Дженси Данн

Как не возненавидеть мужа после рождения ребенка

Jancee Dunn

HOW NOT TO HATE YOUR HUSBAND AFTER KIDS

Copyright © 2017 by Jancee Dunn

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019.

***

В твоей палитре есть все цвета,

Чтобы нарисовать счастье.

Смешивай их! Смешивай

Их!

Хафиз Ширази

От автора

Эта книжка написана для родителей и супругов, которые оценивают свой брак как «хороший» или «удовлетворительный», но чувствуют, что способны на большее. Если же проблемы в вашей семье вызваны такими серьезными причинами, как психическое расстройство, физическое насилие или наркотическая зависимость, обратитесь за помощью к специалистам.

Я изменила имена всех друзей, которых упоминаю в тексте, чтобы защитить их частную жизнь.

Мегерами не рождаются

Вступление

Появление ребенка подобно взрыву, и, когда пыль после этого взрыва оседает, ваш брак становится другим.

Нора Эфрон

Однажды на седьмом месяце беременности я выбралась пообедать с друзьями, жаждавшими поделиться со мной родительской мудростью. В уютном кафе они наперебой провозглашали выстраданные истины, жестикулируя и распаляясь, точно уличные игроки в кости, которым «пошел фарт». На меня сыпался такой град советов, что пришлось записывать их на салфетке. «Захватить шлепки для больничного душа, – царапала я. – Салфетки “Хаггис” приятные, плотные. Заморозить пропитанные водой ночные прокладки на случай, если после родов останутся швы».

– Да, и будь готова к тому, что возненавидишь мужа, – сказала моя подруга Лорен. Я замерла, не дописав: «Если будет пучить, делать с малышкой “велосипед”». Чепуха, спокойно возразила я и по пунктам объяснила, почему наши отношения вне опасности. Мы вместе уже почти десять лет. Мы на пороге среднего возраста и не станем транжирить бесценную нервную энергию на скандалы. И главное: мы миролюбивые журналисты-домоседы и бежим от любого резкого звука, точно пугливые антилопы.

Обведя взглядом друзей, я поняла, что те изо всех сил стараются не ухмыляться. Каких только предсказаний я не наслушалась за последние несколько месяцев: Ты забудешь, что такое высыпаться по ночам. Секса у тебя больше не будет, и поверь, ты даже не расстроишься. Естественные роды? Да ты будешь умолять об эпидуральной анестезии, особенно если у тебя, как и у меня, разойдется таз.

Больше всех в этом плане порадовал друг Джастин, отец троих детей. «Смотри сейчас все фильмы, какие можешь, – скорбно напутствовал он. – Когда родится ребенок, такого шанса уже не представится». Я недоверчиво прищурилась. Материнство отнимает столько времени, что я больше не смогу посидеть на диване и посмотреть кино? Никогда?

• • • • • • • • •

Друг Джастин ошибся – я смотрела фильмы уже через неделю после родов.

А вот подруга Лорен оказалась права.

Вскоре после того, как мы с мужем стали родителями, случился наш первый громкий скандал. Впрочем, громкой была только я.

Стыдно признаться, какая мелочь вывела меня из себя, хотя в первые несколько недель после рождения ребенка родители на удивление часто ссорятся по этой прозаичной причине: чья очередь выносить использованные подгузники. В тот день была очередь Тома. Накопитель раздулся до размеров тигрового питона и грозил порадовать нас фокусом «чертик из табакерки». Характерный запах пропитал всю нашу бруклинскую квартирку.

– Пожалуйста, вынеси подгузники, – крикнула я Тому с дивана, на котором кормила дочку. – Мне дурно от вони.

– Минутку, солнце, – ответил он из спальни, и по его механическому тону я догадалась, что он играет на компьютере в шахматы. Иногда Том общается в режиме интерактивной куклы: автоматически выдает какую-нибудь фразу из стандартного набора: «Хм, интересно»; «В самом деле?» или «Ух ты, звучит здорово» (так он, к примеру, ответил, когда я пожаловалась, что у меня на ноге появился какой-то подозрительный нарост).

Ярость захлестнула меня мгновенно. Бережно положив дочку на диван, я влетела в спальню и обрушила на Тома поток омерзительной, грязной ругани. Последний раз от меня такое слышали в Нью-Джерси в 80-е, когда я была еще подростком. Ушлепок. Мудак. Дерьма кусок. Мощь моего гнева потрясла нас обоих. Мне почти сразу стало стыдно. Конечно, гормоны, недосып и внезапно утроившиеся объемы уборки и стирки делают свое черное дело. Но я люблю мужа. Люблю настолько, что родила от него. Не прошло и двух недель с момента нашего знакомства, как я поняла, что хочу за него замуж; он был самым интересным человеком из всех, кого я знала. Том так мило краснел и запинался, когда мы говорили, что я придвигалась ближе только ради того, чтобы еще больше смутить его. Тихими домашними вечерами на заре нашей семейной жизни мне часто приходили на ум строки Кристофера Ишервуда о читающей паре: «когда оба поглощены чтением, оба сыты близостью друг друга».

Не знаю, что именно означает слово «ушлепок», но к Тому оно точно не относится. Он чудесный, заботливый муж и отец. Посвящает нашей дочке Сильвии массу времени и готов хоть десять раз подряд играть с ней в «Ловись, рыбка». Он ни в чем ей не отказывает: если промозглым субботним утром она просит покататься на велосипедах, стандартную реакцию Тома я называю «но-кей»: «Нет». (Проходит пять секунд.) «О’кей». В стремлении защитить своего единственного ребенка он доходит почти до смешного. Однажды на детской площадке девочка постарше вздумала подразнить Сильвию.

Девочка:

– Ты не пройдешь по рукоходу! Ты еще маленькая. Не такая сильная, как я!

Сильвия не отвечает, и старшая девочка продолжает нараспев:

– Не пройдешь, не пройдешь!

Том, до сих пор угрюмо наблюдавший со стороны, вдруг вырастает перед обидчицей. Та опасливо косится на дядю ростом метр девяносто.

– Тогда пройди ты.

Девочка проходит три перекладины, срывается и быстренько цепляется снова.

Том со спокойствием Вулканца:

– Ты сорвалась. Дальше не считается. Ты сама не можешь пройти по рукоходу.

Девочка ретируется.

Но это детские споры, а вот взрослых скандалов Том физически не выносит: как только я повышаю голос, его лицо приобретает светло-серый оттенок, и он прячется в свою «раковину», точно напуганный моллюск. Бывает, я угрожаю ему разводом и ругаю его на чем свет стоит, но он ни разу – ни единого разу – не ответил мне тем же. Какой интерес орать на доброго, мягкого шахматиста, который в свободное время любит читать и наблюдать за птицами?

И такой ли острой была необходимость выносить подгузники? Без противогазов уже никак нельзя было обойтись? Или все-таки можно было подождать, пока Том доиграет партию? Так или иначе, прорвавшись однажды, негодование с тех пор сочится из меня постоянно, точно лохии. Нашей дочке уже шесть, а мы с Томом по-прежнему изводим друг друга бесконечными ссорами. Отчего у меня так быстро лопается терпение, когда дело касается распределения родительских и домашних обязанностей?

Ума не приложу, почему так вышло. Я искренне считала, что у нас, пары работающих из дома журналистов с весьма прогрессивными взглядами на жизнь, гармония наступит сама собой. Когда мы жили вдвоем, Том готовил, а я делала бо́льшую часть работы по дому; мы дуэтом закупали продукты и стирали. Когда я забеременела, Том ответственно заявил, что готов взять на себя смену подгузников.

Конечно, мы разберемся, как всегда легко и непринужденно.

К тому же я вы́читала, что современные мужчины, в отличие от кормильцев и добытчиков предыдущих поколений, уделяют детям как никогда много внимания. Опрос Исследовательского центра Пью показал, что сегодня работающие папы не реже работающих мам признаются, что предпочли бы сидеть дома с детьми. Мы живем в эпоху, когда будущие отцы закатывают вечеринки-мальчишники в честь еще не родившихся малышей, так называемые man showers (по словам одного оформителя праздников, спросом пользуется тема «барбекю, карапузы и пиво»). Набирают популярность веб-ресурсы, целиком и полностью посвященные отцовству. К примеру, сайт Fatherly.com, где, помимо более привычных материалов («Дай пять» в картинках, «Побеждаем в прятки: советы “морского котика”»), публикуются многочисленные статьи о том, как воспитать сильную дочку – по данным основателей ресурса, таковы теперь запросы их аудитории.

Домашнюю работу папы тоже начинают воспринимать иначе. То же исследование Центра Пью выявило, что по сравнению с 1965 годом время, которое отцы уделяют домашним делам, увеличилось более чем в два раза: с четырех часов в неделю до примерно десяти. Впрочем, по словам социолога Скотта Колтрейна, не за все дела мужчины берутся с одинаковой охотой. Если брать «большую пятерку» хозяйственных задач – приготовление пищи, мытье посуды, покупку продуктов, работу по дому и стирку, – мужчины, говорит он, реже соглашаются на работу по дому и стирку и чаще готовят, моют посуду и закупают продукты.

Поскольку мы с Томом уже выработали довольно четкие семейно-бытовые роли – можно сказать, мы относимся к первому поколению пар, для которых нормально хозяйствовать сообща, – я думала, что мы просто подкорректируем их с учетом новых задач. Однако после рождения ребенка мы быстро скатились к традиционным моделям поведения, которые наблюдали детьми и которые въелись в нашу психику глубже, чем я ожидала (в конце концов, мы ушли от них всего-то на расстояние дедушек-бабушек). Никто этого не планировал; просто так получилось. Я занималась детским питанием и поэтому начала закупать продукты и готовить для всей семьи. Я стирала детские вещи и стала заодно бросать в машинку нашу одежду. Когда дочка была маленькой, я сидела с ней днем, и постепенно моя «смена» растянулась до позднего вечера.

Такой сценарий не редкость: исследование, проведенное Университетом штата Огайо среди работающих пар, у которых родился первый ребенок, показало, что мужчины практически поровну делили с женщинами домашние обязанности – пока не стали отцами. К моменту, когда ребенку исполнялось девять месяцев, женщины тратили на уход за ним и домашние дела в среднем тридцать семь часов в неделю, а мужчины двадцать четыре – хотя работа отнимала у обоих родителей одинаковое количество времени. При этом папы, как правило, читали детям сказки и брали на себя другие приятные хлопоты, вместо того чтобы заниматься куда более скучными делами вроде смены подгузников (а домашним обязанностям после появления малыша уделяли на пять часов в неделю меньше).

В оправдание новоиспеченных отцов соавтор исследования Сара Шоппе-Салливан отмечает, что те не осознавали, насколько незначительны их усилия по сравнению со стремительно нарастающим комом домашних дел. «Мы поразились разнице между субъективными ощущениями и реальностью, – говорит Сара. – Обоим родителям кажется, что после появления ребенка они трудятся неизмеримо больше, но у мужчин это чувство особенно далеко от действительности».

На сегодня Том выполняет около 10 процентов наших домашних дел. По его словам, он последователен: холостяком он делал 10 процентов своей домашней работы. (Могу подтвердить: когда мы только начинали встречаться и он впервые пригласил меня к себе, я не нашла в его холодильнике ничего, кроме двухлитровой банки заплесневевшей сальсы «Чи-Чи», которую, как мне казалось, давным-давно перестали выпускать.)

Если бы этих его 10 процентов хватало… Но увы. У меня такое чувство, будто я хозяйка гостиницы, в которой остановился Том. Из раза в раз я иду на феминистский принцип и проверяю: догадается помочь или нет. Подсчет «забитых и пропущенных» не прекращается. А еще раздражают выходные, когда Том умудряется порхать беззаботным мотыльком, будто у него нет ни жены, ни ребенка. Типичная суббота начинается у него с футбола в компании друзей или пятичасовой велосипедной прогулки (любовь к длительным физическим нагрузкам проснулась у Тома примерно в то же время, когда нашей малышке перерезали пуповину, как будто щелчок ножниц прозвучал для него сигналом уносить ноги из Доджа).

Далее неспешный двадцатиминутный душ, поздний завтрак, дневной сон и ленивое перелистывание всевозможной периодики. А я тем временем вожу нашу дочку по гостям и дням рожденья. Тому не нужно мое благословение, чтобы вечером выходного дня пропустить стаканчик-другой с друзьями; он просто выскакивает за дверь, полагая, что с купанием и укладыванием в кроватку я справлюсь без него. Впрочем, кто в этом виноват? Ошалело пытаясь переделать всю работу в одиночку, я сама позволила сложиться такому порядку вещей. Вправе ли я сердиться, когда Том юркает (или, как мне видится, «линяет») в спальню, чтобы вздремнуть?

И вот я тихо закипаю, а потом, стоит меня только тронуть, взрываюсь. Типичный сценарий: я на кухне, одновременно готовлю ужин, проверяю дочкину домашнюю работу, выгружаю грязный ланч-бокс из ее портфеля и чистую посуду из посудомоечной машины. На горизонте появляется Том, и я приободряюсь – Ура, подмога! – но нет, он всего лишь прорывается сквозь гущу сражения к холодильнику, чтобы налить себе стаканчик вина.

ТОМ (ОТКРЫВАЕТ ХОЛОДИЛЬНИК И ХМУРИТСЯ):

– А что, вина не осталось?

Я (РАССЕЯННО):

– Кажется, нет.

ТОМ (С ЧУТЬ БОЛЬШИМ НАПОРОМ):

– Ты сегодня не брала вино?

Я:

– Ах, я уже заведую погребами? Прошу прощения, лорд Грэнтэм![1] Поставлю на вид прислуге.

ТОМ:

– Нет, я просто хотел сказать, что ты сегодня была в магазине и…

Я (УЖЕ ВНЕ СЕБЯ):

– Я понимаю, что ты хотел сказать, ушлепок!

В разгар этой низкопробной репризы вбегает наша дочь. Она загораживает собой Тома и требует, чтобы я не кричала на папу. «Мы просто решаем одну проблему, милая», – быстро говорю я. В одной из множества книг для родителей, которыми завален мой прикроватный столик, сказано, что, если вы повздорили в присутствии детей, нужно демонстративно помириться, чтобы ребенок видел «здоровое разрешение конфликта». «Смотри, – говорю я дочке, – я обниму папу. Мы иногда ссоримся, но всегда миримся, потому что мы любим друг друга! Видишь?»

Я раскрываю объятия. Дочка видит меня со спины, поэтому не замечает, как, обнимая мужа, я злобно показываю ему средний палец и одними губами произношу: «Пошел ты!»

Конечно, мне не стоило так горячиться. А Том мог бы обойтись без великосветского брюзжания и молча сходить за вином. Теоретически. На практике же я превращаюсь в коварную мегеру, которая только и ждет, когда ее муж даст промашку (юрист, видимо, назвал бы это «провокацией преступления с целью его обличения»). Но, когда я взрываюсь – осознанно решая выпустить пар, вместо того чтобы подумать о чувствах ребенка, – стоит ли того моя «победа»? Уж больно избирательной получается у меня забота о дочери. Я бережно наношу ей на тыльную сторону шеи солнцезащитный крем и ограждаю Сильвию от избыточного сахара, вчитываясь в этикетку органических, полученных без пестицидов и генной инженерии хлопьев «Амазон», но при этом беспардонно нарушаю ее душевный покой, выкрикивая в адрес ее отца грязные ругательства.

Поистине, лучшее в себе мы бережем для детей.

• • • • • • • • •

Досаднее всего, что беспрестанные дрязги отравляют нам прекрасную со всех других точек зрения жизнь. Наша дочка – добродушный несмышленыш (сгорая от нетерпения вручить мне подарок ко Дню матери, она говорит: «Давай намекну: это мыло!»). Мы живем в уютном бруклинском доме, который когда-то был церковью. То, чем по заданию редакции занимается Том, язык не поворачивается назвать работой: сегодня он катается на велосипеде по разрушенным городам майя и прямо на пирамидах пьет с шаманами виски, завтра слоняется по безлюдным пустыням Юты, чтобы записывать пение редких птиц, послезавтра скачет верхом по пампасам Уругвая.

А я тем временем ухитряюсь подрабатывать внештатным журналистом. Те шесть часов, что моя дочь учится в школе, я провожу за компьютером и усердно пишу о красоте и здоровье для таких журналов, как Vogue (и не беда, что мышиный хвостик и растянутые лосины делают меня наименее гламурным сотрудником этой библии моды). В течение этого времени я практически не отрываюсь от монитора. Зато, когда в три часа школа заканчивается, я выключаю компьютер и превращаюсь в маму-домохозяйку. Благодаря этой сумасшедшей сосредоточенности я успеваю примерно столько же, сколько на предыдущей работе музыкальным критиком в журнале Rolling Stone. Тогда я ежедневно проводила в офисе по девять часов, но добрую треть этого времени тратила на блуждание по интернету, болтовню с коллегами и обсуждение животрепещущей темы, чего бы такого съесть на обед (если не было аврала, мы могли по двадцать минут дискутировать о том, клонит ли в сон от мексиканской еды).

Теперь мой день может развиваться примерно по такому приятно сюрреалистичному сценарию: отвожу дочку в школу (три минуты пешком по тенистому парку), прыгаю в метро и по маршруту F добираюсь до Манхэттена, где встречаюсь с Дженнифер Лопес, а к окончанию школьных занятий возвращаюсь обратно в Бруклин. Беседу со знаменитостями я часто начинаю с «разминочного» вопроса о том, когда был самый счастливый период в их жизни. От тех, кто уже стал родителями, я неизбежно получаю один и тот же ответ: «О, конечно же, когда дети были маленькими». Я прекрасно понимаю, что мы с Томом должны сейчас переживать золотую эру: мы здоровы, занимаемся интересной работой и растим долгожданного ребенка. Однако наше золото утекает сквозь пальцы.

Наша ситуация далеко не исключение: подспудным недовольством пропитано большинство публикаций в материнских блогах. Соберите в одной комнате несколько мам, откупорьте бутылку-другую совиньон блан, и отдельные жалобные нотки быстро сольются в оглушительное крещендо негодования:

– Мой муж всю неделю работает и на выходных не хочет, как он выражается, «возиться» с сыновьями. Поразительно, как он не замечает, что я практически постоянно излучаю ненависть.

– Я вынимаю тарелки из посудомоечной машины, а Брайан начинает хватать меня за грудь. Дети мнут ее с утра до ночи, так что это ни капельки не заводит. Если руки чешутся, помоги с посудой, идиот.

– Мой муж пытается увильнуть от смены подгузников, говоря, что я в этом «спец».

– Я так устала просить Эндрю делать что-то по дому. Меня просить не надо. Знаете почему? Потому что я просто беру и делаю.

– Я бы развелась с Джейсоном, но он водит детей в школу по утрам.

Вот что буквально на днях написала мне подруга: «Я держусь на ногах за счет пяти часов сна и иррациональной злости на Адама. Кортизол ручьями льется в мое молоко. Адам спросил, что я хочу на годовщину свадьбы, и я ответила: снять гостиничный номер и побыть на выходных одной. Я не шутила. “Побыть на выходных одной” звучит для меня как порно».

На тему брака и детей чаще всего, пожалуй, цитируют исследование, проведенное известными семейными психологами Джулией и Джоном Готтманами. Их опрос выявил, что 67 процентов пар отмечают резкое снижение уровня супружеского удовлетворения после рождения ребенка. Чему удивляться? Вместе с комочком счастья на вас обрушивается целый ворох дополнительных стрессов: гормональные перепады, перекраивание рабочего графика, финансовые страхи (одни только цены на подгузники могут вогнать в панику), половое воздержание и, как было сформулировано в одной статье, «частые контакты с медицинскими работниками».

Не говоря уже о хроническом недосыпании, влияние которого на настроение свежеиспеченного родителя трудно переоценить. Из-за недостатка сна мы акцентируем внимание на негативных моментах, затеваем ссоры и теряем способность здраво рассуждать. Исследования показывают, что у невысыпающегося человека эмоциональная часть мозга, миндалина, гораздо активнее. В норме более рациональная префронтальная кора расставляет все на свои места, но, когда мозг недосыпает, эта система выходит из строя – а вместе с ней зачастую и вы. Контролировать себя становится несравнимо труднее, и вы прописываете мужу по первое число, стоит тому неосторожно хлопнуть дверью, когда у вас наконец-то задремал ребенок.

Если человек нормально не поспал одну ночь, на следующий день он ощущает последствия. Но, согласно одному исследованию, при более продолжительном недосыпании людям кажется, что у них все в порядке: «Вот оно что! Мне вообще не обязательно спать!» Когда я беседовала с Мэтью Уокером, директором Лаборатории сна и нейровизуализации при Калифорнийском университете в Беркли, он сравнил такое отношение с упрямой самоуверенностью пьяных водителей. «Они думают, что после пяти рюмок вполне способны самостоятельно доехать домой, но их мозг работает заметно хуже, – говорит Уокер. – То же самое со сном: если люди регулярно спят меньше семи часов в сутки, у них наступают существенные нарушения когнитивных функций».

Раньше я закатывала глаза, услышав, что какой-нибудь бедной молодой маме по несколько дней подряд некогда принять душ. «Не рассказывайте сказки, – думала я. – Ведь новорожденные только и делают, что спят». Теперь, когда я сама стала мамой, я закатываю глаза, услышав расхожий совет «спать, когда спит ребенок». В голове не укладывается, какие громадные усилия нужно прикладывать, чтобы поддерживать жизнь крошечного новорожденного существа. И это бремя – по крайней та его часть, которая касается ухода за ребенком и работы по дому, – ложится в основном на женские плечи. Больше четверти века назад социолог из Калифорнийского университета в Беркли Арли Хохшильд назвала эту несоразмерность «стреноженной революцией», и ее слова актуальны по сегодняшний день. Хотя жизнь женщин, которые теперь составляют почти половину рабочей силы США, кардинально изменилась, их партнеры во многом ведут себя по-прежнему.

В наше время работающие мамы являются основными кормильцами рекордных 40 процентов семей с детьми. Тем не менее, согласно исследованию, проведенному Мэрилендским университетом, замужние матери до сих пор делают почти в три с половиной раза больше работы по дому, чем женатые отцы. А когда целый день хороводишься с двухлетним крепышом, безобидная привычка мужа сворачивать носки шариком и бросать их куда ни попадя – хотя до корзины с грязным бельем рукой подать – внезапно начинает ужасно раздражать.

Мама из Нью-Джерси и по совместительству комик Дена Близзард говорит, что ее задевало, когда муж приходил с работы домой и, увидев бардак, учиненный тремя их детьми, спрашивал: «Что тут произошло? Кто все это разбросал?» «Он повторял это каждый божий день, – рассказывает мне Дена. – А я ему: “Ах, это? Конечно, я. Кто же еще? Сегодня было так скучно, и я решила, почему бы не разбросать всю эту фигню по полу”».

Потом он задавал вопрос, который повергает в ужас неработающих матерей всего земного шара: «Чем ты целый день занималась?» «Сотней дел, только они незаметны, – говорит Близзард. – Пылесосила, звонила в токсикологический центр, потому что сын съел какое-то растение, и, кажется, принимала душ. “У нас трое детей, – отвечала ему я. – ТРОЕ!” А он каждый раз удивлялся. Трудно было бороться с желанием зарядить ему в ухо».

Майкл Киммел, социолог и директор Центра изучения мужчин и мужских качеств (да, такой существует) при Университете Стоуни-Брук, говорит, что мужчины охотнее подключаются к уходу за детьми, чем к работе по дому, – но, как и с домашними делами, готовы брать на себя далеко не все задачи. «Во многих семьях среднего класса папа – это родитель, с которым весело, – говорит Киммел. – По субботам папа идет с детьми в парк играть в футбол, а мама остается мыть посуду после завтрака, заправлять постели, стирать белье и готовить обед. К полудню дети возвращаются домой и говорят: “Ух, как же здорово мы сегодня погуляли с папой – он классный!”»

Эту несправедливую динамику кратко и емко обрисовали в юмористической интернет-газете The Onion. В статье «Мамин пляжный отдых, или Работа по дому с видом на океан» «мама» говорит: «Какая прелесть: драишь себе ванную, выглянешь в окно – а там набегает волна. Вот бы каждый год так отдыхать!»

Хотя отцы значительно расширили круг своих родительских обязанностей – по сравнению с 1960-ми они проводят с детьми почти в три раза больше времени, – мама все равно посвящает ребенку вдвое больше часов, чем папа. Пожалуй, неудивительно, что по итогам ATUS – исследования использования времени, которое проводит правительство США, – матери ощущают себя гораздо более усталыми, чем отцы, во всех четырех основных сферах жизни: работе, домашних делах, досуге и уходе за ребенком. (Изучаю эту статистику и вспоминаю, как Тина Фей в «Распоряжалкине» (Bossypants) советовала выкраивать время «на себя» после рождения ребенка: «Скажите, что пошли за кремом под подгузник, зайдите в детскую и просто постойте там, пока муж не придет следом и не процедит: “Что ты делаешь?”»)

Когда журналист Джош Кац сопоставил цифры последнего ATUS, выяснилось, что даже безработные мужчины занимаются домом и детьми вдвое меньше, чем женщины. Масштабный опрос, проведенный программой Today на канале NBC, показал, что почти для половины матерей мужья являются бо́льшим источником стресса, чем дети. Некоторые респонденты поясняли, что отцы ведут себя скорее как дети, чем как равноправные партнеры.

«Если идти на поводу у мужа и ребенка, мне некогда будет мочиться, чистить зубы, принимать душ и есть», – говорит подруга моей подруги Лейла. Как-то раз она отправилась на встречу, которая должны была длиться час. Вскоре от мужа пришло сообщение, не сулившее ничего хорошего: «Малышка начала вечерний концерт, но ты не волнуйся». Следом еще одно: «Ужас, я еще такого не слышал». «Через несколько секунд опять сигнал телефона, – рассказывает Лейла. – Муж записал на айфон и прислал мне душераздирающие крики дочери». Лейла быстро попрощалась и выскочила за дверь. Увы, айфон для родителя все равно что электронный браслет для подозреваемого – и никакого режима «В самолете».

Я определенно чувствую себя мамой Тома, когда приходится упрашивать его выполнить какое-то задание. Особенно когда он воспринимает это как нечто факультативное, говоря: «Минутку», – или просто пропуская мои слова мимо ушей. (По крайней мере, он не делает, как муж моей подруги. Тот берет под козырек и гаркает: «Есть, сэр!» – чтобы дети посмеялись. Над ней.) Профессор психологии из Университета Южной Калифорнии Дарби Саксби объясняет мне, что общение в паре часто строится по схеме «требование – уклонение». Как правило, женщина требует, а мужчина уклоняется. Эта тенденция растет, говорит профессор, поскольку мужчины не видят особого смысла вести себя по-другому, и в изменении статус-кво больше заинтересованы женщины – а значит, и ссоры они затевают чаще.

Моя подруга Дженни, мать двоих детей, рассказывает, как одним субботним утром, когда стало ясно, что ребенок испачкал подгузник, ее муж протараторил: «Твоя очередь – в прошлый раз менял я». «Это он заявляет мне, – возмущается Дженни, – маме-домохозяйке, которая за свою жизнь поменяла эдак на три тысячи больше подгузников, чем он! Думала, у меня голова на 360 градусов развернется».

Когда мужчины все-таки помогают по дому, они чаще берутся за дела «с элементами праздности», говорит Памела Смок, профессор социологии из Мичиганского университета (и обращает внимание, что сам глагол «помогать» показывает, что нам предстоит еще долгий путь). Скажем, они работают во дворе, ездят за чем-нибудь в магазин или увлеченно перекраивают семейный список просмотра Netflix – то есть занимаются чем-то необязательным и допускающим более размеренный темп, чем такие насущные задачи, как выпроводить детей в школу или приготовить обед (а еще эти дела «с элементами праздности» зачастую позволяют удрать из дому).

Для Смок, ведущего специалиста по американской семье и ее метаморфозам, говорить о гендерном неравенстве так же привычно, как о криминальных романах или рок-группах 70-х. Помимо таких основных обязанностей, как стряпня и уборка, объясняет она, у женщины масса невидимых дел. На них тратится уйма часов, но в исследованиях использования времени они не фигурируют и вряд ли когда-нибудь будут. Например, «клановая работа», под которой Смок понимает «эмоциональную поддержку родственников, покупку подарков и подписывание открыток, организацию семейных торжеств и все в таком духе». (Вот почему одна картинка в подарочном издании «Порно для молодых мам» неизменно вызывает улыбку: сияющий красавчик за столом и подпись: «Иду-иду, солнышко. Только допишу последнюю благодарственную открытку ребятам, которые поздравляли нас перед родами».)

Еще есть «эмоциональная работа» – это когда неусыпно следишь, все ли в порядке у домочадцев. Перестала ли дочурка чувствовать себя белой вороной в школьной столовой? Собака неважно выглядит – не пора ли заказать ей очередную порцию лекарства от почек? А муж уладил ту неприятность с начальником? К невидимой также относится «потребительская работа»: покупка детского нижнего белья и школьных принадлежностей, выбор автолюльки и стульчика для кормления. «Этим, как правило, занимается женщина, – говорит Смок, – если только речь не идет о крупных приобретениях вроде плазменной панели или холодильника».

Не будем забывать и про дорожную канитель: опрос, проведенный журналом Transportation, показал, что женщины значительно опережают мужчин в категории с унылым названием «среднесуточная продолжительность перемещений, обусловленных семейными потребностями» (сбегать за продуктами, отправить детей в школу, потом забрать их оттуда и отвезти на урок фортепиано). В среднем женщины занимаются этим на одиннадцать минут в день больше, чем мужчины, – даже когда работают оба супруга.

Пожалуй, самая незаметная и одновременно самая распространенная работа – семейный менеджер. «Этому нет ни конца ни края, – говорит Смок. – Нужно помнить все: что Джоуи пора записаться к зубному, что на выходные нужно пригласить няню и кто из детей какую любит еду. Если муж покупает продукты по списку, который дала ему жена, он молодец, что выбрался в магазин, но она тоже потрудилась, составляя список. Инструктировать мужа – это работа. Если вы растите детей, она постоянно идет у вас в голове, даже когда вы этого не замечаете».

Если верить нью-йоркскому психотерапевту Джин Фицпатрик, матери от этой работы не в восторге. «Чаще всего, – говорит она, – я слышу от женщин: “Я не хочу быть командиром, не хочу, чтобы он приходил и спрашивал меня. Я хочу, чтобы он брал инициативу на себя”».

Моя подруга Мария говорит, что у нее дома с этим беда. «Пока я не скажу, никто ничего не делает. Нашей дочери семь лет, а муж как будто до сих пор не понял, что стал отцом. Если подходит время укладывать дочку в кровать, а я занята чем-то своим, без напоминания он не станет готовить ее ко сну. Приходится напоминать, напоминать и еще раз напоминать, а от этого растет мой уровень стресса».

После разговора со Смок я пробую вести учет всей невидимой работы, которую выполняю в течение дня. Это какой-то кошмар! Если Том ведет нашу дочку на плавание, я напоминаю им, когда выходить, и собираю сумку, а когда они возвращаются и Том падает на диван, сама же ее разбираю, сушу мокрую одежду, кормлю и купаю Сильвию. Невидимую работу не замечаешь, пока хорошенько не присмотришься. Даже Смок до поступления в магистратуру не осознавала, что ее собственная мать делает у них в доме практически всю работу. «Оглядываясь назад, я думаю: “Боже мой, как она могла весь день преподавать, а потом еще и дома отрабатывать вторую смену?” Неудивительно, что она заходила в спальню полежать. Почему даже я этого не замечала?» Когда я спрашиваю у Смок, какую работу по дому выполнял ее отец, она смеется. «Папа занимался машиной и собакой, – говорит она. – Ах да, еще ему нравилось клеить обои».

• • • • • • • • •

Когда я высказываю Тому, что он мало занимается домом и ребенком, он возражает, что, когда пытается что-то делать, я все равно вмешиваюсь. К примеру, если Том поменял подгузник, я спешу посмотреть, не осталось ли того, что в кругу моих знакомых мам колоритно называют «попкина ржавчина». Должна признать, что в детских делах я кажусь себе более добросовестным исполнителем.

Тут на двух стульях не усидеть, разводит руками Крис Роутли, блогер из Портленда, штат Орегон, и профессиональный папа (он предпочитает этот термин «папе-домохозяину»). Крис понимает, что женщинам страшновато поступаться полномочиями в области, где у них традиционно было больше контроля. «Но коль скоро мы стремимся к равенству между родителями, женщинам нужно изживать этот страх, – говорит отец двоих детей, который носит футболку с надписью “Папы не сидят с детьми” и публикует в Instagram впечатляющие снимки торта “Ниндзяго”, который он испек сыну ко дню рождения. – Любое умение приходит с опытом. Поэтому мысль, будто бы женщины рождаются со встроенной суперспособностью ухаживать за детьми, я считаю заблуждением, от которого надо избавляться».

Он прав. Сплошь и рядом я отмахиваюсь от Тома, потому что у меня ощутимо захватывает дух, когда я сама берусь за дело и лихо решаю один детский вопрос за другим. Записать дочку к стоматологу: есть! Оформить разрешение на экскурсию: есть! Кутерьма, в которой постоянно нужно что-то организовывать, изучать, согласовывать, доставляет мне удовольствие – и тут мы сходимся с иконой феминизма Кейтлин Моран, матерью двоих детей и автором книги «Быть женщиной».

Дайте матери спящего ребенка, и она за час переделает в десять раз больше, чем бездетный человек, говорит Моран, когда мы встречаемся перед ее авторскими чтениями в Филадельфии. «Материнство – это боевик длиною в жизнь, только скучные, будничные сцены никто не вырезает, – сравнивает она. – Даже сходить в туалет маме удается с четвертой попытки, потому что ребенок быстро начинает плакать. Она пробует закончить с пятой, но снова слышит плач! Молодая мать работает упорнее, изобретательнее и эффективнее, чем люди, у которых нет детей, – потому что у нее нет выбора».

С другой стороны, я могу привести вполне конкретный пример, когда моя организационная эквилибристика вышла мне боком. Это случилось, когда Сильвия ходила в садик. У нее поднялась температура, и я оставила ее дома. На радостях она прямо в пижаме залегла смотреть «Что скажет Марта», а я тем временем готовилась к телефонному интервью с Дженнифер Хадсон для заглавной статьи крупного журнала. Тому я сообщила, что буду с дочкой весь день, но с пяти до шести вечера у меня запланирована беседа с Дженнифер. «Мне позарез нужен этот час», – объяснила я и, как заправский семейный менеджер, приготовила для них с Сильвией полдник на подносе и настольную игру.

В 16:45, убедившись, что Том и Сильвия мирно играют в «Заколдованный лес», я на цыпочках поднялась в кабинет и подключила к телефону диктофон. Дженнифер, с которой мы уже до этого несколько раз беседовали, была восхитительна: как всегда, обаятельна и раскованна.

Во время телефонных интервью я стараюсь максимально сосредоточиться, чтобы в отведенное мне время – как правило, от сорока пяти минут до часа – успеть затронуть все необходимые вопросы. Мы с Дженнифер как раз перешли к секретам здорового питания, как вдруг рядом со мной возникла Сильвия.

«Ка-ка», – выдохнула она. В три года она еще только приучалась к горшку и последний штрих предпочитала оставлять за мной. Туалет у нас был один, внизу.

Я замахала на дочку и шикнула: «Где папа?»

– …обожаю банановый пудинг, но меня от него разносит! – говорила тем временем Дженнифер. – Поэтому приносить его ко мне домой строго воспрещается.

Ка-ка.

– В списках методик «Следим за весом»[2] он у меня не значится, – продолжала Дженнифер.

Я неестественно громко рассмеялась и стала отчаянно жестикулировать, прогоняя Сильвию. «Иди к папе», – произнесла я одними губами.

– Чтоб и духу его не было! Увижу – выброшу. Я не могу себя контролировать. Так зачем его мне приносить?

– Вот-вот! – почти крикнула я, чувствуя, как в бюстгальтер капает пот.

Хочу какать. Хочу какать.

В отчаянии я стащила туфлю и бросила ее вниз, чтобы привлечь внимание Тома.

«Папа все сделает», – прошептала я.

Какать. Какать. Какать. Какать.

В конце концов я попросила обладательницу премий «Оскар» и «Грэмми» подождать «одну маленькую секундочку».

Схватив Сильвию за руку, я помчалась вниз. Мы застали Тома на диване. В его остекленевших глазах мягко отсвечивал экран смартфона. Он быстро насупил брови, делая вид, будто занят чем-то очень важным по работе. Но я прекрасно знала, что он делает: играет в шахматы с каким-то филиппинцем на SocialChess. «Я зашел всего на минутку», – оправдывался он потом. Когда мы уже активно выясняли отношения.

• • • • • • • • •

Конечно, если родители постоянно ругаются, это не проходит даром ни для одной из сторон. И маленькие дети, увы, не исключение.

Как выяснили исследователи Орегонского университета, измерявшие активность головного мозга грудных детей под воздействием громких голосов, шестимесячные крохи – и те даже во сне негативно реагируют на злые, сварливые интонации. У малышей, родители которых несчастливы в браке, наблюдают целый букет нарушений развития, от проблем с развитием речи и привыканием к горшку до снижения способности успокаиваться без посторонней помощи.

Чем дольше мама с папой выясняют отношения, тем хуже ребенку. Детям от трех до шести лет кажется, что ссорятся из-за них, говорят Готтманы. К шести-восьми годам многие (как моя дочь) принимают сторону одного из родителей. Психолог из Университета Нотр-Дам Е. М. Каммингс обнаружил, что дети, которые в дошкольном возрасте часто становились свидетелями родительских ссор, к седьмому классу чаще страдали от тревоги и депрессии и вели себя хуже сверстников. Ученый сравнил детей со счетчиками Гейгера: они тоже постоянно отслеживают уровень безопасности, только измеряют для этого не радиационный, а эмоциональный фон семьи. Вместе с тем Каммингс не рекомендовал родителям полностью искоренять ссоры: если дети не будут видеть чужих конфликтов, они не научатся справляться со своими. Просто нужно вести себя здраво и цивилизованно. Ну, знаете, как взрослые люди.

Тут никуда не денешься: от качества ваших супружеских отношений зависит, насколько близки вы будете со своим ребенком. Возьмем исследование психологов из Южного методистского университета. Они пришли к неожиданному выводу, что родительские ссоры наносят больший урон отношениям отца с детьми. Согласно их опросу, на следующий день после супружеского скандала большинство мам способны загладить случившееся в глазах детей, быстро восстановив и даже улучшив отношения с ними. А вот папам гораздо сложнее не выплескивать негатив на остальных членов семьи. На следующий и даже на второй день после стычки ссора все еще аукается им трениями с ребенком.

Я рассказываю Алану Каздину, профессору психологии Йельского университета и директору Йельского центра воспитания детей, что Сильвия бросается нас разнимать, когда мы ссоримся, но его ответ действует как ушат холодной воды. «Для ребенка это ужасная ситуация: вы выбиваете почву у него из-под ног», – говорит профессор. Когда я принимаюсь описывать нарастающее между нами с Томом напряжение, Каздин оставляет деловой тон. «Послушайте, – мягко перебивает он. – Вы не спрашиваете моего мнения, но я его все равно выскажу. Вы, насколько я вижу, человек хороший. Жизнь непредсказуемо коротка, а вы ссоритесь с тем, с кем решили ее прожить, из-за домашней работы. Оно того не стоит, – говорит ученый и после небольшой паузы добавляет: – Я слишком нравоучителен?»

Вовсе нет, уверяю я.

«Тогда я скажу, что вам это не нужно, – продолжает Каздин. – И вашему ребенку тоже».

Довольно. Пора поднимать планку: ради себя, ради нашей дочери и нашего брака. Если у вас появились дети, джинна обратно в бутылку уже не загнать и к прежнему не вернуться. Жизнь меняется, и нужно меняться вместе с ней. Нежелание мириться с этим фактом навлекает проблемы и даже несчастья. Страшно, что мне уже не кажется безумием говорить себе: «Когда мы не ругаемся, у нас все отлично!» Я хочу безоглядно радоваться семье, завести которую стремилась всю жизнь, и многочисленным хорошим поступкам, которые совершает мой муж. Наш дом должен стать местом, где всем нам приятно и спокойно находиться.

Раз уж я зарабатываю на жизнь тем, что раскапываю всякие интересности, почему бы не «копнуть» собственные отношения? Я решаю обложиться книгами по саморазвитию и поговорить непосредственно с теми, кто проводит научные исследования. Опрошу психологов, специалистов по воспитанию детей, нейробиологов и просто родителей. Испробую все. Поведу – ладно, потащу – Тома к семейным психотерапевтам. Мы испытаем все доступные стратегии, чтобы в наши отношения и в нашу семью вернулась гармония.

Сильвии только что исполнилось шесть лет. Время еще есть.

Проблемы отцов и матерей

Ближайшие выходные после составления миротворческого плана мы с Томом и Сильвией проводим у моих родителей в Нью-Джерси вместе с моими младшими сестрами и их семьями. Дина, литературный редактор, из тех добрых, великодушных людей, которые говорят, что им несложно, когда их просят о чем-то сложном, и всегда носят в сумке какое-нибудь угощение – для взрослых. Ее муж Патрик, шумный здоровяк, отслуживший в морской пехоте и работающий теперь в сфере общепита, всегда готов подурачиться, если нужно развеселить приунывшего ребенка.

Младшая из нас троих, преданная и вдумчивая Хезер, была самой востребованной няней в округе, а сегодня учит младших школьников, которые обожают ее и висят на ней, точно детеныши опоссума. Рядом с Хезер ее муж Роб, шеф-повар: на вид крутой парень в татуировках, а в душе мягкий и покладистый папа и любитель после пары банок пива произносить перед семьей сбивчивые, сентиментальные речи.

Мы, как обычно, толчемся на кухне. Племянники и племянницы заглядывают к нам, устраивают налет на холодильник или буфет и спешно ретируются, с невинным выражением на лице и банками просроченного зефирного крема Marshmallow Fluff или пачками задеревеневшего печенья Pop-Tarts под мышкой.

Буфет моих родителей попутно служит музеем еды, потому что, по мнению моего отца, бдительно следящего за происками невидимых «врагов» простодушного потребителя, сроки годности – это «ерунда на постном масле». До того как выйти на пенсию, папа работал менеджером торговой сети J. C. Penney («Джей Си Пенни»), причем у него самого инициалы Джей Си. Его отец, Джей Си – старший, тоже был менеджером J. C. Penney, и как-то раз у него даже отобедал Сам Джей Си. Полагаю, излишне говорить, где работала моя двоюродная сестра по имени Пенни.

Помимо недостоверности данных о сроке хранения продуктов, отец любит обсудить на семейных сборищах следующие темы: скрытые издержки в телефонных счетах («Consumer Reports давали об этом большой материал – могу дать почитать»); прогноз погоды на ближайшие десять дней; брезентовые палатки; люди чокнутые, и маразм с каждым годом крепчает; непревзойденность джина из Costco (он переливает его в бутылку из-под Beefeater и утверждает, что гости не чувствуют разницы); обязательный для папы-пенсионера проект по семейной истории, которым он «непременно займется на днях»; и перепады цен на горючее.

Первое, о чем спросит мой отец, как только вы переступите порог его дома, это дорожное движение («Что на 80-й трассе? Тянучка? Да, там ремонт – страшное дело»). Конечно, он надеется, что мы без проблем доехали к нему из «города», но гораздо интереснее, когда можно выдвинуть пару-тройку гипотез о пробке, в которой мы простояли. Потом, после положенного обмена любезностями, мой папа наверняка вспомнит что-нибудь трагичное из новостей и проведет параллель с нашей безопасностью. «Вы, наверное, читали про ту семью в Уэст Орандже? Ужасная история. – Скорбное покачивание головой. – Разумеется, этого бы не случилось, будь у них датчик радона / качественная зимняя резина / спасательное одеяло / заглушки для розеток».

В настройках моего отца прописан один режим – «Папа». Он все воспринимает сквозь призму отцовства. Если ребенок выпрашивает дорогую игрушку, он резонно заметит, что «за такие деньги лучше купить акции компании, которая эту игрушку выпускает». Покажите ему какое-нибудь рукотворное чудо – Парфенон, Тадж-Махал, – и он тут же «задумается о затратах на его содержание». Когда глазам отца предстал Версаль, его воображение проскочило мимо ослепительных замыслов «короля-солнце» и устремилось напрямую к счетам за отопление дворца («Только посмотрите на все эти окна! Даю сто процентов, тепло через них так и утекает»).

Смотреть на мир глазами папы означает превращать любую просьбу ребенка в полезное, практичное действие. Том, как и мой отец, тоже завел эту привычку.

СИЛЬВИЯ:

– Давай бросаться подушками!

ТОМ:

– Давай-ка ты лучше набросишь вот эту пижаму.

• • •

СИЛЬВИЯ:

– Вот бы стать невидимкой и за всеми шпионить!

ТОМ:

– Может, заставишь исчезнуть этот сэндвич?

Для таких отцов, как мой, мир полон опасностей, поэтому они никогда не забывают о плане эвакуации. Придя в кинотеатр и вынув из сумки пакетик попкорна, приготовленный дома в микроволновке («Я только что сэкономил себе пять долларов»), мой папа первым делом находит ближайшее к аварийному выходу сиденье и проверяет, есть ли в зале пожарная сигнализация («Вот вы смеетесь, но, когда вдохнете полные легкие дыма и не сможете найти запасной выход, вам станет не до смеха»). Багажник его машины – это передвижной бункер, укомплектованный сигнальными ракетами, одеялами и энергетическими батончиками. В самолете моему отцу не надо напоминать, что «ближайший аварийный выход может быть у вас за спиной». Он знает.

Папа уже пятьдесят четыре года женат на маме; за это время они срослись теснее ветвей плетеного фикуса, что стоит у них в гостиной. Все телефонные разговоры ведутся совместно. Если трубку берет отец, он запрещает мне говорить что-либо, пока мама не добежит до спаренного аппарата на втором этаже; мы молча ждем, пока не услышим ее голос. Электронный почтовый ящик у них тоже один на двоих, поэтому мне приходится обращаться сразу к обоим, используя обобщающее «вы», к примеру: «Вам нужна ветчина к пасхальному завтраку?»

Моя мать Джуди – классическая стальная магнолия^3: была капитаном группы поддержки и побеждала на конкурсах красоты, получив в 1960-м звание «Нефтяная королева Ситронелла, Алабама» (поскольку сырая нефть была одним из природных ресурсов края, к маминой короне прикрепили маленькую буровую вышку). Мама по сей день исполнена королевского достоинства. Официанты спешат со всех ног, когда она велит подать кофе «обжигающе горячим, пожалуйста». Она всегда в форме и радует глаз: макияж наносится сразу после пробуждения, и я ни разу не видела, чтобы она бродила по дому в пижаме, даже если ей нездоровится.

Детишки нашего предместья переняли от моей матери целую россыпь причудливых, характерных для Юга фраз, в том числе угрозу «раскатать по стенке». Трех своих дочерей она тоже воспитывала в духе чопорных южан. На телефонные звонки нас учили отвечать: «Резиденция Данн, Дженси слушает»; после обеда нам надлежало говорить: «Спасибо, очень вкусно; прошу меня извинить». Внукам и внучкам странно слышать эти исторические факты о своей смешной, дурашливой бабуле, которая пшикает им взбитые сливки прямо в открытый рот и с удовольствием рисует себе фломастером усы и козлиную бородку («Эгей, детишки, к нам идет дядя курьер! Давайте его напугаем!»).

Когда приходит пора разъезжаться, внуки с нетерпением ждут от бабушки ее фирменной «раздачи слонов». Эффектным жестом она развязывает специальный мешочек, и вуаля: глазам изумленной публики предстают сырные шарики кислотных цветов, бастурма, промышленных размеров бруски лакрицы, ириски. Не хватает только банки кукурузного сиропа, чтобы все это заполировать. Мы с сестрами называем это «бабулина подзаправка нефтепродуктами и отходами животноводства».

«Бабуля знает толк в скотче», – восхищенно приговаривает Сильвия. Перед ужином она любит посидеть между дедушкой и бабушкой на диване – она с кружкой молока, мои родители с увесистыми тумблерами шотландского виски, – машинально и умиротворенно похрустывая вместе с ними крекерами Goldfish.

• • • • • • • • •

Надеясь, что молчание Тома означает согласие, я рассказываю старейшинам нашего клана о своей затее. Немедленно вспыхивает жаркая дискуссия. Сквозь общий шум пробивается голос Хезер, описывающей последнюю ссору с Робом. Дело было субботним утром, когда двое их сыновей собирались на весь день на футбольный турнир и заодно переворачивали дом вверх дном. Грязное белье прело в корзине, по кухонной стойке и плите липкой пленкой расползалось тесто для блинов, а на столе покачивалась башенка из квитанций.

«И тут Роб надумал посмотреть кино на своем айпэде, – говорит Хезер. – Просто взял и плюхнулся на диван, ду-ди-ду». («Ду-ди-ду» – это универсальный звуковой эффект, обозначающий беззаботное настроение.)

Как это обычно бывает в нашей семье – где люди способны генерировать гигабайты электронных писем на такие темы, как «Стоит ли Дине покупать кварцевые столешницы?», – история Хезер провоцирует оживленный обмен мнениями.

МОЙ ОТЕЦ:

– Почему бы не дать Робу передышку, Хезер?

МОЯ МАТЬ:

– А когда им все успевать? Работа сама собой не делается! Такое нужно планировать заранее.

МОЙ ОТЕЦ:

– Мы растили трех девочек, но нам вполне хватало времени и на работу, и на отдых.

МОЯ МАТЬ (ЗАПАЛЬЧИВО):

– «Мы»? Ты половину времени разъезжал по командировкам! А дома всю работу делала я! Вот так-то! (Примечание: моя мать сердится из-за событий, которые происходили почти полвека назад.)

РОБ:

– Люди ведь не обязаны работать с утра до ночи, верно? Стирка может денек и подождать. Верите, у меня такое чувство, будто я сотрудник гипермаркета и должен постоянно вскакивать и поправлять товары на полках, иначе меня уволят. Разве нельзя в субботу просто отдохнуть? Хотя бы несколько часов?

ПАТРИК:

– Не хочу никого обидеть, но, по мне, Роб дело говорит.

РОБ:

– Честно, иногда я так выматываюсь, что о домашних делах даже думать не хочется.

ДИНА:

– С другой стороны, стирка не испаряется, когда ее откладывают. Она переходит в список дел на завтра и делает его длиннее.

ТОМ:

– Думаю, женщины просто себя накручивают. Я бы стирал, когда куча белья становится неподъемной или когда буквально нечего надеть. А она начинает суетиться, когда корзина наполняется на две трети.

Я:

– Нет, ты бы стирал, когда куча белья становится кучей компоста. Или жидкого удобрения. В идеале дожидался бы, когда она превратится в сланец.

ТОМ:

– Дженси оставляет пакет с мусором у порога, но я его не замечаю.

ХЕЗЕР:

– Роб его тоже не видит!

ТОМ:

– Это нисходящая обработка информации, когда видишь то, на что настроен мозг. Классический пример: напряженный футбольный матч, после которого фанатам обеих команд кажется, что противник играл нечестно, потому что ни те, ни другие не воспринимали игру объективно. Или популярная картинка утка-кролик. Одни видят утку, другие кролика. Мой мозг на мусор не настроен. (Примечание: То м пишет о науке и технике, поэтому часто так разговаривает.)

ДИНА:

– Но у тебя есть ощущение, что незаметность мусора как бы освобождает тебя от необходимости его выносить?

РОБ:

– «Матрица» какая-то получается. Жены хотят, чтобы мы выбрали красную таблетку, которая позволяет выбраться из Матрицы в реальный мир. Но нам нравится мир синей таблетки.

ТОМ (С УСМЕШКОЙ):

– «Ты веришь в судьбу, Нео?»

МОЯ МАТЬ:

– Может, просто ставить пакет с мусором в постель?

Все разом начинают говорить; мой отец бормочет что-то о трубе, которую нужно подлатать, и тихонько сбегает в подвал.

• • • • • • • • •

Наши дебаты, бурлящие в течение всего ужина и во время десерта, наталкивают меня на мысль расспросить знакомых мам и пап о моментах, которые больше всего отравляют им жизнь с тех пор, как они стали родителями. Затем я привлекаю специалистов, чтобы с их помощью расшифровать поведение опрошенных и выяснить, существует ли в гендерной плоскости какое-то психологическое, социальное или даже эволюционное ему объяснение. Наверное, когда знаешь, что супруг ведет себя определенным образом, потому что таким родился – а не потому что хочет тебе насолить, – меньше на него сердишься.

Безусловно, тут опасно обобщать, ориентироваться на простые стереотипы из разряда «мужчины с Марса, женщины с Венеры» и нивелировать колоссальную роль, которую в «натурализации» гендерных различий играет культура. Тем не менее после колючих разговоров с родителями на детской площадке, на школьном дворе и в социальных сетях (я занимаюсь в основном гетеросексуальными парами, о которых накопилось гораздо больше научной информации) я замечаю, что некоторые бытовые вопросы поразительно часто вносят разлад в семьи. Наиболее распространены те проблемы, которые никто из нас, как видно, еще не решил – и в которых нам важнее всего разобраться.

Почему мой муж не просыпается по ночам, когда ребенок плачет? Стоит малышу хныкнуть, как я вскакиваю с постели, точно боец «Дельта Форс», которому во время ночной спецоперации скомандовали «вперед». А муж тем временем продолжает мирно спать. Если только не притворяется. Он ведь притворяется, правда?

Это не праздная болтовня от нечего делать. Согласно Американскому исследованию использования времени, в семьях, где работают оба супруга, матери просыпаются из-за детей в три раза чаще, чем отцы.

Кстати, мужчины в самом деле могут не слышать ребенка. Исследователи британской компании Mindlab International измерили подсознательную активность головного мозга спящих мужчин и женщин и выяснили, что если женщину из всех ночных звуков в первую очередь будит детский плач, то для мужчины он не входит даже в первую десятку раздражителей и плетется где-то за автосигнализацией… и сильным ветром.

Ученые предположили, что эти различия в чувствительности могут быть обусловлены эволюционными причинами: женщины бдительнее следили за потенциальными угрозами своим отпрыскам, а мужчины острее реагировали на волнения, которые несли опасность всей родовой общине. Кроме того, как я узнала от специалиста по биологической антропологии Хелен Фишер, женщины не только обладают более острым слухом, но и лучше видят в темноте (а мужчины – при свете дня). Возможно теперь вам будет хоть капельку легче выволакивать себя из постели, когда ваш кроха захнычет.

И опять-таки это может быть просто избирательное слушание. Как говорит моя подруга Дженни, мать двоих детей: «Такое чувство, что большинство мужчин обладает удивительной энергосберегающей способностью четко разграничивать задачи и отсекать лишние раздражители – например, шум, который издают маленькие дети». Однажды на выходных она пошла в спальню прилечь, но отдых закончился, так и не начавшись, когда ее малыш в двадцатый раз безуспешно попытался привлечь внимание отца призывным: «Папа, папа, папа, папа, папа…» В сердцах она крикнула: «Ты вообще слышишь ребенка?»

«Иногда», – ответил муж.

Почему мой муж постоянно ищет предлога сбежать от семьи – не в гараж, так в подвал, не копошиться в своих гаджетах, так готовиться к Нью-Йоркскому марафону?

Ответ на этот вопрос удачнее всего сформулировал писатель Алан Ричмен: «Мужчины не хотят оставаться одни, они просто хотят, чтобы их оставили в покое». В самом деле, по итогам пристального наблюдения за тридцатью двумя семьями в домашней обстановке исследователи Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе заключили, что отец в пустой комнате – это «наиболее часто встречающаяся персонально-пространственная конфигурация». Вероятно, этим также объясняется, почему отцы успевают дочитать воскресную газету, а их жены нет – они не вскакивают каждый из надцати раз, когда кому-то за столом требуется добавка хлопьев Cheerios. Имеются нейробиологические доказательства того, говорит Фишер, что женщины в условиях стресса (скажем, когда у младенца колики) склонны «заботиться и дружить» (становиться участливей и общительней), а мужчины – замыкаться в себе.

Проведите эксперимент: в любой большой праздник, особенно в День благодарения, прокатитесь мимо местной автомойки и обратите внимание на длиннющую очередь пап, которые внезапно ощутили непреодолимое желание заказать пакет Premium Deluxe с обработкой воском и – гулять так гулять – детейлингом Showroom Finish внутри и снаружи.

Но даже если папы остаются дома, с помощью своих гаджетов они всегда могут физически присутствовать, а по сути находиться где-то очень далеко. В фильме Джадда Апатоу «Любовь по-взрослому» (This Is 40) многих родителей смешит жизненная сцена, когда герой Пола Радда сидит в туалете, решая кроссворды на айпэде, а его жена, которую играет Лесли Манн, распахивает двери в его персонально-пространственную конфигурацию. «Ты уже четвертый раз за день в туалете окапываешься, – говорит она. – Почему ты все время бежишь?» «Я просто бегаю в туалет, когда мне сильно приспичит», – отвечает он. «А почему запаха нет?» – интересуется она. «Запихнул освежитель дыхания в попу», – успевает огрызнуться он, прежде чем она выхватывает у него планшет и скрывается из виду. «Не нажимай enter! – кричит он с унитаза. – Я еще ход не придумал!»

Когда Том уходит на долгую пробежку или выскакивает за дверь, бросая через плечо, что ему нужно «уладить кое-какие дела», я повторяю себе, что у него, как и у большинства мужчин, есть потребность проводить некоторое время наедине с собой. Но подкрепляется ли это чем-нибудь, кроме предания о «настоящем мужике», которое бытует среди мужчин – и в культуре в целом? Нет ли какой-то эволюционной причины, объясняющей, почему мужчинам не сидится дома? Может, им нужно удостовериться, что на горизонте нет хищников? Я обращаюсь к Джозефу Хенричу, профессору кафедры эволюционной биологии человека Гарвардского университета, чтобы он помог мне разобраться. На первых порах он слишком озадачен известием, что после рождения дочери Том пристрастился к велосипедным прогулкам на длинные дистанции. «Ничего себе, – говорит он. – У меня трое детей, и, насколько я помню, вариант покататься на велосипеде или вообще хоть на чем-нибудь даже не рассматривался. Хотя я бы с удовольствием сплавился на каяках».

Придя в себя, профессор возвращается к моему вопросу. «Так вот, участие мужчин в воспитании детей, особенно грудного возраста, существенно отличается в разных культурах и в разные исторические периоды, – говорит он. – Поэтому эволюционные подходы тут вряд ли применимы». Он предполагает, что теперь, когда мужчины уделяют отцовским обязанностям больше внимания, их жизнь после рождения ребенка меняется гораздо резче по сравнению с предыдущими поколениями. «Думаю, такого рода отлучки могут быть реакцией мужчин на перелом, наступающий в их жизни с появлением детей», – заключает он.

Хелен Фишер заходит с другой стороны. «Я бы сказала, что, колеся по пригородам, ваш муж, во-первых, пытается уйти от переживаний по поводу дел, в которых не чувствует себя мастером, и, таким образом, сберечь свою вегетативную нервную систему. Во-вторых, он, пусть и неосознанно, восстанавливает уровень тестостерона, который резко падает после рождения ребенка. И, в-третьих, отцовство могло послужить для него стимулом держать себя в форме: быть здоровым и успешным человеком, который способен вырастить ребенка и дать ему достойное образование».

В таком ракурсе поведение моего мужа выглядит чуть ли не благородным. Я рассказываю Тому об эволюционных доводах доктора Фишер в его защиту, и он, конечно, горячо их подтверждает.

Жена сердится, что я не помогаю с детьми. Но, когда я пытаюсь подключиться, заканчивается все равно тем, что она все делает сама. Я не могу выиграть.

У психологов есть специальный термин для этой распространенной модели поведения – материнский гейткипинг («привратничество»). Это когда мама может либо широко распахивать ворота, поощряя папу общаться с ребенком, либо наглухо закрывать их, контролируя или ограничивая отцовское участие. Второй вариант может принимать разные формы: от решения всех школьных вопросов без ведома отца до критики приготовленного им обеда («Эй, а овощи где?») или протестов против того, как он резвится с детьми («Тихо, тихо, так и до скорой можно допрыгаться!»).

Матери не всегда осознают, что делают это, но стоит им подать даже невербальный сигнал неодобрения, к примеру закатить глаза или тяжело вздохнуть, как колеблющийся отец испуганно отстраняется. В результате получаем замкнутый круг: чем больше она критикует и командует, тем сильнее он сомневается в себе.

Гейткипинг может проявляться уже на стадии беременности, говорит Сара Шоппе-Салливан из Университета штата Огайо. Согласно результатам ее исследования, уже к третьему триместру некоторые матери решают держать ворота крепко запертыми, если будущие отцы озвучивают сомнения в своей родительской компетентности (хотя до рождения ребенка эта компетентность может быть исключительно теоретической). В другом ее эксперименте молодые родители переодевали ребенка. Одна мать подробно объясняла отцу, что делать, вплоть до перечисления кнопок на одежде малыша, и ее заметно передернуло, когда отец попытался поиграть с крохой.

Шоппе-Салливан утверждает, что участие отца в уходе за ребенком во многом зависит от того, как его поощряет мать. «На момент рождения ребенка папа менее уверен в своих силах, чем мама, – объясняет она, – и за счет этого между родителями часто выстраивается модель взаимодействия “мастер-ученик”, при которой папа старается снискать одобрение мамы в детских делах».

Крис Роутли, блогер и президент «Национальной сети пап-домохозяев» (National At Home Dad Network), – один из примерно 1,4 миллиона (и эта цифра растет) неработающих отцов США. (Некоторых коробит этот термин, и они предлагают альтернативы вроде «хранитель домашнего очага».) Роутли приходилось собственными глазами наблюдать, как мужчин списывают со счетов, даже не дожидаясь рождения ребенка. «Женщины еще до родов принимают от друзей подарки для ребенка, ходят на курсы для беременных, посещают всевозможных врачей, советуются со знакомыми и родственниками, – говорит Крис. – Поэтому, когда малыш появляется на свет, они максимально подготовлены к встрече с ним». Готовность мужчин гораздо слабее. «Получается, что у мамы с папой неравные стартовые условия».

Шоппе-Салливан советует матерям чаще оставлять отцов наедине с младенцами. «Кроме того, матерям стоит внимательнее следить за тем, как они реагируют на действия отцов, и прикусывать язык, когда их не устраивает какая-нибудь мелочь – скажем, ползунки не подходят к распашонке».

Должна признаться, что сама частенько грешу гейтки-пингом. Например, как-то раз я попросила Тома помочь Сильвии написать домашнее сочинение, а сама ушла в спальню с книгой, чтобы ненароком не вмешаться. К несчастью для Тома, мне все равно было слышно, о чем они говорят за кухонным столом.

ТОМ:

– Так-с. Кто у нас главный герой рассказа «Клиффорд и сильный шторм»?

СИЛЬВИЯ:

– Клиффорд.

ТОМ:

– Да. Отлично. Напиши это вот в этой строчке. И что делал Клиффорд?

СИЛЬВИЯ:

– Ну, он пошел на пляж с девочкой, Эмили Элизабет? Проведать ее бабушку? И еще он построил замок из песка. Здорово получилось. Он ведь очень большой, и его замок выглядел как настоящий.

ТОМ (ОТСУТСТВУЮЩИМ ТОНОМ):

– А если так?

Я (ИЗ СПАЛЬНИ):

– Том, ты играешь на телефоне?

ТОМ (ЗВУК ТОРОПЛИВО ОТОДВИГАЕМОГО ТЕЛЕФОНА):

– Нет! Хорошо, так и пиши: «Клиффорд построил огромный замок». Что было потом?

СИЛЬВИЯ:

– Потом был шторм. И знаешь, что? Клиффорд спас двух щенков! А в конце он сделал большую горку из песка перед бабушкиным домом, чтобы с ним ничего не случилось во время шторма.

ТОМ:

– Отлично, запиши это. Ну вот, похоже, мы справились. Я (ТРЕТИЙ РАЗ ПЕРЕЧИТЫВАЯ ОДИН И ТОТ ЖЕ АБЗАЦ И НАКОНЕЦ НЕ ВЫДЕРЖИВАЯ):

– Том? Учитель просил написать, какие качества обнаруживает герой и чему он учится. А не просто «вначале произошло то-то, потом то-то».

ТОМ:

– Но герой «Клиффорда» не обнаруживает никаких особенных качеств. В рассказе нет ничего, кроме голой фабулы.

Я (БРОСАЯ КНИГУ И ВЛЕТАЯ В КУХНЮ):

– Он понял, что спасать бабушкин дом – это благое побуждение и что надо помогать людям! Поучительные моменты и все такое!

ТОМ:

– Но если проанализировать текст, мы не увидим никаких указаний, что персонажи чему-то научились, это обобщение…

Я (ХВАТАЯ ТЕТРАДЬ И ПРОГОНЯЯ ТОМА):

– Я тебя прошу!

Оглядываясь на этот маленький эпизод, я вижу, что вела себя нелепо. Можно подумать, что моя дочь писала гарвардскую диссертацию. Ей по большей части задают раскрашивать треугольники или угадывать, какой лягушонок отличается от остальных. (И, кстати говоря, благодаря Тому, его марафонам вечерних сказок и «надсатовскому»[4] шквалу зрительно узнаваемых слов Сильвия в три года уже почти читала.)

Мой муж в буквальном смысле слова дерьмово меняет подгузники. Клянусь, он делает это нарочно, чтобы увильнуть от работы и сгрузить ее на меня.

О да: напускная беспомощность. В тех редких случаях, когда Том менял испачканный подгузник, я неизбежно слышала из детской примерно следующее: «О нет! Он подтекает по краям. Вытереть салфетками? Где у нас крем под подгузник? Ладно, сам найду. Постой, это же детская мазь. Мазь можно использовать вместо крема под подгузник? Завернуть этот подгузник во что-нибудь, перед тем как бросать в накопитель? Он довольно грязный. О нет, у нее лицо багровеет. Она машет ручками. Похоже… нет, это уже пугает. Может… может, ты подойдешь на минутку и подержишь ее?»

Когда я прибегала на помощь, облегчение на его лице было почти комичным.

Представление о том, что сильный пол не приспособлен к домашней работе и уходу за детьми, передается из поколения в поколение не только мужчинами, но и женщинами. Клэр Линетт из британского Университета Уорик говорит, что, когда они с коллегами исследовали разделение труда между родителями маленьких детей, выяснилось, что, хотя женщинам обидно выполнять львиную долю домашних дел, их утешает то, что Линетт называет «мифом о мужской некомпетентности», – то есть уверенность, что мужчины все равно бы с этими делами не справились.

«Это однозначно миф, однако женщины оправдывают им своих мужчин, и мужчины вторят им, – продолжает она. – Но, как говорит мой соавтор: “Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы таскать по полу пылесос”».

Копнув глубже, Линетт и ее коллеги выявили интересную закономерность: чем меньше зарабатывал опрашиваемый мужчина, тем больше он помогал по дому. (Как тогда саркастически выразилась Линетт, более состоятельные парни «не хотели пальцем пошевелить и предпочитали отмахиваться от проблемы деньгами, нанимая сторонних людей убирать в квартире».)

Однако вне зависимости от зарплаты мужчины, которые все-таки принимали участие в домашних делах, чаще брали на себя более «заметные» из них. Почему? «Потому что тогда люди видят, как они трудятся: покупают продукты, готовят воскресный обед, – объясняет Линетт, – а убирать в доме никому не хочется». В Instagram сколько угодно снимков домашних оладий, которые папы испекли для детей, а вот фотографию приведенной в идеальный порядок кладовой найти не так просто.

Писательница-феминистка Кейтлин Моран считает, что мужчинам, которые говорят «у тебя лучше получается» ухаживать за детьми и перестирывать кучи белья, должно быть стыдно. «Когда они говорят: “Боюсь, у меня вещи полиняют, так что лучше постирай их сама”, – я советую просто посмеяться над ними, – говорит мне Моран, – и ответить: “Серьезно? У тебя ученая степень, престижная работа, ты водишь машину, ты покорял горные вершины, и ты хочешь сказать, что не справишься со стиральной машиной? Давай! Вперед!”»

Портлендский папа Роутли соглашается: «Признаться, мы, мужчины, любим говорить: “О, я не могу, это слишком сложно для меня”, – потому что так проще всего отлынивать от работы. Менять подгузники неприятно, но это умение, которое приходит с опытом. А если смотреть шире, то, когда годами меняешь подгузник своему крохе, между вами устанавливаются более близкие отношения. Если малыш пустил вам в рот струю, это всего лишь значит, что ваш ребенок вам не чужой. Ведь если такое учудит кто-то другой, вы, скорее всего, решительно с ним порвете».

Роутли и многие неработающие отцы из его сети говорят, что на собственном опыте убедились, как мало, в сущности, значит пол, когда речь идет о детях и заботе о них, – и израильские исследователи их поддерживают. Хотя издавна считается, что воспитывать, защищать своих детей и волноваться о них – естественное призвание женщины, ученые решили понаблюдать за отцами, выполнявшими основную часть родительских функций в отношении своего первенца. Оказалось, что в их мозгу меняются определенные нейронные связи. В частности, активизируется нейронная сеть вокруг мозжечковой миндалины, которая отвечает за эмоции, бдительность и внимание, вследствие чего в мозге у мужчин происходят такие же преобразования, как у женщин под воздействием беременности и родов. То есть исследование показывает, что нейронные структуры, реализующие так называемый материнский инстинкт, могут развиваться и у отцов.

Неработающие папы даже жалуются на те же проблемы, которые традиционно досаждают матерям, говорит Роутли. «Многие претензии женщин к своим мужьям обусловлены скорее семейными ролями обеих сторон, а не полом, – считает он. – От неработающего папы ничуть не реже можно услышать: “Неужели моей жене так трудно по-человечески загрузить посудомойку?” Моя жена приходит с работы и выкладывает пустые контейнеры из-под обеда на кухонную стойку, вместо того чтобы определить их в посудомоечную машину».

«Том делает то же самое, просто бросает все рядом с посудомойкой», – говорю я.

«Ага? – отзывается он. – Мол, почему он не может просто положить их в машинку?»

«Именно!» – восклицаю я, жалея, что Крис живет не в Бруклине и нашим детям неудобно ездить друг к другу в гости.

Почему, когда жена о чем-то просит, я должен в ту же секунду приступать к исполнению? Если я говорю: «Я займусь этим в ближайшее время», – у нее сносит крышу.

Тут все просто, говорит нью-йоркский психотерапевт Джин Фицпатрик. «Женщины, как правило, с утра до ночи занимаются делами, у которых есть четкие временные рамки и крайние сроки, например забирают дошкольников из сада или кормят младенцев по ночам, – объясняет она. – У них на весь день задана такая программа: реагировать мгновенно. Поэтому женщин бесит, когда они говорят партнеру: “Послушай, не мог бы ты починить ту штуку, что сломалась в ванной?” – а он в ответ: “Что ты меня пилишь?”»

Муж за все выходные ни капельки не помог мне с нашим грудным сыном, хотя я, как и он, всю неделю работаю. К вечеру воскресенья у меня пар шел из ушей, но, клянусь, он даже не заметил. Как можно пребывать в таком счастливом неведении, когда тебя буквально испепеляют взглядом?

На рассеянность, которая производит впечатление умышленной, жалуются едва ли не чаще всего. Исследование гетеросексуальных пар, проведенное семейным психологом и преподавателем психологии Гарвардской медицинской школы Шири Коэн, показало, что женщины ощущают себя гораздо счастливее, если их партнеры умеют распознавать, когда они сердиты или расстроены. «Наши результаты подтвердили то, что я ежедневно наблюдаю у себя на приемах, – рассказывает мне Коэн. – Если мужчина отмечает негативные эмоции жены и как-то ей это показывает, жене становится легче, потому что “он понимает, каково мне”». Мужчинам же, по ее словам, осознание расстроенных чувств жены удовлетворения не приносит. «Исследования показывают, что мужчинам свойственно уклоняться от того, что кажется им конфликтом, потому физиологически они склонны к гораздо более сильному негативному возбуждению, – объясняет Коэн, – и, следовательно, конфликт они переживают куда острее».

Что еще любопытнее, ключевым для женщин было увидеть, что их мужчины просто стараются понять, отчего они злятся, безошибочно угадывать причину гнева при этом не обязательно. «В известной мере воодушевляет, что не нужно быть на 100 процентов идеальным и настроенным на волну партнера, чтобы тот ощущал твою заботу о нем», – говорит Коэн.

Если новорожденный не дает спать вам обоим, вполне вероятно, что мозг вашего мужа в самом деле не различает, когда вы злитесь, а когда нет. В рамках одного исследования измеряли активность мозга невысыпающихся людей и выяснили, что те время от времени теряют способность отличать пугающее выражение лица от дружелюбного.

Но даже если вам кажется, что партнер вас игнорирует, не исключено, что он ощущает ваш гнев на подсознательном уровне. Исследователи Университета Южной Калифорнии в течение нескольких дней наблюдали за супружескими парами и обнаружили, что, когда у матери стресс, в крови отца тоже повышается содержание гормона стресса кортизола – иначе говоря, внутри семьи, по сути, происходит «синхронизация» уровня стресса. В частности, мать провоцирует изменение уровня кортизола у отца, а от отца, как ни печально, стресс «просачивается» к детям.

«Работая с парами, – говорит Коэн, – я подметила одну закономерность: если я задаю общий вопрос вроде “Как поживаете?” или “Как прошла неделя?”, муж всегда оглядывается на жену и ждет, что скажет она. То есть мужчины как бы отдают на откуп женщинам оценку состояния отношений». Или, как любит говорить моя мать: «Если у мамы нет настроения, ни у кого нет настроения».

Почему моя жена так нервничает, если в доме не образцовый порядок? Кому какое дело?

Потому что женщинам по-прежнему не все равно, что о них думают окружающие, отвечает психолог из Сан-Франциско Джошуа Коулман. «Если крошка Шон приходит в садик в порванных джинсах и с арахисовой пастой на лице, люди не говорят: “О чем думает его отец?”, – объясняет он. – Они говорят: “О чем думает его мать?”» (Противно вспоминать, как часто в подобных ситуациях я сама заочно обвиняла матерей.)

Нравится нам это или нет, уход за домом и детьми до сих пор больше отождествляют с женщиной, поэтому, если в доме грязно, женщины, как правило, больше переживают, что их осудят. «Это эхо ролей, доставшихся нам по наследству, – говорит Коулман. – Видимо, поскольку мужчины в целом обращают меньше внимания на такого рода вещи, критика их тоже не особенно задевает. Чистота в доме гораздо важнее для моей жены. Когда я утром ухожу на работу, мне глубоко фиолетово, что повсюду валяются кукурузные хлопья».

А мне – нет. Особенно когда к нам приходят дочкины друзья с родителями, ибо подобные встречи дают тысячи поводов для обсуждения и осуждения. Пока у нас не было детей, я не приходила в нью-йоркские квартиры половины своих друзей: они жили в такой тесноте, что проще встречаться в ресторанах или барах. Теперь, когда мы с друзьями стали регулярно водить друг к другу своих детей, каждый из нас перед приходом гостей в панике прячет то, на что могут косо посмотреть: полотенца, украшенные выбеленными пятнами от «взрослой» мази против угрей; игровые приставки (засовываем их за аскетичные деревянные развивающие игрушки шведского производства); каталог ортопедических стелек и вкладышей; тюбик Aquaphor на прикроватном столике, который вы вообще-то используете для ухода за кутикулой, но который легко можно принять за лубрикант.

Реки чернил потрачены на описание нереальных стандартов совершенства, которым стремятся соответствовать матери. Согласно результатам одного анкетирования работающих родителей, в вопросах семейной жизни женщины чаще испытывают чувство неполноценности: 30 процентов из них сказали, что не дотягивают до желаемых стандартов, тогда как у мужчин процент недовольных собой составил 17.

Брене Браун, писательница и научный сотрудник Колледжа социальной работы Хьюстонского университета, называет себя выздоравливающей перфекционист-кой. «Перфекционизм так разрушителен, – говорит мне она. – За двенадцать лет, что я беседую с руководителями высшего звена и титулованными спортсменами, никто еще ни разу не сказал: “Всем, чего добился, я обязан своему перфекционизму”. Никто! Что я слышу, так это: “Мой успех в значительной мере обусловлен тем, что я способен унимать в себе перфекциониста”».

Однако, добавляет Браун, осознание этого факта не мешает ей время от времени в панике вскакивать в пять утра с мыслями вроде: «Боже, какая я растяпа! Это же надо: забыла отписаться тому человеку по поводу школьного проекта сына».

Подозреваю, что муж умышленно тянет время, когда я прошу его что-нибудь сделать, чтобы я не поручила ему следующего задания.

«Так и есть», – подтвердит вам любой мужчина.

«Если я быстро справлюсь, у Дины готов длиннющий список других дел, – говорит мой зять Патрик. – Поэтому признаюсь честно: я тяну время».

«Есть такая штука, закон Ципфа, – подхватывает Том. – Названа в честь лингвиста, который сказал, что для человека естественно экономить силы, выполняя как можно меньшее количество работы за данный отрезок времени. Поэтому большинство из нас пользуется в обиходе очень малым количеством слов: зачем напрягаться и вспоминать какие-то заумные? И да, я боюсь, что ты попросишь меня сделать что-то еще».

Когда мы по вечерам пытаемся уложить спать троих детей, я успеваю переделать пятьдесят дел за то время, пока мой муж убирает лего. Никаких нервов не хватает.

Во время утренних сборов в школу я тоже верчусь как юла, а Том стоит у двери, позвякивая ключами и искренне удивляясь, почему я «всегда опаздываю». (Звон ключей – это саундтрек моей жизни. На детских площадках терпение Тома иссякает через час; потом в ход идут ключи. С моим отцом та же история: его абсолютный максимум в музее – час пятнадцать, после чего он выходит на улицу и садится на скамейку наблюдать за прохожими. «Все, что надо, я уже увидел», – объявил он намедни, пройдя спортивным шагом мимо бесценных сокровищ Метрополитен-музея.) Тому также легче выполнять задания по одному; если я налетаю на него с целым списком, у него темнеет в глазах от перегрузки сети.

Согласно одному исследованию, проведенному в Пенсильванском университете, избитый стереотип, будто бы женщинам лучше дается многозадачность, не так далек от истины. Ученые обнаружили, что в мужском мозге нейроны быстрее взаимодействуют в направлении спереди назад и в пределах одного полушария. Это может говорить о том, что у мужчин «восприятие теснее связано с координированным действием» – то есть для них естественнее выполнять одно задание. В женском мозге лучше налажен контакт левого и правого полушарий, что подразумевает «бо́льшую согласованность аналитического и интуитивного». Поэтому у женщин сильнее развита память и социальный интеллект, что делает их более приспособленными к многозадачности и поиску решений, эффективных для группы.

Исследование, проведенное британскими психологами, показало, что в некоторых случаях многозадачный режим действительно больше подходит женщинам. Один из их экспериментов, призванный имитировать повседневную жизнь, состоял в следующем. Группе женщин и мужчин нужно было за восемь минут выполнить ряд заданий, к примеру решить, как они будут искать в поле потерянный ключ. (У меня, кстати, был такой опыт: однажды во время велогонки в Ред Хук у Тома посреди поля выпали из кармана ключи.)

Поскольку сделать все за восемь минут было нереально, эксперимент требовал от участников быстрой расстановки приоритетов, грамотного использования времени и спокойствия перед лицом неумолимо надвигающегося сигнала «Стоп!». С поиском ключа женщины справились блестяще. Они нарисовали карту поля и продемонстрировали, как методично прочесывали бы его, двигаясь концентрическими прямоугольниками – именно так делала я, когда искала ключи Тома. «Это очень эффективная стратегия поиска потерянного предмета, – прокомментировал соавтор исследования Кит Лос в интервью BBC. – А вот среди мужчин были такие, кто фактически не предложил никакого способа охватить все поле, что весьма странно».

Женщины обычно начинали с разработки стратегии, сказал он, а мужчины раньше времени срывались на «полевые» испытания. Одна из теорий, которыми ученые попытались объяснить превосходство женщин в условиях многозадачности, состоит в том, что в древности те посвящали себя быту родовой общины и приспособились заниматься многими делами сразу (доисторические вариации на тему «электровеник»), тогда как мужчины проводили время вдали от дома, решая так называемые линейные задачи, например гонялись за потенциальным ужином.

Если мою жену злит, что я стою без дела, когда она разгружает посудомоечную машину, почему она просто не скажет: «Помоги мне с посудой», – вместо того чтобы греметь чашками-плошками?

В контексте отношений мужчины, как правило, выражают свои мысли более прямолинейно, чем женщины, говорит ведущий эксперт по коммуникации Юлия Т. Вуд. «Мужчина может исходить из предположения, что, если у партнерши есть претензии, она выскажет их прямым текстом, – объясняет Вуд, – и не воспринимать грохот посуды как проявление гнева». Невербальные сигналы, добавляет она, «используются, как правило, на смысловом уровне отношений – и далеко не все мужчины способны их улавливать». (В самом деле, согласно масштабному опросу разведенных людей старше сорока, проходившему под эгидой Американской ассоциации пенсионеров, 26 процентов мужчин, которым принесли на подпись заявление о расторжении брака, не ожидали такого поворота событий.)

По словам антрополога Хелен Фишер, среднестатистическая женщина понимает язык мимики и жестов лучше среднестатистического мужчины. «С эволюционной точки зрения, – говорит она, – женщины миллионы лет растили самых беспомощных детенышей на планете, причем этот период беспомощности у нас, у людей, самый долгий. А поскольку наши малыши еще и разговаривать начинают не сразу, матерям нужно догадываться, в чем проблема, по выражению лица, тону голоса и позам. То есть в процессе эволюции женщины стали специалистами по языку тела, потому что много, очень много времени проводили с маленькими детьми».

Любопытно, продолжает она, что такие эмоции, как гнев, мужчины лучше читают в глазах других мужчин, а не женщин. Во времена охотников-собирателей приходилось защищать свою группу, «поэтому более приспособленным был тот, кто умел распознавать гнев другого мужчины, а те, у кого не получалось, не успевали увернуться от удара и погибали; возможно, так вымирала вся группа. Так что, вероятно, имел место положительный отбор мужчин, угадывающих гнев по лицу других мужчин. Проигнорировав мужской гнев, можно было отправиться на тот свет; а невнимательность по отношению к разгневанной женщине жизни обычно не угрожает. Максимум поспишь на диване». Иными словами, осточертевшее вам отрешенное выражение, которое появляется на лице мужа во время семейного завтрака, может объясняться эволюционными причинами.

В своей практике нью-йоркский психотерапевт Джин Фицпатрик очень часто сталкивается с тем, что «женщины по какой-то причине думают, что мужчины сами догадаются и помогут, и если они так не делают, это их осознанный выбор. Или им плевать. Из чего делается вывод: “Значит, я ему не нужна”. Хотя гораздо больше толку было бы, если бы они просто говорили: “Сейчас мне нужно от тебя то-то и то-то”».

Брене Браун называет эту тенденцию додумывать за человека то, чего вполне может и не быть, «сочинительством». В своей книге «Стать сильнее» (Rising Strong) она описывает следующую сцену: приближается время обеда, ее двое детей проголодались, а муж Стив открывает холодильник и сообщает: «У нас вообще не осталось продуктов. Даже колбасы». Брене тут же огрызается, мол, она и так делает все возможное, и он тоже мог бы сходить в магазин.

Потом ее мысли прояснились. Она извинилась и сказала мужу: «Я сочинила, что ты пеняешь мне за пустой холодильник». Стив ответил, что вообще-то досадовал на себя, потому что за день до этого планировал закупиться, но не успел.

Я понимаю, что додумываю за Тома на каждом шагу. Если я делаю пять дел одновременно, а он преспокойно играет по интернету в шахматы, мое воображение рисует картину, в которой он злорадствует: «Как я ловко устроил, чтобы всю работу делала жена! Кто молодец?

Я молодец!»

Тогда как на самом деле он думает: «Куда лучше рокировать: в длинную или короткую сторону?» – что звучит несколько менее демонически.

Почему мой муж не считает зазорным плюхнуться на диван, когда я воюю с нашими тремя детьми и одновременно готовлю ужин?

Зачастую мужчинам просто кажется, что они имеют больше права на отдых. Исследование супружеских пар, проведенное Университетом Южной Калифорнии, показало, что в конце рабочего дня уровень стресса у женщин падал, если их мужья подключались к домашней работе. Тут как раз ничего удивительного. Глаза лезут на лоб от другого факта: у мужчин уровень стресса падал, если они расслаблялись за каким-нибудь досужим занятием – но только при условии, что их жены в это время делали работу по дому (я называю этот эффект «Раз уж ты встала, принеси мне еще пивка»).

Когда автор исследования Дарби Саксби приступила к анализу данных, она не могла поверить собственным глазам. «Думалось, что отдых должен становиться еще приятнее, когда твой партнер отдыхает вместе с тобой, – говорит она мне. – Поэтому нас удивил обратный эффект: чем больше досуга было у пап и чем меньше отдыхали мамы, тем стремительнее падал уровень кортизола у мужчин».

Несколько обескураживающий вывод: биологическая адаптация мужчины к стрессу протекает успешнее, когда последствия расхлебывает жена.

• • • • • • • • •

Итак, информация к размышлению собрана. Дальше задачка потруднее: разобраться с нашими ссорами. Вначале мое предложение обратиться к семейному психологу не вызывает у Тома воодушевления. «Не знаю, – говорит он, ерзая в кресле. – Мне всегда казалось, что ходить к семейному психологу примерно то же самое, что переставлять шезлонги на “Титанике”». Однако он отбрасывает скепсис, когда я спокойно, но решительно говорю ему, что, если наша ситуация не изменится, нам, к сожалению, придется расстаться. Когда он уезжает по работе, добавляю я, обстановка дома делается настолько спокойнее и приятнее, что я порой задаюсь вопросом, не будет ли лучше для всех нас такой ее и оставить. Том выглядит потрясенным. Моя сдержанная манера пугает его гораздо больше обычного крика.

Он на минуту задумывается и прочищает горло. «Пожалуй, нам не помешает пара-тройка новых инструментов, – несмело начинает он, – тем более что старые, как видно, перестали работать». Поскольку Том по натуре любопытен, я рекламирую ему психотерапию как возможность попробовать что-то новое.

Он соглашается, но признается, что эта идея все равно его пугает. А когда я вношу его данные в анкету первого психолога, к которому мы записываемся, его страх быстро перерастает в панику.

«Засучи рукава и помогай!»

Как нам задал трепку человек из Бостона

«В Бостоне есть один классный дядька, – сказала мне по секрету подруга. – На приеме всю душу выматывает, но до сути ваших проблем докапывается очень быстро, а потом вправляет вам обоим мозги. Берет недешево. И слов не выбирает. С ним надо быть очень, очень толстокожим. Но он не дал нам развестись».

Я часто пишу об отношениях, поэтому слышу о Терри Риале далеко не впервые. Семейный психолог и основатель Института социальной жизни (Relational Life Institute) в Бостоне, Риал яростно отстаивает мысль, что мужчинам и женщинам пора отходить от изживших себя традиционных гендерных ролей. Его знают как любителя резать правду-матку в глаза, эдакого доктора Фила^5 Восточного побережья, разве что без усов и техасской гнусавости. Риал – специалист по парам на грани развода, которым больше никто не берется помочь: почти как центр имени Слоуна-Кеттеринга, только спасает не онкобольных, а семьи. Клиенты, в том числе знаменитости и руководители высшего звена, прилетают к нему на капремонт отношений со всей страны – и платят за это удовольствие по 800 долларов в час. Я решаю, что прием у такого человека встряхнет нас и послужит отличным стартовым рывком.

Достаточно сказать, что ни я, ни Том не сгораем от нетерпения на него попасть. Семейного консультирования боимся не только мы. Не по себе даже самим консультантам. В профильном журнале Psychotherapy Networker писали, что многих психотерапевтов травмируют порой жестокие ссоры между супругами, и они отдают безоговорочное предпочтение индивидуальным сеансам. Однако научиться разговаривать друг с другом бывает жизненно важно: исследование консультирующих психологов показало, что главной причиной развода являются не измены и не финансовые трудности, а «проблемы коммуникации».

Дрязги не только отравляют нам супружеские отношения, но и, по всей видимости, сказываются на нашем здоровье. Одно исследование показало, что у супругов, которые в конфликтных ситуациях привыкли оскорблять и унижать друг друга, риск сердечно-сосудистых заболеваний так же высок, как у курильщиков или людей с повышенным уровнем холестерина в крови. А исследователи из Университета штата Огайо обнаружили, что раны тех супругов, которые часто ссорятся, заживают медленнее по сравнению с так называемыми мирными парами. Выяснилось, что из-за стресса, вызываемого скандалами, в крови повышается содержание гормонов, препятствующих доставке особых белков цитокинов, которые помогают иммунной системе бороться с повреждениями.

И наоборот, бесчисленные исследования показывают, что счастливый брак может быть ключом к здоровью и благополучию. Люди, которые долгие годы поддерживают позитивные отношения с партнером, реже страдают сердечно-сосудистыми заболеваниями, дольше живут и меньше рискуют заболеть раком. Шведские ученые даже обнаружили связь между нахождением в браке в среднем возрасте и снижением риска слабоумия.

Я хочу, чтобы наши отношения были долгосрочными и мирными.

К Терри Риалу записываются за несколько месяцев, поэтому я быстро бронирую дорогущий пятичасовой сеанс. Вскоре приходит сообщение от его секретаря:

Мы находимся в большом викторианском здании оливкового цвета. Проходите и присаживайтесь. Терри пригласит вас, когда придет время сеанса. Форма одежды – чем проще, тем лучше. Терри носит удобные вещи и приглашает клиентов следовать его примеру. Вас ждет долгий и трудный рабочий день. В случае чего звоните.

Непонятно, куда определить Сильвию на время сеанса: хотя ей недавно исполнилось шесть, у нас до сих пор нет постоянной няни. Как и положено настоящим домоседам, мы с Томом редко куда-то выбираемся, и нас вполне устраивает наше трио. (Впрочем, я отдаю себе отчет, что недостаток романтических свиданий, по-видимому, является одной из причин, по которым заварилась эта каша.)

С другой стороны, кабинет семейного психолога не самое лучшее место для ребенка. Но родители Тома живут в Чикаго, а мои уехали за город. Обе мои сестры предлагают забрать Сильвию к себе, но, поскольку она никогда не ночевала у них дома, мы с Томом волнуемся: что если она по какой-то причине не продержится эти две ночи и нам придется в последний момент отказаться от своего дорогостоящего сеанса? У Риала жесткие правила отмены приема.

Я звоню секретарю Риала (она же сказала, чтобы я в случае чего звонила) и спрашиваю, можно ли, чтобы Сильвия приехала с нами и подождала нас в другой комнате.

– Пожалуй, да, – неуверенно отвечает секретарь. – Один клиент приезжал к нам вместе с собакой. Но многие на приеме плачут и повышают голос. Я просто переживаю, что ваша дочь может это услышать.

– О, я захвачу наушники, – беззаботно отвечаю я. – Накачаем на планшет мультиков, и она будет их смотреть, пока глаза из орбит не полезут. Нужно будет только посадить ее рядом с розеткой, чтобы она могла подзаряжать айпэд.

Я слышу надежду в голосе секретаря, когда та просит сообщить, если что-то изменится и нам не придется брать ребенка с собой.

Наконец наступает день приема. Приехав из Нью-Йорка в Бостон на машине, мы отсыпаемся в гостинице, переодеваемся и выходим за час до начала. По дороге к большому викторианскому зданию оливкового цвета мы с Томом нервничаем, а Сильвия радостно прижимает к груди плюшевых зверюшек и напичканный мультиками айпэд.

Мы сооружаем для нее гнездышко на диване, Том включает планшет, а я вынимаю из сумки огромный пакет печенья, конфет и чипсов. (Потом Сильвия назовет день, когда ее родители ходили к семейному психологу, «самым счастливым в жизни».)

Мы с Томом тоже присаживаемся и ждем, рассеянно листая журналы на кофейном столике. Риал точно сегодня принимает? Изучаем плакат на стене: «Лучший учитель ваших детей – ваш образ жизни».

– Том, – шепчу я. – Ты же не будешь замыкаться в себе, правда? В смысле, раз уж мы на это решились, надо постараться изо всех сил.

– Нет, не буду, – шепотом отвечает Том, хотя вид у него, как у кота, которого вот-вот запихнут в переноску и повезут к ветеринару делать прививки.

– Не волнуйся, – успокаиваю я. Почему мы шепчемся? Я стискиваю его руку. – Думаю, если мы сможем…

Тут распахивается дверь офиса, и мы подпрыгиваем как ужаленные, едва не ударяясь головами. Человек из Бостона.

– Привет! – говорит он, протягивая руку. Перед нами высокий привлекательный мужчина лет шестидесяти с небольшим. В его пронзительных голубых глазах поблескивают теплые озорные искры, которые нас немного успокаивают. Он приглашает нас в обшитый деревом кабинет, оформленный в приятных глазу зеленых, коричневых и голубых тонах.

Пока мы суетливо усаживаемся, Риал закрывает за нами двери. Потом устремляет на нас поверх очков немигающий взгляд.

– Я всегда начинаю с одного и того же вопроса, – говорит он. – Вы потратили много денег и проделали неблизкий путь. На что вы надеетесь? Как должен выглядеть главный трофей?

Первые полчаса мы объясняем свою ситуацию: минимум несколько раз в неделю мы ссоримся из-за домашней работы, ухода за ребенком и денег и зачастую делаем это на глазах у дочки. Я ору на Тома, а он уходит в себя и делает вид, что меня нет; это выматывает нас и тревожит нашу дочь.

– Сильвия бросается меня защищать, хотя часто именно я делаю что-то не то, – добавляет Том, поворачиваясь ко мне. – Возможно, это оттого, что ты более… э-э… – запинается он, подыскивая необидное слово, – громкая?

Риал смотрит на меня.

– Сильвия принимает его сторону, потому что хочет окультурить ваш гнев. Она не столько вступается за него, сколько смягчает вас: «Мам, не сердись на папу». Но это все равно делит вашу семью на союзников и противников. И это нужно прекращать. Ничего хорошего в этом нет. – Он умолкает и пристально вглядывается в мое лицо. – У вас грустный вид.

Мне жутко неудобно, но по моим щекам вдруг начинают катиться слезы.

– Я хочу быть добрее к Тому, – всхлипываю я. – Но мне также хочется, чтобы он делал больше работы по дому, а не сваливал ее всю на меня. – Я тру глаза. – Додумалась накрасить ресницы!

Риал пододвигает ко мне коробку салфеток. Затем он твердой рукой препарирует семейную и психологическую предысторию каждого из нас, искусно выделяя ключевые моменты (мои родители поддерживали в доме строгую дисциплину; Том часто бывал предоставлен сам себе, и в его жизни недоставало организационного начала). Дальше переходим к истории наших романтических отношений, после чего Риал просит привести пример ссоры.

Я рассказываю, что редакция недавно отправляла Тома в десятидневное велосипедное путешествие по Италии. Из-за долгого перелета у него сбился суточный ритм, и после его возвращения домой я еще два дня пробыла матерью-одиночкой, потому что он только и делал, что спал. Так что, когда он проснулся, я встретила его криком.

Риал кивает.

– Знаете что? – говорит он. – Я на вашей стороне.

Я так и замираю с салфеткой у носа.

– Стойте, как это? На моей?

Риал сердито поглядывает на Тома поверх очков.

– Хотите по десять суток колесить в свое удовольствие, днем наслаждаясь пейзажами, а вечером пастой? Тогда будьте добры по возвращении заниматься ребенком и женой, которая с ног сбивается, пока вас нет.

– Но… – несмело начинает Том.

– …Это вам говорит человек, у которого тоже были маленькие дети, – не сбавляет оборотов Риал. – О’кей? И работа – сплошные разъезды. Много раз говорил мужчинам и повторю снова: «Если вы не видите жену и детей из-за работы, пусть даже эта работа требует полной самоотдачи, не принося взамен никакого удовольствия, и вы возвращаетесь с нее уставшим как собака, очень жаль. Вы должны как минимум проявлять исключительную заботу и внимание, потому что оставаться с детьми одной реально тяжело».

Видимо, я плохо скрываю свое торжество, потому что Риал осаждает меня взглядом.

– Но это не значит, что можно вести себя так, как вели себя вы, – рявкает он. – Если муж едет в путешествие, не надо его сначала благословлять, а потом проклинать вдогонку. Я называю это «писать на подарок». Либо отпускайте и не жалуйтесь, либо не отпускайте! – К моему облегчению, Риал снова переключается на Тома. – Как вы относитесь к тому, что я сказал?

– Ну, – говорит Том, ерзая в кресле, – пожалуй, я впервые такое слышу. То есть в мужской компании услышать можно всякое, но…

– В мужских компаниях прежде всего говорят на публику, – отмахивается Терри. – Уверяют друг друга, что правда на их стороне: «Ого, я бы такого в жизни терпеть не стал. Шутишь?» А сами приходят домой и распрекрасно терпят! Только вы этого не видите! Точно так же женщины изображают друг перед другом несчастную жертву: плачутся, какие непутевые им достались мужья. Это я к тому, что вы и не могли слышать такого раньше, потому что никто об этом не говорит. Из-за чего еще вы ругаетесь?

– Гм, из-за того, что мне, видимо, свойственна излишняя поглощенность собой в вопросах распределения времени, – говорит Том.

У меня внезапно возникает желание вступиться за мужа, и я спешу добавить, что с Сильвией он совсем не эгоистичный, добрый и внимательный. О чем бы она ни попросила – поиграть в «Эрудит», прогуляться по парку после ужина или устроить чаепитие для кукол, – он не может отказать.

– Судя по всему, вы замечательный отец, – говорит ему Риал. – А если я спрошу Дженси, не похожа ли ваша поглощенность собой на эгоизм по отношению к ней, как думаете, что она ответит?

Том морщит лоб.

– Эгоизм скорее волевая категория, не находите? А в случае поглощенности собой человек может быть склонен к эгоистичному поведению, но не осознавать, что…

– Эгоизм скорее поведенческая категория, – обрывает его Риал, – невнимательный к окружающим, думает в первую очередь о себе любимом, помощи не допросишься. Это про вас?

Том, которому теперь настолько неловко, что я снова его жалею, отвечает утвердительно.

Риал спрашивает, какая проблема для меня самая насущная, и я отвечаю: моя вспыльчивость.

– Кричу, а потом сама себя за это ненавижу.

Риал пожимает плечами.

– Пользы от этого никакой.

– И еще, пожалуй, я слишком быстро перехожу в оборону, когда на меня кричат, – говорит Том. – Если вопрос не кажется важным, почти хочется подразнить Дженси. Поэтому я замыкаюсь.

– Вот что я вам скажу, – говорит Риал. – Неуравновешенным женщинам обычно кажется, что их не слышат. И начинается: «Ты меня слышишь? А ТЕПЕРЬ?» Но так вас не услышат. Обратная сторона медали, Том, это ваше стремление отгородиться и ваша пассивная агрессия. Вы выражаете гнев бездействием. И это раздражает; конфликт от этого только усугубляется.

Мы наперебой пытаемся снискать одобрение нашего нового строгого отца.

– В сущности, непонятно, почему я не могу просто взять и помыть тарелки, – признает Том. – Ведь в этом нет ничего особенного. Не знаю, почему я отгораживаюсь от жены. Может, это что-то вроде супружеского джиу-джитсу? Как говорится: «Используй силу врага против него самого».

Риал кивает.

– Вам не нравится, когда вам указывают, что делать. Вам не нравится, когда на вас наседают и пытаются контролировать. Многовато враждебности у вас получается, а Сильвии она ни к чему, особенно в таком тесном пространстве.

Я на минуту теряю фокус. Ах, если бы в нашей скромной бруклинской квартире была гардеробная, как в доме губернатора Нью-Джерси Криса Кристи. Кристи рассказал автору своей биографии, что они с женой Мэри Пэт поклялись никогда не ругаться при своих четырех детях, как делали родители Криса, когда он был маленьким. Чтобы спрятаться от детей (а также местных полицейских, которые «подрабатывают» у тех водителями), они идут в просторную гардеробную Мэри Пэт, закрываются изнутри и выясняют, кто прав, кто виноват.

– …вы привыкаете к сценарию, в котором Дженси – агрессор, Том – несчастная жертва, а Сильвия – миротворец. И так эта мерзость передается из поколения в поколение, – говорит Риал. – Том, ваша с дочкой коалиция против Дженси не предвещает ничего хорошего, особенно учитывая, как вы балуете Сильвию.

Я говорю Риалу, что мы почти не ссорились, пока не стали родителями, но он только смеется.

– Берем двух взрослых, добавляем одного ребенка – и получаем гремучую смесь. Помню, как считал минуты, когда жена уходила в спортзал, а я сидел с детьми. «Где ее носит?» – думал я. И еще: «У меня работы непочатый край». Знакомая история. И в какой-то степени нормальная. Но если вписать в нее вашу досаду и гнев, – указывает на меня Риал, – и ваш, – его палец переходит на Тома, – эгоизм и высокопарность, то чем больше будет злиться один, тем эгоистичнее и холоднее будет становиться другой. Такое нужно пресекать в зародыше. Это ядовитый замкнутый круг, который отравляет все, что между вами есть хорошего. – Риал качает головой. – Продолжаем в том же духе лет пятнадцать-двадцать и превращаемся в пару, каких я вдоволь насмотрелся: на грани развода. Сорок три процента браков распадаются.

(К слову, хотя число разводов в целом по стране не меняется с 1980-х годов, вдвое чаще стали разводиться после пятидесяти – когда родительские обязанности сходят на нет.)

Сильвия стучится в двери с просьбой, чтобы Том починил планшет. Когда она уходит, Риал спрашивает, почему мы не позвали няню, и я объясняю, что мы не смогли никого найти. А потом признаюсь, что особенно и не старались.

– Сильвия – спокойный ребенок, поэтому мы почти всегда берем ее с собой, – говорю я. – С ней легко и приятно. Я от нее не бегу.

Риал приходит в ужас.

– Речь не о том, чтобы бежать от дочки, а о том, чтобы бежать к мужу! Как вы ухаживаете друг за другом?

Практически никак, отвечаем мы, обмениваясь виноватыми взглядами.

– Найдите няню! – взрывается Риал.

И снова наш ядовитый замкнутый круг.

– Мне кажется, я так много делаю для Тома, – начинаю я. – Я готовлю для него, я…

– Да, да, вы сама забота, – говорит Риал. – Мы поняли.

– До рождения Сильвии готовил исключительно я, – вмешивается Том. – А теперь Дженси. Как мы докатились до такой жизни?

Он изображает растерянность и выдавливает из себя писклявый смешок.

Риал подается вперед.

– Стоп, стоп, стоп. Что?

Он на глазах набирает силу; это одновременно пугает и завораживает.

– Кроме того, я занимаюсь дочкой каждый день после школы, – продолжаю я. – Я сама этого хотела. Но когда у меня аврал и я прошу Тома меня подменить, он, как правило, отказывает. Не терпит посягательств на свое время.

Том кивает.

– Моя первая реакция – сказать «нет», – подтверждает Том.

Риал хмурится.

– Но ведь Дженси не только «вечерняя» мама, но еще и повар, и уборщица, – говорит он. – Это было бы нормально, сиди она без работы, но вы оба кормильцы. Парни рассуждают примерно так: «Отстаньте от меня! Мне нужно отдыхать и набираться сил, чтобы я мог сражаться с драконами и защищать семью». Но женщины теперь тоже сражаются с драконами.

Раньше, продолжает он, если у мужчины была твердая рука, он исправно добывал пропитание и никого не бил, его считали хорошим мужем.

– Большинство мужчин, с которыми я работаю, – говорит он, – не понимают, что соотношение «семья-работа» для них изменилось. Женщины снова и снова жалуются: «Я не чувствую, что у меня есть партнер». А мужчины в глубине души думают, что если женщины перестанут психовать и пудрить им мозг, все будет замечательно.

Риал откидывается на спинку кресла и усмехается.

– Моей жене палец в рот не клади. Представьте: маленькие дети, мне на следующий день читать лекцию тысяче слушателей, и меня всего трясет от нервов. Кто-нибудь из малышей обязательно просыпается ночью, и Белинда, психотерапевт, как и я, первые три раза встает сама, а потом говорит: «Пойди глянь, чего ему надо». Я в ответ: «У меня завтра лекция, я не могу…» А она: «Значит, будешь читать лекцию не выспавшимся. Пойди займись ребенком». Для меня это было откровением.

Он подается вперед.

– Том, вы, как и большинство мужчин, которые ко мне приходят, не понимаете одной простой вещи. В ваших же интересах изжить рефлекторный эгоизм и чувство привилегированности и заботиться о жене, чтобы она не кидалась на людей как буйнопомешанная. – Он качает головой. – Отсидеться в «домике» не получится. Вы славный малый; я вижу, что у вас добрая душа. Но вам нужно больше трудиться. Задатки есть; с Сильвией вы умеете быть отзывчивым. Вы можете сидеть в кресле смертельно усталым, но она зовет: «Папа!» – и вы встаете и идете узнать, чего она хочет.

Риал пристально смотрит на Тома поверх очков.

– Почему бы вам не делить всю работу, кроме профессиональной, пятьдесят на пятьдесят? Так было бы честно. Вы это знаете. Сегодня готовите вы, завтра она. Этим вечером вы укладываете Сильвию спать, следующим вечером это делает Дженси. Пробуйте, тренируйтесь.

– Мне кажется, у мужчин проблемы с пятьдесят на пятьдесят, – отвечаю я.

– Мы не говорим о мужчинах, мы говорим о Томе, – отрезает Риал. – Не превращайте его в класс!

Он спрашивает Тома, имеет ли он что-то против деления поровну.

– Энтропия порой берет свое, и я… – начинает Том.

– Я понимаю, о чем вы, – перебивает Риал. – Инерция, лень. Но тут еще и чувство привилегированности. А это глупо. Потому что пользу вы получаете краткосрочную, а отношения портятся надолго. Давать в ваших же интересах! Научитесь быть семейным человеком! Потому что ваша жена заколебалась!

Я вижу, что лицо Тома медленно сереет, и кладу руку ему на плечо: Не прячься в раковину. Не надо.

Потому что Риал еще не закончил:

– А быть семейным человеком означает, помимо прочего, помогать, когда в этом есть необходимость. Если жена перегружена и вся стряпня и уборка тоже на ней, засучи рукава и помогай!

Я без особого успеха пытаюсь не показывать своего ликования. Почему мы не пошли к семейному психологу раньше?

– Вы правы, – кротко соглашается Том. – И я не хочу, чтобы Сильвия перенимала мою пассивность. Теперь она, как и я, говорит: «Минутку», – когда Дженси просит ее что-нибудь сделать.

Риал фыркает.

– Учится у своего пассивно-агрессивного отца! Она же видит, как вы обращаетесь с Дженси. У меня в приемной так и написано: «Лучший учитель ваших детей – ваш образ жизни».

Он перечисляет три причины, почему мужчины склонны к молчаливому сопротивлению. Они ощущают необходимость устранить причину недовольства женщины, и, когда у них не получается это сделать, они впадают в «сокрушенную прострацию». Они чувствуют себя привилегированными («Не царское это дело»). И никто не научил их справляться со своими чувствами.

– Мальчиков с трех-четырех лет учат заглушать эмоции, – говорит Риал.

И они продолжают подавлять их во взрослой жизни. Психотерапевт Джон Готтман обнаружил, что во время ссор у мужчин чаще, чем у женщин, возникает диффузный физиологический тонус (ДФТ), когда тело в ответ на стресс выдает реакцию «бей или беги». В этом состоянии человеку кажется, что его «накрывает» или захлестывает: неприятно ускоряется пульс, подскакивает давление, и становится трудно обрабатывать информацию, решать задачи и даже слушать (Готтман выяснил, что если сердце испытуемого делает больше 100 ударов в минуту – а у некоторых эта цифра достигала тревожных 168, – тот буквально перестает слышать собеседника). Помимо того что у мужчин чаще возникает ДФТ, их пульс дольше остается повышенным и медленнее приходит в норму.

Поэтому, если во время наших разборок Том внешне напоминает изваяние с острова Пасхи, не стоит исключать, что внутри у него бушует ураган эмоций. (Оказывается, так и есть: после одной нашей небольшой постриаловской стычки я из любопытства измеряю его пульс и вместо обычных 60 ударов в минуту получаю целых 102.)

Риал спрашивает у Тома, склонен ли он подавлять эмоции во время конфликта, и Том кивает.

– Мне проще выпустить пар, когда, скажем, кто-то подрезает меня на дороге и я показываю нахалу средний палец вдогонку. Или порыдать над тупейшим, примитивнейшим фильмом в самолете.

Риал смеется.

– Мужчины, которые не плачут на похоронах, заливаются слезами, когда им показывают киношку про динозавров. – Потом он снова становится серьезным. – Итак, чтобы ваша жена чувствовала, что ее слышат, лучше пойти навстречу и обезоружить ее, чем забаррикадироваться и потом три-четыре часа выяснять отношения. Есть несколько простых приемов. Например, вместо того чтобы развернуться и уйти, скажите: «Ты расстроена; давай поговорим об этом». Или: «Должно быть, это ужасно неприятно. Понятно, почему у тебя такое настроение». Или: «Я могу что-нибудь сказать или сделать, чтобы тебе стало легче?» Эти фразы нужно научиться говорить. Тогда ваша жена будет чувствовать, что ее слышат, и ей будет приятнее с вами жить.

– Я займусь этим, – торжественно обещает Том. – Чтобы не подавать Сильвии дурной пример. Это было бы эгоистично. – Он поворачивается ко мне и быстро добавляет: – И ради тебя.

Риал откидывается на спинку кресла.

– Хорошо, – говорит он. – Ваша задача по выходе отсюда больше отдавать: физически, помогая по дому, и эмоционально. Вы должны открыть свое сердце, больше делиться, внимательнее слушать, нежнее ухаживать. Если вы, к примеру, будете оказывать вербальные знаки внимания жене, говоря ей комплименты, это будет приятно ей и поучительно для Сильвии. Когда ваша дочь вырастет и начнет встречаться с парнем или девушкой, она будет считать обмен комплиментами нормой.

Комплименты и нежные слова дорогого стоят. Психолог из Мичиганского университета Терри Орбух не первый десяток лет изучает разведенных людей. Многие, оглядываясь назад на свои распавшиеся браки, признаются, что горько сожалеют, что давали своим партнерам мало «эмоциональной подпитки». Под этим термином Ор-бух понимает поцелуи, поощрения вроде «Я бы и сегодня выбрала тебя» или «Ты прекрасная мать», слова «Я тебя люблю» или такие знаки внимания, как заправить партнеру бензобак. Пренебрежение этими простыми поступками Орбух называет «невидимым убийцей отношений».

Я ловлю на себе взгляд Риала и выхожу из задумчивости.

– Скажу прямо: Том – отличный парень, и я буду шокирован, если он вас подведет, – говорит Терри. – Так что расслабьтесь. Ему можно верить.

«Что ж, – думаю я, – деньги потрачены не зря. Очень кстати, что Терри – мужчина. Который час, пять? Должно быть, мы скоро закруглимся. Может, взять на ужин бутылочку итальянского?»

Я опускаю руку в сумочку, чтобы взять телефон и посмотреть, сколько времени.

И тут Риал поворачивается в мою сторону.

– А теперь, – произносит он, – поговорим о вашей вспыльчивости.

О-о!

• • • • • • • • •

По настоянию Риала я, краснея, повторяю брань, которой осыпаю Тома: придурок, мудак, я тебя ненавижу.

Риал кивает.

– Вы вербальный агрессор.

Я хмурюсь.

– Ну, я бы так не сказала. То есть я…

– Это факт. И это может давать результаты, до поры до времени. Тем и привлекательна темная сторона. – Он сверлит меня немигающим взглядом. – Но думать, что вы можете чинить над партнером вербальное насилие и выходить сухой из воды – мол, вы не в состоянии это контролировать, или как вы там себя оправдываете, – абсурдно. Причем праведное негодование в вашем исполнении будет становиться все безобразнее. Вы чрезвычайно комфортно себя чувствуете в роли разгневанной жертвы.

Дальше Риал доходчиво объясняет, что мне пора спускаться с креста.

– Прекратите строить из себя мученицу, – говорит он. – Просто скажите: «Послушай, дорогой, я только что приготовила ужин, так что посуду моешь ты». Если вы все время будете находиться в состоянии «жертва в праведном гневе», вам крышка. Сушите весла. Вы не жертва. Так что завязывайте с этим.

Это еще не все.

– Не менее важно, – продолжает Риал, – снять с повестки дня вербальную агрессию. Можете говорить: «Я злюсь». Но говорить: «Ты придурок», – запрещается. Вы больше не кричите и не орете. Не оскорбляете и не унижаете. Забудьте об этом. Вы вербальный агрессор. Можете купить книгу Патрисии Эванс «Как справиться с вербальной агрессией» (The Verbally Abusive Relationship). Она про вас.

Я пытаюсь разыгрывать наивность:

– Может, я просто «выпускаю пар»?

Риал не подыгрывает.

– Вы не выпускаете пар, – ровным голосом произносит он. – Понятно? И, к вашему сведению, вы одновременно кричите на свою дочь. В шесть лет ребенок не чувствует разницы. При этом вы доказали, что способны сдерживаться. Вы поступаете так по отношению к Сильвии?

– Нет.

– Вот. Вам когда-нибудь бывает с ней тяжело?

– Да.

– Значит, если вам хватает дисциплины не делать этого с ней напрямую, вы сумеете не делать этого с ней опосредованно, – говорит Риал. – Людей, которые действительно не способны себя контролировать, очень-очень мало, и они, как правило, либо в психиатрических лечебницах, либо в тюрьмах. – Он наклоняется вперед. – Унижениям и издевательствам нет места в здоровых отношениях. Одно дело – решительно постоять за себя, и совсем другое – агрессивно принизить партнера. Как бы нелепо это ни звучало, большинству из нас проще спорить и жаловаться, чем просто и открыто попросить. Итак, начиная с сегодняшнего дня, вы будете говорить мужу, что он может сделать, чтобы поднять вам настроение, используя фразу: «Я бы хотела, чтобы ты сейчас…» Хорошо? Вместо того чтобы просто втаптывать его в грязь.

Я спрашиваю Риала, можно ли нам разрешать конфликты при дочери. Он качает головой и говорит, что пока это должно происходить за закрытыми дверями.

– Девочке всего шесть, – объясняет он. – Не нужно ей быть между двух огней. Пусть отойдет от скандалов, которых уже успела насмотреться.

Потом Риал составляет план. В следующий раз, когда меня охватит гнев, я срочно беру тайм-аут и ухожу в другую комнату.

– Если останетесь на месте и откроете рот, можете потерять контроль и наговорить черт знает чего, – предупреждает он. – Но развернуться и уйти в ваших силах. Даже говорить ничего не нужно: просто покажите букву «Т» и уходите. Пускайте в ход все, что может притушить вашу вспыльчивость. Это задача номер один.

Подумав немного, Риал выставляет вперед ладонь.

– Во время тайм-аута сделайте вот что, – говорит он. – Уйдите в другую часть дома, закройте за собой дверь и достаньте фотографию Сильвии, которую будете держать под рукой. Я хочу, чтобы вы сказали этой фотографии следующее. Готовы? – Я робко киваю. – «Я знаю: то, что я собираюсь сделать, причинит тебе вред, но сейчас гнев для меня важнее, чем ты».

Приятные голубые и коричневые тона кабинета снова расплываются у меня перед глазами из-за выступивших слез.

– О! – всхлипываю я. – О, это ужасно.

Я слышу громкое сопение и перевожу взгляд на Тома. Он тоже плачет.

Риал берет салфетку, снимает очки и осторожно вытирает глаза.

По дороге в гостиницу Сильвия весело щебечет; мы с Томом пытаемся прийти в себя и молчим. Том быстро заказывает ужин в номер («Да, что у вас есть из бурбонов?»), потом мы тихо разговариваем, а Сильвия спит рядом в детской кроватке. Мы внимательны и нежны друг с другом, держимся за руки и обсуждаем уходящий день.

Риал сказал нам правду. Мы соглашаемся, что вмешательство третьей стороны, которая проанализировала и с беспощадной прямотой озвучила наши проблемы, на удивление приободрило нас. Даже очистило. Мы обещаем друг другу, что будем стараться выполнять рекомендации Риала.

– Теперь все будет по-другому, – говорю я. – Я правда чувствую, что… – Я сажусь прямо. – Том?

Он крепко спит. На часах 8:20 вечера.

• • • • • • • • •

Я знаю, что фотография Сильвии и жуткая мантра Риала охладят мой пыл. Но что если мне понадобится дополнительная помощь – поведенческий электрошокер, способный быстро поставить меня на место?

После возвращения из Бостона этот вопрос не дает мне покоя. И вот однажды утром, когда я вполсилы жму педали орбитрека в спортзале, по телевизору обрывают ток-шоу и дают прямое включение из техасского банка, где идет операция по освобождению заложников. Преступник в смятении, но проходит несколько напряженных минут, и переговорщик быстро успокаивает его и убеждает сложить оружие. Это наталкивает на мысль: а что если такими же приемами утихомиривать разъяренную супругу? У переговорщиков есть какой-то алгоритм? Будь у Тома такой козырь в рукаве, он мог бы очень кстати вынимать его, когда мое лицо начинает багроветь.

Придя домой, сажусь читать про специалистов по переговорам об освобождении заложников. Вскоре натыкаюсь на имя Гари Носнера, человека, тридцать лет проработавшего в Федеральном бюро расследований и десять лет руководившего там Отделом кризисных переговоров. Всю свою профессиональную жизнь он вразумлял крайне возбужденных людей в ситуациях, где речь шла о жизни и смерти: при захвате заложников, похищении людей, тюремных бунтах и противостояниях с праворадикальными ополченцами.

Не откладывая в долгий ящик, набираю его номер. Проживший в браке больше сорока лет и воспитавший троих детей, Носнер приветлив и уравновешен, как и следовало ожидать. Кризисное вмешательство, говорит он, обычно подразумевает приложение больших усилий в пределах относительно короткого промежутка времени с целью снизить физиологический тонус человека и вернуть ему способность рационально мыслить – и стратегии, которые при этом используются, вполне применимы к супружеским отношениям. Носнер разработал для ФБР Ступенчатую модель изменения поведения, включающую пять шагов. Первые четыре – активное слушание, демонстрация сочувствия, установление раппорта и приобретение влияния, – в конечном итоге, приводят к пятому: изменению поведения.

Носнер объясняет мне, что чем больше мы давим на собеседника – как нам обычно хочется в споре, – тем выше вероятность натолкнуться на сопротивление.

«Я всегда говорю полицейским: если субъект забаррикадировался и мы будем добиваться повиновения громкими звуками и попытками раздразнить его, эффект скорее всего будет прямо противоположным, – рассказывает он. – Любому человеку хочется, чтобы ему оказывали уважение. Такова наша природа. Поэтому переговорщики не должны запугивать, унижать, поучать, критиковать и оценивать субъектов». (Как раз то, что я привыкла делать по отношению к мужу.)

Взяв за основу протоколы ФБР, Носнер в два счета набрасывает план, который должен помочь Тому разряжать обстановку в моменты, когда его жена становится крайне возбужденным субъектом.

Во-первых, локализуем ситуацию.

«Когда нас, силовиков, подключают к разрешению опасного, нарастающего конфликта, мы знаем, что должны локализовать его, чтобы он не усугубился и не выплеснулся дальше», – говорит мне Носнер. Применительно к отношениям, продолжает он, не позволяйте, чтобы разногласия по конкретному вопросу перерастали в ковыряние в грязи десятилетней давности.

Дальше: используем семь навыков активного слушания, которым учат сотрудников ФБР. Хотите, чтобы ваш партнер изменился? В таком случае от вас потребуется неподдельное внимание к тому, что он говорит.

«Вопреки расхожему мнению, что слушание – это пассивное поведение, результаты многочисленных клинических исследований показывают, что активное слушание является эффективным способом вызывать изменения в поведении окружающих», – говорит Носнер.

Причем, когда вы активно слушаете партнера, добавляет он, тот начинает внимательнее прислушиваться к себе, наводя порядок в собственных запутанных мыслях и чувствах. В такой обстановке ваш собеседник будет скорее искать решение проблемы, чем защищаться и противоречить.

Активному слушателю необходимо отключаться от собственных беспокойных мыслей, добавляет Кристофер Восс, в прошлом ведущий специалист по освобождению заложников международной команды переговорщиков ФБР, а теперь глава консалтинговой фирмы Black Swan Group.

– Невозможно слушать и одновременно думать о том, что хочешь сказать, – говорит мне Восс. – Это классический случай «или-или». Выслушать человека – единственный способ утихомирить внутренний голос в его голове. Две трети людей, с которыми ведутся переговоры, хотят не столько договориться, сколько выговориться. И еще, – подумав минутку, добавляет он, – раз уж мы затронули эту тему: когда даешь собеседнику высказаться первым, у него возникает иллюзия контроля.

Активное слушание состоит из семи приемов.

Перефразирование

Просто пересказываем услышанное своими словами.

– Во время операций слышишь: «Чертовы копы, сукины вы дети», – рассказывает Носнер. – А я в ответ: «Похоже, вас очень беспокоит вопрос, почему мы здесь и чем занимаемся». – «Угадал, блин. Вы просто хотите меня убить». – «Вы переживаете, что мы можем причинить вам зло, я правильно вас понимаю?» Я не говорю им, правы они или ошибаются, а просто перефразирую то, что они чувствуют. Как бы говорю: «Ясно. Я понял».

С помощью этого приема вы быстро показываете собеседнику, что воспринимаете его точку зрения, а это сразу разоружает.

– Мощная штука, – говорит Носнер. – Главное – правильный тон. Нужно, чтобы ваш голос передавал искренность и честность и не казался угрожающим. Я прошу офицеров, чтобы они не включали режим «Всем стоять! Это полиция!».

(В личных отношениях он тоже вряд ли работает.)

Маркировка эмоций

Этот прием помогает взбудораженному человеку идентифицировать свои эмоции, некоторые из них он может даже не осознавать. Чтобы не промахнуться, избегайте определяющих конструкций; используйте такие фразы, как «Похоже, ты/вы…» или «Кажется, ты/вы». (К примеру, муж может сказать: «Похоже, тебя злит, что я понятия не имею, как зовут педиатра нашего ребенка».) Признавая и называя чувства человека, вместо того чтобы преуменьшать их – или, того хуже, игнорировать, – вы переводите его из чисто эмоционального, рефлекторного состояния в более рациональное.

Исследование с применением методов визуализации головного мозга, проведенное в Лаборатории по изучению проблем социально-когнитивной нейробиологии при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, как будто подтверждает эту мысль. Ученые обнаружили, что акт идентификации наших чувств уменьшает остроту гнева и грусти. В одном из экспериментов участникам показывали на фото злое или пугающее лицо, а потом изучали активность их мозга при помощи функциональной магнитно-резонансной томографии. Измерения выявляли повышенную активность мозжечковой миндалины, которая выполняет в организме функцию тревожной кнопки, запускающей в случае опасности реакцию «бей или беги». Но когда люди называли лицо злым, а не только смотрели на него, простой акт выражения эмоций словами успокаивал мозжечковую миндалину.

Люди хотят, чтобы их понимали, говорит Носнер, «особенно когда мы имеем дело с возбужденными субъектами. Если вы говорите: “Я вижу, вы ужасно сердитесь из-за того, что случилось”, – они отвечают: “Да! Сержусь!”». И оказываются в своего рода тупике, потому что, по выражению Носнера, «им больше не надо демонстрировать то, что вы уже четко озвучили».

Кроме того, сосредоточенность на эмоциях собеседника не дает подскакивать вашему собственному кровяному давлению, добавляет Восс. «Одно наше исследование выявило зависимость: чем больше внимания уделяешь эмоциям собеседника, тем больше абстрагируешься от своих. И, следовательно, становишься более рациональным».

Мелкие поощрения

Слушая человека, используйте короткие фразы, передающие интерес и внимание: Да. О’кей. Понятно.

«Вы, по сути, не перебиваете, а просто говорите: “Да, я продолжаю следить за вашей мыслью”, – объясняет Носнер. – Это мелкий штрих, который показывает, что вы на связи. И потом, трудно спорить с человеком, который говорит: “Уг у. Ну да. Ага”».

Эхо

Повторение последних слов собеседника позволяет ему выпустить пар и устанавливает между вами раппорт. Если угонщик самолета заканчивает гневную тираду словами «и я злюсь», переговорщик просто говорит: «И вы злитесь».

Вопросы открытого типа

Ваша задача избегать вопросов, на которые можно ответить «да/нет», советует Носнер. «Лучше просто скажите: “Можете рассказать мне об этом больше?” или “Я не понял того, что вы только что сказали, а хотелось бы; не могли бы вы помочь мне, объяснив подробнее?”»

Вопросы открытого типа показывают, что вам искренне интересно, и понижают уровень агрессии, помогая людям овладеть собой.

Я-сообщения

Использование я-высказываний перемещает фокус с должности переговорщика на его личность или, как говорят силовики, позволяет «сбросить копа». Вместе с тем я-сообщение – это способ выразить свои чувства, не провоцируя собеседника и не ввязываясь в спор. К примеру, переговорщик может сказать преступнику, захватившему заложников: «Я пытаюсь понять, что вы говорите, но, когда вы кричите на меня, мне трудно воспринимать информацию».

«То есть, вместо того чтобы выпалить: “Не ори на меня”, – говорит Носнер, – вы как бы умозрительно перекладываете ответственность на собственные плечи: “Я не понимаю – моя вина”. При этом вы все равно озвучиваете причину и таким обходным маневром подводите собеседника к тому, чтобы он перестал вести себя определенным образом».

Своевременные паузы

Вовремя умолкать и осознанно применять паузы трудно, но чрезвычайно эффективно, особенно если нужно погасить мощную эмоциональную вспышку, говорит Носнер. Почему? Потому что, не получив ответа, люди зачастую успокаиваются, чтобы проверить, слушает ли их переговорщик. В конце концов, даже самому истеричному человеку трудно спорить с самим собой.

Ус покоив собеседника при помощи активного слушания, поднимаемся дальше по фэбээровской лестнице: демонстрируем сочувствие, устанавливаем раппорт и приобретаем влияние (ищем вместе с собеседником «ненасильственные альтернативы решения проблемы»). После этого ваш субъект морально готов к финальному шагу: изменению поведения (захватчик заложников сдает автомат, жена прекращает орать).

• • • • • • • • •

Через две недели после того, как я проконсультировалась с переговорщиками и передала их советы Тому, он дает шикарный повод перейти от теории к практике.

Сильвия только что начала брать внеклассные уроки рисования, и, поскольку мы с моим редактором в Vogue решили в кои-то веки организовать посиделки на Манхэттене, Тому нужно в пять вечера забрать дочку с занятий.

Едва мы с редактором успеваем устроиться на диванчиках, как у меня звонит телефон. Это преподавательница кружка рисования. «Э-э, ваша дочь все еще здесь, – говорит мне она, – а мы скоро закрываемся». Она звонила по запасному номеру – маме девочки, с которой Сильвия ходит в садик, – но вышло так, что у девочки внезапно участилось сердцебиение, и маме пришлось срочно везти ее в пункт неотложной помощи.

Я пишу Тому: «ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ?» Ответа нет. Обычно он отзывается быстро, поэтому я с уверенностью заключаю, что он где-то катается на велосипеде. Прелесть дальних и скоростных велосипедных прогулок в том, что во время них невозможно писать сообщения (один из товарищей Тома по велоспорту, отец двоих детей, понял, что поезд ушел, только когда вернулся из очередной грандиозной поездки и вместо жены нашел на кухне лишь ее обручальное кольцо).

Я пишу другой знакомой маме и не получаю ответа. Пытаюсь изобразить для редактора обнадеживающую улыбку, но понимаю, что получается скорее перекошенный оскал. Обращаюсь к третьей маме, но та говорит, что не может выручить, потому что они с сыном сейчас на футбольной тренировке. Однако их няня гуляет с дочкой в нашем парке, и она попросит ее забрать Сильвию. Редактор все ждет. Я набираю четвертое сообщение Тому, но тот не отвечает. Тогда я звоню на кружок рисования и уговариваю учительницу отпустить Сильвию с няней, которой нет в списке запасных контактов. После этого бормочу извинения, договариваюсь встретиться в другой раз и мчусь домой, пока не пробило шесть вечера и у няни не закончился рабочий день (по дороге забегаю за шоколадкой, чтобы ее отблагодарить).

В 6:30 двери квартиры распахиваются, и на пороге появляется взмыленный и счастливый Том.

– В парке сегодня ни души! Здорово покатался! – сообщает он, улыбаясь от уха до уха. Потом вдруг настороженно замирает.

Я не двигаюсь с места; моя грудь тяжело поднимается и опускается, в глазах нездоровый блеск.

– Что? – напряженно спрашивает Том.

Я жестом объявляю тайм-аут и убегаю. Скоро я буду называть эту комбинацию «Изыди, дракон»: когда у меня из ноздрей начинают валить клубы дыма, я прячусь в спальню и заваливаю вход камнями. Взяв с прикроватного столика фотографию Сильвии, говорю ей: «Я знаю: то, что я собираюсь сделать, причинит тебе вред, но сейчас гнев для меня важнее, чем ты». Мой пульс замедляется. Чуть-чуть.

Том приходит ко мне в спальню и закрывает за собой дверь.

– Невероятно, – яростно шепчу я, чтобы меня не было слышно в соседней комнате, где мурлычет себе под нос и рисует картинки Сильвия. – Что я говорила тебе сегодня утром? Забери ее в пять, пожалуйста. А потом еще по электронке напомнила! Знаешь, сколько я выбирала наряд, чтобы редактору не показалось, будто я из кожи вон лезу, чтобы произвести впечатление?

У меня начинает дергаться веко. Я вижу, что Тома завораживает это зрелище, и от этого злюсь еще больше, что только усиливает спазмы. Мои плечи поникают.

– Я не могу на тебя рассчитывать.

Том подбегает ко мне и становится рядом.

– Ты думаешь, что я ненадежный, – перефразирует он. – Тебе неприятно… э-э, неприятно паниковать на деловой встрече. У тебя опускаются руки, потому что на тебя как будто свалили всю работу.

Я киваю и говорю, что особенно раздражает необходимость из раза в раз ему напоминать.

– Я тебе не мама, – шиплю я.

– Угу, – механически воспроизводит он, глядя мне в глаза. – Продолжай.

Я прекрасно понимаю, что в ход идут «мелкие поощрения», но мне все равно приятно, главным образом потому, что за всю нашу совместную жизнь Том ни разу не говорил мне «продолжай».

– И, – напоминаю я, – ты все равно не явился!

Он угрюмо кивает.

– Я все равно не пришел, – эхом отзывается Том. Я чувствую, что он пытается вспомнить следующий шаг, и эта заминка оборачивается весьма своевременной паузой. Я немного остываю.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – говорит Том. – Я бы тоже рассердился.

«Двойное я-сообщение, – думаю я. – Отличный ход!»

– Обычно я забираю Сильвию вовремя. Но осечки случаются. Может, подумаем вместе, как от них избавиться? – задает он открытый вопрос, одновременно приглашая к сотрудничеству. Получается нарочито, но казенный слог меня не особо смущает: подобно женам из опроса Шири Коэн, я ценю любые усилия. Мой муж рассеянный, но не вредный (хотя бороться с его рассеянностью довольно тяжело: он может полдороги до метро прошагать с пакетом утреннего мусора или выдавить на зубную щетку мазь от геморроя). Позднее я признаюсь Тому, что, не будь я в таком бешенстве, меня рассмешило бы озадаченное «что я сделал?», которое было написано у него на лице, когда он влетел в комнату.

Мы разрабатываем план, согласно которому телефон Тома будет выдавать каскад напоминаний всякий раз, когда Сильвию нужно забирать из школы.

Неделю спустя Тому снова выпадает случай блеснуть познаниями в области кризисных переговоров. Утренние сборы в школу. Том, допоздна смотревший шведский детективный сериал, отсыпается. Мы с дочкой на ногах с шести утра. Я готовлю ей завтрак и собираю обед, который она возьмет с собой, слежу, как она делает домашнее задание, заказываю новую бутылку для воды взамен той, которую Сильвия умудрилась потерять в школе, заполняю анкету на школьную экскурсию и пеку морковные кексы для Тома.

Том поднимается за пятнадцать минут до выхода. Пока я помогаю дочке одеваться и чистить зубы, он стоит у двери, не отрывая глаз от телефона. Надевая пальто, Сильвия напоминает, что ей нужно взять с собой дюжину картонных трубок от бумажных полотенец, которые мы откладывали для школьного арт-проекта.

– Куда я их дела? – приговариваю я, пока мы с дочкой роемся в ее шкафчике. – Боже мой, нельзя, чтобы тебя опять записали в опоздавшие.

Из-за того что я часто собираюсь в спешке, одной из первых фраз, что освоила Сильвия, была «Боже мой», которую она произносила «Бозе мой».

Том по-прежнему стоит в коридоре, барабаня пальцами по телефону.

– Почему нельзя было сделать это раньше? – интересуется он.

Бозе, дай мне силы.

Вернувшись из школы, Том попадает в эпицентр тропического циклона, мощность которого уверенно приближается к пятой категории.

– Ты этим утром и пальцем не пошевелил! – выпаливаю я.

Как можно спокойнее я объясняю, что у матерей такой бзик: им вечно кажется, что их осуждают и винят в неумелости, причем это особенно бесит, когда сотня дел, с которыми они справляются легко и уверенно, остается незамеченной. Том искренне удивлен и огорчен, что испортил мне настроение. Он объясняет, что просто размышлял, как мы могли бы что-то улучшить, или, как он заумно выражается, занимался «контрфактным устранением неполадок». Задумавшись на минуту, он перефразирует:

– Тебе было досадно, что я не помогал. У тебя такое чувство… такое чувство, что ты все делаешь сама.

– «Почему нельзя было сделать это раньше?» Я к тебе не нанималась!

– Не нанималась, – эхом повторяет Том. – Уг у.

– Я в курсе, что ты делаешь, – напоминаю я ему. Хотя это даже забавно. – Почему ты не подключился и не помог нам найти втулки от бумажных полотенец?

Том берет паузу, и я успеваю осознать тот факт, что беснуюсь из-за втулок от бумажных полотенец.

– Я… мне стыдно, что я не помог, – говорит он. В яблочко! Чувствуя, как убывает гнев, я жду открытого вопроса. – Может быть, ты подскажешь, какие дела я мог бы брать на себя по утрам? – спрашивает Том.

Хотя я понимаю, что Том не вполне искренен, фэбээровские методы меня успокаивают. Если они работают с вооруженными угонщиками самолетов и кровожадными лидерами боевиков, неудивительно, что им поддается сердитая жена. И потом, я надеюсь, что со временем Том начнет задавать вопросы не «по бумажке», а от души. Как снова и снова подчеркивают Носнер и Восс, люди просто хотят, чтобы их услышали. А чтобы активно слушать, нужно быть по-настоящему внимательным. Перефразировку нельзя подделать: одна фальшивая нота – и вы не сумеете локализовать конфликт с нервным и потенциально опасным субъектом.

– А еще Сильвию не записали в опоздавшие, – добавляет Том, когда ситуация приходит в норму. – Няня показала мне черный ход, и я запустил Сильвию через него.

– Ты лучше всех, – говорю я.

Я довольна нашими новыми инструментами, но понимаю, что нам еще работать и работать. Теперь мы знаем, как бороться с моей вспыльчивостью, но нерешенным остается гораздо более серьезный, фундаментальный вопрос: почему мы вообще оказались в этой ситуации. Под руководством ведущих семейных психологов страны мы будем учиться быстро определять, что нас беспокоит; вступать только в нужные битвы, чтобы экономить подточенные ребенком силы; цивилизованно спорить; честно распределять домашнюю работу и эффективно решать проблемы.

Чтобы не испугаться собственных наполеоновских планов, я решаю начать следующий этап мягко, с так называемого «Месячника отказа от негатива» (Zero Negativity Challenge) – тридцатидневной программы, разработанной семейными психологами из Далласа Харвиллом Хендриксом и его женой Хелен Ла Келли Хант.

Я показываю Тому календарь, который заказала в «Магазине супружества» (Couplehood Store) Хендрикс-Хантов, – укомплектованный наклейками с улыбающимися и хмурыми лицами – и объясняю, какую цель преследует программа: в течение тридцати дней никаких оскорблений, замечаний и негативного поведения.

Изучив его, Том качает головой:

– Глупости. Это ничего не даст.

– Отличное начало, – говорю я, помечая День первый хмурой наклейкой.

Домомучения: как распределять домашние обязанности

Мы с Г. два дня в ссоре и не разговариваем. Тишина изумительна.

Аноним, из раздела «По секрету» материнского блога Scary Mommy

Однажды вечером я заглядываю в дом сестры Дины на окраине Нью-Джерси. Две ее дочки поздно вернулись со спортивной тренировки и только-только доели ужин, состоявший из наскоро разогретых в микроволновке бейгл-пицц. Дина, которая работает на Манхэттене, как обычно, вернулась домой в семь. Ее муж Патрик сдает смену после полудня, поэтому детей из школы забирает он. В уютной желтой кухне, украшенной семейными фотографиями и детскими рисунками, Дина, еще не переодевшись в домашнее, ест кукурузные хлопья с молоком, а девочки расходятся по своим комнатам. Я угощаюсь герлскаутским мятным печеньем, добытым в буфете.

Дина с Патриком, широко раскрыв глаза, слушают, как мы ездили к Терри Риалу за хорошей взбучкой.

– Что? Вы заплатили кучу денег, чтобы на вас наорали? – переспрашивает Патрик, усаживаясь за кухонный стол и отодвигая в сторону стопку рукописей, которые Дина взяла на дом. Веселый и компанейский, Патрик может до бесконечности говорить о двух своих пристрастиях: «Нью-Йорк Джайентс» и всевозможных мясных копченостях.

Отправляя в рот одну за другой еще пять печенюшек, я объясняю, что мы с Томом не хотим на склоне лет погрязнуть в мелких сварах. И с видом человека, которого этот мир уже ничем не в силах удивить, изрекаю фирменную мудрость старшей сестры:

– Дожив до среднего возраста, начинаешь понимать, что ты не вечен.

У Патрика отвисает челюсть.

– Могли бы просто взять эти деньги и махнуть на Багамы!

– Да, но потом вернуться к тем же проблемам, – отвечаю я. Семейная психотерапия всегда казалась мне дорогостоящей последней остановкой перед слушанием о разводе, продолжаю я, но наше с Томом общение стало таким сумбурным и напряженным, что мы не видели другого выхода. Терри Риал вскрыл наши проблемы и предложил план, как нам выйти из тупика. У него мы перестали бросаться друг на друга и вместе набросились на колесо, в котором крутимся и центробежные силы которого разводят нас по разным полюсам.

Попав под лазерные лучи всепроникающего взгляда Риала, продолжаю я, мы больше не могли, как обычно, обмениваться уколами и претензиями и волей-неволей озвучили свои истинные чувства (психологи называют этот процесс «эмпатическим присоединением»). Когда Риал привел нас к общему эмоциональному знаменателю, мы начали наконец открывать каналы связи, которые долгое время оставались закупоренными.

– Терри устроил Тому такую встряску, что тот в первый же вечер по возвращении домой начал мыть посуду, – рассказываю я Дине. – Молча встал из-за стола и схватил губку.

А благодаря упражнению с фотографией Сильвии, которым Риал придумал меня стыдить, я уже две недели не повышаю голоса! Похвастав, я на минутку задумываюсь.

– Правда, вчера я отправила Тому сообщение, в котором, пожалуй, капельку переборщила с экспрессией. (ДОМОЙ. НЕМЕДЛЕННО.)

Патрик пожимает плечами.

– Наверное, нам повезло, потому что на данном этапе мы практически не ссоримся, – говорит он. – В смысле мы прожили в браке уже почти двадцать лет и со многим разобрались сами.

Застыв с ложкой у рта, Дина криво усмехается мужу.

– Я бы так не сказала, – возражает она. – Меня, к примеру, вот что не устраивает: мы оба живем в этом доме, и какие-то элементарные вещи просто необходимо делать. Взять хотя бы уборку пылесосом. Эльфы не займутся этим вместо нас.

– Так и знал, что ты вспомнишь про уборку, – комментирует Патрик. – Да, хорошо, я забыл. Но я всю вторую половину дня проработал таксистом! Забрал девочек из школы, съездил за их друзьями, потом повез одну на футбол, а вторую на баскетбол.

– Знаю и благодарна тебе за это, – говорит Дина, поднимаясь из-за стола, чтобы достать из холодильника контейнер с йогуртом, которым завершается ее импровизированный ужин, – но должна сказать, что очень, очень устала просить тебя что-то делать.

Патрик вздыхает.

– Ладно, я действительно не люблю, когда мне указывают, что делать. Но, с другой стороны, неужели так трудно попросить? Видимо, у мужчин такой заскок, что нас надо просить! Так просите! Просите нас!

Дина качает головой.

– Но ты же сам только что сказал, что не любишь, когда тебе указывают. Вот и выходит, что я между двух огней. Со временем у меня отпадает желание просить, потому что ты ясно даешь понять, что тебе не нравится, когда тебе говорят, что делать. И я решаю, что легче просто сделать самой.

Патрик поднимает руки вверх.

– Ты права. Послушай, Дина, я люблю тебя, но мне кажется, что женщины в целом завышают планку. – Он поворачивается ко мне. – Я могу два часа смотреть телевизор и не заглядывать к детям, а Дина чувствует необходимость их развлекать. Я бы хотел быть таким же заботливым, как она, но я другой. Родителям не положено ставить себя на первое место. Сделайте какую-нибудь мерзость и скажите, что это ради детей, – никто не придерется.

Это правда, подтверждаю я. Патрик кивает на Дину.

– Она собирает девочек, пакует им бутерброды с собой, восемь часов работает в городе, приезжает домой и укладывает детей спать, а потом еще работает. По-моему, она делает слишком много, не жалеет себя.

Дина со вздохом садится за стол и принимается за йогурт.

– Да, но оттого что я все время работаю, рано ухожу и поздно возвращаюсь, необязательные мелочи, которые я делаю для девочек, – скажем, оставляю им завтрак на столе – позволяют мне чувствовать себя заботливой мамой. Клэр уже тринадцать, она может сама приготовить завтрак. Но так я говорю ей, что люблю ее, в последний момент выбегая на электричку. А еще мне нравится много успевать. Понимаете, о чем я? Приятно ощущать себя нужной.

Я спрашиваю Патрика, чувствует ли он себя виноватым, когда не выполняет свою часть домашней работы. Он смущенно кивает.

– О, безусловно, – говорит он, тревожно поглядывая на жену. – То есть это не мешает мне спать по ночам, но чувствую. Да, чего греха таить, я ленивый.

Я представляю, в какую мясорубку угодил бы Патрик, признайся он в этом Терри Риалу.

– Ты делаешь что-нибудь без напоминаний Дины? – спрашиваю я.

– Покупаю продукты, – отвечает он.

Дина смеется.

– Да уж. Еда тебе ближе.

– Два-три раза в неделю готовлю ужин, – продолжает перечислять Патрик, загибая пальцы. – Чищу кошачий туалет. Кормлю кота. Пою кота.

Дина поводит бровями.

– Поишь кота, – с каменным лицом повторяет она.

Доев печенье, я ныряю в буфет за добавкой, а Дина с Патриком продолжают «не ссориться».

Результаты многочисленных исследований снова и снова подтверждают, что – сюрприз! – когда мужчины не чураются работы по дому, их женщины чувствуют себя счастливее и менее склонны к депрессии; такие пары реже скандалят и разводятся. Каждодневный труд, который превращает помещение в дом, удивительно важен для пары. Опрос Исследовательского центра Пью показал, что из девяти факторов, которые ассоциируются у людей со счастливым браком, третьим по важности является честное распределение домашней работы. Позади остаются такие краеугольные камни, как комфортные жилищные условия, общие интересы и «адекватный доход» (занявший в рейтинге четвертую позицию).

Этот неочевидный результат удивил даже самих исследователей, сказавших, что за семнадцать лет, которые Центр Пью проводит опросы, ни один пункт не поднимался в списке настолько стремительно. Иначе говоря, вопрос не в стирке, дело гораздо серьезнее: это прямое отражение ощущения справедливости или несправедливости в отношениях. Тут затрагивается целый ворох существенных и взаимосвязанных проблем: гендерные роли, деньги, уважение, ценности, близость, традиции.

Однако многие женщины либо не хотят быть навязчивыми (и, как Дина, стоически занимаются домом в одиночку), либо недостаточно убедительно просят, либо – как я – почему-то не чувствуют себя вправе подталкивать мужа к тому, чтобы он делал больше. Как сказал Риал, когда в нашем сеансе подошло время разговоров один на один, я по какой-то причине проскочила ключевой этап, на котором Тома можно было просто спокойно и внятно попросить о том, что мне нужно, и сразу бросилась обижаться и злиться. Почему мне так не хотелось озвучивать свои потребности?

– Нам, женщинам, порой бывает трудно просить о помощи, – говорит моя подруга Дженни. – Иногда и вправду хочется справиться со всем в одиночку или не хочется признавать, что нам это не под силу. Или же мы думаем, что мужья должны интуитивно угадывать, какая помощь нам нужна, и, если они этого не делают, мы злимся. Но делать все самой не героическая стезя, а путь в никуда.

Дженни права. Моя нерешительность отчасти объясняется тем, что традиционные социальные ожидания влияют на меня больше, чем мне хотелось бы признавать. Взять хотя бы безосновательный, но щекочущий нервы страх, что, если я буду чересчур «требовательной», муж от меня уйдет. (Для многих женщин «постоять за себя» до сих пор звучит как «проесть плешь».)

Сотни лет считалось, что для женщины главное – быть хорошей женой, матерью и хозяйкой. В детстве моим образцом для подражания была мама, которая сидела дома с тремя дочерьми и умело вела хозяйство. К деловому миру она присоединилась только тогда, когда мы были уже почти в колледже. Большинство моих подруг, вне зависимости от того, ходят они на работу или нет, берут на себя львиную долю домашних дел и ухода за детьми. Как говорится, яблоко от яблони недалеко падает.

Моя монополия на домашнюю работу возникла не сразу. Когда родился ребенок, Том взял трехнедельный отпуск – у внештатных журналистов с этим проще. В те исполненные гармонии дни он бережно купал нашу дочурку, держал ее столбиком, чтобы сошла отрыжка, и стирал ее ползунки, тщательно забрызгивая пятна специальным средством. Он часами играл с ней и возил на долгие утренние прогулки в коляске, покупку которой превратил в целое научное исследование: замерял углы в нашей квартире, мучительно перебирал варианты подстаканников и придирчиво изучал представленные в интернете складные конструкции. В сумме Том потратил на коляску больше времени, чем на выбор семейного автомобиля, как будто само будущее нашего ребенка зависело от совершенства ее эргономичных линий.

Мы исправно откладывали часть доходов, чтобы я могла спокойно посидеть дома с дочкой. Я не могла забеременеть гораздо дольше, чем мы ожидали. Зато к моменту появления ребенка на свет наша заначка приобрела солидные размеры – достаточные, чтобы я могла безраздельно наслаждаться материнством как минимум два года. Конечно, при условии, что мы не будем сорить деньгами. Время от времени, чтобы подзаработать на карманные расходы, я перехватывала в журналах пару-тройку заказов, которые на скорую руку писала (или, перефразируя Трумена Капоте, отстукивала), пока малышка спала: история о вкусных и здоровых витаминах тут, интервью со знаменитостью там. В то чудесное беззаботное время я поклялась иметь дело исключительно с теми звездами, которые обладают острым и незамутненным умом. (Помню, у меня тогда получился скромный список, куда, в частности, попали Джулианна Мур и Найджела Лоусон. Последняя научила меня мантре, которую я теперь тоже повторяю: «Я верю в умеренность, умеренность».)

Том каждое утро уходил писать в читальный зал Нью-Йоркской публичной библиотеки, а я занималась ребенком. Раньше готовил он, но, поскольку в течение дня у меня находилось время для кухни, постепенно она целиком перешла под мое начало. Скоро я уже делала всю домашнюю работу, а Том отсыпался вволю по ночам и выходным. Но мне было так уютно в нашем маленьком гнездышке, что меня это не тревожило.

А потом, в один прекрасный дремотный день, мне позвонил менеджер Синди Лопер: не хочу ли я стать соавтором ее автобиографии? Видимо, у Синди остались теплые воспоминания об одном долгом бесшабашном вечере, который мы провели с ней в Лас-Вегасе, когда я работала репортером журнала Rolling Stone (и частенько ложилась после девяти). Если вы думаете, что нам было весело, вы совершенно правы. В реальной жизни знаменитости так часто бывают непохожими на свой звездный образ: комики оказываются мрачными и унылыми; а любимцы всей Америки – съехавшими с катушек буянами. Но Синди именно такая восхитительная хулиганка и простая девчонка из Куинса, какой ее знают и любят фанаты.

Нашей дочке как раз исполнилось два года, и сбережения были практически истрачены. После долгих обсуждений с Томом мы решили, что эта возможность чересчур хороша, чтобы ее упускать. Мы наняли няню, которая должна была подменять меня три раза в неделю, пока я буду ездить к Синди в Верхний Вест-Сайд записывать интервью. От менеджера Лопер поступила инструкция одеться по-спортивному и захватить диктофон, чтобы мы могли совмещать общение с энергичной прогулкой по Центральному парку.

Что сказать? Экипировка моя осталась девственно чистой. Изо дня в день Синди, одетая в костюм для фитнеса, бормотала: «А ну его к черту, давай останемся здесь». Она делала капучино для дежурившего внизу швейцара, а потом заваривала нам чаю. Мы усаживались у нее на кухне (винтажная обстановка которой как две капли воды похожа на декорации клипа Girls Just Want to Have Fun), ели и болтали.

Зачастую мне было трудно заставить ее сосредоточиться: мир Синди – это сплошная эксцентричная комедия в стиле 30-х годов, – но она отвлекалась так весело, что я не возражала.

СИНДИ (КОВЫРЯЯ ВИЛКОЙ КОФЕЙНЫЙ ТОРТ):

– Я такая жирная.

Я:

– В какой вселенной? Ты совсем не толстая. (Примечание: она не толстая.)

СИНДИ:

– Нет, толстая. Как тебе удается быть такой худышкой?

Я:

– Не такая уж я и худышка. У меня массивный зад, с которым я ничего не могу поделать.

СИНДИ:

– Дай-ка гляну. (Я встаю, чтобы показать ей.) Натяни штаны, чтобы видно было контур. (Она осматривает мой зад.) Эй, все не так уж плохо. (Она переводит взгляд на мое лицо.) Иди-ка сюда. Знаешь что, куколка? Без обид, но лицо у тебя суховато. Я тебя побрызгаю.

Я:

– Чем? Не уверена, что мне…

СИНДИ:

– Давай, давай. (Она вынимает из сумочки пузырек и обрызгивает мне лицо каким-то снадобьем, которое щиплет кожу. И так раз десять; ощущение, будто попал на автомойку.)

Я:

– Что это?

СИНДИ:

– Активатор.

Я:

– Что он активирует?

СИНДИ (ПОЖИМАЯ ПЛЕЧАМИ):

– Кто его знает.

Проведя день с Синди, я летела домой, отпускала няню, играла с Сильвией до вечера, а потом, когда она засыпала, расшифровывала и записывала интервью. Как оказалось, работа со знаменитостями хороша еще и тем, что отлично готовит к общению с маленьким ребенком. Звезды привыкли быть в центре внимания, импульсивны, любят закатывать истерики и могут изрядно потрепать нервы – а потом одаривают вас неотразимой улыбкой, и вы все им прощаете.

Но когда Сильвия начала ходить и говорить и наша семейная жизнь стала насыщеннее и сложнее, я как будто очнулась и заметила, что делаю всю черновую работу. Раздражать начали даже такие мелочи, как привычка Тома чуть ли не каждый день просить меня найти его ключи, на что я однажды не выдержала и поинтересовалась, не смотрел ли он у себя в заднице. (Как говаривала Розанна Барр, мужчины думают, что матка – это отслеживающее устройство.) Эта рассеянность, когда-то казавшаяся милой, стала умилять гораздо меньше, после того как я провела день, прочесывая всевозможные детские площадки в поисках плюшевой овечки, которую потеряла наша дочь. В наших отношениях наступил перелом. Начав ссориться, мы уже не могли остановиться. Но Том по-прежнему не хотел менять свои привычки. И его можно понять. Зачем менять статус-кво, который явно работает в твою пользу?

Однако равенство, как утверждает Шерил Сэндберг в книге «Не бойся действовать» (Lean In), это не игра, в которой один выигрывает, только если другой проиграл. Помимо самого непосредственного и очевидного выигрыша – что я перестану, как памятно выразился Риал, быть буйнопомешанной, – оно может обоим дать еще очень и очень многое. Исследование, проведенное учеными Корнеллского университета, показало, что в семьях с маленькими детьми, где домашние обязанности распределены равномерно, муж и жена чаще и с бо́льшим удовольствием занимаются сексом, чем в парах, где женщина берет на себя бо́льшую часть работы. (Как отметила автор исследования Шэрон Сасслер: «Быть может, если бы больше мужчин осознавало, что справедливое разделение домашнего труда повышает интенсивность половой жизни, они бы чаще брали в руки швабру».) Детям тоже польза, причем с неожиданной стороны. Исследования показали, что, когда мужчины принимают участие в уходе за домом и детьми, их дети лучше успевают в школе и реже попадают на прием к детскому психотерапевту или требуют коррекции поведения.

А девочки, папы которых не жалеют времени на дом и детей, растут более уверенными в себе. Я довожу до сведения Тома, что, согласно исследованию, проведенному Университетом Британской Колумбии, у отцов, которые регулярно занимаются домашними делами, дочери меньше интересуются стереотипно женскими профессиями и мечтают стать космонавтами, профессиональными футболистками и геологами. Когда девочки видят, что отец трудится наравне с остальными, для них это прямой сигнал, что они не обречены – и не обязаны – тянуть на себе всю рутинную работу.

«На словах она слышит от нас, что девочки рулят, а на деле видит, что девочки убирают», – привожу я наглядный пример, заставляющий Тома поморщиться. Можно сколько угодно провозглашать лозунги, но, как написал однажды Джеймс Болдуин: «Дети никогда особенно не слушают старших, зато они прилежно за ними повторяют».

На данный момент моя дочь мечтает стать клоуном, но мне хочется, чтобы она не побоялась замахнуться на генерального директора, если затея с цирком не выгорит.

Нашей семье пора сменить подход к домашней работе. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, я призываю на помощь отряд экспертов.

• • • • • • • • •

Психолог Джошуа Коулман, автор книги «Ленивый муж: как добиться, чтобы мужчины больше занимались детьми и домом» (The Lazy Husband: How to Get Men to Do More Parenting and Housework), советует начинать с речи. Ваш муж не «помогает», говорит он, и не «делает одолжение». «Вы растите ребенка вдвоем, – подчеркивает он, – и это равноправный обмен услугами».

Дальше затеваем так называемый разговор о намерениях, когда вы предельно ясно объясняете, в каких переменах нуждаетесь и чего ждете от будущего. «Мужчины в большинстве своем не против договариваться и находить компромисс, но они ждут от женщины прямоты, – говорит Коулман, с улыбкой признавая, что сам когда-то был “ленивым мужем”. – Чтобы мужчина сделал что-то хорошо, ему зачастую нужно просто внятно объяснить, что делать». Не читайте нотаций и не стыдите, продолжает он, так вы только загоните его в оборону.

Полезная мантра: ласково, но непреклонно. Коулман говорит, что мужчины охотнее всего слушаются тех женщин, которые непринужденно напористы в своих ожиданиях касательно их участия – как будто это дело решенное и осталось только договориться о деталях. Если вы не говорите толком, чего хотите, мучаетесь сомнениями или чувством вины, ваша судьба будет зависеть от милости вашего супруга – что не совсем в духе двадцать первого столетия. (Или, как говорит Опра Уинфри: «Вы сами учите людей, как с вами обращаться».) «И не спешите опускать руки, – наставляет меня Коулман. – Многие женщины говорят мне: “Я просила, но он сказал нет”. – Он смеется: – Это был только первый раунд!»

И вот однажды вечером, дождавшись, когда наша дочка ляжет спать, я спрашиваю Тома, можно ли его на пару слов. Он смотрит на меня как на гринписовца, который просит уделить минутку и подписать петицию.

– Ох, не к добру это, – настороженно говорит он. – Как телефонный звонок посреди ночи.

Но откладывает свою газету в сторону.

Меня проинструктировали начинать «разговор о намерениях» со слов благодарности, поэтому я делаю глубокий вдох:

– Я искренне ценю, что ты много работаешь и не жалеешь времени на Сильвию. Вместе с тем, хотя мы работаем одинаковое количество часов, уход за домом и ребенком практически полностью лежит на мне (нейтрально озвучиваем проблему). Из-за этого я выбиваюсь из сил, чувствую себя несчастной и обижаюсь. Наша система перестала работать. Когда появляется ребенок, бытовые процессы должны переходить на новый уровень, потому что движущихся деталей становится гораздо больше. Ты говорил, что порой чувствуешь себя виноватым, оттого что практически всю работу делаю я. Если бы ты просто делал свою часть, вместо того чтобы игнорировать меня или относится ко мне как к подростку – (ой-ой, стыдить нельзя), – то есть вместо того чтобы ссориться со мной, ты перестал бы чувствовать себя виноватым, я была бы счастливее, наша дочь лучше приспосабливалась бы к жизни в обществе и мы бы жили более мирно. Разве ты не хочешь мира? Кто не хочет мира? Вместо того чтобы упрямо гнуть свою линию, почему бы не направить силы на работу, которую так или иначе нужно делать? Боишься, что, если справишься со всеми делами, я придумаю тебе новые? Торжественно обещаю, что не буду этого делать. Я даже не прошу, чтобы мы делили работу пятьдесят на пятьдесят, хотя Кейтлин Моран говорит, что надо бы.

Дальше апеллируем к его чувству справедливости. Если вы мама-домохозяйка, говорит Энн Данневолд, психолог из Далласа и специалист по женским вопросам, сообщите мужу, что вы работаете точно так же, как и он. Во многих отношениях вам даже труднее, потому что его хотя бы весь день окружают взрослые, а вас – беспомощные дети. Все-таки, если не брать в расчет корпоративы, взрослый вряд ли вцепится вам в волосы, разревется без причины или выплеснет на вас содержимое своего желудка.

«Муж говорит, я “только и делаю”, что всю неделю сижу дома с детьми, – рассказывает моя подруга Сара. – Ему хватает наглости заявлять: “ Ты греешься на солнышке в парке, а я прозябаю в офисе”. Я отвечаю: “Если гулять в парке с тремя дошкольниками так весело, почему ты не делаешь этого по выходным?” Потому что это работа, вот почему! Нашему двухлетнему сыну кажется забавным выбегать на середину проезжей части. Я постоянно нахожусь в режиме полной боевой готовности!»

Прошу заметить: по утверждению антрополога Хелен Фишер, растить маленьких детей – самая трудная работа в истории человечества. Данневолд объясняет мамам-домохозяйкам, которые приходят к ней на прием, что они работают по семь дней в неделю, если их мужья не подключаются по выходным. «Смотрите, – говорит она, – согласно федеральному трудовому законодательству на каждую восьмичасовую смену положено давать по два двадцатиминутных перерыва и полчаса на обед. Если вы спите по восемь часов, у вас две восьмичасовые смены. В сумме выходит, что вы имеете право на два часа двадцать минут отдыха в день. Вы их получаете?» Когда говоришь цифрами, объясняет Данневолд, мужчины зачастую лучше тебя понимают. «У него был часовой перерыв на обед? Наверняка. Он заходил в спортзал по пути с работы? Поэтому вы говорите: “Давай посчитаем, как распределяются наши часы в течение недели, и постараемся уравновесить наши графики”. Причем уравновесить не значит уравнять – просто разделить по-честному».

Моя подруга Дженни, тоже мама-домохозяйка, применяет подобную деловую логику в отношении мужа. «Работающим людям, как правило, по душе аналогии с их рабочим местом, где они чувствуют себя как рыба в воде, – говорит она. – Я призываю друзей воспринимать домохозяйство как разновидность бизнеса: такую вот странную фирму, которая работает двадцать четыре часа в сутки, предоставляя услуги ресторана, садика и больницы одновременно».

Едем дальше: просим, а не требуем. «Большинство из нас охотнее откликается на просьбы, – говорит Гари Чапман, пастор и семейный психолог, чья книга “Пять языков любви” (The Five Love Languages) продалась десятимиллионным тиражом. – Скажите: “Когда ты вчера пылесосил пол, это было божественно”, – с бархатным южно-каролинским распевом продолжает он. – Если потом вы добавите: “Мне было бы очень приятно, если бы ты по возможности убирал за собой волосы в ванной”, – и он будет ощущать, что вы его любите, он с гораздо большей вероятностью ответит: “Да, конечно!” Согласны?» Чувствовать, что тебя ценят, хотят не только мужчины, добавляет Чапман, это общечеловеческое стремление.

Совет, конечно, не нов: Иисус давал его во время Нагорной проповеди, когда призывал людей поступать с другими так же, как они хотели бы, чтобы поступали с ними. В 1937 году Дейл Карнеги писал в книге «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», что люди тянутся к тем, кто с ними внимателен и добр, а неуравновешенных критиканов отталкивают. Но нам, очевидно, нужно повторять это снова и снова.

Коулман соглашается с Чапманом. «Я понимаю, вас коробит применять положительные стимулы, но во многих случаях никакие другие способы не помогают, а начинать с чего-то надо, – со вздохом говорит он. – Хвалить и быть дружелюбной стратегически важно».

Причем вашу просьбу выполнят с большей вероятностью, если вы добавите волшебное заклинание: потому что. Гарвардский психолог Эллен Лангер обнаружила, что люди охотнее делают одолжение, если просто приводить им причину – любую причину. Лангер наблюдала за группой людей, стоявших в очереди к копировальной машине (дело было в стародавние времена). Когда кто-то просил пропустить его вперед и приводил причину, почему это нужно сделать, практически никто не возражал, даже если причина была не особенно веской («Можно я пройду к копировальной машине без очереди, потому что мне нужно сделать копию?»). Очевидно, фраза потому что служит ключевым поведенческим сигналом, поэтому даже если ваши причины звучат немного бредово (Пожалуйста, убери за собой, потому что тут не убрано), вы все равно можете добиться результата.

Напротив, неэффективно будет объявить: «Вот чем мы сегодня займемся», – продолжает Коулман, потому что, как уже говорилось, общество приучает мужчин утверждать свою независимость. Вместо этого он советует подавать информацию в духе переговоров. «Скажите: “Вот список из пяти дел, которые нужно выполнить. Можешь выбрать три”».

Откровенно говоря, необходимость применять хитроумные стратегии раздражает. Но реальность такова, что, хотя современные мужчины занимаются домом больше, чем предыдущие поколения, представить, что они добровольно возьмутся отдраивать ванную, до сих пор трудно. Быть заботливым папой – другое дело. Тут наше общество готово воздавать должное. Обратите внимание, как часто знаменитые мужчины делают отцовство частью своего публичного образа. Они позируют для папарацци с сумками-переносками на плечах; публикуют в социальных сетях умилительные фото своих детей. Сегодня круто быть папой, который уделяет много времени ребенку. «Я теперь превратился в водителя Uber, – в шутку жаловался Дэвид Бекхэм на ток-шоу, посвященном окончанию его футбольной карьеры. – Вожу четырех пассажиров в четыре разные школы».

Но сколько бы папы ни хвастали в Instagram мексиканскими «уэвос ранчерос», собственноручно приготовленными к семейному завтраку, они вряд ли будут показывать там белье, которое только что аккуратно разложили по стопкам. Потому что мужчина, делающий домашнюю работу, это по-прежнему не круто. Исследование, проведенное Университетом Нью- Гемпшира, показало, что всего в 2,1 процента рекламных роликов можно увидеть мужчин, занятых работой по дому.

Как же их тогда уговорить? Коулман проводит аналогию с теорией игр. «Чем вы готовы поступиться и как намерены использовать свои сильные стороны?» – вслух размышляет он. Скажите мужу, что, если он изменит поведение, ему же будет лучше, потому что его жена станет счастливее и спокойнее. Предлагайте взамен то, что для него ценно и что вам порой бывает трудно ему дать: время наедине с собой; возможность поспать допоздна; встречи с друзьями, от которых вы не в восторге, к примеру с однокашником, от которого до сих пор не отклеилось прозвище Стульчак.

Коулман отмечает, что для меня такой меновой ценностью могут быть велосипедные путешествия Тома. «Скажите ему: “Я готова сделать это для тебя, – фраза “сделать это для тебя” подчеркивает, что это одолжение, а не что-то само собой разумеющееся, – но я хочу, чтобы ты больше делал, когда возвращаешься. Я буду чувствовать себя гораздо лучше, если ты займешься тем-то и тем-то”». Спокойно. Четко. По-деловому. Как будто это вопрос решенный.

• • • • • • • • •

Окрыленная, я иду испытывать на Томе советы Чапмана и Коулмана.

– Что на этот раз? – обреченно спрашивает он, откладывая в сторону книгу.

– Здорово, что ты сегодня утром проверил домашнее задание Сильвии, – говорю я. – А когда ты пошел купить нам пончики, это было божественно.

Том озадаченно смотрит на свою новую жену.

– И вот я подумала, возможно, у тебя получится на выходных свозить Сильвию в боулинг на день рождения к подруге. – Я улыбаюсь ему и добавляю: – Пожалуйста.

Обычно я с удовольствием вожу дочку на дни рождения. Не всем они в радость, но я люблю раззадоренную детвору, воздушные шарики, разрисованные лица и особенно квадратный торт в радужной кондитерской посыпке. Каждый раз, когда его ставят на стол под хоровое «С днем рождения тебя!», я взглядом спрашиваю Сильвию: «Ты же знаешь, что взять для мамочки?» Она незаметно кивает и дает ответную шифровку: «Угловой кусочек, на котором больше всего глазури».

Но в боулинг я играю ужасно, объясняю я Тому.

– И ты ни разу не водил ее на день рождения без ме… – Ой, многовато негатива. – И Сильвии будет интересно, если папа пойдет с ней на день рождения один.

Да. Так лучше.

Том пожимает плечами.

– Ладно.

– А если ты хочешь в воскресенье покататься на велосипеде, я готова сделать это для тебя, если ты потом сводишь нас куда-нибудь пообедать. Мне было бы приятно.

Я мысленно готовлюсь к отказу, но Том кивает.

– Хорошо.

И все дела. Как говорит одна моя подруга: «Кто не просит, тот, как правило, не получает. Поэтому я отвоевываю себе время на фитнес, заказываю курс и сразу оплачиваю, отрезая пути к отступлению. Если мы с подругой договариваемся о встрече, я записываю это в календарь. Я научилась ценить свое время, так же как муж».

После появления ребенка, говорит нью-йоркский психолог Гай Уинч, о котором я еще расскажу чуть позже, обо всем нужно договариваться заново. «Вы оба управляете своим бытом и должны регулярно, минимум каждые две недели, обсуждать, как идут дела и что нужно сделать, и вносить соответствующие коррективы», – считает он. Я отвечаю, что это звучит несколько суховато и прагматично. «Если вам кажется, что это прагматично и такие вопросы должны решаться сами собой, – говорит Уинч, – поверьте, сами собой они не решатся. Супруги должны постоянно договариваться между собой, а это требует общения и координации».

Мы прислушиваемся к его совету. Каждое субботнее утро, пребывая в благодушном настроении после позднего завтрака, мы начинаем отводить по пятнадцать минут на планерку. В совещаниях нет ничего сексуального или веселого. Порой они дают чувство локтя, но в других случаях, когда мы оперативно пробегаем по списку того, что нужно сделать, возникает ощущение отчужденности и формальности. Но теперь я понимаю, что наши лихорадочные будни никогда и ни за что не упорядочатся сами собой, как мне когда-то казалось. Через несколько недель мы уже не представляем себе субботу без планерки.

Как говорит Уинч: «У каждого из супругов свои потребности, а у брака свои. Отношения – это отдельная единица. Поэтому вы спрашиваете себя не “Что было бы полезно для нее?” или “Что было бы хорошо для него?”, а “Что пошло бы на пользу нашему браку?”. Тогда поиски решения носят более слаженный, командный характер».

В одну из суббот мы меняем баш на баш три часа времени: велосипедная прогулка (без которой никак нельзя обойтись) для Тома и тренировка в спортзале плюс кофе с подругой для меня. Я помню о том, что говорила мне Энн Данневолд: когда мать занимается собой, дети усваивают важные уроки. «Мальчики и девочки узнают, что у матерей тоже есть потребности, это знание пригодится детям, когда они сами станут родителями», – объясняет она. Если нужно справиться с чувством вины, добавляет она, скажите себе: «Посвящая время себе, я становлюсь больше похожей на мать, которой хочу быть. Я возвращаюсь к детям более терпеливой. Менее раздражительной».

После спортзала и кофе у меня остается еще полчаса свободного времени. Я подавляю желание заглянуть по пути в продуктовый магазин, ибо женский досуг легко «засоряется», как выразились авторы одного исследования, такими вещами, как забота о детях и домашняя работа.

Поэтому я заставляю себя посидеть в парке. Если бы я засорила досуг покупкой еды, то не увидела бы, как белка утащила на ограду и лихо сгрызла целый рожок мороженого. Я сижу и мечтательно рассуждаю: «Это шоколадная крошка? Похоже на то. И еще, пожалуй, вымоченный в роме изюм. Интересно, в мороженое до сих пор добавляют вымоченный в роме изюм? Рожок она тоже съест? Ух ты! Грызет!»

Дальше берем пример с однополых пар и распределяем задачи в соответствии с личными предпочтениями. Опрос, проведенный по заказу Института семьи и работы, некоммерческой организации, которая отслеживает данные о трудоустройстве, показал, что среди однополых пар равномерное распределение обязанностей по уходу за домом и детьми встречается гораздо чаще – причем в основе разделения труда, как правило, лежат личные предпочтения. Одно из объяснений, которое предлагают исследователи, таково: однополые пары уже отошли от социальных стереотипов, и потому у них более свежий взгляд на распределение обязанностей, тогда как гетеросексуальные пары склонны незаметно для себя возвращаться к традиционным гендерным ролям – как мы с Томом.

Однако формула пятьдесят на пятьдесят по-прежнему малоприменима на практике, говорит Данневолд. «Заядлая феминистка отстаивала бы позицию: “Пятьдесят на пятьдесят и никаких гвоздей”, – говорит она. – Я тоже феминистка, но могу сказать, что такой подход работает не всегда. Взять хотя бы ситуацию, когда вы кормите грудью. Приходится отталкиваться от своих реалий».

С этой мыслью мы с Томом садимся за кухонный стол, и каждый составляет по два списка домашних дел: любимых и ненавистных. Я с ходу объявляю, что люблю покупать продукты. Я из тех, кто скрупулезно изучает каждый новый товар на полке: «О, смотрите-ка, картофельные чипсы с соусом шрирача! Ничего себе, арахисовое масло с темным шоколадом и бананом?» Я могу часами пропадать в супермаркете. В конце концов, перед самым закрытием меня, обросшую льдом, находят в отделе замороженных закусок и снэков.

Покупая продукты, я замечаю, что в рядах вокруг меня становится все больше представителей сильного пола. По данным компании NPD Group, занимающейся исследованием рынка, сегодня 41 процент мужчин считают себя главными закупщиками еды в семье – это рекорд (впрочем, надо учитывать, что это данные, основанные на собственной оценке опрошенных). Другой опрос показал, что среди пап двадцать первого века стало значительно больше таких, которые ходят по магазинам как минимум четыре раза в неделю. Как выяснилось, мужчину в магазине тянет к экзотическим приправам вроде чипотле и продуктам, богатым белком. Соответственно, производители бросились навстречу «менфлюенсиру» (англ. manfluencer). Этот термин введен в обиход чикагской компанией Midan Marketing и означает мужчину, который покупает продукты и готовит как минимум не реже жены. Он официально зарегистрирован как товарный знак и значится на россыпи таких товаров, как «брогурт»: греческий йогурт, напичканный протеинами.

Том с его нелюбовью к большим скоплениям людей и люминесцентным лампам боится продуктовых магазинов как огня. Поэтому они достаются мне. Кроме того, я вызываюсь отправлять Сильвию в школу, возить ее в гости и по врачам и готовить при условии, что один день в неделю я буду свободна от дежурства по кухне. А еще я получаю извращенное удовольствие, когда пылесошу и вытираю пыль, и, в отличие от Тома, не брезгую убирать в ванной. Тому нравится делать с дочкой уроки, заниматься всем, что связано с машиной и компьютером, оплачивать счета, водить Сильвию на плавание («Запах хлорки почему-то кажется мне приятным»), выполнять мелкие бытовые поручения и мыть полы. Еще он берет на себя посуду и стирку, которую я ненавижу, потому что прачечная в нашем доме находится на нижнем этаже и нам приходится стаскивать огромный мешок белья по лестнице. Время, отведенное на профессиональную деятельность, у нас четко регламентировано, что отменяет обычный спор о том, кто трудится больше часов в неделю и, следовательно, должен меньше заниматься домашними делами.

Как показал опрос Центра изучения семейной повседневности при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, когда речь идет о распределении домашней работы, ясность жизненно важна. Участники опроса, в семьях которых «не было четкого понимания, что, когда и как нужно делать по дому, часто жаловались, что чувствуют себя истощенными и загнанными и при этом не могут донести до остальных домочадцев свою неудовлетворенность», писали ученые.

Эти истощенные респонденты каждый день договаривались о домашних делах заново, с нуля – как делали мы с Томом. В такой дефектной системе участники ходят по изнуряющему кругу «просьб и уклонения от этих просьб». Напротив, супруги, которые точно знали, что и когда делать по дому, не тратили столько времени на обсуждение обязанностей и не были склонны перепроверять и критиковать друг друга. Неудивительно, что «их будни протекали более гладко».

Следующим пунктом специалисты посоветовали мне опустить планку. Возможно, тут наши менее суетливые мужья в чем-то правы. К чему, например, я тянула из себя жилы и до полуночи готовила на пятый дочкин день рождения достойные публикации в Pinterest капкейки в виде божьих коровок, кропотливо высаживая на глазурь целую армию крошечных усиков? Зачем было возиться и самой выпекать ванильные кексы, если большинство детей просто слизали с них крем и выбросили нетронутое тесто в мусорное ведро?

Я делала эти капкейки в угоду собственному эго. Чтобы покрасоваться перед воспитателем, детьми и мамами. Если бы я действительно хотела, чтобы день рождения моего ребенка стал главным событием в садике, можно было просто выдавить тюбик неоновой глазури в стаканчики для кексов, украсить это дело посыпкой и подать к столу.

И совсем не обязательно, чтобы моя дочь проводила каждую минуту жизни за каким-нибудь полезным развивающим занятием. Джошуа Коулман часто слышит от матерей жалобы, что, в представлении их мужей, заниматься ребенком означает пускать его ползать по полу, а самому смотреть телевизор. Коулман отвечает, что детям не требуется сосредоточенное и неотрывное внимание взрослых, чтобы расти и развиваться, – и что, ползая у папы под ногами, они тоже могут чему-то учиться.

Лили, знакомая знакомой, говорит, что пытается не зацикливаться на том, насколько плодотворно ее муж проводит время с детьми. «Меня расстраивало, когда я, пообедав у подруги, наблюдала по возвращении такую картину: кругом бардак, муж смотрит телевизор, дети играют в другой части дома, и видно, что отец ими фактически не занимался, – рассказывает она. – Но теперь я стараюсь просто пробегать по короткому контрольному перечню. Дом на месте? Галочка. Дети целы? Галочка. Собака не потерялась? Галочка. Все хорошо, что хорошо кончается».

Я понимаю, что порой, осуждая Тома за недостаток внимания к дочери, я просто не замечаю, что он заботится о ней по-своему. Для меня посвятить время ребенку означает засесть вместе с ним за какую-нибудь хитрую поделку; для Тома – таскать Сильвию за собой, когда он покупает велосипедные покрышки («Она знает, чем отличаются разные клапаны и как настраивать давление воздуха в шине», – с гордостью говорит он). Когда Том начал приобщать нашу дочку к миру компьютерных шахмат, я сердилась и напоминала, что мы договорились ограничивать ее время у экрана. Но потом он научил ее играть – и теперь она регулярно его побеждает. В отличие от меня, Том всегда старается увлечь Сильвию тем, чем занимается сам, а не наоборот – и мне иногда тоже так хочется. Он признается, что это не столько тщательно продуманная инновационная стратегия воспитания, сколько обыкновенная забота о собственной выгоде.

«В глубине души я тоже стараюсь расположить ее к себе и доказать, что с папой не бывает скучно, – говорит Том. – И потом, увлекательно наблюдать, как то, что тебе всегда нравилось самому, осваивает твой ребенок, заново открывая для тебя радость и притягательность этих занятий. Но главное, что это запускает позитивную цепную реакцию. У меня появляется сообщник, человек, вместе с которым я могу кататься на велосипеде, наблюдать за птицами, считать звезды и играть в футбол. Вместо того чтобы добросовестно отбывать родительские часы, я занимаюсь тем, чем и сам хотел бы. Следовательно, у меня возникает желание заниматься этим дольше, а это значит, что мы с дочкой проводим больше времени вместе, и у нас прибавляется общих интересов, отчего мы еще больше сближаемся. Впрочем, это не освобождает меня от необходимости время от времени возить Сильвию на этот проклятый надувной замок».

Мне тоже нужно научиться смотреть на некоторые вещи проще. В телефонном разговоре с нью-йоркским специалистом по организации пространства Джулией Моргенштерн, которая консультирует компании из списка Fortune 500 и, помимо прочего, наводит порядок в шкафах Опры Уинфри, я поднимаю больной вопрос. Том взял на себя стирку, но обычно тянет с ней до тех пор, пока мешок с бельем не приобретет размеры и форму ламантина.

– Понятно, – говорит Моргенштерн. – У меня к вам такой вопрос: когда муж долго тянет со стиркой, чего вам это стоит? Кроме того что гора белья мозолит глаза? Чего вам это реально стоит?

Я отвечаю, что поскольку Том велосипедист и охапками бросает в стирку спортивную одежду, мешок вечно источает запахи, причиняющие мне обонятельный дискомфорт. А еще у меня в определенный момент заканчивается нижнее белье.

– Хорошо. По мне, причины уважительные. Но если вы думаете: «Противно смотреть, когда откладывают на завтра то, что можно легко сделать сегодня», – это эмоции. Если гора белья просто вас раздражает, это никого ни на что не сподвигнет – разве что вы перестанете из-за нее заниматься с мужем сексом.

Вопрос «Чего мне это стоит?» помогает избежать многих ссор, потому что зачастую ответ на него: «В общем-то, почти ничего». Если его беспорядок скрыт за дверцей шкафа и не колет глаза, если остается физическая возможность обойти его стопку журналов, мне это ничегошеньки не стоит. Бог с ним.

Мое новое, более непринужденное отношение к жизни, вероятно, должно также подразумевать освобождение от лишних обязанностей. Надо ли кормить детей домашней едой, если они с гораздо бо́льшим аппетитом уплетают разогретые в микроволновке куриные «пальчики»? (Сыновья одной моей подруги просят, чтобы они были «порезиновей», и она прокаливает полуфабрикаты на минуту дольше.) Так ли уж важна образцовая чистота в доме? Обязательно ли купать детей каждый день или даже раз в два дня?

И так ли необходимо, чтобы каждую секунду мы, не покладая рук, занимались чем-то «полезным»? К безостановочной активности легко пристраститься, но это ошибка, предостерегает мать двоих детей и сотрудник Хьюстонского университета Брене Браун. «Одним из самых коварных и, по-видимому, необычайно опасных механизмов психологической адаптации, в полную зависимость от которого попала наша культура, является постоянная занятость, – говорит мне она. – Подсознательный принцип его работы таков: “Если я буду достаточно занят, то никогда не узнаю правды о том, как меня все достало, сколько обиды у меня накопилось, и как я устал от вечной беготни”».

Браун вспоминает, что, когда в студенческую пору подрабатывала официанткой, ее учили уплотнять работу: как можно больше делать и как можно больше переносить за минимальное количество проходов. «И в какой-то момент я поняла, что уплотняю свою жизнь, – рассказывает она. – Останавливаясь на красный свет, я думала: “Ого, у меня целых тридцать секунд, проверю-ка почту”. Меня не покидало чувство гордости, что я так много успеваю».

Теперь Браун осмотрительно делает в жизни «пробелы», регулярно говоря «нет» и нещадно урезая свой график. «Останавливаясь на светофоре, я больше ничего не проверяю, – говорит она. – И при любых обстоятельствах выделяю время, чтобы побыть вне расписаний и обязательств. Мы планируем столько дел, даже приятных, что все они превращаются в мороку, с которой хочется поскорее разделаться».

Со временем, продолжает Браун, организм привыкает к размеренности и начинает противиться суете. «Вы думаете: “Ух ты, я привыкла быть спокойной и не вскакивать среди ночи”. Это все равно как отказаться от сахара, а потом взять и съесть шоколадный батончик, от которого станет физически тошно», – сравнивает она.

Итак, я пересматриваю свой график, прореживая внеклассные занятия дочки и собственные планы на выходные. Обязательно ли мне вызываться в сопровождающие каждой школьной экскурсии? Нет. Надо ли нам ходить на дни рождения одноклассников, которых моя дочь едва знает? Тоже нет. Хороший способ узнать, дружат ли дети по-настоящему, это спросить мою шестилетнюю дочку: «Ты знаешь любимый цвет этого ребенка? А как зовут его домашнего питомца? Сколько зубов у него выпало?» Хорошие друзья владеют этой бесценной информацией.

Дальше, избавляемся от всех источников того, что психологи называют «усталостью от принятия решений». Переведите все, что только можно, в режим автопилота, говорит Джулия Моргенштерн. «Готовьте пять стандартных ужинов на скорую руку каждую неделю, – советует она. – В остальные вечера можете фантазировать или заказывать еду на дом». Мало кто из детей оценит говядину по-бургундски, отмечает она. Их гораздо больше радуют тако-вторники и пятничные пиццы. (Должна признаться, что и сама питаю некоторую слабость к тако-вторникам.)

Кстати, тех, у кого отработан стандартный набор блюд из повседневных продуктов, продовольственная компания Campbell’s в своем международном исследовании окрестила «кулинарными консерваторами». Мой зять Патрик – опытный повар и обычно попадает в разряд «виртуозов кухни» (уверенных в себе и любящих экспериментировать), но в те вечера, когда у его детей спортивные тренировки, он превращается в «неприхотливого быстроеда», разогревающего в микроволновке бейгл-пиццы. Больше всего мне нравится термин, придуманный Campbell’s для вечно спешащих молодых родителей, у которых есть желание, но нет времени готовить что-то новое: «стесненные гурманы».

Что до проблемных домашних обязанностей, я должна смириться с тем, что некоторые вещи мой партнер никогда не будет делать хорошо. Поэтому надо перестать биться головой о стену. Гари Чапман вспоминает, как первое время после свадьбы его раздражало, что его жена Кэролин, как он выражается, «не загружала посудомоечную машину, а играла с ней в фрисби». «Я аккуратист, и мы долго ругались по этому поводу, – вздыхает он. – В конце концов, я понял, что это просто не ее. У нее никогда не будет это получаться, и нужно просто с этим смириться. Потому что иначе, если не прийти к какому-то решению, о таких вещах можно спорить тридцать лет».

Оказывается, загрузка посудомоечной машины является одной из самых проблемных домашних обязанностей. По данным производителя посудомоечных машин Bosch, более 40 процентов американских пар говорят, что спорят о том, как «правильно» это делать.

Подобно тому, как производители продуктов поделили на категории домашних поваров, компания GE Appliances провела исследование, выявившее три типа «загрузчиков» посудомоечных машин. Первую группу назвали «защитниками», рассказывает Дженнифер Адам, отвечающая в компании за изучение и формирование потребительского спроса. «Защитники», объясняет мне она, думают в первую очередь о безопасности и гигиене: загружают столовые приборы ручками вверх, чтобы при разгрузке пальцы не касались зубьев вилок, и вручную перемывают все тарелки, с которыми не вполне справилась машина. «Кураторы», самые педантичные из загрузчиков, стремятся произвести впечатление на окружающих: они скрупулезно раскладывают тарелки по размеру. И, наконец, «организаторы» просто хотят как можно скорее все загрузить, а потом так же быстро выгрузить. (Я поняла, что попадаю в эту категорию, когда Адам процитировала некоторые из утверждений, по которым GE Appliances определяют «организаторов»: «Мне нужно, чтобы тарелки были вымыты и не мешались под руками» и «При виде грязной посуды в раковине я понимаю, что выбилась из графика».)

Адам, воспитывающая двоих детей, говорит, что в ее семье муж загружает посудомойку, а она разгружает. «Мой муж работал в [GE] Appliance Park, – говорит она. – И все равно загружает неправильно».

Можно возразить, что «неправильно» – понятие относительное, но Том действительно загружает неправильно: часто кладет стаканы боком или вверх ногами. Я вижу, что заправлять постель тоже не его конек. Даже когда он очень старается, кровать выглядит так, будто кто-то спал на покрывале и видел жуткие кошмары. Я буду гораздо счастливее, если оставлю всякую надежду, что он когда-нибудь освоит одно из этих дел.

• • • • • • • • •

Следующий пункт моей программы – угомониться с подсчетом «забитых и пропущенных». Однажды во время нашей субботней планерки Том спрашивает, может ли он утром поиграть пару часов с друзьями в футбол. Я даю добро. После матча он принимает душ, делает себе бутерброд и… тихонько шмыгает в спальню с таким видом, с каким моя кошка, бывало, искала укромное местечко, чтобы срыгнуть.

Я иду за ним в спальню.

Я (УПЕРЕВ РУКИ В БОКИ):

– Только не говори, что собрался спать.

ТОМ:

– Всего полчасика. Нет сил после игры. Выложился на поле.

Я:

– А у нас работа стоит. Ты обещал помочь Сильвии с ее школьным проектом.

ТОМ:

– Давай чуть позже.

Я:

– Нет, сейчас!

Когда он вытаскивает себя из постели и плетется вырезать вместе с нашей дочкой «интересные места, предметы и занятия» из журналов и приклеивать их на цветной картон, мне становится стыдно. Разумеется, домашнее задание могло подождать. Я соврала, что мы спешим, потому что меня раздражало, как беззаботно по-холостяцки Том проводит выходные. Он и так получил свои три часа, а после дневного сна их бы стало четыре или даже пять. Но моя арифметика мелочна и притом бессмысленна: дочь тихонько читала, я пекла печенье. Отчего Тому было не вздремнуть? Вести подсчеты, чтобы кому-то что-то доказать, – дурная трата сил. Я извиняюсь перед Томом, радуясь новому ощущению спокойствия и благоразумия.

Наконец, многие эксперты говорят, что лучший – по мнению некоторых, единственный – способ объяснить мужу, что к чему, и научить его ценить ваш труд – это сделать то, на что решаются единицы: убраться из дома к чертовой бабушке. Многие мужчины, которых я знаю, в том числе мой муж, не проводили больше дня наедине со своими отпрысками. Я виновата в этом не меньше Тома. Он предлагал остаться с дочкой на выходные, но мне не хотелось договариваться с сестрами или друзьями, чтобы они меня приютили. Отчасти это опять-таки мое эго: разве они выживут без меня?

Я вас умоляю, смеется семейный психолог Эстер Перель. «Один из ключевых моментов моей работы с матерями, которые берут на себя слишком много – которых выматывают не сложные жизненные обстоятельства, а культура перфекционизма, поработившего родителей, – состоит в том, что я советую им уехать на выходные», – рассказывает она. Я признаюсь, что тоже отношусь к этому разряду матерей. «Тогда уезжайте: одна, с друзьями или с кем-то, кого не видели сто лет! – советует она. – Ваш ребенок не погибнет! Ваш муж не олух! Вы должны понять, что ваша жизнь – это не только материнство. И если вы научитесь доверять своего ребенка другим людям, это поможет умерить вашу гордыню. Да, и набивать морозилку готовыми блюдами перед отъездом запрещается».

Социолог из Мичиганского университета Памела Смок согласна с Перель.

«Пускай учится быть самодостаточным. Пускай учится вести домашнее хозяйство вместе с вами. Посмотрите на это вот с какой стороны: у детей будет возможность сблизиться со своим отцом». Это один из многочисленных случаев, когда, отказавшись контролировать, вы можете получить еще больше контроля над отношениями.

С тех пор как у нас родился ребенок, я ни разу не ночевала вне дома. Я начинаю с малого и договариваюсь нагрянуть с ночевкой к школьной подруге, которая живет в Коннектикуте, куда можно быстро добраться по железной дороге. Но по мере приближения назначенного дня я все больше волнуюсь, что всю ночь буду… волноваться. Я спрашиваю у знакомой, которая только что вернулась из путешествия в компании университетских подруг, как ей удавалось сохранять спокойствие, оставив мужа дома одного с маленьким сыном. «Просто, – отвечает она. – Ограничиваем общение – и порядок. Я сказала мужу: “Звони мне только в случае пожара, наводнения или кровопролития. Никаких электронных писем. Шли только фото, на которых наш сын выглядит счастливым, сытым и живым”». Они с девчонками отлично погудели, и ничего не рухнуло в ее отсутствие.

Прощание с дочкой удручает; она рыдает в три ручья. Я сама невольно сделала из короткой поездки катастрофу, ведь до сих пор Сильвия могла в любой момент обернуться и в радиусе трех футов обнаружить меня. «Пожалуйста, не уходи», – плачет она, прижимаясь ко мне.

Но к моменту, когда я сажусь на поезд до Коннектикута, от Тома приходит сообщение с фотографией, на которой они с Сильвией как ни в чем не бывало попивают молочный коктейль. Той ночью мы с подругой долго не ложимся спать и болтаем, как подростки, которыми были когда-то. Я возвращаюсь домой посвежевшей, и дочка бросается мне на шею, сгорая от нетерпения поделиться новостями: «Папа научил меня прыгать через скакалку! Мы видели в парке крысу, и она была почти в фут длиной! Папа переворачивал блины, и один из них прилип к потолку! Видишь? Мы оставили его там, чтобы ты посмотрела!»

• • • • • • • • •

Наконец, если комплименты, знаки внимания и четкие списки не помогают, пора подключать тяжелую артиллерию. Скажите ему, что если он не будет вносить свою лепту, вы перестанете готовить или стирать. «Или, если знаете, что он возьмется что-то делать, если прекратите вы, дайте ему такую возможность, – говорит Коулман. – К примеру, если вы оплачиваете счета, а он терпеть не может, когда накапливаются задолженности, скажите ему твердо, но вежливо, что больше не можете этим заниматься и теперь это его обязанность. Объясните: “Я отвечаю за то-то и то-то, а вот за это я отвечать больше не буду”». Только угроза ваша должна быть веской, предупреждает психолог. «А не так: “Я тебе покажу: буду реже убирать в туалете”. Потому что он просто соскребет плесень и будет жить себе дальше припеваючи».

Я исподволь наблюдаю за Томом, выискивая какую-нибудь обязанность, пренебрежения которой он не выносит. Через неделю меня осеняет: если нашей дочке пора спать, а она энерджайзером носится по квартире, Тома начинает дергать. «Пора спать», – сообщает он мне (еще одна привычка, с которой определенно надо что-то решать). Ага, думаю я. Ему явно не терпится почитать книжку или поиграть на компьютере в шахматы! Мотив!

И вот, я твердо, но вежливо заявляю, что укладывать Сильвию спать больше не входит в мои обязанности. «Но она ждет от тебя сказку на ночь», – протестует Том. Я отвечаю, что, если Сильвия будет лежать под одеялом в пижаме и с почищенными зубами, за моей сказкой дело не станет. Тем более что она каждый вечер одинаковая: многосерийные приключения одного ужасно непослушного мальчика, вместе с которым я росла в Питтсбурге. Сильвия обожает ежевечерние рассказы о его похождениях: как он поджег занавеску у себя в гостиной, как он залезал на крышу и бросал оттуда всякую всячину в живших по соседству детей. «Что с ним стало, когда он вырос?» – затаив дыхание, спросила она однажды. Говорят, его посадили в тюрьму, потому что он выдавал себя за врача, ответила я. Сильвию так взбудоражило это волнующее известие, что она потом долго не могла уснуть.

Итак, отходом ко сну теперь заведует Том. Он не такой мягкотелый, как я; вместо бесконечной возни с водой и плюшевыми игрушками у него тюремная дисциплина: отбой! Иногда он даже укладывает Сильвию пораньше – ценное умение, о котором мы бы иначе не узнали.

Я вовсе не уверена, что наша система разделения труда будет устойчивой. Но, поскольку мы до сих пор не отошли от встряски, которую нам задал Терри Риал, стоит по меньшей мере попробовать что-то новое. Вместе с тем я понимаю, что к новому порядку привыкают не сразу. Вопреки расхожему мнению, что привычка вырабатывается за двадцать один день, британский психолог Филиппа Лэлли выяснила, что для этого требуется в среднем шестьдесят шесть дней. Я убеждаю Тома продлить испытательный срок хотя бы на несколько месяцев.

Дальше на повестке дня ссоры без крика.

Правила Бойцовского клуба

Предвечерье. Наша дочь на танцах; мы с Томом на кухне. Он варит кофе, а я листаю папку с рецептами.

Я:

– Как насчет пасты болоньезе к ужину? Надо будет начать прямо сейчас, потому что соус тушится несколько часов. Могу зайти в мясной, когда буду забирать Сильвию из кружка.

ТОМ (ГЛЯДЯ В ПОТОЛОК):

– М-мм. Можно, конечно, и болоньезе, но ведь у нас в последнее время и так было много мяса? Поэтому мне не очень… – Он бросает на меня короткий взгляд, успевая заметить, что я вдруг замерла и впилась в него глазами, точно сурикат, разглядевший на горизонте шакала. – Но, опять-таки, кто не любит пасту болоньезе? Идея, на самом деле…

Я:

– Нет, нет! Раз ты не уверен, что хочешь полную тарелку домашнего соуса болоньезе, который готовится несколько часов, паста отменяется! Сомнения тебя терзают, да? – К воображаемой прислуге: – Слушайте и не говорите, что не слышали! Император Нерон велит, чтобы на столах сегодня не было мяса! Неважно, что, если бы кто-то сунул мне под нос эту пасту, я бы разрыдалась от счастья! – Я открываю буфет, беру меню навынос и бросаю его на стол перед То мом. – Прошу! Ужинать подано!

Вечером Том скорбно жует загустевшую курицу генерала Цзо, заказанную специально, чтобы продемонстрировать, что мясо его вполне устраивает, а я давлюсь бутербродом с арахисовым маслом; оба в проигрыше.

Мы с Томом явно утратили способность выяснять отношения как взрослые люди, а не два карапуза в песочнице. И кого же тут звать на помощь, как не короля и королеву семейной психологии Джона и Джулию Готтманов? Посвятив больше сорока лет исследованиям, Готтманы могут пять минут послушать, как супруги ссорятся, и с 90-процентной вероятностью предсказать, кто останется вместе, а кто в течение нескольких лет разведется. Они делят пары на мастеров и ломастеров. Мастера целенаправленно ищут в партнерах то, за что их можно ценить и уважать; ломастера высматривают, к чему бы придраться. Вознамерившись стать мастером отношений, я закупаю книги Готтманов.

Вникая в их работы, я нахожу некоторые из их учебных диалогов капельку приторными («Приятно видеть, сколько радости тебе доставляет баскетбол. Я получаю такое же удовольствие от парусного спорта. Было бы здорово, если бы я мог разделить его с тобой!»). Однако не подлежит никакому сомнению, что разработанная ими схема успешного спора, взятая на вооружение многочисленными психотерапевтами, дает поразительные результаты.

Джон Готтман выделил четыре вида поведения, убивающего отношения, или «четыре всадника Апокалипсиса». Первый – это критика (когда звучат оскорбления типа «мудозвон» и фразы: «Ты никогда…» или «Ты вечно…»). Дальше идет оборонительное поведение: встречные обвинения, нытье, перекладывание ответственности на чужие плечи. Споря, мы так увлеченно формулируем свои доводы, что нам становится некогда слушать, и мы начинаем повторяться. Обнаружив это явление, Готтманы назвали его «синдромом автореферата». (Хотя моя сестра Хезер не согласна, что это синдром: «Я подытоживаю собственные слова, потому что первые шесть раз Роб их просто не слышит, – говорит она. – Он мысленно ставит на очередь потоковое видео и запускает его у себя в голове, пока не увидит, что мои губы перестали двигаться».)

Третий всадник – игра в молчанку, характеризующаяся стремлением отгородиться от партнера и возникновением поведенческого цикла, который Готтманы называют Преследователь/Отстраняющийся. Преследователю кажется, что его игнорируют, и от этого он становится агрессивнее (это про меня), а Отстраняющийся замыкается в себе или спасается бегством. По наблюдениям Готтманов, 85 процентов молчунов – мужчины.

Эта тенденция даже просочилась за пределы Земли – ну, почти. В 2014 году Марсианское общество построило базу на канадском необитаемом острове, чтобы моделировать жизнь астронавтов во время марсианской экспедиции. В течение ста дней исследователи наблюдали, как взаимодействуют между собой члены команды. Экипажу разрешалось покидать базу только для выполнения операций вне космического корабля – экскурсий, пеших или на автоматическом грузовом транспортном средстве, в облачении, имитирующем космический скафандр. Когда между членами экипажа возникали конфликты, женщины обычно прибегали к «предметному совладанию» (то есть находили способ решить проблему), а мужчины отдавали предпочтение «избегающему совладанию» – внезапно решали, что самое время надеть «скафандр» и выполнить какую-нибудь операцию вне «корабля».

Отгораживание кажется пассивным, но имеет далеко идущие последствия. В 1975 году профессор психологии Эдвард Троник придумал эксперимент под названием «Каменное лицо». Мать или отец играет со своим грудным малышом, который довольно гулит и агукает. Потом родителя просят отвернуться и повернуться обратно уже с застывшим, или каменным, лицом и никак не реагировать на ребенка.

Видеозаписи этого простого двухминутного эксперимента больно смотреть. Вначале ребенок теряется, тянется к маме или папе, тщетно пытаясь привлечь их внимание. Потом с несчастным и потерянным видом отворачивается, но вскоре предпринимает новую попытку. Все больше беспокоясь и расстраиваясь, он в итоге впадет в панику и начинает плакать. Далеко ли мы, взрослые, ушли от этой детской реакции?

Четвертый и самый опасный вид поведения, он же главный предвестник развода по Готтманам, это презрение, которое они называют «серной кислотой для любви»: цинизм, нападки на характер партнера («Ты эгоист»), а не на проблемы, которые он создает, закатывание глаз, насмешки и – о-о! – сарказм.

В спорах с мужем сарказм – мое излюбленное оружие. Пенни Пексман, профессор психологии в Университете Калгари, посвятившая изучению сарказма почти двадцать лет, говорит, что он не только препятствует достижению коммуникативной близости, но также смущает и расстраивает маленьких детей, если родители прибегают к нему при них.

«Родители могут думать, что дети не понимают, но проблема в том, что к четырем-пяти годам они начинают понимать, – рассказывает мне Пексман. – Судя по данным исследований, они видят, что вы говорите не то, что думаете, но не могут охватить всего контекста, недоумевая, зачем так разговаривать с партнером. Для них отсутствие прямоты равняется жестокости».

«Всадников Апокалипсиса» можно часто наблюдать во время наших с Томом ссор – иногда даже всех четырех сразу. Но это не значит, что мы обречены на развод. Готтманы предлагают предельно простую формулу, как заново научиться спорить.

Во-первых, когда возникает проблема, не набрасываемся на партнера с критикой, а используем то, что Готтманы называют «плавным пуском». Не тыкаем, а начинаем с я-высказывания. Вместо: «Из-за того что ты никогда не встаешь к ребенку, мне хочется тебя прибить», – попробуйте: «Я чувствую себя гораздо лучше и бодрее, когда мы ночью встаем к ребенку по очереди».

«На мой взгляд, это один из важнейших моментов при разрешении конфликтов, – говорит Джулия Готтман. – Вы описываете себя и свои ощущения в связи с определенной ситуацией, которая вас расстраивает. Вы не описываете партнера. Описывать партнера – гиблое дело, потому что вы вряд ли сумеете сделать это без критики или презрения. А они провоцируют переход к оборонительному поведению и отбивают у собеседника охоту вас слушать». Останавливаться, чтобы определить, какие именно эмоции во мне бушуют, кажется таким же наивным и азбучным, как детская книжка, которую любила в садике моя дочь – «Как я себя чувствую» (The Way I Feel) – но, как выяснилось, это лучший способ погасить мою злость.

Дальше говорим о своих чувствах. Психолог Дарби Саксби объясняет, что задача семейного психотерапевта – нащупать «мягкие» эмоции, такие как страх, стыд или печаль, зачастую прикрытые «жестким» гневом или оборонительным поведением – доспехами, в которые супруги облачаются перед битвой. По ее мнению, важно выявлять глубокие чувства, которые стоят за поверхностной реакцией. Что вы чувствуете на самом деле? Вам обидно? Вы спешите обвинить себя, пока этого не сделал кто-то другой? Как ваши предположения соотносятся с реальными фактами? Я понимаю, что зачастую, когда я срываюсь на Тома, мною движет «мягкая» обида (он не чувствует, что мне нужна помощь) и смятение (похоже, он думает, что рутинная работа больше подходит мне).

Го ворить о своих чувствах стратегически важно. К примеру, однажды после обеда я прошу Тома зайти в продуктовый магазин за молоком, хлебом и пакетированным соком. Он быстро возвращается с набором «холостяцкая посиделка»: пиво, сальса, чипсы и оливки. (Эта забывчивость у нас семейная. Когда я позже жалуюсь на Тома сестре Хезер, она отвечает: «Это еще что! В то утро, когда я родила Трэвиса, Роб галантно вызвался сходить в булочную и купить мне чего-нибудь к завтраку. Я сказала ему: “Что угодно, кроме клюквенного кекса”. Через пять минут он, сияя, принес мне клюквенный кекс».)

При чем тут разговоры о своих чувствах, спросите вы? Раньше я бы предъявила Тому дежурное обвинение, что он живет в параллельной холостяцкой реальности – но, если я так сделаю, он просто скажет, что я неправа. Вместо этого я говорю: «Я расстроена, что ты забыл купить такие необходимые продукты, как молоко и хлеб». Он ведь не может опровергнуть или поставить под сомнения мои чувства, верно? Я расстроена. И такого рода признания вызывают сочувствие: вместо того чтобы спорить, он смущается. А когда я отправляю его обратно в магазин, робеет еще больше.

Идем дальше. Описываем, что происходит, без оценок и обвинений, с акцентом на конкретной проблеме, а не на человеке («В доме бардак, дети предоставлены сами себе»). Потом – опять-таки – четко формулируем, чего мы хотим. Как говорит Джулия Готтман: «Опишите, что вам нужно, а не то, чего вам не нужно» (Как в классическом примере: «Ой, только не надо…»). Признайте свою роль в ссоре, показав на примере, какую лепту вы в нее внесли («Я уже был на взводе, потому что только что наступил босой ногой на лего»).

Если предыдущие пункты сработали и вы оба успокоились, найдите компромисс. Спросите друг друга: в чем наши взгляды сходятся? Где можно пойти навстречу? Мой друг Майкл говорит, что, схлестнувшись по какому-нибудь поводу, они с женой научились задавать простой вопрос: почему это для тебя важно? «Это кажется очевидным, – говорит он, – но реально помогает добраться до сути». И порой, если быть честным, оказывается, что это важно для вас потому… что вы хотите выиграть спор.

Наконец, сглаживаем ситуацию несколькими словами, шутками или жестами, после которых вы снова становитесь одной командой. «Сглаживая, – поясняет Джулия Готтман, – мы извиняемся, объясняем, какие трудности или раздражающие факторы привели нас к такому поведению, просим прощения и слушаем партнера, который рассказывает, как повлияло на него ваше поведение». (Уместные фразы: Давай я попробую еще раз. Что я могу улучшить? Как я могу загладить свою вину?)

Я испытываю новую тактику на Томе.

Меня расстроило (скрытые «мягкие» эмоции), когда в ответ на мое предложение приготовить спагетти болоньезе ты покрутил носом – в смысле сказал, что не хочешь спагетти болоньезе. Готовя для человека, я показываю, что он мне дорог. Поэтому, вероятно, я также почувствовала себя отвергнутой. (Описываем, что происходит, без обвинений.) Мне хотелось бы, чтобы ты проявлял больше интереса, когда я предлагаю приготовить для тебя ужин, над которым нужно порядком потрудиться. (Четко формулируем, чего мы хотим.) Будет кстати, если ты для начала заведешь привычку говорить мне, как ты ценишь вкусные ужины, которые я готовлю. Тогда я буду менее склонна слетать с катушек, если ты от чего-то откажешься. (Признаем свою роль.) С другой стороны, не стоило мне называть тебя мудозвоном. И мы правда в последнее время зачастили с беконом. А еще я забыла про сэндвичи с рваной свининой, которые мы ели на пикнике в Ред-Хук. Они были довольно вкусные, но размером с человеческую голову. (Компромисс, который, пожалуй, слегка приправлен сарказмом, но не все сразу.) Если ты так серьезно относишься к употреблению мяса, может, приготовишь нам как-нибудь вегетарианский ужин? (Сглаживаем ситуацию.) Что я могу улучшить? Не бросать в тебя меню? Может, вообще ничего в тебя не бросать? Точно. Думаю, это хорошее начало.

• • • • • • • • •

Конечно, не всякий спор можно разрешить образцово-показательно. Если вы оказались в тупике, Готтманы настоятельно рекомендуют сделать перерыв. В одном исследовании они прерывали ругающихся, говоря, что нужно настроить оборудование. Испытуемых просили не обсуждать вопрос, из-за которого поднялся шум, и полчаса почитать журналы. Когда пара возобновляла дискуссию, общение протекало более позитивно и продуктивно. Приблизительно полчаса, выяснили Готтманы, это как раз тот срок, за который из организма выводятся соединения, порождаемые реакцией «бей или беги».

Известный семейный психотерапевт из Нью-Йорка Лора Маркхам перечисляет мне массу способов сделать перерыв: прогуляться вокруг квартала, выйти из комнаты и глубоко подышать, послушать музыку, напомнить себе: «Мой партнер – хороший человек, и я тоже» (даже если я только что орала ему, что он никчемный кусок дерьма).

«Пойдите в ванную и плесните себе в лицо водой, – говорит она. – Глубоко вдохните и произнесите мантру, которая возвращает вам покой, например: “Ничего страшного… и это пройдет”. Исследования показывают, что чем спокойнее мы говорим, тем спокойнее мы себя чувствуем и тем спокойнее реагируют на нас окружающие».

Кстати, к этому методу полезно прибегать, когда руки чешутся отправить супругу гневное сообщение. Благодаря новым технологиям мы можем чувствовать себя на безопасном расстоянии от последствий своих излияний, но, если вы остервенело набираете мужу сообщение и вас сбивает автобус, не хочется, чтобы вашими последними словами на этой земле были: «ТЫ ОПЯТЬ ЗАБЫЛ ЗАКАЗАТЬ ПОДГУЗНИКИ КОЗЕЛ».

Другой способ разрядить обстановку – это объявить: «Тут без чашечки кофе не разберешься». Тома, злоупотребляющего яванским напитком не хуже Бальзака, всегда можно отвлечь этим предложением, получив одновременно тайм-аут и возможность заняться чем-то вдвоем. (А если у вас вечерняя размолвка, то, как вариант, попробуйте: «Тут без бокала вина не разберешься».)

Если перепалка закончилась и ситуация сглажена, не копайтесь в себе (чем люблю заниматься я и, по результатам некоторых опросов, женщины в целом). Исследовательница счастья Соня Любомирски отмечает в своей книге «Психология счастья» (The How of Happiness), что, согласно научным данным, от копания в себе портится настроение, падает способность решать проблемы, пропадает мотивация и ослабевает концентрация внимания. «Людям кажется, – пишет она, – что таким образом они обретают понимание себя и своих проблем, но, как правило, это не так. Что они действительно обретают, так это искаженное, пессимистичное представление о своей жизни».

Намотав на ус эти советы, я обещаю Тому, что, если в следующей конфликтной ситуации он поговорит со мной, вместо того чтобы спасаться бегством, я не буду зацикливаться на вопросе, который мы уже обсудили. И не стану возвращаться к нему – еще одно мое хобби – в постели, перед тем как погасить свет.

• • • • • • • • •

Теперь о детях. Если, как вы ни старались, ваши дети все-таки стали свидетелями скандала, немедленно займитесь устранением последствий.

Психолог Энн Данневолд говорит, что если вы выясняете отношения цивилизованно, то детям даже полезно за этим наблюдать, поскольку это учит их, что люди могут злиться друг на друга и при этом любить друг друга. «Одно не исключает другого, – говорит она. – Но это должно быть цивилизованно, к примеру: “Я очень расстроена, что ты мне это сказал. Как мы с этим справимся?” – а не: “ Ты тупой козел”. Детям полезно видеть, что мы обыкновенные люди и порою нас захлестываю эмоции, а после приходится восстанавливаться и извиняться. Таким образом, когда ребенка самого захлестнут эмоции, у него не возникнет ощущения, что он что-то сломал».

Если же вы называете мужа тупым козлом, ваш ребенок думает, что именно так люди разрешают споры. Как говорит техасский семейный психолог Карл Пикхардт: «Когда вы кричите и обзываетесь, ваши дети думают: “Если я с кем-то заспорю, надо говорить громче, напористей и грубее, чтобы добиться своего”. Я в детстве вдоволь насмотрелся разборок, но своих детей воспитывал иначе. Сделайте осознанный выбор, примите за него ответственность и начинайте претворять его в жизнь».

Маркхам советует мне запастись таким же терпением, какое я проявляю по отношению к дочери. «Вы наверняка сердитесь, когда она хочет на детскую площадку, а вам надо в магазин, – говорит психолог. – И порой хочется на нее прикрикнуть, верно? Однако вы с огромным трудом, призвав на помощь все свое терпение и самообладание, заставляете себя выслушать ее и найти обоюдовыгодное решение. С ребенком вы не позволяете себе решать конфликты криком. И скажу вам – не в качестве нравоучения, а для вдохновения, – что и с партнером абсолютно реально наладить такие отношения, когда никто ни на кого не кричит».

Может, и реально, но пока маловероятно. Через два дня после разговора с Маркхам Том за ужином сообщает мне, что в последний момент урвал командировку, в которой будет неделю колесить по виноградникам Калифорнии. Выезд через два дня. И еще, добавляет мой супруг, он без моего ведома записал Сильвию в шахматный кружок.

– Нет, нет и еще раз нет, – говорю я. – Она и так уже ходит на два внеклассных кружка.

– Я знал, что ты это скажешь, – отвечает он. – Но в последнее время у нас с тобой работы навалилось. И потом, я уже заплатил.

– Почему ты не посоветовался со мной? – спрашиваю я, повышая голос. Когда из искры возгорается пламя, я вспоминаю предписание Терри Риала ругаться за закрытыми дверями. Но двери в нашей квартирке дешевые и хлипкие. Я бегу за планшетом и наушниками с защитой от внешнего шума. Скомандовав дочке:

– Надень их и поиграй в Minecraft, – я волоку Тома в спальню и захлопываю за нами дверь.

Из исходной точки наша ссора быстро расползается на другие темы. Том говорит, что я истеричка, отчего моя истерика только усугубляется. Я срываюсь на плач.

– Она скоро придет сюда, надо взять тайм-аут, – говорит Том.

Я торопливо вытираю слезы.

– Ты прав, – говорю я. Если мы по-прежнему ищем примирения сугубо из любви к нашей дочке, а не друг к другу – что ж, пускай. Когда через секунду в комнату влетает Сильвия, мы спокойны. Но, для перестраховки, я повторяю текст, который Маркхам дала мне на случай, если я сорвусь при ребенке. «Мне очень жаль. Люди не заслуживают, чтобы на них кричали, и твой папа тоже. Я изо всех сил стараюсь контролировать себя, и, хотя порой у меня плохо получается, я работаю над этим. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю твоего папу и всегда найду с ним общий язык». Я обнимаю Тома (по-настоящему), Сильвия смеется и пытается проскользнуть между нами, применяя маневр, который называет «сардины в банке».

Никто не пострадал. По крайней мере, насколько я могу видеть. Поостыв немного, я признаюсь Тому в «мягких» чувствах, которые стояли за моей вспышкой. Когда он уезжает в долгие велосипедные путешествия, я скучаю по нему. А еще мне, если честно, завидно, что ему платят, чтобы он колесил по увитым виноградом долинам, в то время как я пишу статью о важности пищевой клетчатки. И я не хочу отдавать Сильвию еще на один кружок, поскольку и без того переживаю, что слишком много работаю. Не хочу упускать время, которое могла бы проводить с дочкой, объясняю я, даже несколько часов после школы. Когда у вас единственный ребенок, прелесть и горечь в том, что каждая веха родительства для вас первая и последняя. (Когда я первый раз повела Сильвию в садик, я так рыдала, что воспитательнице пришлось утешать меня. Дошло до того, что мое поведение расстроило других детей, некоторые из них тоже начали плакать – поэтому меня мягко попросили уйти.)

Потом я иду к Сильвии. У меня есть несколько вопросов, которые Пикхардт советовал задать ей после ссоры. Наши дети, говорит он, могут многому нас научить – а порой и удивить, – если поинтересоваться у них, что они о нас думают. Когда я подхожу к дочке, она сидит за столом у себя в комнате, рассеянно мурлыча песенку и раскрашивая фиолетовым лягушку на картинке.

Я:

– Солнышко, у меня вопрос: что бы ты хотела изменить в том, как я спорю с твоим папой?

СИЛЬВИЯ:

– Я бы хотела, чтобы ты не кричала, потому что у папы делается грустный вид.

Я:

– Расскажи, что ты чувствуешь, когда я кричу на папу. СИЛЬВИЯ:

– Иногда мне нравится слушать, как ты кричишь на папу. Это как игра; я люблю выглядывать из своей комнаты и смотреть, как папа становится похожим на сердитого кота.

Я:

– В моем поведении бывает что-то такое, из-за чего ты чувствуешь себя незащищенной и несчастной?

СИЛЬВИЯ:

– Мне не нравится, когда вы с папой не разговариваете и я не понимаю почему.

• • • • • • • • •

Замученным стрессами молодым родителям, которые хотят избежать бракоразводного процесса, остается сделать один ключевой шаг: настроиться на хорошее. Это значит найти способ выражать то, что Готтманы называют «тремя П»: привязанность, признательность и почтение.

В обычной жизни, выяснили они, соотношение положительного и отрицательного общения супругов должно составлять 20:1. А в периоды конфликтов волшебная пропорция равна 5:1. Положительными могут считаться сущие мелочи: улыбка; взгляд в глаза; кивок, показывающий, что вы слушаете; короткая шутка.

Эти вершащие судьбы циферки заставили меня обратить внимание на тон повседневного общения в нашей семье: часто ли мы, собственно говоря, бываем приветливыми друг с другом? За первую неделю, что я веду приблизительные подсчеты, выходит, что обескураживающее число наших реплик выдержаны в официально-деловом стиле: К которому часу везти ее на день рождения? Ты купил ей щитки для занятий футболом? Наше позитивное общение по большей части сводится к нежному обсуждению Сильвии, после того как мы укладываем ее спать. Наш дуэт блекнет и тает, как на праздничных фотографиях, которые приходят нам от друзей: становясь родителями, они исчезают из кадра. Остаются только дети, а родители переходят в разряд Пропавших.

Я причисляю к «позитивным» такие моменты, когда Том, к примеру, предлагает почистить мою клавиатуру, галантно опрыскивая ее сжатым воздухом. В тревоге я спрашиваю Джулию Готтман, можно ли засчитать в позитивные какой-то из наших многочисленных нейтральных диалогов, если мы добавляем в него капельку теплоты. «Допустим, я говорю мужу: “Вот твой кофе”, – но говорю не просто так, а приветливо», – объясняю я.

Джулия задумывается на мгновение. «Да, это можно считать позитивным общением», – говорит она. Я облегченно вздыхаю.

Тем не менее наш коэффициент позитива получается низковатым, а это значит, что нам нужно поработать над повседневным общением. Одно из самых известных открытий Джона Готтмана заключается в том, что в счастливом браке супруги систематично и часто принимают друг от друга запросы на взаимодействие, которые он называет «приглашениями».

К примеру, читая газету, Том иногда комментирует: «Гм, интересно». Это и есть «приглашение», временами почти незаметная просьба обратить внимание. Если я отвечаю: «М-м, что ты читаешь?» – по терминологии Готтмана я «поворачиваюсь лицом» к партнеру, даю одобрение, которого он ждет. Если я игнорирую приглашение, я «поворачиваюсь спиной» к Тому. Замечать приглашения бывает нелегко – особенно если кажется, что дети только и ждут, когда вы присядете, чтобы выпустить по вам залп собственных приглашений. Кроме того, супруги могут отмахиваться от приглашений, считая их навязчивыми или глупыми, хотя зачастую партнеру нужна всего лишь толика внимания: короткий обмен репликами, улыбка, доброе слово.

В ставшем теперь знаменитым исследовании Джон Готтман доказал, что эти, казалось бы, незначительные обмены приглашениями имеют колоссальное значение для супружеского благополучия. Он работал с парами вскоре после свадьбы, а потом с ними же, но уже шесть лет спустя. В результате выяснилось, что в распавшихся браках к приглашающему партнеру «поворачивались лицом» только в трети случаев, тогда как супруги, оставшиеся вместе, «поворачивались лицом» друг к другу в ответ на 90 процентов приглашений. «Все исследования показывают, что способность поворачиваться друг к другу лицом и поддерживать друг друга служит залогом счастливых отношений», – говорит мне Джулия Готтман.

Я начинаю выявлять приглашения Тома, которые ускользали от меня раньше, и обращать на них внимание. Оказывается, это не человек, а ходячий кликбейт.

Разглядывая в бинокль квартиру соседа напротив: «Ха!» Выудив из кармана монетку: «Такое не каждый день увидишь».

Читая журнал New Scientist: «Гм. Как-то не верится насчет угрей».

Я даже замечаю приглашение неухоженного мужчины с одичалым взглядом, который подходит ко мне в пустом вагоне метро и со вздохом падает на соседнее сиденье. «Ну и денек!» – подчеркнуто устало объявляет он, глядя на меня с надеждой.

• • • • • • • • •

После того как вы настроились искать в супруге положительные качества, говорят Готтманы, поднимайтесь на следующую ступень культуры признательности: говорите о них.

Недостаточно просто хорошо думать о человеке, утверждает антрополог Хелен Фишер. Когда вы подбадриваете партнера лестными замечаниями, объясняет она, это не только идет на пользу ему, но и помогает вам, уменьшая содержание кортизола в крови, понижая давление, стимулируя иммунную систему и даже снижая уровень холестерина.

Насколько важна эта привычка? Ученые из Университета Джорджии выяснили, что крепкие браки отличаются от некрепких не столько тем, как часто супруги ссорятся, сколько тем, как они обращаются друг с другом в повседневной жизни в отсутствие конфликтов. Слова благодарности были «параметром, с наибольшей степенью надежности предсказывающим высокое качество супружеских отношений». Сила простого «спасибо», как видите, значительна.

Ряд исследований показал, что, высказывая благодарность, мы попадаем в «добродетельный круг» с положительной обратной связью, и со временем даже менее экспрессивный партнер начинает чаще выражать признательность, раскручивая восходящую спираль доброжелательности. Помня об этом, я стараюсь благодарить Тома при каждом удобном случае: за то, что он заказал нашей дочке новый полосатый рюкзак, без которого она отлично обходилась, но который ужасно хотела купить; за то, что принес домой полдюжины шоколадных батончиков и устроил шуточную семейную дегустацию. Это «всеблагодарение» попахивает нью-эйджем – но ведь не менее странно, что нашему курьеру UPS Андрэ я говорю вежливое «спасибо» несравнимо чаще, чем человеку, за которого вышла замуж.

Моя подруга Дженни, мать двоих детей, объясняет мужу, что «спасибо» – это минимально возможный вклад в отношения. «Среднестатистическая мама пашет как лошадь, – говорит она. – Но, в отличие от офиса или учебной аудитории, дома никто не говорит: “Молодец!”. Нет никаких повышений, премий и бонусов. Более того, “наградой” домохозяйкам часто служат крики, жалобы и дурное обращение. Поэтому слова благодарности очень помогают». Мужчинам тоже нужна эмоциональная поддержка, добавляет она. «Скажите: “Спасибо, что напек блинов” или “Малышу очень понравилось, когда ты говорил в его пятку, как в мобильный телефон” – и в будущем из этих маленьких семян похвалы может вырасти более серьезная помощь».

Не менее важным, чем «спасибо», является простое «да».

Джон Готтман утверждает, что все его научные достижения можно свести к метафоре перечницы: вместо перца насыпьте в нее всевозможные способы сказать «да» и каждый день приправляйте ими общение с партнером: Да, отличная идея. Да, полностью согласен. Да, звучит здорово. Супруги, у которых это вошло в привычку, имеют гораздо больше шансов жить вместе долго и счастливо.

Как и те, кто регулярно касаются друг друга. Даже мимолетное прикосновение к плечу способно понизить уровень гормона стресса кортизола и вызвать выделение мозгового гормона окситоцина, который отвечает за доверие. Хелен Фишер рассказывает мне, что от простого прикосновения к чьей-нибудь ладони или предплечью у нас повышается температура лица и тела (как она говорит: «Люди нас греют»).

Поэтому я стараюсь схватить Тома за руку, когда он проходит мимо, или забросить ноги поверх его ног, когда мы смотрим кино. Мало того, я заставляю себя тянуться к его ладони, когда назревает ссора, – даже если я так злюсь, что скорее взяла бы в руки крысу. Довольно скоро я успокаиваюсь. Трудно орать на человека, который находится всего в нескольких дюймах от тебя. И потом, знакомые очертания руки Тома напоминают мне, что передо мной мужчина, за которого я вышла замуж, а не василиск.

Насколько важны прикосновения? В 2010 году сотрудники Калифорнийского университета в Беркли изучили и оцифровали все физические контакты одного матча для каждой команды Национальной баскетбольной ассоциации, от жестов «дай пять» до приветствий «грудью о грудь». Они обнаружили, что, за редким исключением, чаще побеждали те команды, в которых баскетболисты больше касались друг друга (на то время это были «Бостон Селтикс» и «Лос-Анджелес Лейкерс»). Вывод ученых: в сильных командах игроки больше контактируют, чем в слабых.

Нужно ли искать более подходящую метафору для брака?

Даже самые простые проявления симпатии лишними не бывают. В уже упомянутом исследовании Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе говорится, что такие, казалось бы, тривиальные вещи, как поприветствовать члена семьи, когда тот приходит домой, или как-то иначе отметить его возвращение, важны для «укрепления отношений “ребенок-родитель” и “муж-жена”». Чтобы показать супругу, что вы заметили его появление, нужно меньше минуты, подытожили исследователи, но, если пренебрегать этой привычкой, со временем это может «пагубно сказаться на качестве семейных отношений».

Нередко я могу так закрутиться в вихре домашних дел, что, когда Том, которого не было весь день, возвращается домой, едва удостаиваю его взглядом. Но разве так трудно сказать «привет» или чмокнуть в щеку? А еще я прислушиваюсь к совету подруги, которая говорит, что они с мужем стараются каждый день выделять десять минут на болтовню о чем угодно, кроме детей, работы и планов на ближайшие дни (первые несколько раз у нас обнаруживается тревожный дефицит идей).

Разумеется, «поиски хорошего» требуют усилий. Когда я жалуюсь другой подруге, что чувствую себя дома невидимкой, она отвечает, что ее представления перевернула командировка, из-за которой пришлось оставить дома мужа и двоих детей. «Меня не было неделю, и муж сказал, что они как будто потерялись. Что я была солнцем, вокруг которого все вращались. Конечно, мне понравился этот образ, – с улыбкой добавила она. – Я вызываю его в воображении, когда меня что-то злит».

Я пытаюсь делать то же самое, когда Том пренебрегает советом Риала «быть внимательнее друг к другу» и забывает о моем дне рождения. Осознав, что он забыл, я прихожу в такое уныние, что по случаю субботы прячусь обратно под одеяло. От этого у Тома и Сильвии начинается легкая паника. Она в постели? Посреди бела дня? Что опять не так?

Я слышу, как они растерянно топчутся за дверью. Спустя некоторое время Том бежит за тортом и цветами, а Сильвия рисует мне несколько открыток с подписью: «Я люблю тебя, мамочка». Я понимаю, что отчасти они чувствуют себя неуютно из-за того, что я не пеку, как обычно, свои субботние оладьи с черникой. Но их смутило еще и то, что я, по выражению моей дочки, «не была на своем месте» – в солнечном уголке рядом с нашей террасой, где я люблю читать. Глядя на взволнованные лица мужа и дочки у изножья кровати, я думаю, что, быть может, я для них тоже солнце.

Однако моя солнечность не безгранична. После того маленького эпизода у меня добавляется еще один источник стресса: боязнь, что Том не вспомнит о праздниках, которые для меня важны. За две недели до Дня матери я отправляю ему электронное письмо: «Хотелось бы пойти сюда на День матери» со ссылкой на бронирование столиков одного ресторана. Потом я пишу: «Вот три варианта подарков, которым я буду рада» и для каждого даю ссылку (так получается хотя бы минимальный эффект неожиданности). Наконец, я пишу: «Пожалуйста, дай знать, когда сделаешь заказ, если не хочешь, чтобы я снова спряталась под одеяло».

Романтично? Нет. Но таким образом я избавляюсь от стресса – как говорят психологи, «стою на своем». Я четко сформулировала просьбу и дала понять, чего бы мне хотелось (Том все равно обычно спрашивает, чего я хочу). Наберите в Google «муж забыл» и автозаполнение предложит «мой день рождения», «наш день свадьбы» и «мой день рождения снова». Почему бы не убрать лишний повод для беспокойства?

И тут мы переходим к еще одному важному моменту. Наряду с тем, чтобы искать в партнере хорошее, наука о мозге также советует не забывать и об обратной стороне медали. Хелен Фишер с коллегами провели сканирование мозга родителей, которые долго и счастливо живут в браке, и обнаружили три области мозга, которые активизируются при долгосрочных отношениях. «Первая связана с отзывчивостью, – рассказывает мне Фишер, – вторая – с контролем собственных эмоций, а третья – с позитивными иллюзиями – способностью не замечать того, что вам не нравится в партнере». Или, как писал Бенджамин ранклин в своем «Альманахе Бедного Ричарда»: «Перед свадьбой смотрите в оба, а после – вполглаза».

Избегайте ссор!

Фразы, которых, пожалуй, не стоит говорить мужу (реальные цитаты):

• Не забывай, я носила ее в себе девять месяцев.

• Ты не так приготовил ему хлопья.

• Нет ничего сильнее любви матери к своим детям. Не обижайся, тебя я тоже люблю.

Эта маленькая подборка напоминает мне исследование британского Открытого университета, в котором несколько тысяч родителей попросили назвать самого важного человека в их жизни. Любопытна несоразмерность в ответах отцов и матерей: если две трети мужчин назвали жену или партнера, то женщины более чем в половине случаев отметили своего ребенка.

Все верно, только говорить об этом мужу не обязательно. Однако на детской площадке я не раз была свидетелем, как какая-нибудь мама лихо решала этическую «проблему вагонетки», а остальные согласно кивали. Если случится какая-то авария и мой муж с ребенком зависнут на краю скалы, я выберу ребенка. Без колебаний.

Я тоже делала это пафосное заявление. Думаю, мы пытаемся донести, что наша любовь к детям настолько безоглядна, что ради нее мы готовы пожертвовать даже своей второй половиной. Говоря так, мы не только чувствуем вину, но и ощущаем себя немножко героями. С другой стороны, учитывая ничтожно малую вероятность наступления этого катастрофического события – тем более в Бруклине, где нет скал, – зачем придумывать сценарий, при котором мой беззащитный муж срывается в ущелье? Это никому не нужно.

Фразы, которых, пожалуй, не стоит говорить жене:

• Можешь разгружать посудомойку потише? «Фэлконс» вот-вот забьют.

• Где носки Джека? (Примечание: Джеку семь лет.)

• Показывая на самого младшего ребенка: Почему он так балуется?

• Что девочки хотят на ужин?

• Я сказал детям: «Пойдемте посмотрим, что делает мама!»

• Скажи спасибо, что я не такой плохой муж, как Джастин! (Примечание: Джастин, любитель ходить по стрип-барам, заразил жену сифилисом.)

Настроиться искать друг в друге хорошее – только полдела, ибо воплощать эти благородные намерения в жизнь на удивление трудно. Том считает, что мне должно быть «и так» понятно, что я ему дорога: «Ты же знаешь, как я к тебе отношусь; зачем об этом говорить?» В более благодушном настроении он цитирует словенского «воинствующего теоретика» Славоя Жижека: «Если у вас есть причины любить кого-то, вы его не любите». Но когда Том молчит о своих теплых чувствах, мне кажется, что меня воспринимают как должное (что-то вроде этого матери чувствуют постоянно, ведь младенец не пришлет вам открытку «Прости за фонтанирующую диарею»). Видимо, Том не может понять, что философия нигилизма не самый короткий путь к сердцу женщины.

Я же, понимая умом, что нужно сосредоточиться на хорошем, все-таки рефлекторно переключаюсь на то, что раздражает.

Есть ощущение, что нам нужен профессионал, который подтолкнул бы нас к углублению душевной близости и восстановлению дружбы, – возможно, семейный психолог, которого мы могли бы более регулярно посещать в Нью-Йорке.

Том настороженно относится к продолжению терапии, но и на сей раз признается, что идея провести независимую экспертизу наших отношений его интригует. Мне удается сломить последнее сопротивление, посулив ему шикарный обед на Манхэттене после каждого сеанса. Первой в голову приходит кандидатура Гая Уинча, частного нью-йоркского психолога, у которого я брала интервью для статей о здоровье. Уинч обладает ценной способностью говорить смешные вещи невозмутимо спокойным тоном, и мне кажется, что это должно прийтись Тому по вкусу.

Перед первым приемом мы как на иголках сидим под кабинетом Уинча в районе Флэтайрон. Наконец, звучит приглашение войти. Внутри нас встречает стройный, осанистый мужчина с короткой стрижкой и добрыми глазами.

Мы располагаемся в офисе, умиротворяющая обстановка которого резко контрастирует с броуновским движением за окном. Диван такой мягкий, что я с трудом перебарываю желание прилечь. Интересно, думаю я, кто-нибудь засыпал во время сеанса?

Уинч откидывается на спинку кресла, забрасывает ногу на ногу и просит рассказать, зачем мы пришли. Мы снова, как и месяц назад у Терри Риала, основательно проходимся по своим зонам конфликта. На это уходит почти весь сеанс.

– Я не хочу пилить, – говорю я под занавес. – Я устала пилить. Я была заводилой у себя в классе, доктор Уинч. О’кей? Со мной классно!

Психолог серьезно кивает.

– Вы были заводилой в классе.

«Ага, я знаю, что ты делаешь, – думаю я. – Применяешь “эхо”. Специалист по заложникам мне рассказывал».

Я объясняю, что мы почти перестали выражать теплые чувства друг к другу, потому что нам трудно бороться с накопившимися взаимными обидами. Я начинаю пересказывать Уинчу эпизод со спагетти болоньезе и сама себя обрываю:

– Стыдно даже говорить. История выеденного яйца не стоит.

Уинч отмахивается.

– За двадцать с лишним лет, что я консультирую пары, – говорит он, – мне еще не попалась такая, в которой ссорятся из-за теорий мирового порядка.

Он складывает пальцы домиком и подается вперед.

– Вам не хватает проявлений симпатии, – перефразирует он.

– Именно, – говорю я с таким чувством, будто ябедничаю на Тома. – Я прошу, чтобы он как-то показывал мне, что ценит мою заботу о нем и о нашем ребенке, но он не может этого делать, хотя это многое бы для меня значило. Просто он не мистер…

– Экспрессивность, – подключается Том. – В вербальном плане. Но это трудно делать по заказу. Я начинаю волноваться, как артист перед выступлением, или что-то в этом роде.

Уинч кивает.

– Многие мужчины чувствуют себя цирковыми собачками, которым дают команду: «Голос!» Когда Дженси просит ее похвалить, вы слышите это как: «Она указывает, что мне делать». Но если вы переформатируете это в: «Она расстроена, и я могу сделать что-то, что поднимет ей настроение», – вам будет гораздо легче воспринимать это как ее потребность, а не попытку командовать вами. Можете просто протянуть руку и сжать ее ладонь.

Уинч незаметно бросает взгляд на часы.

– Я хочу, чтобы вы подготовили к следующему сеансу домашнее задание, – объявляет он и поворачивается ко мне. – Дженси, мне нужно, чтобы вы составили список всего того, что Том вкладывает в ваши отношения, включая родительские обязанности.

Я делаю аккуратную пометку в отрывном блокноте, который захватила с собой.

– Позитивные моменты?

Он сдерживает улыбку.

– М-м, да. «Вкладывает» обычно означает…

– Ясно, – быстро говорю я.

– …приятные мелочи, проявления заботы, которые доведены у него до автоматизма. Постарайтесь расписать поподробнее. А в другой колонке перечислите то, что вас раздражает. Думаю, любопытно будет посмотреть на соотношение плохого и хорошего. Потому что, препираясь по мелочам, мы их раздуваем. Шкала восприятия сбивается, и вы думаете только о том, какой бардак у вас в квартире. Остальное выпадает из поля зрения.

Когда люди долго живут вместе, продолжает Уинч, они фактически сводят друг друга к стереотипам: делают из сложной трехмерной личности двумерную карикатуру.

– Скажем, властную истеричку, которая вечно жалуется, – говорит он, кивая в мою сторону.

Чего-чего?

– А когда восприятие искажено подобным образом, – развивает мысль Уинч, – естественно обращать внимание на то, что подтверждает ваши представления, и игнорировать все, что в них не укладывается. Со временем это перерастает в самое настоящее утрирование. Это постепенный процесс, и с ним можно бороться, напоминая себе о многогранности партнера.

Потом домашнее задание получает Том: ему тоже нужно перечислить, что именно он во мне любит, а также предложить возможные средства борьбы с тем, что меня беспокоит.

Показывать друг другу списки запрещается.

• • • • • • • • •

На следующий сеанс мы приходим пораньше, размахивая листиками с домашним заданием, как примерные студенты. Уинч просит меня начать со списка заботливых жестов Тома.

– Прочесть его вам? – спрашиваю я.

Уинч качает головой.

– Нет. Я хотел бы, чтобы вы прочли его Тому, наблюдая, как он реагирует.

Ощутив странное волнение, я беру список и начинаю:

Возит меня везде, потому что я неуверенно чувствую себя за рулем в городе и боюсь тех, кого называю «психами».

Устраивает нам прогулки по паркам и ботаническим садам по выходным.

Оплачивал счета первые два года жизни нашей дочки, чтобы я могла посидеть с ней дома.

Почти каждый день после школы водит нашу дочку на тренировки, а также на кружок фортепиано, на плавание и на шахматные турниры.

Постоянно меня смешит.

Разбирается за меня со всеми компьютерными делами, что немаловажно.

Красил новый дом моих родителей прошлым летом, выходной за выходным, по жаре…

Тут у меня перехватывает дыхание от внезапно нахлынувших чувств, и я делаю вынужденную паузу.

– Том, – говорю я, касаясь его руки. – Каждый выходной в липкую жару! На шаткой стремянке! Рядом с осиным гнездом! – По моим щекам текут слезы. – Это было так мило по отношению к моим родителям, а значит, и ко мне.

– Где это было? – вмешивается доктор Уинч. – На севере Нью-Джерси? Ого. Не ближний свет.

Овладев собой, я продолжаю:

Он дает нам интеллектуальный стимул, постоянно находит интересные фильмы, книги и места, куда можно сходить. И хотя фильмы, которые он предлагает смотреть, это зачастую мрачные румынские картины, к примеру о том, как сирота пытается выжить при диктатуре Чаушеску, мне все равно приятно.

Варит мне кофе каждое утро.

Спешит к нам домой из командировок.

Терпеливо учил нашу дочку читать, писать и ездить на велосипеде.

Играет с дочкой в игры, когда бы она ни попросила, а это как минимум раз в день.

Ни в чем не отказывает дочке, даже в тех двух просьбах, которые для него страшнее всего: сходить в кукольный магазин American Girl и на «открытый батут», который устраивают в девять утра в надувном замке на выезде из города. Последний объединяет под одной крышей все кошмары Тома: громкую клубную музыку, люминесцентное освещение, крики и вопли, детей, которых тошнит, и повышенный травматизм.

Неделями планирует наш отпуск.

Очень мягкий и никогда не повышает голос.

Тут мне снова приходится делать паузу.

– Ну вот, опять расплакалась, – запинаясь, говорю я, – не разберу, что написано.

– Коробка с салфетками у вас за спиной, – говорит Уинч. – Том, вам есть что сказать по этому поводу?

У Тома немного смущенный вид.

– Странно, что мы не делали такого раньше, – говорит он.

– Мало кто делает, – отвечает Уинч.

Том пожимает плечами.

– Про некоторые пункты я думал: «Ничего особенного, любой бы так сделал». Но из-за слез Дженси у меня тоже к горлу подкатывал ком. Просто странно слышать об этом в таком формате. Что-то вроде критического обзора.

– Не «что-то вроде», – говорит Уинч, – а самый что ни на есть настоящий обзор. Мы не подводим итогов полугодия, но, если бы подводили, вас могли бы повысить. – Он подается вперед. – Вот вам вопрос на засыпку: какого мужа представило бы себе большинство женщин, прочитай они этот список?

Том, не привыкший к такому пристальному вниманию к своей персоне, начинается запинаться.

– Не знаю, наверное, может быть, не знаю, обязательного, заботливого? Внимательного, по крайней мере в определенных отношениях? Только, видимо, ориентированного скорее на действие, чем на такие качества, как эмоциональная открытость. Как-то так?

Уинч останавливает его.

– Если честно, мне кажется, что эмоциональная открытость читается в каждой строчке. – Он улыбается. – На мой взгляд, судя по этому списку, к вам должен прилагаться костюм супергероя. Вы говорите: «Но тут ничего не сказано о моей яркой эмоциональной выразительности». Однако большинство женщин посмотрит на этот список и ахнет: «А у него, случайно, нет братьев?» По-моему, чувства тут хоть отбавляй. В каждом слове любовь и нежность. Ваша эмоциональная открытость не подлежит сомнению; просто она находит себе множество выражений в обход прямых вербальных путей. Гораздо важнее писать о том, что человек делает, а не о том, что он говорит. Тогда становится понятно, что он на самом деле чувствует.

Том кивает.

– Интересно: в социальных сетях мы получаем столько комментариев, комплиментов и лайков, но к себе и своим отношениям их не применяем.

– Верно, – соглашается Уинч. – Но об этом трудно помнить постоянно. Именно поэтому наше упражнение эффективно: ведь вы можете не осознавать, насколько вам благодарны за ваши действия, насколько они важны. Ваша жена рыдает, рассказывая, как вы красили дом ее родителей.

Уинч рекомендует это упражнение всем парам.

– Важно подобрать время так, чтобы вас ничто не отвлекало; смотреть друг на друга, когда читаете; и говорить, какие чувства вызывает у вас каждый пункт, – советует он.

Пользу потом ощущают месяцами, а то и годами.

Семейный психолог Эстер Перель соглашается, добавляя, что трудно придумать более трогательный жест, чем сказать партнеру: «Я посвятил тебе время, я размышлял о тебе – послушай, что у меня получилось». Изложение важных мыслей на бумаге с последующим чтением их вслух, по словам Перель, «меняет все. Добавляет секретный ингредиент».

• • • • • • • • •

Дальше Уинч спрашивает о списке вещей, которые раздражают меня в Томе. Немного жаль нарушать созданную нами радужную атмосферу, но я начинаю читать.

Он взял и забыл про мой день рождения, чего никогда не случалось до появления ребенка. И это человек, который регулярно составляет подробнейшие планы велосипедных путешествий и не упускает ни единой детали.

Уинч окидывает Тома благодушным взглядом.

– Я часто повторяю мужьям, – говорит он, – что открытки приносят огромные дивиденды. Огромные. Несколько минут, которые вы потратите, чтобы купить открытку и написать что-нибудь хорошее, – самая выгодная в мире инвестиция. Кое-что действительно трудно делать. Но не это.

Том смиренно кивает, и я продолжаю зачитывать список.

Когда я прошу его что-нибудь сделать, он игнорирует меня или говорит: «Потом».

Он ковыряется в изумительных блюдах, которые я готовлю, иногда по три раза на день, и часто не говорит «спасибо» и даже не убирает свои тарелки в раковину.

Он не замечает всевозможной дополнительной работы, которую я делаю для нашей дочки, бо́льшую часть которой невооруженным глазом не видно.

Он говорит нашей дочке комплименты и повторяет, что любит ее, а про меня забывает.

После ссоры он не извиняется и даже не упоминает о конфликте. Просто обычным тоном заводит разговор на новую тему, что кажется мне странным и неприятным.

Уинч медленно кивает.

– Что вы видите, сравнивая между собой списки?

– Контраст, – отвечаю я. – Список хорошего длиннее, и поступки в нем более значительные.

Приходит черед Тома показывать домашнюю работу. Он разворачивает подробный список способов, которыми можно показать, что я ему дорога, и взволнованно начинает:

Систематически благодарить ее за еду и всякие мелочи. Например, можно сказать: «Спасибо, что зашла за молоком».

Попытаться давать ей время для себя.

Отвечать ей, быть более контактным и стараться контролировать свои реакции. По возможности не кипятиться и не устраивать странных игрищ. Вместо «потом», конкретно говорить, когда я выполню ту или иную просьбу. Не так уж трудно просто назвать время.

Внимательнее относиться к особым датам, таким как дни рождения.

Чаще готовить для нашей дочки.

Возить нашу дочку на дни рождения и встречи.

Если Дженси носится по квартире с дочкой, готовя ее к чему-то, наверное, стоит спросить: «Чем я могу помочь?» (Или произнести волшебную фразу, которую обожает моя подруга Дженни: «Я разберусь». «В идеале эти слова должны соответствовать действительности, но можно не стесняться и просто время от времени приправлять ими диалог, даже если вы не вполне уверены, что “разберетесь”, – говорит она. – Они в любом случае вдохновляют и успокаивают».)

Потом Том читает список того, что ему во мне нравится. Среди прочего:

Ты умеешь меня рассмешить. Думаю, это признак глубокой духовной связи, чего-то незаурядного, чем мы оба обладаем; а теперь, как ты, наверное, заметила, в наш клуб веселых и находчивых вступила еще и Сильвия.

Ты замечательная мать. Радостно наблюдать, как в тебе проявляются эти новые черты. За них я люблю тебя еще больше.

Ты мой лучший друг. Нет никого, с кем бы мне было приятнее проводить время, разговаривать, просыпаться рядом и молча обмениваться многозначительными взглядами. Все лавры достаются романтической любви, но я думаю, что эту ее ипостась тоже не стоит недооценивать.

За пятнадцать лет супружеской жизни я ни разу не слышала, что Том считает меня своим лучшим другом.

– Коробка с салфетками за вами, – напоминает мне Уинч.

• • • • • • • • •

Итак, мы стараемся говорить друг другу теплые слова. Зачастую они звучат натянуто и фальшиво, но мы все равно их говорим. Тому сложнее: профессор лингвистики Джорджтаунского университета Дебора Таннен обнаружила, что мужской и женский коммуникативные стили сильно отличаются. Женщинам, пишет она, свойственен «вовлеченный разговор», в котором они фокусируются на личном опыте и стремятся устанавливать связи, тогда как мужчины предпочитают «отвлеченный разговор», то есть обмен информацией на отвлеченные темы.

Тома хлебом не корми, дай только сообщить информацию на отвлеченную тему. Поэтому я ценю усилия, которых ему стоило признаться, что один эпизод из нашей жизни немного его задел. Как-то раз он открыл двери в спальню Сильвии и застал нас за игрой под названием «Страна единорога», которую придумала дочь.

«Что тут происходит?» – спросил он голосом «добрый папа». Расстроенная, что Том порвал хрупкую паутинку волшебства, которую она сплела, Сильвия шикнула на него и велела закрыть за собой дверь с той стороны. Я промолчала, решив, что спасаю мужа от изучения мудреных условий доступа в «Страну единорога», представляющих собой запутанный клубок заклятий, паспортов и секретных слов. Но позднее Том признался, что почувствовал себя обделенным, оттого что его не пригласили поучаствовать в этой милой семейной сценке.

Конечно, контролировать каждый свой шаг утомительно. Нужно сохранять бдительность. Общаться. Подстраиваться. В течение следующих нескольких месяцев я беру много тайм-аутов, во время которых смотрю на дочкину фотографию, пытаюсь выровнять дыхание и жду, пока пройдет первая волна гнева. Я послушно повторяю формулу Терри Риала: «Я знаю: то, что я собираюсь сделать, причинит тебе вред, но сейчас гнев для меня важнее, чем ты». Тайм-ауты в сочетании с привычкой выражать бурные эмоции я-сообщениями, четко формулировать запросы и говорить нейтральным тоном помогают. День ото дня наши отношения теплеют, а ссоры переходят в разряд неприятных исключений.

Я не перестаю напоминать себе, что чем нежнее мы друг с другом при дочери, тем крепче будет ее психическое здоровье. Кроме того, личным примером, – по терминологии психологов, моделированием – мы помогаем ребенку формировать собственную манеру поведения, утверждает Алан Каздин из Йельского центра воспитания детей. «Моделирование – важный инструмент», – говорит он. Какова его сила? Исследования показали, что в мозге есть специальные клетки, которые называются зеркальными нейронами, объясняет Каздин. Когда на наших глазах кто-то что-то делает, зеркальные нейроны у нас в мозге срабатывают таким образом, как будто мы сами участвуем в наблюдаемом занятии. «Если я беру со стола степлер, и вы за мной наблюдаете, ваш мозг активирует такие клетки, как если бы ваша рука тоже взяла степлер», – приводит пример ученый. Из этого следует, продолжает он, что наблюдение действия ведет к образованию таких же нейронных связей, как и при выполнении этого действия. Так что моделирование способно реально менять мозг.

Я рассказываю Каздину, что регулярно читаю Сильвии лекции на тему уважительного отношения к окружающим. Однако она часто видит, что я неуважительно веду себя с ее отцом. «Думаю, в каком-то плане даже хорошо, что родители не вполне осознают, какая на них лежит ответственность, – с сочувствием отвечает Каздин, отец двух взрослых детей. – Ведь за ними ведется круглосуточное наблюдение. А это реально тяжело. Позволяешь себе один неприличный жест на дороге – готовься десять раз увидеть его дома. Скажете: “Я ж всего один раз!” Но это неважно: зеркальные нейроны сработали, дело сделано».

Узнав о пока немногочисленных, но быстро набирающих обороты исследованиях, согласно которым детям очень полезно слушать семейные истории родителей, я решаю, что, помимо проявления симпатии при дочери, стоит рассказать ей, как мама и папа встретили друг друга.

Психологи из Лаборатории семейного дискурса при Университете Эмори обнаружили, что подростки, хорошо знающие историю своей семьи, меньше подвержены депрессиям и тревожности, лучше справляются с трудностями и имеют высокую самооценку. Исследователи выдвинули гипотезу, что «возможно, подобные истории дают подросткам более развернутые нарративные схемы для осмысления себя и мира и… ощущение преемственности поколений, важное для самоопределения».

Итак, дабы пополнить фольклорную копилку семьи и показать Сильвии, что наши отношения проверены годами, мы принимаемся рассказывать ей истории о тех временах, когда у нас все только начиналось. Стартуем всегда с первого свидания, которое случилось в 1999 году. Юному сознанию нашей дочки события того века представляются бесконечно далекими – как в документальных фильмах Рика Барнса, только с песней No Scrubs группы TLC вместо обычного фонового перезвона в стиле регтайм. Вскоре Сильвия уже заканчивает за нас предложения.

– Первый раз я увидела твоего папу на свидании вслепую. Он так смущался и нервничал, что…

– …заговорил о том, как делают воздушно-пузырчатую пленку! – радостно подсказывает Сильвия. – И как он в детстве часам играл в игру, которая называется «Подземелья и драконы».

– Точно. Он очень любил играть в «Подземелья и драконы» и – должно быть, оттого что сильно нервничал на нашем свидании – долго-долго рассказывал о них! Обычно взрослые так себя не ведут, поэтому вначале я подумала, что, пожалуй, он слишком странный для меня. А папа, из-за того что я тогда работала в музыкальном журнале под названием Rolling Stone, боялся, что я хулиганка и поздно ложусь спать.

– Хотя на самом деле ты иногда ложишься раньше меня, – замечает Сильвия.

– Да, еле-еле дотягиваю до 8:45. Так вот, чем больше я говорила с твоим папой, тем больше понимала, что быть странным здорово и что он самый интересный человек, которого я только встречала.

Со временем Сильвия выучила наши истории на память – так что в каком-то смысле они стали ее историями. На первом свидании они пошли в кино, и папа обнял маму за плечи. Не прошло и двух недель, как мама поняла, что хочет выйти замуж за папу. Мама всего два раза видела, как папа плачет: когда она шла к алтарю, чтобы с ним обвенчаться, и в тот вечер, когда родилась я.

Ура, на работу!

как после рождения ребенка не возненавидеть выходные

В пятницу вечером я звоню сестре Хезер, чтобы на бегу обменяться новостями. Она едет из школы, где работает учительницей, в продуктовый магазин; чтобы не занимать руки за рулем, она переключает меня на громккую связь, а телефон бросает на колени.

Сегодня, сообщает мне сестра, она проводит пижамную вечеринку с участием тройняшек – трех неотличимых друг от друга друзей ее младшего сына, которых выдают исключительно оптом.

– Так что бегу в Price Chopper, потому что у нас закончились снэки. – Ее голос звучит приглушенно. – А еще надо закупиться спагетти к ужину. О, и завтрак: когда мальчики остаются у друзей с ночевкой, родители готовят настоящий завтрак, так что нужно запастись беконом, яйцами и всем таким. Потом пулей домой, убирать и готовить спагетти.

Я спрашиваю о планах на выходные. В субботу Хезер жарит яичницу с беконом для команды мальчишек, возвращает домой тройню, развозит обоих сыновей по другим гостям, покупает подарки ко дню рождения двух их друзей, после чего надо успеть к трем часам на заседание комитета, который готовит к выпуску годовой альбом класса, где учится ее сын Грей.

– Постой, – прерываю я. – Это же школьный проект, верно?

– О, разве ты не в курсе, что выходные теперь дополнительные будни, даже для детей? Дурдом, одним словом.

С шести до полвосьмого, продолжает она, у ее сына Трэвиса футбольная тренировка.

– Потом у нас семейный киновечер, – говорит Хезер. – Но даже это утомительно, потому что, пока все сбегают в душ и поужинают, на часах уже полдевятого. Когда мы с Робом ставим фильм, нам уже хочется под одеяло, а к десяти нас уже просто вырубает. Но если мы говорим детям: «Давайте досмотрим завтра», – они ужасно расстраиваются, потому как планировалось провести это время вместе. Так что мы стараемся не засыпать.

В воскресенье, продолжает Хезер, с полдевятого до трех у обоих мальчиков футбольные турниры, которые они с Робом «раздежуривают» между собой. Такие затраты времени – почти полный рабочий день – привычное дело для родителей примерно 44 миллионов американских детей, участвующих в организованных спортивных мероприятиях. Детско-юношеский спорт сделался настолько профессиональным, что построенная вокруг него туристическая индустрия ежегодно приносит около 7 миллиардов долларов. Как следствие, поднимается поросль специализированных турагентств, которые заняты сугубо тем, что бронируют гостиницы для молодежных команд и путешествующих с ними родственников.

Вместо того чтобы гонять мяч в местном парке, дети ездят на спортивные базы вроде Rocky Top Sports World в Гатлинберге, штат Теннеси, с оборотом 20 миллионов долларов, где на 80 акрах организовывают «турникулы» для всей семьи – отдых, построенный вокруг футбольного турнира одного из детей. В городке Хезер тоже имеется спортивная база, размещенная на территории бывшей тюрьмы, где по периметру ради сохранения исторического антуража до сих пор натянута колючая проволока – видимо, еще и для острастки родителей, которые подумывают о побеге.

Только Хезер досрочное освобождение за хорошее поведение не светит. После турниров она везет сыновей домой, чтобы те приняли душ, сделали домашнее задание и поужинали. Когда мальчики уходят спать, она садится готовить поурочные планы на неделю.

– Да, и еще с пятницы по воскресенье я запускаю как минимум пять стирок, – говорит она. – И, конечно же, мы с Робом никогда не можем без ссоры поделить, кто что делает.

Она делает паузу.

– Знаешь, я чуть ли не радуюсь, когда снова наступают будни. В них больше порядка. Скажем, я знаю, что к полвосьмому дети уже будут читать в постели. Если я хожу по магазинам на выходных, никакого удовольствия мне это не приносит, потому что это не шопинг, а оптовая закупка детских спортивных носков. Как могут два мальчика изнашивать такую гору спортивных носков?

Она резко умолкает.

– Хезер? – с тревогой зову я. – Что такое? О нет, ты превысила скорость? Тебя остановил коп. Это же коп?

– Нет, – со вздохом отвечает моя сестра. – Я так с тобой заговорилась, что забыла про продуктовый магазин и поехала прямиком домой.

Чертыхаясь, она выезжает обратно на дорогу.

Мы с Томом порой обмениваемся косыми взглядами, когда видим на улице бездетные пары. Сжимая под мышкой коврики для йоги, те добродушно спорят, где им устроить второй завтрак, перед тем как отправиться на сеновал и подремать.

«До женитьбы меня раздражали люди с детьми, – говорит Том, когда мы проходим дуэт, исполняющий страстный поцелуй прямо на углу улицы. – А теперь меня раздражают парочки».

Жестокий парадокс уик-энда с детьми можно свести к следующему: взрослые хотят расслабиться, а дети нет. Те, у кого совсем малыши, подобно заводчикам борзых, отчаянно выискивают способы «выгулять» своих подопечных; родители более старших детей по выходным превращаются в таксистов. «Пока не было детей, я думала, что выходные – это время, когда можно делать что угодно, – говорит Кэролайн, фрилансер и дважды мама. – А теперь как умалишенная высчитываю, на чем бы сэкономить минутку. Если обойтись без душа, я, пожалуй, успею взять кофе Starbucks в супермаркете, так чтобы пить и делать покупки одновременно? Каждый раз приходят на ум развлекательные кабинки в Chuck E. Cheese’s, где дети пытаются поймать на лету билеты: билеты для родителей – это минуты и часы».

С другой стороны, в выходные многих родителей просачивается работа из будней. В 2014 году Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) изучила в ряде стран соотношение работа / личная жизнь, подсчитав процент людей, которые трудятся по пятьдесят часов в неделю и больше, и выяснив количество времени, которое они посвящают «досугу и уходу за собой». Из тридцати четырех стран – членов ОЭСР Соединенные Штаты заняли сиротское двадцать девятое место (на первом Дания).

Для нас с Томом выходные по-прежнему остаются источником стресса. Будни мы хоть как-то научились организовывать. За те четыре месяца, что мы устраивали встряску нашим отношениям, стало ясно, что трения между нами во многом обусловлены недостаточно четким распределением ролей. Благодаря тому что мы разобрались, кто чем занимается, я больше не жду от Тома, чтобы он читал мои мысли, и не кипячусь, что он не помогает. Теперь, к примеру, те два утра в неделю, когда нашу дочку в школу собирает Том, я могу никуда не торопиться. Эта малая, но такая сладкая толика свободного времени, позволяющая спокойно посидеть за завтраком, кардинально меняет мой день. Разумеется, я по-прежнему «семейный менеджер» и должна постоянно напоминать Тому о таких простых вещах, как покормить ребенка завтраком, – но он их делает.

Если назревает ссора, Том ловко обезоруживает меня при помощи фэбээровских приемов и реплик, составленных Терри Риалом: «О, должно быть, это ужасно неприятно. Понятно, почему у тебя такое настроение. Я могу что-нибудь сказать или сделать, чтобы тебе стало легче?» Пускай это холодный расчет, какая разница? Теперь, когда я разгружаю посудомоечную машину, он подскакивает и помогает мне вынимать тарелки. Эта во многом символическая работа занимает две минуты, но Том понимает, что доброжелательность, которую она порождает, будет ощущаться гораздо дольше. Иногда он даже спрашивает: «Тебе помочь?» Эти волшебные слова зажигают во мне маленький огонек теплоты; он как бы говорит: «Будь моя воля, я бы в жизни не мыл тарелки и распрекрасно ел из пакета, но мне важно то, что важно тебе». Памятуя совет доктора Чапмана, я благодарю Тома и оставляю при себе мысли о том, что меня никто за чистые тарелки не благодарит. Наша обходительность, в самом деле, порождает восходящую спираль позитива: я чувствую себя счастливее; Том получает покой, в котором так нуждается.

Надо признать, что наша новая культура общения – это отчасти спектакль, который мы разыгрываем для дочки. Я показала Тому исследование о моделировании и объяснила, что, когда Сильвия наблюдает, как я выполняю львиную долю работы по дому, у нее формируются соответствующие ожидания в отношении собственного будущего. Чтобы лишний раз нарушить эту парадигму моделирования, я убеждаю Тома поехать вместе с Сильвией на одну из школьных экскурсий в музей. Подавляющее большинство родителей-волонтеров, которые берут на себя этот труд, составляют женщины, сообщаю я. Нашей дочке и другим детям полезно будет увидеть, что папы тоже могут быть волонтерами. «И потом, ты работаешь из дому, – говорю я. – Тебе не надо отпрашиваться у начальника». Когда мы говорим Сильвии, что папа поедет с ней на экскурсию, ее радость не знает границ.

Но когда подходит день экскурсии, Том пытается идти на попятный.

«У меня много работы в четверг, так что придется отказаться, – как бы между делом замечает он. – Большинство волонтеров – мамы-домохозяйки, так что время у них найдется. А я опаздываю со сдачей трех статей».

Я сажусь за компьютер и нахожу электронное письмо учительницы, в котором расписаны подробности экскурсии. Из шести женщин, вызвавшихся сопровождать детей, у пяти есть постоянное место работы. Я показываю на фамилии: «Вот эта юрист, – говорю я. – Подозреваю, что сегодня она засидится допоздна. Джесси работает в общественной организации на Манхэттене. Эта редактор, а эта…»

Том поднимает вверх руку. «Ладно, ладно, я еду», – говорит он.

Тем вечером он привозит с экскурсии целый ворох забавных историй об одноклассниках нашей дочери. «Так интересно видеть ту часть ее жизни, которая была вроде как спрятана от меня, – говорит он. – На обеденном перерыве дети долго дискутировали: если человек-невидимка обедает, еду видно, или она тоже становится невидимой?» Тома призвали разрешить спор, но он, видимо, еще больше запутал детей, сказав им, что все зависит от «механизма невидимости»: если невидимость обеспечивает кожа, она «действует как маскировочный экран, и еды не видно»; а если невидимо все тело, то «инородное вещество должно проявиться». К счастью, после этого Том переключился обратно в режим «Папа» и сказал детям, чтобы они заставили исчезнуть свои бутерброды.

Чем больше участия он принимает в жизни нашего ребенка, тем теснее становится его связь с женой и дочерью, и тем больше они его ценят. Восходящая спираль.

• • • • • • • • •

Однако с выходными нам надо что-то решать. Когда день менее структурирован и у каждого члена семьи свои планы, которые плохо сочетаются с планами остальных, то и дело вспыхивают стычки. Моя подруга Мари говорит, что матерям-домохозяйкам вроде нее выходные даются особенно трудно, потому что им часто неловко или стыдно просить мужа подключиться к домашним делам.

Как следствие, ее выходные ничем не отличаются от будней. «Дочка будит меня рано утром; я готовлю завтрак и одеваю ее, – рассказывает Мари. – Шон высыпается и подолгу валяется в постели, потягиваясь на все лады. Размявшись как следует, он на двадцать минут прыгает в горячий душ, чтобы окончательно разомлеть. К этому моменту у меня уже готов обед и на мойке возвышаются две стопки тарелок. Вместе с горой посуды растет и мой уровень стресса, особенно когда Шон выходит из душа, садится на диван и в девяти случаях из десяти вынимает свой телефон, не обращая ни малейшего внимания на ребенка. Причем он знает, что меня это раздражает. – Она вздыхает. – Он ведет себя как подросток, который нарочно испытывает терпение родителей, и это бесит».

Помощи он не предлагает, а она, считая, что ему для восстановления необходим весь уик-энд, не чувствует себя в праве попросить. Это значит, что семь дней в неделю рутинная работа ложится исключительно на ее плечи.

Я вспоминаю совет психолога Энн Данневолд апеллировать к чувству справедливости мужчины.

– Значит, на выходных Шон абсолютно ничего не делает, то есть у него получается восемь свободных дней в месяц, – говорю я Мари.

Она кивает.

– Верно.

– Это, – я быстренько перемножаю в уме шестнадцать часов бодрствования на восемь, – 128 часов в месяц досуга по выходным. А у тебя? Сколько часов получаешь ты?

Она удивленно на меня смотрит.

– Ноль.

– Вот-вот, – киваю я.

Так почему она не возмутится и не потребует, чтобы муж делал больше? Ведь ей нечего терять, кроме лишних закладок стирки. Беседуя в Филадельфии с писательницей-феминисткой Кейтлин Моран, я упоминаю о колебаниях Мари. Бурная реакция Моран производит на меня самое приятное впечатление. «Выходит, ваша подруга никогда не отдыхает? – говорит она, качая головой. – Очевидно, ей нужно обсудить это с мужем. Я реально не понимаю таких вещей, когда вижу их в чужих отношениях. Если ты любишь свою жену, как ты можешь обходить эту тему? Нужно вызвать своего мужчину на разговор и сказать: “Вся эта работа не делается по щучьему веленью. Почему ты так со мной поступаешь?”»

Муж Моран, журналист Питер Пафидс – угадали: ярый феминист. «Питер направил свой фанатизм на то, чтобы быть идеальным родителем, – делится со мной Кейтлин. – Он так гордился, когда добыл правильные пластиковые контейнеры, чтобы упаковывать девочкам ланч. Я постоянно говорю дочкам: “Вам невероятно повезло, что у вас такой феноменальный отец. Многие девочки могут только мечтать о таком отце”. – Она хихикает. – Правда, я в свое время над ним поизмывалась. Я не умею водить машину и категорически отказываюсь это делать, поэтому ему пришлось взять на себя весь школьный извоз и закупки. А я преспокойно себе сидела дома и писала в Tw itter: “Как здорово не водить машину! Я без этого прекрасно обхожусь”».

Возвращаясь к дилемме Мари, Моран советует не сбрасывать со счетов классический феминистский лозунг, что труд домохозяек должен быть оплачен. «Это вполне логично. Если вы помещаете бабушку в специальное учреждение, где за ваши деньги кто-то заботится о ней, это коммерческая сделка. А если вы ухаживаете за бабушкой сами, то платить уже не надо? – Кейтлин вскакивает из-за стола и начинает метаться по комнате, гулко топая тяжелыми ботинками. – Нам говорят, что быть хорошей женой и расторопной хозяйкой – предмет гордости для женщины. Мы подспудно убеждены, что запас женской любви, заботы и внимания никогда не иссякает, что женщины должны давать их нам, пока не умрут. И нет грани, за которой они скажут: “Довольно!” Чтобы добиться такого от мужчин, их надо либо культурно на это вдохновлять, либо стыдить!»

Моран не унимается еще добрых двадцать минут. Должна сознаться, что подначивать ее одно удовольствие.

• • • • • • • • •

Тихие и безмятежные выходные с детьми – это, пожалуй, нечто из области фантастики. Но ведь кто-то где-то наверняка придумал способ получать от уик-энда хоть каплю удовольствия, а не просто тянуть лямку спортивных тренировок, детских праздников и домашней рутины.

И тут я вспоминаю про свою подругу Дженни. Другие мамы восхищаются тем, как она умеет заранее просчитать и спланировать выходные своей семьи.

Мы встречаемся в нашем любимом месте – в бывшем каретном дворе Коббл-Хилла, где при свете дня теперь подают кофе, а вечером, в режиме бара, предлагают продукцию микропивоварен и «эксклюзивные крафтовые напитки». Плакаты на голых кирпичных стенах внутри заведения агитируют принять участие в мастер-классах по изготовлению домашних колбасок, предупреждают о встрече клуба Бруклинских аккордеонистов, информируют о времени завоза сельхозпродуктов по подписке и шоу винтажных электропианино.

За большими общими столами собирается характерная нью-бруклинская публика: бородатые ребята с татуировками и прическами «мужской пучок», заказывающие печенье поп-тартс ручной работы; стрекотальщики по клавиатуре, чьи ультрамодные очки посверкивают из-за крышек ноутбуков; двадцатилетние креативщики, обновляющие свои Etsy-сайты, и мамочки вроде нас, коротающие время перед школьным забегом.

С опозданием приехав из дочкиной школы, где на общественных началах помогала в буфете, я влетаю в зал и, скользнув по длинной скамейке, приземляюсь рядом с подругой, которая своим гибким станом и рыжими волнистыми волосами напоминает осовремененную версию «Офелии» Милле. Мы обе одеты в одну из разновидностей униформы бруклинской мамы: полосатая рубашка, джинсы в обтяжку, маленькие золотые сережки модной «органической» формы, яркая помада.

Я по обыкновению заказываю гренки с авокадо из мультизлакового хлеба с тыквенными семечками и домашний имбирный эль; для Дженни – салат из трех видов капусты (сырой, на гриле и с «хрустящей кунжутной посыпкой»). Я спрашиваю подругу о ее формуле выходных, и она любезно мне ее раскрывает. Они с мужем и двумя сыновьями начинают с семейной планерки. «Звучит банально, зато работает», – комментирует она. Собираем всех и по кругу предлагаем каждому члену семьи назвать одну-две вещи, которых им хотелось бы на выходных.

«Дети могут участвовать уже с двух лет, – говорит Дженни. – Даже если они просят неосуществимого, например сахарную вату на ужин, стараемся хотя бы частично исполнить их желание: скажем, разрешаем им выбрать ресторан, где будем ужинать. По крайней мере, не рубим их идеи на корню. На совещаниях такое никому не нравится. Говорим четко и ясно: “На выходных я хочу A, B и C”, в порядке значимости. Не ждем, что кто-то прочитает наши мысли», – советует она. Детьми на выходных они с мужем занимаются по очереди, причем один раз позволяется использовать опцию «Спасение бегством». «Таким образом, – объясняет моя подруга, – у обоих родителей есть возможность выбрать из имеющихся заданий то, которое легче. Например, посидеть дома со спящим младенцем, вместо того чтобы вести старшего ребенка на пейнтбольную вечеринку по случаю дня рождения друга». (Как вариант, мы с Дженни знаем родителей, которые просто подбрасывают монетку, когда нужно заняться с ребенком чем-то особенно пугающим.)

Дженни предлагает следующие неинвазивные варианты начала переговоров:

Если хочешь на этих выходных несколько часов поиграть в баскетбол – хорошо. Я побуду дома с детьми. То – гда на следующих я бы сходила на ту новую выставку картин, а ты мог бы заняться детьми.

Она подает это в точности, как советует психолог Джошуа Коулман: как будто это дело решенное, и осталось только «утрясти» детали.

Последние несколько недель ты много работал и я часто исполняла родительские обязанности соло. Я вымоталась, и у меня перестало хватать на детей терпения. Было бы здорово, если бы я могла побыть одна и подзарядиться.

Какая-то жизнь у меня пошла пресная. Поможешь вернуть в нее изюминку?

Я составила для детей список занятий выходного дня. Как думаешь, ты справишься с X, Y и/или Z?

Спрашивая, может ли он «справиться», говорит Дженни, мы как бы бросаем вызов, перед которым ни один мужчина не в силах устоять. Кроме того, как утверждает профессор психологии из Йельского университета Алан Каздин, выбор повышает вероятность повиновения. Важен не столько выбор сам по себе; вести себя иначе заставляет ощущение, что он у тебя есть.

Перепоручая связанные с детьми обязанности, учитываем, какие из них соответствуют сильным сторонам вашего мужа, продолжает Дженни, и от какой работы вы рады освободиться – это должны быть задания, которые не будят в вас микроменеджера. А потом отдаем бразды правления. «Если муж берет на себя уроки плавания, пускай занимается ими от “А” до “Я”: следит за временем, собирает сумки и все остальное. В какой-то из дней дети могут оказаться в бассейне голыми, – говорит Дженни. – Или спустя месяц в спортивной сумке обнаружится заплесневевший подгузник. Прикусываем язык и молчим. Рано или поздно ваш муж разберется, что к чему. Обязательно разберется. Возможно, ему приятно будет для разнообразия рассказать вам, как дела у детей, или капельку позлорадствовать, насколько он вас в чем-нибудь превосходит».

А еще Дженни – большая ценительница козыря под кодовым названием «после восьми»: муж может гораздо лояльнее отнестись к вашей идее пойти в спортзал или зависнуть с друзьями в баре, если вы озвучите ее после того, как дети лягут спать.

Наконец, говорит Дженни, дав партнеру время «для себя», уважайте его и не жалейте о своем решении. Ее муж знает, что если он предложил ей принять расслабляющую пенную ванну, нельзя, чтобы дети слонялись без присмотра и в итоге забрели к маме понырять резиновыми пингвинчиками в ее пену. Если Дженни говорит мужу, что он может встретиться с друзьями, она не будет припоминать ему это ближайшие три недели всякий раз, как он ее разозлит.

То есть, как памятно выразился Терри Риал, не писаем на подарок. «О, теперь это будет моя любимая поговорка», – говорит Дженни.

• • • • • • • • •

Знакомые родители жалуются, что их самая большая проблема на выходных – это тайм-менеджмент. Поэтому я опять звоню Джулии Моргенштерн, нью-йоркскому консультанту по управлению временем. Джулия разработала новый подход к организации выходных с детьми, немедленно ставший хитом у ее высокопоставленных клиентов. Мысленно разбейте уик-энд на семь отрезков времени, говорит она: вечер пятницы, утро субботы, день субботы, субботний вечер, утро воскресенья, день воскресенья и воскресный вечер.

«Если вы рассматриваете выходные как семь отрезков времени, – объясняет Моргенштерн, – каждый отрезок можно посвятить чему-то одному: приятно провести время, укрепляя связи с близкими людьми; восстановить силы; подтянуть бытовые дела». Дальше она просит клиентов четко разграничивать отрезки. «Я говорю семейным людям: “Послушайте, перестаньте хвататься за домашние дела каждый раз, как только выпадает свободная минутка”. На выходных бытовую программу нужно сжимать до одного, максимум двух отрезков. Так, субботнее утро можно посвятить уборке, примерно в таком духе: “Сейчас мы все вместе наводим в доме порядок, слаженно и оперативно”. А в обед можно, скажем, закупить продукты. Это два отрезка, но если вы сможете упаковать все в один, еще лучше».

Во многих семьях несколько отрезков с ходу проглатывают спорт и дни рождения друзей. В этом случае, говорит Моргенштерн, родители должны целенаправленно выделять еще один-два отрезка для развлечений и восстановления сил. Она использует аббревиатуру ФОЛ: физическая активность, отдушина (хобби и занятия, которые позволяют полностью переключиться) и люди (в обществе которых вы расслабляетесь или ощущаете прилив энергии, а не те, которые вас изматывают). Если вы целенаправленно не «застолбите» отрезок для досуга, предупреждает она, его поглотят другие задачи. «Планировать утомительно, на те же решения по поводу отрезков тратится до черта энергии, – говорит Моргенштерн. – Но если этого не делать, время будет потеряно. “Свободное время” – это не то, что остается, когда вся работа переделана. Вписывайте его в свой график, чтобы было что предвкушать».

То есть, как в случае с моей подругой Мари, важно продвигать идею, что вам тоже нужно время для подзарядки, иначе вы рано или поздно станете ходячей версией «Щедрого дерева»: яблони, которая отдает ребенку свои плоды, ветви и древесину, постепенно превращаясь в сухой пень. (Трактуемое как метафора самоотверженной материнской любви, «Щедрое дерево» относится к тем детским книгам, которые в равной мере любят и ненавидят; многочисленные критики на Amazon утверждают, что оно повествует о «деструктивных отношениях с патологической взаимной зависимостью», при которых «мальчик с психопатическим расстройством личности эксплуатирует дерево, символизирующее материнство».)

Используя метод семи отрезков времени, Джулия набрасывает примерный план уик-энда. «Итак, вечером пятницы можно устроить посиделки с другими семьями, если вам нужны эти социальные связи; субботний вечер и день воскресенья отдаем на откуп семейным развлечениям за пределами дома; а вечер воскресенья можно посвятить подготовке к будущей неделе».

Я спрашиваю: разве смысл выходных не в том, чтобы отдохнуть от организованности – провести время без планов и забот? «Режим очень важен для детей, – без колебаний отвечает Моргенштерн, у которой, как и у меня, одна дочь. – Мир ребенка и без того хаотичен. Поэтому, когда определенному ритму подчинены не только будни, но и выходные – “Вечером пятницы мы собираемся с друзьями на пиццу, а в воскресенье днем ходим гулять и занимаемся какой-нибудь физической активностью”, – устоявшийся порядок освобождает всех от необходимости придумывать, куда девать время, и позволяет просто наслаждаться им».

Разложив по полочкам отрезки выходных, окиньте строгим взглядом полученный график. Моргенштерн утверждает, что, перегружая уик-энд, мы на ровном месте создаем себе проблемы. Как она говорит: «Не спрашивайте: “Что я могу успеть?”; задавайтесь вопросами: “Что нас взбодрит? Что восстановит наши силы или поможет нам расслабиться?”»

Сюда входит сон. «Будучи родителями, вы много работаете и постоянно отдаете, отдаете, отдаете. Поэтому важно помнить о том, что вас хорошо подпитывает, например об отдыхе», – продолжает Моргенштерн. Воскресными вечерами многих родителей соблазняет идея засидеться допоздна, чтобы выгадать еще несколько часов, после того как дети наконец улягутся спать. Однако Моргенштерн говорит, что к этому вопросу нужно подходить с другой стороны. Если воспринимать сон как нечто, чем завершается день, можно не устоять перед искушением продлить веселье. Но если прибегнуть к психологическому трюку Моргенштерн и думать о сне как о начале нового дня, уложить себя под одеяло будет легче.

Невысыпающимся клиентам Джулия советует за девяносто минут до отбоя устанавливать мораторий на всю электронику. «Выходить перед сном в интернет все равно что пить Red Bull», – без обиняков говорит она. Исследования показывают, что даже маленькое электронное устройство своим свечением посылает мозгу ложный сигнал и отгоняет сон. Тем не менее опрос Национального фонда сна США показал, что каждый четвертый родитель читает или отсылает электронные письма и сообщения, после того как ложится в постель с намерением уснуть (а потом они удивляются, почему полночи смотрят в потолок).

Комик и мама троих детей Дена Близзард рассказывает, что по вечерам ее муж часами пропадал у себя в кабинете, играя в видеоигры. «Сначала я думала, что у него просто такой способ снимать стресс, – говорит она. – Но потом это вышло из-под контроля, и он стал возвращаться в спальню не раньше двух утра». Однажды ночью он пришел к жене весь в поту и еле забрался в постель. Встревоженная, Близзард спросила, что случилось. «Он ответил: “Я играл в Call of Duty, о’кей? Пару наших убили, и мне пришлось вернуться в бой. Наши проигрывали. А когда твои проигрывают, уходить нельзя”. Я сказала: “От этой игры бывает посттравматическое стрессовое расстройство? Потому что я так больше не могу. Хватит. Ты больше не работаешь спасателем”».

• • • • • • • • •

Есть очевидные объяснения, почему родителям крайне важно восстанавливать силы – хотя бы для того, чтобы поспевать за своими детьми. Но одна исследовательница выявила причину, которая оказалась неожиданностью как для нее самой, так и для родителей, с которыми она работала.

В рамках исследования, впервые в истории посвященного тому, что дети думают о своих работающих родителях, Эллен Галински побеседовала более чем с тысячью детей возрастом от восьми до восемнадцати лет на тему их семейных взаимоотношений и профессиональной жизни родителей.

Галински обнаружила, что представления родителей о том, что думают их дети, могут существенно отличаться от того, что дети думают на самом деле. В качестве наиболее характерного примера она приводит так называемый «вопрос об одном желании». Она спросила детей: будь у вас возможность загадать одно-единственное желание, способное изменить то, как работа матери или отца влияет на вашу жизнь, что бы вы загадали?

Затем она предложила родителям угадать, как отреагировал их ребенок. Большинство взрослых предположили, что дети загадали проводить больше времени вместе. Но нет. Самым заветным желанием детей было, чтобы взрослые меньше нервничали и уставали. Его угадало всего 2 процента родителей.

Еще больше Галински поразило то, как дети волновались за взрослых – и что главной причиной беспокойства для них служили стрессы и усталость родителей. Треть детей, с которыми беседовала Эллен, переживали за родителей «часто или очень часто», а две трети волновались время от времени. Когда мы носимся с языком на плече, не зная, за что хвататься, – когда даже выходные в тягость, – дети это замечают и расстраиваются.

Зачастую работающие родители только усугубляют напряжение, силясь в редкие свободные дни создавать Памятные Моменты. Однако исследования показывают: чтобы поразить воображение ребенка, вовсе не обязательно лететь на выходные в Диснейуорлд. Как выяснила Галински, не обязательно даже ехать за окружную в нелицензионный аквапарк «Веселуха дяди Вонькиса».

Помимо прочего, исследовательница спрашивала ребят, каким будет самое яркое воспоминание их детства, и предлагала взрослым угадать, что те ответят. Родители почти всегда называли какое-нибудь торжество в пятизвездочном отеле или отдых, на который ушли месяцы планирования и горы денег. Но вместо этого дети отмечали повседневные ритуалы и традиции, говорящие: «Мы семья». Одна девочка назвала привычку отца каждое утро, когда она идет в школу, говорить: «Иди, тигренок, покажи им!» Этот, казалось бы, неприметный, пустяковый ритуал – при мысли о котором у меня каждый раз ком подступает к горлу – она выделила как самое яркое впечатление детства. Как выяснила Галински, эти мелочи многое значат, гораздо больше, чем мы думаем.

• • • • • • • • •

Приняв к сведению советы Джулии Моргенштерн и Дженни, я начинаю составлять сценарии выходного дня, которые называю «Все вроде как выигрывают». За основу беру принципы утилитаризма, разработанные английскими философами Иеремией Бентамом и Джоном Стюартом Миллем: счастье всех людей равноценно, поэтому нужно делать как можно больше добра как можно большему количеству человек.

Во всем, что касается семейного времяпрепровождения на выходных, я исхожу из ключевого вопроса: как сделать, чтобы все вроде как выигрывали? Такие сценарии нужно планировать, но польза от них огромная. В одну из суббот, когда мы с Сильвией идем в парк, я разбавляю рутину «красивым» кофе (латте с шоколадом и – сколько той жизни! – двойной порцией взбитых сливок) и в высшей степени занимательным подкастом радиопередачи Desert Island Discs с участием Кита Ричардса. Каждый раз, когда гость студии заходится хриплым хохотом, я тоже смеюсь, привлекая недоуменные взгляды других родителей.

Другой пример: каждую пятницу после обеда к Сильвии приходит ее учитель игры на фортепиано. Пока они корпят над главной темой мультсериала «Мелочь пузатая», я бросаю на кровать газеты и журналы, Том наливает вина и приносит блюдце с оливками и сыром, и мы релаксируем вместе. Благодаря этому маленькому ритуалу мы начинаем уик-энд с мажорной ноты.

А моя подруга Сара каждое субботнее утро водит дочку в кинотеатр. «Она ждет этого, потому что это наш особый ритуал, и после мы идем есть мороженое, – говорит Сара. – Я жду этого, потому что беру с собой дорожную подушку и беруши и два часа отсыпаюсь. Говорю только, чтобы дочка меня будила, если захочет в туалет».

Если мы путешествуем на машине, Том загружает подкаст, чтобы слушать за рулем, Сильвия смотрит фильм на планшете в специальных наушниках с ограничением громкости, а я читаю книгу (к счастью, я могу читать в машине). Каждый занят тем, что ему по душе. Никого не пытают сверлящей детской музыкой.

А еще мы начали водить дочку на бруклинское кладбище Грин-Вуд. Нам с Томом любопытно изучать его богатую историю и находить имена девятнадцатого столетия, которые, наверное, уже не вернутся в обиход (Ипполит, Эбенезер, Берта). Сильвии нравятся 478 акров по большей части пустой парковой зоны, усеянной лесными фиалками, а того, что под «статуями» разлагаются трупы, она еще толком не понимает. (Папа, а что значит «Ибо не ведаем, когда пробьет наш час»?)

На выходных наша троица, как правило, все делала вместе, пока я не спросила себя: зачем? Зачем, к примеру, мы ходим в супермаркет всей семьей, если Том становится там напряженным, а Сильвия надоедливой? Как я уже говорила, мне нравится покупать продукты – поэтому теперь, когда нужно сделать это в выходной день, Том довозит меня до магазина и забирает Сильвию в ближайший парк. Они пинают футбольный мяч, а я тем временем с пристрастием изучаю каждую новую разновидность мюсли («О-о-о, кофе-темный шоколад-лесной орех? В корзину!»). Ду-ди-ду. Справившись, я отсылаю Тому сообщение, и они с Сильвией помогают мне загрузить покупки в машину.

По субботам Том начал встречаться с товарищем по велосипедному спорту, у которого есть дочка, ровесница Сильвии. Девочки ныряют в спальню, а мужчины говорят о ширине покрышек и размере задней кассеты своих велосипедов («Достал 12–32?»).

Хотя дети редко собираются вместе по инициативе отцов, это очень важно для них, особенно для девочек. Нравы меняются, но исследования показывают, что женатые отцы по-прежнему проводят больше свободного времени с сыновьями и что дети обоих полов получают больше отцовского внимания, если в семье есть сын. Снискав успех со знакомым велосипедистом, Том начал устраивать папские мероприятия с участием других друзей, у которых есть дочери. Коллега по спортивной журналистике, к примеру, присоединился к нему в расположенном неподалеку спортзале со скалолазным стендом, где проводят тренировки для детей. Потом они вчетвером отправились в кафе-мороженое на солодовый молочный коктейль. В другой раз Том с приятелем повели девочек поиграть с мячом в парке, а потом поехали мыть машины (шестилетние дети думают, что автоматизированная мойка машин – это очень весело). Позднее они с тем же отцом встретились в местном клубе, где напрокат предлагают сотни настольных игр. Папы с дочками отлично провели час, играя в «Пентаго» и угощаясь пиццей в маленьком кафе при клубе.

Но главный успех Тома по части «Все выигрывают» – это, безусловно, вылазка в пинбольный зал на Манхэттене в компании такого же, как он, фаната пинбола и его сына, увенчанная посещением фургончика с мексиканской едой. Я все это время провалялась в постели и залпом прочла целую книгу, чего со мной не случалось со времен беременности. Когда они вернулись, я, отдохнувшая и посвежевшая, пошла играть с Сильвией, а Том лег подремать.

Однако с такими пожирателями времени, как выездные соревнования детей Хезер, мой принцип «Все выигрывают» пока работает слабовато (причем я прекрасно понимаю, что мне с одним ребенком куда проще). Я обращаюсь за советом к Джулии Моргенштерн. «Даже такие нагрузки не лишают вас возможности отдыхать», – говорит она. В перерывах между играми возвращайтесь в машину и читайте книгу или слушайте музыку, рекомендует Моргенштерн. Если у вас есть младший ребенок, отложите мобильный телефон и побросайте с малышом фрисби. Возьмите с собой праздничной еды и воспринимайте это как удобный случай восполнить дефицит общения с мужем. «Просто наслаждайтесь моментом, вместо того чтобы считать это время потерянным», – говорит она.

Одна моя подруга, двое детей которой ездят по соревнованиям, говорит, что во время долгих путешествий от одного бейсбольного поля к другому она выключает музыку и пользуется случаем поговорить с детьми по душам. «Моему старшему тринадцать, и он стал потихоньку от меня отдаляться, – рассказывает она. – Очень больно видеть, что я больше не попадаю в число самых близких для него людей. Поэтому я начала воспринимать его соревнования как возможность держать руку на пульсе, а также наблюдать за его общением с друзьями».

И наконец, самый простой и незамысловатый сценарий «Все вроде как выигрывают»: Том теперь отсыпается по субботам, а я – по воскресеньям. Все вроде как почти выигрывают! По большей части!

После ланча с Дженни я получаю от нее письмо, озаглавленное «Кое-что забыла». В нем боевой клич, обращенный к женщинам планеты: «Почему все мы по выходным принимаем двухминутный солдатский душ? Думайте, как мужчина, и мойтесь без тени стыда, – пишет она. – Забудьте о чувстве вины! Мужчину оно не гложет и глодать не будет. Терзаться всякий раз, когда не ставишь нужды других людей выше собственных, – это болезнь, которая передается почти исключительно через вторую Х-хромосому. Дамы, просто зайдите, закройте за собой дверь, поверните ручку и не оглядывайтесь».

Не поверите: дети могут сами складывать свою одежду

Как и многих других детей, мою дочь просто так в постель не уложишь. Наша многосложная подготовка ко сну изобилует мистическими церемониями, дотошными контрольными списками и витиеватыми переговорами. Одна из процедур состоит в математически точном раскладывании на кровати плюшевых игрушек, и когда Сильвия наконец закрывает глаза, она становится похожа на маленького египетского фараона, окруженного ритуальными предметами.

Так что начинать мы стараемся пораньше. В один из вечеров гостиная засыпана деталями лего, кусочками пазлов и принадлежностями для рисования.

– Милая, пора наводить порядок, – говорю я. – А когда справишься, иди переодевайся в пижаму.

– Хорошо, – отвечает Сильвия с дивана, не отрывая глаз от книги удивительных фактов о мире животных.

Проходит десять минут, а она сидит, где сидела.

– Доча, пора наводить порядок, – серьезным тоном говорю я. В таких случаях я люблю «включать» Томми Ли Джонса в роли агента ФБР, когда от его громогласной команды «оцепить периметр» народ разбегается во все стороны.

– Хорошо, – машинально повторяет Сильвия, не двигаясь с места.

«Гори оно огнем, – думаю я, сгребая в коробки лего и пазлы. Я уберу в сто раз быстрее. Сильвия сегодня много занималась. И потом, из книги она узнает, что у крыс не бывает отрыжки, а комнатные мухи жужжат в басовом ключе. Вдруг именно этих познаний не хватит ей для того, чтобы поступить в хорошую школу?» Вихрем ворвавшись в спальню дочки, я аккуратно складываю ее одежду, так что стопки у нее на полу смотрятся не хуже, чем на полках магазинов Gap, и кладу на кровать пижаму. Потом наконец поднимаю Сильвию с дивана и отправляю чистить зубы.

Моя шестилетняя дочь не ленива от природы. Проблема не в ней, а во мне.

Споря о том, как делить домашнюю работу, мы редко затрагиваем эту тему: боже упаси попросить о помощи ребенка. Многочисленные исследования показывают, что сегодняшние дети помогают по дому гораздо меньше, чем предыдущие поколения. Опрос, проведенный фирмой Vileda, которая выпускает чистящие средства, выявил, что каждый четвертый ребенок в возрасте от пяти до шестнадцати никак не помогает родителям с домашними делами – даже не заправляет свою постель. По результатам исследования Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, на которое я уже ссылалась, две трети детей в лос-анджелесских семьях неохотно реагируют на просьбы родителей о помощи или вовсе игнорируют их.

Руководитель исследования Элинор Окс не без сарказма отметила в британской газете Guardian, что, в то время как основное внимание при обсуждении домашней работы сосредоточено на матери и отце, возможность «привлекать к ней детей школьного возраста в нашей культуре даже не рассматривается».

Так было не всегда. Для детей первых поселенцев в порядке вещей было носить воду, варить мыло и жать зерно. В книге «Тесные миры: дети и подростки Америки» (Small Worlds: Children and Adolescents in America) историк Эллиот Уэ ст описывает приключения девятилетнего Марвина Поу, который жил в девятнадцатом столетии в Нью-Мексико. Отец отправляет Марвина за лошадьми, которые сбежали с семейного ранчо. Животные ушли на много миль от дома, поэтому мальчик ищет их целую неделю, ночуя в палатках ковбоев. Как раз когда отец начинает подумывать, не пора ли ему идти на поиски сына, тот возвращается сам и приводит с собой лошадей. Я же не могу уговорить Сильвию вернуть на место резиновых скакунов из набора «Мой маленький пони», когда те выпрыгивают из ванны.

Ученые из Колледжа Уэллсли подняли более свежий исторический пласт, проштудировав журнальные статьи о воспитании детей за последние восемьдесят лет. Выяснилось, что если раньше детям поручали такие задания, как приготовить семейный ужин или подстричь газон, то сегодня родители редко обращаются к своим чадам с подобными просьбами. (Когда вы последний раз видели, чтобы опавшие листья во дворе убирал ребенок, а не папа, которому устроили добровольно-принудительный субботник? Или команда специалистов по благоустройству и озеленению?)

По словам автора исследования Маркеллы Рутерфорд, в наши дни у ребенка осталась одна задача – учиться в школе. В тех редких случаях, когда детей пробуют привлекать к более трудоемким делам вроде уборки в гараже, родителям советуют идти на подкуп: рассчитываться наличными на месте или начислять «баллы», которые потом можно обменять на игрушки или развлекательные мероприятия.

Как правило, детям поколения Z (да, это термин, и нет, я не знаю, что идет после него, хотя все чаще мелькает «поколение Альфа») поручают самую простую работу, из серии покормить собаку или накрыть на стол. Родители не усердствуют по ряду причин, самые популярные из которых – это чувство вины, оттого что они много работают, и нежелание добавлять лишние задачи в и без того перегруженный график ребенка. Кому-то хочется, чтобы дети посвящали больше времени своим увлечениям (таким как «Детская школа диджеев» в нашем районе Бруклина, где обещают «познакомить ваших малышей с пластинками, цифровым диджейством и фанковыми темами!»). Другие перепоручают неприятные бытовые дела людям со стороны (если ты платишь кому-то, лишь бы не подстригать газон, с какой стати этим захочет заниматься твой ребенок?).

И наконец, как любит повторять моя мама, современные родители менее авторитарны и более эгалитарны со своими детьми. «Родители твоего возраста любят договариваться с детьми, как будто это рационально мыслящие маленькие взрослые, – говорит моя мать, закатывая глаза. – Никто не хочет быть “плохим”». У меня в детстве были ежедневные, еженедельные и ежемесячные обязанности, и если я их не выполняла, с меня строго спрашивали.

Чистосердечно сознаюсь: я не такая строгая, какой была моя мать. Что плохого в том, чтобы немножко побаловать ребенка? Если я бегу за миской нарезанных яблок, когда моя дочка просит перекусить, или оставляю у порога начищенные туфли, в которых она ходит в школу, этим я показываю, что люблю ее. Если бы кто-то чистил мои туфли, я была бы на седьмом небе. Однажды я привела Сильвию в гости к подруге, и мама девочки пригласила меня остаться на обед. Накрывая на стол, она извинилась (без всякой на то необходимости), что единственная чистая посуда, которая осталась в доме, – детские тарелки с разделителями и рисунком «динозаврики». Когда передо мной поставили мою порцию, аккуратно разложенную по отсекам – сэндвич с индейкой, банан, по привычке нарезанный ломтиками, как для маленького ребенка, и йогурт, – меня это вдруг настолько растрогало, что я не сразу успокоилась. Всем нам приятно чувствовать заботу.

Но «заботиться» и «нежить до состояния полной беспомощности» – это две большие разницы. Положим, я не подкупаю дочку ни деньгами, ни развлечениям, но задания, которые я ей поручаю, малочисленны, и Сильвия не всегда спешит их выполнять. Она накрывает на стол и убирает со стола, когда я вспоминаю попросить ее об этом, и выбирает свои вещи из теплых охапок свежевыстиранного белья, которые я сваливаю на кровать, когда не роет в них тоннели.

Стыдно признаться, но главная причина, почему моя дочь не делает ничего более сложного, состоит в том, что мне не хватает терпения учить ее домашним делам и напоминать ей о них.

• • • • • • • • •

Это медвежья услуга нам обеим. Исследования показывают, что работа по дому приносит детям огромную пользу и служит верной приметой их успеха во взрослой жизни, говорит Ричард Ренде, доцент кафедры психиатрии и поведения человека медицинского факультета Брауновского университета. «Речь о том, чтобы воспитывать детей, успешных в работе и в жизни, а не только в процессе поступления в колледж, – объясняет ученый. – Благодаря домашним поручениям у ребенка развивается способность к сопереживанию, поскольку он понимает, что кто-то может нуждаться в его помощи. Он учится трудолюбию и тому, что “черновая работа” тоже важна. Дети, пренебрегающие рутинным трудом, не окажутся наверху по мановению волшебной палочки. Из тех же, кто помогает родителям, вырастают молодые люди, не считающие, что все вокруг им должны».

Кроме того, когда ребенок остается в стороне от домашних дел, это пагубно сказывается на отношениях между взрослыми. В семьях, где с детей сдувают пылинки, где их ограждают от хозяйственных забот и другой рутины, создается обстановка, в которой взаимные обиды родителей множатся, как грибы после дождя.

Работа по дому учит детей, что их вклад в семейное благополучие необходим и что – внимание, жизненный урок! – у всех людей, даже когда они маленькие и носят обувь с подсветкой, есть дела, которыми надо заниматься вне зависимости от того, нравится им это или нет.

Детский психолог из Остина Карл Пикхардт советует рассматривать домашние обязанности как условия членства в клубе под названием семья. «Вы объясняете ребенку: “Послушай, чтобы в нашем доме было уютно, мы много работаем: и папа, и я. Ты тоже можешь потрудиться и сделать весомый вклад в общее дело”, – говорит Пикхардт. – И когда ребенок помогает, вы тут же говорите: “Спасибо! Это очень важно”».

Пикхардт часто слышит от родителей: «О, я подожду, пока моему ребенку исполнится восемь или девять и он станет достаточно взрослым, чтобы помогать по-настоящему». «Какое там!» – качает головой психолог. К тому времени, как ваш ребенок достигнет предподросткового возраста, просьба о помощи будет восприниматься им как взыскание, объясняет он. Поэтому привычку помогать по дому надо вырабатывать к трем годам. «В этом возрасте помощь родителям кажется ребенку достижением: “Я могу делать то, что делают взрослые, и это здорово”. Это как в детском саду, когда воспитатель спрашивает, кто хочет стереть с доски, и вся группа тянет руку».

У моей дочери, безусловно, есть природное стремление помогать. Когда я что-нибудь пеку, она непременно тащит к кухонной стойке табурет (вызывая у меня смешанные чувства умиления и страха). Если я говорю, что мне нужно сбегать в аптеку, она летит за своей курточкой, радостно сообщая Тому: «Мама идет за тампонами!»

Исследования, посвященные вопросам развития, показывают, что маленькие дети – помощники по своей природе, говорит Ренде. «Уроните что-нибудь, и они поднимут, – рассказывает он. – Потянитесь за чем-нибудь, до чего не достаете, и они вам это добудут». Любопытно, продолжает Ренде, что эта тенденция быстро ослабевает, если взрослые вознаграждают детей за помощь. «В глубине души они не хотят награды, – говорит ученый. – Она гасит их внутреннюю, врожденную мотивацию». Также важно правильно подбирать слова. По мнению Ренде и других исследователей, хвалить детей за то, что они «помощники», может быть более эффективным, чем благодарить их за «помощь». «Проходя мимо малыша с кучей белья, уроните носок и проверьте, догадается ли он сам его поднять. И время от времени поощряйте его фразой: “Какой ты хороший помощник”, – советует психолог. – Воспитывайте детей помощниками и миритесь с их маленькими “недоработками”. Ребенок важнее чистого белья».

А чтобы отдельные эпизоды складывались в многолетнюю привычку, подчеркиваем в работе по дому ее коллективный характер, используя местоимение «мы»: «Нам надо это сделать» или «Давайте мы уберем в гостиной». «Так мы сигнализируем, что работаем все вместе и помогаем друг другу, – говорит Ренде. – Важно понимать, что, когда умонастроение “мы” приходит на смену “я”, все только выигрывают. Дети, мыслящие “мы”-категориями, будут и дальше развивать инстинкт, побуждающий приходить на помощь без напоминания, участвовать в решении проблем или просто делать что-то ради общего блага. И по карьерной лестнице они будут продвигаться быстрее и выше, потому что умеют думать не только о себе».

В идеале прививать такое отношение нужно в дошкольном возрасте, пока ребенку легко промыть мозги. Из уст родителей лозунги вроде: «В семье все помогают друг другу», – принимаются и усваиваются без вопросов. Многие из наших «официальных» семейных правил я сочиняла на ходу, когда Сильвии было три или четыре. Достаточно было произнести что-нибудь тоном «официального объявления», и это становилось прописной истиной (о, как я скучаю по минувшей поре, когда я была милостивым диктатором, а Сильвия и вправду верила, что магазины игрушек закрываются по выходным, а планшет прекращает работать после захода солнца).

Кстати, тоном «официального объявления» также хорошо озвучивать придуманные на ходу семейные традиции. Однажды на выходных, когда Том был в командировке, я проснулась в шесть утра оттого, что к моей кровати подскочила улыбающаяся и готовая встречать новый день Сильвия. У меня не было ни малейшего желания выходить из дому (если честно, не хотелось даже обуваться и менять пижамные штаны на брюки без мягкого пояса). Поэтому я объявила, что сегодня «Ленивая суббота» и мы имеем полное право весь день ходить в пижамах, готовить печенье, валяться на диване и смотреть «Звуки музыки». В результате спонтанного обновления бренда мое тунеядство превратилось в священный семейный обычай: Сильвия до сих пор выпрашивает у нас «Ленивые субботы». Но ничто не мешает создавать по их образу и подобию «Напряженные воскресенья».

В отношении домашних обязанностей Ренде советует родителям не только говорить «мы» вместо «я», но и поменьше жаловаться, как им тяжело. «Маленькие дети не считают бытовые дела чем-то неприятным, это мы навязываем им такое восприятие своими причитаниями», – говорит он. Взрослые могут недовольно ворчать, когда им надо помыть машину, но для четырехлетнего карапуза повозиться с губкой и ведром воды – это просто игра.

Безусловно, привлекая малыша к какой-нибудь домашней работе, вы утраиваете – если не ушестеряете – продолжительность ее выполнения. Но иногда в этом вся соль. Моя подруга Аманда – мать-одиночка. Раньше, приходя с работы, она усаживала трехлетнюю дочь перед телевизором, а сама быстренько готовила ужин. «Варила на скорую руку какие-нибудь спагетти, чтобы потом мы могли больше времени проводить вместе: играть в Барби или читать книжки, – рассказывает она. – Но потом я поняла, что, если дочка поможет мне готовить, такого времени у нас будет еще больше. Это занимало целую вечность, и казалось, что через раз она просыпает на пол банку пармезана. Заодно учила ее пользоваться пылесосом, – с улыбкой добавляет Аманда. – Как бы там ни было, сейчас ей тринадцать, и мы до сих пор готовим ужин вместе. Теперь, когда она тинейджер и ничего мне не рассказывает, я могу хотя бы что-то выудить из нее, пока она режет морковь».

Особенно важно привлекать к работе по дому мальчиков. Как уже было сказано, для них в первую очередь характерно с ранних лет утверждать свою независимость и отказываться делать то, что им говорят. В ходе опроса, проведенного детским образовательным журналом Highlights, 73 процента девочек ответили, что у них есть домашние обязанности, а среди мальчиков такой ответ дали только 65 процентов.

Мало того что девочек чаще просят помогать по дому, им еще и реже платят. Национальная общественная организация Junior Achievement выявила, что неравенство в оплате труда мужчин и женщин начинается не где-нибудь, а дома, с карманных денег: 67 процентов мальчиков сказали, что получают карманные деньги, а среди девочек этим смогли похвастаться только 59 процентов. Результаты аналогичного британского исследования показали, что за одни и те же домашние обязанности мальчикам платят на 15 процентов больше, чем девочкам. Задумайтесь, какой сигнал мы подаем: если мальчики кормят собаку или наводят порядок у себя в комнате, они заслуживают награды, а девочки просто «делают то, что для них естественно».

Когда в семье с детьми обоих полов мальчики видят, что черновую работу сваливают на сестер, это может сказываться на их дальнейшем поведении вплоть до среднего возраста, утверждают авторы статьи, опубликованной в Journal of Politics. Два профессора экономики проанализировали данные за несколько десятилетий и обнаружили, что когда мальчики, выросшие вместе с сестрами, достигали среднего возраста, они чаще перекладывали уборку, приготовление пищи и другую рутинную работу на плечи своих жен. Почему? Потому что мальчиков, у которых есть сестры, реже просят помогать по хозяйству. С другой стороны, мальчики, росшие только с братьями, были менее склонны видеть в домашних обязанностях «женскую работу».

Однако многие родители говорят, что добиться помощи от сыновей бывает непросто. Однажды в гостях у Хезер я вижу, как сестра подбирает с пола россыпь детской обуви, и, не подумав, интересуюсь, почему сыновья так мало ей помогают.

Сестра смотрит на меня в недоумении. «Думаешь, я не прошу их об этом каждый божий день с тех пор, как они пошли в садик? Не повторяю по сто раз одно и то же? Сразу видно, что у тебя нет сыновей! Каждое утро я отправляю их застилать постели, и каждое утро они хлопают глазами так, будто впервые слышат от меня эту просьбу. – Хезер вздыхает. – Я прошу, прошу и прошу, потому что не хочу, чтобы мои дети выросли разгильдяями. Все мои друзья, у которых мальчики, говорят то же самое. Но я не оставляю их в покое, потому что надеюсь, что однажды таки достучусь».

И когда это случится, все только выиграют. Ребенок, привыкший регулярно помогать по дому, будет ощущать полезный эффект этой привычки годами – и даже десятилетиями, если верить исследованию Марти Россманн из Миннесотского университета. Она обнаружила, что приобщение детей к домашней работе с трех- или четырехлетнего возраста непосредственно влияет на их способность находить общий язык с окружающими, когда они достигают совершеннолетия.

Россманн проштудировала отчеты о наблюдении за группой детей по четырем возрастным срезам, заканчивая 25 годами. Те, кто начинал помогать по дому с трех-четырех лет, чаще строили крепкие отношения с родственниками и друзьями, демонстрировали бо́льшую самодостаточность, достигали успехов в учебе и на первых этапах профессиональной деятельности.

Эди Вайнер, возглавляющая нью-йоркскую консалтинговую группу The Future Hunters, которая разрабатывает стратегии развития для корпораций, считает, что мы переходим из мира «имею / не имею» в мир «умею / не умею». Домашние обязанности важны, говорит она, потому что в ближайшей перспективе карьерный успех будет все меньше зависеть от того, с кем вы знакомы и где ходили в школу (ваших «имею»). Гораздо большее значение будут придавать вашим умениям – в частности, умению перестраиваться на ходу, осваивать новые навыки и развиваться.

Так что в стремлении «обогатить» свою дочь я шла по неверному пути. Хотя на сегодня Сильвия умеет играть в шахматы и может от борта до борта проплыть всю дорожку местного бассейна, она не владеет простейшими жизненными навыками, которые позволили бы ей быть самодостаточной. Убирая у нее в комнате, я думаю, что делаю ей подарок – а на самом деле посылаю сигнал, что она не способна справиться с этим сама. Никто не хочет, чтобы его ребенок вырос неумехой, кулинарных способностей которого хватает максимум на то, чтобы разогреть что-то из магазина-ресторана (бурно развивающейся категории общепита, где покупателям предлагают готовые блюда). Никто не хочет воспитать подростка, который едет в колледж, не умея элементарно постирать себе одежду. Восемнадцатилетняя дочка моей подруги рассказывает, что соседка по комнате однажды на полном серьезе спросила ее, которая из машинок для стирки, а которая для сушки.

А как вам такой перл из Национального опроса о детском здоровье, проведенного Детской больницей Ч. С. Мотта: большинство родителей согласны, что к восемнадцати годам их дети должны быть готовы перестать посещать педиатра и начать ходить к обычному врачу, но меньше половины опрошенных думают, что их восемнадцати-девятнадцатилетние дети – достаточно взрослые, чтобы водить машину и голосовать, – знают, как записываться на прием.

Сильвии уже шесть. Надо прокладывать для нее правильную колею. И поскорее.

Основательно изучив вопрос – книги, статьи, блоги, рассказы знакомых родителей, – я провожу полевые испытания различных подходов и выделяю наиболее мощные рычаги воздействия.

Нещадно боремся с игнором.

Нью-йоркский психолог Лора Маркхам приводит вероятную причину, почему Сильвия не двигается с места, когда я прошу ее навести порядок в комнате. У детей, объясняет она, еще формируется лобная доля, отдел коры головного мозга, отвечающий за так называемые управляющие функции: внимание, принятие решений и самоконтроль.

«У маленьких детей не такое четкое логическое мышление, как у взрослых, и еще только развивается способность переключаться с того, чего хотят они, на то, чего хотите вы, – говорит Маркхам. – Поэтому, когда Сильвия играет и вдруг должна бросить игру и ехать с вами в супермаркет, ее это расстраивает». (Когда знаешь, что хотя бы отчасти это сопротивление обусловлено особенностями работы мозга, а не банальным отсутствием уважения, уже не так обидно.)

Чтобы помочь ребенку переключиться, Маркхам советует проявить сочувствие («Послушай, я знаю, что ты читаешь очень увлекательную книгу, но…»). Тронуть ребенка за плечо и посмотреть ему в глаза (нам этот прием особенно хорошо помогает). И оформить свою просьбу в духе сотрудничества. «Если вы говорите: “Нам нужно в магазин, потому что в доме должна быть еда. Здорово же открывать холодильник и видеть на полке свой любимый йогурт, правда?” – у ребенка появляется причина пойти вам навстречу», – объясняет Маркхам. И когда он это делает, его мозг получает мощный импульс к развитию. «Каждый раз, когда Сильвия решает, что отношения с вами для нее важнее того, что ей хочется в данный момент, – продолжает Маркхам, – она тренирует свой мозг осуществлять самодисциплину».

Описываем, что видим, или описываем проблему.

Адель Фабер и Элейн Мазлиш, написавшие одну из моих самых любимых книг для родителей «Как говорить, чтобы дети слушали, и как слушать, чтобы дети говорили» (How to Talk So Kids Will Listen & Listen So Kids Will Talk), говорят, что, описывая проблему, мы даем детям возможность самостоятельно решить, что делать. Вместо: «Если мне еще раз придется напоминать тебе, что мокрое полотенце нужно вешать на сушилку, я захвачу заложника», – попробуйте: «Золотце, на моей кровати мокрое полотенце». Информацию, объясняет Фабер во время нашего долгого и познавательного телефонного разговора, дети воспринимают и обрабатывают гораздо лучше, чем обвинения. Описывая ситуацию, вы приглашаете к сотрудничеству и решению проблемы.

Описав проблему, расскажите ребенку в нейтральных выражениях, избегая обвинений, какие чувства вызывает у вас его поведение, тем самым пригласив его к сопереживанию: «Мне не нравится спать в мокрой постели». «Дети имеют право знать об истинных чувствах родителей», – говорит Фабер.

Выражаемся четко и ясно.

В книге «Дисциплина без наказаний и крика» (The No-Cry Discipline Solution) Элизабет Пантли пишет, что просьба, начатая с вопроса вроде «Не мог бы ты?.. Можешь?.. Может, ты?..» звучит так, будто выполнять ее необязательно (тот же эффект получается, когда мы добавляем в конце «Хорошо?» или «О’кей?» – что я немедленно перестала делать). Пантли советует говорить прямо и лаконично: «Пожалуйста, положи пижаму в ящик. Пожалуйста, собери кубики в коробку для игрушек и выключи свет». (Как и в общении с папой ребенка, исходим из предположения, что порученные вами задания будут выполнены.)

…Или говорим всего одно слово.

Из всех советов Мазлиш и Фабер этот привносит в жизнь одно из самых кардинальных изменений. Задумайтесь: как доставали вас в детстве нравоучения и как быстро они вылетали у вас из головы. Почему у вашего ребенка должно быть по-другому? Вместо того чтобы сотрясать воздух бессмысленными упреками, пустыми угрозами и лекциями об ответственном отношении, вы с гораздо большей вероятностью добьетесь результата, если произнесете одно слово. Уроки. Зубы. Рюкзак. Покажите на пса, который стоит у двери, скрестив ноги, из последних сил дожидаясь, чтобы его выгуляли, и просто скажите: Собака. Все!

«Одно слово – это отличный вариант для родителей, – объясняет Фабер, – потому что его с одинаковым успехом можно произносить, когда вы спокойны, слегка раздражены или вне себя от ярости. И что произойдет в худшем случае? Через десять лет ваш ребенок ляжет на кушетку психиатра и скажет: “Моя мать орала: «Рюкзак!»”?»

Делаем домашнюю работу вместе, хоть это и занимает целую вечность, и вы бы с гораздо бо́льшим удовольствием посмотрели только что присланное двоюродной сестрой видео с названием «В жизни не поверите, во что одет этот хомячок».

Ребенок не видит особой ценности в работе по дому, если только не делает ее вместе с вами – поэтому воспринимайте ее как повод стать ближе друг другу, говорит Маркхам. «Тут важно не столько делать саму работу, сколько воспитывать ребенка, который любит участвовать в общем деле, – объясняет она. – Если ставить во главу угла хорошее настроение, командную работу и мастерство – “Ух ты, зеркало в ванной буквально сияет! Как тебе это удалось?” – ребенок подумает: “Зеркала – мой конек”». Первые двадцать раз вам придется натирать это зеркало вместе, но в какой-то момент ребенок заставит его сиять сам.

Заправляем постель: дел – на минуту, пользы – на годы.

Выступая с речью на церемонии вручения дипломов в Техасском университете, адмирал Уильям Макрейвен, командующий Силами специальных операций США, рассказал о том, как в свое время готовился стать «морским котиком». От курсантов требовали каждое утро заправлять постель так, чтобы получался идеальный прямоугольник. Тогда его это раздражало, но, оглядываясь назад, он признает, что усвоил в те годы один из важнейших жизненных уроков.

«Заправляя утром постель, вы выполняете первое задание дня, – говорил Макрейвен выпускникам. – Это дает маленький повод для гордости и силы для следующего задания, а потом еще одного и еще одного». Заправляя постель, продолжал адмирал, вы лишний раз убеждаетесь, что в жизни мелочей не бывает. «Если вы не можете справиться с мелкими делами, то и большие никогда не осилите. А если какой-то из дней вдруг пойдет наперекосяк, вы вернетесь домой и увидите заправленную постель – заправленную вами постель. И это даст вам надежду, что завтра будет лучше. Если хотите изменить мир, начните с привычки заправлять постель».

Не спешим переделывать.

«Детей так демотивирует, когда налетаешь и исправляешь то, что они сделали, – говорит моя подруга Адити. – Плюс это учит их, что мама доделает работу, а нам таких уроков не надо». Поэтому забудьте о совершенстве и стремитесь к тому, что Барри Шварц, автор книги «Парадокс выбора: Почему “больше” значит “меньше”» (The Paradox of Choice: Why More Is Less), называет «разумной достаточностью». Смысл этого термина, изобретенного лауреатом Нобелевской премии по экономике Ге рбертом Саймоном, в том чтобы принимать хорошее решение, не доводя себя до исступления поисками лучшего. Он также вполне подходит для случаев, когда качество выполнения хозяйственных работ немного не дотягивает до стандартов четырехзвездочного отеля. Как пишет Шварц: «Достаточно хорошо значит достаточно хорошо».

Как только они становятся достаточно взрослыми, чтобы держать губку, учим их, что мы всегда убираем за собой сами.

Стоит Сильвии пролить молоко, как я уже несусь на всех парусах вытирать его бумажным полотенцем. Напрасно. Вместо этого, советует Маркхам: «Пригласите ее помочь, взяв одну губку себе, а вторую вручив ей. Точно так же, когда она бросает ботинки в коридоре, протяните их ей и попросите поставить на место, пояснив: “В этом доме каждый убирает за собой сам”». Опять-таки, я заявляю это с таким видом, словно где-то висит официальная табличка, на которой начертано это правило. И Сильвия принимает его как неопровержимый факт. (Я понимаю, что золотая эра легковерности, начавшаяся, когда Сильвии было два, скоро завершится, потому что на носу уже отметка шесть с половиной. Но пока еще можно ловить момент.)

Убираем все с пола.

«Нет ничего лучше этого правила, если хотите, чтобы дети убирали у себя в спальнях, – говорит моя подруга Кендра, дважды мама. – Оно легко запоминается, и комнаты, в самом деле, выглядят прилично, если пол не завален вещами. Даже если дети просто как попало распихивают игрушки и одежду по ящикам».

Создаем такие условия, чтобы детям легко было подключаться к домашней работе.

Том придумал купить Сильвии ее собственные веник и совок, чтобы она помогала убирать. Не детские версии этих инструментов – Том вечно ворчит, что детские версии чего угодно делают дешевыми и по большому счету бесполезными, – а добротный малогабаритный комплект для труднодоступных зон. Теперь мы можем сказать: «Сильвия, можешь взять свой веник и подмести ту банку корицы, которую ты перевернула?» (впрочем, Сильвия, подобно большинству детей мастерски владеющая возвратным залогом, скажет, что банка «перевернулась»).

Составляем и вешаем на видное место расписание.

Графики дежурств помогают, по словам Джулии Моргенштерн, переводить бытовые дела в режим автопилота и позволяют меньше пилить своих ближних. «Со временем это просто становится привычкой, – говорит Маркхам. – Дети ведь стараются оправдывать наши ожидания – если, конечно, мы с ними достаточно близки, чтобы им хотелось радовать нас».

Пишем записки.

Это требует больших усилий, но хорошо лечит хронику, говорит Фабер. «Это необычно, это весело, и это еще один способ достучаться до детей». Если, к примеру, ваш ребенок упрямо разбрасывает по дому мокрые полотенца, они с Мазлиш предлагают оставить над вешалкой шуточную записку: «Пожалуйста, повесь меня обратно, чтобы я могло высохнуть. Спасибо! Твое полотенце».

Предлагаем варианты.

В качестве профилактики пререканий Пантли советует давать ребенку выбор: «Хочешь разгрузить посудомоечную машину или подмести пол?» Если ваш сметливый малыш предложит третий вариант из серии «Я хочу посмотреть телевизор», скажите ему, что такая опция не предлагалась, и повторите две исходные. Не захочет выбирать – примите решение за него (причем выбор в пользу менее приятного варианта, такого как чистка кошачьего туалета, ускорит процесс принятия решения в следующий раз).

Превращаем работу в игру.

«Мои дочери соревнуются между собой, – говорит моя сестра Дина. – Поэтому я спрашиваю: “Кто наведет порядок быстрее?” – включаю музыку, и у нас начинается танцевальная вечеринка на тему “Даешь чистую гостиную!”. Или ставлю таймер на пять минут и поручаю им быстренько разобрать продукты. Только прошу, чтобы яйца не трогали».

Игровой подход к домашним обязанностям – это, по словам Фабер: «волшебная палочка. Придумайте какую-нибудь хохму, и дети станут отзывчивее и внимательнее. Часто им приходят в голову такие идеи, что взрослым и не снилось».

Действуем систематично и последовательно.

«Моим детям десять раз повторять не надо, – говорит Лиза, мама ребенка, который учится вместе с Сильвией. – Утром они одеваются и заправляют постели. Придя из школы, выкладывают на мойку контейнеры из-под ланча и делают уроки. После ужина они убирают со стола и складывают тарелки в посудомоечную машину. По субботам у них есть несколько дополнительных обязанностей, и никакого спорта, электроники и прогулок в парке, пока не справятся». С риском переборщить повторюсь: ясность, ясность и еще раз ясность.

И, наконец, не смешиваем домашние обязанности с карманными деньгами.

Пока Дэниел Пинк не написал бестселлер «Драйв. Что на самом деле нас мотивирует» (Drive: The Surprising Truth About What Motivates Us), он считал вполне разумным вознаграждать троих своих детей карманными деньгами за помощь по хозяйству. Однако, погрузившись в изучение мотивации, он изменил свое мнение. Пинк и многие другие эксперты сходятся во мнении, что, связывая деньги с выполнением домашних обязанностей, родители превращают карманную наличность в награду типа «если… то». Тем самым они сигнализируют, что бесплатно ни один уважающий себя ребенок выносить мусор не станет.

Дэниел поспешил отделить карманные деньги от домашних обязанностей в семье Пинков. «Мы давали детям несколько долларов в неделю на очень скромные карманные расходы, – рассказывает мне он. – И, не закрепляя за ними определенных задач из разряда: “Элиза, твоя обязанность – накрывать на стол”, – предельно ясно давали понять, что от каждого ждем помощи по дому. И, как ни странно, все помогали».

Пинк придерживается мнения, что дети – и взрослые – берут на себя бытовые хлопоты потому, что семья строится на взаимных обязательствах. «Мне бы в голову не пришло брать деньги за то, что я вожу дочку на танцы, – говорит он. – И она не должна ждать денег за то, что разгружает посудомоечную машину, когда после семейного вечера “ Тако у Пинков” в доме кончаются чистые тарелки».

Карманные деньги, продолжает Пинк, это хороший способ научить ребенка обращаться с мелкой наличностью. «Но объединение карманных денег с домашними обязанностями – это как раз тот случай, когда в сумме две хорошие вещи дают меньше, а не больше, чем по отдельности».

Маркхам соглашается. «Помню, когда мне было около шести, я хотела купить игрушечную лошадку, – рассказывает она. – Мне давали карманные деньги за помощь по хозяйству, поэтому я помогала ровно столько, чтобы скопить на лошадку, а потом перестала. Я не понимала, зачем делать какую-то домашнюю работу, если за нее не платят».

И вот я опять созываю семейный совет (что по-прежнему кажется немного смешным, когда участвует всего три человека, но тем не менее) и объясняю, что в нашей семье все должны помогать друг другу. Разложив на столе загодя составленный график дежурств, я показываю, какие у Сильвии ежедневные и еженедельные обязанности, чтобы она точно знала, что делать (раз она освоила приложение для игры в тетрис у меня на телефоне, то сумеет забрызгать моющим средством раковину в ванной).

Теперь наша дочь выполняет свою часть работы по дому. Она делает ее идеально? Нет. Она каждую неделю выполняет все, что в графике? Не всегда. Но она что-то делает.

Моя мать, которая уже давно ворчит, что внуки мало помогают по хозяйству, однажды застает Сильвию на нашей кухоньке шесть на восемь футов, прилежно подметающей пол. Я вижу, что сейчас последует назидательное повествование о том, как она в детстве помогала матери ощипывать кур в Алабаме, и она не разочаровывает.

«Мама сворачивала им шеи, а я помогала ощипывать», – завершает рассказ моя мать, и ее взгляд затуманивается, а мысли устремляются туда, где звучит «Дикси»[6]. Минувшие десятилетия стерли все неприятное в этой работе, оставив ощущение благодарного труда и тесной связи между матерью и дочкой.

Сильвия подходит к бабушке. «Что ты у них выщипывала?» – спрашивает она.

Моя мать округляет глаза. «Перья, деточка! Или ты думаешь, что куры просто выпадают из пакета Trader Joe’s?»

Однако одобрительно посматривает на внучку, аккуратно высыпающую мусор из совка в корзину: «И все-таки должна признать, что это хорошее начало».

Лучше поздно, чем никогда! Примерный список домашних обязанностей по возрасту.

3–4 года

Собирать игрушки.

Помогать заправлять постели.

Накрывать на стол.

Бросать свои грязные вещи в корзину.

4–5 лет

Убирать со стола.

Откладывать столовое серебро, когда мама с папой разгружают посудомоечную машину.

Развешивать полотенца в ванной.

Выносить перерабатываемый мусор.

Пропалывать сорняки.

Разбирать по парам носки и откладывать свои вещи.

Поливать комнатные растения.

6–7 лет

Подметать кухню и обеденную зону маленьким веником.

Раскладывать стираное белье.

Заправлять свою постель.

Следить за порядком на полках с игрушками.

Мыть полы шваброй.

Помогать готовить (мыть овощи, выкладывать на стол ингредиенты).

Принимать почту.

Вычищать налет в микроволновке.

Протирать столешницы.

8–9 лет

Вытирать пыль.

Выносить мусор из всех комнат.

Пылесосить.

Помогать готовить ужин.

Менять лампочки.

Разгружать посудомоечную машину.

Кормить домашних животных и ухаживать за ними.

Очищать поверхности в ванной комнате.

Собирать обед, который берется с собой.

10–12 лет

Стирать.

Убирать на кухне.

Мыть холодильник.

Подстригать траву.

Отмывать ванну.

Яблоко раздора

В один из вечеров бесконечная церемония отхода моей дочери ко сну тянется даже дольше обычного. Хитрюга придумала верный способ меня задерживать, услышав, что старые люди любят поговорить о своем детстве. Вообще-то я имела в виду своего отца, ностальгировавшего по временам, когда он ходил в школу городе Бэй-Сити, штат Мичиган («К нашему возвращению у мамы всегда было готово теплое печенье»). Но Сильвия, возможно, не так уж погрешив против истины, причислила к старым людям и меня. Как раз когда я собираюсь улизнуть из ее спальни, она просит рассказать историю из моего питтсбургского детства.

– Ту, что про машину, – заказывает Сильвия.

Я в нерешительности замираю у двери. Дочкина тактика действует безотказно.

– Что ж. В те времена в машинах не было кресел, и я сидела в нашем огромном голубом Buick LeSabre впереди рядом с мамой, а сестры ехали в салоне сзади, – начинаю я. – Когда мама резко поворачивала, что бывало довольно часто, мои сестры катались и прыгали по полу, как горошины. Ремнями безопасности мы не пристегивались, и поэтому в случае внезапной остановки мама придерживала меня рукой, чтобы я не билась головой о приборную панель. Что помогало далеко не всегда.

– И как-то раз она решила покурить в машине, – подсказывает Сильвия.

– Да. В старину мои родители любили курить сигареты в машине, плотно закрыв все окна. Как думаешь, почему? – спрашиваю я, чтобы развивать у дочки критическое мышление. – Может быть, чтобы в их легкие попадало как можно больше дыма?

Сильвия соглашается, что моя версия не лишена смысла.

– Так или иначе, однажды перед нами резко затормозила машина, и моя мать выбросила вперед руку, чтобы я не ударилась о панель. – Я выдерживаю театральную паузу. – Но при этом у нее в руках была зажженная сигарета!

– И у тебя чуть не загорелись волосы! – победоносно заканчивает Сильвия. Это одна из ее самых любимых вечерних историй.

После еще одного увлекательного рассказа о днях моей юности – где я, к изумлению Сильвии, несколько часов кряду играю с целой шайкой никем не контролируемых детей на замусоренном пустыре – моя дочь, наконец, засыпает. И тогда я (тихонько) хлопаю в ладоши. Пришло время побаловать маму.

«Мамина вечеринка» обычно длится от 45 минут до часа, после чего виновница торжества отключается и до утра спит мертвым сном. У праздника нескольких базовых составляющих. Первый – это еда, которая должна быть либо сладкой, либо соленой (или, в случае соленых карамельных брауни, и то и другое). Добавляем сюда расслабляющий напиток по вкусу – пару бокалов вина либо чашку бескофеинового чая. Приправляем каким-нибудь не напрягающим мозг развлечением: блогами, где дотошно сравнивают увлажняющие средства, или тупеньким реалити-шоу. Одна моя знакомая мама предпочитает ванну, стопку журналов по декорированию и косячок; другой нравится играть в Candy Crush, медленно опустошая небольшую пиалу шоколадной крошки, которую она доводит в микроволновке до консистенции горячей тянучки. Дресс-код непринужденный вечерний (лосины с вытянутыми коленками, старая футболка, заношенная до полупрозрачности, белье для кормящих мам актуального серо-буро-поцарапанного оттенка).

Мурлыча себе под нос, я направляюсь в кухню, извлекаю из буфета семейную упаковку чипсов SunChips, а из сумки глянец, который до этого умыкнула из спортзала: подборку «Самые страшные пляжные снимки знаменитостей» от журнала Star.

И вот в этот-то момент Том решает подойти ко мне на кухне и потереть мне спинку, якобы не замечая, что у меня в руке пачка SunChips, да еще и с пикантным вкусом «Зрелый чеддер», – верный признак того, что «мамина вечеринка» в самом разгаре. У нас с Томом не бывает, чтобы спинку терли просто так. (По выражению комика Дены Близзард: «Мужья не терпят полумер: потерли сзади – потрут и спереди».)

Утомленная затянувшимся укладыванием Сильвии (и еще сгорая от нетерпения Открыть страницу 23 и узнать, чей же это целлюлит, а также Уг адать звезду по жиру на груди), я прошу отложить рандеву до другого раза и ретируюсь в спальню, а Том уныло бредет в гостиную играть в шахматы по интернету.

Мы прогоняем этот сценарий не впервые. За шесть месяцев, что мы старались цивилизованно разрешать конфликты и настраиваться на хорошее, наши отношения определенно стали спокойнее и счастливее – но в интимной жизни мы еще не сдвинулись с мертвой точки. Вечер за вечером Том пытается воспользоваться моментом, когда мы наконец остаемся одни, а я, отдав много времени и сил ребенку, даю от ворот поворот, воспринимая секс как еще одну вещь, которую надо сделать для кого-то.

Учитывая, сколько существует способов саботировать секс, удивительно, что между молодыми родителями вообще бывают какие-то отношения. Помимо постоянного цейтнота, они должны справляться со стрессом, доходящей до галлюцинаций усталостью, недовольством своим телом, послеродовой депрессией и гормонами, которые не щадят ни мужчин, ни женщин. Исследование, проведенное Университетом Нотр-Дам, выявило, что в первый год отцовства уровень тестостерона падает примерно на треть – и уже никогда не возвращается на «холостяцкий» уровень.

Кормление грудью тоже может снижать либидо, говорит Хильда Хатчерсон, ассистент кафедры акушерства и гинекологии Колумбийского университета. И не только из-за страха, что муж прорвет оцепление вокруг ваших взрывоопасных чашек четвертого размера. Грудное вскармливание стимулирует выработку пролактина – гормона, при участии которого у женщин образуется молоко, и который может затруднять достижение оргазма. Оно также обуславливает снижение уровня эстрогена, что может приводить к той самой вагинальной сухости, которой мы все так боимся (именно эстроген делает слизистую оболочку влагалища влажной и эластичной).

Помимо этого, существуют психологические трудности, например с превращением из мамы в горячую штучку. «У меня четверо детей, и я прекрасно понимаю, что имеют в виду женщины, когда говорят, что им не хочется, – говорит Хатчерсон, профессионал с внушительным послужным списком и при этом абсолютно простой и приятный в общении человек. – Помню, как трудно было переключаться туда-сюда. Ребенок только что высосал меня всю до капли, а тут уже лежит муж с эрекцией и ждет своей очереди! И думаешь: “Сколько можно? Дайте хоть немного побыть наедине с собственным телом!”» А с неспокойным грудничком, добавляет она, свободное время считаешь по минутам. «Занимаемся сексом, а я все прислушиваюсь, не хнычет ли малыш».

Есть еще одна причина скудной интимной жизни у родителей, рассказывает семейный психолог Эстер Перель. Встречается она довольно часто, но о ней мало говорят. Матери получают от детей огромное физическое удовольствие: поглаживая их кожу, целуя их бархатные щечки, часами глядя им в глаза. Это упоение друг другом, продолжает психолог, имеет разительное сходство с физической связью между любовниками.

«Давайте сразу договоримся: речь не идет о сексуальном удовольствии, – поясняет Перель. – Но это чувственное удовольствие, и такая чувственность свойственна женской сексуальности». У женского эротизма диффузная природа, говорит психолог, он не локализован в гениталиях, а рассеян по всему телу, сознанию и каналам восприятия. У некоторых молодых матерей, продолжает она, чувственность перенаправляется на ребенка, и на этом этапе «Наряду с жалобами: “В конце дня я уже ничего не могу дать”, – я также слышу от них: “В конце дня мне уже больше ничего не нужно”».

Дефицит секса, который начинается с появлением ребенка, по меньшей мере объясним; тревожно, когда он затягивается на месяцы или годы. «Я честно не помню, когда мы последний раз это делали, – говорит моя подруга Келли, пожимая плечами. – Он говорит, что ему и без этого хорошо, да и мне, по сути, тоже. Просто на детей уходит чересчур много энергии». (Согласно исследованию Института Готтмана, дошкольнику что-то нужно от родителя в среднем три раза в минуту.)

Хотя нелегко бывает собраться с силами, Хатчерсон говорит, что важно внимать призыву Nike и просто делать это. Она перечисляет причины почему: во время секса вырабатываются эндорфины, гормоны счастья, по структуре похожие на морфины, а также окситоцин, «гормон объятий», усиливающий чувства привязанности и доверия. «А когда втянетесь, возможно, придет и удовольствие, – продолжает Хатчерсон. – Я говорю возможно, потому что это требует времени. Но, для того чтобы отношения с партнером оставались крепкими, необходима физическая близость. К тому же после секса люди элементарно начинают лучше относиться друг к другу! Не замечали?»

Я говорю Хатчерсон, что мы с мужем восхищенно поглядываем друг на друга после и говорим: «Вот это да! Надо делать это чаще», – как будто мы старые университетские друзья, собравшиеся на чашечку кофе. Она смеется. «Я замечаю, что на следующий день меня не так злит бардак на кухне, который муж собирался помочь мне убрать, но так и не собрался, – говорит Хатчерсон. – Мелочи меньше меня задевают, и его тоже. Он становится не таким раздражительным».

Мы с Томом, захваченные стремительным потоком наших жизней, порой неделями не вспоминаем о сексе. Но, когда я говорю об этом Перель, она отвечает, что не верит ссылкам на «занятость». Она часто повторяет клиентам, что не дети гасят пламя страсти, а взрослые не умеют поддерживать ее искру.

Однако типичные журнальные советы кажутся мне мало того что пошлыми, так еще и невыполнимыми. Я не хочу отправлять Тому «непристойное сообщение, которое опасно читать на работе!». А если и отправлю, он быстро ответит: «Привет, зай! Твою учетную запись взломали» или «У тебя инсульт? Позвонить кому-то?» У меня нет лишних денег, чтобы покупать наряд медсестры для ролевой игры, да и войти в эту роль у меня не получится. И я не собираюсь «устраивать ему эротическое приключение в душе». Душ в тесной нью-йоркской ванной то еще место для поиска приключений.

Поэтому я опрашиваю друзей и специалистов на предмет более реалистичных стратегий. А потом делаю кое-что посложнее: заставляю себя поговорить на эту тему с Томом. Какой бы скользкой она ни была, исследование сексуально неактивных супружеских пар, проведенное Университетом штата Джорджия, показало, что у людей, которые ссорятся из-за секса, по крайней мере, больше шансов им заниматься. Австрийские ученые сделали похожее открытие: женщины, которым давали «гормон любви» окситоцин, отмечали такую же активизацию половой жизни, как и те, которые принимали плацебо. Почему? Потому что и те и другие вели дневники и более откровенно обсуждали интимную жизнь со своими партнерами – и похоже, что это послужило катализатором.

– Ты заметил, что мы не слишком часто занимаемся сексом? – спрашиваю я Тома однажды вечером, после того как Сильвия засыпает.

Он читает книгу.

– Заметил, – отвечает он.

– Ты бы хотел заниматься сексом чаще? – интересуюсь я.

Он не отрывает глаз от страницы.

– Хотел бы.

Я чувствую, что вопрос кажется ему исчерпанным, но не унимаюсь и спрашиваю, не желает ли он, просто ради интереса, принять вызов, брошенный в книге «Сексперимент: начните с семи дней и оставайтесь близкими в браке» (Sexperiment: 7 Days to Lasting Intimacy with Your Spouse) преподобным Эдом Янгом и его женой Лизой из евангелической церкви Fellowship Church, что в городе Грейпвайн, штат Техас. Янг, воспитывающий четырех детей, как-то пошутил, что слово «kids» (англ. «дети») – это аббревиатура, означающая «успешно держаться подальше от близости» (Keeping Intimacy at a Distance Successfully). Ссылаясь на седьмую главу первого послания коринфянам («Не уклоняйтесь друг от друга»), он призывает прихожан в течение семи дней каждый вечер совершать «конгрегационное соитие». Цель: стать ближе друг к другу – и к Богу («Господь велик и создает великие вещи, такие как секс», не без оснований отмечает автор). Собственно, почему бы и нет? Я говорю Тому, что хотела бы каждый вечер в течение недели испытывать на нем разные подходы. Пожалуй, неудивительно, что он охотно соглашается.

Кажется несексуальным договариваться о наших тет-а-тет заранее, но многие мои друзья – горячие сторонники такого планирования. Подруга Салли, у которой один ребенок, ставит свидания с мужем на вторники, ничем другим не примечательные дни недели. «Чем ближе к концу недели, тем больше накапливается еще не выполненных задач, – говорит она. – Так мне хотя бы не надо ломать голову, как выкроить на это время на выходных. А если получается еще и на выходных – бонус!»

Между прочим, секс раз в неделю идеален для достижения максимального уровня благополучия, согласно опросу более чем 30 тысяч взрослых. Среди респондентов, которые занимались им чаще, процент довольных жизнью даже понижался. (Кстати, эта тенденция прослеживалась как у мужчин, так и у женщин, вне зависимости от того, как долго они были вместе.)

Но даже на раз в неделю замахиваться страшновато, поэтому мы заходим издалека: увеличиваем дневную порцию несексуальных прикосновений. Как пишет Соня Любомирски в книге «Мифы о счастье» (The Myths of Happiness): «Важность прикосновений неоспорима, и все же их заметно недооценивают». Наука о прикосновениях, продолжает Любомирски, говорит, что такие обыденные жесты, как похлопывание по спине или дружеское рукопожатие, могут «спасти не самый счастливый брак. Когда партнер прикасается к нам, мы испытываем легкий эмоциональный подъем, чувствуем себя не такими измотанными, ощущаем снижение стресса и дискомфорта». Это перекликается с результатами нейробиолога Джеймса Коана, обнаружившего, что замужние женщины с угнетенной активностью головного мозга немедленно успокаивались, стоило их мужьям просто взять их за руку. Рука незнакомого человека, уточнил исследователь, такого эффекта не давала.

Помимо касаний, мы также стараемся чаще встречаться взглядами, что является еще одним проверенным способом укрепления отношений. Мало кто обращает на это внимание, но считается, что долгий взгляд стимулирует выделение химического соединения под названием фенилэтиламин, отвечающего за ощущение притягательности. Сьюзен О’Грэйди, психолог из калифорнийского города Уолнат-Крик, говорит, что у многих пар бывают периоды, когда они по несколько дней подряд не смотрят друг другу в глаза – и они с мужем-психологом не исключение. «Когда наши близнецы были маленькими, и я работала по многу часов в неделю, я пропустила момент, когда мой муж сбрил усы, – рассказывает она. – Он говорит, что я заметила только на третий день. Поучительная история. И это при том, что мы работаем в одном офисе!»

Итак, приступаем к Сексперименту.

• • • • • • • • •

Вечер первый: Перель утверждает, что огонь страсти хорошо разгорается на расстоянии. В своей исследовательской работе она часто сталкивается с тем, что людей больше всего тянет к партнерам, когда те уезжают, а потом возвращаются. «Это связано с разлукой и с тоской, – говорит она, – которая является ключевой составляющей желания».

За пять дней до нашего Сексперимента Тома отправляют в очередную развлекательную командировку, на сей раз в робототехническую лабораторию в Калифорнии. Я прошу его не звонить и не пользоваться FaceTime – он просто пишет нашей дочке «привет», и на этом все. Пока его нет, я слушаю музыку, напоминающую о начале наших отношений, и смотрю на ту его фотографию, которая мне больше всего нравится. Расстояние делает свое дело, и мне удается изобразить что-то вроде легкой влюбленности, которой хватает до возвращения Тома. И-и-и… начали!

Вечер второй: «Желание нельзя вызвать по заказу, но можно создать атмосферу, которая ему благоприятствует, – говорит Перель. – Можно дразнить, говорить комплименты, обольщать и соблазнять. Я советую клиентам целенаправленно создавать эротическое пространство: пространство, где можно не “делать”, а “быть” – радоваться друг другу, умножать удовольствие – и где секс не обязательно, но вполне вероятно может случиться». Поскольку обделенным себя обычно чувствует Том, в этот вечер он превращается в шалашника: самцы этих австралийских птичек завлекают самок, украшая свое холостяцкое жилище разноцветными ракушками, ягодами и листьями, чтобы получился романтический уголок свиданий. Когда самка прилетает оценить дизайнерское мастерство, шалашник с трогательной тщательностью исполняет танец хитрых прыжков и поз в надежде закрепить успех.

Том приглушает свет и, помахивая бутылочкой ароматического масла, предлагает сделать мне массаж – только не обычный семейный вариант «помял две минуты плечи и хватит», а профессиональную двадцатиминутную процедуру. Если в нашем целенаправленно созданном эротическом пространстве что-то произойдет, замечательно. Если нет, говорит Том, он скромно удалится. Удаляться ему не приходится.

Вечер третий: Многих моих знакомых мам напрягает, когда их склоняют к сексу поздно ночью, урезая и без того короткое время сна. «Такое ощущение, что стоит нам выключить свет, как через минуту его член уже упирается в меня пониже спины, будто меня взяли на прицел, – рассказывает подруга Эйвери. – А я сразу начинаю считать: “О’кей, сейчас 11, закончим где-то в 11:45. Сразу не засну, в лучшем случае к полуночи. А вставать в шесть. Так что нет”».

В духе открытости, в котором мы теперь стараемся общаться, я признаюсь Тому, что меня порой посещают схожие мысли, – и он добывает нам лишние полчаса, отправив дочку спать пораньше. (Во-первых, Сильвия еще не понимает время по часам; а во-вторых, Том проявляет целеустремленность и не читает ей по семь сказок на ночь, как делаю я.) Перед самым укладыванием он устраивает ей перекус, который, как рассказывал мне когда-то один исследователь сна, быстро убаюкивает: гренок из цельно-зернового хлеба (углеводы повышают содержание в мозге способствующего отдыху триптофана), намазанный миндальной пастой (которая содержит магний, помогающий крепко спать). Вуаля: полчаса свободного времени. Которых более чем достаточно, если верить обзорной публикации Университета штата Пенсильвания, где исследователи секса сошлись во мнении, что после предварительных ласк оптимальная, доставляющая наибольшее удовольствие продолжительность акта – это не тантрический марафон, а каких-то семь-тринадцать минут.

Вечер четвертый: Перель говорит, что в стереотипно мужском понимании секса предварительные ласки – это всего лишь вступление, после которого переходят к «делу», но для женщин это нередко и есть само «дело». Я испытываю прием, рекомендованный моей подругой Эммой: пятнадцать минут объятий и поцелуев без обязательства продолжать. Да, это реверсивная психология в чистейшем виде, но зачастую неспешное нарастание нежности, эмоциональная близость, богатое скопление нервных окончаний в губах и аура внезапной запретности подталкивают к действию. У нас так и получается.

Вечер пятый: Как говорит Перель, «пожалуй, самое безотказное приворотное зелье» – это понаблюдать за партнером, когда тот блистает на вечеринке или занимается делом, которым страстно увлечен – одним словом, показывает себя миру с лучшей стороны. «В такие моменты ваш партнер излучает силу и уверенность. Он в своей стихии; он вызывает восхищение. Вы смотрите на него и неизменно находите что-то таинственное, неуловимое, загадочное. Когда он в своей стихии, вы ему не нужны, а значит, вам не обязательно заботиться о нем, ни эмоционально, ни психологически». В этом пространстве, очищенном от обязательств, рождается страсть – то есть, пространство между ним и вами наполняется эротическим напряжением. Перель любит цитировать Марселя Пруста, писавшего, что подлинное открытие не в том, чтобы видеть новые земли, но в том, чтобы видеть мир новыми глазами.

Поэтому на чердачной вечеринке у одного из знакомых фотографов Тома я не подхожу к мужу, а только наблюдаю со стороны, как с ним флиртуют другие женщины. Я вижу Тома таким, каким его видят другие: высоким, статным, голубоглазым, интересным. Такое же чувство возникает, когда мы случайно натыкаемся друг на друга на улице. За какую-то миллисекунду до узнавания я окидываю его взглядом и думаю: «Ничего себе!» – а потом понимаю: «А, это ты».

После вечеринки опять-таки успех.

«Можешь больше не писать мне про этот ваш эксперимент, или Сексперимент, или как он там называется? – просит меня сестра Дина. – Меня твои сообщения в краску вгоняют».

Вечер шестой: Новатор в области изучения секса Марта Меана выяснила, что женщин невероятно возбуждает, когда они желанны. Это проявляется в одной из самых популярных женских эротических фантазий: попасться в руки привлекательному насильнику. Но, по мнению Меаны, говоря о желании, чтобы над ними доминировали, женщины скорее представляют ситуацию вот как: «Меня так хотел человек, которого я хотела».

Антрополог Хелен Фишер говорит, что женщины сильнее мужчин возбуждаются от романтических разговоров – и тому есть эволюционные основания. Мужчины сближаются, объясняет она, делая что-то бок о бок. «В течение миллионов лет, выполняя свою ежедневную работу, мужчины все вместе сидели за кустом и осматривали окрестности в поисках животных, – продолжает Фишер. – Если бы они поворачивались, чтобы говорить друг с другом, они бы не справлялись со своей задачей. Поэтому двое мужчин в воскресенье могут смотреть футбол в абсолютной тишине, неотрывно следя за игрой. Такова мужская близость».

Женщины же, напротив, находят близость в беседе. «Миллионы лет слова были орудием женщины, – говорит Фишер. – По всему миру женщины гораздо больше времени, чем мужчины, проводили, держа ребенка перед собой и разговаривая с ним. Как следствие, женщины достигают близости через разговоры. Если мы с вами оказываемся рядом, мы поворачиваемся, чтобы быть лицом к лицу, обмениваемся так называемыми привязывающими взглядами и разговариваем. И это женская близость».

Замечания Фишер не идут у меня из головы, когда мы укладываем Сильвию в кровать и уходим к себе. Я спрашиваю Тома, можно ли сделать так, чтобы мы просто тихонько лежали рядом и он говорил мне комплименты. Моя подруга Салли часто просит об этом мужа: он гладит ее по волосам, целует лицо, говорит, какая она хорошенькая и как сильно он ее любит. «Ему удаются штучные комплименты, скажем “ Ты так мило читаешь книгу, свернувшись клубочком в кресле и обложившись подушками”, – делится она. – Наверное, это потому что я говорю ему: “Мне хочется знать, что я как личность по-прежнему для тебя самая-самая”».

Запутавшись в моем привязывающем взгляде, Том поначалу не может собраться с мыслями. «Ты… замечательная мать», – говорит он, неловко поглаживая меня по волосам.

Я рывком сажусь в постели. «Знаешь, что? Возможно, это не лучший способ…»

Том смущенно кивает. «Точно. Точно». Но когда он предпринимает новую попытку и придумывает чуть более романтичную похвалу, я быстро понимаю, что комплименты – мое спасение: прием, который расслабляет и раскрепощает, заставляет забыть обо всем, рождает физический отклик. У каждого найдется ласковое слово, одно или целая россыпь, даже если о них давно не вспоминали.

«Доктор Хатчерсон права, – думаю я, с улыбкой протягивая Тому чашку кофе за завтраком следующим утром. – Мелочи меньше меня задевают!»

Вечер седьмой: Известная исследовательница секса Розмари Бессон выяснила, что женщины часто начинают акт в нейтральном расположении духа и возбуждаются уже по ходу действия. (Для мужчин же более характерно спонтанное вдохновение; отсюда внезапное «Стой, кто идет?!» пониже спины.)

Так почему бы себе немного не помочь? Некоторые женщины, чтобы прийти в состояние боевой готовности, несколько минут читают эротику. (Продажи этого жанра стали зашкаливать с появлением электронных книг, позволяющих сохранять конфиденциальность.) Среди моих друзей есть фанаты порно, но меня по большей части не вдохновляет смотреть, как жутковатого вида амбалы обступают окосевшую девицу с талантом пятого размера и скручивают ее в неудобную позу в каком-то унылом офисе в Долине Сан-Фернандо с дешевым ковровым покрытием и засаленными вращающимися стульями.

Впрочем, есть горстка режиссеров-отступников, снимающих порно, которое не производит гнетущего впечатления. Например, работающая в Барселоне независимая режиссер эротических фильмов Эрика Люст. В ее красиво снятых сюжетных картинах играют актеры с натуральными телами, похожие на симпатичных татуированных бариста в вашей местной кофейне. В места, которые Эрика выбирает для съемки, не зазорно съездить в отпуск. И даже одежда, которую потом снимают, симпатичная (никаких маек из оранжевого кружева и пластиковых туфель на высоченном каблуке!). Съемочная группа Люст практически полностью состоит из женщин. Эрика отказывается работать с актерами младше двадцати трех лет; а тем, кого нанимает, предлагает самим выбирать себе партнеров и хорошо платит (как она говорит мне: «Женщины придают этому значение»).

Мой любимый раздел у нее на сайте называется «Х-Признания» (XConfessions). Там она приглашает делать анонимные сексуальные признания и по мотивам особенно понравившихся снимает недвусмысленные короткометражки с интригующими названиями вроде «Приходи ко мне в подсобку», «Ярмарочный жулик», «Корабельные попутчики с привилегиями», «Черт, как же я люблю “Икею”» и, мой любимый, «Феминист», основанный на фантазии одной подписчицы о сексе с профессором гендерных исследований.

Десять минут, и вы готовы к новым свершениям, уверяет меня Эрика, что делает ее фильмы особенно привлекательными для задерганной молодой матери. «Эти фильмы сняты так, чтобы вызвать отклик у любого, даже у тех, кто не в самом чувственном настроении, – говорит она. – Будучи матерью двоих детей, могу сказать, что испытала это на собственном опыте. Эротический контент может помочь вам воссоединиться со своим сексуальным “я”».

Том заглядывает мне через плечо, когда я смотрю «Феминиста». «Твоей фантазией, наверное, было бы заняться сексом с пылесосом, – хихикает он, намекая на мои недавние эксперименты с домашними делами. – Или с кладовщиком на ящике для носков».

Тем не менее «Х-Признания» помогают нам и на седьмой день попасть в яблочко. Вообще-то мы останавливаемся только на одиннадцатый день – и могли бы продолжать еще, но Тому надо ехать в очередную «командировку» (путешествие по Виргинским Островам). Я сообщаю о нашей ударной десятидневке Хатчерсон, и та говорит, что ничуть не удивлена. «Сексологи хорошо знают, что чем больше занимаешься сексом, тем больше им хочется заниматься».

После того как Том отбывает на Карибы, я встречаюсь с командой давно знакомых мам на детской площадке. Пока наши дети играют в какую-то антиутопическую разновидность зомби-салок, мы обсуждаем новости дня, как местные (в Бруклине открылось первое кошачье кафе в японском стиле, где ты платишь за вход, пьешь кофе и в течение часа гладишь котов), так и национальные. Дальше речь заходит о шоу Брюса Спрингстина в Мэдисон-сквер-гарден и о том, что он по-прежнему выглядит фантастически (консенсус: пускай ему за шестьдесят, но я бы не устояла).

– Кстати о сексе, – говорю я, украдкой поглядывая, нет ли поблизости детей, – знаете что? – Подруги придвигаются ближе, и у них как по команде загораются глаза. – Я занималась им последние десять ночей подряд. Такого не бывало со времен администрации Клинтона.

Любопытство на лицах моих слушательниц превращается в разочарование. Они молча смотрят на меня.

Наконец одна из мам прочищает горло.

– Зачем? – спрашивает она. Остальные кивают и бормочут: «Вот-вот».

Я рассказываю о своем эксперименте, но на меня смотрят с недоверием.

– Могу сказать, что твоя кожа выглядит потрясающе, – соглашается одна.

Я тоже это заметила. Раз уж заговорили, исследование, представленное на ежегодной конференции Британского психологического общества, показало, что испытуемые среднего возраста, занимавшиеся сексом как минимум три раза в неделю, выглядели на четыре-семь лет моложе тех, кто занимался им реже. Ведущий автор Дэвид Уи кс перечислил массу причин почему: во время секса вырабатывается гормон роста человека, помогающий коже оставаться эластичной, а также эндорфины и другие поднимающие настроение вещества, которые стимулируют иммунную систему, снимают воспаления, усиливают кровообращение, убирают стресс и способствуют здоровому сну.

Одна мама искоса поглядывает на мое ликующее и временно свободное от морщин лицо.

– У нас с Дэвидом ни разу не было с тех пор, как родились двойняшки, – задумчиво произносит она. – Эх, кто не рискует, тот не пьет шампанского – попробую.

Не то чтобы я положила начало тенденции, но та мама позднее говорит мне, что они с мужем совершили прорыв.

– Вечер пятницы и субботы, – поводя бровью, сообщает она.

• • • • • • • • •

Хотя мы больше не повторяем семидневной феерии (и ее трехдневного продолжения), она оживляет нашу половую жизнь. В скором времени мы останавливаемся на «проверенном и доказанном» разе в неделю. Спонтанно это получается или по плану, мы помним, что это необходимо делать, чтобы оставаться близкими людьми.

От супружеского ложа мы с Томом переходим к супружескому времяпрепровождению, которого в наших отношениях удручающе мало. С помощью новых стратегий нам удается выкраивать время, чтобы восстанавливать силы наедине с собой, но отдыха вдвоем у нас не было уже много месяцев. Помню разговор с Терри Риалом, когда он спросил, как мы «ухаживаем друг за другом». Похвастать было особенно нечем, и мы начали наперебой оправдываться: усталость, загруженность на работе, больно кусающиеся цены на услуги нью-йоркских нянь (по результатам одного исследования, средняя ставка получилась 17,5 доллара в час, и это не считая такси, которое зачастую тоже надо оплачивать).

Когда мы сказали Риалу, что практически везде берем дочку с собой, от его громогласной отповеди зазвенело в ушах. «С этим надо что-то делать, потому что вы оба выдохлись! Послушайте, зацикленность на детях опасна тем, что пара истощается и начинает выглядеть как вы, что не сулит ничего хорошего Сильвии! Вы говорите, что заняты, но реально вам просто лень! – Он качает головой. – В неделе 168 часов. Сколько из них вы отдаете непосредственно своим отношениям? Наймите няню! Это выгодное вложение!»

Словосочетание «романтический вечер» вызывает у многих родителей кривую усмешку, однако исследование Виргинского университета показало, что такие вечера в самом деле важны. Люди, находившие время как минимум для одного свидания с партнером в неделю, в три раза чаще отвечали, что «очень счастливы» в браке, по сравнению с теми, кто посвящал меньше времени друг другу. При этом жены, отдыхавшие вдвоем с мужем реже раза в неделю, почти в четыре раза чаще отмечали, что «вероятность распада» их брака выше средней.

Перель выходит из себя, когда слышит, что родители приносят свои отношения в жертву детям. «Они все выходные проводят на этих нелепых матчах, подбадривая детей, когда те наконец касаются мяча, – говорит Эстер. – Наша мода сентиментальничать с детьми достигла верха безумия. О важности отношений между взрослыми никто не думает». Перель советует родителям каждые шесть-восемь недель устраивать себе вечер без границ, когда можно не спать допоздна, «терять контроль, позволять себе излишества, кайфовать, пить и танцевать, наслаждаясь ощущением свободы и открытых возможностей. И не говорить о детях». Мы даем обещание раз в месяц нанимать няню.

Впрочем, есть и экономные способы выкраивать время для двоих. Перель рекомендует создавать «семью по выбору»: договариваться с друзьями и соседями присматривать за детьми по очереди. Мы запускаем долгосрочный проект со знакомой семьей, в рамках которого каждое второе воскресенье сдаем друг другу детей на несколько часов – так у нас хотя бы раз в месяц появляется немного времени для себя.

Многие церкви и синагоги предлагают прихожанам программы выходного вечера для родителей; во всевозможных детских игровых зонах, лагерях ИМКА и национальных сетях детских спортзалов дети могут провести вечер в безопасности, под присмотром и, как правило, за меньшие деньги, чем берет среднестатистическая няня. Вы получаете возможность побыть вдвоем, а ваши дети – порезвиться с друзьями.

Терри Риал был прав: мы разленились. Вскоре мы с Томом приучаемся творчески мыслить, если появляется хоть малюсенькое окно свободного от детей времени. Когда мы отвозим Сильвию на день рождения и у нас образуется полтора свободных часа, мы вдруг решаем отправиться к местной бруклинской гадалке на картах таро – мы часто проходили мимо ее витрины, усыпанной кристаллами и вызывающей любопытство. По мне, беспроигрышный вариант: если вещунья попадает пальцем в небо, это повод посмеяться. А если что-то угадывает, как наша провидица, сказавшая Тому, что он «любит кориандр и не любит столпотворения», это щекочет нервы вроде хорошей страшилки. На следующей неделе, пережидая очередную детскую вечеринку, мы прыгаем в водное такси, курсирующее между Бруклином и Манхэттеном, и смакуем, как оно подбрасывает нас на сверкающих волнах.

Наслаждаться обществом друг друга можно сотнями разных способов. Мы проводим час в книжном магазине или идем на короткую прогулку, которая, как показывает уйма исследований, способна мгновенно поднять настроение и понизить уровень стресса. Даже тридцатиминутный променад может кардинально изменить ситуацию к лучшему, причем пользы будет еще больше, если совершать его на природе. Японцы называют эту практику shinrin-yoku, или «лесные ванны». А иногда берем пончики с кофе и садимся почитать газету в парке.

«Мы с мужем любим впадать в детство без детей, – делится моя подруга Джилл. – Катаемся на канатной дороге, гоняем на картах, играем в Pac-Man в пинбольных залах. У меня иногда живот болит от смеха». (Одно исследование показало, что занятия, вызывающие ностальгию, могут усиливать эмоциональное родство с партнером.)

Мой друг Джон и его жена время от времени говорят своим начальникам, что придут на работу на час позже, потому что им нужно к доктору, – а сами, отвезя детей в школу, сбегают на утреннее свидание. Завтрак короче и дешевле ужина и при этом позволяет поддерживать связь друг с другом.

Другой отец, которого я знаю по футбольной секции моей дочки, идет еще дальше: берет несколько дней из своего ежегодного отпуска, и то же самое делает его жена. Потом, когда дети в школе, они устраивают дневное свидание. «За шесть часов можно успеть многое, – говорит он. – Кино, художественная галерея, ланч. Однажды весной мы провели день на ярмарке, катаясь на аттракционах и закусывая луковыми “цветками”. Наелись и накатались до дурноты, но до сих пор со смехом вспоминаем тот день».

Одна моя стесненная в средствах подруга раз в несколько месяцев оставляет детей у мамы, после чего они с мужем отправляются, как они говорят, на Пьяный промысел. «Мы живем в той части Миннеаполиса, где вполне реально ходить пешком, поэтому мы заправляемся парой стаканчиков и делаем то, что надо сделать, – рассказывает она. – В районе Таргета мы уже хихикаем и натыкаемся друг на друга, а трезвеем только дома. Почти». Если вы у себя в квартире, обеспечьте детей ужином и видео, а себе устройте романтичную трапезу в другой комнате.

Некоторые нейробиологи утверждают, что лучший способ оставаться близкими друг другу – это пробовать вместе что-то новое. Сканирование головного мозга показывает, что, когда мы сталкиваемся с чем-то непривычным, определенные участки коры возбуждаются в предчувствии некой награды. Это касается в том числе среднего мозга, который переполняется нейромедиатором хорошего настроения дофамином. (Когда раздражитель становится привычным и мозг понимает, что награды не будет, он успокаивается.)

И вовсе не обязательно, чтобы вашим новым занятием был парапланеризм, – подойдет любое непривычное дело. Пока Сильвия в школе, я заказываю сеанс в корейском спа-центре на Манхэттене, соблазнившись приятно причудливой обстановкой, а также водолечебными купальнями на крыше, баром у бассейна и комнатой для восстановительного сна.

Тем восхитительно неспешным утром мы с Томом нежимся в гидромассажных ваннах, потом до головокружения разминаемся в ледяном иглу; дальше идем в «фото-терапевтическую сауну», где вспыхивают улучшающие настроение огоньки; а оттуда направляемся в «инфракрасную зону», испускающую «микроскопические волны инфракрасного диапазона, которые непосредственно поглощаются телом».

– Вряд ли я когда-нибудь забуду этот день, – шепчет Том, пока две крепкие корейские барышни усердно соскребают с нас рукавицами целые слои кожи.

– Так и было задумано, – шепчу я в ответ.

Пополнение в семье – дыра в семейном бюджете

Огонек одной теплой мысли для меня дороже денег.

Томас Джефферсон

Чушь собачья.

Мой отец, Дж. С. Данн

Когда я была беременна, мы с Томом часто мечтали вслух, совершая долгие прогулки пешком (или, в моем случае, тяжелым утиным шагом) по нашей бруклинской округе. Мы гадали: глаза у нашего ребенка будут голубыми, как у Тома, или карими, как у меня? Компанейской она будет или застенчивой? Спортивной? Начитанной?

Редко когда разговор заходил о чем-нибудь практичном, например, как мы будем оплачивать колледж. Гораздо романтичнее было обсуждать оформление детской или какой плюшевый мишка понравится нашей крохе.

Мой отец, мистер Подготовленность, был в у жасе. Он прислал мне электронное письмо (в строке темы: СРОЧНО), где сообщил, что согласно информации College Board, некоммерческой организации, которая отслеживает цены на высшее образование, средняя стоимость годового обучения и полного пансиона в частном четырехлетнем колледже в 2009 году (год рождения Сильвии) составила 34 000 долларов (в 2016-м эта цифра взлетела до астрономических 43 920 долларов).

Как любой уважающий себя папа на пенсии, мой отец посчитал необходимым позвонить мне через пять минут после отправки письма, поинтересоваться, получила ли я его, и дать подробный анализ его содержания.

– Ты видела статистику, которую я прислал? Вы уже начали откладывать деньги на обучение?

– Нет, папа, – ответила я. – Господи, она же еще даже не родилась.

– Ну-ну, – мрачно хмыкнул отец. – Начинайте сейчас, иначе к тому времени, как она окончит среднюю школу, ее пансионом будет картонная коробка под мостом.

– Под каким мостом, папа? – спросила я, просто чтобы его подразнить. – Под Бруклинским? Или ты о том, который в Нью-Джерси?

– Смейся, смейся, – прогудел он. – Когда придется платить за обучение ребенка из пенсионных денег, вам станет не до смеха.

Дальше он обрисовал мрачную картину, как мы с Томом проводим осень своей жизни, переезжая с одной парковки на другую, чтобы ночевать в машине. В конечном итоге я сдалась и пообещала открыть на имя плода сберегательный «план 529»[7]. Мы положили на счет сотню долларов, и на этом наша практическая подготовка закончилась. Все остальное, рассудили мы, будет решаться по ходу дела.

Вскоре после рождения ребенка мы начали ссориться из-за денег.

Большинство из нас тревожится о деньгах, а когда нужно обеспечивать не одного себя, но целую семью, ответственность давит еще сильнее. Причем похоже, что в первую очередь на мужчин. Анализ, проведенный британским аналитическим центром «Институт общественно-политических исследований», показал, что, становясь отцами, мужчины увеличивают свои заработки и средний прирост их зарплаты составляет около 19 процентов. Вероятнее всего, так происходит, потому что они стараются больше работать – особенно если их супруга уходит в декрет. Вместе с тем у детей есть дурная привычка появляться на свет именно тогда, когда родители находятся на пике финансового успеха. Оптимисты среди нас верят, что зарплата растет по мере того, как мы поднимаемся по карьерной лестнице. Данные ресурса PayScale.com, отслеживающего информацию об оплате труда, говорят о другом: у мужчин зарплата достигает пика к сорока восьми годам, а женщины больше всего зарабатывают в тридцать девять.

Мы бережно копили, чтобы первые два года я могла посидеть дома с ребенком, но вскоре после рождения Сильвии Тома начала раздражать лавина наших новых расходов (долг на кредитной карте подбирался к 15 тысячам долларов, текущему среднестатистическому показателю по стране). Том быстро превратил свой компьютерный стол в командный пункт и принялся методично выстреливать по десяткам редакторов очередями журнальных статей.

Как ни крути, факт остается фактом: растить ребенка стоит умопомрачительно дорого. По данным Министерства сельского хозяйства США, чтобы обеспечить ребенка 2013 года рождения с рождения и до восемнадцати лет, пара со средним достатком выложит 245 тысяч долларов. Это почти четверть миллиона долларов, не считая колледжа. Если добавить сюда статистику, которую мой отец прислал для четырехлетнего частного колледжа, и общие издержки, получится чудовищная цифра 420 тысяч долларов. Одни только подгузники тянут на 864 доллара в год, если верить сайту для родителей BabyCenter.

В общем, вокруг наших финансов стали сгущаться свинцовые тучи паранойи. Если одному из нас приходила посылка, другой возмущался, зачем было тратить на нее столько денег. Одна ссора вспыхнула, когда я получила пару туфель. Том поинтересовался, какая мне нужда в новых, если еще можно «распрекрасно ходить в старых». «Потому что на следующей неделе я встречаюсь с редактором из InStyle, – надменно ответила я. – Прошу обратить внимание на название журнала^8».

Том получил свою порцию критики, когда большую коробку принесли для него: внутри был велосипед. Я заметила, что он мог бы распрекрасно ездить на тех трех, что у него уже есть. «Но этот предназначен для гонок по гравию, – объяснил Том. – Мне нужны более длинные нижние перья для устойчивости и дисковые тормоза, чтобы повысить мощность торможения. А еще у него больше зазор между крылом и покрышкой и не такой тугой стакан рамы…» И так далее, пока под градом терминов подозрительность на моем лице не сменилась растерянностью: победа!

Однако проблема не ограничивалась нашими личными покупками: мы беспрестанно спорили, сколько тратить на игрушки и занятия Сильвии. Я отстаивала принцип, что чем меньше у ребенка игрушек, тем активнее он развивает воображение. Том же осыпал нашу дочку спортивным инвентарем, куклами и играми, которые были нам не по карману. Я отдавала предпочтение общению со сверстниками в парке, за которое, кстати, не надо платить; а Том все записывал ее на диковинные кружки и отправлял в необычные лагеря (серфинг-лагерь в Рокуэй Бич, кружок робототехники). Мы были в контрах.

Ссоры из-за денег – это «первый с отрывом» предвестник развода, говорит Соня Бритт, заведующая кафедрой индивидуального финансового планирования в Университете штата Канзас. Ее исследование показало, что пары, в которых споры о деньгах возникали в начале отношений – вне зависимости от уровня долгов или доходов, – чаще распадались. «Это ключевой момент, – объясняет мне Бритт. – Он показывает, как важно находить общий язык и что, когда его нет, проблем не миновать. А если добавить сюда детей, ситуация только усугубится».

Даже когда люди остаются вместе, по данным одного исследования, из-за денег они конфликтуют «чаще, серьезнее и масштабнее», чем по иным вопросам, и употребляют более резкие выражения, чем в других спорах. В нашем случае, безусловно, так и есть.

Причем наше с Томом положение осложняется тем, что мы работаем в режиме свободного найма и в плане заработков у нас год на год не приходится. Мы никогда не можем знать наверняка, сколько заработаем вместе или по отдельности в каждом конкретном году; по сути, мы узнаем сумму заработка, только когда платим налоги. Мы не одни такие. В ходе опроса, проводимого группой финансового обслуживания Fidelity, 43 процента респондентов не смогли ответить, сколько зарабатывает их партнер; 10 процентов из этой подгруппы ошиблись в своих догадках на 25 тысяч долларов и более.

Почему такой разнобой? Одна из причин в том, что экономика движется от фиксированных окладов к аккордной оплате труда, поэтому растет количество людей, доходы которых меняются от года к году, как у нас. Так называемые работники с неустойчивой занятостью – индивидуальные предприниматели, работники с неполным днем и такие фрилансеры, как мы, – на сегодня составляют приблизительно 40 процентов рабочей силы страны.

Чем старше становилась дочь, тем больше запутывались наши финансы и тем жестче делались столкновения из-за них. А потом подруга, которая боролась с игровой зависимостью мужа, обмолвилась, что проходит финансовую терапию. Финансовая терапия – это пока малоизвестное, но быстро развивающееся направление, которое объединяет в себе налоговое консультирование и психологическую помощь. Она помогает разобраться с тем, какие у вас отношения с деньгами и какие чувства они у вас вызывают – что до сих пор является культурным табу, темой, которую мало кто готов откровенно обсуждать. Казалось бы, деньги не та тема, которая способна задеть потаенные струны души. Однако финансовые терапевты говорят, что ссоры обусловлены не столько деньгами как таковыми, сколько другими эмоциональными болевыми точками, такими как ценности, которые мы хотим передать нашим детям. Задача финансовой терапии – попытаться вскрыть подспудную причину, по которой человек становится, к примеру, «серийным заемщиком» или «финансовым потворщиком».

В отличие от финансовых консультантов, финансовые терапевты помогают клиентам докопаться до связанных с деньгами коренных страхов и базовых убеждений, которые берут начало в юности. Они спрашивают клиентов: чем были для вас деньги в детстве? Источником престижа? Страха? Безопасности? Стыда? Говоря о деньгах, партнеры, как правило, не касаются прошлого. К чему, когда надо решать более насущные проблемы: чем платить за аренду жилья или где искать новую работу? Тем не менее, финансовые терапевты утверждают: чтобы снизить градус дискуссий о движении наличности (или отсутствии оной), важно знать «денежные сценарии», или сказки, которые мы рассказываем себе о деньгах.

Бритт и ее коллега выделили четыре основных денежных сценария, которые вредят финансовому здоровью человека: уклонение от денег (люди, не желающие иметь дело с деньгами и даже думать о них), поклонение деньгам (те, кто думает, что все их проблемы решились бы, будь у них больше долларов), деньги как статус (те, у кого самооценка привязана к уровню дохода), денежная бдительность (те, кого финансовые тревоги доводят до аскетизма).

Даже после короткого разговора о деньгах и меня, и Тома трясет от волнения. Исследование, которое проводила Бритт, показало, что за каких-то четыре минуты просмотра финансовых новостей по телевизору уровень стресса у людей подскакивал донельзя. Мало того, наша привычка делать покупки украдкой ясно показывала, что мы становимся скрытными по отношению друг к другу – что юристы по бракоразводным делам называют «финансовой неверностью».

У меня не хватает духу тащить Тома к еще одному психологу, однако идея финансовой терапии меня интригует. В итоге, я попадаю домой к терапевту Аманде Клейман – которая, оказывается, живет в Бруклине в доме по соседству и говорит, что с радостью поделится тем, что знает. Приветливая блондинка со стильной стрижкой пикси, она с улыбкой ведет меня на залитый солнцем внутренний двор своего дома. Пока мы болтаем, она шлепает по нему босыми ногами, поливая цветы.

Держаться за деньги – почти первобытная наша потребность, говорит Клейман, смахивая белые лепестки какого-то цветка с кресла, чтобы я могла присесть. «Люди думают, что деньги – это рациональная, исключительно материальная сфера, тогда как на самом деле наше восприятие денег в высшей степени эмоционально и тесно связано с инстинктом выживания, – объясняет она. – Поэтому, если мы чувствуем, что от кого-то исходит угроза нашим деньгам, мы готовы биться буквально не на жизнь, а на смерть». (Действительно, исследования показывают, что даже мимолетный обмен фразами на финансовые темы способен запускать нейрохимическую реакцию «бей или беги».)

Я признаюсь Клейман, что мы с Томом ни разу не обсуждали, какие эмоции связаны у нас с деньгами. Она пожимает плечами и отвечает, что об этом вообще мало кто говорит. Но то, что ваш партнер думает о деньгах, и как он их использует, отражает что-то очень личное, сокровенное в нем. Выведайте что, продолжает она, и тогда напряжение спадет и вы снова станете одной дружной командой.

Под руководством Клейман ее клиенты выстраивают систему, основанную на нескольких взаимосвязанных принципах. Первый состоит в том, что партнеры должны быть равны в своих финансовых отношениях. «Сделайте так, чтобы у одного не было больше контроля или прав принимать решения, чем у другого, – советует она, – даже если кто-то из вас зарабатывает больше». Это правило особенно важно соблюдать, чтобы не обижать матерей-домохозяек, которым часто приходится просить средства у своих партнеров, что приводит к нежелательному нарушению баланса сил. Я знаю одну маму-домохозяйку, которая каждую неделю отчитывается мужу в своих тратах, показывая ему чеки, – связывающий по рукам и ногам, отравляющий отношения вариант.

Я говорю Клейман, что мы с Томом зарабатываем примерно одинаково, поэтому делим счета пополам и пользуемся общей кредитной картой для семейных расходов. Но, кроме того, у нас есть личные кредитки, траты по которым мы все чаще таим друг от друга.

Клейман рекомендует, чтобы после составления семейного бюджета и оплаты ежемесячных счетов каждый из супругов получал на персональные расходы определенную сумму – скажем, несколько сотен долларов в месяц – на личный банковский счет, чтобы никто ни у кого не выпрашивал наличность. И не отчитывался за покупки. «Потому что мы не всегда сходимся во мнении, что такое стоящая покупка, – отмечает Клейман. – Уверена, если бы я рассказала мужу, как часто стригу и крашу волосы, он бы удивился, потому что он любитель стрижек за пятнадцать долларов».

Дальше, ваш финансовый менеджмент должен быть открытым. «Взрослых нельзя освобождать от решения денежных вопросов, – отрезает Клейман. – Участвовать должны оба». К ней часто приходят пары, где один из партнеров занимается деньгами, а второй утверждает, будто «ничего не смыслит в цифрах». Таким образом, бремя целиком ложится на плечи одного из супругов, хотя оба должны находить способы вносить свою лепту и сотрудничать ради общего блага, используя свои сильные стороны. «Да и детям полезно наблюдать, как родители совместно принимают решения, – продолжает Клейман, – прислушиваясь друг к другу и в то же время не боясь брать на себя ответственность».

Особенно важно следить, чтобы от финансовых дел не отстраняли женщин: нельзя, чтобы у детей отложилось, будто мама не дружит с математикой, или чтобы они продолжили из поколения в поколение передавать стереотип, что деньгами должны заниматься мужчины. Исследования показывают, что с девочками родители реже говорят о деньгах, чем с мальчиками.

И наконец, финансовые отношения внутри пары должны быть прозрачными. Это значит, что, даже если вы договорились, что некоторые денежные вопросы супруги решают по собственному усмотрению, каждый получает полный доступ ко всей информации, если захочет посмотреть.

Клейман говорит, что прозрачность пойдет на пользу даже детям – им не обязательно знать размер вашей зарплаты, но познакомиться с ритмом финансовой жизни не помешает: почта проверяется ежедневно, счета оплачиваются еженедельно, баланс подводится ежемесячно. «Дети должны видеть, что существуют определенные сроки для решения денежных вопросов и, если за ними не следить, быстро наступает неразбериха, – объясняет она. – Не должно быть такого: “Черт! Ведь я только что за это платил!”»

Финансовая прозрачность в паре должна также распространяться на показатели кредитоспособности. Финансовая гуру Саз Орман советует молодоженам как можно раньше знакомить друг друга со своими рейтингами FICO^9 («Сначала FICO, потом секс», – весело провозглашает она). Такие компании-эмитенты кредитных карт, как Citi и American Express, теперь предоставляют своим клиентам данные об их оценке FICO; причем каждая из этих трех организаций выдает один бесплатный отчет о кредитоспособности в год.

• • • • • • • • •

На следующий день я провожаю Сильвию в школу и, вооруженная советами Клейман, приступаю к сбору информации о наших финансах. Мы с Томом жарим себе омлет в привычные обеденные 11:30 (когда работаешь из дому, аргументом обычно служит «Зачем ждать?»), потом садимся за кухонный стол и заводим откровенный разговор о деньгах. Я ощущаю прилив нежности к мужу, когда он, при всем своем нежелании в очередной раз изливать душу, проницательно затрагивает вопросы, которые задал бы любой финансовый терапевт: Какие страхи связаны у тебя с деньгами? Чему тебя о них учили родители? Что в твоем понимании финансовая устойчивость? Какой твой самый страшный денежный кошмар?

Том сознается, что в детстве деньги для него были источником страха и паники. После развода родителей он жил с мамой, которая едва сводила концы с концами. По сей день, увидев какой-нибудь счет, он спешит убрать его с глаз долой, как будто ему больно на него смотреть, – и потом этот счет часто теряется в ворохе бумаг. Одним словом, Том – классический денежный уклонист.

Я воспринимаю деньги совсем по-другому (несовпадение сценариев – это не всегда плохо: если, например, в семье два ярых приверженца экономии, можно за всю жизнь так и не съездить в отпуск). У меня нет перед ними такого страха, как у мужа, – и я понимаю, что одна из причин в том, что мой отец делал из оплаты счетов целый ритуал. Раз в месяц он брал свою корзину со счетами и раскладывал их на кофейном столике вместе с рулоном почтовых марок и стопкой конвертов, предусмотрительно проштампованных нашим обратным адресом. Затем, под аккомпанемент футбольного матча по телевизору он степенно проверял и подписывал счета. Из детства я вынесла, что оплата счетов – это нечто зримое, стабильное и спокойное (детьми мы никогда не видели, чтобы папа выходил из себя, разве что когда «Джайентс» проигрывали).

Но деньги значили для меня больше, чем стабильность. В школьные годы я завидовала богатым детям нашего городка, завидовала той раскованности и самоуверенности, которую, как мне казалось, обеспечивали им солидные банковские счета. Беседуя с Томом, я складываю два плюс два, и мне становится ясно, что богатство всегда означало для меня уверенность в себе. В мире моды, куда я время от времени погружаюсь, покупка «правильных» туфель или сумки, в самом деле, позволяет держать голову выше – с ними вас, хотя бы на первый взгляд, «принимают».

Каким бы экстравагантным ни был мир моды, большинство редакторов ходят в униформе: много черного, маленькое ювелирное украшение, сдержанные аксессуары без логотипов. Бывшая девочка из Джерси, дочь менеджера магазина J. C. Penney, я не могу полностью подавить ощущение, что мне не место в этом утонченном мире. Новенькая пара туфель приглушает этот назойливый голос неуверенности. Так что мой сценарий – это, по всей видимости, «деньги как статус».

С другой стороны, мне совестно, что я заказываю эти туфли, и вообще я редко трачу деньги на себя – что, по словам Бритт из Университета штата Канзас, встречается среди матерей сплошь и рядом. «В одном исследовании говорится, что, когда у женщин появляются лишние деньги, они тратят их на детей, а не на себя, – говорит мама двоих детей, сознаваясь, что и сама так делает. – А когда лишние деньги появляются у мужчин, они, как правило, тратят их на то, что поднимает настроение. Например, на алкоголь. Или музыку».

Наша культура аплодирует самоотверженным матерям, которые в первую очередь думают о детях. Социологи, проводившие исследование среди мало зарабатывающих матерей-одиночек Филадельфии, обнаружили, что женщина рискует подвергнуться резкой критике со стороны других матерей, если будет одеваться лучше своих детей. Как объяснила одна из участниц опроса: «Я не могу смотреть, как мой сын ходит в кроссовках Payless, если я щеголяю в Nike, Reebok или в чем-то таком». (О, как мне знаком этот ход мыслей: в своей жертвенности я дохожу до того, что выбираю поломанные кусочки из коробки крекеров, чтобы остальные члены семьи ели целое печенье.)

Мы с Томом разрабатываем такую систему, чтобы каждый мог откладывать заначку на отдельный счет без вмешательства другого. Кроме того, мы обещаем больше не допускать финансовой неверности в покупках дороже 150 долларов.

Потом переходим к Сильвии. Помимо того что мы открыли на дочку сберегательный план 529, серьезных финансовых разговоров о ней между нами никогда не велось. Хотим ли мы, к примеру, чтобы она помогала платить за свое обучение? Важно ли для нас, чтобы она находила работу на лето, когда подрастет? (Да, и еще раз да.) И – вечный камень преткновения – сколько тратить на ее занятия?

Финансовые терапевты говорят, что в подобных случаях спорят, в сущности, не о том, давать ли дочке деньги на карманные расходы и покупать ли сыну дорогие кроссовки, которые, по его словам, носят все его друзья. Тут битва ценностей: кто-то мечтает, чтобы безмятежное детство его ребенка не омрачала необходимость экономить; а другой может думать, что деньги надо тратить только на самое необходимое, например на одежду и школьные принадлежности. При таких расхождениях, советует Клейман, попробуйте доискаться, что важно для вас и какую роль в этом играют деньги, и возьмите за правило отмечать, когда вами движут эмоции. Если я боюсь разбаловать Сильвию, говорит она, надо копнуть глубже и спросить себя, какие качества я стремлюсь воспитать в дочери.

Том хочет, чтобы Сильвия имела доступ к таким кружкам, которые были не по карману его семье, когда он был маленьким. Что плохого желать для своего ребенка лучшего, рассуждает он. Когда мы водим ее на разные занятия, у нее появляется возможность выбрать то, которое по душе.

Я возражаю, что родители, движимые благими намерениями, уверовали, будто призваны раскрывать в детях «устремления» и таланты, пропуская их через сито всевозможных уроков – как еще вы узнаете, не подрастает ли у вас будущий Моцарт? На мой взгляд, не менее важно оставлять ребенку достаточно свободного времени, чтобы Сильвия могла повозиться у себя в комнате или побродить по парку, подбирая камешки. У моих родителей тоже не было денег на всевозможные секции и кружки, и это пошло мне на пользу, потому что я проводила много часов у себя в спальне, увлеченно занимаясь тем, что специалисты по детству называют «самостоятельной свободной игрой»: мечтала, пела, смотрела в пустоту, рисовала закорючки и писала. Так я узнала, что хочу быть писателем.

И потом, говорю я Тому, у меня страх перед детьми, которые думают, что им все должны (нащупали еще одну ценность), и я не хочу, чтобы Сильвия выросла испорченной. Когда Клейман спрашивает, какой бы я хотела видеть свою дочь, на ум приходят такие прилагательные, как добрая, отзывчивая, щедрая, плюс одна фраза «собственного производства»: озорная грамотейка.

Чем дольше мы с Томом разговариваем, тем больше успокаиваемся и, наконец, набираемся смелости распечатать свои рейтинги кредитоспособности и показать их друг другу (оказалось, эти цифры совсем не такие страшные, как наши догадки о них). Приняв потребности Сильвии за отправную точку, мы строим бюджет («Это должен быть компромисс – нельзя быть боссом собственному супругу», – предупреждает Клейман). И раз в месяц начинаем вместе просматривать счета. Обсуждение финансов не доставляет мне ни малейшего удовольствия, но, как и в других наших проблемных областях, прозрачность и общение остаются для нас единственным выходом из тупика. Психологи, специализирующиеся на психических расстройствах, связанных с отношением к деньгам – да, такая область существует, и притом быстро растет, – утверждают, что для ослабления финансовых трений важно открыто и с пониманием обсуждать денежные проблемы. Это не заставит ваш долг исчезнуть, но, по крайней мере, вы лучше уясните себе, как обстоят дела у вашего партнера. Исследования показывают, что регулярное обсуждение финансов, в отличие от гнетущих разговоров о них перед уплатой налогов или когда долги накапливаются сверх меры, является одной из ключевых предпосылок хороших отношений. Опрос банка TD Bank выявил, что пары, которые говорили о деньгах минимум раз в неделю, чаще всего описывали свои отношения как «чрезвычайно счастливые».

Во время следующего визита к родителям в Нью-Джерси я сажусь за стол на их солнечной кухне и рассказываю маме о нашей финансовой терапии. Я жду, что она поднимет меня на смех, но она говорит, что идея не лишена смысла.

– Когда вы были маленькими, счетами всегда занимался твой отец, и я их не касалась, – говорит она, ставя перед нами две чашки мятного чая. – А когда умер отец Джея, выяснилось, что его мать в жизни не подписала ни единого чека. Она была в полной прострации.

Выдавив себе в чай меду из контейнера в форме мишки, моя мать продолжает:

– Для меня это было как отрезвляющий душ. Плюс, я в то время как раз вышла на работу. В итоге я наконец начала интересоваться нашими финансами и теперь рассчитываю семейный бюджет. Мне нравится, что тут все четко и ясно. Думаю, денежные страхи – это, по сути, боязнь неизвестности.

Я отправляюсь на поиски отца и нахожу его на подъездной дорожке, где он моет мою машину. Он делает это каждый раз, когда я приезжаю.

– На лобовом стекле пыльца, – говорит он. – Снижает видимость. – Он садится на корточки и, поджав губы, осматривает мои шины. – Воздуха маловато, – сообщает он, сверля меня суровым взглядом, в котором читается: «Если тебе все равно, что спущенные шины ухудшают торможение, маневренность и устойчивость, на здоровье. Только имей в виду, что, когда эти шины перегреются и дело дойдет до отслоения протектора, тебе крышка. В прямом смысле слова, потому что ты сто процентов угодишь в аварию. Впрочем, делай как знаешь».

Когда я рассказываю ему о финансовой терапии, он фыркает.

– Говоришь, обсуждаете денежные вопросы? – Отец проводит ветошью по лобовому стеклу моей машины и прищуривается. – Просто откладывайте 10 процентов от заработка и не тратьте денег, которых у вас нет. Пшик. Нет больше вопросов.

– Пап, теперь не все так просто.

Он удаляется в гараж за чистой тряпкой.

– В мое время, – ворчит он по дороге, – не было никаких вопросов.

Бардак: меньше хлама – меньше ссор

В одну дождливую летнюю субботу я гощу у сестры Хезер. Мы валяемся у нее на диване, поедая свежеиспеченные по семейному рецепту Даннов сырные слойки (покупаем готовое слоеное тесто для круассанов, режем его на дюймовые квадратики, оборачиваем каждый квадратик вокруг кубика сыра «Веселая Буренка», если душа просит праздника, посыпаем кунжутными семечками, запекаем 12 минут при температуре 190 °C).

Хезер обводит мрачным взглядом гостиную, по которой кучками разбросаны вещи мужа и двоих сыновей. «Хоккейная экипировка моей малышни смотрится тут особенно эстетично», – замечает она, отправляя в рот очередную сырную слойку. Поскольку ее рабочий день в школе, как правило, длится добрых десять часов, после чего она в качестве второй смены развозит детей по тренировкам и гостям, обычно у нее не остается сил даже думать о наведении порядка.

Я говорю, что понимаю. Что нас с сестрами роднит – так это привычка препираться с мужьями по поводу бардака в доме (вкратце: мужчин он вполне устраивает, а женщин… не очень). В первые годы после наших свадеб это была мелочь, над которой потешались на семейных сборищах («Зачем Патрику 100 бейсболок? Для каких случаев человеку нужна бейсболка? Может, есть повседневные и нарядные бейсболки? Или большинство из них можно носить с утра до вечера?») Однако с появлением детей столкновения во всех трех лагерях стали ожесточеннее.

Проскакивая мимо, Роб закладывает вираж в направлении кофейного столика, чтобы захватить пару слоек, и при виде того, как он склоняется над пизанской башней непрочитанных библиотечных книг и канцелярского мусора, Хезер вспоминает о недавней стычке. Не давая мужу донести добычу до рта, она начинает:

ХЕЗЕР:

– Я, конечно, люблю своего мужа, но устала уже целый год раз в неделю просить его, чтобы он убрал в гараже. Каждую неделю!

РОБ (ВЕСЕЛО):

– Так не проси! По мне, не такой уж там беспорядок. «Беспорядок» – это когда не можешь добраться до ворот.

ХЕЗЕР:

– Если он может протиснуться между залежами хлама к выходу, чтобы вынести мусор, его все устраивает.

Я:

– По крайней мере, он его выносит.

РОБ:

– Спасибо.

ХЕЗЕР:

– Он говорит: «Я уберу в гараже потом». И это «потом» превращается в «никогда».

РОБ:

– Там же прорва работы!

ХЕЗЕР:

– Убрал бы раз как следует, и потом было бы легче.

РОБ:

– Но я так выматываюсь за рабочую неделю, что на выходных хочу просто почитать. Расслабиться. Иначе какие это выходные, верно?

ХЕЗЕР (ЗАКРЫВАЯ ГЛАЗА И УСТАЛО ДОЖЕВЫВАЯ СЫРНУЮ СЛОЙКУ):

– У женщин никогда не бывает выходных.

Когда Роб уходит, Хезер говорит: «Знаешь, что мне нужно? Пригласить кого-то из профессиональных организаторов пространства, которые врываются в твою жизнь и наводят там порядок».

Засилье хлама, безусловно, проблема первого мира, но напряжение, которое оно порождает, вполне реально. Опрос интернет-издания Huffington Post показал, что бардак является одним из главных источников стресса для американцев, которые ставят его в один ряд с непредвиденными расходами и нехваткой времени на близких людей. Опросив пары в Соединенном Королевстве, компания «ИКЕА» выяснила, что в среднем ссоры из-за беспорядка и нагромождения хлама возникают дважды в неделю (исследователи не стали углубляться в вопрос, сколько хлама производит сама «ИКЕА»).

Еще ближе к опасной зоне теснят нас горы барахла, которые растут в доме вместе с детьми: спортивное снаряжение, грязная обувь, школьные принадлежности. Не забываем также про вереницы плюшевых мишек: профессор социологии Джульетта Шор подсчитала, что американские дети получают в среднем семьдесят новых игрушек в год.

Многие семьи задыхаются от избытка вещей. По оценкам американской Ассоциации компаний индивидуального хранения, почти каждая десятая семья сдает то, что не помещается дома, в хранилище. Проводя исследование, на которое я уже ссылалась, сотрудники Центра семейной повседневности при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе находили дома, доверху заваленные имуществом: три четверти гаражей, которые они осматривали, были так забиты барахлом, что хозяева не могли поставить туда машину (у Роба хотя бы получается пока втискивать в оставшуюся расселину свою «хонду»).

И весь этот бардак, выяснила команда Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, действует на нервы в первую очередь матерям. Когда исследователи ходили по домам и просили хозяев описать свое жилище, мамы использовали полуизвинительные фразы вроде «очень хаотичное», и уровень гормона стресса кортизола, измеренный в образцах их слюны, зашкаливал. Когда же отцы проводили ученым аналогичную экскурсию по дому, беспорядок их не беспокоил – для большинства избыток вещей (или, по терминологии социологов, «артефактов») служил источником удовлетворения и даже гордости.

«Захламленность – это саднящее напоминание о несделанной работе, от которого усиливается ощущение перегруженности, – говорит Дарби Скасби, одна из участниц проекта Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (которая тем не менее честно признает себя “неряхой”). – Другой потенциальной причиной, почему в нашей выборке подобный результат показали женщины, а не мужчины, может служить так называемая социально-оценочная угроза», – или страх, что тебя осудят, который, как уже было сказано, весьма характерен для женщин.

А вот еще один фактор, усугубляющий хаос: по данным Бюро переписи населения США, почти 10 процентов трудоустроенного населения работает из дома как минимум раз в неделю. В нашем с Томом случае мы оба постоянно работаем из дома, поэтому, чтобы поужинать, часто приходится освобождать обеденный/общий рабочий стол от ноутбуков и всевозможных папок. «Мы живем в таком гибридном мире, где захламленность рабочего места может перетекать в домашнее пространство, – говорит Саксби. – Уже не те времена, когда вы восемь часов трудились в офисе, а потом шли домой, оставляя работу на работе».

В поезде, когда я возвращаюсь от Хезер к себе в Бруклин, перед глазами у меня стоит несчастное, изможденное лицо сестры. И тут меня осеняет: «Господи, я же пишу для женских журналов: избавление от хлама – “вечнозеленая” тема, от которой читатели никогда не устают. Я знаю кучу профессиональных организаторов пространства». Не откладывая в долгий ящик, я звоню работающему на зеленом чае человеку-тайфуну по имени Барбара Райх.

Автор «Секретов организованной мамы» (Secrets of an Organized Mom), Райх приводит в порядок многочисленные просторные обиталища нью-йоркской элиты, прихорашивает шкафы для дамских сумочек на Манхэттене (да, есть шкафы специально для сумок) и налаживает техническое обслуживание бассейнов в Хэмптонс. Райх начинала консультантом по управлению (она получила степень магистра бизнес-администрирования в Нью-Йоркском университете). Перейдя после рождения близнецов на неполный рабочий день, она поняла, что хочет чего-то большего, чем развлекать остальных членов семьи и убирать за ними игрушки. Так было положено начало новой карьере: на сегодня Райх – одна из самых известных в стране профессиональных организаторов пространства.

Спустя месяц после моего звонка Райх, которой так не терпится навести порядок в доме моей сестры, что по дороге она ловит штраф за превышение скорости, решительно врывается в прихожую вместе со своим сыном-аккуратистом Мэтью, который уже стал подростком («Мой стажер»). В белоснежных брюках, футболке с золотым кантом и в золотых эспадрильях Prada она похожа на нарядную фею-крестную.

– Так-с, – приговаривает она, проводя беглую инспекцию.

Затем они с сыном делают марш-бросок к машине и проворно разгружают ее, извлекая на свет всевозможные контейнеры, машинки для печати ярлыков, пакеты для строительного мусора.

– Хотите, чтобы я разулась? – спрашивает Райх у моей сестры. – У меня в сумке всегда есть дежурные носки.

Хезер, конечно же, хочет.

Мои родители никогда не пропустят шоу: они приезжают к Хезер рано утром, практически следом за Райх. Для полноты картины не хватает только попкорна и складных стадионных кресел. Моя мать, проникаясь духом максимальной продуктивности, вызывается конспектировать, а отец говорит, что вместе с остальными мужчинами повезет детей от греха подальше – в местный бассейн.

– Люблю шутить, что в следующей жизни хотела бы родиться моим мужем… женатым на мне, – говорит Райх. – Я всего лишь напоминала ему взять паспорта в путешествие, и, когда я попросила в третий раз, он сказал, что ему не нравится, цитирую, мой тон. Я ответила: «Первые два раза я просила по-хорошему». – Она вскидывает вверх руки. – И тогда этим стала заниматься я! Потому что женщины делают одновременно пять дел, а мужчины полтора! Если у вашего мужа важный дедлайн на работе, пусть дома даже ад разверзнется, он скажет: «Извини, дедлайн». А когда у женщины важный дедлайн, она сидит до двух ночи и проверяет у детей уроки. Правильно я говорю?

Все представительницы прекрасного пола воздевают к небу руки.

Начинает Райх, как обычно, с того, что просит хозяйку показать «очаг поражения» – место, которое больше всего действует ей на нервы. Разбираемся первым делом с ним, и нам сразу становится спокойнее; когда решается самая кричащая проблема, появляется стимул продолжать.

Хезер, по пятам за которой следуем мы с матерью, ведет Райх к захламленному гардеробному шкафу в прихожей. Райх придерживается простой четырехступенчатой системы: вычищаем, планируем (создаем инфраструктуру), организовываем (определяем для каждой вещи свое место) и поддерживаем.

– Когда лишнее выброшено, а нужное разложено по местам, скажем, по лоткам или папкам, на поддержание чистоты тратится буквально три минуты, – говорит Райх. – Единообразие – полезная штука.

Она приступает к чистке, разбрасывая вещи Хезер по трем кучам: оставить, выкинуть, отдать на благотворительность. Критерии сортировки просты: Это полезно или красиво? Кому-нибудь это нужнее, чем мне? Это делает меня счастливой? Я берегу это для некой воображаемой жизни, которая начнется в будущем, или для жизни, которой живу прямо сейчас?

Выбрасывая старые туфли в мешок для мусора, она дает короткие очереди советов, как семье разгрузить маму. В шкафу в прихожей на основную перекладину можно подцепить вспомогательную пониже, чтобы дети могли сами вешать свою верхнюю одежду. Или прикрутить ряд крючков с тыльной стороны дверцы.

– В школе они вешают куртки на крючки, – объясняет Райх, – а дома крючков нет, поэтому они бросают одежду на пол.

Мы с матерью киваем и бормочем: «Точно! Так и есть». Райх показывает на входную дверь. Научите детей, приходя домой, делать две простые вещи. Во-первых, сняв куртку, прятать шапку в рукав, а перчатки по карманам и потом вешать все это на крючок, который вы прикрутите. Во-вторых, если на улице нет дождя или слякоти, всю обувь пускай забирают к себе в спальню, чтобы не загромождать коридор. («Повесьте плакат, если надо».) Каждый день оставляйте рюкзаки мальчиков у входной двери, продолжает Райх, чтобы все знали, где их искать. «И напоминайте им убирать книжки и тетради в рюкзак, как только справятся с домашними заданиями, чтобы они делали это на автомате».

Моя мать извлекает из недр шкафа здоровенную коробку.

– Тут всякая электронная дребедень, – заключает она, покопавшись в содержимом. – Это же зарядные устройства?

Райх проводит быстрый осмотр.

– Понятно, – говорит она. – Я вижу такое в каждом доме. У всех обязательно найдется пыльная коробка или мешок с электрическими шнурами и зарядными устройствами. Никто не знает, от чего они, но всем очень страшно их выбрасывать. (Особенно мужчинам, добавляет Райх, которые любят цепляться за предыдущие технологии в любой потребительской категории.) Хезер морщится, но не возражает, когда Райх отправляет коробку в мусор.

– Если вдруг вам все-таки понадобится запасной шнур, сходите в магазин электроники, – говорит та.

Моя мать кивает.

– У моего мужа есть такая коробка со шнурами от видеомагнитофона, – говорит она. – Пусть говорит что угодно, но завтра я вынесу ее на помойку.

Когда Райх попадается под руку хоккейная клюшка, она говорит Хезер, что спортинвентарь удобнее всего хранить в сумках, с которыми мальчики ходят на тренировки, а ту экипировку, для которой не сезон, прятать под кровати.

– И еще одна важная штука, – говорит она. – Распечатайте четыре экземпляра врачебного заключения по результатам ежегодного обследования детей, чтобы у вас наготове были медицинские справки для соревнований и лагерей.

Хезер кивает.

– В этом году я уже три раза ходила к врачам за копиями. Взяв трехсекундный перерыв, Райх мчится в кухню за чашкой зеленого чая и заодно выдворяет оттуда моего отца и Тома.

– Нам пора на свалку, – брюзжит мой отец, выпроваживая вместе с Томом детей за двери.

На очереди спальня Хезер. Оставляя за собой след из мусорных пакетов, Райх безжалостно разделывается с врагами порядка, которых видит практически в каждом доме: доставшимися по акции чашками и футболками («За редким исключением, от них ни пользы, ни радости»), каталогами («Вредны для окружающей среды, захламляют дом и провоцируют лишние траты»), а также со старыми простынями и полотенцами («На человека нужно всего два полотенца, а на кровать два комплекта белья: один в использовании, другой в стирке»). Хезер озадаченно разглядывает кусок зеленой ткани.

– Не знаю, что это, – говорит она.

– Значит, выбрасываем, – отрезает Райх, отправляя ткань в мусорный пакет.

Когда оцениваешь вещи с ее беспощадной точки зрения, возникает удивительное ощущение свободы. Хезер показывает пододеяльник с цветочным рисунком.

– Оставим, – говорит Райх, – симпатичный.

У всех у нас начинает рябить в глазах, и настроение делается немного взвинченным: процесс очищения явно перешел в стадию кетоза. Если бы делали мусорные пакеты размером с дом, мы бы просто засунули туда все жилище целиком!

Моя мать выдвигает один из ящиков наполовину опустевшего комода Хезер.

– О-о-о, какая красота, – сияя, говорит она.

– Ага? – подхватывает Райх. – Так и должно быть: открываем ящик и чувствуем себя счастливыми.

Когда Райх убегает на первый этаж за новой порцией контейнеров, Хезер шепчет мне на ухо:

– Я не хочу, чтобы она заглядывала в мой ящик с нижним бельем. Скажешь что-нибудь, ладно?

Но Райх уже в комнатах у мальчиков, где понятие «ящик с нижним бельем» просто отсутствует. Она показывает на футбольную форму, торчащую из ящиков, будто комнату обыскивало местное подразделение по борьбе с наркотиками.

– Спортивную одежду храним в одном месте, будь то корзина или отдельная полка, – наставляет Райх, – чтобы не рыскать в панике по всему дому в поисках беговых носков.

Она вытряхивает ящики старшего сына Хезер, ловко складывает его футболки втрое, рукавами внутрь, и располагает их вертикально, а не горизонтально. Так мы не только экономим пространство, объясняет она, но и оставляем все футболки в поле зрения, благодаря чему ими будут чаще пользоваться. «Это вряд ли», – шепчет мне на ухо Хезер. Однако позднее звонит, чтобы взять свои слова обратно: новая система, по сути, обеспечила ее сыну новый гардероб из вещей, которых он раньше не носил (исследования показывают, что мы носим всего 20 процентов того, что у нас в шкафу).

В комнате младшего сына внимание Райх привлекает мольберт.

– Он им пользуется?

Хезер отвечает «нет», и Райх засовывает его мешок.

– Мольберты занимают место, а дети с ничуть не меньшим удовольствием рисуют на столе, – комментирует она. – Если крупные, громоздкие предметы не используются, избавляйтесь от них.

Осматривая полку с кубками и медалями, Райх морщит лоб.

– Что-то из этого давали всем членам команды?

Хезер кивает. Барбара кричит сыну, который занимается обувью в шкафу у Хезер:

– Мэтью, что я говорю, когда трофей получают все?

– Выбрасываем, – доносится приглушенный ответ.

Бесцеремонно смахивая с полки полдюжины наград «за участие», Райх говорит нам, что родители должны прореживать игрушки дважды в год: перед новогодними праздниками и накануне дня рождения ребенка, когда ему дарят новые. Зачастую, объясняет она, к старым игрушкам прикипают душой именно родители, которым не хочется признавать, что дети их уже переросли. Я говорю, что не решаюсь расстаться со старыми играми и раскрасками Сильвии, и Райх качает головой.

– Я говорю клиентам: «Можно жить в доме, а можно в музее игрушек».

А от бесполезной мелочовки, которую раздают гостям на детских вечеринках, нужно избавляться в течение двадцати четырех часов («К этому времени детям она все равно надоедает»). Дальше Барбара распечатывает стопку прозрачных пластиковых контейнеров («Используем только прозрачные, чтобы не тратить время, вспоминая, что внутри») и принимается сортировать игрушечные машинки с такой скоростью, что мы не успеваем следить за ее руками.

• • • • • • • • •

Когда игрушек становится слишком много? Моя подруга Линдсей, мать троих мальчиков, может точно сказать, когда этот момент наступил для нее. «Сэмми, комнатный лягушонок моих сыновей, выпрыгнул из террариума, и никто не мог его найти, – рассказывает она. – Много месяцев спустя я нашла его погребенным на дне коробки для игрушек. Слава богу, дети тогда были в школе, потому что Сэмми выглядел как кожаный кошелек».

Эксперт по борьбе с хламом Питер Уолш рекомендует родителям устанавливать ограничения, храня игрушки в определенном количестве корзин – скажем, в четырех. Когда все корзины заполнены, дети могут добавить новую игрушку, но вначале они должны пожертвовать какую-то из старых. Это учит их быть щедрыми, говорит Уолш, и понимать, что нельзя, как Верука Солт из сказки «Чарли и шоколадная фабрика», получать все, что пожелаешь. А еще круговорот игрушек позволяет избегать захламленности. Иногда мы договариваемся, чтобы Сильвия и кто-то из ее друзей принесли на детскую вечеринку по пять игрушек и обменялись ими на неделю. Моя дочка получает свежую порцию игрушек, а я не трачу ни копейки.

Избыток вещей действует на детей так же разрушительно, как и на взрослых, пишет автор «Принципа простоты в воспитании детей» Ким Джон Пейн. Из-за обилия игрушек, утверждает он, ребенок может становиться неспокойным или рассеянным. Даже старший директор «Игровой лаборатории» компании-производителя игрушек Fisher-Price однажды признал, что переизбыток игрушек может «подавлять некоторых детей».

В своей книге Пейн рекомендует отсеивать игрушки, которые чересчур сложны (мудреные безрадостные «развивающие» игрушки), чересчур статичны (те, которые не требуют ни капли воображения, например, огромный пластиковый замок с мебелью и другой начинкой) или несут в себе чересчур много рекламы. Чем больше игрушка позволяет ребенку фантазировать – придумывать, что с ней делать, а не делать то, что уже придумали за него, – тем лучше. Телохранитель Барби может работать только телохранителем Барби, а вот большая картонная коробка может быть автобусом, домом, космическим кораблем. Скука – это дар, утверждает Пейн; с нее начинаются увлечения и творчество.

Я видела это много раз. Одним снежным днем, когда я отказалась развлекать свою дочь, та побрела к себе в спальню. Просидев там довольно долго, она вышла и объявила, что превратилась в нашего управдома Дага. Из старой обувной коробки она соорудила управдомов чемоданчик с инструментами, а из скрепок – связку «ключей» и до вечера усердно занималась «то тем, то сем» (впрочем, отчитать соседей за то, что они не отделяют утилизируемые отходы от остального мусора, у нее руки так и не дошли).

В ставшем теперь знаменитым немецком эксперименте два медработника уговорили руководство мюнхенского детского сада на три месяца убрать все игрушки. Первые несколько дней дети, не находя ничего, кроме столов, стульев да пары одеял, бесцельно слонялись из угла в угол. Но потом стали оживать: строить крепости из одеял и столов и играть в такие игры, как «семья», «вампиры» и «страшила». Они делали вид, что попали в цирк. По истечении трех месяцев исследователи обнаружили, что эти дети играют более дружно и демонстрируют бо́льшую сосредоточенность и концентрацию по сравнению с группой, которая не участвовала в эксперименте.

А в доме моей сестры тем временем Райх переключается на письменный стол младшего сына. Подобрав листик с контуром динозавра, который закрасил мальчик, она обводит нас пристальным взглядом. Детские работы, говорит она, следует хранить, только если они творческие и оригинальные. То есть никаких листиков со школьными заданиями и никаких «домашек», если только это не какое-нибудь особенно интересное сочинение. Чтобы освободить еще больше места, продолжает она, сканируйте работы или делайте их цифровые фото и загружайте на компьютер. Особенно удачные поделки и памятные вещи своих детей Райх складывает в специальные коробки для бумаг размером 12 на 15 дюймов с цветовой кодировкой для каждого ребенка.

Продолжая оживленно переговариваться и множить пакеты с вещами для благотворительности, мы все вместе втискиваемся в ванную. Райх выуживает из шкафчика несколько электрических ламп.

– В шкафу в прихожей я тоже видела лампочки: подобное всегда нужно хранить с подобным. Когда знаешь, какие вещи где живут, экономится масса времени.

Заправившись очередной порцией зеленого чая, Райх вынимает козырь из рукава: храним пятновыводитель там, где дети раздеваются, например в ванной, и с малых лет учим их опрыскивать запачканную одежду. Мы ахаем. Конечно!

– Пока они маленькие, для них это игра, – объясняет Райх. – Главное, чтобы это вошло в привычку. Тогда они даже не задумываются, что помогают: просто делают и все. Например, если мы все вместе смотрим передачу по телевизору, я ставлю перед ними корзину с чистым бельем, и каждый складывает свои вещи. Они не представляют, что может быть по-другому.

Понятие привычки она также распространяет на домашние задания, которые дети каждый день выполняют в определенном месте и в определенное время (в ее случае за кухонным столом, после того как двойняшки отдохнут и перекусят).

– И тут же рядом держу школьные принадлежности, чтобы, делая уроки, за ними не нужно было вставать, – говорит Райх. – Если дети встали, их уже не усадишь обратно. Верно, Мэтью? – кричит она сыну, который вносит в коридор очередную высоченную стопку прозрачных пластиковых контейнеров. Издалека доносится его утвердительный ответ. – Я не знаю лучшего способа избежать споров, чем привычка, раз и навсегда установленный порядок. Люди ссорятся только тогда, когда нет ясности. (Супружеских отношений это тоже касается, добавляет она.)

Вскоре Райх с отрядом сопровождения уже совершает высадку на кухне. Обнаружив на высокой полке коробки с сухими завтраками, она говорит Хезер, что, если та хочет, чтобы мальчики ели сами, нужно переставить коробки на полку пониже – чем самостоятельнее дети, тем меньше мороки. Райх вынимает из сумки маленький блокнот на магните и пришлепывает его к холодильнику.

– И скажите детям, что если они что-то доедят и не внесут в этот список продуктов, пусть потом не жалуются маме. Каждый должен за что-то отвечать.

Заметив на стене большой семейный календарь, она одобрительно кивает: помесячный семейный календарь, бумажный или цифровой, незаменимая в хозяйстве вещь. Планы всех домочадцев должны быть на виду, чтобы избежать сюрпризов и накладок; ежегодные врачебные осмотры для каждого члена семьи лучше ставить в районе дня рождения, чтобы не забывать и не путаться.

– А еще я горячо поддерживаю семейные планерки по субботним вечерам, – говорит она, но потом морщится. – Правда, когда я попыталась внедрить их у себя, муж высмеял меня перед детьми, подорвав мой авторитет. Так что, пожалуй, посоветую заводить этот обычай, когда дети еще маленькие.

Во время короткого перерыва мы едим пиццу и продолжаем слушать Райх.

– Главное – как можно меньше держать в голове и как можно больше ставить на автопилот. То же меню, к примеру, – говорит она, деликатно откусывая небольшой кусочек пиццы. Я вдруг понимаю, что уплетаю свою за обе щеки, и пытаюсь притормозить. На детских вечеринках я всегда в роли той мамы, которая радостно жует остывшие, подернутые жирной пленкой треугольники, привлекая сочувственные взгляды остальных родителей.

Райх продолжает сыпать советами. Поскольку она также консультирует клиентов по вопросам управления, мы получаем несколько рекомендаций, как разгрузить свой график. Суеты может стать меньше, если просто научиться говорить «нет».

– Мамы имеют полное право спросить себя, хотят ли они идти на то или иное мероприятие, в радость ли оно их семье, и так ли необходимо там их присутствие, – говорит Райх. – Никто не заставляет вас ходить на три детских дня рождения в один день! Выкраивайте время для того, что вам по-настоящему нравится!

Мы воздерживаемся от комментариев, и у Барбары возникает абсолютно оправданное ощущение, что нам нужен мастер-класс.

– О’кей, вот как надо говорить «нет», – начинает она. – Первое правило: думайте, прежде чем давать машинальный ответ. Второе: говорите «нет», а не почему.

Моя мать записывает это и подчеркивает дважды.

– Делается это следующим образом: «Большое спасибо за приглашение. Нам очень жаль, что мы не сможем прийти; мы бы наверняка отлично провели время». Если вас хотят записать волонтером, скажите: «Мне жаль, но я не могу». И все. Причины объяснять не обязательно!

Я пробую:

– Не могу, но желаю вам успеха, потому что вы делаете очень важное дело.

Барбара хлопает в ладоши.

– Прекрасно. Не оправдывайтесь и не лгите. Если вы скажете подруге, что не можете прийти на вечеринку, потому что у вашего ребенка урок плавания, ее может расстроить, что уроки плавания для вас важнее.

(Мне вдруг вспоминается «демаркационная мантра» Брене Браун: лучше краснеть, чем кусать локти. Она говорит: «Спросите себя: “Не отвечаю ли я да, потому что мне сейчас комфортнее ответить да, хотя в итоге я буду кусать себе локти?”»)

Райх задумывается на мгновение.

– Вот еще что: если у вас несколько детей, проще, чтобы все они занимались одним видом спорта. Возить удобнее, и экипировку можно передавать «по наследству».

Одна подруга Хезер, у которой пятеро сыновей младше двенадцати лет – это про ее тройню я писала в предыдущих главах, – как раз по этой причине отдала всех пятерых на хоккей. «Теперь, когда они подросли, – говорит мне она, – я могу просто забросить их всех на каток и не возвращаться до четырех вечера».

Райх поглядывает на часы: наш волшебный день подходит к концу. Хезер сияет.

– Прямо дышать легче, – восклицает она, стискивая меня в объятиях.

Ничего удивительного – захламленность давит на нас психологически и тормозит физически. Теперь у Хезер меньше хлопот, а с теми, что остались, разобраться будет легче и быстрее. Найдется ли лучший подарок для выбившейся из сил матери, чем порядок, спокойствие и бесценное время, которое больше не надо тратить на поиски пропавшего щитка?

Райх, не обнаруживая ни малейших признаков усталости, целеустремленно направляется к двери.

– Хочу чтобы вы понимали: смысл не в том, чтобы быть идеальной или одержимой, как я, – говорит она Хезер, обувая свои золотые эспадрильи. – А в том, чтобы по утрам, собирая детей в школу, быстрее пробираться к двери. И если это не повышение уровня жизни, то я не знаю что.

Супружеским отношениям это точно не повредит: согласно одному исследованию, избавившись от хлама, можно снизить объем домашней работы (и связанных с ней стычек) на 40 процентов. Мой друг Джейсон примерно раз в два месяца устраивает семейный праздник «Долой хлам». После того как каждый член семьи набивает по мешку «на выброс» или на благотворительность, они идут в любимое кафе есть мороженое. «Когда в доме чистота и порядок, и знаешь, где что лежит, – говорит он, – уходит куча ссор, которые начинаются со слов “Куда можно было засунуть салфетки?” и дальше по накатанной». Если вы победили бардак, дальше поддерживать порядок будет проще: голландское исследование показало, что в грязных местах люди мусорят значительно больше, чем в чистых.

После отъезда Райх мужчины осторожно, гуськом заходят в дом.

– Джей, – радостно сообщает папе моя мать, – на обратном пути мы заезжаем в Container Store^10!

– Понятно, – отзывается отец, устало беря ключи от машины.

• • • • • • • • •

Вернувшись в Бруклин, я устраиваю генеральную чистку той части нашего дома, до которой еще не добиралась в своем неудержимом стремлении исправлять: нашего шкафа в прихожей. Том с тревогой наблюдает, боясь, как бы я не выбросила одну из многочисленных коробок, которые он складирует на случай, если понадобится «отправить что-то обратно». Когда от моей матери приходит групповое сообщение со снимком ее свежерасчищенного подвала, я спрашиваю у Хезер, не подхватил ли случайно и Роб эту лихорадку и не навел ли порядок в гараже. Этой частью их дома Райх не занималась, иначе проект получился бы многодневным, а ее услуги, хоть и весьма полезны, стоят не дешево.

«Еще одни выходные позади, а бардак в гараже хуже прежнего», – отвечает Хезер тоном летописца обреченной арктической экспедиции. Тогда я вспоминаю разговор с доктором Гари Чапманом. В книге «Пять языков любви» он рассказывает, как однажды к нему пришла женщина, расстроенная тем, что ее муж не перекрашивает спальню, хотя она просит его об этом уже девять месяцев кряду. Чапман посоветовал ей больше не говорить о спальне. («Муж уже в курсе».) И при этом каждый раз, когда муж делает что-то хорошее – выносит мусор, покупает что-то в магазине, – хвалить его.

Женщина удивилась, каким образом это поможет перекрасить спальню. Чапман сказал: «Вы просили моего совета. Я вам его дал. Бесплатно».

Женщина стала осыпать мужа комплиментами, и через три недели он перекрасил спальню.

Я говорю Чапману, что этот совет меня откровенно раздражает. «Почему я должна нахваливать мужа, будто он какой-нибудь золотистый ретривер, если он делает то, что ему и так положено делать?»

Чапман смеется и говорит, что понимает. Он не призывает женщин раздувать мужское эго – просто обращает их внимание, что потребность в признании универсальна. Покажите хоть одного человека, которому не нужна благодарность и доброта. «Это не манипуляция, – говорит мне Чапман. – Послушайте, никто из нас по природе своей не любит, чтобы ему указывали, что делать. Он уже пятнадцать раз слышал, что вам что-то нужно. И когда он чувствует, что любим, он вспоминает о вашей просьбе и хочет откликнуться. Не сосчитать, сколько раз я видел, как это работает».

И вообще расчетливость тут неуместна, предупреждает Чапман: комплименты нужно говорить искренне, бескорыстно.

Когда я рассказываю Хезер о методе Чапмана, она не верит своим ушам.

– Шутишь? – ахает она. – А меня кто-нибудь хвалит?

– Просто сделай это, – говорю я, пользуясь до сих пор признаваемым авторитетом старшей сестры.

Итак, день за днем Хезер старательно сдерживает отвращение и заставляет себя расхваливать Роба всякий раз, когда он делает что-то хоть каплю полезное. Роб, как и мой муж, подозрительностью не отличается, поэтому простодушно радуется приятному повороту событий, не догадываясь, что стал частью эксперимента (хотя Хезер на его месте побежала бы проверять, нет ли у него в бумажнике квитанций из джентльменского клуба «Вулканические извержения», который реально существует – где бы вы думали? – в Нью-Джерси).

И однажды ранним субботним утром Хезер звонит мне:

– Он это делает, – взволнованно шепчет она. – Он разгребает гараж.

Это занимает все выходные, но Роб наводит в гараже идеальный порядок.

Тогда я ставлю собственный опыт: займется ли Том платяным шкафом, который я не первый месяц прошу привести в божеский вид. Его, как и Роба, не настораживает внезапный шквал комплиментов: всего раз он отмечает, что у меня «похоже, хорошее настроение». Хотя мне глубоко неприятен тот факт, что я вынуждена его мотивировать, забавно наблюдать, как его грудь раздувается, будто у фазана, когда я объявляю его «гением», после того как он устраняет мелкую поломку кухонного шкафчика.

И у меня получается: одним прекрасным утром Том объявляет, что его шкаф требует «переосмысления», и принимается усердно выносить на помойку пакеты для строительного мусора.

Когда я рассказываю знакомым на детской площадке об этом хвалебном эксперименте, мой энтузиазм встречают молчанием.

– Я не смогу, – произносит наконец одна из мам.

Знаю. Знаю. Тем более этот маленький хеппи-энд так похож на мои заметки для женских журналов, где надо испытать что-то на себе – новую диету, режим сна – и непременно добиться положительного результата. («Не мне тебя учить, – говорила как-то многоопытная редактор, заказывая мне статью о том, как практиковать благодарность. – Будь слегка циничной вначале, а потом, под конец, осознай, как тебе повезло, и прочая ересь».)

Но я нисколько не кривлю душой, говоря, что в лучах моей признательности Том расцвел так, что это было почти смешно, – даже отвесил мне пару комплиментов.

Если бы еще не было так утомительно сдерживаться и не закатывать глаза. Как сказала Хезер: «Доктор Чапман был прав. Сработало. Больше никогда не буду этого делать, но сработало».

Помните, что в итоге вы снова останетесь вдвоем

если, конечно, не грянет новый кризис

Когда вы только поженились, ваши отношения ужасно важны для вас, и вы вместе над ними работаете. Но потом появляется ребенок. И вы смотрите на своего ребенка и думаете: «Елки, это ж мой ребенок. С моей ДНК. С моей фамилией. Да я умру за него». А потом смотрите на свою вторую половину и думаете: «А ты вообще кто? Тебя я не знаю».

Луи Си Кей, комик

Похоже, что глубоко укоренившиеся гендерные роли медленно и трудно, но все-таки меняются. Мужчины поколения нулевых – те, кому от восемнадцати до тридцати с небольшим, – отвечают социологам, что намерены быть папами, которые поровну делят с женой обязанности по уходу за домом и ребенком. Женщины нулевых, по всей видимости, поддерживают эту идею: 88 процентов из них ответили сотрудникам Исследовательского центра Пью, что хороший муж – это тот, для кого «семья прежде всего». Примечательно, что функция добытчика не стала ключевой – только треть женщин нулевых сказала, что хороший муж должен «хорошо зарабатывать».

Впрочем, все это говорилось до того, как у респондентов на самом деле появились дети. Когда эти люди становились родителями, их высокие идеалы обрушивались с оглушительным «ба-бах!». Те же исследования показали, что при столкновении с реальностью, где политика работодателей не лучшим образом сочетается с интересами семьи, молодые отцы быстро откатывались к более консервативным гендерным ролям.

Тем не менее культурный сдвиг наметился. Социолог Майкл Киммел говорит, что молодые мужчины теперь понимают, что политика, позволяющая найти баланс между семьей и работой, – гибкий график, корпоративные детские сады и отпуск по уходу за ребенком для матерей и отцов – это не женские вопросы, а родительские вопросы.

«По большому счету, – говорит Киммел, – речь идет об отпуске даже не по уходу за ребенком, а по уходу за семьей. Для людей среднего возраста это будет значить по пятницам уходить с работы раньше, чтобы поболеть за дочку на ее футбольном матче и сводить восьмидесятишестилетнюю маму к врачу. Это демографический момент: мы позже женимся и выходим замуж, позже рожаем детей, и наши родители живут гораздо дольше». Хотя традиционно за пожилыми и маленькими ухаживали в основном женщины, «чем дальше, тем больше мужчинам тоже придется заниматься подобными делами, поэтому нам нужны реформы, – утверждает Киммел. – Сомневаюсь, что мы в ближайшем будущем станем Норвегией, но думаю, что стремиться к этому будут как женщины, так и мужчины».

Некоторые фирмы уже делают шаги навстречу молодым сотрудникам. Информационно-технологические компании, ожидаемо, одними из первых взяли курс на оптимизацию соотношения работа / личная жизнь. Facebook предлагает штатным сотрудникам четыре месяца оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком, Twitter дает двадцать недель, а Netflix – до года с сохранением полного оклада.

Но большинство родителей даже не мечтают об оплачиваемом отпуске. Закон об отпуске по состоянию здоровья и семейным обстоятельствам позволяет трудящимся брать двенадцать недель по уходу за ребенком, но в такой отпуск могут уходить только сотрудники средних и крупных компаний – и он не оплачивается. «Нам как нации должно быть стыдно, что в мире всего четыре страны, где никому не дают оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком, – говорит Киммел. – Это Лесото, Свазиленд, Папуа – Новая Гвинея – и Соединенные Штаты».

Мужчины, как правило, вынуждены сами себе устраивать декрет, используя отпускное время и отгулы, – если вообще отрываются от работы. Центр семьи и работы при Бостонском колледже опросил почти тысячу отцов, занятых в крупных компаниях, и выяснилось, что примерно три четверти из них после рождения ребенка брали отгул на неделю или меньше, а 16 процентов вообще ни дня.

Одно исследование за другим показывают, что мужчины хотят проводить больше времени со своими детьми. Но даже среди тех, кому доступен отпуск по уходу за ребенком, воспользоваться им решается далеко не каждый: из страха навредить карьере и под влиянием до сих пор не изжитых стереотипов. Однако по мере того, как авторитетные мужчины уходят в декрет и показывают, что для них это приоритетно, такое поведение должно становиться все более социально приемлемым. Руководитель компании Facebook (и образец для подражания у поколения нулевых) Марк Цукерберг ушел в отпуск на два месяца, чтобы заниматься новорожденной дочкой, и публиковал для 56 миллионов своих подписчиков на Facebook фотографии, на которых он меняет малышке подгузники.

Киммел говорит, что действия Цукерберга оказали колоссальное влияние на общество. «В корпорациях инициатива идет сверху. Поэтому, когда ваш гендиректор говорит: “Это важно для меня, и я хочу, чтобы мои сотрудники имели возможность делать то, что делаю я, потому что это здорово”, – его слова не останутся незамеченными». Когда компании предоставляют персоналу такие привилегии, как отпуск по уходу за ребенком, добавляет он, выигрывают обе стороны. «Продуктивность работы и удовлетворенность ею реально повышаются, а текучесть кадров падает. Так что это еще и экономически обоснованно».

Подобный тон задает не только бизнес-элита, но и профессиональные спортсмены. Лидировавший в чемпионате Профессиональной гольф-ассоциации Хантер Махан выбыл из турнира и поспешил в далласскую больницу, когда у его жены на месяц раньше начались роды. На глазах у всей страны Махан отказался от шанса выиграть миллион долларов, ради того чтобы присутствовать при рождении своей дочери. Бейсболист Адам Ларош, выступавший за «Чикаго Уайт Сокс», разорвал контракт, который принес бы ему 13 миллионов долларов, потому что его менеджер запретил ему приводить с собой сына на ежедневную разминку. Ларош, в скором времени завершивший карьеру, сделал такое заявление: «В одном я уверен: мы будем жалеть о времени, которое не провели с нашими детьми, а не наоборот». Ларошу аплодировали товарищи по профессиональному спорту, один из которых использовал в Twitter хештег #FamilyFirst^11.

В рекламе мужчин тоже начинают изображать по-другому, поскольку образ неуклюжего и далекого от домашних дел папы все больше выходит из моды. На плакате компании UBS, предоставляющей услуги по управлению капиталом, показан красавец-предприниматель, погруженный в раздумья в своем офисе в небоскребе. И подпись: «Хороший ли я отец? Не отдаю ли я чересчур много времени работе? Как все успеть?» В эпоху моего папы мужчина на плакате сокрушался бы о времени, которого ему не хватает для игры в гольф. (Однако следует отметить, что, хотя UBS предоставляет женщинам целых шесть месяцев декретного отпуска с сохранением полного оклада, мужчины получают всего две недели.) В ролике про генераторы Kohler, который крутили во время матча по американскому футболу между университетскими командами, семья танцует под музыку в гостиной, как вдруг пропадает электричество. Папа с важным видом пылесосит.

Как говорил Дон Дрейпер в «Безумцах»: «Если вам не нравится, что говорят, смените разговор». Именно так произошло в 2015 году, когда группа отцов выступила с требованием поменять название программы, предлагавшей детские товары вроде влажных салфеток, с несправедливого Amazon Mom на Amazon Family. Через девять месяцев после начала протестов компания тихонько поменяла название.

Производители моющих средств для стирки белья изучают заявившего о себе и набирающего вес потребителя-мужчину. А внутри компании Procter&Gamble недавно, впервые за всю историю, перестали именовать среднестатистического потребителя Tide «она». Whirlpool тем временем добавили в свои машинки программу, которая не дает вещам линять, потому что, по их информации, мужчины сегодня больше стирают – но не любят сортировать белье.

Больше всех радует реклама Ariel India, бренда средств для стирки компании Procter & Gamble. Когда ее запустили в 2016 году, исполнительный директор Facebook и автор «Не бойся действовать» Шерил Сэндберг назвала ролик самым сильным из всех, что она когда-либо видела. Видео начинается с того, что пожилой мужчина, который гостит у взрослой дочери, с тревогой наблюдает, как она возвращается домой с работы и одновременно готовит ужин, засовывает вещи в стиральную машинку и уделяет внимание мужу. Мы слышим его голос за кадром:

«Моя дочурка, ты теперь совсем взрослая. Когда-то ты играла в дочки-матери, а теперь ты хозяйка собственного дома. И офиса. Я так тобой горжусь. И я так перед тобой виноват. Виноват, что тебе приходится делать все это одной. Прости, что не останавливал тебя, когда ты играла в дочки-матери. Не говорил, что эта работа не только твоя, но и твоего мужа. (Камера переключается на мужа, который расслабляется перед телевизором.) Но как я мог говорить это, если сам никогда не помогал твоей матери? И ты училась тому, что видела… Но еще не поздно. Я приложу сознательные усилия и буду помогать твоей маме по дому. Возможно, я не стану королем кухни, но могу хотя бы постирать белье. (Показано, как он распаковывает чемодан и на глазах у ошеломленной жены сам относит вещи в машинку.) Все эти годы я ошибался. Пришло время исправляться».

К этому моменту я уже едва различаю на экране ключевую фразу ролика (Почему стирка – это только мамина работа?), потому что глаза мне застилают слезы.

Впрочем, как бы ни грели душу эти примеры, нам предстоит еще долгий путь.

В ежегодном послании Мелинды и Билла Гейтсов, где чета обрисовывает свои благотворительные приоритеты для подростковой аудитории, Мелинда посвящает свой раздел тяжелому бремени неоплачиваемой работы, которое лежит на женских плечах.

Она пишет, что по всему миру женщины тратят в среднем 4,5 часа в день на неоплачиваемую работу: готовят еду, убирают, заботятся о детях и пожилых людях. Мужчины тратят меньше половины этого количества. «Дело не только в справедливости, – отмечает Мелинда. – Тот факт, что бо́льшую часть неоплачиваемой работы выполняют женщины, вредит всем: мужчинам, женщинам, мальчикам и девочкам. Обоснование? Экономисты называют это “издержками упущенных возможностей”: другие дела, которыми могли бы заниматься женщины, если бы не тратили столько времени на бытовые задачи».

К сокращению разрыва в бесплатном труде, продолжает Мелинда, «мир продвигается, делая три вещи, которые экономисты называют Признание, Снижение и Перераспределение: признает, что неоплачиваемая работа все равно работа; снижает количество времени и энергии, которое она отнимает, и более равномерно перераспределяет ее между женщинами и мужчинами».

На более частном уровне Гейтс призывает менять свои представления о том, что такое «нормально»: «не считать смешным или странным, когда мужчина надевает фартук, забирает детей из школы или оставляет сыну милую записку в контейнере с ланчем». В интервью New York Times Мелинда привела пример, как она применяла Перераспределение у себя дома. Ее расстраивало, что нужно каждый день возить дочку Дженнифер в далеко расположенный детский сад. И тогда ее муж, на то время глава компании Microsoft, сказал, что два дня в неделю возить Дженнифер будет он. «Мамы стали приходить домой, – вспоминала Мелинда, – и говорить своим мужьям: “Если Билл Гейтс возит свою дочь, будь добр и ты отвезти нашу дочку или сына”». (Или, что более вероятно, «Оторви зад от дивана и садись за руль».) Если хотите, чтобы люди стали вести себя по-другому, продолжает Гейтс, нужно давать им образцы для подражания.

Или, как говорит мне писательница-феминистка Кейтлин Моран: «Культура – это истории, которые мы рассказываем себе о том, кем мы можем быть, возможные варианты нашего будущего. И если мы до сих пор не видим этого в культуре – в телепередачах, в кино, – откуда нам знать, как это делается? Отдельно взятая женщина может сказать: “Я придумала: давай мы с тобой будем равноправными в наших отношениях!” – и попытаться убедить партнера, что это толковая идея, но ее по-прежнему окружает культура, которая не поддерживает этого решения и не показывает, как его можно претворять в жизнь. Так что в этом смысле культура чрезвычайно важна».

Если бы женщины заправляли в Голливуде, добавляет Моран, «и могли показывать, как они живут, каковы их реалии и каким они хотели бы видеть свое будущее, мы бы с этой фигней разобрались в два счета. Будь у нас фильм или передача, где мегасексуальный актер, по которому все вздыхают, представлен потрясающим родителем, – это бы тоже довольно быстро изменило ситуацию».

Это одна из причин, по которой я уговаривала Тома поехать с Сильвией на экскурсию – а потом вызваться сопровождающим еще на одну. Каждый раз, когда он делает что-то, оказываясь единственным папой в окружении мам, он доказывает себе, своей дочке и другим детям, что ему это по силам. А еще это видят другие мамы, которые потом могут прийти домой и сподвигнуть мужей последовать его примеру. Таким образом Том вносит свой маленький вклад в то, чтобы процесс шел в нужном направлении.

Пока у нас нет хоть сколько-нибудь сносных государственных программ поддержки родителей и семьи, общественный сдвиг должен начинаться с наших домов и оттуда распространяться дальше. Как говорится, перемены не приходят из Вашингтона, они приходят в Вашингтон.

• • • • • • • • •

Чуть больше года спустя мы, конечно, по-прежнему ссоримся – но благодаря настойчивым усилиям и самоконтролю делаем это как взрослые люди. Ну, почти: я никак не могу расстаться со своим излюбленным сарказмом, который, с моей точки зрения, добавляет в отношения нотку колючего творчества. (Должна сознаться, что мне доставляет удовольствие перебирать в уме выдающихся снобов мировой истории, с которыми можно сравнивать Тома, если он ведет себя напыщенно.) Но, по большей части, мы так привыкли к относительно спокойному разрешению споров, что, если переходим на повышенные тона, это режет слух, подобно неожиданному шуму в библиотеке.

Том, который раньше просто безропотно позволял втягивать себя в это безумное предприятие, теперь и сам оценил пользу планирования, переговоров и прозрачности. «Лучше, когда проблема на виду и ее можно решить заблаговременно, – говорит он мне однажды перед нашей рутинной, но необходимой субботней планеркой, “сдобренной” хлебом с шоколадной крошкой из пекарни Balthazar Bakery, который я горячо рекомендую. – Это во многом схоже с профилактическим лечением: гораздо проще потратить пять минут на прививку от гриппа, чем неделю проваляться в постели, – продолжает Том, щедрой рукой отрезая себе ломоть. – Замалчивание разрушительно. Ссоры по пустякам имеют далеко идущие последствия; они просачиваются в другие сферы, отравляя их до тех пор, пока не начинает казаться, что тебя не устраивают отношения в целом, хотя реально дело в этих более поверхностных моментах».

Но, для того чтобы восстановить мир и гармонию, нужно было, чтобы мы оба были готовы говорить начистоту, затрагивать больные темы и удерживать занятые позиции. (Хотя исследования показывают, что для формирования привычки требуется в среднем шестьдесят шесть дней, нам понадобилось около четырнадцати месяцев, чтобы выровнять дисбаланс в нашей домашней жизни.) Совет да любовь не дело счастливого случая, но результат совместных усилий членов семьи, направленных на то, чтобы ладить между собой. Брак – это организация, в которой много повседневной текучки, – и, как любая организация, он успешен, когда процессы в нем хорошо отлажены.

Я по-прежнему семейный менеджер поневоле и, вероятно, буду им всегда. Мне по-прежнему приходится вежливо, но непреклонно настаивать, чтобы Том выполнял свою часть работы по дому. Но моральные усилия, которые я к этому прикладываю, ничто по сравнению с энергией, которая уходила у меня на рутинную работу. Договариваться долго, утомительно и подчас неприятно, но необходимо. Нам явно придется пребывать в переговорном процессе до глубокой старости – но это гораздо лучше, чем постоянно чувствовать себя подавленным или злым. Наша новая гармония с лихвой окупает все ходульные семейные планерки и составленные психологами диалоги.

Теперь я знаю следующее.

Он не умеет читать мысли. Совсем.

Поверить не могу, сколько часов я отравила себе тем, что молча закипала от злости, дожидаясь, пока Том интуитивно почувствует, что меня надо выручать. Задним числом я понимаю, что мои ожидания, вероятно, были завышены из-за того, что я проводила много времени рядом с мамами, которые всегда, не задумываясь, оказывают поддержку. Когда Сильвия недавно подбежала ко мне на детской площадке и, рыдая, показала разбитую коленку, одна подруга протянула мне пачку влажных салфеток, вторая – пластырь, а третья – леденец для Сильвии, – и все это не прерывая разговора.

Том же, напротив, редко замечает, что мне нужна помощь. Поэтому мое недовольство всякий раз росло до тех пор, пока я не взрывалась. Первый полезный шаг на пути к реальным изменениям я сделала, когда перестала строить из себя жертву. Как емко сформулировал Терри Риал: «Если вам что-то не нравится, измените это, уйдите от этого или полюбите это. Если не меняете и не уходите, принимайте».

Перестаньте жаловаться и внятно попросите о том, что вам нужно.

Крики не помогали. Чертыхания себе под нос не помогали. Не работали даже мои фирменные театральные речи. Но мне почему-то редко приходило в голову просто сказать Тому, чего я хочу, вместо того чтобы жаловаться ему или любому другому, кто готов слушать. Как говорит Риал: «Не перестаю поражаться, что в наш век личностной эмансипации люди по-прежнему находятся в плену поистине безумного представления, будто жаловаться партнеру постфактум – это эффективный способ добиться от него желаемого. Так вы загоняете его в тупик, отрезая пути к отступлению». Том стал вести себя по-другому только после того, как я научилась объяснять ему, спокойно и четко, наступления каких событий жду.

Прикладывая титанические усилия, я стараюсь теперь сводить просьбы к одному предложению – или даже без слов привлекать мужа к тому, что делаю сама. Разгружая посудомоечную машину, даю ему в руки тарелки. (Что ему делать – не бросать же их на пол?) Складывая постиранное белье, подталкиваю к нему одну из стопок. Готовя ужин, протягиваю ему нож и овощи. Эта тактика работает гораздо лучше демонстративного молчания или воплей: «Кроме меня, тут никто ничего делает!» – которые только напрасно сотрясают воздух.

Не всегда нужно брать подгоревший пирожок себе.

Одна из самых сложных задач, которые мне пришлось решать, заключалась в том, чтобы приобрести немножко чувства собственной важности и проникнуться мыслью, что мне нужна помощь по дому, а также отдых и свободное время. Непросто было избавиться от чувства вины и ощущения, что я почему-то должна уметь со всем справляться одна. Тут очень помогала мантра Энн Данневолд: Посвящая время себе, я становлюсь больше похожей на мать, которой хочу быть. Благодаря заботе о себе я могу лучше заботиться о других.

Если назревает ссора, начинайте с я-высказываний.

Мне нравится метод Готтманов использовать во время конфликта «плавный пуск»: просто начинать предложение не с «ты», а с «я» («Мне кажется, что ты не слушаешь» вместо «Ты не слушаешь»). Во-первых, этот прием обезоруживает собеседника. А во-вторых, когда я не бросаюсь с ходу критиковать, но беру паузу, чтобы сосредоточиться на своих ощущениях, у меня понижается давление и я чувствую себя увереннее.

Тот же эффект дают глубокие вдохи в сочетании с поисками «мягких» эмоций, которые стоят за моим гневом. Как правило, мне кажется, что меня предали: что стало с умным и культурным парнем, за которого я выходила замуж? Такое ощущение, что отцовство раскрыло в нем человека в сером фланелевом костюме. Нередко также страдает мое самолюбие: неужели Том в глубине души считает, что обладательницы матки лучше приспособлены к низкоквалифицированному труду? А если копнуть еще глубже, должна признать, что иногда мне просто завидно, что Том умеет расслабляться без малейших угрызений совести.

Можно ссориться и при детях, если делать это цивилизованно.

Конфликт, повторюсь, для детей не вреден. Вредны вялотекущие дрязги, которые время от времени переходят в фазу открытого противостояния, ошарашивая ребенка, но полностью никогда не разрешаются. Цивилизованное решение споров полезно не только в качестве наглядного пособия для детей; это умение пригодится всем членам семьи, когда ребенок достигнет трудного подросткового возраста. Одну из самых веских причин, почему дети должны видеть, как вы мирно решаете проблемы, раскрыли психологи из Университета Западной Виргинии. Они попросили 157 тринадцатилетних детей рассказать о самом большом разногласии, какое возникало у них с родителями, и записали ответы на видео. Потом видео показали каждому из подростков в присутствии родителя.

Пока участники эксперимента парами смотрели, как подросток описывает ссору – чаще всего, из-за работы по дому, оценок, друзей, перебранок между братьями и сестрами или из-за денег, – психологи наблюдали за реакцией родителя. Кто-то закатывал глаза. Кто-то смеялся. Но другие комментировали и вступали с подростком в здоровую дискуссию – без крика, слушая друг друга. Оказывается, те подростки, которые уверенно возражали родителям, с такой же уверенностью могли противоречить друзьям. На втором этапе исследования, когда участникам исполнилось по пятнадцать-шестнадцать лет, те же дети на 40 процентов чаще давали отпор сверстникам, когда те предлагали им алкоголь или наркотики. В то же время дети, избегавшие конфликта с родителями, легче поддавались давлению сверстников.

Все тинейджеры перечат родителям, но, опять-таки, решающее значение имеет то, как вы спорите. Когда дети учатся спокойно, но убедительно отстаивать свое мнение, говорит автор исследования, они приобретают навык, который всю жизнь будет помогать им в отношениях со своенравными коллегами, друзьями и партнерами.

Действуйте вопреки его противодействию.

Когда я объявила Тому, что он больше не сможет жить в семье по-холостяцки, ему было ощутимо неприятно расставаться с привычным образом жизни. Кто же по доброй воле откажется от беззаботных велосипедных прогулок в сочетании с трехразовым домашним питанием? В каком-то смысле я просила его отдать свои свободные часы мне.

Так что же побудило его измениться? Во-первых, Том отдавал себе полный отчет, что безнаказанно отлынивает от работы. Он сам сказал мне об этом позже и признался, что его за это постоянно грызла совесть. Он понимал, что я дошла до предела, выгорела и озлобилась.

Когда Том начал мне помогать, он делал это исключительно ради поддержания мира. Но чем больше старался он, тем счастливее становилась я, – и это приносило ему существенную выгоду. Утверждение, будто можно создавать «восходящую спираль» счастья, в нашем случае оказалось верным. Когда Том подключился к домашней работе, я почувствовала облегчение и благодарность. В нашей интимной жизни наметились улучшения. Мы стали вежливее друг с другом. Я перестала падать с ног в девять вечера в полном изнеможении и начала смотреть с Томом допоздна его депрессивные румынские фильмы. Мне захотелось печь его любимое имбирное печенье. У нашего от природы жизнелюбивого ребенка еще больше поднималось настроение, когда мы не ссорились. Одним словом, семейная жизнь заиграла новыми красками.

Как отметил в своем исследовании социолог из Орегонского университета Скотт Колтрейн, хотя расширение круга домашних обязанностей часто дается мужчине непросто, «первоначальный дискомфорт, как правило, быстро проходит».

Если вы внимательны к супругу, это не значит, что вы «прогибаетесь».

Как говорит кризисный переговорщик ФБР Гари Носнер, любой человек хочет, чтобы к нему относились с уважением. Терри Риал посоветовал нам заключить договор, что мы ни при каких обстоятельствах не будем говорить друг другу того, что ниже уровня элементарного уважения. Тогда это казалось невыполнимым, но я лично могу подтвердить, что это возможно. Если у вас на языке крутится что-то оскорбительное, говорит Риал, «то, при всем уважении, заткнитесь».

Говорите «спасибо», и говорите почаще.

Для нас взаимное выражение признательности стало тем, что автор «Власти привычки» (The Power of Habit) Чарльз Дахигг называет «краеугольной привычкой», запускающей «цепные реакции, помогающие закрепиться другим хорошим привычкам». Классическим примером краеугольной привычки служат физические упражнения, благодаря которым люди начинают питаться более правильно; или традиция ужинать всей семьей, помогающая детям увереннее справляться с домашними обязанностями, получать более высокие отметки и лучше контролировать свое эмоциональное состояние.

Чтобы сказать «спасибо», не требуется практически никаких усилий, и при этом, как мне кажется, почти невозможно благодарить человека слишком часто. Я месяцами твердила Тому, что женщины не любят ощущать себя невидимыми, прежде чем это отложилось у него в голове. Простое «спасибо» делает тебя видимым и отгоняет чувство, будто ты работник сцены, который молча возится с декорациями, пока все остальные веселятся.

Освободитесь от «сочинительства».

Автор книги «Стать сильнее» Брене Браун называет это своей «житейской хитростью номер один» для долгосрочных отношений, а я отношу к одним из самых полезных советов, что мне доводилось слышать. Как я уже писала ранее, Браун говорит, что мы часто додумываем за человека сложные мотивы, которые могут не иметь ничего общего с действительностью (ясно же, что, если коллега не улыбнулась вам в ответ, вы чем-то ее обидели и теперь она на дух вас не переносит).

Каждый раз, поймав себя на том, что рисую над головой мужа «облачко» с мыслями (обычно злорадными или дурными), я следую рекомендации Браун и рассказываю об этом Тому. Это разряжает обстановку и помогает увидеть ситуацию глазами собеседника. Том не кажется таким уж злодеем, когда сообщает, что на самом деле думал о стратегиях управления по принципу цифрового кабеля, а не о том, как бы увильнуть от работы по дому.

Результаты эмпирических психологических исследований и комментарии таких специалистов, как антрополог Хелен Фишер, раскрыли для меня роль, которую в отношениях может играть оптика: порой мужчины не ценят того, что происходит у них под носом, не потому что они сволочи, а просто потому что не видят этого. И наоборот, когда женщины уделяют чересчур много внимания домашним хлопотам, они могут не разглядеть более насущных проблем на горизонте.

Пользуйтесь своей властью.

Летом, когда Тома сильно поджимали сроки, я иногда увозила дочку к своим родителям, чтобы он мог несколько дней спокойно поработать. В наше отсутствие события развивались примерно по такому сценарию. Первые два вечера Том праздновал свободу готовыми блюдами с доставкой на дом, оголтелой киноманией и международными турнирами по компьютерным шахматам, которые заканчивались далеко за полночь. Но к третьему дню он начинал хандрить и скорбно интересоваться, когда мы вернемся домой.

Моя подруга Мари, мама-домохозяйка, описывает похожую ситуацию. Каждый год они с дочкой отправляются в летнее путешествие в Пенсильванию, чтобы навестить отца Мари. Муж с ними не ездит, потому что он рекламщик и летом у него горячая пора. «Каждый вечер мой папа готовит ужин, – рассказывает Мари. – Он отличный повар, и это такое блаженство, когда перед тобой ставят тарелку красивой, вкусной и здоровой еды. Я каждый раз думаю: “Ух ты, а у Шона такой праздник живота каждый день”. Шон же тем временем не находит себе места в Бруклине. После работы уныло бредет в пустую квартиру. Постоянно мне названивает. Во время одного из таких звонков прошлым летом он рассказал мне, что ел на ужин: булочку для хот-дога, посыпанную холодной сырной крошкой. Я удивилась: “Неужели нельзя было хотя бы разогреть?“ Мне не было его жалко. Я только сказала: “Дедушка испек яблочный пирог. Мне надо идти“».

Оказывается, у женщин больше рычагов влияния, чем они думают: среди американцев старше сорока лет две трети всех разводов происходит по инициативе женщин, а не мужчин. «Как показывают наши недавние исследования, решения о браке и детях перестали приниматься исключительно на условиях мужчин, – написал социолог Скотт Колтрейн в журнале The Atlantic. – Один из самых значительных сдвигов, произошедших за последние годы, состоит в том, что многие женщины просто отказываются мириться с партнерами, которые не принимают участия в домашних делах».

Кроме того, эмоциональная зависимость вашего мужа от вас может быть сильнее, чем вам кажется. Профессор социологии Терри Орбух рекомендует упражнение, помогающее женщинам осознать свою значимость в браке. Каждый из супругов рисует по пять концентрических окружностей, наподобие мишени. В «яблочко» они вписывают свои имена, а потом должны разместить на мишени пять человек, так чтобы самые родные были в центральном круге, а остальные в порядке убывания близости распределялись по периферии.

Рисунки мужчин и женщин кардинально отличаются. Женщины склонны втискивать всех пятерых в «яблочко» и часто спрашивают Орбух, нельзя ли назвать семерых или восьмерых. Мужья же, как правило, вписывают жену рядом с собой в центральный круг. А всех остальных, включая детей и других близких родственников, выносят в наружные круги.

Когда этот опыт проводим мы с Томом, он помещает меня и нашу дочку в центральный круг. Я вписываю туда пятерых близких и жалею, что нельзя попросить у Ор-бух расширить список до семи или восьми. «Когда женщины узнают, что являются для мужа главным источником утешения и близости, – пишет Орбух, – это дает им огромную власть. Большинство женщин понятия не имеют, что счастье мужа в долгосрочной перспективе и его поведение в краткосрочной в такой степени зависят от них».

Знайте: чтобы вы с мужем себе ни говорили, ваши ссоры вредят ребенку. Точка.

Если вы, как и я когда-то, считаете иначе, спросите ребенка и посмотрите, сможете ли спокойно жить дальше, услышав его ответ.

Символические жесты: минимум усилий, максимум пользы!

Теперь Том раз в неделю готовит ужин. И хотя я готовлю в остальные шесть вечеров, мне все равно приятно.

Ну и что, что это не пятьдесят на пятьдесят – я ощущаю поддержку, и это дорогого стоит. Скотт Колтрейн однажды заметил, что, когда мужчины берут на себя часть таких «рутинных, повторяющихся обязанностей, как приготовление пищи, уборка и стирка», у женщин не возникает чувства, будто с ними обходятся несправедливо, они меньше расстраиваются и в семье реже вспыхивают супружеские ссоры.

Меня поражает (и порой немного удручает), какой глубокий отклик вызывают у меня некоторые, по сути, символические жесты Тома. Ему не обязательно трудиться со мной бок о бок: если он ведет нашего ребенка в парк на сорок пять минут, чтобы я могла повозиться дома в свое удовольствие, отличное настроение на весь день мне гарантировано.

Многие из его, в сущности, символических действий также находят отклик у нашей дочери. Кроме школьных экскурсий, о которых я рассказывала, Том впервые в одиночку посетил родительское собрание и детский день рождения, а также сводил Сильвию к доктору, когда у нее случился конъюнктивит. Все вместе эти жесты – я отдаю себе отчет, что по большей части это были именно жесты, – заняли считаные часы, но Сильвия была в восторге, Том еще больше сблизился с дочкой, а моя признательность ощущалась неделями.

Находить обязанности, пренебрежения которыми ваш партнер не выносит, и затем перекладывать их на него – увлекательная стратегическая игра.

Совет семейного психолога Джошуа Коулмана гениален: присмотревшись, я обнаружила множество обязанностей, невыполнение которых действует Тому на нервы. Утром, к примеру, в его речи не появятся согласные, пока он не выпьет кофе. Так почему его варю я? Том терпеть не может, когда опаздывают (одно из качеств, привлекших меня, когда мы только начинали встречаться, особенно на фоне нескольких бойфрендов, которые регулярно заставляли меня ждать, иногда часами), поэтому его сводит с ума, что я не в состоянии доставить нашу дочь на футбольную тренировку вовремя. Ага: сам ее и вози!

Вашего мужа дергает, когда в доме заканчиваются продукты или собака ходит невыкупанной? Пожалуйста, дорогой – флаг тебе в руки!

Психотерапия для супругов не всегда, как ее называет мой папа, «чушь собачья».

Особенно, добавила бы я, если найти психолога, который наорет на вашего мужа: «Хватит вести себя так, будто все вам по гроб жизни обязаны. Засучите рукава и помогайте жене!» Песня! И не все семейные консультанты берут столько, сколько Терри Риал, – у многих психологов, особенно у тех, которые работают в университетских психиатрических клиниках, скользящие тарифы. В некоторых учреждениях можно по сниженной цене воспользоваться услугами психологов, проходящих стажировку; другие предлагают родителям, которым катастрофически не хватает времени, консультации по Skype.

Не исключено, что мотивы, побудившие Тома измениться, не имеют никакого отношения ко мне, но коренятся в паническом страхе перед новой встречей с Терри Риалом. Я не против.

Лучший учитель ваших детей – ваш образ жизни.

Как любят повторять детские психологи, ребенок зачастую обращает больше внимания на то, что вы делаете, а не на то, что говорите. Не сосчитать, сколько возвышенных речей слышала от меня Сильвия о том, что девочки – и женщины – могут все. Девочки рулят! Почему же она делала замечания вроде: «Мама занимается скучными вещами, а папа – интересными»? Потому что ее мама, в самом деле, изо дня в день занималась скучными вещами. Она это видела, и она этому училась. Повторюсь: яблоко от яблони недалеко падает.

Во избежание будущих разногласий заранее обсуждайте ключевые вопросы родительства (а не только умилительные детали вроде: «Какой мобиль взять на кроватку, с уточками или с зайчиками?»).

Многие в ожидании малыша неделями, а то и месяцами прочесывают интернет в поисках самой лучшей кроватки, самого безопасного автокресла – но при этом почти или совсем не задумываются о колоссальном влиянии, которое ребенок окажет на их брак. Семейные психологи Джон и Джулия Готтман проводят национальную программу «Домой с малышом» (Bringing Baby Home), в рамках которой будущие родители посвящают двенадцать часов тому, чтобы научиться, как улаживать разногласия, распределять домашние обязанности и подходить к таким деликатным темам, как досуг и секс.

Сегодня подобные курсы предлагают многие психологи и клиники. Безусловно, есть уйма вопросов, которые невозможно решить заранее, сколько ни готовься. Однако нет удачнее периода для постижения житейских хитростей, чем беременность, когда само время как будто замедляет ход и ваша жизнь подчиняется силам, которые вы все-таки можете немного контролировать. Мы с Томом могли бы гораздо меньше ссориться после рождения ребенка, если бы заранее уделили время некоторым из вопросов, которые затрагивают на своих семинарах Готтманы.

К примеру: Мы будем вместе садиться за стол, или когда кому удобно? Кто будет заниматься ребенком, если он заболеет? Какое участие в жизни ребенка должны принимать наши родственники? Разрешать ли ему смотреть телевизор, и если да, то сколько? Как ты относишься к тому, чтобы ребенок спал с нами в одной постели? Будет ли в его жизни место религии? Вспомни, как тебя воспитывали родители, и запиши три-пять моментов, которые ты одобряешь и хочешь применять со своим ребенком, и три-пять моментов, которых ты хотел(-а) бы избежать.

Многие из предлагаемых Готтманами вопросов полезно обсудить даже родителям более взрослых детей, потому что от них разговор быстро переходит к ценностям, о которых вы (как мы с Томом) могли никогда серьезно не задумываться. Готтманы утверждают, что родители могут легко и быстро достичь близости, просто задавая друг другу вот такие открытые вопросы: Что ребенок поменял в наших отношениях? Как, по-твоему, мы могли бы сделать нашу жизнь интереснее? Как изменились твои цели в жизни с тех пор, как у нас родился ребенок? Чего тебе недостает? На кого ты равняешься в воспитании детей? Что тебя больше всего тревожит в нашем будущем?

Родители же, как правило, тяготеют к закрытым вопросам, в ответ на которые можно буркнуть что-то односложное. Где детский йогурт, который мы даем ей на обед? Почему ты не купил его, ты ведь только из магазина? Ты же понимаешь, что если бы ты не поленился написать список, тебе не пришлось бы бежать обратно? Ты меня вообще слушаешь? И о чем я только что говорила? Неправильно!

Если сразу после родов папе удастся посидеть дома вместе с мамой, польза для брака и для ребенка может быть огромной.

Согласно исследованиям, если папа с первых дней активно участвует в жизни малыша, это способствует более равномерному распределению обязанностей между родителями в будущем. Причем полезно, чтобы это участие начиналось еще с родильного зала, как происходит у 91 процента американских мужчин: исследования показывают, что впоследствии это снижает уровень враждебности между матерью и отцом.

Опрос, проведенный в четырех странах – Англии, Дании, Австралии и Соединенных Штатах, – выявил, что среди отцов, которые хотя бы ненадолго отрывались от работы по случаю рождения ребенка, оказывалось больше таких, кто потом еще долго после выхода из отпуска купал, одевал, кормил свое чадо и играл с ним. Почти каждый второй берущий отпуск американский папа охотнее читал малышам книжки, по сравнению с мужчинами, которые не прерывали работы.

Социолог Скотт Колтрейн, не первый десяток лет изучающий роль мужчин в воспитании детей и ведении домашнего хозяйства, обнаружил в своем исследовании, что у мужчин, берущих отгулы по семейным обстоятельствам, выше риск понести финансовые потери в долгосрочной перспективе. Однако плюсы отцовского отпуска, утверждает он, могут с лихвой компенсировать потери в заработке: жены чувствуют себя счастливее (и, как показал один опрос, реже страдают послеродовой депрессией), дети благополучно растут и развиваются под опекой двух любящих взрослых, а мужчины становятся более умелыми воспитателями.

Когда отцы ласкают новорожденных, прикасаясь к их коже, младенцы быстрее засыпают, меньше плачут и ведут себя спокойнее, чем малыши, лишенные такого контакта с папой, говорится в одном исследовании. А шведские ученые выяснили, что мужчины, которые уходят в отпуск по уходу за ребенком, живут дольше других – причем самые заядлые «гуляки» получают самые большие бонусы. Исследователи предположили, что забота о детях оградила этих отцов от некоторых «пагубных поведенческих факторов, традиционно связываемых с мужчинами», как то: злоупотребление алкоголем, риск и насилие. Это к слову о долгосрочных перспективах.

Романтические вечера: банальная необходимость.

Хотя кое-кто из моих друзей умудряется ходить на свидания каждую неделю, у нас с Томом получается максимум раз в месяц – и тем не менее, это один из самых важных моментов, помогающих нам оставаться близкими людьми. Как легко говорить, когда ребенок не перебивает тебя сорок раз! Каким свободным себя чувствуешь, когда не надо с серьезным лицом выслушивать лекции о нюансах Minecraft! Можно затрагивать неприличные темы, флиртовать, предаваться воспоминаниям или гадать, кто из работников ресторана спит друг с другом!

Применительно к будням ощутимого эффекта можно добиться, если всего по десять-пятнадцать минут в день говорить о чем-нибудь – о чем угодно – кроме ребенка, планов на ближайшие дни и того факта, что в доме заканчиваются бумажные полотенца.

Следите за тем, чтобы ваши действия не отталкивали мужа и не заставляли его чувствовать себя некомпетентным.

Материнский «гейткипинг» многолик и коварен. Когда я на днях переписывалась с группой мам по поводу одного инцидента в школе, Том спросил меня, в чем дело. «О, тебе такое неинтересно», – сказала я, а потом подумала: «Стоп! Почему я его отстраняю?»

Теперь я целенаправленно стараюсь не допускать такой рефлекторной небрежности, особенно после того как моя дочь, с которой мы еще не беседуем о пестиках и тычинках, заявила: «Мы с тобой родственники, потому что ты вырастила меня у себя в животе. А папа просто парень, который живет с нами».

Я заметила, что, занимаясь чем-то детским, машинально выношу мужчин за скобки, решая, что им будет скучно. Однажды мы с Томом повели моих родителей обедать в их любимый китайский ресторан в Нью-Джерси, расположенный в гигантской красной с золотом пагоде. По дороге Сильвия, моя мать и я играли в придуманную нами словесную игру, где один называет бренд – допустим, Legos, – а другой должен вспомнить бренд, который начинается на последнюю букву этого слова, – допустим, Superga. Для маленьких детей эта игра особенно хороша: дошкольник, не умеющий назвать ни единой страны, ошеломит вас, на одном дыхании протараторив сотню названий торговых марок.

И тут я кое-что заметила: когда Сильвия застряла на бренде, начинающемся на «М», мой отец одними губами произнес «шины Michelin». А когда мою мать поставила в тупик буква «Т», Том тихонько произнес: «Thermos». Им хотелось поиграть!

Теперь я активно стараюсь подключать мужчин к детским занятиям.

Чего вам это стоит?

Этот, без сомнения, полезнейший совет профессионального организатора Джулии Моргенштерн предотвратил не одну сцену. Если ваша вторая половина хочет подремать, сходить на пробежку или провести вечер с друзьями в городе, чего вам это реально стоит? Это увеличивает вашу загруженность и лишает ребенка драгоценных минут общения – или просто раздражает, потому что вы бы ни за что не позволили себе валяться в постели среди бела дня?

Одним субботним утром Том отсыпался (в соответствии с нашим новым графиком). Мы с дочкой раскрашивали картинки и устраивали для мягких игрушек чайную вечеринку, пользуясь которой Сильвия тайком жевала печенье («Смотри, они съели пять инжирных рулетиков! Во как проголодались!»).

Около 11 я зашла в нашу спальню за свитером и увидела, что Том быстро сунул телефон под подушку и закрыл глаза. Моей обычной реакцией было бы объявить: «Хорош прятаться – пора вставать». Но я замечательно проводила утро с дочкой. Мне ничего не стоило дать Тому поваляться в постели – я досадовала просто из принципа. Поэтому я сделала вид, что ничего не заметила, и закрыла за собой дверь.

Не писай на подарок.

Сентенция Терри Риала справедлива: если я говорю Тому, что не возражаю, чтобы он все субботнее утро играл в футбол, нельзя играть в молчанку, когда он возвращается. (Ведь, как однажды выразился Че Ге вара: «Молчание – это продолжение спора другими средствами».)

Не мучайтесь из-за (ради) маленьких детей.

Вы имеете полное право спросить себя, в радость ли вам то или иное детское мероприятие, и отказаться от него, если ответ отрицательный (помните исследование о том, что детей расстраивает, когда у родителей стресс и нет сил?). Как справедливо отмечает профессиональный организатор пространства Барбара Райх, никто не заставляет вас ходить на три детских дня рождения в один день. (Хотя я бы с удовольствием пошла, если бы на всех трех были фокусники; если они агрессивные или пьяные, тем лучше.)

Мои выходные преобразились, когда я просто стала отводить чуточку времени, чтобы побаловать себя, вместо того чтобы полностью отдавать уик-энд на откуп ребенку. Почему бы родителям тоже немножко не повеселиться? К примеру, накануне Пасхи я задумала устроить взрослым нашей семьи охоту за крашенками. При помощи фильма, который не терпелось посмотреть всем нашим детям, мы заманили их к бабушке с дедушкой и забаррикадировали выход сладостями.

Когда малышню загипнотизировал экран, я организовала взрослым охоту за яйцами и всевозможные игры на заднем дворе. Победитель отправлялся наверх в призовую комнату, где мог выбирать себе награду: бутылки вина или скотча, подарочные сертификаты разных гипермаркетов, дорогие шоколадки или увлажняющие кремы для тела. Забыв о годах, моя мать в погоне за золотым яйцом лихо подрезала мою сестру Дину. («Хотела выиграть тот скотч», – объяснила она, невозмутимо отряхиваясь.)

На День благодарения я снова задобрила детей фильмом, а взрослым выдала по монетке и по пачке билетов скретч-лото с манящими названиями вроде «Мгновенное буйство» и «Тройной утроитель». Ничто не нарушало напряженной тишины, пока народ остервенело скреб карточки. Мой отец выиграл пятьдесят долларов и объявил, что купит в Costco сотню пакетов для строительного мусора – так в его представлении транжирят шальные деньги.

Пусть делает по-своему.

Если ни одна прогулка с папой не обходится без гигантского молочного коктейля, что тут такого? Если папа, одевая дочку, мешает в кучу клетки и полоски, кому какое дело?

Со многими аспектами ухода за детьми, имевшими в моем представлении гендерную окраску, например, с кормлением и укладыванием спать, представители противоположного пола, оказывается, справляются ничуть не хуже. Детям все равно, из маминых или из папиных рук брать крекеры Goldfish.

Приемы сотрудников ФБР – перефразирования и маркировки эмоций – дают великолепные результаты.

Как говорит сотрудник ФБР Гари Носнер (и чуть ли не любой психолог), все люди хотят, чтобы их понимали. Каждому нужно ощущать, что его признают. Среди прочего, я злилась на Тома, оттого что чувствовала, что он меня не слушает. Поэтому мы были обречены до конца дней ходить по замкнутому кругу «требование – уклонение». Попытки Тома своими словами пересказывать, как я себя чувствую (перефразирование), или называть мои эмоции, вместо того чтобы игнорировать их (маркировка эмоций), по-прежнему выглядят неестественно. Но я неизменно признательна ему за них, и, как правило, они меня успокаивают – иногда потому что догадки Тома настолько далеки от истины, что над этим невозможно не смеяться («Ты чувствуешь себя подавленной. Нет? В смысле тебе неловко. Правильно? Нет?»).

Больше приятных мелочей.

Этот наказ Готтманов определенно украсил нашу жизнь. Маленькие ситуативные повседневные знаки внимания, на которые почти не надо тратить сил, – на ходу похлопать по плечу, купить особую сальсу, которую любит ваш супруг, отправить забавное сообщение – способны со временем привести к большим переменам. То, что вы делаете каждый день, важнее поступков, совершаемых от случая к случаю, утверждают Готтманы. После обеда я обычно завариваю Тому чай и приношу печенье на блюдце. Согласно одному из чудаковатых семейных обычаев, заведенных в доме моих родителей, салфетка, сложенная треугольником, считается «нарядной», а четырехугольником – «будничной». Поэтому я кладу рядом с блюдцем «нарядную» салфетку, чтобы композиция смотрелась еще изящнее.

Несколько брошенных невзначай добрых слов способны творить чудеса. Поставьте эксперимент: посмотрите супругу в глаза, поведите бровью и скажите: «Знаешь, мне в последнее время очень нравится, как ты выглядишь». А теперь наблюдайте комичную череду выражений, которые будут сменять друг друга на его лице: глаза удивленно округляются, потом сощуриваются от подозрения, что над ним потешаются, затем, осознав, что вы не шутите, он позволяет себе осторожную радость, и, наконец, в его взгляде загорается трогательная надежда.

Сплачивайте ряды перед лицом грядущего отрочества. Как сказала одна моя подруга, дети которой уже подросли: «Налаживайте отношения, пока дети маленькие, потому что, когда они станут тинейджерами, – попомни мои слова – вам с мужем ох как понадобится эмоциональная поддержка друг друга. Мы с Джейсоном, к примеру, постоянно бормочем друг другу: “А это еще откуда?” Такое вот своеобразное чувство локтя».

Другая подруга описывает ссору со своим сыном-подростком по поводу комендантского часа. «Это было в его комнате, точнее, я стояла за порогом его комнаты, – рассказывает она. – Не люблю к нему заходить, потому что там повсюду валяются грязные тарелки и горы кроссовок, а запах стоит такой, будто это не человеческое жилище, а террариум в зоопарке». Они быстро перешли на крик – не помогло, потому что парень отказался сделать музыку тише, – и она, с отвращением хлопнув дверью, сбежала на первый этаж.

Ее муж был на кухне: закатав рукава чистой, отутюженной рубашки, он помешивал на плите томатный соус, а на заднем плане тихонько вещал новостной радиоканал NPR. Муж молча протянул ей бокал пино гриджио, который налил, когда услышал, как она в гневе спускается по лестнице. Попасть в упорядоченную, взрослую атмосферу, которую создал на кухне муж, было все равно что прорваться сквозь сутолоку аэропорта в стране третьего мира и занять место в уютном салоне первого класса.

Ребенок может и должен вам помогать.

Даже немного теряешься, когда видишь, от скольких обязанностей может освободить тебя ребенок. Малыши, в самом деле любят помогать (причем, по словам Ричарда Ренде, преподающего психиатрию в Брауновском университете, вы добьетесь лучших результатов, если будете называть ребенка «помощником», а не просить его о помощи, потому что детям свойственно трогательное желание выглядеть хорошими в глазах окружающих). Зачем я постоянно убирала за дочкой, если она могла делать это сама? Наклоняясь за игрушками, я рассуждала примерно таким, абсурдным, образом: «Зато все эти наклоны полезны для моих брюшных мышц. Это почти как делать “скручивания”». Поручив дочке всего несколько ежедневных заданий, я освободила себе пятнадцать минут драгоценного времени.

Опять-таки, крайне важно закрепить эту привычку, пока не наступил предподростковый период.

Настраивайтесь на хорошее.

Предложив сосредоточиться на добрых поступках Тома и записать их на бумаге, психотерапевт Гай Уинч открыл мне глаза. Я так привыкла быть обиженной, так прижилась в этой зоне комфорта, что перестала замечать многочисленные хорошие вещи, которые Том делал для меня и для нашего ребенка. Со своего мученического распятия я видела только плохое, и как следствие у меня развивалось то, что в когнитивистике называют предвзятостью подтверждения: склонность обращать внимание на информацию, которая подтверждает существующую точку зрения, и игнорировать все, что этой точке зрения противоречит.

Мне и только мне решать, как я буду себя чувствовать. Поэтому я не перестаю целенаправленно обращать внимание на проявления заботы со стороны Тома, некоторые из которых раньше выпадали из моего поля зрения. Например, на то, как он проверяет и пополняет специальную коробочку, в которой хранится семь видов батареек для игрушек Сильвии. Когда Том переводит меня и Сильвию через дорогу на оживленном перекрестке, он, хоть это и не всегда приятно, встречается взглядом с водителем, ждущим на светофоре, потому что вычитал, что это снижает риск пешехода быть сбитым.

Том не просто «парень, который живет с нами». Как говорил комик Крис Рок: «Только подумайте, сколько всего делает настоящий папа: оплачивает счета, покупает еду, делает ваш мир лучше и безопаснее. И что получает папа за всю свою работу? Большой кусок курицы. Вот что получает папа».

• • • • • • • • •

Один из самых лучших подарков, которые вы можете сделать своему ребенку, это теплые, любящие отношения с вашим супругом – а с ними и чувство защищенности, спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Укреплять брак, пока дети маленькие, или даже до их появления, жизненно важно для их будущего: исследования показывают, что у детей, родители которых счастливы вместе, гораздо больше шансов построить стабильные отношения, когда они сами станут взрослыми.

Том доказал, что ему не безразличны мои переживания и что он готов бороться за наше счастье. Меня это глубоко трогает. Стыдно сознаваться, что я запустила этот проект только потому, что волновалась, как бы наши ссоры не навредили дочке, мало беспокоясь при этом, что у меня портятся отношения с мужем. А в итоге, сама того не ожидая, обрела в Томе верного союзника.

Нам с Томом выпало счастье вместе наблюдать, как наш несмышленый, неуемно жизнелюбивый ребенок прокладывает свой путь в этом мире. Благодаря – и вопреки – рождению этого ребенка связь между нами глубока и крепка. Наш брак далеко не идеален, но он стал неизмеримо счастливее. Теперь мы нарушаем душевный покой дочки в основном тем, что я целую Тома, когда он подскакивает разгружать посудомоечную машину.

– Ужас! – комментирует Сильвия, прикрывая глаза ладошкой.

Благодарственное слово

Я глубоко признательна – за блестящий ум, увлеченность работой и безмерную доброту – моему редактору и подруге Ванессе Мобли.

От души благодарю первоклассную и дружную команду издательства Little, Brown: Рейгана Артура, Кэтрин Майрс, Николь Дьюи, Лорен Пассел, Джейн Джаффе Кемп, Карен Уайз, Сару Хоген и Карину Гитерман. А также всеобщую любимицу Лору Тисдель, одной из первых поддержавшую эту книгу.

Огромное спасибо моему агенту – яркой, искрометной и почти до абсурда харизматичной Александре Мечинист из ICM.

Искренне благодарна матерям и отцам, наполнившим книгу своими рассказами и советами. Бесконечно трогательно наблюдать, как родители помогают друг другу делать «самую трудную работу в истории человечества».

Мне несказанно повезло, что у меня такая чудесная семья: родители, Джей и Джуди Данн, сестра Дина и ее муж Патрик, сестра Хезер и ее муж Роб.

И, самое главное, я бесконечно благодарна своему мужу Тому. Только подумаю, что ты для меня значишь, как рука тянется за салфеткой.

Примечания

1

Граф Грэнтэм – имеется в виду персонаж популярного британского сериала «Аббатство Даунтон».

2

Weight Watchers – интерактивная методика похудения, разработанная одноименной компанией. Включает в себя контроль за питанием, физической активностью и психологическую поддержку.

3

«Стальные магнолии» – фильм о неунывающих подругах из пригорода по одноименной пьесе Роберта Харлинга.

4

Надсат – вымышленный арго британских подростков, описанный Энтони Бёрджессом в романе «Заводной апельсин».

5

«Доктор Фил» – американское ток-шоу, которое ведет психолог Фил Макгроу.

6

«Дикси» (англ. I Wish I Was in Dixie) – американская народная песня, один из неофициальных гимнов южных штатов США. Во время Гражданской войны в США была очень популярна среди конфедератов.

7

Специальный финансовый план, который помогает собрать деньги на обучение в колледже для ребенка или внука. Доходы по такому фонду не облагаются налогами, если их используют на образовательные нужды указанного бенефициара.

8

Название журнала означает «стильно», «по последней моде».

9

Рейтинг FICO – рейтинг кредитоспособности потенциального заемщика (США).

10

Container Store – американская торговая сеть, которая специализируется на упаковке.

11

Семья прежде всего.

Content

Дженси Данн
Как не возненавидеть мужа после рождения ребенка

От автора

Мегерами не рождаются Вступление

Проблемы отцов и матерей

«Засучи рукава и помогай!» Как нам задал трепку человек из Бостона

Домомучения: как распределять домашние обязанности

Правила Бойцовского клуба

Ура, на работу! как после рождения ребенка не возненавидеть выходные

Не поверите: дети могут сами складывать свою одежду

Яблоко раздора

Пополнение в семье – дыра в семейном бюджете

Бардак: меньше хлама – меньше ссор

Помните, что в итоге вы снова останетесь вдвоем если, конечно, не грянет новый кризис

Благодарственное слово

Примечания