опускаю ноги на пол.

Вытираю ладони о джинсы, от чего те на бедрах становятся рыже-коричневыми, и оглядываюсь. Мне не составляет труда понять, что я нахожусь в комнате школьной медсестры. Она практически пустая, с кроватью в дальнем конце.

– Я наверху! – кричу в окно Максу и Роберту и, повернувшись, зову: – Эмми? Это Алис! Я здесь!

Делаю несколько шагов в сторону большой, массивной двустворчатой двери; она немного приоткрыта.

Я распахиваю ее.

Эмми лежит в дальнем конце, у другой двери, распластавшись на спине. Дыра, зияющая в том месте, где еще недавно находилась лестница, производит ошеломляющее впечатление, но мое внимание приковано не к ней.

– Эмми, – говорю я и направляюсь к своей бывшей подруге.

Она уставилась в потолок. Я замечаю это, когда подхожу совсем близко. Может, она сердится на меня? Пожалуй… Здесь нечему удивляться.

– Мне очень жаль, что так вышло, – говорю я, подойдя к ней. – Но мы нашли пожарную лестницу и спустим тебя как-нибудь…

Я замолкаю.

Она не отвечает. Вообще не реагирует. Не шевелится и не смотрит на меня.

Я гляжу на Эмми. Ее белая футболка грязная и пыльная, джинсы тоже покрыты какими-то пятнами. Маленькое золотое сердечко, которое она обычно носит на шее, выбилось наружу.

Грудь неподвижна.

Глаза пустые.

Их белки почему-то пятнистые.

– Эмми? – пытаюсь сказать я, но мой голос звучит странно, словно идет откуда-то со стороны. – Эмми, ты слышишь меня?

Она по-прежнему молчит.

Ее губы бледные и слегка раздвинуты. Между ними я могу видеть кривой передний зуб. Касаюсь руки Эмми – ее кожа теплая; тогда я начинаю думать, что с ней все нормально, просто ее мучает боль, и поэтому она не отвечает, и я трясу ее и снова зову по имени, и она все так же не произносит ни звука, и я трясу сильнее, а ее голова мотается из стороны в сторону, абсолютно безжизненно, как у куклы, и теперь я кричу, поскольку хочу, чтобы она ответила, ответила:

– ЭММИ, ОТВЕТЬ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

А тихий голос в моей голове шепчет:

«Она теплая, потому что еще не успела остыть».

– Пожалуйста, – молю я. А кто-то уже отталкивает меня в сторону и кричит: «Эмми?!» А я даже не слышала, как он подошел, но это не играет никакой роли, поскольку весь мир словно перестал существовать для меня, и я ничего не слышу и не вижу, кроме ее пустых, смотрящих куда-то вверх глаз.

– Эмми? – шепчет Роберт, перестает трясти ее и отпускает, словно лишившись сил. Безжизненное тело с шумом опускается на спину, и это самый ужасный звук, который я когда-либо слышала.

Роберт не отрываясь смотрит на нее; я не вижу его лица.

– Что… – слышу я позади себя, стоя на коленях на пыльном деревянном полу. – Ох!.. – ошарашенно восклицает Макс у меня за спиной, а потом повторяет то же самое тихо: – Ох…

Какое-то время мы молчим и не шевелимся, словно пытаемся подражать Эмми, а затем я протягиваю руку и прикасаюсь к ее обнаженной лодыжке.

Кожа уже начала остывать.

Сейчас

Макс закрывает ей глаза.

Этим действием он как бы ставит точку в произошедшем – и я опять возвращаюсь в реальный мир, обретаю способность видеть, слышать и говорить.

Роберт резко встает и уходит. С шумом раскрывает находящуюся справа дверь и исчезает в прячущейся за ней классной комнате. Я приподнимаюсь, намереваясь последовать за ним, но Макс не позволяет мне этого сделать.

– Оставь его… – начинает он спокойно и немного хрипло, но не заканчивает фразу.

Я смотрю на Эмми, не в силах оторвать от нее взгляд. Как будто во мне срабатывает некий омерзительный инстинкт, потребность раз за разом получать подтверждение того, что мне уже известно.

– Я не понимаю, – шепчу сама себе и пробую произнести это снова и снова. – Я не понимаю. Я не понимаю.

Наверное, это и есть шок?

Я хватаю Макса за руку с такой неистовой силой, что ему должно быть очень больно, но он даже бровью не ведет. Его лицо остается столь же безучастным, лишенным эмоций, как и голос. У меня внезапно возникает потребность заставить его реагировать, почувствовать то же самое, что чувствую я. Мне хочется царапать его, кричать ему в лицо…

Он смотрит на меня, как лунатик.

– Я не понимала, что это может случиться, – бормочу я хрипло и всхлипываю, – не понимала, не представляла, что так могло получиться, даже не догадывалась, насколько серьезно она пострадала; я просто…

Отпускаю его руку и чувствую, как мое тело трясется, словно в припадке эпилепсии. Макс, похоже, наконец приходит в себя; я, словно сквозь туман, вижу, как он начинает двигаться, чувствую, как он осторожно обнимает меня, и я пытаюсь вырваться, но одновременно мне хочется, чтобы кто-то утешал меня…

Как это обычно делала Эмми.

– Нам надо… – начинает Макс, и его голос дрожит от слез. – Нам надо накрыть ее чем-то, чтобы она не…

Я вытираю глаза, пытаюсь успокоить дыхание. Потом немного отодвигаюсь от Макса, высвобождаюсь из его объятий и встаю на трясущиеся ноги.

– Я поищу, – говорю, не глядя на нее – не могу больше.

Направляюсь к комнате, откуда пришла. Ее двери распахнуты настежь после того, как через них прошли Роберт и Макс.

Смотрю наружу в окно, через которое попала внутрь, и представляю себе, как бросаюсь из него вниз, но сразу выбрасываю эту мысль из головы.

Эх, если б время можно было вернуть назад… Всего на несколько недель…

Удалить злополучный е-мейл, не отправив его.

Запретить себе искать ее новый электронный адрес.

Вернуться назад в то мгновение, когда я сидела у компьютера, положив пальцы на клавиатуру, вся в сомнениях, и голос разума шептал мне в ухо:

– Не проси ее ехать с тобой. Не делай ей это предложение. Просто напиши, что скучаешь. Что сейчас чувствуешь себя лучше. Что всегда будешь благодарна ей за все, сделанное ею для тебя…

Моя нижняя губа подрагивает, я с силой кусаю ее – и поступаю так раз за разом, пока рот не заполняется вкусом крови и пока все мое внимание не переключается на новую боль. На ватных ногах подхожу к стоящей в дальнем углу кровати и останавливаюсь перед ней. На ней по-прежнему лежат простыни, и при виде больших выцветших пятен крови на них к горлу подступает тошнота.

Я не могу взять их, чтобы обернуть Эмми. Они не годятся. Для такой цели нельзя использовать ничего с кровью, ничего, напоминающего о событиях прошлого, о жестокой реальности, окружающей нас. И меня абсолютно не волнует, появилась ли кровь из разбитого носа или пораненной на школьном дворе коленки, осталась ли она после матери таинственного новорожденного младенца или принадлежала убитой Биргитте.

Эмми заслужила быть завернутой во что-то чистое.

Завернутой.

Мой разум зацикливается на этом слове, как на фальшивой ноте.

Смотрю на стоящий в углу маленький шкаф. Судя по его виду, в нем вполне могут находиться простыни. Я подхожу к нему и изучаю его дверцу, но на ней нет никакой ручки. Посередине издевательски блестит маленький замок.

Я уже собираюсь пинать шкаф ногами, пока тот не развалится, но в итоге мне удается обуздать себя. Он довольно прочный, и я понимаю всю бессмысленность такой затеи. Вместо этого направляюсь к письменному столу и, оттолкнув в сторону стул, сажусь на корточки и начинаю вытаскивать ящики, один за другим.

В первом ничего не нахожу. Он пуст, если не считать ручки и маленькой, незнакомой мне монеты.

Чтобы вытащить второй, приходится постараться. Он подается с трудом, словно этому что-то мешает. И, как оказывается, набит под завязку. В основном старыми картонными папками, коричневыми и шершавыми. Все они полны бумаг и подписаны аккуратным угловатым почерком.

Я беру верхнюю из них.

КРИСТИНА ЛИДМАН.

Я автоматически открываю ее.

Мой взгляд несколько секунд равнодушно скользит по содержимому папки, пальцы перебирают идеально сохранившиеся прямоугольные полароидные снимки.

Потом меня начинает душить истерический смех. Он рвется наружу, и я закрываю рот ладонью, пытаясь подавить его. Смех просачивается сквозь пальцы, и мне даже страшно подумать, что случится, если я уберу руку. Если я выпущу его на волю.

Это наконец произошло.

Передо мной та самая возможность подняться на новый уровень, которую я искала. Действительно пропуск в новую жизнь.

Но я и представить не могла, какую цену мне придется заплатить за нее.

Тогда

Она слышит странный звук издалека.

Он просто ужасен; его будто издает животное, страдающее от невыносимой боли. Душераздирающий глухой рев, который вряд ли может быть исторгнут из человека.

Эльза слышит, откуда он исходит.

Из хижины Биргитты.

Дагни немного сбавила темп и оглядывается вокруг, она вся раскраснелась и тяжело дышит.

– Это началось где-то час назад, – говорит Дагни, как бы отвечая на вопрос, который Эльза так и не успела задать. – Сначала я решила, что у Гиттан один из ее обычных приступов, но потом ей становилось лишь хуже. А когда стало вот так, я подумала, что лучше позвать тебя.

Эльза кивает. У нее пересохло во рту, сердце выбивает барабанную дробь, но она все равно выдавливает из себя:

– Ты правильно поступила. Спасибо.

Дагни никогда не помогала ей с Биргиттой, и даже не заикалась по этому поводу, но Эльза все равно по-настоящему благодарна, что она пришла к ней. Дагни – одна из немногих нормальных людей, еще оставшихся в городе.

Эльза знает, что случилось бы, если б сторонники пастора пришли первыми.

Пожалуй, они уже в пути.

Эльза останавливается перед дверью.

– Биргитта, – кричит она громко.

Бедняжка не отвечает. Рев на время затихает, но вскоре возобновляется с новой силой. Для обычных ритуалов времени нет. Эльза распахивает дверь.

Биргитта лежит, свернувшись калачиком на кровати, с прижатыми к промежности руками, спиной к двери, с закрытым волосами лицом. Сейчас издаваемые ею звуки напоминают скорее жалобный плач. Всё вроде на своих местах. Стол стоит где обычно, стулья каждый со своей стороны от него. Корзинка находится там, где Эльза вчера оставила ее.

Это не приступ. Ничего не разбито. Биргитта, похоже, не злится и не нервничает. Она даже не заметила, что кто-то вошел.

– Биргитта? – зовет Эльза.

Всхлипывания прекращаются, и наступает тишина. Ее подопечной явно страшно.

– Биргитта, я могу подойти? – осторожно спрашивает Эльза. – Это Эльза.

Биргитта не отвечает; она лежит абсолютно неподвижно.

Эльза подходит сбоку, чтобы не испугать ее. Она стоит рядом с Биргиттой минуту или около того. Теперь та снова начинает издавать звуки. Они напоминают тихое рычание. Эльза видит, как Биргитта обхватывает себя руками, как она прижимает голову к груди. В слабом свете, падающем из окна, трудно что-то разглядеть, и Эльза, щурясь, немного подается вперед.

Край свободного коричневого платья Гиттан потемнел. Похоже, она обмочилась.

– Биргитта, – говорит Эльза и кладет руку ей на бок.

И тогда она чувствует это.

В ужасе отдернув руку, делает шаг назад. Биргитта еще больше сжимается в клубок и начинает громко стонать.

– Что с ней? – спрашивает Дагни за спиной Эльзы. Взволнованная, она ждет в дверном проеме.

Эльза качает головой. Сейчас она видит перед собой лишь темный силуэт Биргитты и слышит только ее жалобное стенание.

Снова наклоняется над ней. Как она не сумела понять, что происходит? Почему ничего не разглядела?

Но ведь это невозможно было представить. Просто немыслимо. Этого не могло быть.

Эльза кладет руку ей на живот. И чувствует, как мышцы под ее ладонью напрягаются и снова расслабляются.

– Дагни, – говорит Эльза своей спутнице. – Биргитта вот-вот родит. Нам надо доставить ее к Катарине.

Она произносит это, к собственному удивлению, очень спокойно. Биргитта вроде не должна понять ее, но это каким-то образом происходит, поскольку Эльза слышит за спиной удивленный вздох.

– Но как… – мямлит Дагни.

Эльза лишь качает головой. Затем протягивает руку и гладит Биргитту по мокрым волосам. В обычном случае бедняжка пришла бы в бешенство от чужого прикосновения, но сейчас она напрочь не реагирует на него.

Ее голос снова начинает набирать силу. Каков промежуток между схватками? Уже невелик… Самое большее четыре-пять минут. Времени почти не осталось.

– Этого я не знаю, – говорит Эльза. – Но у нее уже отошли воды. Нам надо спешить.

Сейчас

Я все еще сижу на полу, когда Макс входит в кабинет медсестры.

– Алис? – говорит он; сейчас его голос не дрожит.

– Я здесь.

Я держу фотографии в руке. На верхней из них остался отпечаток моего большого пальца; он явно виден на глянцевой поверхности.

Свет, падающий в комнату с улицы, уже начал меняться, становиться теплее и мягче. Он пытается проникнуть во все углы комнаты и заставляет блестеть осколки стекол, оставшиеся в оконных рамах. Когда я поднимаю глаза на Макса, он кажется мне красивее, чем выглядел в резком свете утреннего солнца, несмотря на глубоко посаженные ввалившиеся глаза, рану на подбородке и грязную одежду, болтающуюся на его худом теле, как на вешалке.

– Посмотри, – говорю я апатично и протягиваю ему обнаруженные мною снимки.

Их всего четыре. Два резких, два мутных. На них новорожденный ребенок. На первых двух видно, что его уже вытерли, но следы чего-то темного по-прежнему заметны на пухлых ручонках и одной маленькой полной ножке. На одном из четких снимков малыш голый и снят сверху. На втором он находится в объятиях Эльзы, чье лицо видно вплоть до линии волос. На этой фотографии она где-то на тридцать лет старше, чем на той, которую оставила мне бабушка. Глаза у нее запавшие, рот еле выделяется на бледном лице.

Примерно так сейчас выглядит Макс, если присмотреться. Да и я наверняка тоже.

– Кто это? – спрашивает Макс слегка растерянно. Он стоит за моей спиной; его тень падает на меня, когда он наклоняется посмотреть снимки.

– Кристина Лидман, – объясняю я. – Биргитта Лидман была матерью ребенка, найденного в этой комнате. А значит, бабушкой Туне.

– Кто… – начинает он.

– Убогая Гиттан, – говорю я тихо. – Посмотри. Фотографии датированы восемнадцатым августа тысяча девятьсот пятьдесят девятого года.

Я изучаю два мутных снимка. Они не в фокусе, но все равно можно понять, что на них.

На одном – тот же ребенок, вид сбоку. На другом – он лежит на обнаженной груди. Она принадлежит женщине с большим нескладным телом, чье лицо повернуто в сторону и скрыто длинными черными волосами, спадающими ниже плеч.

– Где ты нашла это? – спрашивает Макс.

Кивая в сторону письменного стола, отвечаю:

– Среди медицинских карт.

Все еще открытая папка лежит передо мной. Каракули на клетчатой бумаге расплываются перед моими глазами. Я не хочу читать написанное там, но заставляю себя делать это. Мне надо как-то отвлечься от ужасной истины, давящей на меня тяжелой ношей, грозя утопить в пучине отчаяния: Эмми мертва, и это моя вина. Туне исчезла, пропала, не в состоянии контролировать себя, и это тоже моя вина.

Там не особенно много информации. Вес и рост малышки. Я не знаю, что считается нормой для новорожденных, но, на мой взгляд, приведенные в папке цифры как раз таковы. Имя. «Кристина Лидман». Так, значит, ее звали сначала… До того как она превратилась в Хелену Гримлунд.

Мне становится интересно, что сказала бы мать Туне, если б увидела свои детские фотографии. И какой реакции можно ждать от Туне.

В самом низу написано: «Отец: Неизвестен».

Они, значит, не догадались.

Все сходится. Очень логично.

Мальчишка, с которым жестоко обращались в детстве, превращается в склонного к насилию молодого мужчину, обожающего подчинять себе беззащитных. Тех, кто младше и слабее его. И не в состоянии защищаться. Свою двенадцатилетнюю кузину. Девушку из бедной семьи. Тех, кого никто не стал бы слушать.

А Убогая Гиттан подходила ему, пожалуй, более чем кто-либо иной…

Я закрываю папку. У меня в руках сенсация. Бомба. С ней мой фильм был бы просто обречен на успех.

Но это больше не играет никакой роли. Абсолютно никакой. Все бесполезно. Поскольку не будет никакого фильма. Никто ничего не узнает.

Все впустую, потому что Эмми мертва.

«Я искренне верила в твой фильм, Алис. Считала, что он получится фантастическим. Мы могли бы создать нечто особенное…»

– Ты нашла, во что завернуть ее? – тихо спрашивает Макс.

Действительность неумолимо напоминает о себе.

– Я собиралась проверить шкаф, – отвечаю так же тихо, показывая пальцем.

Макс без лишних слов подходит к нему и изучает дверцы.

– Заперт, – констатирует он.

Я тянусь вперед и выдвигаю нижний ящик письменного стола. Там лежит маленький красивый латунный ключ на витом шнурке.

Я беру его и направляюсь к шкафу. Ключ входит в замок и поворачивается так легко, что мне кажется – это рука следует за движением ключа, а не наоборот.

Внутри царит идеальный порядок. Бинты и пластыри разложены по маленьким ящикам, а нижняя часть заполнена полотенцами и простынями. Я беру верхнюю и какое-то мгновение держу ее в руках. Хлопчатобумажная, белая, немного пожелтела от времени и еле слышно похрустывает, как бывает с простынями, когда они хорошо отглажены; ее края украшены вышивкой в виде мелких белых цветов.

Эмми она понравится. Она всегда любила старые, винтажные цветастые вещи, контрастировавшие с ее потертыми джинсами и уродливыми футболками.

Эмми она понравилась бы.

Но ей никогда ничего больше не понравится.

Что сделала бы Эмми?

Она постаралась бы собраться. Взять ситуацию под контроль.

Пол уже не качается у меня под ногами, когда мы снова выходим в коридор. Роберт еще не вернулся. Эмми по-прежнему лежит на том же месте, маленькая и неподвижная. Мне ужасно тяжело смотреть на нее, но я заставляю себя приблизиться.

Я и Макс располагаемся по обе стороны от мертвого тела и как бы выполняем некий ритуал. Я разворачиваю простыню, а он распрямляет Эмми руки и ноги.

Я осторожно беру кончиками пальцев золотое сердечко, висящее на ее шее, и, оттянув ворот, собираюсь убрать кулон туда, где он и должен находиться, однако Макс останавливает меня.

– Подожди, – говорит он задумчиво.

– Что? – спрашиваю я сипло, с трудом узнавая собственный голос.

Макс наклоняется над Эмми и убирает мою руку с ее шеи. Я вздрагиваю от его прикосновения и резко отклоняюсь назад, словно он дотронулся до меня раскаленным железом.

Макс, похоже, даже не заметил этого.

Его взгляд прикован к Эмми. К темным пятнам на бледной коже, явно заметным у основания шеи и охватывающим ее словно ожерелье.

Я хочу спросить Макса, что это такое, но предпочитаю промолчать, поскольку в моем вопросе нет необходимости. Я уже знаю ответ.

Это следы от пальцев.

Макс вытягивает руку, кладет ее на глаза Эмми и снова открывает их. Это выглядит крайне странно, и у меня возникает страстное желание отвернуться, лишь бы не видеть их, поскольку вид ее мертвых глаз для меня еще более неприятен, чем ее окоченевшие суставы и холодная кожа, но Макс наклоняется и смотрит в них.

– Белки пятнистые, – наконец говорит он задумчиво. – Я читал когда-то, что они становятся такими, если человека… задушили.

Последнее слово Макс произносит еле слышно. И снова пол начинает уходить у меня из-под ног.

Выходит, дело не в сломанных ребрах, пробивших мягкие ткани. Это вообще не несчастный случай.

Чьи-то руки, пережав ей горло, удавили ее.

От страха у меня мороз пробегает по коже, но почти сразу же его сменяют злость и ненависть к неизвестному убийце.

Я ищу взгляд Макса, но он смотрит не на меня. Все его тело напряглось; он выпрямляется, вскакивает на ноги и глядит на дверь справа от нас. Прежде чем до меня доходит, о чем он подумал, я слышу его крик:

– Роберт!

Кто-то успел сделать свое черное дело за те десять минут, что прошли с того момента, когда Эмми ответила на наш последний зов, и до того, как я поднялась на второй этаж. Этот кто-то следил за нами, ждал нас.

И он по-прежнему находится где-то рядом, в здании.

А Роберт один в кабинете естествознания…

Тогда

Знойный день сменился прохладным вечером, но они не открывали окно – из опасения, что крики Биргитты будут слышны снаружи, – и поэтому по-прежнему изнывают от жары. Вдобавок комната наполнена зловонием, исходящим от ее одежды и тела, и дышать практически нечем.

Эльза наклоняется к раковине, впервые за много часов позволяя себе отдохнуть; она чувствует себя смертельно уставшей. Ноги еле держат ее, руки изнывают от боли, а щеки чешутся от соли, оставшейся после высохших слез, пусть она даже и не помнит, что плакала.

– Вот и все, – говорит Ингрид.

Судя по голосу, медсестра измотана так же, как Эльза. А когда она подходит к раковине и наливает воду в кружку с отбитым краем, Эльза видит, что кожа ее лица дряблая и имеет нездоровый цвет, а обычно аккуратно завитые волосы взъерошены и мокры от пота. На ней только комбинация и нижнее белье, поскольку прочую испачканную одежду она уже сняла.

Посмотрев на себя в зеркало, Эльза обнаруживает, что и сама без кофты и обуви – скинула где-то. Вдобавок на левой руке наливается синяк, и она даже не представляет, когда получила его. Несколько раз Биргитта начинала размахивать руками и драться, а Эльза пыталась сдержать и успокоить ее – вот и досталось…

Она пьет большими глотками из железной кружки. У воды привкус железа, но Эльза не замечает этого, поскольку ее мучает жажда.

За окном уже начинают опускаться сумерки, и комната постепенно погружается в темноту. Биргитта по-прежнему лежит скрючившись на кровати, отвернувшись от всех. Ее волосы серые от грязи и пота. Она больше не издает никаких звуков; возможно, даже заснула.

Дагни стоит в стороне у одного из окон. Ее силуэт резко выделяется на его фоне благодаря падающему сзади свету; из-за того же почти не видно ребенка, которого она держит в руках.

Это красивая маленькая девочка с густыми темными волосами. Немного более худая по сравнению с собственными дочерьми Эльзы – во всяком случае, насколько та помнит их в этом возрасте. У нее странная форма головы и, как и положено новорожденному, мутные синие глаза; но она закричала, как и требовалось, когда Ингрид шлепнула ее ладонью по попе.

Эльза держала младенца, пока Ингрид перерезала пуповину. Никто из них не врач, но Ингрид обычно помогает местным девицам разрешиться от бремени, если доктор не приезжает вовремя. Эльза никогда раньше не присутствовала при родах, за исключением своих собственных, а если и думала, что когда-нибудь ей придется принимать в них участие, всегда представляла в роли роженицы Маргарету – или Айну, когда придет ее время.

За окном постепенно набирает силу многоголосое пение. Сначала его было еле слышно, но постепенно оно становится все громче и громче. Уже можно различить отдельные слова молитвы. Она доносится словно из-под земли.

Ее звуки вырывают их из плена приятных эмоций и возвращают к реальности.

Эльза смотрит на Дагни; та, в свою очередь, глядит на ребенка. Когда шум с улицы усилился, девочка тихо захныкала. Пожалуй, она чует опасность, исходящую с той стороны, сколь бы маленькой ни была. Дагни выглядит испуганной и растерянной, и по ее виду Эльза понимает, что ничем не сможет им помочь.

Ингрид выпрямляется. Очки сползли ей на кончик носа, но она возвращает их на место, пытается встретиться взглядом с Эльзой, потом смотрит на скрюченный силуэт Биргитты, лежащей на кровати у дальней стены, и спрашивает:

– Что нам делать?

Ощущение беспомощности, охватывающее Эльзу в следующее мгновение, не имеет ничего общего с тем, что она испытывала когда-либо ранее. Пение, которое, кажется, никогда не закончится, как бы напоминает им, что их положение безнадежно. Шансов на успех нет. Приверженцев пастора много, а их слишком мало, и Биргитта не в состоянии помочь даже себе самой. И еще меньше – малышке, новому человечку, находящемуся сейчас в руках Дагни.

– Нам надо попытаться убрать их отсюда, – бормочет Эльза. – Подальше от Матиаса и прихожан. Подальше от Сильверщерна.

Ингрид кивает. Она не спрашивает, как они смогут осуществить подобное. В этом нет смысла. Она знает, что Эльза озадачена тем же самым.

Дагни снова смотрит на девочку, которую держит на руках. Ее лицо чуть смягчается, и она тихонько качает малышку, шикая на нее, чтобы та замолчала. Эльзе кажется, что в глазах Дагни она видит следы печали, запрятанной где-то в самой глубине ее души.

– Нам надо дать ей имя, – говорит Дагни.

Ингрид снова смотрит на Биргитту, лежащую вдалеке.

– По-твоему, бедняжка сможет назвать малышку? – тихо спрашивает она Эльзу.

Та качает головой.

– Мне кажется, Гиттан даже не понимает, что это ее дочь, – отвечает она с болью в сердце. «Как вообще такое могло случиться?»

И сразу возникает вопрос, который ни одна из них не задает.

Кто отец ребенка?

– Что скажете относительно Кристины? – внезапно спрашивает Дагни. – Так ведь звали ее мать.

– Ну да, – подтверждает Эльза. – Все правильно.

Она помнит Кристину главным образом в ее последние дни, измученную болезнью. Страх на ее красном обеспокоенном лице – и облегчение, которое та явно испытала, когда Эльза пообещала ей заботиться о Биргитте.

Но она не справилась…

Точно так же как и со своими дочерьми.

– Кристина Лидман, – тихо говорит Эльза сама себе.

Она ставит железную кружку на край раковины и направляется к Дагни. Холодная вода отодвинула усталость.

– Кристина, – повторяет Эльза малышке.

Девочка немного успокоилась; сейчас она смотрит на Эльзу своими мутными глазами. В их выражении есть что-то, свойственное только новорожденным детям. Эльза не суеверная женщина (не особенно верующая, честно говоря, хотя никогда не признáет это вслух), но они все равно выглядят так, словно знают что-то; словно видели вещи, недоступные взглядам других.

– Это хорошее имя, – говорит Эльза Дагни.

– Следующий поезд из города уходит завтра, не так ли? – спрашивает Ингрид у нее за спиной. – Приходит утром, а отправляется в три часа.

Эльзе не надо смотреть расписание, чтобы утвердительно кивнуть. Когда в неделю ходит всего два поезда, нетрудно запомнить время их прибытия и отбытия.

Она понимает, что имеет в виду Ингрид. Ей сразу вспоминается ее недописанное письмо, спрятанное среди нижнего белья.

Нет времени заканчивать или отправлять его. Остается только надеяться, что хотя бы с одной дочерью ей повезло. И что Маргарета поймет, когда мать все объяснит ей…

Эльза должна ехать. Просто обязана.

А уж в Стокгольме они придумают что-нибудь.

Надо только выбраться из Сильверщерна.

Сейчас

Ворвавшись в комнату, мы видим, что Роберт стоит у окна, совершенно неподвижно. Даже не оборачивается при нашем появлении.

– Роберт? – несмело говорю я. Лишь тогда он поворачивает голову и смотрит на нас.

Уж не знаю, какое лицо я ожидала у него увидеть, но в любом случае не такое. Оно абсолютно спокойно. Роберт поднимает к губам указательный палец.

Сначала у меня возникает подозрение, что он тронулся рассудком – и он тоже, – но я очень быстро отметаю его. Он не выглядит как сумасшедший.

Макс начинает приближаться к окну, и Роберт медленно кивает. Я следую за ним, стараясь идти по паркету как можно тише. Сердце глухо ухает в груди.

Кабинет естествознания выглядит точно так же, как в последний раз. Все те же вызывающие неприятные ощущения большие банки с заспиртованными органами и зародышами животных. Однако сейчас они каким-то образом кажутся потерявшими свою силу. Это просто мертвые предметы, не способные нанести вред мне или кому-то еще. Вокруг есть вещи похуже.

Солнечный свет уже приобрел характерный для второй половины дня золотистый оттенок, и сейчас танцующие вокруг пылинки сверкают, как крошечные звездочки. В нем массивные столы и стеклянные бутыли с их непростительно прямыми линиями и ровными поверхностями выглядят древними реликвиями.

Макс подходит к окну раньше, чем я. Роберт снова подносит палец к губам. Он ни на что не показывает, просто осторожно кивает вперед. Его лицо, казавшееся мне бесстрастным, когда я смотрела на него от двери, с близкого расстояния производит несколько иное впечатление. Оно скорее напоминает маску, помогающую Роберту спрятать его эмоции.

Я смотрю в указанном направлении.

Окно выходит на улицу, спускающуюся к реке. Отсюда мне видны V-образные крыши домов, занимающих бóльшую часть пространства с этой стороны от площади и вместе выглядящих более органично, чем идеально прямые линии халуп рядной постройки. Сначала я не понимаю, на что мне смотреть, но как раз когда собираюсь спросить об этом, у меня словно пелена спадает с глаз, и я замираю с открытым ртом, не успев произнести ни звука.

Мои глаза улавливают движение впереди.

Что-то на мгновение показывается из-за одного из углов – и исчезает снова.

– Она продолжает так уже какое-то время, – говорит Роберт, почти не размыкая губ. – Высунется, а потом прячется.

Теперь я четко вижу там голову; та словно светится от солнечных лучей, падающих на белокурые волосы.

Пожалуй, она чувствует наши взгляды, поскольку исчезает, словно ее и не было, показавшись нам всего на секунду.

– Это… – начинает Макс и, отвернувшись от окна, впивается в меня взглядом.

Я киваю.

– Она передвигается туда-сюда между домами, но не более того, – говорит Роберт. – Это она.

– Что делает? – спрашивает Макс.

– Похоже, прячется, – отвечает Роберт. – Или следит за кем-то.

Макс снова смотрит в ту сторону, и я делаю то же самое – ищу ее взглядом. Потом он выпрямляется, поворачивается ко мне, и его лицо слегка меняется.

Я понимаю, о чем он думает. Поскольку та же самая мысль приходит в голову и мне. И она пугает меня. Я мотаю головой и говорю:

– Нет. Нет.

– Что? – спрашивает Роберт.

– Роберт… – начинает Макс. – Мы осмотрели… Эмми. – Я вижу, как тяжело дается ему каждое слово.

Что-то происходит с Робертом, как только Макс произносит ее имя. Нет, он не вздрагивает, не теряет самообладания, а как раз наоборот приободряется… или пытается сделать это.

Мои мысли опять возвращаются к Эмми.

Сколько времени уже прошло? Как долго она лежит там? Сорок минут? Час?

Как может такое быть, что еще совсем недавно она жила, но сейчас ее уже нет?

– Мы собирались завернуть ее во что-то, в простыню, и попытались выпрямить тело, и увидели синяки. У нее на шее.

Макс выдал все это практически скороговоркой, словно ему хотелось как можно быстрее покончить со своей трудной миссией.

– Они выглядят как следы пальцев, – добавляет он.

Глаза Роберта напоминают черно-белые стеклянные шарики. Зрачки в них не больше точек.

– Кто-то, скорее всего, сделал это, пока мы пытались забраться наверх, – продолжает Макс. – Туне… – Он облизывает губы и замолкает.

Я трясу головой, как отнекивающийся ребенок, и повторяю:

– Нет.

Роберт поворачивается ко мне. Его глаза горят; не знаю, от душевной боли или от ненависти. Пожалуй, от ненависти.

– Ты, – произносит он так яростно, что я воспринимаю это единственное слово как пощечину, – говорила, что она не буйная. Утверждала, что нам надо пойти и забрать ее и что она больна. Эмми, – его голос дрожит, – хотела остаться там, в безопасном месте. Но ты вынудила нас пойти сюда. Чтобы спасти ее.

Роберт кивает в сторону окна – ведь человек, за которым мы наблюдаем, и есть Туне, – а потом застывает, таращась на меня широко открытыми глазами, словно впал в транс.

– А сейчас Эмми лежит в коридоре, – шепчет он хрипло. – Сейчас она лежит там, на полу, и она мертва.

Его глаза сужаются; взгляд опять фокусируется на мне, обжигая как огнем.

– Не пытайся снова защищать ее, – продолжает он, ставя ударение на каждом слове. – Не вздумай повторять, что у нее нет склонности к насилию. Не говори этого.

Я стою совершенно неподвижно. Прохладный ветерок поглаживает мою кожу. Я жду, что Роберт набросится на меня, начнет бить руками и ногами, выместит на мне свою злость…

Однако, словно прочитав мои мысли, он резко поворачивается, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

Я и Макс остаемся одни.

Он не смотрит на меня – уставился в окно, словно загипнотизированный.

Мои руки дрожат. Я хочу сесть, но не могу заставить собственные колени согнуться.

Все рушится.

Наверное, мне стоит поступить, как поступала бы она. Но как? Как мне выпутаться из этой ситуации? Даже если я буду рациональной и прагматичной, поможет ли это, если мир перевернулся с ног на голову и все правила прекратили действовать?

– Нам надо пойти за ним, – говорит Макс.

Я поднимаю на него глаза.

– Что?

– Если он сейчас доберется до Туне, я не знаю, чем все закончится, – говорит Макс. Лицо у него угрюмое, губы побледнели.

– О боже! – восклицаю я и устремляюсь к двери. Каждый мой шаг отзывается болью в спине.

Рывком открыв ее, я выскакиваю в коридор.

Роберт сидит на коленях у тела Эмми, склонив голову, словно в молитве. Он накрыл ее простыней, которую мы оставили рядом с ней. Эмми кажется очень маленькой под белым покрывалом, даже еще меньше, чем выглядела всегда. Наружу торчит лишь маленькая худая рука с короткими пальцами и обгрызенными ногтями. Роберт нежно и осторожно держит ее в своих ладонях, словно боится повредить.

Так продолжается еще какое-то время, словно ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, а потом он медленно кладет руку Эмми на пол и закрывает ее простыней.

Сейчас

Мы огибаем школьное здание. У меня уходит несколько секунд, чтобы сориентироваться. Поскольку я видела нужные нам здания лишь сверху, то не совсем уверена, за каким из них прячется Туне.

– Там, – говорит Макс за моей спиной. Он произносит это недостаточно тихо – она может услышать его и испугаться.

– Никого не вижу, – шепчу я ему. Он показывает на маленький красный дом с черной крышей и черными углами; одна лишь эта цветовая гамма вызывает у меня неприятные ощущения.

– Ее там, пожалуй, уже нет, – отвечает Макс. – Думаю, она услышала, что мы приближаемся.

Он медленно делает несколько шагов вперед. Я хватаю его за руку.

– Подожди.

Поворачиваю голову и смотрю на Роберта.

– Я не причиню ей вреда, – бормочет тот.

Его лицо уже не выглядит таким мрачным, как раньше, но я не знаю, могу ли верить ему.

Я иду впереди, не позволяя никому другому возглавлять нашу маленькую колонну. Хочу, чтобы именно мое лицо она увидела первым. Надеюсь, это сможет успокоить ее.

Приближаясь к нужному зданию, сначала я направляюсь к его фасаду, а уже оказавшись около него, начинаю красться вдоль выкрашенных красной краской досок. Останавливаюсь перед углом – кровь стучит в висках, – а потом выглядываю.

Ее там нет.

Узкое, вымощенное булыжниками пространство между домами абсолютно пусто. В нем нет ничего, кроме теней и вереска.

Но затем я замечаю еле заметное движение у следующего угла.

И тогда самообладание подводит меня.

– Туне! – кричу я и делаю несколько шагов вперед. – Туне, это я, Алис!

Слишком эмоционально, чересчур громко от волнения. Неясный силуэт, краешком маячивший впереди, сразу же исчезает.

– Черт, – слышу я бормотание Макса, но у меня в крови уже слишком много адреналина, и я инстинктивно устремляюсь в ее сторону.

Стены домов находятся так близко друг к другу, что мои плечи практически скребутся об них, словно я протискиваюсь между ними; и чуть не падаю, когда вырываюсь на улицу с другой стороны. Но сейчас я вижу ее.

Она изо всех сил бежит вниз к реке, но это получается у нее не так быстро. Что-то не так с ее движениями. Она хромает. Волочит за собой одну ногу…

Ага. Стопа. Естественно.

– Туне! – снова кричу я ей вслед – не могу сдержаться, пусть даже тем самым лишь еще больше пугаю ее.

Продолжаю бежать за ней. Оказавшись в нескольких метрах позади нее, чуть сбрасываю темп. Туне запыхалась; но дыхание у нее какое-то странное – глухое и хриплое.

Слышу, как меня догоняют Роберт и Макс.

Нас разделяет всего несколько метров. Преодолев их за пару больших шагов, я хватаю Туне за руку; чувствую кожу и кости под рукавом ее грязной вязаной кофты.

Кажется, сейчас все закончится. Но ее словно охватывает приступ необузданной ярости.

Испустив истошный, явно панический крик, она вырывается и, развернувшись, бьет рукой наотмашь прямо мне в висок, от чего я падаю лицом вниз. Мне удается выбросить вперед руки и приземлиться на них, но от полученной оплеухи у меня искры сыплются из глаз, подбородок ударяется о землю, от чего я больно прикусываю губу.

Лежу несколько секунд, стараясь прийти в себя, – мне никогда не доставалось так крепко; а когда наконец переворачиваюсь на бок, вижу, что Макс и Роберт уже поймали ее.

Она отбивается как раненый зверь, лягается и пытается кусаться. Ее взгляд блуждает по сторонам, и, когда он встречается с моим, я не узнаю его. Сейчас в нем лишь безумный страх и злоба.

Волосы Туне растрепаны и торчат в разные стороны от грязи. Челка прилипла ко лбу, покрытому засохшими ссадинами. Она не может опираться на больную ногу, но, тем не менее, раз за разом пытается пинаться ею и стонет, когда у нее получается попасть Максу в бедро. Я вздрагиваю, видя, как тот от боли хватает ртом воздух и как гнется лодыжка Туне.

– Кончай! – говорит Макс. – Хватит, Туне. Постарайся успокоиться, мы не сделаем тебе ничего плохого. Мы просто хотим тебе помочь.

Меня так и тянет сказать, что он слишком резок, что ему нужно говорить спокойно и нежно, поскольку сейчас Туне, скорее всего, воспринимает главным образом не его слова, а тон голоса, и Макс должен показать, что не хочет причинить ей зла. Но я не могу издать ни звука.

– Она не слышит тебя, – хрипит Роберт и, обхватив ее руками, просто-напросто садится вместе с ней на землю.

Туне небольшого роста и худенькая, и, как бы неистово она ни вертелась и ни сопротивлялась, ей не освободиться от крепкого захвата. Через несколько секунд она сдается, прекращает лягаться и дергаться и больше не стонет, лишь тяжело дышит.

Только тогда до меня доходит, что я дрожу всем телом.

Сажусь перед ними на корточки – во-первых, чтобы мои глаза оказались на одном уровне с глазами Туне, а во-вторых, стремясь скрыть, что ноги толком не держат меня.

– Туне? – говорю я, пытаясь встретиться с ней взглядом. – Туне, это я. Алис.

Она не смотрит на меня. Таращится в землю, по-прежнему пыхтя, как паровоз.

Кровь с ее лба стекает на брови, склеивая волосинки и придавая им странную форму. Я не хочу смотреть на ее руки, но не могу не делать это.

«Она же слишком больна, – думаю, стараюсь убедить себя, пытаясь не обращать внимания на удары сердца, грохотом отдающиеся в ушах, на привкус железа на языке и на хриплое тяжелое дыхание моей подруги. – Эмми была гораздо сильнее; у Туне ничего не получилось бы, она никогда не смогла бы справиться с ней…»

Однако голос разума не хочет замолкать.

– А если у нее были сломаны ребра? – спрашивает он. – Если в Туне вселился дьявол, как вот сейчас, и ей некуда было деваться…

Мне кажется, по моим щекам вот-вот хлынут слезы, и, пожалуй, я даже хочу этого, чтобы хоть таким образом на время отогнать тяжелые мысли, все больше одолевающие меня. Но ничего такого не происходит. Я по-прежнему ясно вижу Туне; и когда сейчас смотрю на нее сухими, воспаленными глазами, во мне все больше крепнет понимание того, что, несмотря ни на что, именно она вполне может быть причиной наших бед.

Сейчас

Я предлагаю отвести Туне в церковь – это выглядит самой разумной идеей. Мужчины не возражают, и мы направляемся в ту сторону. Но когда нам остается уже недалеко, Туне понимает, куда мы держим путь, и снова впадает в неистовство – пинается и сопротивляется так, что чуть не сбивает Макса с ног. Однако стоит нам свернуть на одну из боковых улиц, и она опять успокаивается.

– Что не так с церковью? – спрашивает Макс, обращаясь ко мне (все мы, не сговариваясь, решили пока не общаться с нашей пленницей).

– Не знаю, – отвечаю я. Я еле держусь на ногах от усталости. Мне хочется лечь – и спать, спать…

– Но с ней мы туда не дойдем.

Я смотрю на крошку Туне, висящую между двух здоровых мужчин, и это зрелище вызывает у меня бурю негативных эмоций. Оно пугает, но почему-то я испытываю страх не перед ней, а перед ними. Мне хочется, чтобы они отпустили ее, позволили ей идти самой, несмотря ни на что. Ни на то, как она вырывалась, лягалась и орала, ни на ее рассеянный взгляд и омерзительную кровавую маску на лице.

И ее руки… Худые и грязные пальцы, постоянно притягивающие мое внимание, от которых я практически не могу оторвать взгляд.

Я уже дошла до предела – настолько вымоталась, что меня больше не мучают угрызения совести, а в голове царит пустота.

– Что будем делать? – спрашивает меня Роберт. Судя по его лицу, он в таком же состоянии, как и я, – оно у него совсем серое.

– Не знаю, – повторяю я. – Нам надо переждать где-то. Просто найти такое место, где мы могли бы… – Замолкаю и оглядываюсь. – Дом моей бабушки. Он должен находиться на следующей улице. Дверь открыта, и он в приличном состоянии, поэтому мы, пожалуй, сможем подождать там.

Двое других даже не задумываются – просто кивают.

Я пытаюсь снова обратиться к моей подруге, пусть от усталости чуть не валюсь с ног:

– Туне, мы собираемся отвести тебя в дом моей бабушки, о’кей?

Она никак не реагирует.

Мы идем кратчайшей дорогой через сады. Приходится двигаться медленно, чтобы мужчины могли держать Туне, не причиняя ей боль. Опять же на пути постоянно попадаются заросли вереска.

Пройдя между двумя похожими как две капли воды домами, мы выходим на следующую улицу. Зеленая бабушкина дверь сразу бросается мне в глаза. Она по-прежнему слегка приоткрыта после того, как Роберт чуть ли не силком тащил меня через нее наружу.

– Там, – говорю я Роберту и Максу.

Все вокруг выглядит точно так же, как и вчера.

Неужели мы совсем недавно были здесь? День назад… День и ночь…

Я прижимаюсь к стене, пропуская Макса и Роберта с Туне, и закрываю за ними дверь.

Воздух внутри затхлый, но теплее, чем снаружи. Дверцы шкафов в кухне, находящейся слева от нас, по-прежнему стоят открытыми после нашего вторжения.

Я тешу себя надеждой, что там еще остались хоть какие-то продукты; да, у меня такое чувство, словно я никогда больше не захочу есть, но тело требует еды. Еды, и сна, и темноты. Самых примитивных вещей.

– Как мы поступим с ней? – нарушает тишину Макс. Он говорит почти шепотом, словно боится, что Туне услышит. Я понимаю его.

Переведя дыхание, наклоняюсь к Максу, подальше от травмированной ноги Туне; я не могу смотреть на нее.

– Запрем на втором этаже. – Эти слова режут слух мне самой. – По-моему, на двери одной из спален есть замок.

– О’кей, – ворчит Макс, кивая.

Я наблюдаю за ними, пока они поднимают Туне по лестнице, и все время боюсь, что она снова начнет вырываться, упадет и поранится; но Туне идет с ними, не пытаясь сопротивляться.

Маленькая гостиная – единственное помещение, где я еще не побывала в прошлый раз. Она находится прямо за кухней; ее убранство составляют обитый цветочной тканью уродливый мягкий гарнитур, стоящий прямо напротив дверного проема, и небольшой изящный обеденный стол, расположенный справа от него. Стол накрыт вышитой скатертью. Когда, почти шестьдесят лет назад, Эльза расстилала ее, свежевыстиранную и хорошо отглаженную, яркие цветы по краям скатерти наверняка радовали глаза и создавали приятную атмосферу в комнате; ныне же краски поблекли от солнца и узор еле виден. Два окна здесь разбиты, причем одно из-за ветки яблони, которая, выдавив стекло, уже немного торчит за край рамы, а середину скатерти уродуют большие черные пятна плесени, еще более усугубляющие общую картину.

Я осторожно сажусь на один из двух диванов. Они также сильно пахнут плесенью… или это скатерть так пахнет? Пожалуй, набивку мебели постигла та же беда.

Сиденье жесткое и сырое; сначала мне кажется, что ткань лопнет под моим весом, но она выдерживает меня. Я отклоняюсь на жесткую спинку и смотрю на противоположную стену.

В центре вздувшихся, выцветших, некогда цветастых обоев висит фотография.

Она та же самая. Я абсолютно уверена в этом.

Я думала, она существует в единственном экземпляре у бабушки… Но сейчас все они смотрят на меня из позолоченной рамки: бабушка с широкой улыбкой; Айна с угрюмым взглядом, родимым пятном и маленькими тонкими косичками; Стаффан с немного несуразным носом и массивным подбородком; Эльза с ее прямым, бескомпромиссным взглядом, который, кажется, прямо сквозь время впивается в меня, сидящую сейчас здесь, на диване.

«Я просто хочу рассказать вашу историю, – говорю я про себя. – Узнать, что же произошло. Разве это плохо?»

Слышу, как наверху закрывается дверь. Мужчины о чем-то тихо говорят между собой.

Эльза смотрит на меня со стены. Закрываю глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом.

Я так и не поняла, когда заснула.

Сейчас

Просыпаюсь от того, что к моей щеке прикасается чья-то рука.

Глаза мутные со сна, шея затекла и плохо двигается. При попытке сесть прямо с моих губ срывается тихий стон. Макс кладет руку мне на спину. Когда она касается синяка на ней, у меня создается ощущение, что он пилит мне ребра тупым кухонным ножом.

– Ай, ай, ай… Черт. Ай…

– Извини, – говорит Макс и торопливо отдергивает руку.

Я встряхиваю головой и осторожно отклоняюсь назад на спинку дивана. Когда спина начинает проходить, я понимаю, что у меня просто раскалывается голова над переносицей и вдобавок першит в горле.

Неужели я простудилась?

Хотя, скорее всего, это просто реакция на плесень.

Дверь гостиной прикрыта так, что осталась лишь крошечная щель. Я бросаю взгляд в сторону маленьких окон, выходящих в сад. Снаружи по-прежнему светло, но, судя по розовому оттенку, появившемуся в небе, день уже начал клониться к вечеру.

– Привет, – говорю я Максу, приняв удобное положение.

Он еле заметно улыбается мне тонкими губами и отвечает:

– Привет. Ты спала?

– Да, – говорю я. Странный вопрос. Он ведь сам разбудил меня.

Действительность снова начинает напоминать о себе, медленно, но неудержимо заполняет мое сознание. Картинки всплывают в памяти одна за другой. Эмми на полу. Туне с затуманенным взором; ее светлые волосы превратились в высохшую лепешку из крови и грязи…

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Макс.

Я качаю головой.

– У меня ужасно болит спина.

– Позволь мне посмотреть, – предлагает он.

У него нет медицинского опыта, но я не напоминаю ему об этом; вместо этого медленно поворачиваюсь на диване. Макс задирает мой свитер на спине; увидев синяк, издает тихий свист.

– Такое впечатление, словно тебе покрасили спину лиловой акварелью, – говорит он и осторожно прикасается кончиками пальцев к коже над ребрами. У меня перехватывает дыхание, когда Макс надавливает на нее чуть сильнее.

– Тебе больно? – спрашивает он, не убирая руку.

– Да, – отвечаю и, отодвинувшись немного, опускаю свитер на место. – Как ты сам себя чувствуешь? – спрашиваю я его и убираю волосы за ухо.

Макс пожимает плечами.

– Пустой. Странно звучит?.. Такое впечатление, словно я выжат, как лимон.

– Понимаю, что ты имеешь в виду, – отвечаю. Мой взгляд блуждает по комнате, купающейся в последних лучах солнечного света. – Все кажется совершенно нереальным, – произношу я медленно. – Словно мы оказались в кошмарном сне.

– Да уж, это точно, – соглашается Макс.

– Как дела у… Роберта?

Мне приходится сглотнуть комок, прежде чем я произношу его имя.

– Не знаю, – отвечает Макс. – Он не особо разговорчив. И раньше-то не любил болтать, а уж сейчас…

– Где он? – спрашиваю. – Неужели один на улице?

– Он на кухне, – говорит Макс. – Хотя сейчас это не столь важно. Она ведь заперта на втором этаже.

Она.

Словно Туне – монстр, привидение. Тень без имени.

– Послушай, – мягко произносит Макс; вытягивает руку, собираясь провести мне по щеке большим пальцем, и тогда до меня доходит, что я плачу. Слезы текут из глаз, а я не в состоянии остановить их. Вытираю лицо и качаю головой:

– Все нормально.

Но Макс не согласен.

– Нет, вовсе нет, – вздыхает он.

И тогда во мне что-то ломается. Я скрючиваюсь и начинаю рыдать так, что у меня трясется все тело, а Макс обнимает меня и прижимает к своей груди. Слезы неудержимо струятся вниз из моих закрытых глаз, неподвластные мне, – так вода прорывает плотину и вырывается на свободу. И при этом я бормочу какое-то слово.

Мне кажется, я говорю «Эмми». Или «прости». Хотя, возможно, и то, и другое.

Макс гладит меня по спине; это причиняет такую сильную боль, что я издаю стон каждый раз, когда его рука касается синяка. Но Макс, похоже, не замечает этого.

– Ш-ш, – говорит он, гладя меня, как непокорного котенка. – Все будет хорошо. Я с тобой. Я с тобой.

Я чувствую, что пачкаю соплями его свитер, и пытаюсь выпрямиться. Но Макс не отпускает меня.

– Я с тобой, – повторяет он снова.

– Я не хотела, чтобы все получилось так, – твержу я в его свитер, который поглощает мои слова, и они остаются неуслышанными. – Я и представить такого не могла… Я не знала…

Макс целует меня в голову. Его сухие губы касаются моих потных волос.

– Мы справимся, – говорит он в них. – Мы пройдем через это, и все будет нормально. Я обещаю. Я с тобой. Мы победим.

Макс продолжает гладить меня по спине, а мои слезы начали утихать. Я снова стараюсь освободиться из его объятий, и в этот раз он разжимает захват.

Я вытираю нос и пытаюсь вытереть глаза. Диван подо мною жесткий. Я чувствую сильный запах соплей, исходящий от его свитера, и плесени.

Макс смотрит на меня и улыбается. На таком расстоянии его зрачки кажутся огромными.

– Я с тобой, – шепчет он и кладет руку мне на щеку.

Потом ласкает ее, нежно берет меня за подбородок, притягивает мое лицо к себе и целует.

Его губы шершавые и сладкие, как сахар, а изо рта неприятно пахнет. Я пытаюсь отклониться от него, но Макс следует за мной и просовывает язык мне в рот. Отстает он, лишь когда я резко отворачиваю голову.

– Что ты, черт возьми, делаешь? – вскрикиваю, уставившись на него и вытирая губы рукой.

Улыбка постепенно исчезает с его лица.

– О чем ты? – спрашивает он с еле заметными агрессивными нотками в голосе.

– Что ты делаешь? – повторяю я вопрос. Чувствую, что мне надо встать; поднимаюсь с дивана и стою, широко расставив ноги для устойчивости. Голова слегка кружится.

– Я думал, ты этого хотела, – говорит Макс. – Пытался утешить тебя.

– Засунув язык мне в горло? – Меня начинает разбирать смех. Какой абсурд… посреди всего этого… посреди катастрофы и ужаса…

– Почему же тогда ты целовала меня в ответ? – продолжает он. – Не скажешь, что тебе это не понравилось.

– Я не делала этого, – возражаю. – Я просто… была шокирована.

Макс тоже встает. Тщательно отряхивает джинсы; его свитер в слезах и крови, а сам он с ног до головы в деревянных щепках и пыли.

– М-да, пожалуй, выбрал не тот случай, – ворчит он. Разумно. Как всегда, разумно.

Я трясу головой.

– Эмми мертва, а Туне больна, причем настолько серьезно, что нам пришлось запереть ее… – Мой голос становится резче с каждым словом, пока я внезапно не замолкаю.

– Извини! О’кей? Извини… Сегодняшний день и для меня тоже выдался нелегким. Я просто потерял контроль над собой из-за последних событий. Все получилось так глупо… Понимаю. – Он трет ладонями лицо и вздыхает.

Я пытаюсь снова восстановить дыхание.

– Все мы выбиты из колеи. Всякое бывает… Забудем об этом.

Макс смотрит на меня немного странно. Затем, открыв рот, недолго молчит; наконец спрашивает:

– А когда будет тот случай?

Он произносит это ласково. А я не знаю, как мне ответить.

– О чем ты?

– Кончай, Алис, – говорит он и смеется; выходит это у него немного натужно. – Тебе же известно, что я имею в виду. Я ждал семь лет. Ждал и все время находился рядом. Ждал, что ты очнешься и все поймешь… Итак, когда же будет тот случай?

Я перевожу дыхание.

– Не знаю, – отвечаю ему, стараясь говорить как можно тише и спокойнее. – Мне жаль, Макс, но я не… я имею в виду…

Он закатывает глаза к потолку.

– Ты не можешь сказать, что не знала. Ты же на самом деле все поняла. Почему, как ты думаешь, я спонсировал твой фильм? Я ведь не рассчитывал вернуть свои деньги.

– Я думала, ты верил в него, – мямлю я беспомощно.

– Просто я верил в тебя, Алис. – Макс глядит прямо мне в глаза. – Я видел твою реакцию, когда сказал, что поеду с вами. Ну же. Мы оба знали, что все должно случиться здесь.

Мне не остается ничего иного, кроме как тупо смотреть на него.

– Алис, – мягко говорит Макс и делает шаг ко мне. – Ну хватит. Ты же знаешь, о чем я говорю.

Он улыбается – криво, так что его лицо перекашивается.

Я отступаю на шаг назад, опускаю взгляд и говорю:

– Завтра придет помощь. Все будет нормально, Макс. Мы не умрем. Все будет хорошо.

Снова посмотрев на него, я вижу, что он с силой сжал зубы, а в жилке на его виске бешено пульсирует кровь.

– Макс… – говорю я с мольбой в голосе, чувствуя, как опять подкатывают слезы. – Не трогай меня, пожалуйста. Сейчас.

– Ты чертова эгоистка, – отвечает он мне. Встряхивает головой, а потом повторяет снова: – Ты чертова эгоистка.

Затем выходит из комнаты и с такой силой хлопает дверью, что, кажется, дрожит весь дом.

Сейчас

Я снова опускаюсь на диван, какое-то время сижу, затем поднимаюсь и, слегка пошатываясь, выхожу в прихожую.

Там никого нет.

На кухне копошится Роберт. Сначала я замечаю краем глаза его тень; пока поворачиваюсь, он уже успевает поднять взгляд и увидеть меня.

Роберт чуть великоват для стула, на котором сидит. Его рыжая шевелюра резко контрастирует с бирюзовой мебелью, а благодаря лохматому половику на полу вся кухня почему-то кажется мне частицей другого мира.

После недолгих сомнений я выдвигаю стул из-под стола и сажусь напротив Роберта; ножки скребут по полу, когда я устраиваюсь поудобнее.

На стене над дверным проемом висят часы. У них белый циферблат и черные цифры. Минутная стрелка свалилась с оси и лежит внизу; часовая остановилась на цифре три.

– Ты видел Макса? – спрашиваю я Роберта.

Он кивает.

– Сказал, что ему надо прогуляться. Собирался дойти до церкви и принести остатки меда.

– Ага, – говорю я.

Проходит несколько секунд.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я Роберта.

Он размышляет над ответом. Или же, как и я, толком не знает, что сказать. Несколько раз сжимает и разжимает кулак над поверхностью стола и задумчиво смотрит на него. Я вижу, что костяшки его пальцев красные и израненные.

– Я двинул кулаком в стену, – говорит Роберт таким тоном, словно его мысли находятся где-то далеко. – Мне почему-то показалось, что это поможет. Но ничего не изменилось…

– Здесь? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он. – В школе.

Потом мы какое-то время сидим молча.

Я облизываю губы. Они сухие, и на них еще сохранился привкус губ Макса. Но сейчас я больше не хочу вспоминать о нем.

Наконец говорю:

– Не понимаю.

Сама не знаю, утверждение это или вопрос. Я снова произношу эти слова, и теперь они звучат как молитва.

– Не понимаю.

Роберт кладет на стол руки ладонями вниз. Они у него огромные и грубые, не соответствуют тонким запястьям.

– Да, – соглашается он. – И я тоже.

Я не знаю, говорим мы о Туне или Эмми, или о Сильверщерне. Пожалуй, обо всем сразу – или ни о чем.

Мои губы дрожат, я сжимаю их крепче.

– Там есть вода, – говорит Роберт и кивает в сторону мойки. На ней стоит керамический кувшин.

Я вопросительно приподнимаю брови.

– Я нашел его в шкафчике, – объясняет Роберт. – Он показался мне наиболее подходящей посудой.

– А откуда вода? – интересуюсь я.

– Сходил к реке, – объясняет Роберт. – Где-то час назад.

Слышу шум на втором этаже.

– Ей уже давали пить? – спрашиваю я Роберта.

Он смотрит на кувшин с водой в моей руке. Его ресницы ужасно светлые, почти невидимые, короткие и густые.

– Нет, – говорит он, предпочитая не встречаться со мной взглядом. Слова даются ему с трудом, он продолжает сквозь сжатые зубы: – Я не могу думать о том, что она там, наверху. Не могу. Мне сразу вспоминается то, что она сделала, и Эмми, и я просто хочу…

Он с такой силой сжимает кулаки на столе перед собой, что не до конца зажившая ранка на одной из его костяшек раскрывается. Крошечные капельки крови, выступившей из нее, похожи на драгоценные камни.

Мы снова долго сидим молча; я не знаю, что сказать. Но потом Роберт сам нарушает тишину.

– Отнеси воду наверх. Ей тоже надо попить, – говорит он тихо.

Меня одолевают сомнения.

– Если услышишь, что я топаю по полу, поднимайся.

Роберт медленно кивает.

– О’кей.

Его кулаки по-прежнему крепко сжаты.

Тогда

Эльза просыпается, когда Ингрид открывает дверь комнаты. Она задремала сидя на стуле, притулив голову к стене. Вероятно, спала с открытым ртом, поскольку в горле у нее сухо, а зловоние, царящее в комнате, словно осело пленкой на языке.

– Как дела? – тихо спрашивает Ингрид.

Снаружи по-прежнему темно; горизонт начинает чуть светлеть. Наверное, еще ночь. Ингрид выглядит как тень.

– Хорошо, – так же тихо отвечает Эльза, чтобы никого не разбудить. – Все хорошо.

Новорожденная девочка спала лучше, чем любая из собственных дочерей Эльзы; правда, дважды просыпалась и хныкала, но сразу погружалась в сон, как только Эльза начинала качать ее.

– Малышку покормили? – спрашивает Ингрид, глядя на спящую Биргитту.

Эльза качает головой.

– Я не осмелилась разбудить ее, – признается она.

Она не представляет, что ей делать. Девочка наверняка уже должна была проголодаться. Эльза дала ей пососать носовой платок, смоченный молоком из школьной столовой; она знает, что этого недостаточно, но все равно не может заставить себя приблизиться к Биргитте, тем более разбудить ее.

Гиттан спит уже со вчерашнего вечера. И Эльза боится, что она может натворить бед, когда проснется. В состоянии ли бедняжка осознать произошедшее?

Ей не видно лица Ингрид в темноте, но она различает, как та кивает.

– Да, – говорит она. – Я понимаю тебя.

По тону Ингрид Эльза слышит, что та разделяет ее опасения.

Ингрид садится на пол рядом с Эльзой и смотрит на младенца, спящего рядом. Они сложили простыни в несколько слоев и сделали некое подобие люльки. Дагни хотела было принести старую детскую кроватку, но Эльза быстро объяснила ей, что они не могут привлекать к себе внимание.

– Как нам доставить их на станцию? – спрашивает Ингрид.

Эльза опускает плечи; на душе у нее тяжело.

– Не знаю, – отвечает она. – Но, думаю, мы можем прогуляться туда вместе. Это не так далеко. Если все сделать быстро и в последний миг, нас просто не успеют остановить.

Ингрид тихо вздыхает, но даже это звучит очень громко в ночной тишине.

– Ты поедешь с ними? – спрашивает она наконец.

– Да, – Эльза кивает. – Я возьму их с собой в Стокгольм. Моя дочь живет там.

– Маргарета, – говорит Ингрид.

Эльза кивает. Она не знает, видит ли это медсестра.

– Как ты собираешься поступить со Стаффаном? – интересуется Ингрид.

– Я напишу ему, – отвечает Эльза. – Когда приеду туда. Когда они… когда мы будем в безопасности.

Далеко от Сильверщерна.

Далеко от пастора Матиаса.

– Я не понимаю, как все могло так получиться, – медленно произносит Эльза; данная тема слишком тяжела для нее, и она никогда не повторила бы то же самое при дневном свете.

– Я тоже, – тихо отвечает Ингрид.

Ни одна из них не называет имя человека, о котором, как кажется Эльзе, обе они сейчас думают. Ни одна из них не упоминает Айну. При одной мысли о ней у Эльзы сердце обливается кровью. Айна, ее любимая младшая девочка…

Увидятся ли они когда-нибудь снова?

«Наверное, нет», – думает Эльза, но в этом ей придется винить только себя саму.

Какая мать бросит свою дочь?

Малышка снова начинает шевелиться и хныкать, и Эльза поднимается со стула. Колени хрустят, шея болит. Они слишком стара, чтобы спать не на кровати.

Эльза наклоняется над девочкой, берет ее в свои объятия и осторожно качает. Но на этот раз малышка явно не собирается успокаиваться; она кричит все громче. Эльзу всегда удивляло, как, при столь маленьком теле, младенцы способны издавать такие громкие вопли. Она пытается утихомирить девочку, тихо напевает ей, но та не замолкает. Если она продолжит в том же духе, кто-то может услышать ее и наведается к ним…

Когда внезапно вспыхивает свет, Эльза несколько раз моргает, чтобы к ней вернулась способность видеть. Это Ингрид зажгла свечу; она стоит с ней в руке и озирается.

– Где тряпка? – спрашивает медсестра.

– Молоко закончилось, – отвечает Эльза и кивает в сторону угла, где лежит пустая чашка.

– Она, пожалуй, может пососать тряпку, – предлагает Ингрид, но Эльза качает головой.

– На ней уже ничего не осталось, – говорит она. – А потом, девочка голодна, и это ничего не даст.

От волнения у нее начинает ныть живот.

Она оглядывается и вздрагивает, когда ее взгляд падает на Биргитту.

Та тоже проснулась. Естественно, только покойник смог бы спать, когда комнату заполняют детские крики. Она сидит на кровати, не спуская взгляд с дочери.

Эльза смотрит на Ингрид, но медсестра словно окаменела. Она уставилась на Биргитту широко открытыми глазами и явно не в состоянии помочь – ни советом, ни чем-либо еще.

Маленькая Кристина принимается орать еще громче, и тогда Эльза принимает решение. Она начинает осторожно приближаться к Биргитте, которая смотрит не на нее, а на ребенка.

Понимает ли она, кто это? Что перед ней ее дочь?

Эльза даже представить себе такого не может.

Но когда она подходит совсем близко, Биргитта делает нечто невообразимое. Она немного вытягивает вперед руки.

Сначала Эльза колеблется, но потом все же вкладывает Кристину в объятия Биргитты, и та держит ее, сперва неуверенно и неуклюже, а Эльза боится поправить ее руки, поскольку Биргитта обычно не любит, когда кто-нибудь прикасается к ней. Однако она держит малышку очень осторожно, а Эльза помогает ей изменить положение рук.

Начав расстегивать платье Биргитты, она замечает, как та вся напрягается, но в итоге позволяет ей сделать это. Эльза постоянно ждет от своей подопечной приступа ярости и готова в любой момент забрать у нее Кристину, однако Биргитта не издает ни звука.

Эльза отгибает в сторону край ее платья и обнажает распухшую от молока грудь. Затем прижимает руку к спине и затылку Кристины и поднимает ее к соску.

Малышка продолжает кричать, и Эльза чувствует, как Биргитта напрягается и что она может вот-вот сорваться.

Но ничего такого не происходит.

Маленький рот Кристины находит сосок, она прилипает к нему губами – и замолкает. Слышно лишь, как она сосет молоко.

Эльза убирает руки и отступает немного назад.

– Ах, – говорит Ингрид у нее за спиной. Повернувшись, Эльза видит, что глаза медсестры блестят от слез, и тоже быстро вытирает тыльной стороной руки свой лоб и глаза.

Она не знает, свидетельницей чего стала. Понимает ли Биргитта, что происходит сейчас?

Пожалуй, это хороший знак…

Наблюдая, как Гиттан кормит грудью свою дочь, она внезапно со всей ясностью понимает, что не может оставить Айну в Сильверщерне.

Сейчас

Я медленно открываю дверь большой спальни.

Туне сидит в дальнем углу комнаты. Она не стала ложиться ни на одну из двух кроватей или садиться на мягкое сиденье стоящего перед письменным столом небольшого стула, а вместо этого скрючилась в треугольном пространстве между стеной и накренившимся в ее сторону платяным шкафом.

Не глядя на меня, Туне чуть раскачивается вперед и назад на месте, прижав лоб к коленям.

– Туне? – мягко говорю я.

Она не отвечает – но издает тихий протяжный звук, который я воспринимаю как знак того, что она слышит меня.

От страха все мое тело напряжено, руки влажны от пота; но страх быстро проходит, стоит мне увидеть Туне. Она вызывает скорее жалость. И когда я сейчас смотрю на нее, до меня внезапно доходит, что Туне не выглядела опасной и в переулке.

– Я принесла тебе воды, – говорю я ей и, сделав несколько шагов по комнате, начинаю огибать кровать, приближаясь к ней, но она еще больше съеживается. При виде этого у меня начинает щемить сердце.

– Тебе нечего бояться, – говорю я ей. – Все нормально. Я оставляю ее здесь, видишь?

Я стараюсь сохранять спокойный нейтральный тон.

Поставив кувшин с водой на пол где-то в метре перед ней, поднимаю руки, как бы показывая, что от меня не надо ждать опасности, и, отступив на несколько шагов, сажусь на стоящий у письменного стола стул. Его сиденье жесткое, но оно все равно удобнее, чем пол, и потом, более безопасно сидеть выше ее – быстрее подняться на ноги в случае необходимости.

Туне медлит, но потом отпускает колени и тянется к сосуду с водой. Я замечаю, что на ее ногтях еще остался лилово-сиреневый лак.

Туне неловко хватает кувшин обеими руками и поднимает к лицу, а потом жадно пьет большими глотками. Ее, вероятно, измучила жажда.

– Что с тобой произошло? – спрашиваю я. Но пусть это и вопрос, я не жду на него ответа.

К моему удивлению, Туне опускает кувшин и смотрит на меня. Ее взгляд не встречается с моим, но в любом случае он направлен куда-то на мою левую руку.

Я киваю. Это хоть что-то. Не так уж много, но лучше, чем ничего.

Я должна спросить ее. По крайней мере, попытаться.

– Это ты взорвала машины? – интересуюсь я.

Туне ничего не говорит. Ее глаза опущены, но лицо повернуто в мою сторону. И смотреть на него труднее всего, поскольку оно украшено множеством уже засохших ссадин и измазано не только кровью, как видно сейчас вблизи, но также землей и грязью, слипшимися с ее волосами. Кожа вокруг царапин покраснела и выглядит воспаленной.

– Откуда у тебя эти раны? – спрашиваю я по-прежнему все тем же деловым и спокойным тоном. Пока непонятно, оказывает ли он на нее хоть какое-то воздействие, зато мне самой удается сохранять невозмутимость именно благодаря ему.

Она снова начинает тихонько раскачиваться, непрерывно издавая при этом слабые гортанные звуки.

– Туне, – говорю я с мольбой в голосе, немного обиженно, поскольку вот она, сидит напротив меня, а я никак не могу понять, что с ней такое и как моя подруга вообще могла дойти до такого состояния. К тому же у меня по-прежнему не укладывается в голове, что именно она стала причиной всех наших бед.

– Пожалуйста, скажи хоть слово, – прошу я немного дрожащим голосом. – Просто поговори со мной, черт побери… Мы можем попытаться…

И что тогда?

Попытаться все исправить?

Слишком поздно. Кое-что уже не отыграть назад.

Я отворачиваюсь в сторону и несколько секунд смотрю в окно. Солнце уже опускается за горизонт. Через полчаса или около того все небо вспыхнет огнем.

Один из ящиков письменного стола по-прежнему наполовину выдвинут. В нем нет ничего, помимо нескольких карандашей. Я беру один из них, рассматриваю его. Классического желтого цвета, наполовину использован, но его конец все еще остро заточен. Повинуясь секундному импульсу, я кладу его на пол и толкаю в сторону Туне.

Карандаш катится, останавливается перед ней, и она сразу же поднимает его, немного неловко, и держит довольно странно. Зажав в кулаке, как обычно делают дети.

Затем склоняется к полу и прижимает кончик карандаша к доскам.

– Все нормально, – говорю я ей. – Смелее. Все, кто когда-то жил здесь, давно умерли, поэтому они не будут ругаться.

Туне нажимает на карандаш с такой силой, что грифель утопает в доске, оставляя на ней глубокую отметину.

– Он сломается, – говорю я ей. – Не дави так сильно, иначе он сломается.

Не знаю, почему я пытаюсь заговорить с ней снова и снова. Понимаю ведь, что она не будет отвечать.

Кончик карандаша тем временем двигается по доскам, и на них остается перевернутая буква «Y» с двумя дополнительными черточками-руками и головой сверху.

Человеческая фигурка.

Неловкими длинными штрихами Туне рисует волосы вокруг головы – грифель царапает мягкое дерево, – а потом утыкает карандаш в центр нарисованного лица и начинает двигать его по кругу. Раз за разом, раз за разом. В результате появляется рот в виде затушеванного круга.

Но тут кончик внезапно ломается, и Туне замирает, а затем издает какой-то звериный рык, идущий из глубины ее груди. При этом она смотрит не прямо на меня, а немного в сторону, но очень близко от моего лица, и у меня создается ощущение, словно она старается сказать мне что-то.

Уж слишком хорошо знакома мне нарисованная ею фигурка. Я видела ее раньше. На бумаге и на потертой поверхности стола.

Она рисует в точности как ее бабушка.

– Точно как Биргитта, – говорю я, сама не зная, сказала это себе или ей.

Услышав это имя, Туне смотрит мне прямо в глаза.

Тогда

Эльза знает, что Айны не будет дома. Она не видела дочь уже несколько дней. Эльза сказала Ингрид, что ей надо зайти к себе и забрать все необходимое, одежду и деньги.

Она проносится по дому, как вихрь, и торопливо набивает маленькую сумку своими вещами, особо не выбирая. Ей нельзя брать слишком много. Никто не должен понять по ее виду, что она куда-то уезжает.

Денег у них почти не осталось, но Эльза берет два серебряных ожерелья, которые унаследовала от своей матери. Цепочки тонкие, но что-то в любом случае стоят. Она, пожалуй, сможет продать или заложить их в Стокгольме, чтобы уж совсем не сидеть на шее у Маргареты.

Эльза вспоминает о своем письме старшей дочери, спрятанном среди нижнего белья, но, поскольку у нее нет времени заниматься им, решает оставить его там.

Только когда она снимает маленькую банку из-под чая с верхней полки кухонного шкафчика, ее внезапно начинают одолевать сомнения. Пульс подскакивает, шум ударов собственного сердца начинает давить на слух.

Кажется неправильным брать ее.

В ней находятся остатки их семейных сбережений. Несколько тысяч крон в купюрах разного достоинства. Если она возьмет всё, у Стаффана и Айны вообще не останется на что жить.

Но они ведь приедут вслед за ней, пытается она убедить себя. А Айна вообще составит ей компанию.

Это не кража. Это ведь и ее деньги тоже.

Эльза берет семьсот крон, аккуратно складывает их и засовывает в чулок, лежащий среди прочего барахла в ее сумке. Банку с остальными деньгами она возвращает на полку. Ей становится немного легче на душе, и в то же время это кажется капитуляцией.

Эльза бросает взгляд на часы, висящие над кухонной дверью. Уже почти семь утра. Айна еще должна быть в церкви.

Она быстро запирает дом, но когда начинает удаляться от него, в ней вспыхивает страстное желание развернуться и поспешить назад, поскольку Эльза внезапно понимает, что уже не вернется сюда под вечер и не начнет, как обычно, готовить ужин. Что, пожалуй, никогда больше не откроет эту дверь на пороге сумерек, не войдет внутрь и не услышит, как Айна с Карин ходят на втором этаже и хихикают бог знает над чем. Никогда больше не увидит, как Стаффан сидит на кухне, положив ноги на стул, и не будет ругать его за то, что он не снял обувь.

Это первый дом ее и Стаффана. Именно в нем выросли их девочки. Эльза сама покрасила дверь в зеленый цвет и объяснила соседям, что сделала это ради дочерей. В результате они якобы всегда могли знать, где живут. Но, честно говоря, она поступила так ради себя. Чтобы уже издалека видеть собственное жилище.

Эльза обещает себе, что вернется назад. Она, и Стаффан, и Айна, все вместе. Что в один прекрасный день они снова откроют свою зеленую дверь. Когда все закончится. И, пожалуй, возьмут с собой и Кристину тоже…

Эльза берет курс на церковь, чувствуя, как ее все больше охватывает волнение. Однако она старается сохранять спокойный вид и вести себя как обычно. Ведь от этого зависит слишком многое.

Эльза всегда гордилась своим умением сохранять голову холодной и держать ситуацию под контролем; но теперь, когда это действительно необходимо, она дрожит, как осиновый лист.

Наступающее утро обещает быть красивым, теплым и ясным. Но даже на фоне чистого неба возвышающаяся над городом церковь выглядит угрожающе. Ее двери стоят нараспашку, как всегда в это время. Пастор много проповедует о том, что ни у кого не должно оставаться тайн от Господа или прихода…

От одной мысли о нем и его холодных серых глазах на молодом, почти юношеском лице у Эльзы мороз пробегает по коже.

Ей требуется быть сильной.

Она торопливо поднимается вверх по лестнице, как человек, которому нечего скрывать и нечего стыдиться. Входит внутрь, останавливается и окидывает взглядом картину, открывшуюся перед ней.

Они лежат вповалку, все вместе, свернувшись калачиком подобно детям, на тонких одеялах, которые вряд ли могут защитить их от холодного пола, – и в бледном солнечном свете, проникающем внутрь через высокие окна, выглядят как бездушные каменные изваяния ангелов.

Эльза застывает на пороге. Их здесь наверняка больше сотни. Старых и молодых, мужчин и женщин. Среди них она видит детей, лежащих рядом со своими матерями. Она знает их всех.

У Май-Лиз больные колени. А Каролин родила своего старшего сына почти одновременно с тем, как Эльза – Маргарету. Будучи беременными, они обычно вместе вязали и болтали обо всем и ни о чем, обе немного ошалевшие от волнения и счастья. Йоран работал в шахте в одной бригаде со Стаффаном. Нервничая, он всегда заикался и обычно краснел, когда Эльза входила в комнату. Она всегда подозревала, что он неровно дышал к ней в молодости, – но потом встретил свою Перниллу и тогда уж перестал смущаться, разговаривая с Эльзой.

Пернилла. Она лежит в третьем ряду от него.

А в двух шагах от нее расположился Стаффан.

Ее любимый мужчина.

Она прожила с ним так долго, что, кажется, они знакомы всю жизнь, что она знает его как себя. Эльза была почти ребенком, когда они поженились, – моложе, чем Маргарета теперь.

Ей прекрасно известно, как он выглядит, когда тяжело болен или когда настолько пьян, что едва может говорить. Она знает, как слезятся его глаза, когда он болтает о своем отце, и как его большое суровое лицо смягчается, когда он смотрит на их дочерей. Она видела его безбородым юношей в девятнадцать лет, и в качестве новоиспеченного папаши в двадцать два, и в глубоком горе, когда в свои тридцать два он остался без отца. Именно Эльза обнаружила первые седые волосы у него на висках. А когда закрыли шахту, она обняла его и сказала, что вместе они преодолеют все трудности. Стаффан был неотъемлемой частью ее жизни. Отцом ее дочерей. А сейчас он лежит там среди них, одно из каменных изваяний, и она понимает, что потеряла его…

Эльза никогда ни к кому не испытывала ненависти. Она никогда не понимала, как вообще можно нанести вред другому человеку. Но в это мгновение ей ужасно хочется убить пастора Матиаса собственными руками. У нее появляется страстное желание лишить его жизни, но перед тем увидеть страх в его глазах.

Один из спящих шевелится во сне, и Эльза сбрасывает оцепенение. Погрустить она сможет и потом. Ей надо найти Айну – сейчас это единственное, что имеет значение.

Но сколько Эльза ни шарит вокруг глазами, она не видит ее.

Если Айна не здесь, где же тогда она может находиться?

Неужели взялась за ум?

Эльза сразу отбрасывает эту мысль, сколь бы привлекательной та ни казалась. Знает, что это не тот случай.

Потом она замечает дверь с другой стороны церкви, ведущую в часовню.

Она закрыта.

Эльза идет на цыпочках вдоль стены, чтобы не разбудить никого из спящих. Несколько человек ворочаются и вздыхают во сне – но они, наверное, давно привыкли к разным ночным звукам после всех тех ночей, что провели бок о бок с другими, дыша с ними одним воздухом.

Подойдя к двери, Эльза кладет ладонь на ручку. Металл холодит пальцы.

Дверь беззвучно открывается – и первое, что она видит, это Айна.

Густые темные волосы вуалью закрывают ее лицо. Она лежит, скрючившись, на полу перед маленьким диваном. Эльза не узнает надетое на ней платье. Белое, напоминающее старинную ночную рубашку, оно не имеет никаких украшений или вышивок и плотно обтягивает ее тело.

На диване сидит пастор Матиас.

Его красивые серые глаза смотрят на Эльзу. Он выглядит абсолютно спокойным. Будто давно ждал ее.

– Доброе утро, – говорит пастор Эльзе.

Она стоит совершенно неподвижно, не зная, что сказать. Наконец выдавливает из себя:

– Доброе утро.

Матиас глядит на ее сумку, потом снова смотрит ей в лицо. Эльза понимает, что лгать нет смысла.

– Вот и пришел этот день, – говорит он спокойно.

Айна еле заметно шевелится, и при виде дочери, спящей у его ног, Эльзу охватывает такая злоба, какой она никогда в себе не подозревала.

– Я забираю Айну с собой, – заявляет Эльза ледяным тоном. – Я забираю свою дочь с собой, и ты не сможешь остановить меня.

– Она – взрослая женщина, – отвечает пастор Эльзе, в то время как Айна трет глаза и приподнимается на локте. – Она вправе поступать, как сама захочет.

Айна садится и таращится на Эльзу с таким видом, словно увидела привидение.

– Мама? – бормочет она растерянно хриплым после сна голосом.

– Айна, – говорит Эльза, все еще не спуская глаз с пастора. – Мы уезжаем в Стокгольм. К Маргарете.

Айна переводит взгляд с матери на Матиаса. А тот кладет ей руку на голову. И когда Эльза смотрит на них, от боли у нее сжимается сердце. И дело не в его костлявой ладони на ее волосах, а в том, как она уставилась на него. Словно он – само солнце.

– Не прикасайся к ней! – кричит Эльза. Она сама слышит, как резко и истерически звучит ее голос. Безумная старая женщина – так, наверное, она выглядит со стороны.

Айна снова смотрит на Эльзу; ее взгляд стал пустым и мертвым.

– Сейчас моя семья здесь, – говорит она матери, и та не узнает голос дочери. Это не ее Айна. Не та девочка, которая, когда ей было четыре года, со слезами на глазах умоляла разрешить ей взять домой соседского котенка. Не та Айна, которая еще совсем недавно устраивалась у матери на коленях, чтобы та могла расчесать ей волосы. И не та Айна, у которой под кроватью лежат подшивки журналов с закладками.

Это чужой человек.

Рука пастора по-прежнему покоится на ее голове. Он, как и раньше, выглядит абсолютно спокойным.

– Значит, она родила ребенка? – спрашивает Матиас Эльзу, и та не может понять, о чем он говорит.

Не может поверить, что ему все известно.

– Она?.. – переспрашивает Эльза, заикаясь от неожиданности и чувствуя, что у нее пересохло во рту.

– Ведьма родила своего дьявольского ребенка? – интересуется Матиас, снова спокойно и тихо, словно его вопрос касается какой-то мелочи вроде того, когда надо подавать обед.

Эльза смотрит на его глаза. Они смеются над ней.

– Неужели ты думаешь, что мы ничего не знали? – спрашивает пастор.

Эльза не понимает.

Она и представить не может, откуда они могли всё узнать. Ведь она и ее помощницы всё сделали правильно…

Неужели кто-то донес?

Дагни?

Ингрид?

Эльза не может поверить в предательство кого-то из них, отказывается сделать это.

Услышав шум, доносящийся со стороны улицы, она вздрагивает и оглядывается.

– Ага, – говорит пастор Матиас. – Они вернулись.

Звуки, которые долетают до Эльзы через закрытую дверь, столь же хорошо знакомы ей, как и голоса ее дочерей.

Так обычно в панике кричит Биргитта. И эти крики приближаются.

Эльза резко разворачивается. Пастор поднимается с дивана. Их лица оказываются на одном уровне.

Ее пугает выражение его глаз.

– Боюсь, пока мы не можем позволить тебе уехать в Стокгольм, – говорит он Эльзе. – Во всяком случае, пока ты так взволнованна. Будет лучше, если ты сначала немного успокоишься.

– Вы не сможете помешать моему отъезду, – возражает она, пытаясь выглядеть уверенно, но чувствуя, что начинает погружаться в пучину страха.

Пастор не отвечает. Его лицо чуть заметно искажает зловещая усмешка.

Страх все сильнее сжимает ее в своих объятиях, и Эльза чувствует, как она постепенно сдается ему. Глядя на дочь, молит ее:

– Айна, останови их. Не дай им причинить зло Биргитте. Она невинна, она никому не сделала ничего плохого. Позволь нам уехать. Пожалуйста.

В ответ она получает все тот же мертвый взгляд.

А потом Айна улыбается, в точности копируя ухмылку своего кумира.

Эльза разворачивается и рывком открывает дверь, но снаружи ждут братья Сундины, Франк и Йеста. Они стоят плечом к плечу, похожие друг на друга, оба с каштановыми волосами и маленькими глазками, широкими плечами и большими руками.

А за их спинами ждет весь приход. На нее таращатся сотни глаз, и все они излучают ненависть.

Эльза испуганно отступает назад в комнату, лихорадочно рыщет взглядом по сторонам. Но там нет другого выхода. Есть только бездушная оболочка того, что когда-то было ее дочерью, и еще пастор.

Одна его рука покоится на столе. И на нем лежат несколько листов бумаги. Взгляд Эльзы останавливается на верхнем из них.

Это сделанный мелками рисунок. Примитивные человеческие фигурки разного цвета. И неловко выполненные спирали, налезающие друг на друга.

Пол начинает уходить у Эльзы из-под ног. Ее глаза уставились на пастора.

– Так это был ты, – говорит она, но от волнения голос не слушается ее, и слова звучат не громче дыхания.

– Франк, – командует пастор мягко. – Йеста. Вы не отведете госпожу Кулльман в подвал пасторского дома? Чтобы она немного успокоилась?

Эльзе внезапно кажется, что свет вокруг меркнет, и она видит перед собой лишь малышку Кристину и ее характерные для новорожденных мутно-синие глаза. Почему-то ей становится интересно, потемнеют ли они со временем и станут такими же темными, как у Биргитты, или постепенно поблекнут и приобретут серый отцовский цвет.

– Так это был ты, – снова говорит Эльза, на сей раз громко.

Но это уже не играет никакой роли. Сильные руки хватают ее и тащат прочь. А Эльза мечется взглядом по массе лиц, окружающих ее. Они не выглядят ангельскими – скорее, напоминают дьявольские рожи.

В какую-то секунду она замечает в толпе Стаффана. Ее губы молят его:

– Пожалуйста…

Но он опускает глаза.

Эльза слышит, как где-то рядом с церковью кричит Биргитта; ее крики превращаются в дикий вопль.

А потом он внезапно обрывается, и воцаряется тишина.

Сейчас

Я все еще сижу, наклонившись вперед на стуле, когда слышу стук в дверь.

Быстро выпрямившись, бросаю взгляд на Туне, по-прежнему прячущуюся в углу. Она, похоже, не обратила на стук никакого внимания.

– Входи.

Дверь открывается, за ней стоит Роберт. Он замирает на пороге, почти полностью занимая дверной проем, смотрит на меня и зовет:

– Алис…

Поднимаюсь и подхожу к нему. Роберт вытаскивает меня в коридор и тщательно закрывает за мной дверь.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Макс долго не возвращается. Очень долго, – говорит он; его лицо, полускрытое тенью, напряжено.

– Так, – говорю я.

– Церковь находится всего в пяти минутах отсюда, – продолжает Роберт. Он явно волнуется – это видно по еле заметным складкам на его щеках, наметкам будущих морщин.

– Он просто…

М-да… Тут как раз все непросто. Мне вспоминается выражение лица Макса, его глубокое разочарование.

Ты чертова эгоистка.

– Я думаю, он просто захотел побыть один, – в конечном итоге выдавливаю я из себя. – Чтобы переварить все. Успокоиться.

– Ну да, возможно, – соглашается Роберт, но его беспокойство никуда не делось. – Я подумал только, что… – Он засовывает руки глубоко в карманы.

– Мы можем пойти и проверить, – говорю я. – Если у тебя от этого полегчает на душе.

– Ну да, – соглашается Роберт и с облегчением кивает. – Просто мне кажется… лучше, если все мы будем здесь. Вместе.

Я кладу ладонь на его руку и киваю.

– Мы пойдем и приведем Макса.

– И каким образом? – спрашивает Роберт, кивая на дверь.

– Мы можем… запереть ее, – отвечаю я, хотя от одной мысли оставить Туне одну в доме мне сразу становится не по себе. – Мы все равно вернемся быстро. Церковь ведь практически за углом. Как ты и сказал.

Я осторожно поворачиваю ручку и открываю дверь.

Туне по-прежнему сидит в своем укрытии, а поскольку всё вокруг нее тоже осталось неизменным, у меня внезапно создается впечатление, что я вижу перед собой не реальную картину происходящего, а нарисованное изображение, где завалившемуся на бок шкафу, рисунку с открытым ртом, карандашу со сломанным концом и прочим второстепенным частям композиции, не говоря уже о ее главной фигуре, навечно уготовано постоянное место.

– Туне? – говорю я. – Нам надо ненадолго уйти. Мы скоро вернемся, о’кей? И принесем чего-нибудь поесть.

Она не шевелится и молчит.

Я перевожу дыхание и произношу:

– Биргитта.

Ее глаза за челкой вспыхивают, и она издает тихий утробный звук. И мне сразу вспоминается рассказ Туне о тех неделях, когда она жила в мире иллюзий, порожденных ее затуманенным депрессией сознанием.

Порой мне казалось, что я в Сильверщерне. Иногда я слышала голоса, которые разговаривали со мной. Порой я слышала Биргитту.

Свою собственную бабушку. Хотя она не знала этого в то время.

Может, она слышит ее голос и сейчас?

Или думает, что она сама и есть Биргитта?

Эти вопросы прямо вертятся у меня на языке, но теперь не до них. Я снова закрываю дверь и поворачиваю ключ в замке.

– О’кей, – говорю Роберту. – Идем.

Он медлит немного, задумчиво наморщив лоб. Затем спрашивает:

– Как ты ее назвала?

На мгновение я встречаюсь с ним взглядом, но сразу отворачиваюсь.

– Пошли.

Солнце успело опуститься к горизонту. Мы идем к церкви. На улице прохладно, несмотря на теплый день, и моей тонкой кофты уже явно недостаточно, если судить по тому, как резво мурашки разбегаются по коже. Ночью вполне могут быть заморозки, и, если это произойдет, небольшим группам подснежников, которые уже готовы распуститься, пожалуй, сильно не поздоровится.

Приблизившись к церкви, мы обнаруживаем, что ее двери приоткрыты.

– Макс, – кричу я в темноту; пусть из-за озноба голос не слишком хорошо слушается меня, это все равно получается достаточно громко.

Никакого ответа.

Я смотрю на Роберта, и тот медленно распахивает двери. Петли тихо скрипят, тяжелые створки распахиваются внутрь.

Скамейка, которой мы подпирали вход, по-прежнему стоит в нескольких метрах от него. Рядом с остатками нашего костра виднеется одна из наших же бутылей с водой; на полу кучами лежат толстые плесневелые одеяла, заменявшие нам матрасы. Все выглядит так, словно мы захватили, оккупировали храм божий – и осквернили его. Для полноты картины не хватает только пустых банок из-под пива и использованных шприцев.

– Макс! – кричит Роберт; его голос, эхом отражаясь от высокого потолка, заполняет все помещение, но быстро затихает, поглощаемый тишиной. – Это мы. Алис и Роберт. Мы только хотели проверить, не нужна ли тебе помощь…

Никакого ответа.

Я вхожу в церковь, хотя мое тело отчаянно призывает меня остановиться. Возвышающаяся над алтарем фигура Христа словно ухмыляется нам. Как, кому и когда могло показаться, что этот бог выглядит страдающим? У него злые глаза, которые смотрят на мир не обещающим ничего хорошего взглядом, а на тонких губах застыло некое подобие сладострастной улыбки.

– Его, пожалуй, уже нет здесь, – говорю я. – Наверное, не нашел ничего – и пошел искать еду в какое-то другое место…

Хотя на самом деле Макс ушел, чтобы успокоиться. И опять из-за меня.

И, конечно, не Сильверщерн виноват во всех наших бедах, а именно я.

– Пожалуй, – соглашается со мной Роберт. Как и я, он тоже осторожно продвигается вперед.

Солнце светит нам в спины через открытые двери, и я вижу наши собственные тени, крадущиеся впереди. Благодаря им церковь уже не выглядит пустой – скорее кажется, что ее обитатели просто прячутся где-то от нас.

– Макс, – кричу я снова, уже громче. – Ты здесь?

Роберт, присевший на корточки у костра, поднимается.

– Макс в любом случае приходил сюда, – говорит он. – Мы оставили здесь утром мед и последнюю банку сардин. Я уверен в этом.

Я смотрю в сторону часовни. Дверь туда закрыта. Мы оставили ее в таком виде – или она была открыта, когда мы уходили?

Не помню.

Я ничего не говорю, но Роберт уже успел отследить мой взгляд и кивает.

Мы пробираемся мимо рядов скамеек в ту сторону, и в моей душе постепенно просыпается страх. Наши тени растут над входом в часовню, а когда мы оказываемся перед ним, сливаются в единого многорукого монстра. Я специально стараюсь не смотреть на распятие – боюсь обнаружить, что Иисус повернул голову в нашу сторону и ухмыляется мне, сощурив глаза и обнажив зубы.

Слишком тихо. Такая тишина не успокаивает, а скорее пугает, от нее все время ждешь подвоха; постоянно кажется, что где-то затаился враг, готовый напасть при первом удобном случае…

Я пытаюсь сглотнуть комок в горле – и обнаруживаю, что у меня пересохло во рту.

Роберт открывает дверь.

За ней царят безмолвие и покой, время как будто остановилось. Все та же пожелтевшая занавеска на окне. Пробивающийся снаружи мягкий свет уходящего дня тенью отпечатывает узор ее кружев на лежащем у мойки сине-белом полосатом половике, простеньких стульях и маленьком столе, на котором сейчас стоит банка с медом. Сделанная из прочного и толстого зеленоватого стекла, в котором внизу, у массивного основания, видны крошечные пузырьки воздуха, она с одного края испачкана кровью и прилипшими к ней клочками волос.

Макс лежит лицом вниз, и это даже хорошо. Одна его нога подтянута к телу – джинсы немного задрались, обнажив худые бледные икры, – а рука вытянута вперед и в сторону, словно он пытался ползти.

Воротник свитера испачкан темной кровью. Она образовала большую лужу вокруг головы, но явно не била фонтаном – значит, артерии остались неповрежденными. Хотя в этом и не было необходимости.

Причина смерти видна невооруженным глазом, и для ее выяснения не надо выискивать бледные синяки на шее или исследовать белки глаз на предмет пятен. Затылок Макса превращен в кровавое месиво, где среди остатков волос и костей местами виднеется субстанция серого цвета. Ему явно нанесли не один и не два удара. Кто-то, похоже, оседлал его сильное, мускулистое тело и методично орудовал банкой, пока оно не перестало шевелиться. Пока голова не раскололась, как орех, а шейные позвонки не пробили мягкую кожу ниже линии волос.

Я не кричу. Вернее, жду, что из моей груди вот-вот вырвется истошный крик, но этого не происходит. Зато я фиксирую взглядом каждую мелочь вокруг и тщательно все запоминаю. Как, например, то, что два ногтя на его вытянутой руке сломаны. Или что кровь, собравшаяся под лицом, еще не успела толком свернуться.

Я вспоминаю его лицо на железнодорожной станции, когда он с любопытством смотрел вдаль – туда, где рельсы исчезали в лесу. Его неуверенную походку при нашей первой встрече; то, как он неловко чувствовал себя тогда; большие забавные футболки, которые он всегда носил. Как выглядело его лицо час назад – полные злобы глаза, плотно сжатые губы… Смотрю, как красиво последние солнечные лучи отражаются в его белокурых волосах на темени, не пострадавшем от ударов, где череп сохранил свою форму…

Вижу, как немного в стороне Роберт перегибается пополам и блюет на пол, сотрясаясь всем телом.

Запах рвотных масс быстро распространяется по комнате. Он резкий и неприятный, и к нему примешивается еще один – того, что совсем недавно было Максом. В нем смешались запахи крови, железа, страха и чего-то другого. И этот последний более противный и сильный, и менее знакомый, чем остальные.

Наверное, так пахнет содержимое головы…

Я кричу, но крик успевает растерять силу, еще не вырвавшись на свободу, и с моих губ срывается лишь глухой стон. Я не понимаю, как он мог умереть. Как он может лежать здесь с разбитой башкой, если Туне заперта на втором этаже? Как может он… ведь нет никого…

Силуэт среди дождя.

Зеленые глаза Эмми, которые таращатся на меня.

– Ты видела кого-то, не так ли?

Рука Туне, рисующая человечка с длинными растрепанными волосами и ртом, напоминающим черную дыру.

С этим местом что-то не так. Чертовщина какая-то…

Я пячусь, спотыкаясь, и выскакиваю из комнаты. Сейчас я смотрю вверх и влево, на распятие. Иисус не повернул голову в мою сторону. Его темные нарисованные глаза по-прежнему таращатся наружу. На город. На Сильверщерн.

Роберт, зажимая рукой рот, следует за мной к выходу, раскачиваясь из стороны в сторону, словно пьяный; он явно еще не пришел в себя от шока.

– Она была права, – шепчу я онемевшими губами. – Вы были правы. Мы здесь не одни.

Тогда

Вдалеке Эльза услышала гудок паровоза – тот уже покинул станцию.

По идее, она должна была почувствовать хоть что-то, когда рухнула ее последняя надежда на бегство из Сильверщерна. Но не испытала никаких эмоций. Словно ее душа умерла.

В подвале ужасно темно, и Эльза не видит совсем ничего. Она на ощупь пробирается по холодному сырому полу, в колодце шершавых каменных стен; найдя маленькую лестницу, поднимается по ней. Пытается барабанить по двери и кричать, но это ничего не дает: ее удары выходят слабыми и бессмысленными.

И вообще, куда она смогла бы уйти, если б ей удалось выбраться наружу?

Эльза не знала, как много времени прошло, пока не услышала сигнал паровоза. Ей уже начало казаться, что она просидела в погребе несколько дней. Но резкий гудок приводит ее в чувство. Значит, заточение продолжается не так уж и долго. И сейчас где-то пять-шесть часов вечера…

Что будет с ней?

Эльза пытается не думать об этом. А также о том, что произойдет с Кристиной и Биргиттой. Но здесь, в подземелье, мысли выходят из-под контроля. Она не может остановить их – точно так же, как и сломать дверь, преградившую путь к свободе.

И время от времени эти мысли даже немного раздувают еле тлеющие угольки надежды.

Пожалуй, ее продержат взаперти лишь до вечера. Опять же, Маргарета обязательно забеспокоится, почему перестали приходить письма. Или Стаффан возьмется за ум. Всякое ведь может случиться…

Голод приходил и уходил несколько раз. Но осталась жажда, из-за которой во рту стало сухо, как в пустыне, да еще непрерывно болят живот и голова. Здесь прохладнее, чем на улице, на солнце, но августовская жара проникает даже сюда. Закрывая глаза, Эльза словно видит сверкающие молнии.

Услышав скрип двери, она вздрагивает. Свет, ворвавшийся в подвал через прямоугольное отверстие, появившееся в конце лестницы, бьет Эльзе по глазам, и она закрывает их рукой, пытаясь защититься от него.

– Госпожа Кулльман, – слышит она молодой мужской голос. Глухой и монотонный, он кажется ей незнакомым. Забавно, как быстро она отвыкает от голосов других людей…

Эльза пытается посмотреть сквозь пальцы, но из-за света не может понять, кто стоит перед ней.

– Госпожа Кулльман, – повторяет мужчина. – Не заставляйте меня спускаться и забирать вас.

Ее уши отвыкли от мужских голосов, но она, конечно, распознаёт в нем угрозу.

Эльза поднимается на гудящие ноги и карабкается вверх по лестнице. Колени не хотят слушаться ее, и она не знает, холод, голод или темнота тому виной.

Когда Эльза добирается до конца лестницы, у нее возникает страстное желание сбежать или, по крайней мере, попытаться сделать это, – но молодой мужчина (при свете оказывается, что это Франк Сундин), крепко и больно хватает ее за плечо и, толком не глядя на нее, сразу же ведет ее куда-то. У нее кружится голова, и она плохо соображает, но изо всех сил старается не отставать от него и не упасть.

Судя по его лицу, вряд ли ей стоит ожидать сочувствия с его стороны, но Эльза все равно решает попробовать.

– Франк, тебе необязательно делать это. Если ты сейчас отпустишь меня, то сможешь сказать, что я вырвалась и убежала в лес. Ты не должен…

Он не отвечает и по-прежнему не смотрит на нее, но при этом дергает ее за руку так сильно, что, кажется, плечо вот-вот выскочит из сустава. Эльза замолкает, взвизгнув, как получившая удар ногой собака.

Она не понимает, куда идет. Они уже миновали церковь и двигаются в сторону центра. Куда же? Улицы на удивление пусты. Пока им не попался ни один человек. В окнах тоже не видно ни души; двери закрыты, несмотря на жару. Когда они проходят мимо ее дома, Эльза отворачивается.

Впереди она слышит шум, постепенно становящийся все громче, – где-то там гудит толпа. От голода и жажды у Эльзы кружится голова, горло распухло, в висках стучит кровь, и поэтому она сначала не понимает, что происходит. Только когда они начинают приближаться к площади и она уже чувствует под ногами булыжное покрытие, до нее доходит, куда исчезло все население Сильверщерна.

На площади полно народу, люди стоят на ней и между домов; при их приближении они расступаются и молчат. Эльза ищет знакомые глаза, кого-то, с чьей стороны она могла бы рассчитывать на помощь, но все они стали теперь чужими для нее. Те, кого она знала всю свою жизнь. Молодые мужчины и женщины, которых она качала на своих руках, когда те были детьми. Друзья, которых она утешала в беде и которым давала массу добрых советов. Все те, кто еще месяц, неделю, день назад дружелюбно поздоровался бы с ней на улице и спросил о том, не родила ли уже Маргарета там, в столице, и не собирается ли она приехать к ним сюда с младенцем…

Сейчас они все молча смотрят на Эльзу. Дают им пройти.

Через несколько шагов она опускает глаза и утыкает взгляд в свои ноги. Внезапно ей становится очень стыдно. Но она не знает, стыдно ли ей за себя – или за всех них; за то, что она позволяет вести себя, как собаку, – или из-за произошедшей с ними перемены.

Потом Эльза слышит знакомый звук, и из ее груди непроизвольно вырывается крик.

– Биргитта!

Посередине площади из мостовой извлекли несколько камней, а в обнажившуюся на их месте мягкую землю вбили толстый столб – березку, предварительно очищенную от веток и коры.

И к нему толстой веревкой привязали Биргитту.

Веревка охватывает ее тело на поясе и ниже и глубоко врезается в еще выпяченную вперед после родов, мягкую, нежную плоть в районе живота; Гиттан явно очень больно. Ее руки завернуты назад и связаны за столбом.

Голова висит, склонившись вперед, и Эльза не может видеть ее лицо. Однако она видит голые ноги Биргитты под свободной ночной рубашкой. С внутренней стороны они испачканы уже успевшей высохнуть кровью, которая ранее сбегала по ним вниз и образовала на земле небольшую лужицу.

– Биргитта, – снова бормочет Эльза – еле слышно, поскольку язык едва слушается ее.

Бедняжка не шевелится.

– Эльза, – слышит она мягкий голос пастора совсем рядом с собой.

До сих пор он держался среди толпы, но сейчас делает шаг вперед, в небольшое пустое пространство, возникшее вокруг Биргитты.

– Наконец-то, – говорит он.

Его лицо спокойно. Но оно пугает Эльзу более, чем чье бы то ни было.

– Что вы сотворили с ней? – хрипит она. Августовское солнце уже начало клониться к горизонту, но жара еще не спадает и по-прежнему действует угнетающе.

– Пришло время, – говорит пастор мягким голосом. – Пришло время для следующего шага. Слишком долго мы позволяли злу жить вместе с нами. Дурно влиять на нас. Но этого больше не будет.

Эльза хочет назвать его сумасшедшим. Сказать, что он потерял разум. Но холодный свет, горящий в глубине его серых глаз, заставляет ее замолчать, прежде чем она успевает произнести хоть слово.

Если Кристина родилась сейчас, значит, Биргитта забеременела зимой. В декабре. Всего через несколько недель после его появления в городе.

Когда он начал нашептывать своим приверженцам, что она – исчадье зла? Что она одержима демонами?

Кто поверит ей, даже если она сможет говорить? Любые ее слова расценят как злобную ложь, вполне ожидаемую от того, кто служит дьяволу. Точно как он сказал им.

Эльза молча окидывает взглядом тех, кто стоит к ней ближе всего. Своих соседей. Друзей. Кто поверит ей, если она попытается рассказать, как все происходит на самом деле?

– Ты – зло, – хрипло говорит Эльза пастору дрожащим голосом.

Тот воспринимает ее слова спокойно. Лишь печально качает головой.

– Вы слышите? – спрашивает он стоящих вокруг людей. – Вы слышите, как зло распространяется, подобно яду? Оно переходит, как заразная болезнь, от одного к другому. Оно разрушает душу так, что ее уже невозможно спасти… – Пастор смотрит на Эльзу своим холодным, коварным взглядом. – Можно ли еще спасти твою душу, Эльза?

Ей хочется плюнуть ему в лицо, но она не может. Она слишком напугана, и у нее слишком пересохло во рту. Она слишком слаба и подавлена.

– Сейчас увидим, – говорит Матиас таким тоном, словно никого другого рядом с ними нет, будто он тихо шепчет ей на ухо. Затем окидывает взглядом толпу и выкрикивает звонким голосом, разносящимся над площадью и заставляющим всех замолчать: – Пришло время изгнать зло. Пришло время впустить в свои души божественный свет. Сделать выбор и выбрать свет… – Он делает паузу. – Вы готовы к этому?

Его слова вызывают в толпе тихий гул, который быстро превращается в громкий вой, наполненный безудержным восторгом.

И тогда пастор поднимает руки. При виде его белых ладоней все сразу замолкают. А он держит их над собой и раскачивает ими, как в трансе, словно распространяя невидимые волны безумия по всему городу.

– Кай, – произносит Матиас почти обычным голосом, но в царящей вокруг тишине его слышно в каждом уголке площади. Эльза видит движение в толпе – они пропускают кого-то вперед.

Впереди идет Кай Андерссон. Сейчас он высокий и сильный, с пепельными вьющимися волосами и квадратным подбородком, но Эльза вспоминает, каким он был, когда ходил в школу вместе с Маргаретой. Кожа да кости.

Их четверо. И все они – рослые парни и мужчины с широкими плечами и мускулистыми руками. Это и требуется. Все они несут большие плетеные корзины, наполненные плоскими и круглыми, отполированными водой камнями, выглядящими так, словно их притащили с речного берега. Кай и трое других ставят свою ношу перед пастором и выпрямляются; тот мягко улыбается им и еле заметно кивает. Кай кивает в ответ и пятится назад в толпу.

За спиной пастора Эльза замечает Дагни. Она стоит совершенно неподвижно, с остекленевшим взглядом. Позади нее, явно без особой на то необходимости, маячит брат Франка, Йеста. У него нет нужды сторожить Дагни. Судя по ее виду, она не в том состоянии, чтобы предпринять попытку к бегству.

Рядом с ней стоит Ингрид; ее руки связаны впереди прочным шнуром. Красная губная помада, которую она обычно использует, размазана по лицу – так сперва кажется Эльзе, пока до нее не доходит, что у медсестры из носа идет кровь. Йеста крепко держит ее за плечи.

Она уставилась на корзины с камнями широко открытыми от ужаса глазами. В какое-то мгновение Эльзе удается перехватить ее взгляд. Ингрид вся белая, как простыня. Кровь бежит по ее бледным губам и капает на подбородок.

– Кто из вас хочет помочь очищению нашего прихода? – слышится голос пастора; сейчас он уже разносится над площадью подобно раскатам грома. – Кто из вас хочет стать рукой Христа? Выйдите вперед. Выйдите вперед и примите участие в святом деле.

Сначала ничего не происходит. Но потом люди начинают двигаться, протискиваются вперед и собираются вокруг корзин. Они тянутся к камням, сперва с сомнением, но потом все более и более рьяно. Отталкивают друг друга, лишь бы добраться до них.

– Мы должны очиститься, – гремит голос пастора над их головами. – Нам надо выбрать свет. Выбрать Господа. Нам необходимо уничтожить дьявола, затесавшегося среди нас. Иначе нам никогда не попасть в рай.

Камни подходят к концу. Стоящие впереди начинают понемногу отходить в сторону. Большинство из них держат в руках по два или три голыша. Среди них молодые и старые, мужчины и женщины. Эльза знает их всех. Одной из девочек не больше двенадцати лет. Это Грета Альмквист. Она держит по одному гладкому круглому камню в каждой руке. Они настолько большие, что ее пальцы не в состоянии обхватить их. Потом на площади снова воцаряется тишина, нарушаемая лишь шумом дыхания пятисот человек, почти сливающимся с шелестом листьев окрестного леса. Секунду, которая, кажется, продолжается вечность, ничего не происходит. Все стоят неподвижно и ждут.

– Пойте со мной, – тихо произносит пастор.

И люди вокруг начинают повторять вместе с ним слова хорошо знакомой им песни.

Святой город примет их когда-нибудь,

Твердь небесная даст им приют.

Биргитта вздрагивает, когда первый камень попадает ей в бедро. Когда второй бьет ее в живот выше веревки, она поднимает голову и издает звук, напоминающий жалобный стон. Сквозь волосы Эльза видит синяки на ее лице, разбитую губу.

Стон превращается в крик, когда Грета Альмквист одним из своих камней попадает Гиттан в лоб и разбивает ей бровь, так что кровь ручьем устремляется вниз по щеке.

Вопль Биргитты растворяется в звуках набирающей силу песни, словно становясь ее частью.

Эльза кричит вместе с ней, сама толком не понимая, что это делает она.

– ПРЕКРАТИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА, РАДИ БОГА, ПРЕКРАТИТЕ!

Она пытается вырваться, но Франк крепко держит ее. Эльза слышит его мелодичное пение, эхом отдающееся в ее голове.

Прошлой жизни заботы и беды

Они смогут забыть навсегда…

Камни уже падают дождем. Несколько из них, к счастью, пролетает мимо. Однако большинство попадает в цель.

Крики Биргитты постепенно замолкают; она лишь тихо стонет, словно еще пытается вымолить себе пощаду.

По лицу Эльзы бегут слезы. Она не может смотреть на страшное зрелище и закрывает глаза.

– Прости. Прости. Прости меня, Биргитта. Прости, – повторяет она тихо.

Сейчас

В тишине я слышу странный звук со стороны входной двери. Он то затихает, то снова становится громче; это напоминает шум, издаваемый нашими радиостанциями.

Они лежат кучей на скамейке. Я беру одну из них – легкое, некрасивое, маленькое устройство из черной и желтой пластмассы. Покоясь на моей ладони, она напоминает огромную осу, готовую ужалить меня в любое мгновение.

Рация выключена, индикатор на ней не горит.

Я роняю ее. Слышу, как трещит пластмасса, ударяясь о каменный пол и раскалываясь на части.

«Как череп Макса, – думаю я. – Неужели это было столь же легко?»

Лихорадочно перебираю другие радиостанции плохо слушающимися пальцами. Ни на одной из них не горит индикатор. Все они мертвы.

Звук становится все громче. Это явно не радиопомехи; сейчас я понимаю, что слышу пение, которое, кажется, поднимается из самой земли и разносится ветром над Сильверщерном на закате дня.

Святой город примет их когда-нибудь,

Твердь небесная даст им приют.

Новый мир там они для себя обретут…

– Мы умрем здесь, – хрипло говорит Роберт. – Мы умрем здесь.

– Нет, – отвечаю я.

На моем языке привкус железа и крови, в ушах звенит песня, и Сильверщерн представляется мне петлей, которая вот-вот задушит нас.

– Нам надо идти. Мы не можем ждать полицию.

Роберт выглядит чуть ли не сонным. Это шок, понимаю я. Наверняка я тоже шокирована, но чувствую себя ужасно бодрой. Пожалуй, как никогда прежде.

– Ничего не получится, – мямлит он. Его тело словно уменьшилось в размерах. Широкие плечи поникли, руки болтаются по бокам подобно веревкам.

– Получится, – возражаю я. – Мы сейчас же отправимся в путь. Пойдем к автостраде. Я не знаю, кто это сделал, но не собираюсь оставаться здесь и ждать смерти. О’кей?

Роберт встречается со мной взглядом и кивает.

– О’кей.

Когда я бегу между домами, мне кажется, что сам город пытается сожрать нас, и каждое здание представляется мне головой кровожадного дракона, а распахнутая дверь – открытой пастью. Тихое пение исходит как бы из самой земли, эхом отдается в переулках, неотступно преследует меня.

Я уже не знаю, слышу его на самом деле или нет.

С этим местом что-то не так. Я не хочу больше оставаться здесь и пытаться выяснить, что же происходит в городке на самом деле.

Я не могу ждать, пока кто-то придет и спасет нас.

Зеленая дверь стоит чуть приоткрытой. Я с шумом распахиваю ее, вваливаюсь внутрь, останавливаюсь у лестницы и кричу:

– Туне!

Роберт входит вслед за мной в прихожую, все еще до конца не пришедший в себя, с блуждающим по сторонам пустым взглядом.

– Попробуй найти какую-нибудь емкость для воды, – говорю я ему. – Поищи на кухне. Если найдешь что-то съестное, тоже бери с собой.

Он кивает и направляется по указанному адресу, а я поднимаюсь по лестнице, преодолевая по две ступеньки зараз.

– Туне?..

Свет умирающего дня пробивается внутрь через окно и придает всем предметам в комнате красноватый оттенок. Распоротому покрывалу на кровати, покосившемуся бельевому шкафу, письменному столу, половым доскам. Испуганному лицу Туне.

Лезвие ножа сверкает в его лучах, подобно молнии, и, отражаясь от него, они слепят меня.

Человек, стоящий позади моей подруги и держащий кухонный нож у ее горла, ненамного выше Туне. Его лицо скрыто спутанными седыми волосами. Худая, белая старческая рука крепко держит ее за темные волосы сильными костлявыми пальцами, а другая прижимает длинное узкое лезвие к ее шее.

– Закрой дверь, – говорит он скрипучим высоким голосом.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы закричать, но, наверное, чем-то выдаю свои намерения, поскольку тот же голос предупреждает меня:

– Только пикни, и я перережу ей горло.

Это сказано спокойно и деловито, и сейчас я понимаю, что передо мной пожилая женщина.

Закрываю дверь, и та захлопывается с тихим щелчком.

– Много вас? – спрашивает незнакомка, когда я поворачиваюсь к ней снова.

Я пытаюсь сглотнуть комок в горле. Голос не хочет меня слушаться.

– Только мы, – отвечаю я наконец.

– Ты и тот, другой, на первом этаже?

Крошечная надежда, еще остававшаяся у меня, поскольку я думала, что она не знает о Роберте, сейчас умирает, и я киваю.

Старуха стоит неподвижно и, похоже, размышляет. Я едва осмеливаюсь смотреть на нее – боюсь, что она причинит вред Туне. Вместо этого гляжу на свою подругу, пытаясь перехватить ее взгляд и понять происходящее у нее в голове.

Мне хочется, чтобы кто-нибудь подсказал мне, что делать.

Потом я слышу шаги на лестнице.

– Алис, – кричит за стеной Роберт. – Я не нашел никакой бутылки для воды, но…

Судя по звуку, дверь за моей спиной открывается.

Стоящая перед нами женщина крепче сжимает нож и снова прижимает его к горлу Туне. Я вижу, как лезвие вдавливается в кожу.

– Что… – начинает Роберт позади меня.

– Тихо, – говорю я.

Он замолкает.

Сейчас

Теперь тишину нарушает лишь тяжелое, судорожное дыхание Туне.

– Хорошо, – говорит мне женщина, и я слышу одобрительные нотки в ее голосе. – Очень хорошо.

Когда она поднимает взгляд, ее волосы немного сдвигаются в сторону, открывая словно высеченное из камня лицо; она смотрит на нас через плечо Туне. Ее загорелую кожу покрывает густая сеть глубоких морщин, пронизывающих тонкие губы, за которыми виднеются желтые зубы. А посередине красуются глубоко посаженные, блестящие желто-карие глаза.

Нетрудно распознать эмоции, прячущиеся в них.

Это не страх и не беспокойство. А возбуждение. Опьяняющее и восторженное, от которого ее слегка трясет.

– Ты, – говорит она и кивает в мою сторону. – Свяжи ему руки.

Что-то знакомое слышится мне в ее голосе, в манере произносить слова.

Я откашливаюсь. Не уверена, смогу ли ответить, но теперь, по крайней мере, язык меня слушается.

– Мне нечем связать его, – возражаю я, стараясь говорить как можно спокойнее, чтобы не испугать или не разозлить ее.

– На кровати лежит веревка, – отвечает она чуть ли не радостно.

Все так и есть; я вижу ее, медленно ведя взглядом по кроватям. Веревка выглядит старой и непрочной и находится в ногах одной из них.

Я медленно наклоняюсь и поднимаю ее. Грубые волокна царапают мои ладони.

– Хорошо, – хрипит женщина. – Теперь свяжи ему руки.

Она смачивает губы быстрым движением остроконечного языка.

Я поворачиваюсь и смотрю на Роберта. Тот встречается со мной взглядом; как ни странно, сейчас он выглядит спокойнее, чем был в церкви, словно сумел взять себя в руки перед лицом реальной опасности.

Повернувшись назад, я обнаруживаю, что старуха больше не смотрит на меня. Ее взгляд направлен на Туне. Грязные зубы обнажаются – на лице появляется некое подобие улыбки.

– Ты думала, тебе повезет на этот раз? – спрашивает она с таким видом, словно меня и Роберта здесь нет. – Считала, сможешь спокойно распространять свой яд? Что больше нет никого, способного остановить тебя? Но я здесь. Я осталась.

Она издает хриплый каркающий звук, который, наверное, должен означать смех.

– Я сразу узнала тебя. Знала, что ты вернулась. Тебе понравилась моя песня? Ты помнишь ее? Под эту песню ты умерла, ведьма. Я хочу напомнить ее тебе…

Весь мир балансирует на кончике ее ножа.

Старуха поворачивает голову; теперь она смотрит на меня. При этом движении бóльшая часть ее лица открывается от волос, и теперь у меня есть возможность еще лучше рассмотреть ее. Некогда аккуратный носик сейчас почти не выделяется на фоне дряблой кожи. У нее короткие редкие ресницы. И родимое пятно под глазом, темное и удивительно элегантное, напоминающее нарисованную мушку из тех, какие когда-то использовали в качестве искусственного украшения.

– Пришло время, – говорит старуха. – Нам надо покончить с этим.

Она впивается в меня взглядом – и дергает Туне за волосы так, что ее голова запрокидывается назад, а горло полностью открывается ножу.

– Ты вернешь их мне, слышишь? Я знаю, что это была ты, – шипит старуха на ухо Туне. – Ты слышишь, как они поют? Они ждут меня. Они вернутся ко мне. Я заберу тебя с собой туда, и ты вернешь их, шлюха.

Последнее слово она фактически выплевывает, и в ее устах оно звучит неестественно. Старуха произносит его, как это сделал бы ребенок, на пробу; оно явно непривычно для нее.

Может, благодаря этому истина доходит до меня? Или эта ее странная детская манера разговаривать помогает мне постепенно разглядеть в старушечьем облике хорошо знакомые семейные черты? Проницательный взгляд и все прочее, что остается постоянным, несмотря на все старания возраста изменить облик человека…

Хотя, пожалуй, все дело в родинке. Ничего больше и не требуется.

– Айна? – говорю я.

Сейчас

Она впивается в меня взглядом. Мне кажется, я вижу некое подобие удивления на ее лице, однако оно исчезает столь же быстро, как и появилось.

– Вы заражены, – бормочет Айна сама себе, а потом повторяет последнее слово по слогам: – За-ра-же-ны.

Я не знаю, что она имеет в виду, но, по-моему, это не означает ничего хорошего.

Перевожу дыхание. Мышцы на шее напрягаются и снова расслабляются. Во рту стоит привкус страха.

– Я внучка Маргареты, – говорю. – Маргарета – моя бабушка.

Айна машинально облизывает губы.

– Маргарета? – повторяет она, словно смакуя это имя.

– Твоя старшая сестра, – шепчу я.

Она вроде как успокаивается; в какое-то мгновение даже кажется, что мне удалось достучаться до ее сознания. Но потом ее скулы напрягаются, Айна обнажает зубы, хмурит брови, и лоб прорезают глубокие морщины.

– Маргарета бросила меня здесь, – говорит она, чуть не плача, но затем ее мгновенно захлестывает злоба. – Она бросила меня здесь! Оставила. Я писала ей, но она так и не приехала…

Последние слова Айна хрипло шепчет. Потом вздыхает.

– Я здесь, – говорю. – Я приехала сюда. Чтобы найти тебя.

На нее наваливается печаль. Айна на глазах сникает – это плохо сочетается с ее внешностью – и смотрит на меня. В желтоватых белках ее больных глаз я вижу отражение моих собственных светло-карих глаз.

– Я здесь, – повторяю.

Ее лицо напрягается, напоминая вырезанную из дерева маску.

Я задерживаю дыхание. Заставляю себя не отворачиваться, смотреть прямо на нее.

– Заражены, – снова шипит Айна. – Вы все заражены. Ею.

Она еще сильнее прижимает нож к горлу Туне. Кожа под лезвием не выдерживает, и на ней выступает красная капля крови. Туне испуганно хрипит.

– Это не она, – тараторю я, – не Биргитта. Биргитта мертва. Она мертва уже шестьдесят лет. Это не она, Айна; ее зовут Туне, и она больна…

– Еще одно слово, и я перережу ей горло и отправлю ее назад к тому, кому она служит, – перебивает меня Айна. К ней возвращается ее ужасающее спокойствие.

Я замолкаю.

– Ты думаешь, я не узнала ее? – спрашивает она меня и снова смеется, издавая странные каркающие звуки. – По-твоему, я не в состоянии разглядеть ее мерзкую сущность в этом теле? Я знаю. Я ждала. Ох, как я ждала…

Она дергает головой и произносит на ухо Туне:

– Ты вернешь их мне. Слышишь, ведьма? Я возьму тебя с собой к ним, и ты вернешь их мне. Все закончится сейчас.

Солнце почти исчезло за горизонтом, наступают сумерки. В тусклом освещении комнаты вместо красных уже преобладают более холодные лиловые тона. Приближается ночь.

– Кого? – еле слышно спрашиваю я. – Кого она должна вернуть тебе?

Тогда

Франку больше не надо тащить ее за собой – ноги Эльзы двигаются сами. Она идет между Дагни и Ингрид, в пяти шагах позади пастора. Сейчас они движутся впереди всего прихода и со стороны, пожалуй, могут казаться самыми преданными сторонниками Матиаса, поскольку им досталась честь шествовать сразу за ним. Но на самом деле все совсем наоборот. Они – пленники, символ его успеха. Побежденные и сломленные.

Игрушки в его руках.

Эльза всегда считала себя сильным человеком, из числа тех, кто готов до конца сражаться за правое дело. Так оно все и было. Но сейчас у нее уже не осталось желания продолжать борьбу. Только пустота внутри.

Она уже рассталась с иллюзиями относительно того, что ей удастся сбежать или переманить на свою сторону кого-то из них. Ничего хорошего в Сильверщерне больше не будет. Ее последняя надежда умерла на центральной площади вместе с Биргиттой. Несмотря на все старания забыть, Эльза по-прежнему слышит предсмертные стоны бедняжки. Как бы сильно она ни зажимала уши, они неотступно преследуют ее.

Как надолго Матиас планирует оставлять их в живых? Еще на несколько дней? На неделю? Она и Ингрид живы, поскольку пастору нравится видеть их побежденными. Так считает Эльза. Однако рано или поздно эта забава ему надоест. Им остается надеяться лишь на то, что с ними не расправятся как с Биргиттой и что их ждет быстрая смерть.

Наступила ночь, и город погрузился в темноту. Когда они сворачивают с дороги на тропинку, где кусты вскоре заканчиваются и появляются высокие сосны, Эльза едва замечает это. Она просто тащится вперед по корням и мху, тяжело переставляя ноги и слыша, как остальные жители города маршируют сзади в благоговейной тишине.

Лес заключает их в свои объятия. И там, внутри него, находится настоящая церковь.

Пастор оглядывается через плечо и перехватывает взгляд Эльзы. Его глаза излучают серебристый свет. В них нет ничего человеческого.

Понимание приходит к ней постепенно, а не как гром среди ясного неба. После всего случившегося это чувствуется почти как облегчение.

Она никогда не выйдет из этого леса.

Сейчас

– Ты, – говорит Айна и кивает в направлении дверного проема. – Ты идешь первой.

Я поворачиваюсь. Роберт встречается со мной взглядом; я медлю, но потом слышу за моей спиной скрипучий голос Айны. Он звучит спокойно и немного весело.

– Если ты побежишь, я перережу ей горло.

Она закашливается, потом продолжает говорить, но уже тише и более мягким тоном.

– Потом я разберусь с вами по одному. Куда вы денетесь? Сильверщерн – мой дом. Здесь вы не сможете спрятаться от меня.

«Она старая, – думаю я лихорадочно, – а мы молодые и сильные. Бегаем быстрее. Мы сумеем сбежать от нее при первом удобном случае. У нас есть шанс».

Я слышу, как позади меня тихо скулит Туне. Даже своими затуманенными мозгами она явно понимает всю серьезность происходящего – во всяком случае, делает все, что говорит Айна. Мне даже не хочется думать, чем все закончится, если ей придет в голову брыкаться и сопротивляться, как тогда, с Робертом и Максом.

Я вспоминаю разбитый затылок Макса и его вытянутую вперед руку, пустые, смотрящие вверх глаза Эмми. Открыв дверь, медленно выхожу в коридор.

– Топай в направлении площади, – говорит Айна. – В сторону леса.

* * *

Это кошмарный сон? Или все происходит в реальности?

Лес по ту сторону опушки выглядит непроницаемой стеной, за которой находится другой мир. Сосны возвышаются над нашими головами подобно ныне запрещенным языческим божествам. Я резко останавливаюсь. Замираю на месте. Внезапно чувствую, что не могу сделать больше ни шага.

Не могу идти туда. В темноту.

Мне становится страшно.

«Но тогда она убьет меня».

– Иди, – говорит Айна. У нее нет необходимости угрожать мне, поскольку Роберт шепчет за моей спиной: «Алис».

И мне этого хватает. Я могу наплевать на себя – уже была готова поступить так раньше, – но не на их жизни.

Лес вокруг нас оживает – совершенно неожиданно. По сравнению с Сильверщерном, который своей тишиной скорее напоминал кладбище, можно сказать, что сейчас вокруг нас стоит невообразимый шум. Со всех сторон слышны шорохи, повсюду заметно какое-то движение. Кажется, отовсюду на нас смотрят невидимые глаза, отслеживая нашу, возможно, последнюю прогулку…

От нервного напряжения мне тяжело дышать. В темноте я спотыкаюсь о корень и валюсь вперед. Чувствую, как Роберт пытается удержать меня связанными руками и помешать моему падению, но тщетно, и я оказываюсь на земле. Мое колено сильно ударяется о камень; боль мгновенно взлетает вверх по бедру. Я лежу несколько секунд лицом во мху, нога ноет, сердце наполняется чем-то сродни ненависти.

– Вставай, – командует Айна. Я не двигаюсь, и ее голос становится мягче, немного раздраженным. – Ах, ты не хочешь? Ты устала?

Мне необязательно видеть, что она делает, – я слышу звуки, вырывающиеся из горла Туне, и они все объясняют мне. Я заставляю себя подняться на руки, а потом и на ноги, стараясь не обращать внимания на боль в колене и скрипя зубами.

– Продолжай идти, – говорит Айна. – Прямо вперед.

Она улыбается, и это выглядит так, словно ее лицо разрезали ножом от уха до уха. Создается впечатление, словно она может в любой момент взорваться, впиться зубами, загрызть.

– Мы уже близко.

Близко к чему?

Хотя я уже начала догадываться – знаю, в каком направлении мы идем. Именно от этой части леса нам следовало держаться подальше, опасаясь провалиться под землю. Ведь внизу находится шахта.

Представители горнодобывающей компании даже не побывали в ней, поскольку ее главный вход закрыт и опечатан, как значится в документах. Но туннели уходят глубоко в толщу земли. И мне вспоминаются строчки из проповеди пастора Матиаса.

Только в тишине можно стать свободным. Только позволив темноте заключить нас в свои объятия, мы сможем открыть свои души свету. Чтобы Господь услышал нас, надо любить Его и быть безоговорочно преданным Ему, раствориться полностью в этой любви и преданности, чтобы возродиться новым человеком, более чистым и искренним, более свободным.

В тишине… Позволив темноте…

Вскоре я уже вижу между деревьями место, куда мы направляемся, – похожее на могилу отверстие в земле. Даже среди царящей вокруг темноты оно выглядит черным пятном. Отверстие большое и неровное; я понимаю, куда оно ведет.

Айне не требуется приказывать мне идти к нему. Я сама направляюсь в ту сторону и, остановившись у края, смотрю вниз, но из-за темноты мне не видно, насколько глубоко уходит дыра.

– Что… – бормочет Роберт за моей спиной.

Я отвечаю, прежде чем он успевает продолжить фразу:

– Шахта. Это вход в туннели.

– В нашу церковь, – шепчет Айна. Ее голос сливается с шорохом веток в кронах деревьев. – Прыгайте, – приказывает она громко.

– Что? – спрашиваю я и начинаю оборачиваться, но чувствую кончик ножа сзади у своей шеи и замираю на середине движения.

– Прыгай, – повторяет она; холодный металл касается моей кожи и, впиваясь в нее, причиняет легкую боль. – Прыгай, или я столкну тебя. Нам надо к ним.

Но я все равно не решаюсь шагнуть в темноту.

– Прыгай! – резко командует Айна. Я получаю сильный удар ногой в спину, а поскольку стою на самом краю, у меня нет времени среагировать на него.

Я падаю.

Тогда

Спускаясь вниз, в темноту, она старается крепче держаться потными пальцами за перекладины. Они шершавые и занозистые; судя по ним, лестницу явно сделал на скорую руку кто-то не особо сведущий в этом деле.

Внизу царит кромешная тьма, и единственным источником света служит факел пастора; он освещает туннель в обоих направлениях.

Штольня, по которой они идут, когда-то, наверное, использовалась для транспортировки руды, поскольку она длинная и наклонная. Стены в ней шершавые и сырые. Здесь холоднее, чем на поверхности.

Пастор продолжает шествовать вниз, и Эльза спешит за ним, стараясь не отстать, чтобы не оказаться в темноте наедине с молчаливой толпой, шагающей позади. Она видела их истинные лица. Как текла слюна из уголков их ртов и как горели их глаза при виде крови. Наблюдала, как они возбужденно дышали, когда слышали, как под ударами камней трещат кости.

Раньше Эльза верила, что все вернется в нормальное русло, если ей удастся заставить пастора исчезнуть. Но сейчас она знает правду.

Ничего не получится. Эти люди пересекли границу, через которую уже не перейдешь обратно.

Горящий факел, двигающийся перед ними, спускается все дальше в подземный мир. И сам пастор сейчас является светом, за которым все следуют в темноте. Это выглядит очень символично и производит сильное впечатление. Наверняка Матиас тоже знает об этом и действует так намеренно.

За всю свою жизнь Эльза была внизу лишь дважды, хотя Стаффан проработал в шахте двадцать четыре года. И никогда не спускалась так глубоко. Воздух здесь более плотный, дышать тяжелее, стены давят. Такое ощущение, словно она чувствует на себе вес породы, находящейся над ее головой. Тысячи тонн земли, камней и руды, которые каким-то чудом не обрушиваются вниз.

Откуда они могли знать, где им копать, чтобы попасть внутрь? Но, пожалуй, здесь нечему удивляться. Ведь сотни жителей города, идущие сейчас позади нее, когда-то трудились на шахте. И им было известно, как шли туннели. Они понимали, где безопасно копать и взрывать.

Эльза не успевает зайти дальше в своих мыслях, поскольку штольня, по которой они идут, внезапно расширяется и они оказываются в некоем подобии пещеры.

Единственный факел не может осветить ее целиком, но вполне дает представление о том, насколько она велика. Высота пещеры порядка трех-четырех метров, и она довольно длинная. Эльза не сомневается, что в ней хватит места для всех. Непонятно только, естественного она происхождения или это одна из самых старых выработок, оставшихся с той поры, когда шахта была новой, а Сильверщерн представлял собой маленькую деревушку посреди леса.

В центре пещеры находится мелкое озеро, по размерам ненамного превышающее лужу. Именно к нему они сейчас и приближаются – Эльза, и Ингрид, и Дагни, и пастор Матиас, в компании всех прихожан, следующих за ними. Пастор останавливается у края воды и поднимает факел. Он ничего не говорит, давая свету сыграть свою роль.

Когда подходят остальные, Эльза чувствует какой-то новый запах помимо запахов железа, камня и воды. Он более резкий, сладковатый и щиплет ноздри. Она опускает взгляд вниз, к тому месту, где неподвижная прозрачная вода окружила большой темный валун, покрытый засохшими пятнами чего-то.

Внезапно Эльзу начинает разбирать смех. Ибо она поняла, каким будет продолжение. Что-то сломалось в ее душе; весь ее мир разрушился, и все, во что она верила, оказалось неправдой. А поскольку она не в состоянии кричать или плакать, что еще тогда остается делать?

Но в конце концов ей удается сдержать себя – лишь сдавленный стон вырывается из груди да дрожь пробегает по всему телу.

Франк снова сдавливает ее плечи, причем с такой силой, что кости трутся друг о друга. Он ведь думает, что Эльза собирается броситься на пастора… Но его беспокойство напрасно.

– И что потом? – спрашивает Эльза Матиаса; ее голос звучит почти как обычно. – Куда ты направишься после этого?

У нее создается впечатление, словно она разговаривает со статуей, безмолвным каменным изваянием, и Эльза не ждет ответа. Но пастор, нежно улыбаясь ей, говорит:

– Направлюсь? Почему я должен куда-то уезжать отсюда?

За своей спиной Эльза слышит шаги и дыхание горожан, шедших за ней. Сейчас они протискиваются в пещеру и заполняют пространства вдоль стен. Прихожане как будто наблюдают за ними, не подходя близко. Словно чего-то ждут.

Голос Матиаса едва ли громче шума выдоха. Но Эльза все равно четко и ясно слышит каждое слово.

– Я создал свой рай на земле, – продолжает он. – Каждый из этих людей смотрит на меня как на пророка. Своего наставника. Господина. Для них каждое мое слово священно. Я сделал из Сильверщерна город своей мечты. Мне незачем уходить отсюда. Нас ждет много радостных лет впереди, Сильверщерн и меня.

Отблески света факела танцуют в его серых глазах.

– Здесь, внизу, я – Бог.

Сейчас

Темнота непроницаемой повязкой закрывает мои глаза, и я ничего не вижу.

Боль в колене дает знать о себе при каждом шаге, стоит мне наступить на ушибленную ногу. Еще хуже обстоит дело со спиной, которая беспрестанно ноет. Не знаю, виной тому недостаток света или же то, что я ушиблась головой при последнем падении, но мне трудно держать равновесие, и я постоянно спотыкаюсь и ударяюсь о стены; в итоге иду, широко расставив руки.

Мне слышно, как позади меня ковыляет Роберт. Судя по всему, у него это получается лучше по сравнению со мной, хотя трудно сказать наверняка.

Когда в мою обувь начинает проникать вода, я сначала не понимаю, что происходит, и делаю еще один шаг. Лишь услышав, как она плещется под ногами, останавливаюсь.

– Что… – начинаю я, но меня перебивает возбужденный голос Айны, звучащий откуда-то сзади и сбоку от меня.

– Здесь, – говорит она. Я слышу, как старуха приближается и как ворчит Роберт, когда она протискивается мимо него, крепко держа Туне.

Внезапно меня ослепляет свет, и я бешено моргаю, пытаясь восстановить зрение.

Туннель, в котором мы находимся, невысокий и тесный. Позади нас он прямой, но немного дальше впереди вроде бы начинает спускаться вниз. Оттуда его заполняет вода, образуя некое подобие подземного озера. И невозможно понять, насколько оно глубоко и как далеко продолжается сам туннель.

Я смотрю на Айну и Туне – и вижу, что старуха держит в руке старую керосиновую лампу. Она выглядит примитивной и маленькой, но хорошо освещает тесное пространство вокруг нас. При свете ее крошечного пламени раскинувшаяся перед нами неподвижная водная поверхность выглядит большим засохшим пятном черной краски.

Я пячусь назад и спиной натыкаюсь на Роберта.

– Извини, – шепчу.

Мне хочется попросить прощения за гораздо большее, чтобы он понял, как мне тяжело на душе и насколько я сожалею обо всем произошедшем в последнее время. Но мой голос слишком слаб, и по нему, конечно, не понять все то, что я хотела бы сказать.

Песня, кажется, звучит из самих стен, каплями просачивается сквозь них вместе с сыростью. Но это Айна. Она тихо мурлычет ее своим на удивление приятным голосом:

– «Прости мне все мои грехи, позволь их кровью смыть…»

Тон у старухи благолепный, пусть сам текст не отличается глубоким содержанием, а поскольку ее пение многократно отражается от стен, создается впечатление, что поет целый хор из сотен голосов.

– Все сейчас закончится, – говорит она чуть ли не со слезами в голосе. – Все закончится. Время воскрешения пришло.

Я гляжу на воду. По ее поверхности в нашу сторону бегут еле заметные круги.

Не знаю, какие точно планы у Айны, но где-то в глубине души понимаю, что она явно не собирается выпускать нас отсюда. Какие бы мысли ни блуждали в ее больном мозгу, старуха в любом случае намеревается убить нас.

Айна впивается в меня взглядом.

– Он обещал, – говорит она с надеждой и одновременно с агрессией. – Пастор обещал вернуться, если я буду ждать. Он сказал, что это не займет много времени. Я не хотела оставаться там, наверху, но он сказал. Он сказал… – Качает головой и бормочет рассеянно себе под нос: – Я ждала, как он сказал. Но этого было явно недостаточно.

Айна ставит лампу на землю, и в результате туннель оказывается освещенным снизу. Ее силуэт тенью отражается на стене.

Мне надо заставить ее продолжить разговор. Пока старуха говорит, она не пустит в ход нож, который сжимает в руке.

– Ты хочешь, чтобы другие вернулись, – произношу я осторожно, пытаясь разобрать ее бормотание. Мой мозг лихорадочно работает. Но я еще до конца не пришла в себя после падения, и в моей голове царит хаос. Мне трудно сосредоточиться.

– Да! – выдыхает Айна; свет, идущий снизу, смягчает черты ее лица. – Они спустились под землю, чтобы принести жертву. Мы должны были жить в благодати Божьей. Он сказал, что мне надо увидеть это. Он сказал… он сказал…

Старуха замолкает, ее лицо искажает гримаса отчаяния.

– Именно поэтому они не вернулись, – шепчет она. – Нам всем требовалось принимать участие в обряде. Очиститься от грехов с помощью крови, понимаешь? Но я не была там, и в итоге мы оказались не в полном составе…

Ее тонкая, испещренная морщинами нижняя губа дрожит.

Я пытаюсь найти слова, чтобы утешить ее.

– Ты не виновата, Айна…

Я вроде не сказала ничего особенного, использовала самое заурядное разговорное клише. Но ее глаза загораются. Она трясет головой.

– Да. Я не виновата. Это все произошло из-за нее. Из-за ведьмы.

Я вижу, как старуха сильнее сжимает нож.

– Я пыталась искупить свой грех, – бормочет она, кивая самой себе. – Старалась избавиться от нее. От этого порождения дьявола. Я позволила им забрать ее из города. Но этого было недостаточно. Они оказались беззащитными перед ней, понимаешь?

Последние слова она произносит заговорщицким тоном, доверительно шепчет мне их, как хорошей подруге, а потом кладет свободную руку на затылок Туне и снова кивает.

– Она разрушила гору над нашей церковью. Она и ее господин обрушили гору на них, но она не смогла заставить нас замолчать. Нет, это ей не удалось.

Айна гладит Туне по волосам своими корявыми пальцами с обкусанными ногтями.

– Я знаю, что мне надо делать, – говорит она. – Смыть грех кровью.

Затаив дыхание, я наблюдаю, как ее рука ползет вверх по голове Туне.

– Я совершила обряд над двумя другими, – продолжает старуха. – Поэтому их смерти тоже должны считаться жертвоприношениями. Было бы лучше совершить их здесь, под землей, но Господь видит всех нас. И видел мои деяния. Жизнь за жизнь.

Свет керосиновой лампы блуждает по сырым стенам.

– Мне понравились ее глаза, да будет тебе известно, – говорит мне Айна. – Рыжей девицы. Именно поэтому я оставила их открытыми. Они немного напоминали глаза пастора.

Она таращится на меня несколько секунд. А потом все происходит ужасно быстро.

Айна вцепляется Туне в волосы и одновременно толкает ее вперед так, что та оказывается на коленях перед водой.

Я кричу «НЕТ!», но мой вопль тонет в тихом пении и монотонном бормотании Айны, которое становится все громче одновременно с тем, как она подносит нож к горлу Туне и откидывает ее голову назад:

– Во имя Отца и Сына, и Святого Духа…

Я вжимаюсь в стену, когда что-то проносится мимо меня. Это Роберт бросается на нее, вытянув вперед свои связанные руки. Он втыкает их в Айну с огромной силой – и та, теряя равновесие, падает в воду лицом вперед и тянет за собой Туне.

– Роберт! – кричу я – и не успеваю подумать ни о чем, даже посмотреть на него, поскольку в это время старуха поднимается, отплевываясь и шипя от злости. Вода доходит ей до бедер.

Роберт пытается устоять на гладком краю озерца, но поскальзывается и падает. Я вижу, как он сильно ударяется о камни на берегу, прежде чем скатывается в воду.

Айна отпускает волосы Туне и толкает ее к стене, а потом делает два больших шага к Роберту и, подобно зверю, оскаливает зубы.

– Вы забрали его, – говорит она, – вы забрали его от меня.

А потом толкает тело Роберта под воду, упирается коленом ему в спину и держит так. Затем хватает его голову обеими руками и старается прижать ко дну; напрягаются ее мышцы, вздуваются жилы на шее. Я тоже бросаюсь в воду и пытаюсь оттащить ее в сторону, хватаю за руки. Но ее крошечное тело оказывается невероятно сильным. Айна царапает мне лицо так, что по щекам бежит кровь, а когда я в шоке закрываюсь руками, отталкивает меня от себя. Как долго Роберт находится под водой? Две минуты? Три?

Его сопротивление начинает слабеть. В мерцающем свете лампы видно, как вода над его головой окрашивается в красный цвет.

Я поднимаюсь на ноги, а потом… все внезапно заканчивается.

Айна замирает на месте. Мышцы ее рук напрягаются и расслабляются, напрягаются и… безжизненно повисают.

По лезвию ножа, пробившему ее горло, бежит ручеек крови, стекая ей на грудь. Она поднимает руку к шее и касается кончиками пальцев его острия, которое, подобно украшению, блестит у нее под подбородком. Открывает рот, словно намереваясь сказать что-то, но ни звука не срывается с ее губ. Затем медленно падает сбоку от Роберта и уходит под воду, и я вижу, как тень того, что еще несколько мгновений назад было Айной, плавно и грациозно погружается на дно, а потом начинает скользить к спуску шахты.

Туне все еще стоит неподвижно, как статуя, широко расставив ноги. Ее лицо покрыто пóтом; она тяжело дышит, провожая взглядом тело Айны. Уже успевшая подсохнуть царапина на ее шее находится почти точно в том же месте, где лезвие вышло из горла старухи. Руки, которые она держит вытянутыми перед собой, все еще скрючены, как если б сжимали рукоятку ножа.

Я сбрасываю с себя оцепенение и устремляюсь к Роберту. Хватаю его за руку и вытягиваю на поверхность, а затем пытаюсь вытащить его словно налитое свинцом тело на берег; и только когда голова и верхняя часть туловища оказываются над водой, переворачиваю его лицом вверх. Нос Роберта разбит; кровь, сбегая из него по щекам, орошает мокрые от воды волосы. Рот слегка приоткрыт, глаза закрыты.

– Нет, нет, нет, – шепчу я, чувствуя, как слезы текут у меня из глаз. – Нет. Пожалуйста. – Наклоняюсь над его пораненным лицом, и они капают на него и смешиваются с кровью.

И в тот самый момент, когда я кладу руку на то, что осталось от его носа, он издает слабый стон.

Одновременно приходят в движение его веки.

Роберт начинает сотрясаться и кашлять, издавая булькающие звуки, в то время как вода, которой он успел наглотаться, выплескивается из его горла. Я немного отступаю назад, всхлипываю, смеюсь и дрожу, а Роберт перекатывается на бок и блюет. Он делает попытку вытереть рот, но его руки по-прежнему связаны, и я развязываю веревку дрожащими пальцами, а потом поворачиваю голову в сторону и вижу, что Туне все еще стоит на том же месте, вперив взгляд в темную тень, находящуюся в нескольких метрах от нее, которая, оставляя за собой кровавый след, постепенно перемещается туда, где туннель поворачивает вниз. Наконец тень исчезает, перевалившись через черный край.

Вокруг царит тишина. Туне сжимает руки в кулаки и разжимает их и снова повторяет то же самое. Затем тихо вздыхает, и этот звук эхом отдается от стен. Ее плечи опускаются.

Мне кажется, что вдалеке я слышу какой-то шум.

Он напоминает детский крик.

Туне внезапно садится, словно кто-то перерезал нити, поддерживавшие ее в вертикальном положении. И смотрит на меня, улыбаясь чуть дрожащими губами.

– Айна сейчас дома? – тихо спрашивает она, а потом ее глаза закатываются, и Туне теряет сознание.

Тогда

Пастор поднимает факел высоко над головой.

– Сегодня мы сделали большой шаг вперед, – говорит он своим бархатным, мелодичным голосом. – Мы стали ближе к вечному блаженству. К Царствию Небесному.

Эльза не может видеть толпящихся позади нее людей. Но она догадывается, что происходит с ними. Как горят у них глаза. В воздухе витает запах страха и возбуждения.

За спиной пастора поблескивает темная вода. Она пахнет глиной и какими-то минералами.

– Господь видит наши жертвоприношения и наши старания. Однако Он видит не только тех, кто живет по его заповедям. Но и тех, кто сбился с истинного пути. Кто польстился на лживые обещания дьявола.

Пастор опускает факел на уровень глаз Эльзы.

– Он видит – и готов принять их назад в свои объятия. Он помнит обо всех своих детях. Подобно блудному сыну, любой всегда может вернуться к Нему и будет встречен с радостью. Бог любит всех нас.

Эльза слышит, как рядом с ней всхлипывает Дагни. Она находит ее ладонь и крепко сжимает, но не получает никакого ответа. Рука Дагни безжизненна.

– Вы хотите вернуться к Господу? – спрашивает их Матиас, пристально глядя на Эльзу; языки пламени отражаются в его глазах.

– Да, – мямлит сквозь слезы Дагни. – Да, да…

Ингрид ничего не говорит. Она упорно смотрит вниз, на воду. Ей так же, как и Эльзе, уже понятно, какая участь их ждет. Ее лицо бледно и угрюмо. Нос распух, но кровь из него больше не идет.

– Объятия Господа раскрыты для вас, – громко говорит пастор, размахивая руками, словно читая проповедь. – Вы можете вернуться. Очиститься от ваших грехов. Вы можете возродиться в новом обличье, освободившись от всего, тяготящего вас.

Дагни начинает рыдать уже по-настоящему – так, что плечи трясутся. И Эльза отпускает ее руку. Ей невыносимо чувствовать ее дрожь.

– Давайте поможем им, – говорит Матиас; подняв факел таким образом, что в его свете, несмотря на свои нежные черты, он сейчас выглядит суровым ангелом мести. – Давайте вернем их нашему Господу. Очистим их и очистимся сами.

– Аминь, – слышит Эльза шепот сотен голосов за своей спиной, распространяющийся вдоль сырых стен пещеры и расползающийся по всем туннелям. – Аминь.

Пастор кивает парням, стоящим позади трех пленниц. Тяжелые руки опускаются на плечи Эльзы и заставляют ее встать на колени. Камни своими острыми краями врезаются в кожу. В ноже, который парень вытаскивает из-за пояса, нет ничего особенного – самый заурядный, из тех, какие постоянно таскает с собой каждый мужчина или парень в городе. Черная рукоятка, лезвие блестит в тусклом свете.

Пастор протягивает факел одному из сотен горожан, стоящих по соседству, и немного наклоняется вперед, а потом кладет Эльзе руку на голову. Она сухая и теплая.

– Не беспокойся, – говорит он тихо. – Ее нет здесь. – Его шепот адресован только Эльзе. – Она наверху, на поверхности, с ребенком. И не увидит этого.

Айна.

Чувство благодарности охватывает Эльзу, пусть даже ненависть к пастору переполняет ее.

Она встречается с ним взглядом.

Тот целует ее в лоб сухими губами.

Рыдания Дагни переходят в крик, и она начинает голосить рядом с Эльзой:

– Нет, пожалуйста, пожалуйста, позвольте мне уйти, я не имела в виду ничего плохого, я обещаю никогда… никогда…

Ее стенания превращаются в вой, и Эльзе так и не удается узнать, что же она обещает не делать.

Пастор выпрямляется.

– Я предаю эту душу тебе, Господи, чтобы Ты удостоил ее своей благодати и очистил от грехов и земной скверны, – быстро произносит он. Его рука на голове Эльзы становится тяжелее, вцепляется в волосы и откидывает ее назад, чтобы открылось горло. Матиас поднимает нож, в свете факела напоминающий серебряный меч. – Во имя Отца, и Сына, и Святого…

Но его слова тонут в страшном грохоте над их головами. Кажется, внезапно разразилась ужасная гроза – пусть от неба пещеру отделяет многометровый слой земли. Но именно такой звук издает подмытая грунтовыми водами толща грунта, которую уже не в состоянии поддерживать подгнившие опоры. Тысячи тонн горной породы, трескаясь, начинают смещаться вниз.

Ничего удивительного. Слишком уж близко к поверхности велись разработки, и чересчур много взрывали динамита. Не зря шахту закрыли именно из-за опасности обвалов.

Кто-то в толпе испуганно взвизгивает. Эльза слышит шум пятящихся назад, спотыкающихся ног. Но большинство из стоящих позади нее не в состоянии пошевелиться. Слишком уж много народу набилось в тесном пространстве. Им некуда деваться.

Пастор поднимает взгляд вверх.

– Нет! – Он скорее приказывает, чем молит.

А Эльза закрывает глаза.

Когда мир вокруг начинает рушиться, у нее закладывает уши от панических криков, но и они в конце концов тонут в грохоте, когда своды обрушиваются вниз, погребая под собой всех, находящихся внизу.

«Как забавно», – успевает подумать Эльза за секунду до того, как ее постигает общая участь.

Шум обвала напоминает рычание Биргитты.

Сейчас

Роберт несет Туне, пока мы, хромая, добираемся назад к центру города. Такое впечатление, словно ночное небо старается помочь нам – оно ясное, и месяц светит так ярко, что лампа не нужна. И это хорошо, поскольку керосин в ней подошел к концу, и пламя блекнет, а потом и вовсе гаснет.

– Оставь ее, – тихо говорю я Роберту. Тот кивает и ставит лампу на край дороги. Пусть там и остается, в знак памяти об этих событиях.

Не сговариваясь, мы направляемся в сторону площади. Именно там мы спали, когда только приехали сюда. И последнюю ночь тоже вполне можем провести там. Последнюю ночь перед тем, как придет помощь и нас заберут.

На площади царит тишина. Апрельская ночь выкрасила останки наших машин в темно-синий цвет, но они больше не выглядят угрожающе. Запах горящей резины и краски почти улетучился. Роберт осторожно кладет Туне на землю. Она мокрая и вся горит, но, судя по ее виду, чувствует себя лучше, чем прежде. Вода смыла бóльшую часть грязи и крови с ее лица.

Я осторожно глажу Туне по голове. Ее дыхание тихое и ровное. Я не знаю, спит она или пребывает в бессознательном состоянии, но выглядит спокойной.

– Останешься с ней? – спрашиваю я Роберта и получаю кивок в ответ. Он сам вправил себе нос, как сумел, но все равно его вид оставляет желать лучшего. Удастся ли выправить нос? Раньше у Роберта был красивый профиль…

– Куда ты собираешься? – спрашивает он меня.

– Я думала забрать одеяла и простыни из школы. Мы сможем сделать из них костер и согреться.

Роберт снова кивает. Слова здесь не нужны.

Я обхожу школьное здание, чтобы добраться до пожарной лестницы, а потом осторожно карабкаюсь по ней вверх. Она трещит, но не ломается. С этой стороны свет луны не проникает внутрь, однако мои глаза уже привыкли к темноте, и мне быстро удается найти все необходимое.

Я собираю столько одеял и простыней, сколько смогу унести, и складываю их кучей у окна, а затем выхожу в коридор.

Лежащий вдалеке у стены белый силуэт почти не виден, но я знаю, что она там. Я подхожу и опускаюсь на колени рядом с ней, а затем убираю простыню с ее лица.

Тело окоченело, губы словно покрыты воском.

Снова к горлу подступают слезы – и я выпускаю их на волю; но плачу тихо, без криков и заламывания рук, пока они не подходят к концу. А потом просто сижу несколько минут и жду, когда успокоится дыхание, когда я смогу посмотреть на ее спокойное лицо в падающем снаружи слабом свете луны.

– Мне очень жаль, – говорю я ей. – Мне очень жаль. Прости.

Делаю глубокий вдох. Воздух пахнет пылью и плесенью.

Я наклоняюсь вперед и целую ее в лоб. Кожа под моими губами холодная и словно одеревенела.

– Спасибо, – шепчу я.

Шарю пальцами по ее шее и нахожу тонкую золотую цепочку. Замок маленький, и его трудно расстегнуть в темноте; мне приходится пустить в ход ногти, чтобы добраться до крошечного крючка.

Потом я снова накрываю ее голову простыней, чтобы она покоилась с миром.

* * *

Когда костер начинает разгораться, Туне ложится на бок рядом с ним и мгновенно засыпает. Ее грудь под одеялом ритмично поднимается и опускается. Только тогда я осмеливаюсь оторвать от нее взгляд. Немного спустя чувствую, как напряжение спадает.

Роберт сидит, уставившись в огонь. Я откашливаюсь и тихо зову:

– Роберт…

Он поднимает глаза.

– У меня кое-что есть, – продолжаю я, засовываю руку в карман и извлекаю из него цепочку с золотым сердечком. – Я забрала это. Там, наверху.

Он смотрит на кулон, сверкающий в свете костра.

– Ее мать должна получить его, – говорю я. – Думаю, ты… ты должен передать его ей.

Слова застревают у меня в горле.

Сначала Роберт ничего не отвечает. Затем протягивает руку, и я отдаю ему украшение. Он осторожно держит его, как что-то очень хрупкое; кулон почти не виден в его огромной ладони.

Роберт долго смотрит на него. Я обнимаю руками колени и сижу молча.

Наконец он сжимает кулон в кулаке и говорит, немного гнусавя из-за разбитого носа:

– Чтобы ты знала: она очень сожалела о вашей размолвке. Так и не смогла простить себя за то, что не поддержала тебя в трудный момент.

Я пытаюсь сглотнуть. Голос не хочет меня слушаться. Я плотно сжимаю губы и смотрю на огонь, пока все не начинает плыть у меня перед глазами.

– Я знаю, – отвечаю наконец, с силой прикусывая щеку. – Затем добавляю тихо: – Она спасла мне жизнь.

Гуляющий по площади слабый бриз на удивление теплый.

Лето приближается.

Внезапно тишину нарушает птичий щебет, идущий откуда-то сверху. Я поднимаю глаза, и у меня уходит несколько секунд, прежде чем я замечаю пичугу на фоне школьного здания. Она сидит на одной из водосточных труб.

– Не видела никакой живности с тех пор, как мы приехали сюда, – говорю я.

– И я тоже, – откликается Роберт.

Птичка повторяет свою трель. А мне почему-то становится ужасно жаль, что я не принадлежу к числу тех, кто умеет узнавать птиц по их песням. Я понятия не имею, как называется эта.

Но поет она очень красиво.

Айна

Я ждала, но никто не пришел.

Я ждала и ждала, и кормила ребенка, но они не вернулись. В конце концов я пошла к входу в нашу церковь и спустилась вниз, в туннель, держась дрожащими руками за перекладины лестницы, а потом шла дальше в темноте. Я не осмелилась взять с собой факел или лампу. Только он мог делать это – он же был нашим светоносцем.

Он приказал мне находиться на поверхности с младенцем. По его словам, новорожденная была очень важна, и мне следовало остаться с ней. Он сказал мне ждать их. И что они скоро вернутся.

Дойдя до камней, внезапно вставших на моем пути, я не поняла, что произошло. Решила, что заблудилась. Меня охватила паника. Я боялась умереть там, внизу, в одиночестве, в каком-то из боковых туннелей, где слышен лишь звук капающей воды.

Но потом мне удалось выбраться назад, все к тому же выходу.

Дни шли. В город понаехало машин, и я оставила ребенка в школе. Пожалуй, они не пришли назад из-за него. Из-за дьявольского отродья. Я подумала, если приезжие заберут новорожденную с собой и покинут город, он вернется ко мне.

Сама я пряталась в туннелях, поскольку хорошо помнила его слова о том, что государство заберет меня от него и разрушит наш рай, и все из-за их невежества. Моя мать наверняка наврала им о нас всякого…

В общем, нам не стоило надеяться ни на чье понимание.

Но потом начала прибывать вода. И я вспомнила, что говорил мой отец – в то время, когда он еще был таковым. Они якобы откачивали грунтовые воды насосами, чтобы не затопило проходы.

Я хотела остаться внизу и подумала: пусть вода заберет меня. Но не могла допустить этого. Самоубийство – грех, а тому, кто сам забирает у себя жизнь, предстоит гореть в аду.

Мне надо было ждать их. Я же обещала.

Я знала, что он вернется назад ко мне.

Спустя какое-то время закончилась еда. Я начала ходить по кухням в других домах и брать съестное из кладовок. Мы же все были единым целым, и принадлежавшее кому-то из нас принадлежало всем. Так я говорила себе. Но все равно это было нехорошо, и меня начало посещать отчаяние. По ночам я плакала.

Порой на меня наваливались сомнения. Подобно маленьким дьяволам, они терзали мою душу. А вдруг они никогда не вернутся? А вдруг он ошибался?

Но я яростно гнала их прочь. Он ведь обещал. Он же был избранником Божьим и говорил, что мы будем вместе жить вечно. Нам нужно было создать рай на земле.

Я пошла назад в лес, по пути, который вел к нашей церкви. И взяла с собой лампу. Наверное, их свет погас и они заблудились в темноте. Он называл меня своим светом. Божьим светом. Своим ангелом.

Пожалуй, я смогла бы показать им путь наружу. Помочь вернуться.

Я спустилась в шахту так глубоко, как сумела. Вода поднялась так сильно, что мне даже не удалось увидеть место обвала, и я поняла, что туннели скоро совсем затопит. Я сидела там, пока не погасла лампа, и тогда я заплакала снова.

Но потом я услышала их. Из самой земли.

Услышала, как они пели.

И тогда слезы снова полились из моих глаз – но уже от облегчения.

Я поняла, что моей жертвы было недостаточно. Я стояла там, внизу, в туннеле, и поднималась вместе с водой, пока та не остановилась, – и слушала. Они шептали мне по ночам. Сначала я понимала их не очень хорошо, но со временем научилась.

Они рассказали мне, что надо делать. Грехи требовалось смыть кровью. Рано или поздно дьявольское отродье могло вернуться, и тогда оно должно было получить свое.

Поэтому я ждала…

Примечания

1

Сильверщерн – Серебряное озеро (шв.).

2

Торговая марка лекарства, распространенного в Швеции, основным лекарственным веществом в котором является парацетамол.

3

Адвент – название предрождественского периода, принятое в среде христиан католической церкви и некоторых протестантских деноминаций. Имеется в виду первый день данного периода.

4

Речь идет о библейской Книге Руфи.

Content

Камилла Стен
Мертвый город

19 августа 1959 года

Вторник

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Среда

Сейчас

Сейчас

Тогда

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Четверг

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Пятница

Сейчас

Сейчас

Эльза

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Эльза

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Тогда

Сейчас

Сейчас

Суббота

Сейчас

Эльза

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Сейчас

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Айна

Примечания