Сью Фортин

Сестра! Сестра?

© Sue Fortin, 2017

© Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Вряд ли я смогла бы написать книгу о сестрах, не посвятив ее своей собственной сестре, Жаклин.

Однако сразу хочу заметить: эта история совсем не похожа на историю наших с Жаклин отношений!

Глава 1

Бывает, что нам холоднее всего не в разгар зимы – когда изо рта вылетает пар, ноги немеют от холода, а пальцы мерзнут и деревенеют. Бывает, что нам холоднее всего в тепле собственного дома, в окружении семьи.

Я лежу в кровати – не в своей; это точно. Матрас жестковат, нет привычной мягкости. Я нерешительно вытягиваю пальцы и слышу слабый шелест хло́пка по полиэтилену. Непромокаемый матрас, делаю вывод.

Чувствую тяжесть одеяла. В нем тоже нет уютной фибровой мягкости. Я укрыта чем-то увесистым и совсем не пушистым. Высвобождаю палец, провожу по ткани. Тот же накрахмаленный хлопок, что и подо мной. А тяжесть – от шерстяного одеяла поверх простыни. Я заключаю с собой маленькое пари: одеяло синее. Чуть поразмыслив, перестраховываюсь. Оно синее или зеленое… возможно, белое. В последнее время я часто перестраховываюсь. Нет, одеяло определенно в клетку. Точно, в клетку.

Честно держу глаза закрытыми.

За дверью слышны неразборчивые голоса снующих туда-сюда людей. Звук то нарастает, то стихает – словно волна накатывает на берег.

Ноздри впитывают легкий запах антисептика, смешанного со сладковатым духом стерильности. Так и есть, я в больнице.

В воздухе витает еще один аромат. Его я знаю очень хорошо. Аромат лосьона после бритья, с пикантной ноткой морской свежести. Я купила его мужу в прошлом году, на нашу годовщину: восемь лет брака. Лосьон дорогой, но денег я не жалела. Я никогда не жалела денег на Люка. Название – «Навеки». Довольно ироничное, как оказалось. Теперь непонятно, буду ли я покупать подарок Люку в этом году. И в будущем тоже.

– Клэр? Клэр, ты меня слышишь? – звучит у самого уха голос Люка. – Ты проснулась, Клэр?

Не хочу разговаривать с мужем. Я не готова. Не знаю почему, но что-то подсказывает – не отвечай. Пальцы Люка обхватывают мои, сжимают. Мне нестерпимо хочется отдернуть руку. Странно. Но я не отдергиваю. Лежу без движения.

Слышу, как открывается дверь, как по линолеуму шлепают пробковые подошвы.

– Мистер Теннисон? – зовет тихий голос. – Пришел полицейский. Хочет с вами поговорить.

– Как, сейчас?

– Он хотел поговорить и с миссис Теннисон, но я сказала, что пока нельзя.

Рука Люка соскальзывает с моей, ножки кресла с визгом скользят по полу.

– Спасибо, – произносит Люк.

Они с медсестрой выходят. Он, видимо, не плотно закрыл дверь – я четко слышу разговор.

– Детектив-констебль Филлипс, – представляется полицейский. – Простите, что беспокою, мистер Теннисон. Мы надеялись допросить вашу жену, но медсестра сказала, что миссис Теннисон еще не пришла в себя.

– Да, не пришла, – с вызовом отвечает Люк.

Я мысленно вижу его: голова гордо поднята, плечи расправлены. Он всегда так выглядит, когда отстаивает свои права. Когда мы спорим.

– Возможно, вы сумеете нам помочь.

– Попробую.

Теперь в его голосе звучит легкое раздражение. Тем, кто не знает Люка, оно вряд ли заметно. Я же с недавних пор слышу это раздражение часто; чаще, чем хотелось бы.

– В каком расположении духа была ваша жена? Что послужило толчком ко вчерашнему… происшествию? – произносит Филлипс.

Происшествию? Какому происшествию? Я пытаюсь вспомнить, о чем говорит полицейский, но напрасно. Меня отвлекает голос мужа:

– Расположении духа?

– Настроении. Была ли миссис Теннисон счастлива? Грустна? Озабочена? Встревожена?

– Я в курсе, что означает «расположение духа», – обрывает Люк.

Сейчас раздражение в голосе мужа слышно отчетливо, и я представляю, как он хмуро смотрит на детектива – мол, я тебе кто, идиот какой-нибудь?

Я ныряю в глубины собственной памяти, рыскаю там – что же я вчера чувствовала? Грусть, злость, страх – их выбрасывает к берегам сознания одновременно, но причину я определить не могу.

Люк молчит. Видимо, размышляет. Он, безусловно, хочет дать правильный ответ. Если верить мелкой зыби на поверхности моей памяти – ответ, который может сыграть против меня.

Они возвращаются – пока не воспоминания, а ощущения. И не по капле, а волнами. Первой всплывает злость. Интересно, не о ней ли думает сейчас Люк? Не о моем ли упрямстве? Как же он назвал меня во время последней ссоры? Ах, да, точно – психопатка чертова. Расскажет ли муж об этом детективу? Если да, то объяснит ли, что именно превратило меня в «чертову психопатку»?

– Клэр… В последнее время ей было нелегко, – наконец говорит Люк. – Много всего навалилось.

– А именно? – уточняет Филлипс.

– Клэр тяжело давались перемены в личной жизни.

Это, видимо, завуалированное «не твое собачье дело».

Мысли мечутся. Какие еще «перемены в личной жизни»? Что, черт возьми, произошло? Почему я в больнице?

Ответ приходит не сразу. Сначала в палату вползает дурное предчувствие, подбирается к моей кровати, окутывает тело. Мне холодно, по рукам бегут колючие мурашки. Случилась беда. Я что-то сделала – нечто ужасное, и мое сознание блокирует эти воспоминания. Настолько ужасное, что оно противоречит самой моей сути.

Я, Клэр Теннисон, – хороший человек. У меня успешная карьера: я партнер в адвокатской конторе «Карр, Теннисон и Эггар». Я заботливая дочь своей матери, Марион. Я нежная и преданная мать Хлои и Ханны. Я любящая и участливая жена Люка. Я член школьного правления, в конце концов. Клэр Теннисон не поступает плохо.

Откуда же тогда страх и чувство вины? Что я наделала?

Не хочу, чтобы следующее мгновенье наступило. Оттягиваю его, замедляю время, прячусь от неизбежного. Уж лучше жить в страхе, даже самом невыносимом, чем знать, что я натворила.

Бах!

Все вернулось. Я помню, что именно я сделала, вижу отчетливо, будто смотрю сквозь прозрачное стекло.

Вижу свои руки на руле – я еду домой. Стрелка спидометра скачет вверх-вниз, стрелка тахометра то падает, то взлетает – я переключаю передачи, лавирую узкими улочками. Боковым зрением улавливаю мелькание смутных пятен: живые изгороди, деревья. Все размытое, точно акварельный пейзаж.

Ее я замечаю не сразу. Прямо перед собой. Почему раньше не увидела? Сейчас разгар дня. Солнце не слепит мне глаза, дождь не туманит стекло. Обзор прекрасный, никаких помех. Она возникла из ниоткуда. Выросла перед самым автомобилем. Я кричу. Бью по тормозам. Визжат покрышки, вгрызаются в асфальт. Я дергаю руль влево, пытаюсь объехать. Слишком поздно.

В памяти отчетливо и неумолимо всплывает звук глухого удара, резко накатывает тошнота. Сейчас меня вырвет. Вместо этого я исторгаю звук. Он зарождается глубоко-глубоко внутри, в животе. По пути к горлу выкручивает мне душу и вырывается наружу – воплем неприкрытой боли. В ней столько ярости, что слезам места нет. Тело мое невольно сжимается, как эмбрион. Левой рукой двинуть невозможно – мешает гипс, но правая накрывает забинтованную голову, будто меня ждет аварийная посадка на обреченном самолете. В руке стоит катетер, там что-то тянет, потом дергает.

…Суета вокруг. Медсестры. Одна успокаивает – участливо, но твердо; все, мол, будет хорошо. Другая строго велит не сопротивляться – я выдернула капельницу, я могу себя поранить. И голос Люка. Громкий, но нежный.

– Ну-ну, малыш, – уговаривает он.

Давно я не слышала этого ласкового прозвища. Вот так же Люк утешал наших девочек: когда Хлоя плакала над разбитой коленкой; когда Ханна узнала, что зубной феи не существует.

– Все хорошо, – твердит муж. – Ты в порядке. Все наладится, вот увидишь.

Я хочу ему верить. Очень хочу, но как? Ведь я совершила ужасное преступление! Тело вновь выгибает дугой, из груди вырывается очередной стон-рыдание.

Последнее, что я помню, – ощущение холодной жидкости, которая течет мне в руку, бежит вверх по вене, жжет и щиплет. Тело обмякает, окружающий мир гаснет, а мысли уплывают – туда, откуда начался этот кошмар.

Глава 2

Шестью неделями ранее…

В первое мгновенье мне кажется, что вставать на работу не надо. Что сегодня ленивое летнее воскресенье. Стоит поздний сентябрь, но солнце упрямо греет воздух. Легкий свежий ветерок колышет кисейные занавески. Я люблю спать с открытым окном – это дает ощущение свободы.

Однако сознание медленно пробуждается, и на меня всей тяжестью наваливается реальность. Нет у меня никакой свободы. Особенно сейчас, накануне дня рождения сестры.

Я льну к спящему Люку, ищу поддержки в прикосновении к другому человеку. Смотрю на часы и громко вздыхаю – сегодня понедельник! Протягиваю руку, отключаю будильник. Зачем я его программировала? В последние дни будильник мне не нужен, ведь сон со мной больше не дружит.

Я думаю о маме. Подошел сентябрь, и с каждым днем она все дольше смотрит на календарь, молча отмечает время. Чем ближе к двадцать восьмому числу, тем сильнее мамина тревога. Еще сорок восемь часов. Мне пора бы привыкнуть к ритуалу. Все-таки ему уже двадцать лет – чуть ли не вся моя жизнь. Однако чувства, которые ежегодно пробуждает эта дата, всегда застают меня врасплох. Чем старше я становлюсь, тем больше и полнее ощущается потеря сестры, тем острее и глубже рана. Мне больно и за себя, и за маму.

Я столько лет мечтала о возвращении Элис… Мечтала не только из сочувствия маминому горю, но из эгоизма тоже: вот бы черная туча, нависшая над нами, наконец исчезла! В детстве я не хотела быть сестрой девочки, которую отец повез в Америку да так и не вернул, или дочерью матери, убитой горем. Я хотела быть Клэр Кеннеди. Хотела нормальной, обыкновенной семьи.

Я до сих пор этого хочу.

Через полчаса нужно начинать военную операцию по сбору девочек в школу и детский сад. Я прижимаюсь к мужу. Он часто помогает мне избавиться от печалей и тревог – вбирает их, впитывает, и тогда мои чувства текут свободно, ничто их не сдерживает.

Люк шевелится, я кладу на него руку, нежно обнимаю. Мы прожили восемь лет в браке, родили двоих детей, но не наскучили друг другу. Люк поворачивает голову, целует.

– Доброе утро, малыш, – с закрытыми глазами произносит он и вновь отворачивается. – Спокойной ночи, малыш.

– Эй, дружок, куда это ты? – шепчу я, опускаю руку ниже, притягиваю его к себе.

Люк открывает один глаз, смотрит на часы.

– Господи, Клэр, только половина, черт возьми, шестого.

– Ну и ладно… – я отметаю его возражения поцелуями.

Люк улыбается и открывает второй глаз.

– Нет, так нечестно!

Он сгребает меня в охапку, и я ненадолго забываю обо всех проблемах реальной жизни.

– Как у нас дела? – спрашивает мама, входя в кухню.

Мы с Люком торопливо готовим завтрак, по очереди его едим и подсказываем девочкам, что делать. Конечно, семилетняя Ханна уже многое умеет сама, ее только нужно подбадривать. А вот трехлетняя Хлоя требует более активного родительского участия.

Мы живем с моей матерью, Марион, в том самом доме, где я выросла. Мы переехали к ней, когда Люк еще был непризнанным художником, а я только окончила университет и получила первую работу в адвокатской конторе. Кое-кто скажет, что Люк и по сей день остается непризнанным художником. Под «кое-кем» я подразумеваю маму. Хотя замечу в ее оправдание – она весьма снисходительна.

С рождением девочек нас в доме стало пятеро. Хорошо, что «Приют викария», где мы обитаем, достаточно вместительный: у мамы есть собственная гостиная, а у Люка – студия в пристройке.

– Ну что я буду слоняться одна по такому большому дому, глупо ведь, – сказала мама, когда семья увеличилась. – Да и цены на недвижимость возле Брайтона жуткие. К тому же мне не помешала бы компания. Девочки будут расти у меня на глазах, а вы получите бесплатную няню.

Мама была права. Ее аргументы звучали разумно и весьма практично, но мы обе знали правду. Я никогда не перееду.

Из-за того, что произошло.

Да и, честно говоря, вряд ли я смогла бы. Люк хотел, чтобы мы купили дом, накопили собственные воспоминания. Даже если бы моя душа поддержала идею мужа, разум не позволил бы ее осуществить. Я не в состоянии оставить маму одну.

– Нельзя быть заложницей того, что произошло еще в детстве, – однажды ночью сказал Люк. Мы уже легли, и муж последний раз попытался меня переубедить.

На самом деле можно. Я всегда знала, что так оно и будет. Единственный вариант не быть заложницей – возвращение Элис.

– Иди ко мне, Хлоя, – говорю я, поднимая дочь с игрового коврика. – Пора за стол. Доброе утро, мама.

Я усаживаю Хлою на высокий стульчик, Люк протягивает миску с цельнозерновыми хлопьями. Потом, насвистывая, заваривает чай.

– Кое-кто с самого утра счастлив, – замечает мама и берет тост.

Замечает с улыбкой, но унылый тон все портит. Мы с Люком переглядываемся.

– Утро прекрасное, солнце светит, и моя любимая семья рядом. В том числе и вы, – воодушевленно отвечает Люк.

Он радостно улыбается маме в попытке поднять ей настроение. Она смотрит в сторону, глаза машинально ищут календарь на стене, замирают на дате, до которой еще два дня.

– Мне сегодня нужно в город, – сообщает мама. – К ювелиру.

Ей необязательно объяснять, мы и так знаем – она едет за подарком для Элис. Ни один день рождения сестры, ни одно Рождество не обходятся без покупки подарка: Элис получит их, когда вернется. Не «если», а «когда».

– Хотите, я вас отвезу? – предлагает Люк. – Забросим Хлою в садик и поедем к ювелиру.

– Правда? Вот спасибо. – Теперь улыбка мамы теплеет.

Я рада, что у Люка с мамой хорошие отношения. Так гораздо проще жить под одной крышей. Большинство наших знакомых проводят время с родными по вечерам, за ужином. В семействе же Теннисонов приняты семейные завтраки. Я часто прихожу с работы поздно, когда девочки уже поужинали. Такой режим дня не совсем подходит для Люка, но ради нас он старается, и я это ценю.

– Ханна, у тебя сегодня флейта, – напоминаю я, отправляя ложку с хлопьями Хлое в рот. – Люк, ты не забудешь? Нотная тетрадь, по-моему, так и лежит наверху, на пианино в гостиной.

– Э… да, все под контролем. – Люк театрально шепчет Ханне на ухо: – Ты взяла нотную тетрадь?

Ханна стреляет глазами в мою сторону и шепчет в ответ:

– Нет. Я думала, ее взял ты.

Делаю вид, что не замечаю, как Люк подносит палец к губам и бормочет:

– Предоставь это мне. Я все сделаю.

Ханна хихикает, Люк мне подмигивает и с наигранной беспечностью наливает чай.

– Господи, вы часы видели?! – Я поспешно сую очередную ложку в рот Хлое. – У меня в девять понедельничная разборка с Томом и Леонардом. Ну же, Хлоя, жуй скорее.

Люк отбирает у меня ложку.

– Марш отсюда. Не заставляй начальника ждать.

– Он мне больше не начальник, – поправляю я, глотаю налитый Люком чай и морщусь, обжигая горло. – Запомни, я теперь равноправный партнер.

– Хм-м, а ведешь себя так, будто Леонард по-прежнему твой начальник. И Том, кстати, тоже. Пусть в кои-то веки тебя подождут.

Я пропускаю замечание мимо ушей и целую на прощание девочек.

– Хорошего дня, мои милые. Ханна, не забудь отдать учителю разрешение на участие в соревнованиях по плаванию. Хлоя, будь умницей в садике. Мама вас очень любит.

– И я тебя люблю. – Ханна посылает мне вслед воздушные поцелуи, а я уже огибаю стол.

– И я фефя лубу, – повторяет Хлоя с полным ртом, разбрызгивая мокрые хлопья и молоко.

– Не забудь, после школы ты едешь к Дейзи, – напоминаю Ханне, затем и Люку: – Пиппа заберет Ханну и напоит ее чаем. Потом привезет к нам.

Пиппа – одна из моих малочисленных подруг тут, в деревне. Если бы наши дочери не подружились в школе, я бы вряд ли познакомилась с Пиппой.

– До вечера, мам. – Я чмокаю маму в щеку.

Потом наклоняюсь поцеловать Люка. Его руки обвивают мою талию, поцелуй длится чуть дольше приличного.

– Покажи им там, малыш, на вашей разборке в джунглях. – Люк отпускает меня и изображает Мохаммеда Али во время знаменитого боксерского поединка, известного как «разборка в джунглях». – Порхай «бабочка, жаль как пчела».

Обожаю этого мужчину. Он мой лучший друг, мой любовник, мой муж, мое все. Я хлопаю его по раскрытой ладони, хватаю пиджак со стула и выбегаю из кухни в коридор.

Здесь меня ждут портфель и сумка-тележка. Последняя набита папками, которые я брала почитать домой на выходные. Я задерживаюсь в дверях и кричу через плечо:

– Не забудьте про…

– Флейту! – хором перебивают Ханна с Люком.

В хороший день дорога от нашей деревни до Брайтона занимает минут тридцать – а сегодня день хороший. Я отгоняю мысли об Элис и подпеваю песне, звучащей по радио. Она кончается, и диджей объявляет следующую – ретрозапись. Я узнаю ее с первых же аккордов: «Slipping Through My Fingers» группы «ABBA»[1]. Сердце подпрыгивает, к глазам подступают слезы, да так резко, что дорога на миг расплывается. Эта песня напоминает нам с мамой о том, что в нашей жизни зияет дыра размером с Элис. Оглушительный гудок возвращает меня в реальность. Сердце вновь подпрыгивает, теперь от всплеска адреналина: оказывается, я проскочила на красный свет.

– Черт!

Резко жму на педаль тормоза – на меня летит встречная машина. Если бы у моего автомобиля вместо колес были ноги, то сейчас он стоял бы на цыпочках; к счастью, у «БМВ» надежная антиблокировочная система. Я жестом извиняюсь перед водителем встречной машины, который тоже успел остановиться.

Читать по губам я не умею, однако он явно произносит что-то нелестное в мой адрес. Я беззвучно говорю «простите», водитель тут же рвет машину с места, покрышки сердито взвизгивают напоследок.

Через несколько минут я благополучно паркую «БМВ» на стоянке адвокатской конторы «Карр, Теннисон и Эггар» и смотрю на себя в зеркало заднего вида – не потекла ли тушь? Не очень-то хорошо являться на работу с черными разводами под глазами.

Все, я спокойна. Забираю вещи и толкаю двери в особняк тридцатых годов прошлого века, переоборудованный под нашу контору.

– Доброе утро, Нина, – приветствую администратора в приемной и, придерживая дверь бедром, затаскиваю сумку-тележку.

– Доброе утро, Клэр, – отвечает Нина.

Потом приглядывается ко мне внимательнее: значит, следы слез я не оттерла. Впрочем, Нина никак не комментирует увиденное, лишь кивает на матовую дверь в конце коридора и говорит:

– Том с Леонардом уже в конференц-зале.

Я бросаю взгляд на часы. Восемь пятьдесят. Партнеры подождут, а я пока отвезу папки к себе в кабинет и освежу макияж.

В маленькой приемной перед кабинетом сидит за столиком Сэнди, мой секретарь.

– Доброе утро, Сэнди. Как выходные?

– Доброе, Клэр. Замечательно. А у тебя?

– И у меня хорошо.

Я не смотрю на Сэнди – надеюсь, она не заметит плачевного состояния моего макияжа. Наспех стираю потеки туши перед зеркалом, висящим на внутренней стороне шкафа для документов.

– А, вот ты где. – В кабинет стремительно входит Леонард, я вижу его в зеркало. Он умолкает и окидывает меня проницательным взглядом. – Все нормально?

– Да. Уже да. – Я взмахиваю над ресницами щеточкой от туши.

– Точно?

– Абсолютно. Меня обхамили по дороге. Утро понедельника, все спешат.

– Нарушила ты?

Я взвешиваю, сказать ли правду, и эти раздумья выдают меня с головой. Леонард закрывает дверь и подходит ко мне.

– Ты точно в порядке? Я ведь знаю про дату.

Я опускаю голову. Мне стыдно не только за свою рассеянность, но и за неумение скрывать чувства. Вновь смотрю в зеркало на Леонарда, стараюсь придать лицу уверенное выражение и еще раз подкрашиваю ресницы.

– У меня все хорошо. Честное слово. Спасибо за заботу, – улыбаюсь я, и Леонард отечески похлопывает меня по руке.

– Тогда вперед, мы тебя ждем. – Он возвращается к своей привычной бодрой деловитости. – У меня мало времени. Скоро приедет треклятая миссис Фриман.

– Миссис Фриман?

Я прячу тушь в карман пиджака и выхожу следом за Леонардом, пытаясь вспомнить, о ком речь. Кажется, на разборке в прошлый понедельник что-то говорили…

– Да. Старуха с кислой физиономией. Нашу миссис Фриман бросил муж. Удивляюсь, почему он терпел ее так долго. Она, наверное, была чертовски хороша в постели, больше ничего на ум не приходит. Поверь, такой красотке надо в койке мешок на голову надевать. И себе заодно – на всякий случай, а то вдруг с нее мешок свалится.

– Леонард, ну что ты такое говоришь, – укоряю я, а сама невольно улыбаюсь.

Леонард ужасно честен, порой до грубости, и на фирме об этом ходят забавные легенды.

Том уже в конференц-зале, стоит у застекленной двери, ведущей в частный сад. При звуке наших шагов оборачивается.

– Отлично, ты ее нашел. – Он с улыбкой кивает мне и занимает место за столом. – Я тебе кофе принес. Как выходные?

– Хорошо. – Я тоже сажусь. На самом деле мне хочется сказать – плохо. Кошмарные были выходные; с приближением очередного дня рождения маме тяжело как никогда. Но я молчу. Том в курсе происходящего. За годы нашей дружбы он столько раз меня поддерживал! Я меняю тему: – Жаль, что ты не приехал на барбекю. Все уладилось?

– Да, ты уж прости, – вздыхает Том. – Изабелла вдруг передумала и затребовала Лотти назад. Мол, у них прием в честь бабушки или еще какое-то мероприятие.

– Изабелла никак не уймется? – спрашивает Леонард, устраиваясь во главе стола.

– Да уж. Обычное дело. Деньги. Ее последний каприз – отвезти Лотти в Нью-Йорк покататься на лыжах. Стоит целое состояние, а раскошелиться должен я. Разве мало им было недели у моря?

– А все потому, что ты не подписал с Изабеллой брачный контракт, – замечает Леонард и, открыв блокнот, достает из внутреннего кармана перьевую ручку «Монблан». – Как я, по-твоему, выжил после трех разводов?

Я шлю Тому сочувственную улыбку. Леонард нам все уши прожужжал о важности брачного контракта.

– Урок усвоен, – говорит Том.

– А тебе заключить такой контракт еще не поздно, – назидательно сообщает Леонард.

Он не отрывает взгляд от блокнота, но постукивает ручкой по столу передо мной.

– У нас с Люком все прекрасно. Думаю, и дальше так будет, – возражаю я.

Замечание Леонарда меня уязвило.

– Ну-ну. «Гордыня до добра не доводит» и все такое прочее.

Я не отвечаю. Спорить бессмысленно, по этому вопросу мы с Леонардом никогда не сойдемся.

Том ловит мой взгляд, одними глазами спрашивает: «Ты в норме?», я коротко киваю, и мы переходим к делу.

Наши понедельничные разборки, как мы их любовно называем, дают возможность рассказать о своих рабочих делах двум другим партнерам. В отношении работы Леонард – большой педант, он считает эти совещания крайне важными для продуктивного управления фирмой.

Так любой из нас может подстраховать партнера, если тот заболел, и взять его дело. Разборки – хорошая традиция, с них приятно начинать неделю, с ними легко поддерживать на фирме семейный дух – мы все трое им очень дорожим.

После разборки я встречаюсь с клиентом, затем иду узнать, свободен ли Том. Его секретарь быстро печатает на компьютере. Она одаривает меня мимолетной улыбкой, не прерывая работы. Дверь к Тому открыта – значит, он не занят. Мы не важничаем и не требуем доклада о своем приходе.

– Тук-тук. Кофе будешь? – Я показываю Тому две чашки.

– Золотые слова, – кивает он.

Мы с Томом вместе отучились в университете, вместе его окончили. В студенчестве у нас завязался небольшой роман, но как только мы получили дипломы, решили оставить любовь за дверями Оксфорда.

Мы были амбициозны, мечтали о карьере, однако и после расставания поддерживали связь. Именно я через год своей работы на фирме порекомендовала Тома начальству.

Предложение о партнерстве мы с Томом получили одновременно.

Я спиной толкаю дверь, та закрывается.

– Ну а теперь, когда мы одни, расскажи, что произошло вчера на самом деле. – Я ставлю кофе перед Томом и сажусь напротив.

– Вот за это я тебя и ценю, – говорит Том. – Никаких предисловий. Никакого хождения вокруг да около. Сразу берешь быка за рога.

– Если я начну ходить вокруг да около, ты скажешь «ближе к делу».

– Правда, – кивает Том. – Хотя рассказывать особо нечего. Изабелла взбесилась от ревности, когда поняла, что я везу Лотти к тебе. Ну… как обычно.

Я хмурюсь.

– Изабелла до сих пор ревнует? Сколько можно? Вы в разводе уже… года три?

– Ты же ее знаешь!

Увы, знаю. Вспыльчивость и ревность бывшей жены Том объясняет горячей итальянской кровью. Люк куда спокойнее относится к нашему с Томом прошлому, за что я ему очень благодарна.

– Ну да ладно, хватит обо мне. Ты-то как? – спрашивает Том.

Медлю с ответом. Может, изобразить непонимание – мол, о чем ты? Отметаю эту мысль. Том прекрасно помнит о дате, которая нависла над нами черной тучей на горизонте. Я шумно вздыхаю.

– Непростая неделя. Мама мрачнеет с каждым днем. Я надеялась, что воскресные посиделки ее взбодрят. Она старалась, умничка, но явно через силу. Леонард, спасибо ему, от мамы почти не отходил, ей вроде бы нравилось.

– Я спрашивал о тебе. Как твоя мама, я знаю; легче ей не становится. – Том отпивает кофе. – Клэр, как ты сама? Хорошо спишь? Вид у тебя усталый.

Я выдавливаю вялый смешок.

– Вежливый намек, что я паршиво выгляжу?

– Я этого не говорил.

– Сплю не очень, если тебе так уж интересно. Осенью я вечно сама не своя. Не понимаю, что чувствую, что вообще нужно чувствовать. За кого я переживаю? За маму? За Элис? За себя? Сегодня ночью я думала – действительно ли скучаю по сестре? Она пропала так давно, что я живу без нее почти всю жизнь. – Я ненадолго умолкаю, смотрю в окно. – Мы ведь в этом году нанимали очередного детектива, опять пытались ее разыскать, но, как всегда, без толку.

– Ни за что бы не подумал, что в наше время трудно найти человека. Однако сколько мы уже ищем, а все никак.

– Я подозреваю, что у нее другая фамилия. Элис ведь уже двадцать с небольшим, вдруг она замужем? Или не хочет, чтобы ее нашли?

– Все может быть. Ты маме об этом говорила?

– Конечно. Мама и сама не глупая, но ей не будет покоя, пока не выяснится хоть что-нибудь. Осенью наше семейство обуревают такие чувства, что даже страшно. И непонятно, как ими управлять.

У Тома звонит телефон – внутренний.

– Да, Нина. Да, она здесь. – Том смотрит на меня, слушает. Его лицо становится серьезным. – Хорошо, спасибо… Привет, Люк, это Том. Передаю трубку.

Люк никогда не звонит мне на работу. По правилам – только в экстренных случаях.

Я хватаю телефон:

– Люк, что случилось? Девочки?

– С девочками все хорошо.

В его голосе я улавливаю тревогу и напрягаюсь.

– С мамой тоже, – отвечает Люк, опережая мой вопрос. – Ничего плохого не произошло…

– А что тогда?

– У нее небольшой шок. Приезжай домой.

– Шок? В смысле?

Я смотрю на Тома, будто он может чем-то помочь. Том кивает на телефон:

– Хочешь, я с ним поговорю?

Я мотаю головой.

– Тут такое дело, малыш, – слышу я в трубке. – Мама получила письмо. – Люк умолкает, я мысленно вижу, как он переминается с ноги на ногу. Напряжение ощутимо даже на расстоянии. – Письмо… от Элис.

– Элис? – задыхаюсь я.

– Ага, Элис.

– Элис – то есть от моей сестры Элис?

– Похоже на то.

– Черт! – Вскакиваю, ноги ватные, и я вынуждена опереться о спинку стула. – Сейчас приеду.

Глава 3

Дорогая Марион!

Мое послание наверняка очень тебя удивило и даже потрясло. Написать я решилась не сразу. Я начинала письмо сотню раз, потом все черкала и начинала снова. Ну правда – что сказать маме, которую ты не видела двадцать лет? Не уверена, правильно ли я сделала, но не написать мне показалось неправильным.

Ты спросишь, почему я столько лет молчала. Дело в том, что у меня не было твоего адреса, а узнать его у отца я не смела. Я почему-то с раннего детства поняла, что об этом спрашивать нельзя. Я приехала в Америку совсем малышкой, и об Англии у меня сохранились лишь обрывочные воспоминания. Но те, что сохранились, я берегу, как сокровище.

Помню, как мы с тобой пекли пирожные с масляным кремом и разноцветной посыпкой; как я потом вылизывала миску после крема. Как мне читали сказки на ночь; я обожала историю про кота, который не любил рыбу. Ясно помню, как меня катали на качелях, а я визжала от радости и просила – выше, выше. Я хотела достать ногами до облаков, представляла их мягкими и воздушными, как зефир.

Помню твою улыбку, чудесную улыбку. В моих воспоминаниях ты много смеешься и всегда носишь розовую помаду. Не яркую и сочную, а бледно-розовую; она блестела, когда ты разговаривала. Если мы с Клэр устраивали игру в переодевания, ты разрешала нам накраситься своей помадой. Я складывала губы буквой «о» – копировала тебя.

Я старательно цеплялась за эти воспоминания, они так много для меня значили. Отец не любил разговоров о прошлом; время шло, оно все сильнее отдаляло меня от Англии и делало то же самое с моей памятью. Не знаю, когда именно мысли об Англии перестали посещать меня каждую ночь, когда дни между этими мыслями растянулись до недель, а затем и до месяцев – но воспоминания никуда не пропали, я просто перестала их навещать.

Я не забыла ни тебя, ни Клэр; ты ведь понимаешь? Я просто была еще маленькой, и жизнь моя шла своей дорогой. Втайне я мечтала: однажды я найду вас, или вы найдете меня. Мечта сбылась, и я очень надеюсь на дальнейшее общение.

Не знаю, в курсе ли ты, но отец, Патрик, в прошлом году умер. Твой адрес мне дала мачеха, Рома, и сказала: я всегда хотела, чтобы ты поддерживала связь с матерью, да только отец не разрешал. Понятия не имею, что между вами произошло, эта тема была у нас под запретом. Но то было между вами, у меня же осталось уверенное ощущение – ты меня очень любила. Именно оно в конце концов подвигло меня написать тебе.

Надеюсь, мое письмо не причинило тебе боли – прости, если оно разбередило старые раны.

Я очень-очень жду ответа от вас с Клэр, даже если он поставит точку в наших отношениях. Хотя в душе я надеюсь на хорошее.

Твоя дочь Элис.

Целую.

P. S. Лишь после смерти отца я нашла свое свидетельство о рождении и обнаружила, что моя фамилия не Кендрик, как я думала, а Кеннеди. Видимо, в Америке папа сменил нам фамилию, а я и не подозревала, потому что до сих пор мне не нужен был загранпаспорт. Возможно, поэтому вы меня и не находили – если искали.

Я разглаживаю бумагу, которой касалась моя любимая младшая сестренка. Смена фамилии объясняет все. Неудивительно, что нам никак не удавалось найти Элис, ведь мы искали другого человека. Всем частным детективам мы давали имя Патрика Кеннеди. Помню, один сыщик был совершенно уверен в успехе. Хоть Патрик Кеннеди и гражданин США, его легко выследить, уверял детектив. Свою неудачу он потом объяснил так: в Америке много ирландцев по имени Патрик Кеннеди, и определить нужного невозможно. Господи, если б мы только знали о смене фамилии!

Что ж, умный ход. Отец не хотел, чтобы его нашли. Он наверняка спланировал все еще до отъезда. Я не в состоянии оплакивать смерть этого человека. Как можно о нем горевать, если он причинил нам столько боли – в первую очередь маме? Его поступок непростителен.

Отец одурачил всех. Такой уж он был: подлый, злой и черствый. Но что толку теперь терзаться? Нам пришло письмо от Элис, и это – чудо из чудес! Неважно, что сделал отец в прошлом; важно лишь наше будущее.

Я смотрю на маму. Глаза ее блестят от слез. Ком у меня в горле разрастается еще больше, я в два шага пересекаю комнату и падаю на колени перед мамой, обнимаю ее. Слезы бегут ручьем; двадцать лет нестерпимой муки выплескиваются из нас, точно цунами.

– Клэр, она вернулась, – рыдает мама мне в волосы. – Она будет с нами.

Не знаю, сколько мы вот так цепляемся друг за друга, но я наконец поднимаю голову. Улыбаюсь маме, она улыбается в ответ. Обнимает ладонями мое лицо, прижимает лоб ко лбу.

– Моя мечта сбылась…

– Да, мама, да, – шепчу я. – Элис нас нашла. Сколько лет поисков, сколько горя, а теперь она сама нас нашла.

Мама выпрямляет спину, я встаю с пола и усаживаюсь рядом на диван. Мама забирает у меня письмо, разглаживает – мы помяли его во время объятий.

– Кендрик. – Она грустно качает головой. – Если б мы только знали…

– Не надо сожалений, мама. Прошлого не изменить. Настоящее важнее.

– Да-да, ты права. Мне просто нужно время, чтобы переварить новости. Ты ведь прочла об отце?

– Прочла. Он умер.

Я пожимаю плечами. Я не ощущаю привязанности к человеку, о котором пишет Элис. Помню лишь свой страх перед ним, помню жуткий раскатистый голос, но самого Патрика Кеннеди я не знаю. Не умею горевать о чужих людях. Я не страдала из-за его ухода, страдала лишь из-за Элис. Мой так называемый отец никогда не был для меня живым. Может, потому-то я с такой готовностью привязалась к Леонарду, он как раз отвечал моим представлениям о настоящем отце.

Остаток утра мы обсуждаем ответ Элис. Нам обеим не терпится рассказать, как мы думали о ней, как мечтали найти, как сильно мы ее любим. Не перестаем любить уже двадцать лет.

– Я набросаю черновик, – предлагает мама. – Покажу тебе. А ты добавишь что-нибудь от себя.

– Хорошо. Я пока подумаю.

Мама уже отошла от шока, ей хорошо, и я со спокойной душой уезжаю в контору. Я впервые не могу отделить личную жизнь от работы, и мысли мои весь день возвращаются к Элис и к письму. Хорошо, что секретарь у меня отличный – я пишу в юридическом документе не те имена и делаю неверные отсылки. А это важное бракоразводное дело, но Сэнди, слава богу, замечает обе ошибки.

– Твоя рассеянность неудивительна, – в конце дня говорит Том по дороге к стоянке. – Я сам ни о чем другом думать не могу.

– Серьезно?

– Серьезно. Поиски Элис, тоска о ней стали важной частью твоей жизни. Автоматически – и моей тоже.

Я удивлена. Да, пожалуй, так оно и есть. Никогда об этом не задумывалась.

– Я зациклилась? – спрашиваю.

Том поджимает губы, размышляет.

– Я бы не сказал, что зациклилась. Скорее – сроднилась, за столько-то лет.

– Да уж.

– Эй, хватит грузиться. – Том шутливо толкает меня плечом. – Как воспринял новости Люк?

– Молча, – признаюсь я.

Люк в основном сидел в кресле и наблюдал. Еще готовил чай, подбадривал меня объятиями, но ничего не комментировал.

– Что ему известно о вашей истории?

– Все. Как и тебе. Как мне. Папа взял Элис с собой в отпуск и не вернулся. Больше тут знать нечего.

К глазам подступают непрошеные слезы, и я мысленно себя ругаю – неужели нельзя сдержаться? Я ведь не плакса. По крайней мере, раньше ею не была.

Том внимательно на меня смотрит, мне неловко. Он привлекает меня к себе. Годы исчезают, я переношусь назад в университет. В объятиях Тома спокойно и безопасно. Он целует меня в макушку.

Я отшатываюсь, едва не стукнув его головой. Не в тех руках я ищу покоя. Отступаю на шаг.

– Спасибо. – Я роюсь в сумочке, не в силах посмотреть Тому в глаза. Выуживаю ключи от машины. – Поеду-ка я домой, посмотрю, что написала мама. Весь день об этом думаю. Не хочу, чтобы она увлеклась и напугала Элис.

Я несу вздор – от смущения, вызванного мимолетным возвращением прежних чувств.

Том прячет руки в карманы брюк. На губах играет легкая улыбка, в глазах – смешинки.

– Что? – спрашиваю я.

Он мотает головой и наклоняется за портфелем.

– Расслабься, Клэр, это было дружеское объятие.

– Да. Знаю. – Чувствую себя дурочкой. – Сегодня я сама не своя.

Обнимаю Тома и чмокаю в щеку, мы всегда так делаем. Добрые друзья. Старые приятели. Коллеги.

– Вот тебе доказательство.

Люк наверху, купает девочек. На волосах у него полоска желтой акриловой краски, на щеке – синяя клякса.

– О, ты нашел время для картины. Как продвигается дело? – Я опускаюсь на колени рядом с мужем и брызгаю водой на спину Хлое.

Та радостно визжит и хохочет.

– Неплохо, – говорит Люк. – Сегодня не удалось нормально поработать. Попробую позже, когда эти проказницы уснут. Пора вылезать, Ханна. Так, полотенце.

– Давай руку. – Я помогаю Ханне выбраться из ванны, укутываю дочь полотенцем.

– И я, и я! – кричит Хлоя.

Она все повторяет за Ханной. Как Элис в детстве. Та целыми днями ходила за мной, просила с ней поиграть. Обычно я соглашалась, но иногда Элис меня раздражала. Я хотела, чтобы ко мне не приставали. Поэтому сбегала от сестренки и пряталась в саду. Это воспоминание, как всегда, будит чувство вины. Я уже двадцать лет с ним живу. Мечтаю как-то все исправить. Наконец у меня появился шанс.

Мы с Люком дружно готовим девочек ко сну. Сегодня я укладываю Хлою. Она потихоньку засыпает, а меня вновь поглощают мысли об Элис. Будто своим письмом она разрешила мне все вспомнить.

Элис и я в саду. Мы постелили скатерть в розово-белую клетку и устроили чаепитие для кукол и мишек. Собрали с кустов ежевику и малину. Они съедобные, мы знаем.

Потом я зачем-то – уже не помню, зачем, – нахожу на лужайке грибы и раскладываю их по блюдцам. Поднимаю взгляд – Элис жует гриб. Я велю ей выплюнуть и больше об этом не думаю, но после «чаепития» Элис идет домой, ей очень плохо.

В конце концов мама вызывает врача, который не может объяснить недомогание. Я же страшно пугаюсь и потому молчу. Папа убьет меня, если узнает. Мама уходит проводить врача, а я беру с Элис обещание никому не говорить про грибы. К счастью, назавтра она выздоравливает, но маме и по сей день я не рассказываю правду…

Дверь приоткрывается, в щель бьет свет с лестничной площадки. Это Люк.

– Все в порядке, малыш? – шепчет он.

Я бросаю последний взгляд на мирно спящую Хлою и иду за ним в спальню.

– Где Ханна?

– Ужинает внизу с мамой. – Люк притягивает меня к себе. – Как ты?

– Хорошо. Весь день думаю об Элис.

– Неудивительно.

– Мне очень радостно, но и немножко страшно.

Люк убирает прядь волос с моего лица и говорит:

– Ты только пойми меня правильно… Будь осторожна, пожалуйста. Не воодушевляйся слишком. Чтобы потом не стало больно.

– То есть?

– Ну, столько времени прошло… Вы совсем не знаете друг друга. Такие воссоединения не всегда проходят гладко.

– Ты что, настроен против Элис?

Я выскальзываю из рук Люка, начинаю раздеваться. Для меня всегда удовольствие сменить рабочие юбку и блузу на удобные спортивные штаны с футболкой.

– Я не настроен против, а осмотрителен. – Люк хочет что-то добавить, но сдерживается.

– Что? – спрашиваю я, натягивая футболку. – Что ты хотел сказать?

– Ничего.

– Неправда. Я видела.

– Тебе неизвестны намерения Элис. – Люк пожимает плечами.

– Намерения? Ты о чем?!

Я закипаю. Неужели нельзя просто разделить мои чувства? Порадоваться за меня? Люку ведь известно, как много это значит для нас с мамой. Откуда же негативный настрой?

– Ты не знаешь, что именно рассказывали Элис об отъезде. У нее может быть совсем другое представление о прошлом. – Люк вздыхает. – Послушай, Клэр, я рад, что Элис нашлась. Исчезновение сестры уже много лет причиняет тебе боль, и если ее возвращение эту боль излечит, я только за. Я только прошу – будь осторожна, не спеши, и тогда, если повезет, все сложится хорошо.

Люк уходит вниз, оставляет меня подумать. В голове начинает шевелиться сомнение. Что знает Элис? Что ей говорили? Помнит ли она нас? Я мысленно возвращаюсь в день ее исчезновения.

Я была в гостиной, помогала Элис раскрашивать картинки. Услышала, как родители в кухне начали ссориться, и подумала – обычная размолвка, мало ли что.

Ссора разгоралась, мама говорила все громче, все визгливее. Слов не разобрать, но я помню голос: слова выплескивались наружу с трудом, точно мешали друг другу в мамином горле, точно им не хватало там места.

Отцовский же голос, наоборот, звучал низко и сильно. Он нарастал, проникал сквозь стены. Даже с кухни наполнял гостиную холодом – ледяным, безжалостным.

Дверь кухни распахнулась, ударила ручкой о стену. В этом месте стена давно пошла трещинами – дверь била по ней уже не раз. В коридоре загремели шаги отца в сторону гостиной. За ними следовал жалобный мамин плач.

Я попятилась к дивану, нырнула под подушки, ища тепла в складках ткани. Прижала колени к груди, крепко обняла, спрятала в них лицо. Я дрожала. Мерзла.

Элис так и сидела на полу, раскрашивала принцесс в книжке и не подозревала о надвигающейся буре.

Элис никогда не мерзла. Она была теплой. Любимой.

Дверь в гостиную открылась, вошел отец. По пятам за ним – мама.

Я глянула на нее украдкой.

Глаза у мамы покраснели, она даже не пыталась вытереть бегущие по щекам слезы. Меня она не замечала, умоляла отца:

– Патрик, пожалуйста… – Мама потянула его за рукав. – Ну что ты надумал. Я даже не знаю, куда ты едешь.

– Говорю же – к родственникам, которых не видел сто лет.

– Вот и я о том же. Зачем тебе к ним? Сколько уже прошло? Лет двенадцать? Твои родители умерли, сестер-братьев нет. Ну давай хотя бы поедем вместе, пожалуйста…

– Нет.

– Почему?..

Отец глянул на маму.

– Сама знаешь, почему.

– Это ведь замечательная возможность побыть всем вместе, семьей. Иначе выходит, что ты едешь с Элис, а нас с Клэр бросаешь. – Мамин голос оборвался, она утерла глаза ладонью.

– Хватит! Прекрати истерику, женщина. Я уезжаю в отпуск и беру с собой Элис. Точка, – отрезал отец.

Его голос, в отличие от маминого, звучал спокойно и жестко. Отец посмотрел на Элис, презрение и гадливость во взгляде тут же исчезли, уступив место нежности и любви.

– Пойдем, солнышко. Надевай пальто, моя умница.

Отец протянул Элис красное пальто с капюшоном. Она нерешительно встала. Кажется, только теперь поняла – что-то не так.

– А мама едет? И Клэр? – спросила сестренка.

– Мы едем вдвоем, милая, – ответил отец и легонько встряхнул пальто. – Ну же, одевайся, пожалуйста.

Она послушно сунула руки в рукава, отец застегнул продолговатые деревянные пуговицы.

Мама кинулась к Элис, заключила в объятия, зарылась лицом в ее волосы. Покрыла ее поцелуями, погладила по голове, взяла лицо в ладони, заглянула в глаза.

– Я люблю тебя, Элис. Мама очень-очень тебя любит.

Отец оттащил малышку.

– Хватит. Не расстраивай ребенка.

В мою сторону он ни разу не взглянул. И хорошо. Если бы отец меня заметил, то вдруг тоже забрал бы с собой? Я не хотела уезжать. Хотела остаться с мамой. Я глубже зарылась в подушки, покрепче обняла колени.

Отец за руку повел Элис прочь. В дверях она помедлила. Посмотрела на меня, потом на маму.

– Пока, мамочка. Пока, Клэр, – пропищала сестренка.

Я часто думала – действительно ли она тогда прощалась? Или, наоборот, просила ее не отпускать? Мама подбежала к ним, схватила отца за руку.

– Позвони, когда доберешься. Сообщи, где вы остановились. Вы едете на две недели, да?

Он не ответил, стряхнул мамину ладонь.

– Пойдем, детка.

Я хотела удержать Элис. Хотела помешать ему, но от страха не могла пошевелиться. Отец может меня заметить. Вдруг он и меня увезет? Не смела даже головы повернуть и только краем глаза смотрела вслед Элис.

Затем, стряхнув с себя оцепенение, я метнулась к окну. Элис села в автомобиль. Отец пристегнул ее ремнем безопасности. Захлопнул дверцу, прошел к водительскому месту. Я видела темный затылок сестренки в стекле заднего окна машины.

Что-то заставило ее оглянуться. Она вскинула на меня голубые глаза. В тот же миг я поняла, что Элис не вернется.

Она тоже это поняла.

Глава 4

Спала я плохо. Каждые два часа открывала глаза, ворочалась с боку на бок, в голове мелькали образы Элис, их вытесняло лицо отца, на его месте вдруг возникали змеи и пауки. Не самые мои любимые создания. Среди ночи Люк в полусне погладил меня по голове, пробормотал – ну-ну, спи, малыш. И хотя это не помогло, мне все равно было приятно.

Утром, пока все еще спят, я успеваю принять душ и одеться и начинаю кормить завтраком Хлою.

– Как дела? – В кухню спускается Люк, чмокает меня в макушку. – Ты ночью глаз не сомкнула.

– Так себе, – признаюсь я. – Только маме не говори.

– Что не говорить бабушке? – спрашивает Ханна, жуя тост с джемом.

– Не болтай с полным ртом, – замечает Люк. – И вообще, некоторые слова не предназначены для маленьких ушек.

Он шутливо дергает Ханну за мочку, дочь улыбается, показывая перепачканные джемом зубы.

– Какая ты красавица. – Я корчу ей рожицу.

Ханна смеется. Я рада, что вопрос забыт.

– Как вчерашний урок флейты? – спрашиваю, чтобы окончательно перевести разговор в безопасное русло.

– Хорошо. Мы разучиваем новую песню.

– Какую? – Я вытираю салфеткой рот Хлое. – Вот так, милая. Все съела. Умница.

Ответ Ханны я пропускаю мимо ушей – в кухню заходит мама. Первым делом вижу ее глаза. Обычно они тусклые и печальные, в их глубине таится боль – отражение боли, живущей в сердце, и шрамов, уродующих память.

Сегодня же мамины глаза светятся. Теперь я знаю, что такое «сияющие глаза». Они словно освещают кухню, излучают тепло и счастье.

– Доброе утро, мои дорогие, – приветствует мама, садясь за стол. В руках у нее листок. – Вот мое письмо Элис. Хочешь прочесть? – Вопрос формальный, у мамы нет сомнений в моем желании, и она протягивает листок, даже не завершив фразы. – Это черновик. Я перепишу аккуратно. Ты добавишь от себя?

– Да, сегодня же. Так странно по-настоящему писать Элис, я много лет делала это только в воображении.

Мы с мамой обмениваемся улыбками – восторженными, счастливыми.

– Просто волшебно, – кивает мама. – Читай.

Моя дорогая дочь Элис!

С чего же начать? Не могу передать, как осчастливило меня твое письмо. «Осчастливило» – не совсем подходящее слово. Окрылило! Огромное тебе спасибо за то, что ты нашла меня. Я ждала тебя с того самого дня, как тебя увезли в Америку. Просто ждала. И вот моя мечта стала явью.

Мы, то есть я и Клэр, искали тебя. Клэр изучила все социальные сети вдоль и поперек. Она даже несколько раз нанимала частных детективов, но мы ведь не знали о смене фамилии. Наша с отцом размолвка произошла так давно, я о ней почти не думаю – зато постоянно думаю о тебе. История эта длинная и запутанная, ее лучше оставить на потом, когда мы сможем поговорить вживую. Как же я мечтаю тебя обнять, моя дорогая красавица дочь, прижать к себе, увидеть тебя, услышать твой голос, узнать о тебе все. У меня нет желания сильнее, чем увидеть тебя – прошу, приезжай в гости. Я оплачу путешествие, а твоя комната по-прежнему ждет тебя. Или я навещу тебя в Америке. Все будет, как ты пожелаешь, милая доченька, только скажи.

Я столько всего хочу тебе рассказать! И столько всего узнать о тебе.

Я люблю тебя.

Целую.

Мама.

– Чудесное письмо, мама. Но ведь Элис дала свой электронный адрес, напиши на него. Будет быстрее. – Я возвращаю маме листок.

– Знаешь, держать в руках письмо, которого касалась Элис, для меня бесценно. Может, ей тоже будет приятно получить от меня что-нибудь осязаемое, – говорит мама. – К тому же я давно не заглядывала в электронную почту. Я уже и пароль забыла.

– Его легко восстановить. – Глядя на озадаченное мамино лицо, я добавляю: – Или завести новую почту.

– Ты можешь позвонить тете Элис по скайпу, – вдруг заявляет Ханна.

Надо же, она явно разобралась в ситуации. Впрочем, ничего удивительного – Ханна у нас умница. Я ей улыбаюсь.

– А что? – Она пожимает плечами. – Мы ведь звоним так бабушке Шейле и дедушке Майклу.

– Это когда видишь собеседника на экране? – уточняет мама.

– Да. Знаешь, как мы общаемся с родителями Люка? – напоминаю. Мама морщит нос, а я смеюсь: – Что, тебе такое не по душе?

– Как-то не очень. Придется делать прическу и приводить себя в приличный вид. Давай остановимся на электронном письме, ладно уж. Отправишь его со своей почты?

– Конечно. Хотя Элис, наверное, предпочла бы писать тебе напрямую. – Я заношу электронный адрес сестры в телефон, делаю глоток чая и смотрю на часы. – Так, мне пора на работу. Обсудим все потом.

Мама задумчиво тянет:

– Жаль, что в конверте не было фото. Хотелось бы увидеть, какой она стала.

– Может, Элис решила сперва прощупать почву? – Я тоже об этом думала, но боялась расстраивать маму и потому молчала. – Отправь Элис наши фотографии в ответном письме.

– Да, так и сделаю. Люк, отсканируешь снимки?

– Конечно, Марион. Вы только покажите, какие именно, без проблем.

Я целую мужа и шепчу ему на ухо «спасибо».

– Хорошего дня, девицы-красавицы, – награждаю я поцелуями Ханну и Хлою.

Бывает, мне легко от них уезжать. Я очень люблю свою работу; я много трудилась ради нынешнего успеха. Адвокатская практика для меня не обязанность, а наслаждение. Но порой мне ужасно трудно покидать семью. Да, Ханна и Хлоя окружены заботой, не обделены ничем. Если бы Люк работал в офисе, а я сидела дома, было бы то же самое. И все же иногда я чувствую себя виноватой и мечтаю ухаживать за девочками сама – заставлять их чистить зубы, торопить со сборами в садик и школу. Я не жалею о том, как мы с Люком распределили роли, нашей семье это подходит; однако временами я испытываю тайное желание работать на дому, как муж.

– Давай я буду два-три дня в неделю трудиться дома, – предложила я как-то Леонарду, но тот четко выразил свое отношение:

– Во время работы следует фокусировать внимание исключительно на деле и ни на чем другом. Дома тебя станут отвлекать, хочешь ты того или нет. К тому же, если возникнет что-то срочное, ты будешь нужна мне здесь, на передовой.

Я возразила, что смогу решать все вопросы по телефону или по электронной почте, но Леонард не уступил. Наоборот, разошелся не на шутку и устроил «показательное выступление» – не хуже, чем в зале суда. Способна ли я вообще работать с ним, Леонардом? Гожусь ли я в партнеры?! Он редко оттачивал на мне свой острый язык, но в тот день я долго зализывала раны.

Я подъезжаю к конторе, все еще размышляя о своих девочках. Спешу в кабинет, по дороге с улыбкой приветствую администратора, но шага не замедляю – болтать я не в настроении.

– Здравствуй, Сэнди, как ты?

– Доброе утро, Клэр. Все хорошо.

– Я хочу поработать над делом Макмиллана. Пусть меня пару часов никто не беспокоит. Записывай все сообщения, я разберусь с ними после обеда. – Улыбаюсь на ходу и проскальзываю в кабинет.

Закрываю двери – сигнал для Тома с Леонардом, чтобы мне не мешали. Раскладываю на столе папки по делу Макмиллана и принимаюсь изучать бумаги.

Дело это непростое, и Леонард поручил его мне, чтобы я поднаторела в корпоративном праве. Мало того, Макмиллан с Леонардом приятели, и я подозреваю, что Леонард решил похвалиться мною – так родители хвастают перед гостями своими детьми, просят их спеть, станцевать или посчитать до десяти по-французски. Леонард хочет, так сказать, продемонстрировать меня гостям и погреться в лучах славы – вот, мол, какая у меня воспитанница! Все станут хлопать его по спине и приговаривать, что он большой молодец.

Меня ничуть не вдохновляет перспектива защищать знакомого Леонарда, тем более речь идет о корпоративном праве: в нем силен Том, а не я. Однако нельзя показывать, что я не уверена в своих силах.

Макмиллан – известный бизнесмен с политическими амбициями, поэтому малейшее пятнышко на собственной репутации он желает вывести при помощи лазера. Иными словами, я должна не только обеспечить ему в зале суда победу в деле о незаконном увольнении им бармена из своего же клуба, но и вывести из этой истории приятеля Леонарда чистеньким – ни пылинки, ни соринки, ни намека на компромат.

– Даже не думай отказаться, – заявил Леонард, вручая мне папки. – Нужный исход дела принесет фирме большую пользу.

– Значит, никто на нас не давит? – с вялым энтузиазмом пошутила я.

Леонард строго посмотрел мне в глаза.

– Давят, Клэр. Еще как давят, так что ты должна выиграть. – В дверях он помедлил. – Или тебе это не по силам?

– По силам, конечно, – недрогнувшим голосом ответила я.

Подтекст был очевиден: если мне не по силам дело Макмиллана, то не по силам и работа, а значит, и партнерство в фирме.

Два часа я усердно тружусь, потом в дверь стучат – вопреки моему распоряжению не беспокоить. На пороге вырастает Леонард.

– Хотел убедиться, что ты еще жива, – говорит он и закрывает за собой дверь. – Сэнди сказала, ты работаешь над делом Макмиллана. Как успехи? – Леонард кивает на разложенные передо мной бумаги и юридические справочники.

Я расправляю плечи, откладываю карандаш.

– Неплохо. Трудно, как и предполагалось. Вторая сторона готова предъявить свидетеля.

– Значит, мы должны предъявить своего.

– У нас никого нет. Оказывается, подчиненные не очень-то любят Макмиллана.

– Найди свидетеля.

– Сделаю все возможное.

Голос мой звучит не слишком убедительно, и я тут же об этом жалею. Своих сомнений лучше не выдавать, в суде юрист должен выступать уверенно.

От Леонарда мои колебания тоже не укрылись.

– Нечего кормить меня избитыми фразами. Найди свидетеля. Растолковывать не нужно, надеюсь?

– Нет, конечно.

Я перекладываю бумаги на столе, лишь бы не смотреть Леонарду в глаза. Неудивительно, что он один из лучших юристов в городе. В судебных кругах Леонард славится своей безжалостностью. С ним даже в одной комнате находиться страшно, хоть он и выступает на моей стороне!

– Макмиллан амбициозен, да еще и влиятелен, – бросает Леонард. – Было бы полезно его задобрить. Ты меня понимаешь?

– Да. Да, понимаю.

Еще бы. Макмиллан важен для фирмы. Он устроил Леонарду сделку по корпоративному праву, которая заметно улучшила состояние его пенсионного фонда и которую Леонард с Макмилланом обсудили в своем закрытом клубе за несколькими бокалами виски.

– Хорошо. Я знаю про Элис. Грандиозная новость. Я сегодня общался с твоей мамой, и она мне рассказала. Но это все оставляй дома. Отделяй личную жизнь от работы. Очень полезный навык.

– Согласна. Я пытаюсь.

Меня немного задело, что мама успела поговорить с Леонардом об Элис. Да, они давно дружат, он в курсе нашей истории, но как же мне отделять личную жизнь от профессиональной, если они то и дело пересекаются?

– Победа в деле Макмиллана принесет успех не только фирме, но и тебе, – бросает Леонард уже с порога. – Ты моя протеже, Клэр, не испорть все.

Глава 5

Когда я приезжаю домой, девочки уже выкупаны и переодеты в пижамы. Время позднее, и Люк читает Хлое сказку на ночь. Я недовольно хмурю брови – он уже начал, не стал меня ждать. Я люблю читать дочерям перед сном. Делаю это, наверное, больше для себя, чтобы унять муки совести: искупаю вину за вечное свое отсутствие. Люк это знает, и его сегодняшнее чтение выглядит наказанием за мое позднее возвращение домой.

– Привет, сокровище мое, – ласково говорю я, заходя в комнату.

Хлоя тут же выскальзывает из объятий мужа и скачет по кровати:

– Мама! Мамуля! – Малышка кидается ко мне, я ее зацеловываю. – Папа читает. Крольчонок потерял воздушный шарик.

Она с серьезным видом объясняет, что шарик был красным и что он улетел.

– Бедный крольчонок, – сочувствую я.

– Ну все, Хлоя. Укладывайся. – Люк откидывает одеяло и похлопывает по матрасу.

– Я дочитаю, – предлагаю я.

Снимаю пиджак, кидаю его в изножье кровати.

Хлоя прыгает:

– Ма-му-ля! Ма-му-ля!

Люк со вздохом встает, вручает мне книгу и чмокает в щеку:

– Король умер. Да здравствует король. – Целует Хлою. – Спокойной ночи, милая. Приятных снов.

Теперь я чувствую себя виноватой не за позднее возвращение домой, а за то, что Люк лишился возможности побыть с дочерью.

Наконец успокоенная Хлоя засыпает – крольчонок нашел шарик. Я спускаюсь в гостиную, где Люк с Ханной смотрят телевизор.

– Мама сегодня не с нами? – Я сажусь на диван рядом с дочкой.

– Нет, она смотрит у себя какую-то садоводческую программу. – Люк развалился в кресле, свесив одну ногу через подлокотник. – Я пообещал, что ты к ней попозже зайдешь. Там ужин остался. Тебе подогреть?

– Нет, я поздно пообедала. Сделаю себе потом бутерброд. Я сегодня работала над делом Макмиллана.

Люк сочувственно улыбается, и напряжение, возникшее из-за чтения на ночь, исчезает.

– А как у тебя день прошел, Ханна? – Я заправляю ей за ухо прядь волос.

– Нормально, – отвечает Ханна, не отрывая взгляд от телевизора.

Она смеется над чем-то на экране, и я, не желая портить дочери удовольствие, больше ее не отвлекаю. Переживать явно не о чем, иначе Ханна бы рассказала. Совсем не обязательно расспрашивать дочь о школьных делах каждый день, иногда достаточно видеть, что она счастлива.

– Ты отсканировал фотографии для мамы?

– Ага, все сделал.

– Спасибо, любимый. Она согласилась на электронную почту?

Я ввожу на телефоне пароль к новому почтовому ящику, зарегистрированному сегодня на маму.

– По-моему, Марион все же хочет отправить обычное письмо. – Люк пожимает плечами.

– Но Элис его получит дней через пять, не раньше.

– А куда спешить? Пусть мама поступает, как ей больше по душе. Думаю, передышка всем пойдет на пользу.

Люк, конечно, прав. Спешить некуда. Чем больше я думаю об этом теперь, в спокойной домашней обстановке, тем больше с ним соглашаюсь. Двигаться нужно потихоньку, осторожно. Ведь все, что мы знаем об Элис, – это воспоминания. По сути, мы будем строить отношения с незнакомкой.

Я смотрю на Люка. Он вновь переключил внимание на телевизор. Ханна тоже поглощена происходящим на экране.

– Схожу к маме.

Я готовлю чай на двоих и стучу в мамину гостиную. Потом, с трудом удерживая поднос одной рукой, поворачиваю дверную ручку.

– О, привет, дорогая, – говорит мама. – Ух ты, чай. Очень вовремя, как раз передача закончилась.

Я опускаю поднос на маленький кофейный столик. Мамина гостиная светлая и просторная, высокие потолки придают ей воздушности и величия. Обстановка выглядела бы очень органично на страницах глянцевого дизайнерского журнала в интервью с владелицей какого-нибудь поместья. Мебель традиционная и элегантная. Совсем не такая, как в нашей семейной гостиной, где сплошь мягкие диваны, пушистые пледы да коврики – разномастно, зато уютно.

– Ты переписала письмо? – Я усаживаюсь в кресло, обитое роскошным бордовым велюром, с прямой высокой спинкой.

– Да, и оставила на столе. – Мама кивает в сторону эдвардианского бюро у окна. – Я не запечатывала конверт, думала вложить письмо от тебя. Ты его подготовила?

– Еще нет. Займусь после чая.

– Хорошо. Не затягивай. А то Элис решит, что мы не хотим отвечать.

Выпив чаю и поболтав с мамой, я желаю ей спокойной ночи, прихватываю с собой письмо и иду в семейную гостиную. Письмо кладу на стол, рядом со своим телефоном.

– Это что? – спрашивает Люк.

– Мамино послание Элис. Сейчас напишу свое. – Ханна зевает, программа закончилась. – Пойдем-ка, уложу тебя. Скажи папе «спокойной ночи».

Я и не ощущала собственной усталости. Только что сидела у постели Ханны, слушала ее рассказ про одноклассника, которого отправили к директору за непослушание, – и вот уже Люк ласково трясет меня за руку и шепотом зовет в кровать.

– Ты уснула, – говорит он, выводя меня из комнаты дочери. – Переволновалась в последние дни, и вот результат.

– Мне нужно написать Элис. Ты ложись, я скоро.

Я отправляюсь в свой кабинет. Это маленькая комната в передней части дома, с письменным столом, книжным шкафом и полками. Здесь удобно работать вечерами или по выходным, хотя я и стараюсь избегать подобных авралов.

Я задумчиво смотрю на лист бумаги. Вопреки совету Леонарда не смешивать личное с рабочим, я весь день размышляла над тем, что сказать сестре.

Дорогая Элис!

Восхищение. Буря чувств. Экстаз. Эйфория. Все эти слова разом не в состоянии передать моего счастья, когда я узнала от мамы о твоем письме. Просто не верится! Я до сих пор себя щипаю – а вдруг сплю?

Я думала о тебе очень часто. Последнее воспоминание – как ты уходишь с отцом, потом машина отъезжает, а ты смотришь в заднее стекло.

Я никогда не теряла надежды тебя отыскать, а теперь вот ты сама нас нашла. Я столько лет гадала, где ты и что с тобой.

Огромное тебе спасибо за письмо. Я жду не дождусь новой весточки и очень надеюсь вновь тебя увидеть. Моя дорогая сестренка, ты к нам вернулась.

С любовью,

Клэр.

Целую.

Чем проще, тем лучше. Я столько всего хочу сказать, но на бумаге не могу. Мечтаю увидеть Элис вживую. Обнять ее, вновь оказаться вместе, втроем – мама, я и Элис. Предостережение Люка маячит где-то на заднем плане, но я не обращаю внимания. Элис нашлась, и это сейчас – самое главное.

Я вкладываю свое письмо в мамин конверт. Запечатываю и оставляю на столе. Завтра отправлю. Внутри у меня тепло от счастья. Я с улыбкой посылаю воздушный поцелуй имени Элис, написанному на конверте.

– Ты нашла нас, сестренка, – шепчу.

Выключаю свет и иду спать.

Утро проходит в дикой спешке, поскольку я с трудом выползаю из кровати, да и то лишь по третьему звонку будильника. Со мной такого не бывает.

Торопливый завтрак, скомканное прощание с домашними – и я вылетаю за двери со смутным чувством, будто я что-то забыла.

Завожу машину и быстро прохожусь по мысленному списку. Телефон. Сумочка. Кошелек. Портфель. Ура, все есть.

Вспоминаю я только тогда, когда уже в конторе вижу почтальона с тележкой – он протягивает мне сегодняшнюю корреспонденцию.

– Черт, – ругаюсь вслух. Почтальон вздрагивает. – Простите, это я не вам. Я забыла дома письмо. Незадача.

Я быстро набираю сообщение Люку и прошу отправить письмо Элис.

– Ты сегодня какая-то дерганая, – сообщает Том, когда я вручаю корреспонденцию администратору.

– Умеешь ты сказать девушке комплимент, – отвечаю я. – Лучше не слоняйся без дела и поставь чайник.

– Есть, мэм. – Том шутливо отдает честь, щелкает каблуками и марширует в кухню.

Кофе хорош. Дома я люблю пить чай, но на работе предпочитаю кофе.

– Он всегда вкуснее, если его приготовил кто-то другой, – делюсь я с Томом. – Спасибо, ты меня спас.

– Я не мог допустить, чтобы наша собранная миссис Теннисон стала вдруг расхлябанной.

– Да уж. Я себя чувствую, как пресловутый выжатый лимон.

Телефон пищит – сообщение от Люка. Мол, не переживай, все под контролем.

– Попробуй выговориться, я тебя всегда выслушаю, ты же знаешь, – мягко предлагает Том.

Я благодарна ему за сочувствие.

– Понимаешь, я об этом всю жизнь мечтала, об Элис… – Я опускаю взгляд на темно-коричневую жидкость в чашке и вдыхаю аромат кофе. – Дети часто загадывают желания. Когда задувают свечи на именинном торте, когда бросают монетку в волшебный колодец, когда наступает Новый год… Так вот, я всегда задумывала одно и то же – чтобы Элис нашлась, чтобы мы однажды вновь стали семьей.

Я умолкаю – делаю глоток кофе и смаргиваю слезы.

– Ты о том, что нужно быть осторожнее со своими желаниями? – Том отставляет свою чашку и гладит мою руку.

– Нет. Да. Не совсем. – У меня больше нет сил держать все в себе, ладонь Тома словно вытягивает из меня остатки самообладания. – Желание сбылось, и теперь мне… мне страшно.

Том забирает мою чашку, отставляет к своей и заключает меня в объятия.

– Бояться – нормально. Это ведь большие перемены, жизненно важные. Попробуй укротить страх и перевести его в положительные эмоции. – Том поглаживает меня по спине. – И для протокола – обнимаю я тебя по-дружески. Проясняю на всякий случай, чтобы ты не отскакивала, как от удара током.

Я смеюсь ему в рубашку.

– Можно подумать, я от тебя отскакивала.

Том делает шаг назад, берет меня за руки.

– Честное слово, Клэр, я понимаю, каково тебе. Я не забыл.

– Знаю. Спасибо за поддержку. – Я с улыбкой киваю.

– Я тебя всегда поддерживал. Я не забыл, как мы с тобой часами сидели за компьютером и искали Элис. А телефонные переговоры! Помнишь частного детектива, которого мы наняли?

– Да уж. Толку от него не было ни малейшего. Кучу денег на ветер.

– Если бы мы знали, что твой отец сменил фамилию…

– Да, в голове не укладывается: располагай мы тогда этой информацией, и все могло бы быть по-другому. Мы ведь искали Элис Кеннеди, бессмысленно тратили время и деньги. – Я вздыхаю. – А нам нужна была Элис Кендрик…

– Так, не надо сожалеть о прошлом. Это неконструктивно. Прости, зря я вспомнил.

– Да все в порядке. Перестань извиняться. Ты совершенно прав, что толку горевать о том, чего не изменишь. Маме я сказала то же самое. Пора мне последовать собственному совету и перестать зацикливаться на прошлом.

Мы стоим, держась за руки, смотрим друг на друга. Том большим пальцем поглаживает мою ладонь – жест из прошлого. Мое последнее замечание относилось к попыткам отыскать Элис, но не услышал ли Том нечто большее? Я хочу заговорить, но передумываю. Зачем вновь выставлять себя дурой? Похоже, только я вижу во всем нечто большее.

Том говорит, глядя мне в глаза:

– Я действительно всегда готов тебя поддержать. Я понимаю. Я ведь прошел этот путь вместе с тобой. – Голос тихий, спокойный. – Ты всю жизнь несла на плечах тяжелый груз, а теперь его вдруг не стало; конечно, ты не сразу привыкнешь. Твой мир перевернулся с ног на голову, и тебе нужно время, чтобы осмыслить – не только свои чувства, но и свое место в семье. Попробуй расслабиться. Выдохни. Впусти Элис в свою жизнь.

– Как у тебя все легко…

Я отвожу взгляд и делаю попытку отнять руки, но Том только крепче их сжимает.

– Ну-ну, иди сюда. – Он вновь заключает меня в объятия. – Хоть на время перестань все контролировать. Знаю, это не в твоем характере, но я давно говорю: твою взрослую потребность к контролю и порядку породили хаотичные переживания из детства. Сделай над собой усилие, отключи этот контроль, отдайся течению, не то с ума сойдешь.

– Спасибо. Попробую. – Я смеюсь и тоже обнимаю Тома.

– Я серьезно, Клэр. Помнишь, что произошло в Оксфорде?

Я внутренне содрогаюсь. Конечно, помню. Разве такое забудешь? Непонятное отключение сознания или что-то в этом роде, которое уложило меня в постель на целых три дня. Мы с Томом выпили, чтобы утопить мое горе после очередного неутешительного отчета частного сыщика, и мой организм почему-то плохо отреагировал на алкоголь. По крайней мере, так думала я.

Том же списал все на стресс, вызванный моей упрямой решимостью отыскать сестру. Три дня Том ухаживал за мной, как за ребенком. Прикрывал меня на лекциях, позже помогал наверстывать упущенное. Без его помощи я бы точно завалила экзамены.

Я делаю долгий выдох – сбрасываю тревогу и заодно демонстрирую Тому свою попытку расслабиться. Не то он сочтет меня совсем безнадежной.

– Умница, – одобрительно кивает Том. – Перестань волноваться и анализировать все на свете, и жизнь сразу станет легче, вот увидишь. Поверь, я в этом знаю толк. А теперь пойдем, пока Леонард нас не застукал. Очень уж он любит везде совать свой нос.

– Да, пойдем, – киваю я, хотя и не соглашаюсь с подобной характеристикой Леонарда. Я бы не стала категорически утверждать, что он везде сует свой нос. Да, Леонард часто интересуется моими делами, но это потому, что он – мамин советник и давний друг семьи. – В глубине души Леонард – человек добрый, – вступаюсь за него.

Том открывает кухонную дверь и смотрит на меня, недоверчиво приподняв бровь.

– Как скажешь, Клэр.

Глава 6

Наступает суббота, я с распростертыми объятиями приветствую выходные. И одиночество. Я сонно обозреваю пустую половину кровати. Подушка взбита в точности как вчера вечером, простыня гладкая, без единой морщинки. Значит, до постели Люк не добрался.

У него прилив вдохновения. Люк пишет абстрактный пейзаж для галереи в Америке – заказ клиента, который во время прошлогоднего визита в Великобританию увидел в брайтонском Королевском павильоне картину Люка. Тот пришел от заказа в восторг и одновременно разволновался. Вчера вечером, когда я вернулась домой, муж успел подготовить девочек ко сну, оставил их с мамой, а сам удалился работать в студию.

Сейчас рано, нет еще и шести, но мой внутренний будильник не делает скидку на выходные. Я накидываю халат, босиком выскальзываю на лестничную площадку и по очереди заглядываю к девочкам. Обе спят, хотя у меня, наверное, осталось не больше получаса, потом Хлоя начнет ворочаться.

Я перешагиваю через скрипучую ступеньку, вторую сверху, потом еще через одну, посредине, ту, возле которой стойка перил внизу оцарапана, – здесь я в шестилетнем возрасте уронила игрушечную машинку. Я живу в этом доме с самого рождения, знаю все его причуды и давно научилась бегать вверх-вниз по лестнице незаметно, чтобы перекусить среди ночи или не попасться на глаза сердитому папе.

Студия Люка расположена в конце бокового коридора, который под прямым углом отходит от главного. Не слишком на отшибе, но все же в отдалении от домашней суеты.

Я стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу. Иногда Люк так погружен в работу, что ничего вокруг не замечает. Вот как сейчас. Он стоит спиной ко мне и лицом к холсту, в одной руке кисть, в другой палитра. На муже мешковатые хлопчатобумажные штаны и белая футболка, радужные пятна на пальцах босых ног дают четкое представление о том, с какими цветами он сегодня работал. Когда Люк в последний раз расчесывал свои непослушные кудри? Страшно подумать. Их не мешало бы постричь, но обычно мне самой приходится записывать его к парикмахеру и тащить туда силой. По словам мамы, муж для меня все равно что третий ребенок; пусть, мол, сам за собой ухаживает. Однако я привыкла за всем следить. С удовольствием забочусь о семье, она для меня – все.

Я молча подпираю стену и любуюсь мужем: как он водит кистью туда-сюда, от палитры к холсту и обратно. Тихо играет радио. Штраус, по-моему, хотя не уверена.

– Шпион из тебя никудышный, – через несколько минут со смешком заявляет Люк.

Он не отрывает кисти от холста, работает над небом. На мой взгляд, оно идеально, но я же не специалист.

Я подхожу к Люку, обнимаю и целую в спину.

– Прости, не хотела тебе мешать. Мне вдруг стало одиноко в пустой кровати. Ты не ложился?

Люк поворачивается в моих объятиях и отвечает поцелуем.

– Нет. Не хотел отрываться. У меня большой прорыв.

– С картиной?

Я отпускаю мужа и разглядываю разноцветный холст. Сама не знаю, чего ищу.

– Не с картиной, – смеется Люк и откладывает палитру с кистью в раковину под окном. – Ночью звонил Тедди Маркони.

Я напрягаю мозги – что за важная птица этот Тедди Маркони?

– Твой американский клиент?

– Угадала. Так вот, он всего лишь пригласил меня к себе домой, в Майами.

– Майами! Ух ты!

Встреча с клиентом у него дома – дело обычное, но речь, как правило, о Великобритании. Люку нравится смотреть, где повесят его картину; он говорит, это помогает понять ожидания клиента. Нынешний заказ – для лондонской квартиры Маркони. Когда Люк поехал на встречу с ним в Кенсингтон, я воспользовалась возможностью и погуляла по окрестностям, а потом мы с мужем переночевали в отеле. Получилось весьма романтично.

– Да, представляешь? – говорит Люк.

– Мне что, опять тебе компанию составлять? – поддразниваю я.

Оставить девочек на ночь с мамой ради поездки в Лондон – это одно, но исчезнуть вдвоем как минимум на три ночи ради Америки – совсем другое. Вряд ли мама выдержит.

– Прости, малыш, но тут загвоздка. Маркони ждет меня на следующей неделе. Во вторник. Он оплачивает перелет и все остальное. От меня требуется только сесть в самолет. Поэтому, если не сможешь взять неделю отпуска, то я лечу один.

Я притворно огорчаюсь.

– Значит, ты бросишь меня тут, а сам будешь развлекаться в Майами… – Я обвиваю руками шею Люка. – Попробуй заслужить разрешение.

Он легонько дергает пояс моего халата и запускает под него руки.

– Сейчас попробую.

После устроенного нами небольшого перерыва Люк решает, что на сегодня хватит работать. Когда у мужа вдохновение, он способен писать и сутки напролет, но сейчас Люк намерен вздремнуть пару часов.

– Свожу девочек куда-нибудь позавтракать, – предлагаю я. – Может, нам погулять у моря? Погода чудесная, жаль ее упускать. Куплю нашим красавицам мороженого.

– Хорошая мысль. Разбуди меня в обед, – зевает Люк.

Мы покидаем студию как раз вовремя – Хлоя уже на ступеньках.

– Привет, мы едем завтракать. – Я сгребаю ее в объятия. – Побежали одеваться.

В спальне я быстро принимаю душ, пока Люк развлекает Хлою. Я слышу, как они хохочут, играя в «Защекочи монстра». Игра простая, но Хлоя ее любит, и я успеваю привести себя в порядок.

На прикроватной тумбочке пищит мой телефон – пришла электронная почта.

Когда я вижу имя отправителя, сердце бьется сильнее.

– Ты что, малыш? – спрашивает Люк, перекатываясь на живот и глядя на меня снизу.

– Письмо.

– Ну, что нужно делать с письмом? Прочесть и ответить.

Хлоя с визгом запрыгивает ему на спину, и он охает.

Я беру телефон. Почему так страшно открыть почту? Первое письмо Элис пробудило во мне целый калейдоскоп чувств. Вот она, проверка мечты реальностью. Сначала потрясение, потом счастье, а теперь настороженность. Интересно, существуют ли эмоциональные стадии семейного воссоединения – по аналогии со стадиями горя? Потом погуглю.

– Письмо от Элис пришло на новую мамину почту. Я открою его маме на компьютере внизу.

– Не хочешь сперва глянуть сама? – спрашивает Люк.

– Зачем?

– Не знаю. – Люк садится на кровати и спускает ноги, Хлоя повисает у него на шее. – На всякий случай. Вдруг нужно подготовить маму к плохим новостям.

– То есть? – Я хмуро смотрю на мужа.

– Неважно. Это я так, забудь.

– Нет, что ты имел в виду?

Люк встает, Хлоя так и висит на нем, как акробатка.

– Вдруг Элис передумала, или еще что-нибудь… – Он пожимает плечами и отцепляет от себя Хлою. – Правда, забудь. Все будет хорошо, я уверен.

Я молчу, думаю. Возможно, Люк прав.

– Ладно, просмотрю одним глазком.

Я сажусь на кровать и вхожу в почту с телефона. Значок скрепки указывает на то, что в письме есть вложение; содержимое загружается чуть дольше обычного. Я, не читая, прокручиваю экран сразу к вложению – там наверняка фотография Элис. Наконец-то я увижу, какой она стала. Я на миг зажмуриваюсь, вспоминаю маленькое личико сестры в заднем окне машины.

Открываю глаза. Я удивлена: на фото не одна девушка, а две. Обе сидят на диване, улыбаются. Судя по расстоянию, это не селфи. Снято то ли фотоаппаратом с таймером, то ли кем-то третьим. У обеих темно-каштановые волосы, ниспадающие крупными волнами; разве что у одной они чуть короче. Обе девушки одного возраста, лет двадцати с хвостиком. Я увеличиваю изображение, хочу рассмотреть лица получше, особенно глаза. Где они, красивые голубые глаза, которые преследовали меня столько лет? Увеличенная картинка приобретает зернистость, и цвет глаз разобрать невозможно. Выше фотографии – подпись, Элис. И постскриптум. Я слева.

– Элис, – шепчу я.

– Которая из них? – заглядывает через плечо Люк.

– Вот, слева.

Хлоя, уже опущенная на пол, теперь играет туфлями из моего шкафа. Я улыбаюсь ей и спрашиваю у Люка:

– Что думаешь? Мы похожи?

– Трудно сказать, – присматривается он. – Возможно. Волосы одинаковые и еще, пожалуй, скулы. Кто с ней рядом?

Я пробегаю глазами письмо.

– Подруга, Марта. – Теперь я читаю письмо полностью, внимательно. – Вот черт.

– В чем дело?

– Элис хочет нас навестить вместе с подругой. – Я перевожу взгляд на Люка. – Зачем?

– А что не так?

– Ну, лучше бы сестра приехала одна. Хотя, может, она нервничает. И хочет, чтобы рядом был кто-то знакомый. – Я скорбно поджимаю губы; обычно так делают, когда хотят без слов продемонстрировать сочувствие. Еще можно напустить на себя горестный или смиренный вид. – Пойду скажу маме.

Внизу я открываю письмо на компьютере, и мама начинает плакать. Она трогает экран, гладит изображение Элис.

– Моя Элис, моя дорогая Элис… Поскорее бы обнять ее по-настоящему.

– Она берет с собой подругу, – мягко напоминаю я. – Ты прочла?

– Да. Ничего страшного. Если Элис хочет, то я не возражаю. Лишь бы она была счастлива.

Мы с Люком переглядываемся над маминой головой. Он взглядом показывает мне – не обостряй. Как же я его люблю! Люк всегда понимает мои мысли. Он знает, что я сейчас думаю – надо же, мама совсем расклеилась! – и взвешиваю, не сказать ли ей чего-нибудь. Муж покачивает головой, и мне ясно – он советует промолчать.

– Марион, распечатать вам фотографию и письмо? – предлагает Люк.

– Ой, а можно, Люк? Было бы чудесно. Электронные письма, конечно, доходят мгновенно, но их нельзя подержать в руках. – Мама благодарно улыбается зятю и сообщает мне: – Я положу письмо с фото к остальным вещам Элис.

Я киваю. Мама имеет в виду черный чемоданчик, где она хранит любимое платье Элис, ее ночную рубашку в божьих коровках, книгу про зоопарк, мягкие игрушки – коричневого плюшевого медведя без обоих глаз, крольчонка в синем пиджачке, похожего на кролика Питера из детских сказок. Словом, память о маленькой дочери. Там же лежат подарки, которые мама покупает каждый год на день рождения Элис и на Рождество.

Люк распечатывает письмо с фотографией, и мама уносит их к себе. Он заходит мне за спину, массирует плечи.

– Марион переполняют чувства, это неудивительно. Такие новости! А ты? – Люк поворачивает меня лицом к себе. – Ты-то как?

– Раз мама счастлива, то и я тоже.

– Я не об этом спрашиваю.

– Я рада. Просто…

Я не знаю, как объяснить. Вдруг Люк решит, будто я переживаю – мол, новообретенная сестра оттеснит меня на второй план? Люк ждет.

– Просто все очень быстро… И меня смущает эта подруга, если честно. Как-то странно приглашать друзей на первую встречу со своей семьей.

– Странно, согласен, но давай расслабимся и поплывем по течению, а? Может, Элис нужна моральная поддержка.

– Ты изменил мнение?

– Я не могу повлиять на ситуацию, – отвечает Люк. – Элис планирует приехать, нравится нам это или нет. Значит, нам лучше принять неизбежное, вот как я рассуждаю. Уверен, все будет хорошо.

– Мне бы твою невозмутимость.

– Клэр, малыш. Я понимаю, у тебя море чувств. Господи, еще как понимаю! У меня самого их море, а мне ведь Элис не сестра, но я тоже вкладывал в нее время и душевные силы. Не так, как ты, ясное дело, и все же… Мы столько лет ее искали, выслеживали. Столько денег тратили… ладно, ты тратила на эти поиски. Теперь все позади. Элис нашлась. Ты обретаешь потерянную сестру, твоя мама – потерянную дочь, я – свояченицу, а дети – тетю. Давай сосредоточим внимание на хорошем.

– Кстати, о детях. – Я устремляю взгляд к потолку, услышав шаги на втором этаже. – Похоже, Ханна проснулась.

Я растягиваю губы в отважной улыбке и везу девочек завтракать, хотя скоро уже обед. Люк прав. Нужно думать о хорошем, мыслить позитивно. Моя сестренка едет домой. И все же, несмотря на эту мантру, не могу избавиться от внутреннего беспокойства.

Глава 7

Следующие две недели пролетают быстро, и я только успеваю удивляться стремительному развитию событий. Я-то думала – мама с Элис обменяются еще письмами, пару раз позвонят друг другу и лишь потом организуют встречу. В моем представлении этот процесс должен был занять месяца два-три, ан нет: еще два письма по электронной почте – и решение о встрече принято. Окончательно и бесповоротно. Никаких телефонных разговоров, никакого общения по скайпу.

– Ты точно готова? – спрашиваю я маму вечером накануне приезда Элис.

Мама проверяет комнату сестры – чисто ли там, все ли в порядке. Я предложила сделать в комнате ремонт, но мама настояла на своем: нужно оставить младенчески-розовые стены и занавески в горошек. Мол, Элис их обязательно вспомнит. Я хочу, чтобы она их вспомнила, хотя бы ради мамы. Может, подучить Элис заранее? Нет, не стоит. Я не участвовала в переписке. Я пока не ощущаю столь близкой связи с сестрой.

– Тут очень красиво, мама, – говорю я. – Элис наверняка понравится. Ты только не расстраивайся, если она не сразу вспомнит. Ее увезли давным-давно, она же была совсем маленькой.

Я ласково сжимаю мамино плечо.

– Конечно, милая, – кивает она. – Я понимаю, что это может быть трудно, но я готова. Не так уж я наивна.

Мы переходим в гостевую комнату напротив, бегло ее осматриваем. Здесь тоже все готово к приему второй гостьи. Чистые полотенца в ногах кровати, халат, туалетные принадлежности.

– Как в роскошном отеле, – подытоживаю я.

– Думаешь, все будет нормально?

– Конечно. Меня бы такая комната безумно порадовала. – Я смотрю на часы. – Уже поздно. Пойдем спать. В Хитроу нужно успеть к половине восьмого.

Я желаю маме хорошенько выспаться, но сама сплю плохо и даже испытываю облегчение от звонка будильника в четыре тридцать. Мама ждет в кухне – явно нервничает не меньше меня. Мы тихонько выскальзываем из дома, чтобы не разбудить Люка и девочек. Я уже две недели толком не видела мужа. После Америки он почти все время проводил у себя в студии – и днем, и ночью. Люк вернулся, полный энтузиазма поскорее закончить лондонский заказ и приступить к майамскому.

– Как продвигается работа у Люка? – спрашивает мама.

– Замечательно. – Я не отрываю взгляд от дороги. – Для него это большой прорыв. Несколько тысяч фунтов. Этот американский клиент просто без ума от Люка. От его картин.

Говорю я сбивчиво. Я всегда защищаю Люка перед мамой, если речь заходит о его творчестве или деньгах. В глубине души я знаю: она не одобряет наш семейный уклад. Мама рада тому, что я делаю карьеру – она обеспечивает независимость, – но совсем не рада тому, что я обеспечиваю Люка. По ее словам, поддерживать Люка финансово – все равно что платить выкуп похитителю. Это привязывает меня к нему и к девочкам, лишает возможности зажить отдельной жизнью в случае необходимости.

Я понимаю – мама думает о себе и об отце. В денежных вопросах она всегда поступала мудро. Имела собственный доход – учительскую зарплату и дивиденды от наследства. Доход этот мама с отцом не делила, тот был человеком богатым и вполне себя обеспечивал. В финансовом плане они друг от друга не зависели. И хорошо, что не зависели, как оказалось. Пусть мамины чувства разбились о скалы, но ее финансовый корабль поплыл дальше – и поплыл с комфортом.

– Это обнадеживает, – прерывает мама мои размышления. – Может, тебе станет полегче.

– Мне не тяжело.

– Не тяжело, но ты меня прекрасно понимаешь. Замечательно, если Люк станет зарабатывать поприличнее.

– Мам, ну пожалуйста. Не начинай.

– Я просто говорю, что тогда ты не будешь нести финансовую ответственность за всех. Хорошо бы вам обоим быть независимыми.

– Как тебе в свое время. А то вдруг все рухнет. Ты ведь об этом, да?

Разговор вывел меня из себя, и я не удержалась, уколола. От мамы исходит звенящее напряжение. Я украдкой смотрю на нее – взгляд вперед, тело натянуто, словно струна.

– Да, именно об этом, – чеканит мама.

– Мам, у нас с Люком все хорошо. Мы счастливо женаты уже много лет. Мы знакомы со школы. Если бы что-то должно было произойти, оно бы уже произошло.

– Кто знает. Нет ничего хуже самоуспокоения. Оно ослепляет, ты не видишь надвигающейся беды, и она обрушивается неожиданно.

Мы едем в молчании, последние мамины слова эхом отдаются в ушах. Я понимаю, что она обо мне заботится. Мама не перестает быть мамой только потому, что ее дети выросли и завели собственные семьи. Она любит Люка, но он не ее плоть и кровь, поэтому мамина предвзятость закономерна. Я, наверное, буду такой же, когда у девочек появятся женихи. Я тщательно обдумываю следующий вопрос и задаю его с большой осторожностью:

– Из-за чего ушел папа?

Мама никогда не называла мне причины, по которой отец решил поехать в отпуск вдвоем с Элис. Впрочем, со временем мы поняли, что никакой это был не отпуск – возвращаться отец не планировал.

– Папа расхотел со мной жить, – отвечает мама. – Тебе это известно.

– Но ты не рассказывала почему, – не отстаю я.

Мне вдруг захотелось узнать правду именно сейчас. Может, из-за возвращения Элис. Ей ведь тоже будет интересно.

– Это было давно. Я не собираюсь бередить старые раны. Не хочу жить прошлым. Нас ждет будущее, с Элис.

– А если она спросит? Что ты ей ответишь?

– То же самое. Послушай, Клэр, я не желаю продолжать. Очень уж тема ядовитая, вмиг разъест тебе душу. – Мама вздыхает. – Со мной так и произошло. А тебя и Элис я уберегу. Скоро мы будем вместе и наконец-то заживем счастливо.

Я прекращаю расспросы – как всегда, когда разговор доходит до этого места.

Рейс из Орландо прилетает вовремя, мы с мамой терпеливо ждем в зоне прибытия и внимательно разглядываем пассажиров, которые толпой валят через стеклянные двери.

Семья из четырех человек – пара лет тридцати с небольшим и двое маленьких детей. Мама несет на руках малыша, папа толкает тележку с чемоданами, ребенок лет пяти топает самостоятельно, держась за тележку. Мужчина в деловом костюме, в одной руке небольшой дорожный чемодан, в другой – портфель, на подбородке – щетина. Мужчина шагает целеустремленно, глазами никого не выискивает, смотрит вперед. Для него это явно не первая поездка сюда, ничего нового, никаких восторгов по поводу Великобритании. Я от нечего делать гадаю, американец он или британец.

Замечаю в отдалении темноволосую девушку и принимаю ее за Элис, но вот она подходит ближе, и я вижу, что девушку сопровождает парень. У обоих за спиной рюкзаки, оба в шортах и худи. Лицо девушки радостно вспыхивает, она толкает парня локтем в бок и указывает вперед. Я тоже смотрю в том направлении – женщина средних лет приветливо машет парочке. Пассажиры все плывут и плывут мимо, но ни Элис, ни Марты пока нет.

– Они бы нам написали, если бы опоздали на самолет, правда? – волнуется мама.

– Спокойно, потерпи еще немного. Ты же знаешь, какие очереди на паспортном контроле.

– Интересно, какой у Элис паспорт – американский или британский?

– Не знаю. Зависит от того, приняла ли она американское гражданство.

Мама кивает, на лицо набегает печальная тень.

– Подобные мелочи болезненно напоминают о том, что я не знаю собственную дочь.

– Ну-ну, мама. Не грусти. Теперь у нас есть возможность все выяснить.

Мама улыбается и усилием воли отгоняет печаль.

Я вновь рассматриваю поток прибывших. Появляется девушка с темными волнистыми волосами, мой взгляд скользит по ней и переходит дальше, на других пассажиров, но что-то возвращает меня к девушке. В ту же секунду мама хватает меня за руку.

– Вон! – восклицает мама и машет. – Элис!

Девушка поднимает голову, смотрит в нашу сторону. Заметно нервничает. Я широко улыбаюсь и тоже машу. Подруги не видно; похоже, Элис все-таки прилетела одна. Она направляется к нам, ускоряя шаг. Потом переходит на легкий бег. Мама отпускает мою руку и бежит навстречу Элис. У меня к глазам подступают слезы. Мама уже плачет вовсю. Миг – и они с Элис кидаются в объятия друг к другу и замирают, не замечая никого и ничего вокруг. Мама отстраняется, обхватывает лицо Элис ладонями, с любовью разглядывет каждую черточку. Целует щеки, много-много раз. Мама с Элис смотрят друг на друга и смеются.

Потом мама указывает в мою сторону и, обняв Элис за плечи, ведет ко мне. Я вижу голубые-голубые глаза; они даже голубее, чем я помню. Я мысленно возвращаюсь в тот день, когда Элис ушла, когда эти самые глаза смотрели на меня с мольбой. Грудь сжимает, горло перехватывает. Я с трудом вдыхаю. Делаю шаг вперед – и моя любимая сестренка приникает ко мне.

– О, Элис… Ты вернулась… – слышу я собственный шепот.

Слезы, бегущие по моим щекам, смывают все сомнения последних недель.

Элис крепко сжимает меня в ответ.

– Привет, Клэр. Не верится, что я и правда здесь. Я столько лет о вас думала. Вы с мамой были будто не настоящие. И вот… мечта ожила.

У Элис сильный южный акцент – выговор гнусавый и довольно резкий. Меня это почему-то удивляет. Я, видимо, ждала, что она разговаривает, как мы.

– Пойдем в машину, – вздыхаю я.

И вытираю лицо платочком, который сует мне в руку мама. То же самое она проделывает и с Элис. Мы втроем дружно промокаем слезы. Я беру чемодан сестры и неожиданно вспоминаю.

– А где твоя подруга? Марта. – Я вглядываюсь в стеклянные двери.

Элис машет рукой.

– О, точно, простите. Внезапная смена планов. У Марты не получилось. Так что, увы, прилетела только я. – Элис с широкой улыбкой пожимает плечами. – Это ведь ничего? – Она стирает с лица улыбку и озабоченно добавляет: – Простите, нужно было сообщить, но я так разволновалась, что забыла напрочь.

Мама берет Элис за руку.

– Ничего страшного, дорогая. Не надо извиняться. Это не имеет значения. Главное, ты сама приехала.

– О, меня бы ничто не остановило! Я так хотела повидаться, мама. – Элис подчеркивает последнее слово, которое с американским акцентом звучит непривычно, и кладет голову маме на плечо. – Я ведь могу обращаться к тебе «мама»?

– Конечно, милая. – Мама целует Элис в макушку. – Для меня это лучшая в мире музыка.

Они проходят мимо меня, вновь ничего не замечая вокруг. Я с минуту смотрю им вслед и прислушиваюсь к странному, неуютному чувству, шевелящемуся внутри. Наверное, я просто не привыкла, чтобы кто-то другой звал мою маму «мамой».

Дорога домой пролетает быстро. Я сажусь за руль, мама – впереди на пассажирское сиденье, Элис – за мной. Мама вежливо расспрашивает: как перелет, кормили ли в дороге, без проблем ли дали отпуск на работе? Безопасные темы. Элис отвечает и тоже задает вопросы: водит ли мама машину, работает ли, чем увлекается? Не менее безопасные темы.

Мама достает распечатанное фото, которое прислала Элис. Оно слегка помято.

– Спасибо за фотографию, – говорит мама, разглаживая фото на колене. – Ты привезла еще снимки? Детские, юношеские?

Мама просила об этом в последнем электронном письме. Я смотрю на Элис в зеркало заднего вида. Она ловит мой взгляд и корчит рожицу. Ясно – не привезла.

– Ой, прости. Знаешь, у меня жуткое подозрение, что я забыла альбом на столе. – Элис хлопает себя по лбу. – Прости, я такая глупая.

– Ничего страшного, не переживай.

Мама разочарована, это слышно, и ее бодрый ответ – лишь притворство.

– Мы можем нащелкать море фотографий, пока ты здесь, – предлагаю я. – Сделаем собственный фотоальбом.

– Да, отлично! – загорается Элис. – Честно говоря, у меня почти нет детских фотографий. – Я вновь бросаю взгляд в зеркало. Элис смотрит в окно. – Папа мало фотографировал, – грустно добавляет она.

– Девочки тебя ждут не дождутся, – меняю я печальную тему.

До самого дома трещу без умолку, рассказываю о дочерях: о том, какие они; об их проделках; о том, что Хлоя спокойная и чувствительная, по натуре она осторожнее и мягче Ханны, а Ханна общительная, веселая, неугомонная и временами чересчур прямолинейная.

– Скорее бы их увидеть. Просто не верится, что я тетя, что у меня две прекрасные племянницы, – говорит Элис. – Хочу с ними познакомиться. И с твоим мужем, конечно, тоже. Ты настоящая счастливица, у тебя есть семья.

Мы едем по узкой извилистой улочке к дому. Границу нашего участка обозначает невысокий каменный забор, в который врезаны черные ворота.

– Ну как, знакомо? – спрашивает мама.

Ей отчаянно хочется, чтобы Элис вспомнила о своем раннем детстве хоть что-нибудь.

– Немножко, – отвечает та. – Черные ворота. Они почему-то засели у меня в памяти.

Я завожу машину в ворота, на гравийную подъездную дорожку. Люк с девочками, видимо, услышали шум мотора, – они выходят нас встречать. Люк нацепил улыбку, выглядит он вполне приветливо. Хотя я-то вижу, что улыбка официальная. Наверное, не так уж он невозмутим на самом-то деле. Впрочем, мы все как на иголках. Обходим на цыпочках определенные темы, взвешиваем каждое слово, следим за выражением лица и языком тела. Ничего, скоро узнаем друг друга получше, и напряжение исчезнет.

Элис выскакивает из машины и сразу идет к девочкам. Приседает перед Ханной, обнимает. Ханна теряется, и я ловлю ее взгляд поверх плеча Элис. Приподнимаю брови, широко улыбаюсь. Дочь сумеет расшифровать этот безмолвный сигнал – веди себя хорошо и разговаривай вежливо. Ханна послушно улыбается Элис, и та переключает внимание на Хлою. Малышка прячется за Люком.

– Скажи Элис «привет», – просит Люк, но Хлоя только крепче цепляется за папу.

– Ничего страшного, она просто стесняется. Мы еще успеем подружиться, – заверяет Элис.

Встает перед Люком, тот протягивает руку.

– Я Люк, муж Клэр. Рад знакомству.

Элис пожимает руку со словами:

– Элис Кендрик. Взаимно. – Потом смеется. – Ну а теперь, когда с формальными английскими приветствиями покончено, пора знакомиться по-американски. – Она вдруг обнимает Люка. – Как у вас хорошо!

Наступает очередь Люка смотреть на меня поверх плеча Элис. На лице мужа написано «спасите». Я подавляю смешок, мама укоризненно шлепает меня по руке. Люк подмигивает мне и высвобождается.

– Так, пойдем в дом, – командует мама. – Ты, наверное, очень устала, дорогая. Люк, принеси, пожалуйста, чемодан Элис.

Мама и Элис идут внутрь. Люк дергает себя за челку и склоняет голову им вслед.

– Сию минуту, миледи.

Мама, слава богу, не слышит.

– Прекрати, – смеюсь я и целую Люка. – Ну, похоже, лед сломан. Перейдем к старому доброму приветствию по-американски? – Я обвиваю руками его шею и вновь целую.

– О, а вдруг твоя мама увидит, как ты заигрываешь с прислугой? – говорит Люк и целует меня в ответ. – Что же до американского приветствия, то чуть позже я поприветствую тебя по-теннисоновски. – Он шлепает меня пониже спины и идет за чемоданом.

Я с улыбкой поворачиваюсь к дому. В дверях стоит Элис и наблюдает за нами. Одной рукой я прикрываю глаза от утреннего солнца, а другой машу сестре. Она широко улыбается, тоже машет и исчезает в доме. Эта картина куда приятнее, чем та, когда я видела Элис в дверном проеме в последний раз. Я качаю головой и гоню грустные воспоминания прочь. Холодные дни позади. Теперь светит солнце, и внутри меня пробуждается тепло, которое долгие годы сковывал лед. Наконец-то он сломан.

Вечером мы разрешаем Ханне посидеть с нами подольше – из-за гостьи. Когда же обе девочки засыпают, Люк тактично извиняется – мол, его ждет работа в студии – и покидает нас, женщин.

– Принесу перекусить, – говорит мама. – Есть сыр и крекеры. Хочешь чаю, Клэр? Кофе, Элис?

Мы благодарим маму и впервые со времени приезда Элис – прошло больше двенадцати часов – остаемся вдвоем.

– И давно вы женаты? – спрашивает сестра.

– Ну, э… уже восемь лет, да.

Элис вскидывает голову, уточняет:

– Восемь? А сколько лет Ханне?

– Семь. Я была на пятом месяце беременности, когда мы поженились.

Я ничуть не стыжусь. В наше время подобное никого не шокирует. Сестре интересно узнать все про новых родственников, это естественно, но у меня почему-то возникает неуютное ощущение, будто она осуждает меня, высчитывая сроки.

– А, ясно, – понимающе улыбается Элис.

– Мы поженились бы в любом случае, беременность тут ни при чем, – поспешно добавляю я, мечтая стереть насмешку с лица сестры. – Уже на третьем свидании нам стало ясно, что мы хотим быть вместе. Что так суждено.

– Любовь с первого взгляда. Или страсть?

– Трудно сказать, – смеюсь я.

– Вы венчались в церкви?

Элис смотрит на комод, на нашу персональную фотовыставку. В основном там снимки девочек, есть несколько маминых и пара-тройка наших с Люком. Фотографировал Люк – дни рождения, прогулки, пляж. Обычные мгновенья повседневной жизни; естественность, которой не добьешься на студийных фото. У Люка явно художественный дар, муж умеет поймать нужный момент – каждая фотография рассказывает целую историю.

– Нет, мы не венчались, – говорю я. – Забавно, но о пышной церемонии мечтал именно Люк, я же не хотела ничего помпезного. Мы просто расписались, очень скромно. Только семья и близкие друзья. Правда, потом устроили вечеринку.

Я подхожу к комоду и выбираю фотографию в серебристой рамочке – мы с Люком в день свадьбы. О том, что это наше бракосочетание, догадаться трудно. Мы словно собрались на бал. На Люке темно-синий костюм, бледно-голубая рубашка с белым воротником, концы которого пристегнуты к рубашке пуговками, и тонкий синий галстук. Я в кремовом вечернем платье в пол: тоненькие бретельки, изящные складки ткани на лифе. На запястье синяя бутоньерка в тон галстука Люка.

Я протягиваю снимок Элис, она внимательно его изучает.

– Люк ни капельки не изменился. Да и ты тоже. Беременность совсем не заметна. Никакого живота.

– Он был очень маленьким. Первая беременность плюс крепкие мышцы брюшного пресса. Повезло.

Элис возвращает снимок и оглядывает меня с ног до головы:

– Ты и сейчас худенькая.

– Ты тоже, – улыбаюсь я, относя фотографию на комод. – Это, наверное, наследственное.

– Не иначе. А кто-нибудь знал про то, что ты выходишь замуж беременной?

Мне не очень приятен такой дотошный допрос, но я считаю себя обязанной ответить.

– Нет. Мы никому не говорили. Даже маме. Сообщили ей уже после свадьбы.

– И как она отреагировала?

– Особого выбора у нее не было. – Я понижаю голос. – Мама больше сердилась на то, что я не рассказала ей сразу. Она не понимала, почему мы так спешим со свадьбой. Ну а когда страсти поутихли, мама очень обрадовалась. Девочек она обожает.

– Девочки у тебя чудесные, и мама тоже. В смысле, наша мама. И Люк классный. У тебя прекрасная семья.

В голосе Элис сквозит печаль, и мне сразу становится стыдно за ту гордость, которую пробудили во мне слова сестры.

– Мы теперь одна семья, – говорю я. – Одна большая семья.

– Семья. Большая. Это здорово. – Уголки губ Элис приподнимаются в улыбке. – Семья.

Глава 8

– Может, ты все-таки сумеешь взять короткий отпуск? – спрашивает мама в воскресенье за завтраком.

Воскресенье – день неспешный. Не нужно бежать за стол строго в определенное время; все просыпаются, когда хотят. Девочки встали еще час назад и уже поели хлопьев и тостов. Теперь Ханна смотрит телевизор в гостиной, а Хлоя рядом развлекается с игрушечной кухней. Я не из тех родителей, которые заставляют детей посвящать каждую свободную минуту учебе и развитию.

– Прости, мама, но правда никак, – вздыхаю, намазывая джемом тост. – У меня в следующем месяце суд, очень важный. Сейчас мне нельзя в отпуск. – Я наливаю себе чаю. – Зато мы можем отлично отдохнуть сегодня. Давайте поедем в Брайтон. Покажем Элис достопримечательности.

Разочарование на мамином лице уступает место улыбке.

– Отличная мысль. Отведем Элис туда, куда я водила вас в детстве. Вдруг это освежит ее память? Набережная, пирс, улочки с магазинами. Поедим рыбы с жареной картошкой, мороженого. Девочкам тоже понравится. Да, давайте.

Я с улыбкой поглаживаю мамину руку:

– Мам, Элис ведь жила здесь совсем крошкой. Она может вообще ничего не вспомнить.

– Я знаю, – мама похлопывает меня по руке.

– Ты, главное, не огорчайся. И не дави ни на кого.

– О, похоже, я вовремя. Всем доброе утро.

В кухню заходит Люк и подхватывает тост с моей тарелки. Синие, зеленые и желтые пятна на руках мужа похожи на синяки. Он снова всю ночь работал над новым заказом.

– Как дела? – Люк целует меня в макушку и бредет к чайнику.

– В порядке. А как твоя картина?

– Кому сделать чаю? – предлагает Люк. – Марион?

– Нет, спасибо, – качает головой мама. – Нагрей воды и для Элис, она наверняка скоро встанет.

– Картина отлично пишется, малыш. – Он садится рядом со мной. – Какие планы на сегодня?

– Есть идея поехать в Брайтон. Показать его Элис. Ты с нами? Или продолжишь работать?

– С вами. Работа подождет. С удовольствием сделаю перерыв и глотну морского воздуха. А главное, побуду с семьей.

Вскоре в кухню спускается Элис. Я невольно приподнимаю брови и украдкой переглядываюсь с Люком. Из одежды на сестре только безразмерная футболка – хотя, на мой взгляд, она достаточно короткая. Ноги у Элис, конечно, красивые. Очень американские, длинные и загорелые; не то что мои – может, и длинные, но белые, как молоко. Элис наклоняется, целует маму в щеку, и футболка подскакивает еще выше. Люк отводит взгляд, сосредоточенно добавляет в чай лишнюю ложку сахара.

– Доброе утро всем! – Элис выпрямляется, запускает пальцы себе в волосы, приподнимает их над головой и отпускает.

– Доброе утро, дорогая, – отвечает мама. – Хорошо спала? Не было жарко или холодно? Как матрас, удобный?

– Конечно, – ласково улыбается ей Элис. – Постель прекрасная. Смена часовых поясов только сказывается.

– Садись, – мама выдвигает стул рядом с собой. – Чем будешь завтракать? Есть тосты, хлопья, пирожные. Клэр, будь добра, приготовь Элис кофе. Ты ведь больше любишь кофе, да?

Элис с улыбкой кивает.

– Спасибо, Клэр. Мне очень приятно.

– Не за что. – Я игнорирую скорбную усмешку Люка и откладываю тост.

– Можно мне тоже тост? – просит Элис. – У вас, наверное, нет арахисовой пасты и конфитюра?

– Где-то было варенье. – Я роюсь в буфете. – Вот.

Элис снимает крышку с банки, изучает содержимое. Потом морщит нос:

– Я воздержусь. Оно с кусочками.

Такая привередливость меня неприятно поражает, но я решаю не обращать внимания.

– Можно купить «Мармайт», – сообщаю я, заваривая для Элис кофе.

– «Мармайт»? – переспрашивает Элис.

– Даже не думай, – предостерегает Люк. – Паста из дрожжевого экстракта? Нет уж, ешь джем или варенье, это полезнее.

– Люк, может быть, ты глянешь в Интернете, где купить арахисовую пасту и конфитюр? – замечает мама.

– У нас дома столько всего! Наверняка Элис что-нибудь да понравится, – возражаю я, подавая сестре кофе.

Люку совсем не обязательно бежать куда-то сломя голову, чтобы удовлетворить американские вкусы Элис. Он вечно угождает маме, а она, по-моему, принимает это как должное. Я возвращаюсь к буфету и начинаю вынимать разнообразные баночки. Звон стекла о гранитную рабочую поверхность выдает мое раздражение.

– Джем. «Нутелла». Мед. – Я поворачиваюсь к Элис.

– Э, можно мед? – отвечает она, метнув взгляд на Люка.

– Местный мед, – рекламирует тот, передавая ей банку.

Потом поворачивается ко мне и делает большие глаза. Я пожимаю плечами, и мне тут же становится стыдно – мою маленькую вспышку злости заметили все взрослые в доме.

К счастью, мама спасает положение – заводит разговор о сегодняшних планах. Я смахиваю свое дурное настроение вместе с крошками хлеба и подключаюсь к обсуждению.

Элис рада предстоящему развлечению и тому, что поедут все.

– О, настоящая семейная прогулка. Наша первая прогулка. Ну, первая из тех, что я буду помнить.

Мама тепло улыбается.

– Не могу передать, как я мечтала о таком вот дне.

– Я тоже, – кивает Элис.

Погода удивительно теплая для середины октября, лишь легкий морской ветерок дует в спину, когда мы гуляем по набережной Брайтона. Люк везет Хлою в коляске, Ханна скачет вприпрыжку рядом с ним. Мы с Элис шагаем по обе стороны от мамы, держим ее под руки.

– Ты помнишь, как мы сюда приезжали? – спрашивает мама.

– Не особо, – морщит лоб Элис.

– А пирс? – показываю я, когда мы к нему приближаемся. – Мы часто здесь бывали. Нам покупали мороженое, мы с тобой бегали туда-сюда, глазели сквозь перила на воду внизу.

– Я водила вас на аттракционы в конце пирса, – подхватывает мама. – Ты была еще мала для каруселей, а Клэр каталась. Мы с тобой наблюдали за ней, сидя на лавочке.

– Простите, – говорит Элис. – Я и правда была очень маленькой, ничего не помню.

Мы идем дальше к пирсу, любуемся пейзажем. На галечном пляже пусто, отдыхающие давно разъехались, и прохладное осеннее солнце неярко поблескивает на серых волнах, мягко набегающих на берег.

К нам подбегает Ханна, Люк ждет чуть впереди.

– Мама, мама! – восторженно кричит она. – Папа отведет меня на вышку!

Неподалеку от пирса стоит брайтонская смотровая башня i360. Стеклянная капсула-платформа, похожая на бублик, скользит вверх-вниз по столбу высотой четыреста пятьдесят футов и предлагает шикарный панорамный обзор города и побережья. По крайней мере, так говорят. Я с высотой не дружу. Я побывала на башне вместе с Люком, когда ее открыли, но от ужаса все время простояла с закрытыми глазами.

– Ух ты! Можно мне с вами? – спрашивает Элис.

Ханна смотрит на меня – не знает, как правильно ответить.

– Вот здорово, правда? Если Элис пойдет с тобой и папой? – подсказываю я. Мы догоняем Люка, и я забираю у него коляску. – Мама, ты рискнешь?

– Пожалуй. Я уже давно настраиваюсь.

Они вчетвером входят через двойные двери в стеклянную платформу. Я вдруг вспоминаю фильм Стивена Спилберга «Близкие контакты третьей степени». Семью похитили инопланетяне, и по возвращении мои любимые будут уже другими людьми.

Я покупаю мороженое и съедаю его на пару с Хлоей, сидя на скамейке. Солнце висит низко, я отворачиваю коляску от ветра. Обзорная поездка занимает минут двадцать. Пока платформа медленно снижается, я подкатываю коляску ближе и жду у дверей.

Первыми появляются мама с Ханной. Они держатся за руки, и непонятно, кто кому помогает на лестнице. Ханна замечает меня, на лице расцветает широкая улыбка.

– Так здорово, мам! – кричит дочь, осиливая последнюю ступеньку.

Дальше идут Люк и Элис. Озираются, видят меня, машут с улыбкой. Судя по всему, поездка имела большой успех. Элис оступается. Я ахаю – во мне срабатывает материнское чувство, я уже вижу, как Элис падает, разбивает лицо. Но она, к счастью, успевает ухватиться за Люка.

Элис держится за него, пока они преодолевают остаток лестницы. Держится, пока они идут ко мне. Льнет к Люку, что-то говорит, оба хохочут.

Я никогда не ревновала. Не было повода, видимо. Но сейчас в животе вдруг возникает какое-то странное чувство. Оно ползет выше, взламывает душу. Во мне вспыхивает собственнический инстинкт. Сама не знаю почему. Может, из-за непринужденности Элис: она ведет себя так, будто для нее нет ничего естественнее, чем ходить под ручку с Люком. Словом, я не знаю почему, но мне это не нравится. Элис поднимает голову, мы встречаемся взглядом. Уголки моих губ ползут вверх в улыбке. Но это лишь видимость. Внутри же мое лицо напоминает гримасу Халка.

Элис отвечает улыбкой и убирает ладонь с руки Люка.

– Просто потрясающе, Клэр! Я никогда ничего подобного не видела. Зря ты не пошла.

– Я уже была на башне однажды, с Люком, – сообщаю я и преграждаю ему дорогу коляской. – Вот, вези ты.

Хлоя больше любит, когда ее катает папа, так? Вот пусть и катает. Я беру Элис под руку, и мы бредем по набережной, а ветер развевает нам волосы и швыряет их в лицо.

Элис откидывает волосы на одну сторону, ежится.

– Мне здесь очень нравится, но как же я скучаю по солнцу Флориды!

– По британским стандартам сегодня хорошая октябрьская погода, – со смехом заявляю я. – Привыкай.

– Надо было привезти побольше теплой одежды.

– Я одолжу тебе пару свитеров. У нас с тобой один размер.

– Как близнецы, – соглашается Элис.

– Малышкой ты вечно просила у меня одежду. – На память вновь приходит история с грибами. – Помнишь, как мы устроили в саду пикник для игрушек, ты была в моей бело-розовой полосатой футболке и тебя на нее вырвало?

– Да, помню! – восклицает Элис. – Футболка выглядела на мне как платье.

– Точно, мы подвязали тебя ремнем. И рвота собралась в пряжке. Такая гадость.

– Я тогда конфет переела.

– Конфет? Нет, грибов. Я дала тебе грибов, и тебе от них стало плохо.

– Правда? Прости, это было так давно.

– Ты после того перестала есть грибы, и мама сильно недоумевала. Она-то думала, ты отравилась ягодами.

Мне ужасно хочется, чтобы Элис вспомнила. Это одно из самых ярких моих воспоминаний: наше совместное детство, наш общий секрет.

– Совсем не помнишь? – настаиваю я. – А сейчас? Сейчас ты ешь грибы?

Пусть Элис скажет, что грибы она ненавидит. Это подтвердит мой рассказ и послужит хоть каким-то доказательством, даже если сестра и не вспомнит тот случай.

– Прости, но грибы я люблю. Не терзай себя, Клэр, ты не нанесла мне никакой психологической травмы. В доказательство я куплю тебе новую футболку.

Элис со смехом прижимает мою руку покрепче к себе. Такой естественный для сестер жест, но мне почему-то неловко, слишком уж он интимный.

Мы бредем по пирсу дальше, и я размышляю: как удивительно – люди, пережив одно и то же, хранят совершенно разные воспоминания. Я-то надеялась, что у нас с Элис будет хоть парочка общих воспоминаний, что они нас свяжут, помогут возродить сестринские чувства. Но пока ничего общего не нашлось, и мне грустно. Да, я сама уговаривала маму – мол, Элис была совсем малышкой, не жди от нее многого. Тем не менее я то и дело задаюсь вопросом – как же так? Неужели она совсем ничего не помнит? Совсем?

Вечером в постели я прижимаюсь к Люку.

– Замечательный был день, – говорю я и гоню прочь зеленоглазое чудовище, которое маячит неподалеку.

– Замечательный. – Люк устраивается поудобнее и обнимает меня. – Ты как, малыш?

– Хорошо.

– Точно?

– Точнее некуда.

Люк знает, что я сейчас не совсем честна. Я для него открытая книга. По его словам, он с первого взгляда может определить мое настроение. Честно говоря, я обычно тоже сразу определяю его настроение. Наверное, это потому, что мы очень давно знакомы.

– Ты уже привыкла к Элис? – спрашивает он.

– Почти. Все будет хорошо. Пока немного странно, – признаюсь.

– То есть?

– Сама не пойму. – Я вздыхаю. – Мне немножко… неловко, что ли. Не так, как я представляла.

– А как ты представляла?

– Думала, мы будем ближе, роднее… Это ведь Элис. Она моя сестра, но вот родственной теплоты нет. Не чувствую.

– Не торопись и не накручивай себя, – советует Люк. – Ты это умеешь. Элис, наверное, тоже несладко. Дай ей время.

Я выгибаю брови:

– Значит, тебе она нравится, да?

Вот она, моя ревнивая сторона. Я и не подозревала о ее существовании. Ничего не могу с собой поделать.

– Элис – милая девушка. – Люк перекатывается на спину, склоняет голову набок. – Это, видимо, наследственное.

– Милая? – Я приподнимаюсь на локте. – Что значит «милая»? В чем проявляется ее «милость»?

Люк косится на меня.

– Ты же не ревнуешь? – Голос насмешливый.

– Я? Ревную? С чего ты взял?

Люк со смехом валит меня на спину, садится сверху и целует меня.

– Не переживай, малыш, мне нужна только ты, и больше никто.

– Я не ревную.

– Как там в «Гамлете»? По-моему, леди слишком много говорит. – Люк заглушает мой ответ поцелуями.

Глава 9

– Сходим в бар? Выпьем вина, поедим панини? – предлагает Том, заглядывая ко мне в кабинет.

Том почти всю неделю провел в суде, и мы толком не виделись.

– Ой, не знаю… – Я смотрю на длинный перечень электронных писем, которые ждут ответа.

Неделя была длинная. Понедельничная разборка затянулась – Леонард замучил расспросами о деле Макмиллана. Иногда я по-прежнему чувствую себя подчиненной, а не равноправным партнером. Впрочем, бунтовать я не стала. С Леонардом лучше не спорить. Однажды я совершила такую ошибку, причем еще до того, как начала на него работать. Произошло это в университете, я тогда забросила учебу ради поисков Элис. Леонард сперва помог, но потом стал категоричен – успеваемость страдать не должна.

– Да ладно, перерыв тебе не помешает, – уговаривает Том. – Наоборот, поможет. Сбежишь из конторы на часик, проветришь голову. Можем просто купить по бутерброду и посидеть в парке. Я похвастаюсь, как размазал по стенке адвоката защиты. – Он натирает воображаемую медаль на лацкане пиджака.

Моя оборона слабеет. Погода сегодня хорошая. Неизвестно, когда в следующий раз удастся посидеть в парке, ведь скоро зима.

– Ладно, уговорил. – Я беру сумочку. – Пойдем в парк.

Том выводит меня из кабинета, чуть подталкивая в спину, между лопатками.

– Если включим режим невидимки, то сумеем прошмыгнуть мимо Леонарда, – шепчет Том.

Я сдерживаю смех. Мы словно школьники, прогуливающие уроки.

Покупаем кофе и панини с бри и беконом. В парке сегодня спокойнее, чем в выходные, и мы с Томом садимся на скамейку у фонтана. Белый каменный резервуар недавно начистили, синий плиточный пол вымыли.

С деревьев уже облетают листья – коричневые, желтые, красные; корабликами плавают в воде. В центре фонтана – некое подобие русалки с рыбой, из рыбьего рта бежит вода. Когда мы приехали сюда семьей, Люк назвал статую уродством. По мне, не так уж она и плоха, но я ведь не художник.

– Поздравляю с победой в суде, – говорю Тому.

– Спасибо. Были у меня опасения, что свидетельница не расколется, но я прознал о ее неблагонадежности и красиво разыграл карту. Стоило присяжным услышать о том, что раньше дамочка лжесвидетельствовала в суде, и дело выиграно.

– Хорошо, что мне не придется выступать в суде против тебя. Леонард, конечно, доволен?

– Еще бы. Хотя он, ясное дело, приписал все заслуги себе – мол, всему я научился у него.

– Очень похоже на Леонарда, – киваю я. – Ну а как ты провел выходные? Лотти была у тебя?

– Нет, Лотти приедет в эти выходные. А прошлые я провел тихо-спокойно. – Том откидывается на спинку скамьи и вытягивает вдоль нее руку. – А ты? Как ваши дела с Элис?

Я знала, что Том спросит; отчасти для этого он и пригласил меня на обед.

– Хорошо. Все хорошо.

– И только? «Все хорошо», и точка?

– Это правда, – пожимаю плечами. – Она очень милая. Мама на седьмом небе. Люк и девочки тоже ладят с новой родственницей. Не знаю, что еще рассказывать.

– Ты, похоже, не в восторге. Я-то думал, ты будешь светиться от счастья. – Том легонько дергает меня за волосы, собранные в высокий хвост. – Выкладывай, Клэр. Я тебя хорошо знаю. Что не так с Элис?

Я откидываю голову назад, Тому на руку, зажмуриваюсь. Мне до сих пор трудно объяснить свои чувства к сестре. Открываю глаза, вижу участливую улыбку Тома.

– Ладно, – вздыхаю я. – Честно говоря, я сама не понимаю, что чувствую. Нет, неправда. – Я сажусь ровно. – Все очень запутанно. У меня много разных чувств, но главное… Только не смей никому рассказывать.

Я выжидательно смотрю на Тома: мол, обещай. Он покорно салютует двумя пальцами – знак бойскаутов.

– Главное – разочарование. Я ждала восторга, а его нет. Я какая-то выдохшаяся. Даже хуже, всем недовольная. Но почему? Ведь должно быть по-другому!

– Ты много лет шла к нынешнему дню. Испытывала то воодушевление и восторг, то огорчение и печаль, раз за разом мирилась с тем, что ты никогда не найдешь Элис. – Том прав. Я чувствовала все это, и не только это. – И вдруг свершилось, ты ее отыскала. Точнее, она тебя. Прежние чувства исчезли, и что же у тебя осталось? Любовь? Едва ли. Ты любишь ту малышку Элис, которая живет у тебя в памяти, а сейчас перед тобой настоящая, взрослая Элис. Два совершенно разных человека. Ты сама толком не понимаешь, что чувствуешь. Эйфория от первого письма Элис давно прошла. У сказки получился счастливый конец. И теперь тебя ждет долгая, изнурительная работа – ты должна построить отношения с нуля. Полюбить человека, которого ты не знаешь.

– Поразительно, – говорю я. – Ты рассуждаешь, как большой знаток людских душ.

– Я и есть знаток. – Том вновь шутливо дергает меня за волосы.

– Я думала, ждала даже, что сразу почувствую родственную связь с Элис. Такую сильную, что ей не помешают даже двадцать лет разлуки. А в реальности все совсем не так романтично, как в кино или книгах. В реальности все трудно и натужно.

Я смотрю в землю. Не хочу признаваться в своих переживаниях и в то же время хочу поведать о них Тому. Кажется, он понимает мои терзания. Ладно, расскажу. Тому можно.

– Ты сочтешь меня чокнутой, но в прошлые выходные… – Я нерешительно умолкаю.

– В прошлые выходные?.. – подсказывает Том.

– В прошлые выходные меня даже посещали гадкие мысли насчет Элис, а ведь она только к нам приехала! Нет, не так. Не мысли – чувства.

– Какие именно?

Я уже жалею, что затронула эту тему, но Том не отстанет.

– Ревность. Совсем крошечная, но все же ревность. Я приревновала маму – она сдувает с Элис пылинки. К примеру, та захотела на завтрак арахисовую пасту с конфитюром. Я предложила варенье, но оно, видите ли, не подошло, и мама тут же послала Люка в Интернет на поиски того, чего желает Элис. Еще я приревновала к ней Люка. В воскресенье она пошла с ним на i360 и на выходе вцепилась в Люка, как в свою собственность. А когда Ханна отказалась взять Элис за руку, знаешь, что я ощутила? Легкий триумф. Сказать по правде, я тогда едва удержалась, чтобы не хлопнуть Ханну по пятерне и не завопить в духе американских болельщиц: «Давай, Ханна, давай!»

– Небывалый случай, – смеется Том. – И зовется это действительно ревностью.

– Знаю! Что со мной такое?

– Ты ведь доверяешь Люку? – переходит Том на серьезный тон.

– Конечно, доверяю, – без колебаний говорю я. – Люк меня любит. Я это знаю. Он ни разу не давал мне повода усомниться в его честности.

– Да, вот только бывает, что мужчинам постарше льстит интерес молоденьких девиц. – Том допивает кофе. – И мужчины начинают посматривать по сторонам. Я вел немало подобных бракоразводных дел.

– Люк со мной так не поступит, тут и обсуждать нечего.

– Насколько я помню, тему затронула ты. Ладно, тебе лучше знать своего мужа. Кто я такой, чтобы высказывать о нем предположения? Мы с тобой, наверное, домысливаем то, чего нет. У адвокатов подобное не редкость. – Том забирает у меня обертку от панини, сминает вместе со своей и бросает в урну. – Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо, Клэр. Прояви к себе снисхождение. И к Элис тоже. – Он встает. – Пойдем, не то Леонард сейчас полицию на уши поднимет, отправит на наши поиски.

Я догоняю Тома и бреду с ним рядом через парк.

– Я просто устала, наверное. Морально. Ничего, восстановлюсь. Это у меня такая бурная реакция, через край. – Я выбрасываю пустой стаканчик в урну по дороге. – Ладно, ну а когда ты приедешь знакомиться с Элис?

Том кривится.

– Не знаю. А надо?

– Конечно. Приезжай в субботу, с Лотти. Ханна ей обрадуется; девочки поиграют в саду. Ты просто обязан познакомиться с Элис. Я тебе о ней все уши прожужжала, втянула в ее поиски. Леонард приедет.

– Я подумаю.

– Никаких «подумаю», – возражаю я. – Ты не помешаешь, ничего подобного. Я хочу, чтобы ты приехал. Правда, хочу. Пожалуйста.

Мне почему-то вдруг очень важно познакомить Тома с Элис.

– Хорошо, – без особого энтузиазма соглашается Том. – Приеду.

– Отлично. Не подведи меня.

– Разве я тебя когда-нибудь подводил?

В тот вечер по дороге домой я принимаю решение: хватит тревожиться. Мне нужно вновь ощутить восторг, который я испытала после первого письма Элис. Наверняка мое беспокойство вызвано не только ее возвращением, но и напряжением из-за дела Макмиллана.

Телефон пищит, на экране выскакивает напоминание. Черт! Сегодня собрание школьного правления. Я о нем напрочь забыла. Не пойти нельзя. Я вхожу в комитет, который добивается расширения дороги и новых ограничений автомобильной стоянки, – чтобы дети безопасно добирались в школу.

Я смотрю на часы. Ехать домой смысла нет. Лучше прямиком в школу. Она расположена в соседней деревне, но сейчас села расстраиваются так быстро, что наша деревушка Литтл-Дрей и соседний Бадлингтон уже почти слились. Два населенных пункта разделяет лишь стометровая полоса «ничейной» дороги. Два года назад начальную школу в Литтл-Дрей закрыли, и дети стали посещать школу Бадлингтона, что сказалось на его инфраструктуре. Значительно возрос поток транспорта через деревню утром и в обед, когда начинаются и заканчиваются уроки. Дважды в день в Бадлингтон врываются десятки джипов и минивэнов, напоминающих стаи скворцов. Машины прибывают скопом и совершают одни и те же негласные синхронные маневры: выстраиваются в очередь перед крошечным разворотным кольцом возле школы, высаживают детей или забирают их – и отъезжают. Жители, обитающие рядом со школой, мягко говоря, не очень рады такому соседству.

Я со вздохом заворачиваю на школьную стоянку и мысленно готовлюсь к заседанию правления. Но сначала пишу короткое сообщение Люку.

Прости, встреча шк. правления. Приеду, как только освобожусь. Целую.

Ответ приходит сразу, как только я выбираюсь из машины.

Хорошо, малыш. До встречи. И грустный смайлик.

Если бы я имела склонность к молитвам, я бы сейчас быстро вознесла благодарность за столь понимающего мужа и за то, что он не усугубляет мое и без того сильное чувство вины. Еще один учебный год, и я смогу выйти из правления. Я попала в него случайно – решила оказать школе услугу в виде бесплатной юридической консультации, но сама не заметила, как увязла в школьных делах.

На стоянке встречаю свою подругу, Пиппу Стент.

– Привет! Как жизнь? – окликаю я, и дальше мы идем вместе.

– Неплохо. Куча дел, как всегда. Почему эти заседания вечно выпадают на самый загруженный день недели, когда Баз в отъезде, а маму отвлекает от бабушкиных обязанностей очередной ухажер?

– Да уж. Как там любовные похождения твоей мамы?

– Не спрашивай, – кривится Пиппа. – На сайтах знакомств пора устанавливать возрастное ограничение, честное слово. Старички – самые озабоченные, точно тебе говорю. Сама я, конечно, на таких сайтах не бывала, но ты понимаешь. Мама превратилась в подростка! – Мы обе смеемся. – Я чуть не забыла о сегодняшнем заседании, представь.

– Я тоже, – каюсь я. – У нас дома сейчас все с ног на голову.

– О, точно. Как ваша гостья? То есть твоя сестра, прости.

Я отмахиваюсь от извинений.

– Хорошо. Да, хорошо.

Пиппа застывает перед входом.

– Ну, прозвучало убедительно, – с подозрением оглядывает она меня.

Я колеблюсь, но решаю быть с подругой честной.

– Это тяжелый труд. Все странно и неловко. В твоем доме живет совершенно чужой человек, а ты должен вести себя так, будто вы знакомы всю жизнь.

Я поднимаю голову и замечаю идущего к нам Майкла, еще одного члена правления.

Пиппа прослеживает за моим взглядом.

– Слушай, давай как-нибудь выкроим время для кофе. Тогда и поболтаем. – Она ободряюще похлопывает меня по руке и оборачивается к Майклу: – Привет, Майкл. Как жизнь?

Мы втроем заходим в школу.

Встреча затягивается дольше ожидаемого, и, если бы не мое членство в комитете по парковкам и скоростным ограничениям, я бы рванула со стоянки не хуже гонщика «Формулы-1». Я заставляю себя спокойно отъехать, но едва сворачиваю за угол, вдавливаю педаль газа в пол. Короткая дорога, разделяющая Бадлингтон и Литтл-Дрей, узкая и извилистая. Тротуара здесь нет, и водителю дьявольски трудно объехать хоть машину, хоть пешехода. В темноте дорога еще хуже, и я облегченно вздыхаю, когда за последним поворотом вижу огни Литтл-Дрей. Перед самой деревней вспыхивает знак, активируемый радаром: поочередно мигает число «30» и слова «Сбросьте скорость». Я послушно выполняю указание; штраф за превышение скорости мне ни к чему – это было бы довольно иронично.

Наконец-то я дома. Перетаскиваю себя и портфель через порог и слышу из кухни смех. Ханна! Я улыбаюсь – спасибо Люку, что он разрешил ей меня дождаться.

Люк здоровается со мной в дверях.

– Привет. – Он спускается со второго этажа и целует. – Жаль, но Хлоя уже спит. Она совершенно выдохлась, и я ее уложил.

Чувство вины обнимает меня крепче Люка.

– Ну что ж… Заседание затянулось дольше обычного. Я о нем вообще забыла. Скорей бы уже выйти из правления.

– Не грызи себя, малыш. Хлое главное, чтобы ее укладывал хоть кто-то из нас. – Я ставлю портфель у вешалки, Люк помогает мне снять пиджак, вешает его на крючок. – Поверь, это не грозит ей психологическими травмами и походами к психотерапевту.

Я улыбаюсь над его попыткой унять мое чувство вины.

– Как Ханна?

– В порядке. Она в кухне с мамой и Элис. Слушай, я хотел еще поработать. Ты не против?

– Нет. Работай на здоровье, только доползи ночью до постели. Кровать ужасно большая для меня одной.

Люк обнимает мое лицо ладонями, целует:

– Доползу. Меня ничто не остановит.

Он оставляет меня с улыбкой на губах, заглядывает в кухню, желает Ханне спокойной ночи и уходит в студию. Я скидываю туфли, напоследок еще раз проверяю телефон, нет ли сообщений или писем, и отключаю. С работой на сегодня покончено. Ханна вновь хохочет, у нее такой заразительный смех. Я невольно улыбаюсь и спешу присоединиться к веселью.

В кухне уголки моих губ сами собой ползут вниз: улыбка, предназначенная Ханне, меркнет. За барной стойкой спиной ко мне сидят Ханна и Элис, склонив головы друг к другу, и над чем-то хихикают.

– Всем привет! – бодро говорю я от дверей.

Меня не слышат, они по-прежнему что-то увлеченно разглядывают на коленях у Ханны. Я замечаю на столешнице батарею бутылочек с лаком для ногтей, в горле першит от запаха ацетона. Я вхожу в кухню, и Элис поднимает голову.

– Привет, Клэр. Как дела? Как прошел день?

Ханна смотрит на меня через плечо.

– Элис красит мне ногти! – На лице дочери вспыхивает восторг, который быстро уступает место беспокойству. – Мне захотелось красивые ноготки, как у нее…

– Ты же знаешь мое отношение к макияжу и лаку для ногтей. – Слова вылетают сами, хотя мне хочется пнуть себя за занудство. – Тебе завтра в школу. С накрашенными ногтями туда нельзя.

– Ну, Клэр, это же просто лак, – с легкой насмешкой произносит Элис.

Таким тоном малыша уверяют в том, что у него под кроватью нет никаких чудовищ.

– В школе такие правила, – отрезаю я. Господи, и когда я успела стать вредной директрисой? – Ханна, тебе об этом известно.

Я срываю раздражение на дочери, хотя понимаю, что по-настоящему злюсь на Элис. И знаю, что моя злость несправедлива. Откуда сестре знать школьные правила?

Ханна удрученно отнимает у Элис свою ладошку. Я спрашиваю:

– У тебя есть средство для снятия лака? У меня нет, я лаком не пользуюсь.

– Да, конечно. Вот. – Элис показывает пластиковую бутылочку, которую я не заметила раньше. – Давай я встану завтра пораньше и сниму лак? Ужасно обидно, это я виновата. Виновата на все сто процентов. Я не знала, честно. Прости, Клэр. – Элис прикусывает губу.

Ханна смотрит снизу из-под ресниц, не в силах встретиться со мной взглядом. Меня вдруг охватывают чувства вины и стыда. Что страшного в одной ночи? Ханне следовало подумать, но желание заполучить красивые ногти явно победило. Господи, ей всего семь лет! Это мне следовало подумать.

Я с улыбкой обнимаю Ханну.

– Прости, что я вспылила. Пусть лак останется на ночь. Утром перед школой его сотрем – либо я, либо Элис.

Я целую дочь и немедленно получаю вознаграждение в виде широкой улыбки.

– Прости еще раз, – говорит Элис.

Только тут я замечаю, во что она одета. В розовую футболку с белой надписью «Нью-Йорк» на груди. Я присматриваюсь еще раз.

– У меня есть такая же футболка, – говорю. – Ну и совпадение.

За спиной звучит смех – это мама вошла в кухню и услышала мою последнюю фразу. Элис тоже смеется, потом с заговорщической улыбкой переглядывается с мамой:

– Мне самой сказать, или это сделаешь ты?

– Что сказать? – я смотрю на маму.

– Ох, Клэр, ну ты и смешная. Эта футболка и есть твоя.

Мама, Элис и Ханна дружно хохочут.

– А, – вот и все, что я в состоянии выдать.

Элис, наверное, считает меня ужасно нудной. Сперва я устраиваю скандал из-за лака для ногтей, потом не вижу ничего смешного в шутке с футболкой.

– Я облила свою, – поясняет Элис. – Другой розовой у меня нет, а мы как раз собирались в деревню. Мне не хотелось менять весь наряд. Нужно было подобрать что-нибудь к белым джинсам, и мама разрешила взять твою футболку.

От меня не ускользнуло, как легко прозвучало слово «мама»: словно для Элис оно естественно, словно она употребляла его всю жизнь.

– Знаешь, я лучше переоденусь, – добавляет сестра. – Зря я взяла твою одежду. Прости.

Она встает, но тут вперед выходит мама.

– Не глупи, Элис. Переодеваться не нужно. Клэр не возражает. Правда, дорогая?

– Конечно, не возражаю, – выдавливаю из себя и прибавляю фальшивую улыбку.

Мама с Элис день ото дня становятся ближе, а меня отодвигают в сторону. У них уже организовался свой маленький клуб, где мне нет места.

– Да и вообще, – заявляю, – сестрам ведь так положено. Ну, делиться одеждой?

– Точно. – Элис, просияв, вновь садится. – Сестры всем делятся.

Она берет ладошку Ханны и продолжает наводить красоту.

Глава 10

Девочки уже спят, Люк работает в студии, а мы с мамой и Элис устраиваемся в гостиной. Я переодеваюсь в мешковатые штаны и футболку, прихватываю бутылку вина и разливаю его по трем бокалам.

– У тебя усталый вид, – замечает мама. – Жаль, что ты не можешь взять отпуск.

– Угу. – Я не вижу смысла обсуждать это в очередной раз, поэтому коротко соглашаюсь и переключаю внимание на Элис. – Как ты переносишь смену часовых поясов?

– Неплохо. Прошлой ночью спала уже лучше, хоть и проснулась в пять утра. Пошла вниз попить воды. Надеюсь, никого не разбудила.

– Меня – нет, – заверяет мама. – В мою часть дома ничего не долетает. Если Люк работает по ночам, я порой слышу, как открываются-закрываются двери в студию, но вообще сплю мертвым сном.

– Люк работает по ночам? – Элис вопросительно смотрит на меня.

– Бывает – когда на него находит вдохновение. И особенно, когда он увлечен работой.

– Как сегодня, – говорит мама. – Я вроде бы слышала его в студии ночью.

– Вполне возможно. – Я отпиваю вина. – Сейчас у Люка как раз прилив вдохновения.

– И тебя не беспокоит, что он всю ночь проводит в студии? – спрашивает Элис.

– Нет. Люк ведь работает, – отвечаю.

– Мне бы такое не понравилось, – заявляет Элис. – У меня бы он был под боком, чтобы я точно знала, где он.

Мы смеемся, хотя я не нахожу это заявление таким уж смешным.

– У тебя есть парень? – интересуюсь.

– Нет, – мотает она головой. – Была парочка ухажеров, но ничего серьезного. – Она часто-часто моргает и отводит взгляд.

– Элис, что с тобой? – настораживается мама.

– Ничего. Простите. – Сестра проводит пальцем под глазами.

– Что такое, милая? – Мама отставляет бокал и пересаживается на диван к Элис.

Я остаюсь в кресле, но напрягаюсь – что сейчас будет?

– У меня не было нормального парня, такого, чтобы я его любила. – Элис смотрит на нас с мамой. – Папа не разрешал.

При упоминании отца мама заметно вздрагивает. Я знала, что тема будет непростой, и надеялась, что сегодня она всплывет. Нам с мамой интересно узнать о детстве Элис, но мы решили ее не торопить. И вот, похоже, она сама хочет поговорить, нам даже не нужно спрашивать.

Мама обнимает Элис. Потом переводит взгляд на меня, словно ищет поддержки. Я легонько киваю.

– Элис, дорогая, не хочу тебя торопить с рассказами об отце, но раз уж ты сама его упомянула, то, может, поговорим? Я тешила себя надеждами, будто ты живешь счастливо и отец добр к тебе. Мне очень больно знать, что все не так.

– Нет-нет, папа хорошо ко мне относился, – заверяет Элис. – Он меня любил; вот только не хотел, чтобы его девочка взрослела. Я думаю, все отцы такие. Люк, наверное, тоже будет трястись над Ханной и Хлоей.

– Он уже начал. Люк часто шутит с Ханной – мол, до тридцати лет никаких парней.

Я с улыбкой вспоминаю, как Ханна закатывает при этом глаза, а потом заявляет – ну и ладно, мальчишки все равно вонючие.

– Знаешь, я написала тебе море писем, – признается мама. – Но не знала, куда их отправлять. Они наверху, в коробке, вместе с подарками, которые я покупала тебе из года в год. Отец, увозя тебя в Америку, обещал вернуться через пару недель. Мол, это просто отпуск. – В маминых глазах плещется боль; боль вперемешку с виной. – Нельзя было давать согласие! Мне следовало сразу понять, что возвращаться никто не планирует. – Мама смахивает бегущие по щекам слезы. – Прости меня, Элис.

– Ну что ты. Не плачь, пожалуйста. Я знаю, ты не виновата, – мягко утешает Элис.

– Я люблю тебя. Всегда любила, ни на минуту не переставала. Отец умел настоять на своем. Я была слабой женщиной… – Мама протягивает руку к лицу Элис. – Прости меня, доченька, пожалуйста.

– Тебе не за что просить прощения. – Элис накрывает мамину ладонь своей. – Ты моя мама.

Мама крепко обнимает Элис. Какое счастье, что сестра проявила сострадание! Груз вины, возможно, так никогда и не упадет с маминых плеч, но теперь, благодаря прощению Элис, эта ноша станет легче.

Я подливаю в бокалы вина. Нам всем оно необходимо, а маме – в особенности. Она выглядит спокойней, продолжает сидеть рядом с Элис, я же остаюсь в кресле.

– Ты очень чуткая, милая. Спасибо за понимание, – вздыхает мама.

– Я этого всю жизнь ждала, – отзывается Элис. – Не знаю, что произошло на самом деле, папа не рассказывал. Не хотел ни в какую.

– В первом письме ты упомянула о своих воспоминаниях, и я так обрадовалась! Они прозвучали для меня, как музыка, – значит, ты сохранила в памяти картинки нашей совместной жизни, пусть и обрывочные. Ты нас не забыла. Просто бальзам на душу.

Элис бросает взгляд на меня, и я улавливаю в нем смутное беспокойство. Наверное, сестра устала от бурных эмоций, тем не менее она тепло улыбается маме.

– Для меня эти воспоминания тоже бесценны.

Правду говорит Элис или нет – я не знаю, да и не хочу знать, если честно. Главное – ее слова приносят облегчение маме. Она ведь так казнила себя из-за потерянной дочери.

– А твоя мачеха? Какая она? – ласково спрашивает мама.

– Рома? – Элис пожимает плечами. – Да ничего. – Она смотрит вниз, на руки, язык ее тела вновь неуловимо меняется.

– «Ничего», и все? – уточняет мама, а Элис еще раз пожимает плечами. – Расскажи правду, Элис. Не бойся, нам можно. Мы хотим знать, да, Клэр?

– Ну да. Если Элис готова это обсуждать. – Я кидаю на маму укоризненный взгляд, но та его либо не понимает, либо игнорирует.

– Расскажи, Элис. Пожалуйста.

– Хорошо… Рома жила с отцом только из-за денег. Я знала об этом с детства. Перед папой она была со мной очень милой, но наедине становилась кошмарной. Мы ужинали перед возвращением папы с работы. Рома давала своему сыну, Натаниэлю, огромную порцию, а мне – совсем каплю, как воробью. И еще я не получала десерта. Натаниэль получал.

Мамино лицо искажает ужас, и она прикрывает рот рукой.

– Боже мой, Элис…

– Когда папы не было рядом, Рома лупила меня подошвой тапки и запирала в комнате на несколько часов.

– Ты не жаловалась своему отцу? – вставляю я и понимаю, что его родства со мной я не признаю.

– Один раз пожаловалась, больше не стала. Он спросил у Ромы, та, естественно, все отрицала. А на следующий день, когда папа ушел на работу, меня отлупили, как никогда в жизни.

– Господи, – плачет мама. – Ох, Элис…

– Неужели он не замечал синяков? – Я потрясена этим страшным откровением.

– Рома била умно, – с кривой усмешкой поясняет Элис. – Никогда не оставляла больших синяков, а если и оставляла, то под одеждой.

– О боже… – только и могу выдавить я. Мы все молчим, перевариваем услышанное. Я делаю глоток вина, отодвигаю бокал. – И сколько это продолжалось?

– До моего шестнадцатилетия.

Элис вновь вешает голову, стискивает ладони на коленях, нервно крутит пальцами.

Может, во мне просыпается адвокат, но я вынуждена спросить:

– А что произошло в шестнадцать? Почему все прекратилось?

Элис отвечает уклончиво:

– Я… прости. Я, наверное, не смогу сказать.

– Не бойся, Элис, говори смело. Мы семья, – произносит мама. – Я твоя мать, мне можно доверить все.

Элис с глубоким вздохом поднимает голову. Взгляд устремляется к комоду, цепляется за фотографии. Сестра кивает самой себе, собирается с духом, вновь вздыхает и расправляет плечи.

Как на сцене, невольно отмечаю я, Голливудом попахивает.

– Натаниэль старше меня на два года. Однажды он пришел домой с какой-то вечеринки – пьяный. Папа с Ромой ужинали в кафе, и дома была только я.

Элис переводит взгляд с мамы на меня. Я уверена, дальнейшая история мне не понравится, но я уговариваю себя быть сильной – как делаю это с клиентами, когда они рассказывают о кошмарных событиях из своей жизни.

– Не буду вдаваться в подробности, но Натаниэль… он… ну… воспользовался мною. Он был больше и сильнее. Я не сумела отбиться. Да еще от пьяного. Без шансов…

Я пересаживаюсь на край кофейного столика, стоящего перед Элис, беру ее за руки.

– Он тебя изнасиловал? – мягко спрашиваю я. – Твой сводный брат тебя изнасиловал?

Мама тихонько ахает, но я не отвожу глаз от сестры. Пусть она почувствует – нам можно сказать правду, ничего страшного, мы не осудим. Элис, не отрывая от меня взгляда, кивает.

– Немножко. Он был слишком пьян.

– Немножко. Много или мало, это все равно изнасилование. – Я стараюсь не повышать голос. – Ты кому-нибудь рассказала?

– Рома с папой вернулись домой. Папа парковал машину, а Рома вошла в дом первой. Услышала мои крики. Я тогда уже перестала сопротивляться. В общем, она стащила с меня Натаниэля и отволокла к нему в комнату. Потом прибежала назад и велела не говорить об этом ни слова. Иначе она меня не просто изобьет, а кое-что похуже.

– Ох, девочка моя. Ох, кошмар какой. – Мама вновь плачет. – Бедная ты, бедная…

– На следующий день я заявила Роме: если она или ее сын меня еще хоть пальцем тронут, я заявлю в полицию.

– Ты сходила к врачу? У тебя были доказательства?

Мне неловко спрашивать перед мамой, сохранила ли Элис трусики или простыню с ДНК Натаниэля. Однако сестра, похоже, не особенно смущается.

– Я решила: раз Моника Левински кучу лет хранила спе… э… ну, вы поняли… – Элис морщит нос и с хрустом поводит плечами. – В общем, раз она сохранила добро Билла Клинтона, то и я смогу сохранить добро Натаниэля. Хотя бы в теории. Видели бы вы лицо Ромы, когда я ей такое сказала.

– Ты сберегла нижнее белье? – уточняю я.

– Ох, Клэр, ты настоящий адвокат, – улыбается мне Элис. – Нет, но Роме об этом знать необязательно. Короче говоря, моя угроза сработала, и меня больше не трогали. А когда папа умер, Рома дала мне ваш адрес. Пояснила, что нашла его в папиных вещах, но я думаю, адрес она узнала давным-давно, просто сообщила мне только тогда, когда потеряла надежду заполучить оставшиеся папины деньги.

– Сколько же ты пережила… Моя отважная девочка. Ты в порядке? То есть действительно в порядке? – сокрушается мама.

– Действительно. В смысле, с моими душевными травмами справится обычный психотерапевт. Ну, мне так говорили, но если хочешь знать правду, то мне нужна лишь одна терапия – ты, Клэр и ее семья. Ваша любовь способна залечить любые раны.

По-моему, это какой-то перебор. Нет, нельзя осуждать, напоминаю я себе: Элис ведь, как ни крути, американка, а в Америке психотерапию любят и охотно о ней говорят.

– Ну ладно, хватит об этом, – заключает Элис. – Все в прошлом. Я начинаю новую жизнь. С вами. – Она пожимает мамину руку, с улыбкой смотрит на меня, я отвечаю тем же.

Должна признать, жизнестойкость Элис меня впечатляет. Потрясающая способность отторгать негатив! Я встречала подобное у изнасилованных клиентов, когда те с безучастным видом вынужденно излагали жуткие подробности надругательства над собой. Но такой безучастности, как у Элис, мне наблюдать не приходилось. Она словно о чем-то обыденном рассказывала. Мне невольно приходит на ум: если бы Элис была моей клиенткой и дело происходило в зале суда, я бы советовала ей проявить побольше чувств.

Меня тянет расспрашивать сестру дальше – будто она действительно моя клиентка, будто я готовлю ее к судебному заседанию и объясняю, что защита обвиняемого попытается дискредитировать жертву. Однако мама переводит беседу в другое русло: задает вопросы о школе и образовании, Элис же отвечает скомканно, бегло. Похоже, она не хочет вспоминать прошлое, да и как ее за это винить? Не прошлое, а кошмар. В результате я рассказываю Элис о своем детстве и друзьях, о нашем школьном знакомстве с Люком и так далее.

– У тебя, наверное, много друзей, раз ты жила здесь всю жизнь, – предполагает Элис.

– Не так уж и много. Друзья детства в основном разъехались далеко за пределы Литтл-Дрей. Мы очень дружны с Пиппой Стент, ее дочь Дейзи и наша Ханна – подружки и одноклассницы. Мы с Пиппой обе состоим в школьном правлении. Я никогда не вращалась в привычных для мамочек кругах: детская площадка, кофейни, детская площадка… Я ведь в основном на работе. Так что Люк знает других родителей лучше, чем я.

– Не жалеешь, что тебе не удается побыть мамой? – спрашивает Элис.

Я немедленно ощетиниваюсь, внутри вскипает гнев. Отвечаю, пристально глядя ей в глаза:

– А мне удается. Я – мама. Если я не отвожу детей в школу и не забираю их оттуда, это не означает, что я – не мать.

Сама не знаю, кому мне хочется влепить пощечину: сестре – за ее сомнения в моих материнских способностях, или себе – за злость по этому поводу. Господи, Элис еще совсем девчонка, детей у нее нет, да и нормальных семейных отношений, судя по всему, она не видела. Что ей известно о материнстве?!

– Элис совсем не считает тебя плохой матерью, – вступает мама. – Она, наверное, имела в виду как раз поездки в школу. Да, Элис?

– Да, конечно. Прости, Клэр, я не хотела тебя обидеть.

Сестра прикусывает губу и вместе с мамой выжидательно смотрит на меня.

– Ладно, проехали. Я устала, вот и огрызаюсь. – Я выдавливаю из себя улыбку.

Я бы с удовольствием уже легла спать, но сейчас это будет равносильно побегу. Да, меня по-прежнему злят слова Элис, но я не хочу огорчать маму и уходить вот так, когда между нами повисло напряжение. Не хочу выглядеть полной дурой.

Следующие полчаса я рассказываю Элис о работе и умудряюсь вызвать смех байками о странных клиентах и их невразумительных запросах к юристам.

– Сильнее всех отличилась одна парочка. У них был роман на работе, и вот они как-то задержались допоздна – чтобы, так сказать, упрочить свои отношения. – Я сижу в кресле, поджав под себя ноги, и вещаю. – Влюбленные занялись сексом на столе, но так распалились, что рухнули с него, и дама въехала головой в шкаф с документами. С него упал кубок шефа за игру в гольф, ударил даму по голове и начисто лишил сознания. Пришлось вызывать «Скорую» и так далее, но самое интересное вот что: дама пришла ко мне с намерением засудить фирму за производственную травму, полученную из-за ненадлежащей охраны здоровья и труда!

Мы дружно хохочем. Наконец я убеждаюсь, что равновесие восстановлено, приношу извинения и иду в постель.

Не знаю, что тому виной – то ли откровения Элис о прошлой жизни; то ли моя футболка, которая так и осталась у сестры; то ли ее тесное сближение с Ханной, – но посреди ночи я вдруг выныриваю из беспокойного сна. Смотрю на дисплей радиочасов. Я проспала всего два часа. Вытягиваю руку – скорее убеждаюсь в отсутствии Люка, чем проверяю, пришел ли он.

Проведаю-ка я мужа. Мне почему-то одиноко в доме, полном людей. Я списываю это на тяжелый вечер и на грусть об Элис. Мы с мамой никогда не произносили подобного вслух, но обе питали надежду, что Элис хорошо с отцом. Что она любима и окружена заботой.

Думаю, порой лишь эта надежда давала маме силы жить. А если бы она узнала о мучительном испытании, выпавшем на долю младшей дочери? Страшно представить. И страшно вообразить, каково было самой Элис. Совсем юная девушка, которой не к кому обратиться за помощью в ужасную минуту. Слава богу, сестра не сильно пострадала, и это целиком ее заслуга. Может, потому бедная девочка так и рвалась к нам сюда. Отец умер, мачеха сошла со сцены, и у нее не осталось никого, кроме подруги. Теперь понятно желание Элис привезти Марту с собой. Тем не менее я рада, что сестра приехала одна. Пора мне задвинуть подальше все негативные чувства. Элис в нас нуждается.

За закрытыми дверями студии Люка с удивлением слышу журчание голосов. Слов не разобрать, но тихий смех вполне отчетлив. Сердце вдруг делает двойной удар, грудь распирает от переполнившего легкие воздуха. Я делаю долгий выдох и, вцепившись в ручку, распахиваю двери.

Сперва мне кажется, будто я вижу свое отражение. В центре комнаты на табурете сидит Элис, по-прежнему в моей футболке, только теперь волосы у сестры собраны в хвост – именно такую прическу я ношу на работе. И сейчас. Люк стоит спиной ко мне, лицом к Элис, между ними – мольберт с холстом. Люк оборачивается, и у него хотя бы хватает совести смутиться, но первой заговаривает Элис.

– О, привет, Клэр, – с улыбкой тянет она. – Ты как? Я думала, ты пошла спать.

– Пошла, но не смогла уснуть.

Удивительно, и как мне удается вести культурную беседу? Ведь на самом деле я готова заорать на обоих и потребовать ответа: какого черта они тут делают?

– И я не смогла. – Элис спрыгивает с табурета. – Смена часовых поясов, видимо. Я пошла вниз за водой и заметила свет под дверью.

– Элис смотрела мои работы, – добавляет Люк.

– Скажи Клэр правду, – застенчиво улыбается ему Элис.

Вновь непривычный двойной удар сердца. Правду? Какую еще правду?

– Ну? – выжидательно смотрю я на Люка.

Он делает шаг в сторону, и теперь я вижу холст, над которым работал муж. Не знаю, почему я не разглядела сразу, как только вошла. Некогда было – я злобно сверкала глазами на эту парочку и не замечала ничего вокруг. Элис становится рядом, просовывает руку мне под локоть. Мы обе смотрим на набросок портрета. Портрета Элис.

– Я хотела сделать вам с мамой сюрприз, – поясняет она. – Подарить картину.

На холсте – узнаваемые очертания лица Элис, выполненные абстрактными цветами. В конечном итоге они смешаются и создадут прекрасную композицию. За пару часов такое не напишешь. Я видела много картин Люка, и я понимаю – то, что сейчас передо мной, родилось не за последний час.

– И давно вы работаете над этим сюрпризом? – я подчеркиваю последнее слово.

– Второй вечер, – отвечает Люк, постукивая ручкой кисти по ладони.

Повисает неловкое молчание. Я пристально разглядываю холст, но толком ничего не воспринимаю – пытаюсь обуздать душащий меня гнев и утихомирить разбуженного гневом зеленоглазого монстра.

– Что думаешь? – наконец интересуется Люк.

Что думаю? Он ни капельки не хочет знать, что я думаю!

– Симпатично, – говорю я, не в силах изобразить восторг.

– Э… Я, пожалуй, пойду спать, – заявляет Элис. – Что-то я вдруг устала. – Она смотрит на Люка с натянутой улыбкой; такая улыбка призвана внушить окружающим, что все в порядке, когда на самом деле не так. – Спокойной ночи, Клэр. – Элис хочет что-то добавить, но передумывает и идет к дверям.

– Да, спокойной. – Я не могу заставить себя произнести ее имя.

Двери закрываются. Наконец слышен скрип ступеней – теперь я уверена, что она ушла к себе.

– Послушай, малыш, – опережает меня Люк. – Элис действительно спустилась сюда вчера ночью и попросила меня об этом сюрпризе для вас с мамой.

– Может, и так, но вот что я тебе скажу, Люк. Внимание хорошенькой девушки ударило тебе в голову.

Семя, которое обронил Том, не только укоренилось, но и выросло в огромное долбаное дерево, а я и не заметила. Люк недоверчиво косится на меня.

– Ты серьезно? – смеется он. – Нет, конечно. Черт, ты серьезно. Да ладно, Клэр, что на тебя нашло? Я ведь шутил вчера насчет твоей ревности, а ты и правда ревнуешь.

– А ты чего ожидал? Развели таинственность вокруг идиотского портрета. Мне это не нравится.

– Портрет?

– Нет! Вы двое. Мне не нравятся ваши шпионские игры. – Я гневно смотрю на Люка, у него на губах играет легкая улыбка. – И портрет тоже не нравится, раз уж ты спросил.

Я обиженно, как ребенок, выпячиваю нижнюю губу. Притворное огорчение Люка мешает сердиться на него по-настоящему.

Он притягивает меня к себе, целует, тычется носом в шею.

– Не нравится, говоришь?

Я не слишком рьяно отталкиваю мужа. Хочу злиться на него, а он мешает!

– Нет. Не нравится.

– А так?

Люк целует мне шею, потом плечи, отодвигает халат и ласкает обнаженную кожу.

– Так нечестно. – Я выворачиваюсь и одергиваю халат. Смотрю на портрет. – Он мне все равно не нравится.

– Клэр, ты раздуваешь из мухи слона. Беги-ка в кровать, а я пока отмою краску.

Я понимаю, что дуться – это ребячество, но ничего не могу с собой поделать и с угрюмым видом бреду назад в постель. Люк приходит минут через десять, но я притворяюсь спящей. Лежу спиной к нему. Он подползает ко мне, целует в затылок.

– Спокойной ночи, малыш. Я люблю тебя, не забывай об этом.

Люк отворачивается, натягивает на плечи одеяло. Совсем скоро дыхание мужа становится глубоким и размеренным. Он спит, а я лежу с распахнутыми глазами и вновь сражаюсь с зеленоглазым чудовищем. Черт возьми, когда же я успела стать глупой ревнивицей?!

Глава 11

Наступает суббота. В будни я была очень занята на работе и помогала дома готовиться к сегодняшнему приему гостей, но меня все не отпускало признание Элис, я вновь и вновь мысленно его прокручивала. Дело даже не в том, что рассказала сестра, а в том, как она все рассказала, и в языке ее тела. Одно с другим не вяжется. Когда мне в голову в очередной раз приходит эта мысль, я начинаю ругать себя за подозрительность и напоминаю себе, что на долю Элис выпало много испытаний; возможно, она выработала такой защитный механизм, а я на своей работе стала прожженным циником.

Еще я признаю: насчет портрета я несколько погорячилась. Вчера у меня так и не появилась возможность извиниться; почти весь вечер Люк провел у себя в студии, и я пошла спать одна. Ночью он все же добрел до постели, и я смутно помню, как жалась к нему.

Открыв глаза утром, я слышу плеск воды: Люк принимает душ. Жду. Потом приношу извинения.

– А, не переживай, – великодушно заявляет муж. – У тебя была тяжелая неделя. Я чист и ни в чем не повинен, даю слово.

– Люблю тебя.

Какое счастье, что у меня такой терпеливый муж. Я целую его в дверях спальни.

– И я люблю вас, миссис Теннисон. А разве вам не нужно готовить булочки к приходу гостей? – Он шлепает меня по попе. – Живо печь булочки!

Спускаясь по лестнице, я улыбаюсь и таю от любви к Люку.

Пару часов мы с мамой и Элис готовим закуски для гостей. Люк уводит девочек в парк, чтобы те не путались у нас под ногами, а когда возвращается, все готово и в доме царит счастье.

Для знакомства с Элис мама пригласила совсем немного гостей. Я посоветовала ей не перегружать и не мучить сестру. Естественно, всем любопытно на нее посмотреть, но я не хочу превращать наши посиделки в шоу уродцев. Мама поняла, и в список приглашенных вошли только Пиппа с семьей, Леонард, Том с Лотти и парочка маминых подруг из женсовета.

Я ощутимо нервничаю перед встречей Тома с Элис, сама не знаю почему. Это напоминает ситуацию, когда знакомишь своего парня (или девушку) с семьей. Ты понятия не имеешь, как пройдет знакомство, и мечтаешь об одном: чтобы все друг другу понравились и все друг с другом поладили.

– Привет, Том, – открываю я двери, когда он наконец приезжает. – Привет, Лотти. Рада тебя видеть. – Я целую Тома в щеку и наклоняюсь обнять Лотти. – Ханна в саду, на батуте. Беги к ней, если хочешь, солнышко.

– Как вы тут? – спрашивает Том, а Лотти уже скачет в заднюю часть дома.

В одной руке он держит букет, в другой – бутылку красного вина.

– Хорошо. – Я вытираю вспотевшие ладони о брюки.

– Значит, ты ни капельки не нервничаешь? – кивает Том в ответ на мои телодвижения.

Я выдавливаю смешок, который все говорит за меня.

– Ужасно странно представлять тебя Элис после наших многолетних поисков. Когда с ней знакомился Люк, я такого не ощущала.

– Глубоко подыши и расслабься, – советует Том, вдыхает носом, медленно выдыхает ртом. Я делаю то же самое. – Вот так. Волноваться совершенно не о чем.

Я веду Тома в кухню, он приветствует маму поцелуем и вручает ей вино. Обменивается рукопожатием с мужчинами, одаривает обаятельнейшей улыбкой маминых подруг. Наконец наступает очередь Элис.

– Это Элис, – говорю я Тому. – Элис, это Том.

– Ну и ну, ты и правда здесь. Потрясающе. Просто потрясающе! – восклицает Том. Он с минуту разглядывает сестру, и та чуть краснеет. Том шагает вперед, протягивает ей цветы. – Здравствуй, Элис, – проникновенно изрекает он и чмокает ее в щеку. – Добро пожаловать домой.

– Здравствуй, Том. – Элис принимает букет. – Очень красиво. Большое спасибо. Мне никогда раньше не дарили цветов.

Я улыбаюсь. Том такой внимательный! Смотрю на Люка, он отвечает мне улыбкой и одновременно приподнимает брови, что я расшифровываю следующим образом: «Том душка, как всегда». Я подхожу к мужу, тянусь за его спиной к вину на стойке и шепчу:

– Цветы, а? Мило.

– Я способен на жесты поромантичнее, чем цветы, – бормочет Люк мне в ухо. – Попозже покажу.

– Буду ждать, – обещаю я и вновь отхожу к Элис. – Мама сейчас принесет вазу. – Я киваю в сторону кладовки, где скрылась мама. – Ты как?

– Отлично. Том рассказывает мне о вашей учебе в университете и о нынешней совместной работе.

– Ага, я никак не могу от него избавиться, – подмигиваю я Тому. – Он повсюду следует за мной.

– На самом деле она этому рада, – заявляет Том.

Подошедшая мама освобождает Элис от цветов. Мама сияет от счастья, я любуюсь искорками в ее глазах.

– Ты не могла бы достать из духовки сосиски в тесте, Клэр?

– Оставляю тебя на попечении Тома, – говорю я и спешу помочь маме.

Наша вечеринка проходит гладко, все расслаблены и довольны. Дети весело играют в саду.

Я собираю пустые бокалы и грязные тарелки и вдруг понимаю, что Элис давно куда-то пропала. Оглядываю кухню и сад, но сестры нет. Да и Тома тоже.

Я выхожу в сад, на деревянную террасу. За углом, вдали от остальных глаз, обнаруживаю Тома с Элис. Сначала они меня не видят. Стоят совсем рядом, но что-то в их позах меня настораживает. Оба не улыбаются, Том негромко говорит, и лицо его добрым не назовешь.

Элис замечает меня первой, за ней Том. Они расцветают улыбками.

– Все в порядке? – подхожу я.

– Да, конечно, – кивает Том.

– Элис? – смотрю я на сестру.

Она отвечает не сразу.

– Я в норме, честно. Просто захотелось подышать. Толпа иногда меня утомляет.

– Я хотел убедиться, что с Элис все хорошо, – сочувственно добавляет Том.

– Давай отведу тебя в гостиную? – встревоженно предлагаю я. – Я закрою двери и никому не разрешу тебя беспокоить.

– Не надо лишней суеты, – мотает головой Элис. – Я лучше тихонько улизну к себе и прилягу ненадолго.

– Хорошо. Пойдем.

Мы, держась за руки, поднимаемся через кухню в комнату Элис.

– Прости, – садится она на кровать.

– Не извиняйся. Отдыхай. Я скажу маме. Гости скоро начнут расходиться. Тебе что-нибудь принести?

– Нет. Спасибо, Клэр.

Я подхожу обнять Элис, передумываю и через миг все же решаю это сделать. Обнимать ее неудобно – хотя бы потому, что она сидит. На лестнице я размышляю, отчего мне так трудно испытывать к Элис теплые чувства. Надеюсь, сестра этого не уловила. Жаль, что пока я не могу по-другому.

Элис сидит у себя до вечера, пока все не уходят. Мама навещает ее и уговаривает спуститься поужинать.

– Я просто устала, – говорит Элис. – Лягу спать пораньше.

– Конечно, милая. Прости, если мы тебя замучили, – сокрушается мама.

– Вот и оставляй тебя после этого наедине с Томом, – шучу я в попытке поднять сестре настроение.

Она улыбается, желает всем спокойной ночи и уходит к себе.

– Утром все будет в порядке, – успокаивает нас Люк. – Дайте ей отдохнуть. Учтите, полдня тесного общения с Томом кого угодно с ума сведет.

Замечание, которое я предпочитаю пропустить мимо ушей.

Глава 12

Как же быстро промелькнули две недели со дня приезда Элис, просто не верится! Мои чувства взлетают то вверх, то падают вниз, как на качелях, и я уже физически устала вести с ними борьбу. Мама же, наоборот, цветет и хорошеет день ото дня.

Она была совершенно счастлива во время небольшой приветственной вечеринки, которую мы устроили для Элис, а я радовалась тому, что все приглашенные пришли. Мама с гордостью демонстрировала гостям новообретенную дочь; вряд ли та испытывала такой же восторг, но, к ее чести, любезно улыбалась и вежливо поддерживала беседу. За исключением того странного случая, когда я застала их с Томом в саду. Вчера я попробовала выяснить, о чем они разговаривали, но она отшутилась – мол, Том грузил ее нудными байками на юридическую тему. Я на это не купилась и решила спросить сегодня у Тома.

Интересно, как себя чувствует Элис? У меня складывается впечатление, что ей тоже непросто: она выглядит то оживленной, то не очень. Возможно, это у нас с ней общее – эмоциональная изменчивость. Маме я ничего не говорю, не хочу омрачать ее счастья. Она сейчас не ходит, а летает. Ее взгляд перестал быть мрачным, и даже морщинки разгладились. Для меня большое удовольствие видеть маму такой. Она давным-давно не радовалась по-настоящему.

У Ханны сегодня свободный день – в школе учительские тренинги, – поэтому я не бужу дочь, и завтрак проходит чуть тише обычного. Люк взял выходной, а заодно отпросил из садика Хлою. Он повезет девочек в брайтонский океанариум. В этом семестре Ханна выполняет школьный проект на тему «На дне морском»; она возьмет с собой фотоаппарат, который мы с Люком подарили ей на день рождения. Ханна любит фотографировать. Это у нее от Люка. В юности он не расставался с фотоаппаратом и постоянно снимал, но, повзрослев, отдал предпочтение кисти. Возможно, Ханна пойдет по стопам Люка и займется творчеством. Хлоя спокойнее, она больше удалась в меня. Я была очень тихим ребенком. Все время хотела быть в тени, стать незаметной. Избегала внимания. Жизнь шла легче, если отец меня не замечал. Я рада, что у Люка совсем другие отношения с дочерьми. Мы с ним очень постарались. Пусть мои девочки живут в теплой атмосфере, пусть ощущают нашу любовь ежеминутно, на деле. Пусть солнце светит им каждый день – даже когда пасмурно.

– О чем задумалась? – Люк усаживает Хлою на высокий стульчик и ставит перед ней миску с нарезанным бананом.

Хлоя с жадностью запускает в угощение пухлые пальчики. Гоняет кусочек банана по миске, а, поймав, с чавкающим звуком сжимает в кулачке. Потом неуклюже сует добычу в рот и повторяет весь процесс сначала.

– О девочках. О том, какое они счастье. – Я подкладываю круглый резиновый коврик под миску, чтобы та не скользила по столу. – И какое счастье, что у тебя есть возможность внепланово провести с ними время.

– Да, это здорово. Я попрошу Ханну сделать побольше фотографий и вечером показать их тебе. К концу просмотра ты словно сама побываешь в океанариуме.

Он весело подмигивает: мы оба знаем, что вечером мне предстоит любоваться сотнями фотографий, ведь Ханна радостно щелкает все подряд. Спасибо Люку за попытку меня подбодрить. Хватит себя жалеть, нужно наслаждаться тем, что есть. А есть у меня вечер с Ханной, в перспективе.

При появлении в кухне Элис настроение мое немного падает, ничего не могу поделать. Неужели нельзя было надеть халат, ей ведь мама дала? Я тут же упрекаю себя за ханжество – ворчу, как какая-нибудь викторианская незамужняя тетка. Сегодня, по крайней мере, у Элис под футболкой есть короткие шортики – пусть и короче некуда.

– Привет, народ, – говорит Элис.

Мы обмениваемся «добрым утром» и «как спалось», пока она делает себе кофе и тосты. Я пользуюсь тем, что мама еще не встала и не велела мне приготовить для сестры завтрак.

– Ты сегодня на работу, Клэр? – Элис подсаживается к нам.

– Да, ни минуты покоя. – Я игнорирую взгляд, который бросает на кухонные часы Люк.

Мне и правда пора, однако я тяну время – якобы помогаю Хлое ловить банан, но в глубине души знаю причину. Не хочу оставлять сестру наедине с Люком.

– Ой, Клэр, надеюсь, ты не возражаешь, я вчера вечером воспользовалась твоим ноутбуком? – вспоминает Элис.

– Моим ноутбуком? – удивленно переспрашиваю я.

– Да. Мама разрешила. – Элис неуверенно уточняет: – Нельзя было?

– Э… можно. Я просто не думала, что мама умеет его запускать.

– Ну, она не очень-то умеет, но я в компьютерах разбираюсь, поэтому все получилось без проблем.

– Понятно. Разве он не был заблокирован?

Когда я последний раз включала ноутбук? И как выключала? Через «Завершение работы» или нет? Там стоит пароль, и мама его точно не знает.

Тут я вспоминаю – в выходные! Точнее, во время вечеринки. Мы вставили в ноутбук карту памяти из фотоаппарата Люка и показали гостям фотографии.

– Нет, там была просто заставка экрана, пароль не понадобился.

– Да, я уже вспомнила. Мы включали ноутбук на вечеринке, – киваю я. – Ты там разобралась?

– Конечно. Проверила электронную почту и все такое.

– Фейсбук и твиттер, наверное? – со скорбной улыбкой произносит Люк.

Он совсем не поклонник социальных сетей, но использует их для работы. Я такая же. Учитывая мою профессию, я не хочу, чтобы обо мне много знали, хотя и держу неприметную страничку на фейсбуке. Когда-то я завела ее на тот случай, если меня попробует найти Элис.

– А, я не зарегистрирована в социальных сетях, – отмахивается Элис.

– Это что-то новенькое, – заявляет Люк. – Даже мы с Клэр зарегистрированы.

Улыбка Элис вянет.

– Папа не одобрял. Я не шла наперекор его желаниям.

– Он был таким тираном? – сочувственно спрашиваю я. – Все контролировал? Я знаю, по отношению к маме он вел себя именно так, хотя она никогда не говорила этого напрямую. Но с тобой-то, я думала, он вел себя по-другому.

– Почему ты так думала? – не понимает Элис.

– Потому что он выбрал тебя. Взял с собой в Америку тебя. Не меня.

В кухне повисает тяжелая тишина.

– Может, маленького ребенка было легче забрать? – высказывает догадку Элис. – У четырехлетки, наверное, меньше дорогих воспоминаний, чем у девятилетки.

Логично. Я и сама так полагала одно время. Но подозревала, что не все так просто.

– Малыш, ты опоздаешь, – прерывает мои раздумья Люк.

Он ободряюще улыбается – знает, куда увели меня мысли.

Я неохотно встаю. Наш разговор ложится на плечи тяжелым грузом, а предстоящий рабочий день ничуть не вдохновляет. У меня запланирована беседа по скайпу с Макмилланом: нужно обсудить условия, на которых вторая сторона согласилась бы отозвать иск и уладить дело миром.

Леонард на меня давит – мол, заключи с ними сделку, тогда мы избежим шумихи в прессе. Только мне что-то мало верится в подобный исход. Для сделки Макмиллан должен пойти на уступки, а он к такому не расположен. Упрямый глупец, возомнил себя неприкасаемым доном мафии.

– Во сколько у тебя переговоры по скайпу? – заглядывает Леонард ко мне в кабинет.

Здесь уже сидит Том: он собрался за едой в магазинчик через дорогу и забежал спросить, хочу ли я чего-нибудь.

– После обеда.

– Мне поприсутствовать?

Очень хочется ответить «да», но мешает профессиональная гордость.

– Нет, пока не нужно. Посмотрим, как все пройдет сегодня.

– Убеди Макмиллана уступить по некоторым пунктам. – Леонард пригвождает меня взглядом к столу. – Напомни, что ни ему, ни нам не будет толку, если мы оконфузимся из-за долбаного увольнения. Раздули, понимаешь, из мухи слона.

– Полагаю, цитировать тебя не стоит, – пытаюсь я разрядить обстановку.

И получаю в награду знаменитый убийственный взгляд Леонарда.

– Делай, что говорят.

Даже после его ухода я избегаю смотреть на Тома.

– Тебя повысили до подручного? – язвит он.

– Не обращай внимания на Леонарда, – отвечаю я. – Он не в настроении, вот и давит авторитетом. С Леонардом иногда бывает. Я знакома с ним давно, поэтому не принимаю это близко к сердцу.

– Последнее время он сам не свой.

– В смысле?

– Чересчур напряженный, прямо на взводе. На днях я зашел к нему с каким-то вопросом, так Леонард при виде меня чуть пальцы себе не отдавил крышкой ноутбука – быстренько ее захлопнул. Потом спрятал какие-то бумаги в папку и возмутился, что его побеспокоили.

– Правда? На него не похоже. Честно говоря, я ничего необычного не замечала. Леонард такой же, как всегда: в одну минуту сахар, а в следующую уже мышьяк.

– Как дела дома, у Элис?

– Хорошо, что ты вспомнил про Элис. Я всю неделю забываю у тебя спросить насчет вашего разговора на вечеринке. В саду, помнишь?

– А что такое?

– Мне просто интересно, о чем вы беседовали. Выглядело очень уж серьезно. Бедной старушке Элис потом даже понадобилось прилечь.

– А, это большой секрет! – подмигивает Том. – И вообще, я первый спросил. Увиливаешь от ответа?

Несколько неприятных секунд мы смотрим друг на друга, между нами волнами ходит скрытое напряжение. Я сдаюсь первой.

– Нечего рассказывать, правда.

Том приподнимает брови, и я меняю гнев на милость:

– Ладно, я до сих пор в процессе привыкания. Все.

– А как ладят с Элис остальные? – Том садится.

– Хорошо.

Что мне еще ответить?

– Леонард вроде как взял ее под опеку, – бросает Том.

– Да ну? В чем это выражается?

– Ты не знала? Черт, прости. Я сморозил глупость.

– Нет уж, теперь морозь дальше.

– Я видел, как они пили кофе тут неподалеку, через дорогу.

– Когда?

Я удивлена тем, что Леонард о таком не упомянул, но еще больше удивлена тем, что об этом не рассказала Элис.

– Э… На прошлой неделе. По-моему, в пятницу. Они меня не заметили. Я зашел за кофе, но они были так поглощены беседой, что я ретировался в кафешку по соседству. Не захотел мешать.

– Серьезно? Элис не говорила о встрече с Леонардом. К чему бы это?

Странной выглядит не только их встреча, но и то, что она имела место не в конторе.

– Может, тут дело в трастовом фонде? Я вот вспомнил: когда я зашел к Леонарду, а он начал лихорадочно прятать документы, там среди бумаг была выписка по банковскому счету, и на ней – имя твоей мамы.

– Ну, это объяснить легко. – Я чувствую необходимость обосновать действия Леонарда. – Он управляет маминым трастовым фондом; наверное, Леонард просто сверял какие-нибудь данные. Может, и с сестрой встречался из-за фонда.

Голос выдает мой скептицизм. Хорошо бы поверить в собственную версию, но меня не покидает стойкое ощущение неполноты картины. Моя версия не объясняет, почему встреча проходила не в конторе и почему Леонард, по словам Тома, лихорадочно прятал бумаги.

– Мне просто показалось это несколько странным, – замечает Том.

Я со вздохом откидываюсь в кресле, постукиваю ручкой по столу.

– Понятия не имею, конечно, в чем тут дело, но, с другой стороны, все выглядит логично, – рассуждаю я. – Трастовый фонд. Элис вернулась, теперь она имеет право на свою долю. Ее должны выплатить в следующем году. В марте, по-моему. Леонард знает точно.

– А, ну тогда понятно, – кивает Том.

– Точно, – подтверждаю я.

Однако ни я, ни Том, похоже, до конца не убеждены. Мне не дает покоя встреча Леонарда с Элис – к чему такая таинственность? Том, будучи адвокатом весьма сообразительным, наверное, мучается тем же вопросом.

– Мне и правда надо работать. – Я перекладываю бумаги на столе.

Том понимает намек, встает.

– Тебе точно ничего не купить на перекус?

– Нет, спасибо.

На него я не смотрю, сосредоточенно изучаю бумаги. Когда Том уходит, я вновь со вздохом откидываюсь в кресле.

Меня это, конечно, не касается, но я бы хотела знать, что именно обсуждали Леонард с Элис. Если дела, то почему не в кабинете Леонарда? Единственная причина встречаться в другом месте – желание что-то ото всех скрыть.

Мысль о заговоре между ними раздражает и лишает меня душевного равновесия, я вновь чувствую себя изгоем – как временами чувствую себя с мамой и Элис.

Я бросаю взгляд на фотографию на подоконнике, на ней Люк с девочками, пикник прошлым летом. Люк сидит на земле, Хлоя перед ним, а Ханна стоит сзади: обвивает руками папину шею и запечатлевает на его щеке крепкий слюнявый поцелуй.

Я стряхиваю с себя задумчивость. Нужно сосредоточиться на работе и чертовом звонке по скайпу. Остаток дня я провожу в кабинете, то и дело отгоняя мысли о Люке и девочках. Беседа с Макмилланом проходит не особенно удачно. Он – спесивый идиот, и если бы я его не защищала, то с удовольствием выступала бы на стороне обвинения. Поставить Макмиллана на место – вот была бы радость!

Я смотрю на часы. Интересно, понравилось ли Люку с девочками в океанариуме? Сегодня я очень по ним скучаю и вдруг, поддавшись порыву, решаю поехать домой пораньше. Хочу к семье. Они – мое лучшее лекарство от стресса. Надежные объятия Люка, ласковые обнимашки с девочками – и усталость как рукой снимет.

Через сорок пять минут я торможу у дома и с радостью вижу под навесом машину Люка. В коридоре кричу «привет», но мне отвечает тишина. Заглядываю в гостиную – пусто, – иду в кухню. Двери-гармошка, ведущие в оранжерею, открыты, за столом сидят Люк, мама и Элис. Даже присутствие Элис не способно омрачить мое счастье от возвращения домой. Девочки лазают по гимнастическим лестницам, качаются на качелях.

– Привет всем! – объявляю я, обнимаю за плечи Люка и целую его в висок. – И привет тебе.

– Привет-привет. – Люк возвращает мне поцелуй, за руки обводит меня вокруг стула и усаживает к себе на колени. – Чему обязаны такой честью? Ты сегодня рано.

– Я соскучилась, только и всего. Паршивый день. Мне захотелось домой, к вам.

– Привет, милая, – говорит мама. – В чайнике свежий чай, Элис только заварила. Тебе явно не помешает чашечка.

Я поворачиваюсь у Люка на коленях:

– Спасибо, мам. – Рядом с ним сидит Элис, я ей улыбаюсь. – Привет. Как жизнь?

На короткий миг кажется, будто Элис в ответ не улыбнется. Мало того, она смотрит на меня чуть ли не со злобой. Не успеваю я ничего сказать, как губы сестры растягиваются в улыбке, хотя лицо радости не выражает.

– Привет, Клэр. Все хорошо, спасибо. Давай налью тебе чаю.

– Мама! Мамочка! – бежит из сада Хлоя, и я, соскользнув с колен Люка, сгребаю дочь в охапку.

– Привет, солнышко.

Я покрываю ее поцелуями, фыркаю в маленькую шею. Хлоя хихикает и крепче обвивает меня руками. Господи, этот ребенок способен поднять мне настроение за секунду. Какое счастье, что она у меня есть.

– Как вы провели день? Куда папа вас возил?

– В океанариум. Мы видели рыбу. Большую-большую. Восемь-ногов.

– Восемь-ногов? А, осьминог! Вы видели осьминога? У которого много длинных извилистых ног-щупалец?

Я опускаю Хлою на землю и сажусь возле мамы.

– Привет, Ханна! – машу я старшей дочери.

Та тоже подбегает, коротко обнимает и целует меня. Еще недавно она встречала меня с таким же восторгом, как ее сестренка. Более сдержанное приветствие, видимо, свидетельствует о взрослении.

– Хочешь посмотреть фотографии? – Ханна хватает со стола фотоаппарат, щелкает кнопками и протягивает его мне.

– Ханна, – укоряет Люк. – Дай маме хоть чаю выпить. Она только с работы.

Разочарование, омрачившее лицо дочери, трогает меня до глубины души.

– Давай ты мне покажешь несколько снимков сейчас, а вечером, когда Хлоя ляжет спать, мы с тобой посмотрим все? Только вдвоем. И ты мне подробно все расскажешь.

Такой компромисс Ханну устраивает. Она любит проводить время со мной наедине, и я люблю это не меньше.

– Ладно, смотри, осьминог. Хлоя называет его «восемь-ногов»!

– Знаю, она мне только что говорила. – Мы с Ханной дружно смеемся. Она нажимает кнопку и показывает другое фото, какого-то угря. – Ой, какой страшный. На змею похож.

Вновь нажатие кнопки, и я вижу Люка. На руках у него Хлоя, они смотрят в аквариум.

– Красивое фото, – хвалю я, хотя снимок темноват, к тому же от стенки аквариума отражается вспышка.

Ханна пролистывает несколько фотографий без остановки, но одна из них привлекает мое внимание. Она какая-то не такая, отличается от других.

– Вернись немного, – прошу я. Ханна жмет кнопку «назад». – Еще. И еще.

Вот оно. Сердце болезненно сжимает – на меня смотрят два лица. Я поднимаю взгляд на сестру. Вид у нее самодовольный. Никто этого не замечает, все взгляды прикованы ко мне.

– Элис тоже ездила. – Голос у меня глухой, дыхание взволнованное.

Элис ездила с ними, а мне никто и не подумал сказать!

– И твоя мама, – добавляет Люк.

Он делает большие глаза, мол, держи себя в руках.

– Ты ведь ненавидишь океанариум, – обращаюсь я к маме. – Говоришь, что там темно и мрачно, что у тебя от этого приступ клаустрофобии начинается.

– А я в океанариум не заходила. Девочек водили Элис и Люк. Я пила кофе в кондитерской напротив. Мне понравились булочки-сконы, очень вкусные.

– Вот фото акулы… – Ханна неуверенно переводит взгляд с меня на Люка, она уловила перемену настроения.

Интересно, мама тоже уловила? И решила сделать вид, будто ничего не произошло? Она расточает похвалы проклятым булочкам в попытке разрядить обстановку, но я думаю лишь об одном – как Люк с Элис изображают счастливую семью, как Элис занимает мое место, а Люк этому радуется.

– Ты ведь не против, Клэр? – вставляет сестра. – Прости. Я не хотела тебя расстраивать.

– Может, хватит уже извиняться и спрашивать, против-не против, можно-нельзя?! – Я резко отодвигаю стул.

Собственная вспышка изумляет меня не меньше, чем остальных.

– Клэр! Что на тебя нашло?

Подобный тон предназначен у мамы для детей, которые забывают говорить «спасибо» и «пожалуйста». Или, к примеру, для Ханны, которая роняет стакан с водой на пол и восклицает: «Черт!». Тон, свидетельствующий о крайнем мамином потрясении.

Я кладу руки перед собой на стол и прикрываю глаза. Все выходит из-под контроля. Я выхожу из-под контроля. Открываю глаза и улыбаюсь семье:

– Простите. Простите все. Элис, пожалуйста, извини меня за грубость.

– Да ничего страшного.

Элис сочувственно переглядывается с Люком, отчего на меня опять накатывает ревность, и я делаю глубокий вдох – спокойно, спокойно…

– У меня был тяжелый день, – сообщаю я в качестве оправдания. Звучит неубедительно, но это правда. – Я, наверное, пойду освежусь. Сниму рабочую одежду и смогу наконец расслабиться.

Люк не произнес ни слова, отмечаю я. Встречаюсь с ним взглядом, он приподнимает брови и едва заметно покачивает головой. Смотрит с раздражением. Я хорошо знаю мужа и понимаю – я его по-настоящему рассердила. Люк очень добродушный; чтобы вывести его из себя, нужно постараться. Мне это, видимо, удалось.

Когда я возвращаюсь, Люка уже нет. Он исчез в своей студии – верный знак, что муж на меня зол. Девочки в гостиной на диване, вместе с Элис: по одну сторону от нее Хлоя, по другую – Ханна. Я титаническим усилием воли подавляю вскипевшую ревность.

– Что смотрим? – Я сажусь в кресло у дивана.

Хлоя бормочет ответ, но не отрывает взгляд от экрана.

Что-то заставляет меня взглянуть на фотографии на комоде. Я сразу же замечаю, что стекло на нашем свадебном фото треснуло.

– О, нет! Как же это? – вскакиваю я.

Изучаю разбитое стекло. В центре – дырочка, куда пришелся удар; вокруг нее паутина трещин.

– В чем дело? – подходит Элис. – О, Клэр, ваше свадебное фото!

– Ты знаешь, как оно разбилось? – Я с видом обвинителя смотрю на Элис, потом на девочек. – Ханна. Хлоя. Вы знаете?

– Фото разбилось. Бедное фото, – заключает Хлоя и отворачивается к телевизору.

Ханна не сводит с телевизора глаз.

– Ханна, ты меня слышишь?

Она смотрит на меня. Что это в ее взгляде? Страх? Чувство вины?

– Ты знаешь, как разбилась фотография? – Ханна мотает головой. Я подхожу к дочери. – Послушай, я сержусь не за разбитое стекло, а за то, что никто не сознается. Скажи правду, и мы все забудем.

– Это не я, – произносит Ханна.

– А кто? Хлоя? – не отстаю я. Ханна выпячивает нижнюю губу и качает головой. – Ну, кому-то же известно, что произошло.

Я иду на кухню – выкинуть разбитое стекло. Там мама моет тарелки.

– О, милая, как жалко! – восклицает она, когда я показываю ей снимок. – Ничего, стекло легко заменить. Не огорчайся.

– Не в этом дело. Почему мне никто не сказал?

– Понимаешь, я не хотела при девочках, но…

Я оборачиваюсь на голос – в кухне возникает Элис.

– Но что? – поторапливаю я.

– Когда я пришла в гостиную, девочки уже были там, и Ханна стояла возле фотографий, – сообщает Элис. И поспешно добавляет: – Я не утверждаю, что разбила она, но выглядела Ханна, ну, знаешь, какой-то виноватой.

– Ясно, спасибо.

Впрочем, благодарности я не испытываю. Я в растерянности: неужели Ханна мне солгала? Смотрю на вынутую из рамки фотографию. Там, куда пришелся удар, она помята. Меня не покидает ощущение, что сделано это специально.

Глава 13

Я укладываю Ханну спать, вид у нее до сих пор подавленный.

– Покажешь мне остальные фотографии? – я помахиваю фотоаппаратом, прихваченным из кухни.

– Как хочешь.

Пусть Ханна и одета в милую пижаму с котятами, пусть волосы дочери аккуратно расчесаны, кожа сияет чистотой, а зубы блестят, пусть моя малышка с головы до ног выглядит на свои семь лет и ни годом больше, однако ведет она себя, как угрюмый подросток. Не грубит, нет, и не злится, но она равнодушна, словно просто терпит мое присутствие.

Я подсаживаюсь к ней на постель, включаю фотоаппарат и обещаю себе не демонстрировать бурных эмоций по поводу снимков Люка с Элис. Листаю фотографии, расспрашиваю Ханну, и мало-помалу напряжение ее отпускает, а голос начинает восторженно звенеть. Странно, но фотографии Люка и Элис в океанариуме я не нахожу. Ханна показывала этот снимок в числе первых, я точно помню. Молча проглатываю удивление – не хочу портить дочери радость.

Снимки подходят к концу. Хорошо, что я нашла время посидеть с Ханной и посмотреть фотографии. Люк предупреждал про их несметное количество, но мне было не в тягость, ведь настроение у Ханны явно поднялось.

Я натягиваю одеяло ей до подбородка, целую в лоб.

– Спокойной ночи, милая. Я тебя очень люблю. Ты ведь это знаешь, правда?

– И я тебя люблю, сильно-сильно, – с улыбкой отвечает Ханна.

– Я еще сильнее.

– А я еще сильнее-пресильнее!

– Все, спи, – улыбаюсь я и обнимаю ее. – Завтра в школу.

Я гашу свет и уже выхожу, когда темноту прорезает кристально чистый голосок Ханны:

– Я не трогала вашу фотографию.

Я включаю свет и вновь сажусь на кровать. Глажу Ханну по голове, смотрю в глаза.

– Я знаю, солнышко. Бог с ней. Не переживай.

– Она уже была разбита. Элис велела тебе не рассказывать. Потому что ты рассердишься.

Я невольно приподнимаю брови. Мне очень хочется соответствовать званию идеальной мамы, а значит, я должна проигнорировать это замечание, но не могу не помучить дочь расспросами еще немного.

– Вот как? Что еще она велела?

– Ничего, – пожимает плечами Ханна. – Не трогать фотографию.

– Хорошо, не переживай. Подумаешь, кусочек стекла. Мы его легко заменим. – Я вновь укутываю Ханну. – Ой, чуть не забыла. Дейзи отпускают к тебе в гости с ночевкой.

– Ура! – сияет Ханна. – Можно нам накрасить ногти? А кино посмотреть?

– Конечно. С попкорном.

– Спасибо, мам, ты лучше всех.

Ханна сворачивается калачиком под одеялом. Как хорошо, что она засыпает счастливой! Если бы и меня можно было осчастливить так легко…

Когда Люк наконец поднимается в спальню, я сижу в кровати, читаю. По крайней мере, делаю вид.

– Привет, – бросает он и идет в смежную со спальней ванную.

Двери не закрывает, и я наблюдаю, как Люк чистит зубы, плещет водой в лицо. Потом приглаживает мокрыми руками волосы, и меня накрывает волна любви к собственному мужу. Ненавижу быть с ним в ссоре.

Люк не любит бурного выяснения отношений; он предпочитает подождать, пока страсти поутихнут и к нам вернется способность мыслить здраво, а тогда уж все обсудить. Люк раздевается до трусов-боксеров, ныряет в постель и отбирает у меня книгу.

– Ну а теперь расскажи-ка, что происходит вот здесь? – Он ласково постукивает по моему лбу.

– Не хочу из-за этого ссориться, – говорю я.

– И я не хочу, малыш. Послушай, я ни в чем не виноват. Твоя мама сама решила, что они с Элис составят нам компанию. Что я мог возразить?

Я на минутку зажмуриваюсь.

– Я понимаю. Просто… Элис. Господи, это ужасно по-детски, но… но она у меня все отбирает. Всю семью.

Вслух звучит ужасно глупо. В голове эта мысль казалась очень убедительной, но теперь я начинаю в себе сомневаться. Потом вспоминаю расстроенное личико Ханны, и моя решимость крепнет. Я показываю Люку свадебное фото, уже без рамки.

– Оно стоит в гостиной, помнишь? Сегодня вечером я обнаружила, что стекло разбито.

– Ах, какая жалость. – Люк забирает у меня фотографию. – И фото помято. Я распечатаю заново, не беда.

– Да, но не в том дело. Стекло не просто треснуло. Оно было вмято с силой. Там след остался от удара, а вокруг расколотое стекло.

– Может, фото неудачно упало и обо что-то стукнулось?

– Не может. Я не представляю, обо что надо стукнуться, чтобы так помять снимок. Нет, это сделано специально. Со злобой.

– Только не говори, пожалуйста, будто подозреваешь Элис. – Люк со вздохом откидывает голову на изголовье кровати.

– Элис пыталась обвинить Ханну: якобы та играла с фотографиями или еще что-то делала. Я спросила Ханну, и она сказала, что Элис была в комнате раньше всех, а потом велела никому ничего не говорить. – Я смотрю на Люка торжествующе, словно мне удалось разоблачить банду опасных преступников.

– Неизвестно, кто из них лжет.

– То есть ты веришь не собственной дочери, а чужому человеку?

– Чужому? Она твоя сестра.

– Такая сестра мне не нужна! – взвиваюсь я, откидываю одеяло и хватаю халат. – И я не хочу, чтобы ты рисовал ее портрет.

– Вот тебе и «не будем ссориться», – слышу я, выскакивая из спальни.

Полы халата развеваются за мной, точно паруса.

Я не поддаюсь искушению хлопнуть дверью, не хочу разбудить детей. Торможу посреди лестничной площадки и едва не налетаю на Элис: та опирается спиной и локтями на перила, картинно приставив к стойке полусогнутую ногу. Словно позирует для фотосессии. Дешевой, низкопробной фотосессии.

– Боже, Элис, ты меня напугала.

– Что случилось, Клэр? Я услышала громкие голоса.

Я затягиваю пояс халата. Интересно, давно она тут торчит?

– Ничего не случилось. Я вышла попить. У тебя все в порядке? Или ты до сих пор страдаешь от смены часовых поясов? – Я не в силах удержаться от сарказма.

– О, у меня все хорошо, сестричка. Прямо-таки отлично. Да и как иначе? Я ведь провела чудесный день с твоими дочерьми и мужем. – От улыбки Элис все вокруг стынет.

– Держись подальше от моей семьи! – шиплю я, но не слишком громко.

Не надо, чтобы это услышал кто-нибудь еще. Особенно Люк. Он и так считает меня чокнутой.

Все с той же леденящей улыбкой Элис отлипает от перил и делает шаг ко мне.

– Запомни, Клэр, твоя семья – это моя семья, – шепчет она.

– Не смей. Со мной. Тягаться. – Я подчеркиваю каждое слово. – Пожалеешь.

Понятия не имею, что означает моя угроза, она сама вырвалась. Ответа я не жду, обхожу Элис и ступаю на лестницу. Очутившись внизу, поднимаю голову: сестра облокотилась на перила, на губах застыла все та же снисходительная улыбка.

Я наливаю себе воды и, чтобы успокоиться, пью ее маленькими глотками. Что сейчас произошло?.. Я не знаю, но чувствую – это был переломный момент. Мы с Элис обе показали наши истинные лица.

Меня почему-то тянет в студию Люка. Сама я в нее обычно не хожу. Зачем? Это рабочее пространство мужа. Конечно, я наведываюсь туда к нему, но сама – нет, не хожу. Я медлю, ладонь лежит на ручке, но что-то меня подстегивает, я легко открываю дверь, делаю шаг и неслышно закрываю ее за собой. Неспешно брожу по комнате, разглядываю краски и холсты, виденные уже не раз. На сушилке стоит банка с кистями. Пахнет уайт-спиритом; а вот и причина: открытая бутылка, рядом с кистями. Красная крышка лежит тут же, я машинально ее закручиваю, возвращаю бутылку на место. В корзине возле раковины промасленные тряпки. Они похожи на калейдоскоп: разные цвета переходят один в другой, образуя причудливые психоделические узоры.

Я брожу и ощущаю себя незваным гостем.

В центре комнаты – лондонский заказ, над которым сейчас трудится Люк. На мой дилетантский взгляд, картина завершена, она украсит собой любую стену. Но я знаю, что, по мнению Люка, тут еще много работы. Суть кроется в деталях, часто говорит он.

Мое внимание притягивает холст в глубине студии. Он установлен на мольберт и накрыт белой тканью. Я интуитивно знаю, что на холсте, ноги сами несут меня туда, и я поднимаю простыню. Вот она. Элис. Моя сестра. Уже знакомое чувство ревности больно бьет в живот. Рука тянется к тумбе, пальцы смыкаются вокруг чего-то металлического. Я подношу предмет к глазам, рассматриваю. Серебряная ручка с выгравированными поперечными штрихами аккуратно лежит в ладони. Из ручки торчит кончик треугольного лезвия – примерно дюйм. Люк никогда не выдвигает лезвие полностью, это опасно. Я вновь смотрю на картину.

– Сука, – шепотом выдыхаю я, когда ревность с разбега бьет меня ногами в живот.

Вернувшись в кровать, я прижимаюсь сзади к Люку, обвиваю его рукой. Он сонно шевелится, что-то мычит, потом переворачивается ко мне лицом. Ладонь Люка скользит по моей талии и накрывает грудь.

– Люблю тебя, малыш, – невнятно бормочет он сквозь сон.

Потом громко вздыхает, скользит рукой к моему бедру, притягивает к себе. Сейчас мы займемся любовью… Но нет, дыхание Люка становится глубже, он ускользает назад, в сон. Я немного разочарована. Впрочем, время позднее, а завтра на работу, пора бы и мне поспать.

Я открываю глаза раньше звонка будильника и сразу включаюсь в привычные утренние хлопоты. Сегодня девочки идут в школу и садик в обычном режиме. Я несу Хлою вниз, по дороге заглядываю к Ханне и бужу ее, а сама обдумываю вчерашнюю встречу с Элис. Неизвестно, как все пойдет дальше, но я испытываю легкое сожаление – не такими я представляла наши отношения. Я напоминаю себе о том, что сестра пережила непростые времена: ее отец умер, потом она нашла нас с мамой, приехала сюда, в новую семью. Элис, должно быть, трудно. Не стоит обращать внимание на ее вчерашний выпад. Лучше я буду поуживчивее, перестану нянчить свою, с позволения сказать, паранойю и выискивать в каждом поступке сестры неблаговидный мотив.

Мыслями об Элис я словно наколдовала ее. Вот она, в кухне, накрывает стол к завтраку и бормочет песенку диснеевской Белоснежки «Трудись и напевай». Я усаживаю Хлою за стол, Элис оборачивается и с улыбкой произносит:

– Доброе утро, Клэр. Доброе утро, Хлоя. Я заварила чай. Тосты?

Столь жизнерадостное приветствие застает меня врасплох. Будто вчера ничего и не было. Я испытываю немалое облегчение. Видимо, я раздула из мухи слона.

– Элис, насчет вчерашнего… – начинаю я.

– Вчерашнего? – Вид у нее растерянный.

– На лестнице, – подсказываю я.

Элис по-прежнему недоумевает:

– На лестнице?

– Да. Помнишь, я вышла из спальни, а ты стояла у перил?

– Ах, вот ты о чем, – машет она рукой, точно муху отгоняет. – Забудь. – Элис меня обнимает. – Мы обе устали. Давай я тебе чаю сделаю. – Она отворачивается, наливает в заварочный чайник кипяток.

– Спасибо, – говорю я, вспоминая вчерашний разговор.

В нем точно слышалось что-то зловещее. По крайней мере, я помню именно так.

Элис вновь поворачивается ко мне.

– Да плюнь, Клэр, правда. Ты живешь в вечном стрессе. От этого с людьми происходят разные странности. Вот, например, моя сестра разрывалась между колледжем и маленьким ребенком, которого растила сама. Однажды она попросила у меня денег взаймы, а я отказала, потому что денег у меня не было, так сестра прямо с катушек слетела. Обвинила меня во всех смертных грехах. Мы жутко поскандалили. А через несколько недель у нее случился нервный срыв, дошло до психического истощения – только тогда мы поняли, в каком напряжении она жила. С тех пор я стала намного терпимее. С душевными болезнями так всегда: сам человек не видит, не распознает признаков. Мне теперь известно про это многое.

Я молча перевариваю услышанное. Что-то не так. Затем до меня доходит.

– Твоя сестра?

– Ага.

– Какая сестра?

Элис стоит ко мне спиной, лица я не вижу, зато вижу, как напряглись плечи. Потом Элис поворачивается с ослепительной улыбкой.

– Сводная сестра. Ну, дочь Ромы. Жила с нами одно время.

– А, ясно. Я о ней раньше не слышала.

– Я же говорю, она гостила у нас совсем недолго, несколько месяцев. Я с ней не особенно общалась. Вообще она живет в Джорджии.

– Доброе утро, девочки. – В кухню входит мама. Она широко улыбается, целует Хлою и кладет руку мне на плечо. – О, какие мы сегодня лентяйки, Элис пришлось готовить завтрак.

– Я хочу хоть что-то сделать в благодарность за вашу заботу. – Элис целует маму в щеку.

Я пробегаю глазами по календарю.

– Бо́льшая половина твоего отпуска позади, всего через пару недель тебе уезжать, – замечаю я не без внутреннего облегчения, но тут мама с Элис переглядываются. – Что?

– Знаешь, – говорит мама. – Я попросила Элис не покидать нас. Не возвращаться в Америку.

– Попросила? Когда?

Я в смятении. Такого я не предусмотрела. Тоже мне, невозмутимый адвокат, готовый ко всему!

– Да, попросила. Вчера. – Мама просовывает руку под локоть Элис. – И Элис согласилась!

Улыбка у мамы – шире некуда. Она напоминает Ханну, когда та впервые попала в парижский Диснейленд и увидела живую Золушку. Мама сейчас в таком же восторге. У нее есть собственная диснеевская принцесса, Золушка. Я же чувствую себя уродливой сестрицей: и внутри, и снаружи. С Золушкой мне не сравниться, меня пожирает ревность, но я на автопилоте подхожу к Элис, обнимаю:

– Чудесная новость.

В кухню входит Ханна, и я переключаюсь на то, чтобы приготовить ей завтрак.

– Папа встал? – спрашиваю.

Люк совсем не ранняя пташка, но завтрак никогда не пропускает.

– Он только что мимо прошел, – опережает Ханну Элис. – По-моему, к себе в студию.

– Отнесу ему кофе, – говорю я.

И тут же решаю, что сегодня вечером помирюсь с ним как следует. Приглашу на незапланированное свидание. Принесу извинения за свою вспышку по поводу Элис. Может, она права: из-за стресса на работе я не только становлюсь вспыльчивой, но и воображаю бог знает что.

Люк неожиданно вырастает в дверях. Лицо у него мрачнее тучи, и все надежды на примирение мгновенно тают.

– Клэр. – В голосе мужа столько сдерживаемого гнева, что я пугаюсь. – На пару слов.

Люк ждет, пока я встану из-за стола, и исчезает в конце коридора.

Мама опасливо смотрит ему вслед. Девочки перестают есть. Даже Хлоя улавливает папино грозное настроение. Лишь Элис все нипочем. Она мне улыбается. Что скрывается за этой улыбкой? Я не понимаю, но анализировать не хочу. Мне бы выяснить, что с мужем.

Атмосфера в студии напряженная. В воздухе словно электрические разряды летают. Люк стоит в глубине комнаты, спиной ко мне. Я подхожу к нему и вижу, куда он смотрит.

Портрет Элис исполосован ножом. Не раз, не два и даже не три. Порезов не меньше дюжины. Центр холста, ее лицо, полностью в лохмотьях. Изуродовано до неузнаваемости. Напоминает занавеси из полосок, которые в семидесятые годы наши бабушки цепляли на двери – от мух. В правом верхнем углу подрамника торчит обойный нож с серебряной ручкой.

– Боже мой, – только и могу выдохнуть я.

– Идиотка чертова! – рычит Люк. – Какого хрена ты это сделала?!

Мне не привыкать к тому, что Люк иногда употребляет крепкие слова, я и сама этим грешу, но я никогда не видела его в таком бешенстве. Он хватает меня за плечи, рывком притягивает к себе. Его лицо в дюйме от моего.

– Ты помешалась! У тебя крышу снесло! – Люк молотит пальцем себе по лбу. – Психопатка чертова! – Отталкивает меня, я едва не падаю.

– Это не я…

Голос мой звучит неубедительно и жалко, даже для меня самой.

– Черта с два не ты! Ты же адвокат. Давай глянем на улики, а? Вчера вечером мы поссорились. Ты заявила – мол, не хочу, чтобы я рисовал портрет. И убежала вниз. А наутро я обнаружил вот это. Ну, и на какие мысли наводят вас улики, а, миссис Теннисон, крутая адвокатша?

Я не поддаюсь искушению ответить, что с юридической точки зрения все эти улики – косвенные. Я понимаю логику мужа.

– Люк, клянусь, я этого не делала.

По крайней мере, я так думаю. Не стану отрицать – подобное желание меня посещало. А вдруг у меня случился приступ помешательства на почве ревности? Вдруг я впала в состояние аффекта? На него, бывает, ссылаются клиенты – мол, я совершенно не контролировал собственные действия. Я никогда не воспринимала такую линию защиты всерьез, но теперь у меня сомнения.

Люк берет бутылку уайт-спирита. Ту самую, которую я ночью закрыла.

– Это могла сделать только ты, – рявкает Люк и едва не отрывает крышку.

Пояснять не нужно. Мы оба понимаем, о чем он. Люк отшвыривает бутылку в раковину, в два шага подлетает ко мне и хватает за руку. Переворачивает мою ладонь. На нас обвинительно смотрит зеленый мазок акриловой краски.

– Ты здесь была, – заключает муж.

К глазам подступают слезы. Я смаргиваю – не выдавайте меня! Люк примет их за слезы раскаяния, а на самом деле это слезы страха. Вдруг я и правда исполосовала картину? Я мысленно возвращаюсь во вчерашний вечер. Помню, как пришла сюда. Помню, как разглядывала портрет. Отлично помню чувство ревности, которое он во мне пробудил. Помню обойный нож в своей руке. Но хоть убей не помню, чтобы я резала картину. Я смотрю на истерзанный холст. Удары нанесены в бешенстве. Это не расчетливый поступок. Его совершили в припадке безумия. Именно так я говорила бы в суде. И выступай я на стороне защиты, я бы упирала на частичную вменяемость. Неужели преступница – я? Неужели я способна на такое?

Люк, видимо, принимает мое молчание за признание. И выпихивает меня из студии:

– Проваливай на работу, Клэр. Глаза б мои на тебя не глядели.

Шатаясь, я бреду к кухне. В дверях стоит Элис, она все видела. Во мне, откуда ни возьмись, вспыхивает ярость.

– Это ведь ты, да? – Я почти кричу. И в страшном гневе наступаю на сестру. – Ты это сделала, ты?!

За миг до того, как я подлетаю к Элис, между нами вырастает мама. Элис вцепляется в мамины плечи, как в живой щит.

– Клэр, перестань. Я не понимаю, о чем ты. Клэр, перестань, пожалуйста, ты меня пугаешь.

– Все ты понимаешь! – выплевываю я.

Мама меня отталкивает, кричит – прекрати, оставь Элис в покое! – но прекратить я не могу. Все ору и ору на сестру поверх маминой головы:

– Признавайся! Признавайся, это ты сделала!

Меня хватают сзади за плечи и оттаскивают. Я не вижу, кто, но знаю – Люк. Его прикосновение я узнаю везде, даже в таком кошмаре. Мне хочется рыдать. Хочется уткнуть лицо в грудь мужу. Ощутить его объятья. Услышать – ну-ну, все будет хорошо. Но это несбыточная мечта.

Вдруг слышу плач Хлои. Заглядываю мимо мамы в кухню. Там стоит Ханна, она в ужасе. Наш дом опустился до уровня дешевой забегаловки. Пьяная ссора, где никто из участников не пьян.

Люк волочет меня к входной двери. Хватает мой пиджак, затем портфель, сдергивает с крючка ключи.

– Проваливай, Клэр. Возвращайся, когда остынешь, и проси у всех прощения. – Он распахивает двери и вытаскивает меня вместе с вещами на гравийную подъездную дорожку.

Холодный утренний воздух мигом выбивает из меня гнев.

– Я не резала картину, – говорю я. – Я никогда бы такого не сделала.

– Но кто-то же сделал, и я очень сомневаюсь, что это Элис. Она-то как раз хотела, чтобы я написал ее портрет.

Голос Люка дрожит, он едва сдерживает ярость. Я не удивлена. Я понимаю его гнев. Люк вкладывает в свои творения всю душу… Так жестоко изувечить его картину – все равно что напасть на него самого, с такой же точно злобой. Картины Люка – его продолжение.

– Я бы так не поступила. Я знаю, что для тебя значат картины. Пожалуйста, Люк, поверь.

Я умоляю, да, и Люк наверняка это улавливает. Он заводит руки за голову и круто разворачивается к дому, но передумывает.

Долго, глубоко выдыхает. Проводит руками по лицу, опускает их вниз. Ярость взорвалась и утихла, но вокруг нас вулканическим пеплом еще летают ее хлопья. Одна-единственная искра способна вызвать новый взрыв.

– Клэр, поезжай на работу. Приведи мысли в порядок. Поговори с Леонардом, даже с Томом, если нужно, но поговори с кем-нибудь, послушай мнение со стороны. Я слишком субъективен и охренительно зол, поэтому сейчас мне не до бесед.

– Прости…

Это звучит жалко. Я и сама не понимаю, за что прошу прощения.

– Обсудим все вечером, когда вернешься. Когда страсти поутихнут.

Люк смотрит мне в глаза, потом отворачивается и одним широким шагом преодолевает ступеньки крыльца.

Входит в дом, закрывает за собой дверь и оставляет меня на подъездной дорожке. Моя семья там, внутри, вместе. Я тут, снаружи, одна-одинешенька.

Глава 14

– Вот те на! Ты что, потеряла десять фунтов, а нашла один? – приветствует меня на работе Том.

– Мне не до смеха.

Я хочу прямиком пройти к себе, но ноги меня не слушаются.

Том берет меня под локоть и увлекает в кухню.

– Кофе, – объявляет приятель. – Судя по твоему виду, крепкий.

Скрестив руки, я опираюсь на стол и наблюдаю за Томом. Он напевает себе под нос. Это напоминает мне об Элис, та тоже сегодня утром напевала. Я беру у Тома кофе.

– Я когда-нибудь что-нибудь забывала? Не обычные, повседневные вещи – куда я сунула ключи, взяла ли я телефон. А вот важное? Например, свои поступки. Такое я когда-нибудь забывала?

Том склоняет голову набок, обдумывает вопрос.

– Однажды ты забыла купить мне подарок на день рождения. Мне тогда исполнилось двадцать два года, если я правильно помню.

Я не в силах выдавить улыбку. В любое другое время я бы искренне посмеялась над нашей дежурной шуткой о том, как я один раз не поздравила Тома с днем рождения: это случилось, когда мы изрядно выпили, и мое сознание загадочным образом отключилось на три дня. Я тогда лежала в постели и не помнила ни о чьих днях рождения.

– Я серьезно, Том. А лунатизм? В Оксфорде я никогда не ходила во сне?

– Я такого не замечал. А в чем дело-то?

– Ты уверен, что я не лунатик? Помнишь, вскоре после выпуска я тебе рассказывала про очень странный сон… ну, тот… я его потом часто видела…

– Ты про тот очень странный сон? Когда ты думала, будто…

Том неопределенно жестикулирует – не хочет говорить вслух. Он имеет в виду сон, от которого я пробудилась в удивительном убеждении: будто ночью я занималась сексом, только не помнила с кем; и будто я принимала участие в какой-то эротической фотосессии, в духе журнала «Плейбой».

– Да, про тот самый, – торопливо киваю я, чтобы Тому не пришлось озвучивать этот бред.

Меня он жутко смущает, словно речь о реальном событии из моей жизни.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Том. – Думаешь, ты бродила во сне? Ну, тогда, в Оксфорде?.. Ты перед тем была сама не своя, помнишь?

– Да уж, головные боли, озноб, стресс, все вместе. Наверное, тело пыталось таким образом сообщить, что я слишком переживаю. Насчет экзаменов, насчет поисков сестры.

– Может, и сейчас у тебя переживания зашкаливают?

Именно в эту минуту Леонард решает заглянуть в кухню.

– О, а я вас обоих ищу. – Он окидывает нас пристальным взглядом. – Так, что стряслось?

Леонард очень проницателен; у него удивительный нюх на проблемы. Иногда мне кажется, будто он видит меня насквозь.

– Дело дрянь? – подсказывает он.

– Можно и так сказать, – вздыхаю я. И коротко излагаю им с Томом историю про поездку в океанариум и про изувеченную картину. – По-моему, Люка больше расстроило то, что его работу уничтожила я, а не то, что послужило тому причиной.

Леонард предостерегающе вскидывает ладони.

– Стоп. Ты только что себя обвинила, хотя не сделала ничего плохого. По крайней мере, доказательств против тебя нет.

Я поправляюсь:

– Люка больше расстроило то, что его работу, возможно, уничтожила я. – Я смотрю на своих бизнес-партнеров. На друзей, которым доверяю. – Я подозреваю, что схожу с ума.

– Тебе трудно, и это естественно, – замечает Леонард. – Легко бывает только в кино. А в реальной жизни объединение семьи требует больших усилий, причем от всех участников.

– Вы оба познакомились с Элис. Что о ней думаете?

Первым отвечает Том.

– По-моему, она очень милая.

– Господи, «милая»! Почему все твердят про нее «милая»?!

– Может, потому, что так и есть? – говорит Том. – Хорошо, вот тебе более развернутое описание. Элис немного нервничала, но была очень счастлива. Искренне счастлива. Во время нашего разговора она все не могла нарадоваться и пела дифирамбы вам с мамой. И Люку.

– Вот именно. Люку. Элис на него запала, точно вам говорю.

– Без взаимности? – уточняет Том.

– Без взаимности? Чертовски на это надеюсь! – Меня несколько уязвляет его предположение о том, что сестра могла заинтересовать Люка.

Самой мне так думать дозволено, но другим почему-то нет. Я ощетиниваюсь для обороны.

– Элис просто чересчур раскрепощенная, вот и все.

– Извини, не хотел тебя обидеть. – Том поднимает руки в знак капитуляции. – Всего лишь мысли вслух: мол, женатым мужчинам часто льстит внимание противоположного пола. Уверен, Люк совсем не такой. Ему есть что терять.

Я стреляю глазами в Тома. На что он намекает?

– Иногда лучше принести извинения и поставить на этом точку, не развивать тему дальше, – похлопывает его по плечу Леонард. – Иначе сделаешь только хуже.

– Прости, – с извиняющимся видом говорит Том.

– Проехали, – отмахиваюсь я.

– На меня Элис произвела впечатление приятной особы, которая очень уж хочет всем понравиться и немножко с этим переусердствует, – сообщает Леонард.

– Значит, вы оба не подозреваете ее в порче картины. А раз это не Элис, то значит, я. Приговор окончательный. Люк прав. Я чертова психопатка. – Я отставляю кофейную чашку. – Пойду я. Меня бумаги из суда ждут, а еще корреспонденция по делу Макмиллана.

Я выхожу из кухни. Бесславно бегу. Я попросила Тома и Леонарда высказать свое мнение, а теперь дую губы, потому что мне, видите ли, не понравилось услышанное. Что да, то да.

Дальше становится еще хуже: я не могу найти папку с делом Макмиллана. Я брала ее домой, планировала почитать в воскресенье. Напрягаю память. Так, я достала папку из шкафа для документов и положила в портфель. В воскресенье руки до нее у меня так и не дошли. И где же она? Должна быть в портфеле.

Еще раз перебираю все его содержимое, внутри нарастает паника. Я не теряю папок. Я организованная. Я никогда в жизни не теряла документов. Ломаю голову – вспоминаю, что именно было в папке. Мы точно храним копии всей переписки в цифровом виде, но вот оригиналы… Черт, придется их восстанавливать. Меня за такое по головке не погладят, к тому же это повлечет затраты – и денежные, и временные.

Я звоню Сэнди:

– Сэнди, какая часть дела Макмиллана у нас оцифрована?

– Процентов восемьдесят, наверное. А что?

Я не хочу признаваться в потере дела.

– Я забыла папку дома. Где хранится файл?

– Я пришлю тебе ссылку.

В голосе Сэнди звучит легкое удивление по поводу моей оплошности, и от меня оно не ускользает.

– Спасибо.

Ссылка приходит меньше чем через минуту. Без Сэнди я бы пропала, и не только сегодня. Не дай бог она решит искать новую работу! Я щелкаю по желтой иконке. Меня приветствует белый экран и сообщение «Эта папка пуста». Странно. Я возвращаюсь к ссылке, повторяю все операции сначала и получаю тот же результат. Вновь звоню Сэнди.

– У меня открывается пустая папка. Ссылка правильная?

– Э… Вроде бы да. Сейчас проверю. – Она стучит по клавишам. – Так, вот дело… открываем… О, очень странно. Попробую еще раз. – Внутри у меня все обрывается. – Прости, Клэр, я не понимаю, в чем дело. Папка пустая. А такого быть не должно. Я обновляла ее на прошлой неделе.

– А офисные резервные копии?

– Их еженедельно делает Нина, по пятницам. Сейчас спрошу.

Я терпеливо жду, но через пять минут Сэнди еще не возвращается, и я иду ее искать. Она у стола Нины. Обе смотрят на меня, и по их лицам сразу понятно – хороших вестей не жди.

– Каков приговор? – бессмысленно спрашиваю я.

Сэнди делает шаг вперед:

– В пятницу Нина уехала домой пораньше, ей нездоровилось.

– Извини, – чуть слышно выдыхает Нина.

– Кто должен делать резервное копирование, когда Нины нет? – интересуюсь я.

Сэнди опускает взгляд.

– Или я, или кто-нибудь еще из секретарей. Эта работа ни за кем конкретным не закреплена.

– Что? То есть вся надежда лишь на то, что кто-нибудь из вас троих вспомнит? – Совсем не похоже на «Карр, Теннисон и Эггар», мы ведь такие организованные! – Ну и кто делал резервную копию на прошлой неделе? Вы ведь чередуетесь, я так понимаю?

– Боже, прости, Клэр, на прошлой неделе я папку не обновляла, – признается Сэнди.

– А когда ты ее обновляла последний раз? В какой именно резервной копии отыщется самая свежая информация по делу? – Я контролирую голос, говорю спокойно, хотя внутри бушуют гнев и паника. – Сэнди, когда это было? – Мое нетерпение прорывается наружу.

– Три недели назад. Я делаю обновление в начале каждого месяца.

– Тввв… – Я прикусываю язык. Без толку. – Твою ж мать! Что за идиотская система? – Я устремляюсь к себе в кабинет, злобно печатая шаг, и рявкаю через плечо: – Система дерьмовая и нуждается в пересмотре. Сегодня все сидим после работы тут и приводим дела в порядок!

Я хлопаю дверью, падаю в кресло, и тут на меня обрушивается потрясение. Боже мой, как я могла? Я вела себя не только лицемерно, но и ужасно грубо. Какое право я имею их критиковать? Если бы я сама выполняла работу, как следует, дурацкая папка не потерялась бы.

– Черт! – Пинаю в отчаянии мусорную корзину.

Дверь в кабинет распахивается с такой силой, что отскакивает назад от резинового ограничителя. Я испуганно вздрагиваю от непрошеного воспоминания: вот так же когда-то влетал в комнату отец. Я жду появления Патрика Кеннеди. Но вижу Леонарда. Он толкает за собой дверь, та громко бьет о дверную коробку; клацает защелка.

– Какого хрена ты творишь, Клэр? – Леонард говорит негромко, но злость его очевидна. – Я даже у себя в кабинете слышал, как ты кричишь на девочек. Хорошо, что у меня клиента не было. В отличие от Тома.

– У нас проблемы с системой резервного копирования, – сообщаю я в свое оправдание. – Это вообще не система, а сплошная бессистемность. Все делается от случая к случаю.

– Тем не менее кричать и ругаться непозволительно, особенно на подчиненных. Это жуткий непрофессионализм и отъявленная грубость.

Я поднимаю руки:

– Прости. Я извинюсь перед Сэнди и Ниной. – Он смотрит на меня не мигая. – Ну все. Перестань сверлить меня убийственным взглядом. Уже иду извиняться. – Я порываюсь встать.

– Сначала объясни, что произошло.

– У меня нет папки с делом. Я оставила ее дома. Попросила электронную копию, но ее не обновили. Нина в пятницу уехала домой пораньше, а никто и не подумал сохранить в цифровом виде результаты недельной работы. Сэнди не обновляла данные в компьютере три недели. В результате ни у кого нет свежих данных. А у меня сегодня встреча, и мне нужна информация.

– О какой папке речь?

Я надеялась, что Леонард не спросит.

– Дело Макмиллана.

– Так говоришь, папки у тебя нет. А где же она?

Я чувствую себя нашкодившей ученицей, которая не выполнила домашнее задание. Может, свалить все на собаку – мол, она съела папку? Я отмахиваюсь от непочтительной мысли. Нет у меня проклятой собаки.

– Дома.

– Так слетай домой и забери папку, раз это так важно.

Интересно, успею я сегодня купить собаку, а потом подделать дату покупки – изменить на более раннюю – и свалить инкриминируемое мне преступление на псину?

– Ты ведь помнишь, где лежит папка, Клэр?

– Я думала, она в портфеле. Я положила ее туда в пятницу, но сейчас папки там нет.

– А дома ты где ее читала?

– В том-то и дело. Нигде. Руки не дошли.

– Папка пропала. Ты это хочешь сказать?

– Возможно. Но надо посмотреть дома. Вдруг я ее все-таки достала, а потом забыла положить обратно. Или автоматически куда-то сунула. Например, в школьный рюкзак Ханны.

– Что? – Леонард не верит собственным ушам.

– Извини, я пошутила. Насчет рюкзака. – Разрядить обстановку не удалось. – Послушай, я перенесу встречу на другой день. А тем временем поищу папку.

– Ясное дело, пропасть должна была именно макмиллановская папка, черт возьми. Ну что тебе стоило посеять документы по какому-нибудь паршивенькому разводу, а?

Меня вновь награждают убийственным взглядом, я виновато смотрю на стол.

– Не забудь извиниться перед Сэнди и Ниной. – Очередной грохот двери, и Леонард исчезает.

Позвонить маме или Люку, пусть поищут папку? Нет, не стану. Там я сейчас не в фаворе. Впрочем, и здесь тоже. Я хватаю сумочку и бегу в магазинчик через дорогу. Покупаю пирожные и роскошный горячий шоколад со всевозможными вкусностями: сливками, шоколадными капельками и жевательным зефиром. Вручаю это подношение Сэнди с Ниной и рассыпаюсь в льстивых извинениях.

Генеральная репетиция перед такими же извинениями, в которых мне предстоит рассыпаться дома сегодня вечером. На телефон приходит сообщение. От Пиппы.

Выпьем по-быстрому кофе под названием вино? Я в городе. Целую.

Я улыбаюсь. Друг мне сейчас нужен. Я назначаю ей встречу через час.

Через час я сижу у окна в кулинарии. Встреча с Макмилланом успешно перенесена, хоть и неохотно с его стороны, и я начинаю расслабляться – впервые за весь день.

– Твое сообщение пришло очень кстати. – Я рисую большим пальцем линию на запотевшем бокале с вином. – Если честно, день выдался препаршивый.

Я рассказываю Пиппе все: не только об исчезнувшей папке, но и о скандале дома.

– Что тебя больше беспокоит? Папка или Элис? – спрашивает подруга.

– Не знаю, – искренне отвечаю я. – Потерю папки я переживу. Хотя досадно, конечно. Да и стыдно будет признаваться, что я посеяла кучу документов.

– А Элис? Тоже переживешь?

Я тяну время, пью вино.

– Хорошо бы… – Я отвожу взгляд. – Хорошо бы с ней было полегче. Все встало вверх тормашками. Не понимаю, в чем дело, но что-то не так. Может, у меня завышенные ожидания? Я ведь не наивная дурочка. Я понимаю, что для душевной близости нужно время, только мои отношения с Элис почему-то становятся хуже, а не лучше. Она вошла в нашу жизнь, будто сияющая звезда, и все в нее тут же влюбились. Все, кроме меня.

– О, что я слышу? Нотки ревности?

– Так заметно? Кошмар. Я, оказывается, ревнивая, представляешь? Я в себе такого не подозревала. Но у меня ощущение…

Язык не поворачивается закончить предложение – очень уж по-детски оно звучит.

– Ощущение, будто она крадет твою жизнь, – договаривает за меня Пиппа.

– Вот именно. Видишь, до чего я безнадежна? – Это утверждение, а не вопрос.

Мы допиваем вино, и Пиппа заказывает кофе. Лично я не отказалась бы от добавки вина, но нам обеим скоро за руль, поэтому пусть будет кофе. Мы сидим молча, Пиппа явно хочет что-то сказать. Когда официант приносит заказ и уходит, она начинает:

– На днях я встретила в деревне Элис. Она говорила?

– Нет. Удивительно, как ты ее вообще узнала. В смысле, ты же видела Элис лишь раз, у нас на вечеринке.

– В том-то и дело. – Пиппа ставит чашку на блюдце, кладет руки на стол и подается вперед. – Я приняла ее за тебя.

– За меня?

– Ага. У меня еще в голове мелькнуло – странно, ты в деревне в разгар рабочего дня? Ну мало ли, думаю, вдруг ты попросила выходной. В общем, Элис вышла из магазина, а я стояла у подножья холма. Я ее окликнула, она не обратила внимания, тогда я завопила нежным голоском рыбной торговки – я так База зову, когда он торчит в сарае в конце сада и ничего не слышит.

– Почему ты приняла ее за меня?

– Я как раз к этому подхожу. Волосы она собрала в хвост, как у тебя. Ты вот и сейчас с хвостом. На ней были темно-синие джинсы, кроссовки и, только вдумайся, синяя кофта с белыми и зелеными рыбками.

– Такая же, как у меня. Я ее вместе с тобой покупала, в маленьком таком бутике на Лейнс. И надевала ее в субботу на вечеринку. – Я тоже отставляю чашку и подаюсь к Пиппе. – Элис была одета, как я?

– Один к одному. Говорю же, я перепутала ее с тобой.

– И ты с ней пообщалась.

– Ага. Сказала, что приняла ее за тебя, а она со смехом ответила – мол, сестры часто бывают похожи, ничего удивительного.

– Зачем она это делает? Зачем одевается, как я?

– Послушай, Клэр. Я не хотела ничего говорить, но я – твоя подруга и не говорить не могу. Если что, не слушай меня. Я ведь точно ничего не знаю…

– Оговорки пропустим, – предлагаю я. – Они ни к чему.

– Элис мне почему-то не нравится. Называй это как хочешь – шестым чувством, женской интуицией, только есть в твоей сестре какая-то червоточинка. На вечеринке я несколько раз замечала, как Элис на тебя смотрит. Будто планы мести вынашивает. Однажды она поймала мой взгляд, и выражение ее лица вмиг изменилось, я даже подумала – уж не померещилось ли мне? Элис улыбнулась сладко-сладко, меня чуть не вырвало. А ты же в курсе, я большая сладкоежка.

– Значит, я ничего не выдумываю?

– Нет. Временами она откровенно липла к Люку, я еще подумала – хорошо, что ты не видишь. Если б это был мой Баз, я бы ей при всем народе нос отням-ня́мала!

– Почему «отням-ня́мала»? – смеюсь я.

Пиппа тоже смеется:

– Так Дейзи в три года говорила, когда они с Базом шутливо боролись. «Папа, я сейчас тебе нос ням-ням»!

Мысль об умилительной маленькой Дейзи отвлекает меня от собственных бед. Я смотрю на часы.

– Мне пора. Спасибо за поддержку, большое спасибо.

Уже на улице я обнимаю подругу и, не удержавшись, спрашиваю:

– Думаешь, я еще намучаюсь с Элис?

– Если ты задаешь такой вопрос, то уже знаешь ответ. Она немножко чокнутая. Пусть у вас и общая ДНК, но остальное – точно не совпадает. Хотя у Элис, похоже, другое мнение на этот счет. Ты и оглянуться не успеешь, как она примчит в твою контору и начнет выдавать себя за тебя. – Пиппа со свистом крутит пальцем у виска и отправляется к машине. На ходу машет мне рукой и исчезает за углом.

Я не спеша бреду в контору, обдумываю разговор. Сажусь за стол – и тут же принимаю решение, что делать дальше. Вновь вскакиваю.

– Сэнди, я уеду пораньше. Голова болит, да и папку искать надо. На сегодня у меня больше никаких встреч не запланировано. Записывай все сообщения, утром я с ними разберусь.

– Хорошо, конечно. Выздоравливай.

– Спасибо. И еще раз прошу прощения за вспышку.

Леонарду с Томом об уходе не сообщаю. Мне стыдно смотреть им в глаза. Рано или поздно Том непременно вспомнит мой сегодняшний позор, но сейчас я к этому не готова. Есть дела поважнее.

Минут через сорок я уже дома: трасса за городом запружена, но я вскоре сворачиваю на дорогу к Литтл-Дрей и дальше добираюсь без помех. Под нашим навесом – два пустых места.

Какое облегчение! Мама вчера, по-моему, упоминала, что они с Элис собираются на мыс Бичи-Хед. Эта скала пользуется популярностью у самоубийц. Может, подсказать сестре, пускай и она?..

Я гоню крамольную мысль прочь. Люк поехал за Хлоей, в детский сад при начальной школе Бадлингтона. У меня от силы полчаса, потом кто-нибудь вернется.

Я уверена, что дом пуст, но на всякий случай кричу «привет» и быстро пробегаю первый этаж. Вверху опять кричу. Никого. Ноги сами несут меня к комнате Элис. Я замираю перед дверью. Сестра вполне может быть у себя: отдыхать, смотреть телевизор или делать что-нибудь еще. Я шагаю вперед и стучу.

– Элис? Это я, Клэр. Ты тут?

В ответ тишина. Я берусь за латунную ручку, медленно поворачиваю ее вправо. Пружина внутри возмущенно скрипит. Она скрипит, сколько я себя помню. В детстве я всегда знала, когда Элис по ночам бродит по дому, – скрип выдавал ее с головой. Толкаю дверь, она трется о толстый ковер. Заглядываю внутрь. Кровать убрана; стеганое пуховое одеяло, голубое с белым, аккуратно расправлено. Шторы раздвинуты, оконная рама чуть приподнята, и легкий ветер раздувает тюль.

Я смотрю в глубь комнаты, на еще одну дверь. За ней – ванная. Когда-то там была гардеробная, но ее переделали по папиной задумке. Он многое модернизировал в нашем старом доме; начал с того, что пристроил к каждой комнате санузел. Я смутно помню, как родители вечером спорили в кухне. Про какую-то гостиницу. Тогда я ничего не поняла, но, став взрослой, пришла к выводу, что папа хотел открыть у нас мини-гостиницу с завтраками, а мама возражала. Все так и осталось в теории – через пару месяцев отец уехал.

Дверь в ванную приоткрыта, и я вновь зову Элис – вдруг она там?

Первым делом шагаю к платяному шкафу. Одежды в нем немало. Поразительно, Элис развешивает наряды по тому же принципу, что и я. Блузки и кофты вместе, за ними юбки, потом пиджаки. Хотя ее гардероб все же поскуднее моего. Я смотрю на блузки-кофты, раздвигаю вешалки. Вот она, синяя кофта с зелеными и белыми рыбками, в самом центре. Итак, Пиппа оказалась права. То есть слова подруги я под сомнение не ставила, просто мне нужно было увидеть это своими глазами. Я потрясенно разглядываю висящую рядом с кофтой футболку. Голубая и белая полоска, красная окантовка на рукаве. У меня есть точно такая же вещь. Я лихорадочно роюсь в остальной одежде. Синяя джинсовая юбка – очень напоминает ту, которую я надевала под кофту с рыбками.

Отступаю от шкафа – словно от края скалы отхожу. В голове все плывет, я едва не падаю, с трудом прихожу в себя. Закрываю глаза. Открываю – и изучаю наряды Элис еще раз, уже внимательнее. Да, они определенно похожи на мои как две капли воды. Чья же это одежда?

Выскакиваю на лестничную площадку и бегу в свою комнату, следующую по коридору. Рву на себя дверцы шкафа, расталкиваю вешалки, ищу наряды, которые я только что видела у Элис. Их нет.

– Вот черт, это мои вещи, – говорю я вслух.

И осекаюсь от собственного злого голоса. Сердце стучит в горле, дышу я быстро и тяжело. Нужно взять себя в руки. Мои вещи у Элис? Ну и что? Она их позаимствовала, такое уже бывало, и не один раз.

Я вновь иду к ней в комнату с намерением вернуть свою одежду, но тут меня осеняет. Ну конечно! Это может сыграть мне на руку. Я аккуратно поправляю вешалки в шкафу Элис и закрываю его.

Оглядываю комнату. Мое внимание привлекает туалетный столик. Точнее, флакон духов на нем. Серебристая крышка, бутылочка в форме песочных часов. Нюхать нет необходимости: я и так знаю, что это «Эйвон» с моего туалетного столика. Все равно подношу их к носу, чтобы удостовериться окончательно. Откуда у моей драгоценной сестрички такие же духи? Они на вес золота, их сняли с производства пару лет назад. Это послужит еще одним доказательством.

Я усаживаюсь на пуфик перед туалетным столиком и выдвигаю ящики. Да, так делать нехорошо, но я себя оправдываю. Нижнее белье разложено аккуратными стопками, в том же порядке, что и у меня. Почему-то я не удивлена. Закрываю ящики и смотрю на свое отражение. Вспоминаю фотографию Элис с подругой, которую сестра прислала нам с мамой. Как мы тогда радовались!

Замечаю в зеркале прикроватную тумбочку. Она притягивает меня, как магнит. Я уже порылась в туалетном столике сестры, какой смысл теперь идти на попятную? Нет уж, доведу дело до конца.

Я выдвигаю единственный ящик тумбочки. Потрясенно смотрю внутрь. Там лежит серебристая рамка – в такую же было оправлено наше с Люком свадебное фото. Однако здесь не только рамка, еще и фото. Элис в Брайтоне, на морском берегу, но не одна. Рядом – Люк. Они обнимают друг друга и беззаботно улыбаются в объектив. У меня пересыхает во рту. Ноги слабеют, и я опускаюсь на край кровати. Сердце выпрыгивает из груди. Я медленно моргаю, вновь смотрю на фото – может, я все выдумала?

Нет, вот они стоят, с широкими улыбками. Мой муж и моя сестра. Смеются надо мной.

Глава 15

Скорей бы все вернулись домой! Тогда я покажу Люку и маме, какая Элис на самом деле. Я заранее чувствую себя немного виноватой, ведь я причиню маме огромную боль, но они должны знать правду: Элис – интриганка, обманщица и даже фантазерка, если судить по фотографии в прикроватной тумбочке. Не терпится послушать, как она все это объяснит.

Приезжают мама с Элис и, конечно, удивляются, обнаружив меня дома. Мама входит в кухню одна.

– Где Элис? – Обмен любезностями я пропускаю.

Мама замирает, внимательно смотрит на меня – чувствует неладное.

– Не ожидала тебя здесь увидеть. Ты успокоилась? – Она ставит на стол две сумки с покупками и изучает почту на столе.

– Утром я себя неважно чувствовала. – Я выглядываю в коридор. – Сестра с тобой?

– Она в ванную заскочила. Клэр, ты до сих пор какая-то взвинченная. Не хочу нового скандала.

– Почему она не пошла в туалет внизу? – Я не обращаю внимания на мамино замечание, поскольку вижу приоткрытую дверь туалета на первом этаже.

– Понятия не имею. Какая разница?

На лестнице слышны шаги – Элис сбегает вниз. Игриво огибает последнюю стойку перил и одаривает меня сияющей улыбкой:

– Привет, Клэр. Ты как? Не на работе?

– Очевидно. Я куда-то задевала важную папку и вернулась, чтобы ее найти. Надо полагать, вы ее не видели?

– К сожалению, нет, милая. – Голос мамы становится мягче. – Ты смотрела на столе в кабинете?

– Да, но я туда в выходные не заходила. Честно говоря, я вообще не доставала папку из портфеля.

– Выходит, домой ты ее не привозила, – беспечно сообщает Элис и начинает разбирать покупки.

Привычным жестом ставит банку консервированной фасоли в буфет. Словно проделывала это уже сотню раз. Словно она тут хозяйка.

– На работе папки нет. Значит, она тут, – бросаю я.

В лице сестры мелькает что-то неуловимое, но она тут же отворачивается. Неужели легкая улыбка – едва заметная, на кончике губ?

– Ты точно не видела папку, Элис? – уточняю я.

Она смеется, будто я сказала несусветную глупость.

– Клэр, я не видела папку, честное слово. Я даже не знаю, как она выглядит. Ты везде проверила?

– Конечно! – огрызаюсь я.

– Клэр! – Мама смотрит на меня укоризненно. – Элис хочет помочь. А ты давай-ка лучше поставь чайник.

Я так и делаю. Когда заканчиваю готовить чай, приезжает Люк.

– Мамочка! – кричит Хлоя и бежит ко мне.

Я подхватываю ее на руки.

– Здравствуй, милая. Как дела в садике? – Я целую дочь, кружу ее и опускаю на пол. – Пить хочешь?

– Да. Сока, пажалута. – Хлоя еще не все слова выговаривает правильно.

Я встречаюсь взглядом с Люком, несмело улыбаюсь. В каком он настроении?

– Ты в порядке? – роняет муж.

С унынием отмечаю его холодный тон. Люк обходит меня, даже не поцеловав.

– Как дела? – не отстаю я.

– А ты как думаешь? – скучным голосом отвечает он. – У тебя как?

– Не очень. Я потеряла папку. Вот приехала пораньше, чтобы поискать. – Я изо всех сил делаю вид, будто между нами все нормально.

– То-то я гадал, почему ты дома.

– Мне нужно забрать сегодня Ханну и Дейзи с собрания скаутов. Пиппа попросила.

Я чувствую на себе взгляд сестры. Наливаю кофе, подаю чашку Люку. Тот цедит сквозь зубы «спасибо».

– Ой, Элис, совсем забыла, – как бы невзначай бросаю я и прислоняюсь к тумбе. – Пиппа сказала, что она на днях видела тебя в деревне.

– Пиппа? А, точно, твоя подруга. Да, мы с ней случайно встретились, – подтверждает Элис.

– Забавно, она приняла тебя за меня. – Я выдавливаю из себя смешок. – Ты была в такой же кофте, как у меня. Помнишь, синяя кофта с зелеными и белыми рыбками?

Элис на мгновенье теряется. Я бросаю взгляд на Люка: тот наблюдает за спектаклем. Мама тоже.

– Э… Да нет, – говорит Элис. – Не была я в такой кофте.

– Пиппа очень наблюдательная. Она бы не перепутала, – возражаю я. – И вообще, я ту кофту уже несколько дней не видела. Послушай, если ты ее взяла, не беда, только надо спрашивать. То же самое и с моей полосатой бело-голубой футболкой, и с джинсовой юбкой. Не бери сама мои вещи, сначала спрашивай. Хотя мне не очень хочется, чтобы ты заходила в мою комнату без предупреждения. Я знаю, розовую футболку тебе недавно выдала из моего гардероба мама, но на будущее спрашивай разрешения у меня, пожалуйста.

– Клэр, о чем ты? Я ничего не понимаю. – Элис смотрит на маму в поисках поддержки.

– Я тоже, – кивает та.

– Я не брала твоих вещей, – сообщает Элис.

– Правда? Значит, Пиппа врет? – спрашиваю я, пристально глядя сестре в глаза, и жестом останавливаю маму, когда та хочет вмешаться. – Пиппа врет? – повторяю.

– Я бы не стала обвинять ее во вранье. Она, скорее, ошибается.

– И если мы заглянем в твой шкаф, то моих вещей там не найдем?

– Клэр, не начинай, – предостерегает Люк. Сколько слов! Больше, чем я услышала от него за последние несколько дней. – Не надо так. – Люк виновато косится на Элис.

– А по-моему, надо, – не уступаю я.

– Да пожалуйста, – пожимает плечами Элис. – Пойдемте все вместе, посмотрим. – Она отставляет чашку и марширует наверх.

Я иду следом. Думаю, мама с Люком понимают, что выбора у них нет. Я оглядываюсь. Люк берет на руки Хлою и направляется за нами.

Мы выстраиваемся перед платяным шкафом, будто в ожидании спектакля. Элис картинным жестом распахивает дверцы и отходит в сторону. Ни дать ни взять ассистентка фокусника.

Я протягиваю руку к вешалкам с кофтами. Моей, с рыбками, не нахожу. Бегло просматриваю одежду. Юбки и полосатой футболки тоже нет. Заглядываю вниз шкафа, там только обувь. Вновь перебираю вешалки, но моих вещей тут определенно нет. Я круто разворачиваюсь.

– Они здесь были, – говорю.

– Ты рылась в моих вещах! – с преувеличенным ужасом констатирует Элис.

– Куда ты их дела? – Я испепеляю ее взглядом.

– Клэр! – предостерегает Люк. Он понимает, что я сейчас взорвусь.

Я не обращаю на него внимания, расталкиваю маму с сестрой и подлетаю к прикроватной тумбочке.

– А что ты скажешь на это? – Я рывком выдвигаю ящик.

Вижу упаковку бумажных носовых платков, зарядное устройство от мобильного телефона и сам телефон. Фотографии нет. Она исчезла.

– В ящике лежало фото. На нем Элис и Люк. Я видела. – Я вновь поворачиваюсь к своим присяжным.

– Клэр, выйди, пожалуйста, из моей комнаты, – говорит Элис.

– Ты все убрала, да? – До меня вдруг доходит, что она сделала. – Только что, когда вернулась домой. Ты поэтому и побежала в туалет наверх.

– Не понимаю, что на тебя нашло, Клэр, – поджимает губы мама. Смотрит на Элис, обнимает ее. – Прости, дорогая. Клэр слишком много работает. Вот и срывается от усталости. Не плачь, солнышко, пожалуйста. Ох, Элис, иди ко мне, милая. Садись. – Мама усаживает сестру на кровать.

– Мама, мои вещи были тут, честное слово! А в тумбочке лежала фотография. Я видела ее своими глазами.

– Люк, забери Клэр. Она довела сестру до слез.

Люк вновь берет на руки Хлою и смотрит на меня.

– Не устраивай сцен, – холодно советует он.

Я хочу возразить, но передумываю. Хлоя цепляется за Люка и глазеет на меня с опаской.

– Я ничего не выдумала, – бросаю я, покидая комнату.

Шагаю прямиком к себе. Рывком открываю дверцы гардероба. И почти не удивляюсь, когда одежда, еще недавно висевшая в шкафу у Элис, теперь висит у меня. Люк в спальне. Он опускает Хлою на кровать и подходит ко мне. Выдергивает из шкафа кофту, футболку и юбку.

– Ты это искала? – Люк швыряет вещи мне в руки одну за другой.

– Люк, они были у нее. Я не вру. Зачем мне?

Муж придвигается ближе, нависает надо мной.

– Приведи в порядок свои хреновы мозги, – тихонько цедит он.

Хлоя вроде бы не слышит, она занята плюшевым медведем, которого забыла тут утром.

Я в бессильном отчаянии швыряю вещи обратно в мужа.

– Хочешь сказать, я вру? Почему ты мне не веришь?

– Ты же адвокат. Сама подумай, – говорит он. – Даю подсказку. Вот это называется уликой! – Люк бросает вещи на пол и в который раз подхватывает на руки дочь. – Пойду остужу Хлое чай. А тебе рекомендую остудить голову и извиниться перед мамой и сестрой.

– Она мне не сестра, – шиплю я.

Люк закатывает глаза – мол, сколько можно? – и уходит. В дверях медлит. Одумался? Нет, он просто заглядывает на книжный шкаф. Пересаживает Хлою на правую руку, а освободившейся левой достает что-то сверху, над книгами. Показывает мне:

– Твое?

Я судорожно сглатываю. Зеленая папка-конверт. Мне нет нужды читать надпись, выведенную черным маркером. Я и так знаю, что это дело Макмиллана. Забираю папку у Люка.

– Ее там не было.

– Еще один повод извиниться. Не знаю, какая муха тебя укусила, Клэр, но происходящее мне не нравится. Ты мне не нравишься.

– Я тут ни при чем! Это все она! Ты не видишь, что она делает? Вбивает между нами клин.

Плевать, если я кричу. Плевать, если Элис слышит.

Из ее комнаты прилетает грозная, как туча, мама. Едва не отталкивая Люка, застывает передо мной.

– Послушай-ка, юная леди. – Если бы не ее разгневанное лицо, я бы похихикала над «юной леди». Так мама называла меня, когда мне было лет десять. – Твоя сестра горько плачет. Из-за тебя. Не думала, что когда-нибудь я такое скажу, но мне стыдно. Стыдно за тебя, Клэр Теннисон. Доводить родную сестру! Как можно? Она хочет уехать, уехать назад в Америку, навсегда. – Мамин голос обрывается. Она с трудом продолжает: – Если Элис уедет, я тебя не прощу. Слышишь? Никогда.

Мама исчезает, я даже не успеваю ничего сказать. Ее последние слова ранят меня в самое сердце. Я в оцепенении смотрю на Люка.

Раньше он бы меня обнял, облегчил мою боль, но сейчас… Люк стоит неподвижно. Ледяная статуя. Как же так? Почему? Ведь еще недавно… Почему я стала изгоем в собственной семье?

– Клэр, что с тобой происходит? – Люк делает шаг ко мне, злость из голоса исчезает. – Я за тебя переживаю. Ты разрушаешься у меня на глазах, но не позволяешь себе помочь.

– Неужели ты не видишь, что происходит? Не замечаешь, что делает с нами Элис?

– Она старается вписаться в семью. Разве не этого ты хотела? Я понимаю, тебе трудно вновь делить с ней свою жизнь, тем более что раньше мы все были лишь в твоем распоряжении. Но хватит ревновать. Ты постоянно анализируешь Элис, следишь за каждым ее шагом, приписываешь ей какие-то темные замыслы. Перестань. Возьми себя в руки, малыш. Очень тяжело видеть тебя такой.

– Ты меня не слушаешь, – рявкаю я. – Никто не слушает. Она вас всех одурачила!

Я пролетаю мимо Люка на лестницу, сбегаю вниз. Хватаю сумку и ключи от машины. Папка с делом Макмиллана до сих пор у меня в руках. Запрыгиваю в машину, швыряю папку и сумку на пассажирское сиденье и рву с места. Колеса прокручиваются на гравии.

Поначалу я сама не знаю, куда еду – лишь бы подальше от дома, от любимых людей, с которыми мне сейчас больно. Возвращаюсь мыслями к Люку. Он даже не попытался меня защитить, взглянуть на ситуацию моими глазами. Я могу понять маму – в каком-то смысле могу. Думать о дочери плохо она не хочет. Мама всю жизнь страдает от чувства вины, корит себя за потерю Элис. И теперь чувствует себя в неоплатном долгу перед Элис, всячески ей угождает. За долгие годы в маме накопилось целое море нерастраченной любви, нужно же ее куда-то выплескивать. Это я понимаю. Мама любит Элис. Но Люк, почему он так со мной? Будто Элис ему дороже меня.

В памяти неожиданно всплывает фото: Элис и Люк на берегу моря. Фото сменяют другие картинки: Элис и Люк смеются на выходе из i360; Люк пишет портрет Элис; они наедине в студии; ноги Элис выглядывают из-под растянутой футболки, Люк с восхищением на них смотрит. Люк и Элис переглядываются… Картинки наплывают на меня, рассыпаются, нагло лезут в голову. Ах, подлец! Он ее трахает!

Я должна бы плакать. Должна выть от боли в разбитом сердце, но я слишком зла. Нет, не просто зла – я в ярости. В бешенстве. Доведена до белого каления. Я жму на газ и осыпаю Люка ругательствами. А я-то его поддерживала! И его самого, и его долбаное искусство! Значит, вот как он мне платит? Спит с моей сестрой! Я врезаю кулаком по рулю. Внутри бушует гнев.

Я с удивлением понимаю, что торможу перед домом Тома, неподалеку от брайтонской набережной. Я не планировала к нему приезжать. Как меня сюда занесло? Не помню, чтобы я принимала такое решение.

Какого дьявола я тут делаю? Провожу ладонями по лицу, потом по волосам – надо же, они до сих пор собраны в хвост. Здесь мне не место, но куда же поехать? На берег моря, там хорошо. Я завожу машину, включаю первую передачу. И тут дорогу мне перегораживает знакомый синий «БМВ».

Я смотрю на Тома, он смотрит на меня. Выбирается из автомобиля, идет ко мне. Молча открывает водительскую дверцу, просовывает голову в салон, глушит двигатель и вынимает ключи из зажигания. Тянется к ремню безопасности, отстегивает его, забирает мою сумку и папку. Бросает на нее взгляд, но по-прежнему ничего не говорит. Потом за руку выводит меня из машины. Запирает ее, провожает меня к своему «БМВ», усаживает на пассажирское сиденье и едет на подземный паркинг.

Мы поднимаемся в квартиру к Тому, все так же без единого слова; он наливает нам бренди. Молча пьем. Допив, я ставлю стакан на стол. Том обнимает меня, привлекает к себе. Я не возражаю. Мне нужна поддержка. Нужна доброта. Нужна любовь.

Следующий час я излагаю Тому последовательность событий. Выпиваю еще две порции бренди.

– Ничего себе, – говорит Том. – Кто бы мог подумать. Элис казалась очень, ну, очень…

– Милой, – подсказываю я. – Да, знаю. Все так говорят.

– А Люк! Вот уж кто меня удивляет. Он должен стоять за тебя горой, защищать, а не внушать тебе, будто ты делаешь что-то плохое. – Том на миг умолкает. – Если только, конечно… Нет, прости.

– Что ты хотел сказать?

– Неважно. Меня это не касается.

– Том, ты мой старый друг. Поэтому – касается.

– Не надо, Клэр. Не сделать бы хуже. Не хочу я вбивать клин между мужем и женой. Уж я-то знаю, каково это.

Том имеет в виду бывшую жену Изабеллу и измену, которая разрушила их брак.

– Говори, не бойся. Ты думаешь, что у Люка роман с Элис.

– Заметь, я молчу.

– Молчишь. Но думаешь. Я, представь себе, тоже так думаю. Подлец. – Во мне вновь вспыхивает злоба.

– Ох, Клэр… Неужели все так плохо?

У меня из глаза выкатывается слезинка, потом еще одна. Миг – и слезы уже бегут ручьем. Том прижимает меня к себе. Гладит по голове. По спине. Шепчет – ничего-ничего, поплачь. И я плачу. Добрых десять минут. Затем Том извлекает из кармана платок, промокает мне глаза, вытирает лицо.

– Прости, – всхлипываю я. – Совсем расклеилась.

– Не извиняйся.

Голос у Тома мягкий, и я вдруг осознаю, как близко мы сидим. Его голова прижата к моей. Потом – не знаю, когда и по чьей инициативе – наши губы встречаются, и это совсем не похоже на короткий дружеский поцелуй. Я вновь в Оксфорде, нам вновь по двадцать, и Том утешает меня после бесплодных поисков сестры. Какая ирония – мы с ним опять обрели друг друга, но уже потому, что Элис нашлась. Точнее, нашла нас.

Нет сил об этом думать. Слишком больно. Невыносимо. Но здесь, в объятиях Тома, мне спокойно. Они напоминают о студенческих годах, когда все шло прекрасно, когда впереди лежало восхитительное, безоблачное будущее. Когда еще не было взрослой ответственности. Когда папки не терялись. Судебные дела не изматывали душу. А муж не изменял.

Глава 16

В голове вдруг щелкает, и меня выбрасывает в реальность. Черт, что я делаю?! Я выпутываюсь из объятий Тома. Слава богу, дальше поцелуя дело не зашло. Целоваться, конечно, тоже нельзя, но, боже мой, а вдруг бы мы переспали? Что тогда?

– Прости, Том. – Я приглаживаю выбившиеся из прически волосы. – Не могу. Это неправильно.

Том тянется ко мне, хочет еще раз поцеловать. Я отодвигаюсь подальше.

– Нет. Правда, Том, я серьезно.

Господи, в голове все плывет. Руки-ноги не слушаются – вялые, обессиленные.

– Точно? – Том смотрит на меня.

– Точно, – киваю я.

На лице Тома вспыхивает злость – на кратчайшее мгновенье; она тут же исчезает, и он с грустной улыбкой говорит:

– Очень жаль.

От нашей близости мне неловко. Я уже на самом краю дивана; если Том подсядет ближе, то окажется у меня на коленях.

– Люку везет, – сообщает Том. – В погоне за двумя зайцами он ловит обоих.

Мне трудно мыслить ясно, я массирую виски.

– Чужим грехом своего не искупишь, – отвечаю.

Злость на Элис и Люка поутихла, и наконец проснулся мой логический профессиональный ум – проснулся, насколько смог, ведь в голове у меня по-прежнему густой туман. Доказательств того, что Люк спал с Элис, нет. Раньше во мне говорили злость, обида и ревность. Удивительно, до чего сильны эти чувства, когда они смешаны. Словно гора вареных спагетти: все запутано и переплетено. Я же предпочитаю мыслительный процесс, больше похожий на спагетти сырые – прямые линии, упорядоченные и понятные.

– Я не прошу тебя собрать чемоданы, бросить Люка и переехать сюда. Я лишь предлагаю тебе безопасное убежище, на любой срок. – Том протягивает стакан с бренди. – Держи. Допивай, потом все обсудим.

– Нет-нет, не буду. Прости. Мне хватит. На редкость крепкая штука, из чего ее делают? Я жутко устала.

Глаза слипаются. Я готова уснуть прямо здесь и сейчас.

– Тогда посиди минутку. Я сварю кофе.

– Спасибо, кофе – это хорошо.

Я поудобнее устраиваюсь на диване, Том подкладывает мне под голову подушку, и я закрываю глаза. Он гладит меня по лбу.

– Без обид? – спрашивает.

– Без обид, – подтверждаю, еле шевеля языком от усталости.

Потом еще чувствую, как на меня до самого подбородка натягивают одеяло, подтыкают со всех сторон, – и все. Открываю глаза. Прихожу в себя не сразу. Где я? В комнате сумрачно, но за окном еще не совсем темно. Я озираюсь и тут с неожиданной ясностью понимаю, где нахожусь. В гостиной у Тома.

Ухо улавливает чье-то слабое дыхание, я хочу повернуть голову, но она жутко болит, поэтому я просто скашиваю глаза вправо. Рядом на диване спит Том. Он в футболке и спортивных штанах. События последних часов мало-помалу всплывают перед моим внутренним взором. Сначала обнажается один слой памяти, потом второй, третий: как в игре, где участники передают друг другу посылку и постепенно ее разворачивают.

Я сдергиваю одеяло и с облегчением обнаруживаю на себе полный комплект одежды. Не хватает лишь пиджака, перекинутого через диванный подлокотник, и туфель – они валяются на полу, явно кое-как сброшенные, а не аккуратно снятые. На столике два стакана для бренди. Один наполовину полный, другой пустой. Рядом – чашка кофе, нетронутая и ледяная. Еще на столике лежат фотоаппарат, мобильный телефон, скомканный платок и дело Макмиллана. Потом я вспоминаю про поцелуй.

Меня с головой накрывает паника. Я поцеловала Тома! Не в щеку, по-дружески, а в губы, по-настоящему.

Черт!

Очередной слой обертки слетает с посылки, и я вспоминаю свое «нет», сказанное Тому. Слава богу. Дело не зашло слишком далеко. Хотя грудь все равно стискивает чувство вины.

Нужно ехать домой. Искать выход из неразберихи, в которую превратилась моя жизнь.

Я надеваю туфли, встаю, очень неуверенно. Держусь за спинку дивана, пока не обретаю равновесие. Забираю свои вещи и на цыпочках выхожу из квартиры. В машине перерываю сумочку в поисках телефона.

Когда вижу список сообщений и пропущенных звонков, сердце у меня падает. Три звонка и эсэмэс от Пиппы. Пять звонков, три эсэмэс от Люка. И три голосовых сообщения. Как я все это пропустила? Громкость отключена! Не помню, чтобы я ее отключала. Непослушными пальцами верчу телефон, снимаю блокировку экрана, листаю эсэмэски.

– Черт. Черт. Черт!

Я едва не рыдаю. Как же так? Голосовые сообщения наводят на меня ужас. Одно от Люка, другое от Пиппы. О боже. Я забыла забрать девочек со скаутского собрания. Как? Что со мной такое? Эгоистка. Я была так занята мыслями об Элис и своими переживаниями, что напрочь выкинула из головы собственного ребенка и ребенка подруги. А теперь… кошмар… теперь от Пиппы пришло сердитое сообщение: Дейзи в больнице, Пиппа с ней – страшно злится и винит во всем меня.

Я сую телефон в подставку, включаю громкую связь и звоню Люку. Руки дрожат. Завожу машину, срываюсь со стоянки в сторону брайтонской больницы. Черт, я ведь выпила бренди, да еще без закуски. Чувствую я себя хорошо, только голова немного болит. Надо было глотнуть кофе, хоть бы и ледяного. О, у меня в сумке есть вода, точно. Одной рукой нашариваю бутылку, снимаю колпачок со спортивной крышки, глотаю воду. Она теплая, но мне все равно. Люк отвечает.

– Клэр! Где тебя носит? Я тебе звонил. И Пиппа тоже. Ты должна была девочек забрать. Ты сообщения мои получила?

Злится. Сомнений нет. Впрочем, последнее время он только и делает, что на меня злится.

– Да. Прости. Телефон стоял на беззвучном режиме. Что произошло?

– Ну как что? Ты не приехала за девочками после собрания. Поэтому их вожатая, или как там ее, позвонила нам домой. За девочками отправилась Элис. На обратном пути завела их в парк, и там Дейзи сломала руку. Упала то ли с турника, то ли еще откуда. Пиппа сейчас с ней в больнице.

– О боже. Бедная. А Ханна?

– Она в порядке.

– А почему девочек забирала Элис?

– Больше было некому, – с некоторой опаской отвечает Люк.

– Почему? А ты? А мама?

– Мама уехала на заседание своего женсовета, а я, э, уснул. Элис не захотела меня будить и отправилась в Бадлингтон сама.

– Пешком?

– Нет, на моей машине.

– А разве так можно? Сестра ведь не застрахована. Вдруг авария?

– Какого хрена, Клэр! Хватит играть в прокурора. Где была ты?

– Собиралась с мыслями. Ладно, мне сейчас неудобно говорить, я уже около больницы. Позвоню позже.

Поспешно обрываю разговор. Лучше не сообщать Люку вот так, по телефону, что я провела полдня с Томом. Объясню при личной встрече. Сейчас главное – Дейзи.

Сказать, что я персона нон грата – значит ничего не сказать. В приемном покое выясняю у администратора, где найти Дейзи Стент, иду в указанном направлении, но в коридоре на меня почти сразу наскакивает Пиппа.

– Поздновато ты объявилась! – бросает она, не понижая голоса.

Я сконфуженно кошусь на медсестру, которая окидывает нас внимательным взглядом. Пиппа не привыкла выбирать слова. Она всегда говорит, что думает. Мне очень нравится ее прямота, раньше она доставляла нам немало веселых минут. Мы шутим, что у Пиппы отсутствуют фильтры. Но сейчас… Ощущать на себе уколы ее острого язычка ни капли не весело.

– Пиппа, прости. Я ужасно виновата. Я задержалась. А телефон стоял на бесшумном. Прости. – Объяснения звучат жалко, да и сама я жалкая.

– Куда ты пропала? Какого черта не приехала? – Полыхающие гневом глаза Пиппы покраснели от слез.

– Я поссорилась со своими. Сбежала из дома. Прости меня, Пиппа, очень прошу. Как Дейзи?

– Рука сломана. Там сейчас Баз. Скоро гипс наложат.

– Помощь нужна?

– Какая? Помощь нужна была раньше – забрать девочек, но ты не справилась. Какого черта к ним поехала Элис?

– Остальные были заняты.

Не хочу говорить Пиппе, что Люк спал – хватит с нас и одного безответственного родителя. Я открываю рот для очередного извинения, но Пиппа меня обрывает:

– Послушай, Клэр, мы все совершаем ошибки, я понимаю, но когда на тебе лежит ответственность за ребенка, чужого ребенка, ошибкам не место. Баз ничего не знает, зато я еще до его приезда расспросила Дейзи. Так вот, Элис нарочно ее толкнула.

– Что?! Не говори глупостей.

– Думай что хочешь, но Дейзи не врет. Про такое – не врет. Да-да, каждый родитель считает своего ребенка ангелом, я в курсе. И я в курсе, что Дейзи не ангел. Только про важное она не врет.

– Может, ошибается? – говорю я, внутренне готовясь к новой вспышке гнева Пиппы.

Чтобы Элис умышленно причинила вред ребенку? Слабо верится. Да и зачем? Какой смысл? Однако внутри меня звучит тоненький голосок, спорит. Элис не впервой нарушать общепринятые нормы. Мои рассуждения прерывает ответ Пиппы:

– Дейзи не ошибается. Я спрашивала Ханну. Она якобы не знает, что произошло.

– Значит, действительно не знает. – Из профессионального адвоката я тут же превращаюсь в заботливую мать и встаю на защиту дочери. – Ханна не врет, я уверена.

– Вот и я уверена насчет Дейзи. Поговори с Ханной, а потом сообщи мне – правду она сказала или нет.

– Пиппа, это уже никуда не годится. Ханна не станет врать. – Я мысленно скрещиваю пальцы, ведь все дети порой лгут. – Про такое – точно не станет.

– Смотря кто на нее надавит, – роняет Пиппа.

– А где Элис и Ханна вообще?

– Уехали. Нечего твоей сестре торчать возле моей дочери. Да и Ханна была расстроена.

– Можно мне к Дейзи?

– Зачем? Устроишь допрос? Возьмешь с нее клятву говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

– Пиппа, прошу тебя…

– Вот что, Клэр. Сейчас не время. Мне нужно к Дейзи. А тебе – к семье. Разберись, что у вас там за чертовщина происходит.

Я смиренно киваю.

– Хорошо. Я раскаиваюсь, Пиппа. Ты ведь знаешь, правда?

– Мне пора.

– Да, конечно. Я заглажу свою вину перед девочками, когда Дейзи у нас заночует в выходные. Если рука позволит. Пусть Дейзи хотя бы на чай придет. Ладно?

Пиппа буравит меня долгим тяжелым взглядом.

– Вряд ли.

– Ханна будет безутешна.

Она так ждала этой ночевки! Столько всего планировала: небольшую перестановку в комнате, чаепитие, кино с попкорном, ночные беседы в кровати…

– Дейзи не место рядом с Элис. Да и сама Дейзи теперь, наверное, к вам не захочет. Не обижайся, Клэр. Ты тут ни при чем. Дело в твоей сестре.

– Получается, ты наказываешь Ханну за мою ошибку.

– А Дейзи, по-твоему, не наказана? Она руку сломала. Боже мой, Клэр. Хватит думать только о себе. Ночевка Дейзи у вас отменяется. Нечего ей делать рядом с твоей ненормальной сестрицей. Вопрос закрыт.

Глава 17

Дома меня ждет не менее холодный прием, чем в больнице. Рада только Ханна. Она спешит навстречу, обнимает.

Мне очень стыдно из-за того, что я не приехала за дочерью к скаутам. Подвела и ее, и Дейзи. Если бы я не помчалась к Тому и не выпила слишком много бренди, то не уснула бы и все успела. До сих пор не понимаю, почему мой телефон переключился в бесшумный режим.

Я крепко обнимаю Ханну в ответ, впитываю ее любовь. Другого утешения на сегодня мне не положено. Хлоя уже спит, информирует Люк.

Следующий час я провожу с Ханной: купаю, готовлю ко сну. Я пока не спрашиваю дочь о происшествии в парке, но она сама поднимает эту тему, когда мы уютно устраиваемся вдвоем на диване.

– Дейзи выздоровеет? – спрашивает Ханна, жуя печенье и запивая его молоком.

Я смотрю сверху на ее встревоженное личико и от переполняющих меня чувств хочу плакать.

– Да, выздоровеет. Она сломала руку, и врачи наложили гипс. Помнишь, как бабушке в прошлом году, когда она упала?

– А какого цвета гипс?

– Не знаю. Я Дейзи не видела. Только с ее мамой разговаривала. Не переживай, с Дейзи все будет хорошо.

Я не хочу расстраивать Ханну еще сильнее, а потому не рассказываю ей о решении Пиппы насчет ночевки. Возможно, к следующим выходным моя подруга остынет и все-таки отпустит к нам дочь. Я выжду пару дней и позвоню Пиппе, попробую наладить отношения. У меня не так уж много друзей, и хотя раньше я по этому поводу не страдала, но сейчас союзник мне не помешает. Тем более что Люк переметнулся в лагерь противника.

– Ты видела, как все произошло в парке? – Я стараюсь говорить непринужденно.

Ханна гладит пальцем ободок чашки:

– Нет.

– Совсем ничего не видела?

– Нет. Дейзи упала. Я не знаю почему.

– Мне можно доверять. Помнишь, ты рассказала про разбитую фотографию, хотя Элис тебе не велела? Сейчас то же самое. Можешь со мной поделиться, даже если она запретила.

– Почему ко мне все пристают? Я не знаю! – Ханна выпячивает нижнюю губу.

Ладно, не буду настаивать, попробую завтра.

– Хорошо, солнышко. Пойдем-ка наверх. Я тебя укутаю. Если хочешь, полистай перед сном книгу, пять минут.

Элис, похоже, меня избегает. Отсиживается в гостиной у мамы. Я понимаю, что надо бы принести извинения за сегодняшнюю вспышку, но мне трудно себя заставить. Может, я и сожалею о своей несдержанности, но о самой разборке – ничуть. Пиппа права: Элис странная. Думаю, она ведет какую-то игру, но вот какую и зачем, я не знаю.

Я иду в кухню сделать чаю. Там Люк. Стоит, прислонившись к столу и скрестив на груди руки. Лицо у него злое, но я все равно невольно отмечаю, как он красив. Волосы слегка растрепаны, черная футболка и джинсы выглядят совсем просто, но очень сексуально. Неудивительно, что сестру к нему влечет. А я? Думает ли он так же обо мне, или что-то поменялось? Я ему наскучила? Стала неинтересна? В самом деле, я уезжаю на работу, возвращаюсь домой и натягиваю обычную, свободную одежду. Наверное, выгляжу расхлябанно. Элис, конечно, куда соблазнительнее… Мне больно так думать. Очень больно.

Я достаю из холодильника молоко и замечаю фото Элис с подругой, Мартой: оно висит на дверце, под магнитом с сентиментальным стишком про мам и дочерей. Магнит купила не я. Наверняка Элис. Я смотрю на фото и вспоминаю, как обрадовало оно нас с мамой когда-то. Достаю его из-под магнита. Что-то не так. Не пойму, что именно. Вглядываюсь пристальнее.

– Не хочешь объяснить, куда ты исчезла? – произносит Люк.

Я вздрагиваю. Меня так увлекла фотография, что я и забыла о его присутствии.

– Я каталась. Ехала, куда глаза глядят. В конце концов оказалась у Тома.

Мускулы на шее у Люка напрягаются, но лицо бесстрастно.

– У Тома? Тезки Тома Эггара?

– Не у тезки, а у самого Тома Эггара. Других Томов я не знаю. – Я готова пнуть себя за этот раздраженный ответ.

– Зачем?

– Зачем я к нему поехала? Не знаю. Я расстроилась. Говорю же, рванула, куда глаза глядят, и вдруг приехала туда.

– Значит, после ссоры с мужем ты мчишь к своему бывшему… Это что? Око за око?

– Око за око? То есть месть за некий поступок? Надо понимать, между тобой и Элис что-то было? Иначе почему ты так сказал?

– Это просто выражение. Оно объясняет, что происходит у тебя в голове. – Люк стучит пальцем по виску. – В твоей на хрен чокнутой голове, так-то.

– Сам ты на хрен чокнутый, – парирую я. – Том лишь старый друг и коллега. И все.

Теперь признаваться про поцелуй с Томом нельзя.

Чтобы отвлечься от ссоры, я перевожу взгляд на фото Элис и Марты. И тут замечаю. Вот что не так! Вновь вглядываюсь в лица девушек. Они далеко, мелких деталей не рассмотреть, зато часы на заднем плане видны отчетливо. Цифры нанесены задом наперед.

Не выпуская фотографии из рук, я вылетаю из кухни. Люк меня зовет. Шлепает босыми ногами по плиткам, бежит следом. Я же спешу к маме в гостиную.

– Клэр! Ты опять? Остановись на минутку и подумай! – догоняет меня Люк.

Поздно. Я распахиваю двери и замираю перед мамой и Элис.

Они удивленно смотрят на меня. Мама хмурит брови, Элис откидывается назад, скрещивает на груди руки. Кидает быстрый взгляд на фото и, кажется, нервничает. Я не понимаю смысла того, что я обнаружила, но это точно важно. Вот и послушаем оправдания Элис.

– В чем дело, Клэр? – отмирает мама. – Надеюсь, ты пришла с извинениями.

– Нет, я хочу кое о чем спросить Элис, – отвечаю я. Смотрю на сестру. – Помнишь это фото? Ты написала, что ты слева.

– И? – Глаза Элис мечутся с фотографии на меня, потом на маму.

Я показываю снимок им обеим, уточняю:

– Слева, вот тут. Слева, по твоим словам.

– Ну да.

– Это точно ты? – Я стучу по изображению Элис.

– Да в чем дело? – возмущается мама.

– Клэр… – тихонько просит Люк.

Я не обращаю на него внимания.

– Хорошо. Это Элис, какое счастье, – с напускной радостью говорю я. – Тогда почему часы на заднем фоне перевернуты задом наперед?

Я не спускаю глаз с Элис. Та чуть краснеет. Тяжело сглатывает. Потом расплывается в улыбке, которую сменяет смех.

– Ох, Клэр, ну ты и артистка, – заявляет сестра. – Ты меня раскусила. Я отсканировала фото не той стороной. Такая вот я дурочка.

– Но в письме ты указала: я – слева. Если же фото перевернуто, то ты получаешься справа!

– Не понимаю, куда ты клонишь, – вставляет мама. – Какая разница, справа Элис или слева?

Элис на мгновенье отводит от меня взгляд, берет маму за руку и тихо произносит:

– Мне стыдно. Я ничего вам не говорила… Не люблю об этом распространяться…

– О чем, милая? – Мама стискивает ладонь Элис.

– У меня дислексия. Я многое воспринимаю по-иному, например буквы, еще последовательности: ну, дни недели, месяцы. И путаю право и лево.

– Тут нечего стыдиться, – заверяет мама. – Я и не подозревала.

Из меня будто воздух выкачали. Оставили вместо легких лопнувший воздушный шарик. За моей спиной Люк цедит сквозь зубы «молодец».

Элис поднимает на маму огромные печальные глаза:

– Я не хотела признаваться. Клэр ведь очень успешная. А я… На ее фоне я чувствую себя какой-то… не знаю… ущербной. Вы теперь будете считать меня дурой. Папа постоянно твердил, что с такой успеваемостью мне ничего не светит, что я буду всю жизнь официанткой работать…

– Я думала, ты учительница, – говорю я.

Я помню, она это писала.

Элис смотрит на меня.

– Да. Верно. Учительница. Я всем доказала, что они ошибаются. Пусть у меня дислексия, пусть я не читаю книг, но я не дура.

– Однако право и лево ты путаешь.

Я не покупаюсь на ее слезы. Крокодиловы слезы, как по мне. Я знаю, что Элис права насчет дислексии и умственных способностей, и раньше я бы никогда не позволила себе столь обидного высказывания, но моя сестрица обладает талантом будить во мне худшее.

– Говорю же, я хотела доказать всем, что они ошибаются. Особенно папе. – Она всхлипывает и прячет лицо в ладонях.

– Ох, деточка моя родная. – Мама привлекает Элис к себе. Смотрит на меня: – По-моему, на сегодня ты уже достаточно дел натворила.

Боль. Вот что я вижу в ее глазах. Я ранила Элис и тем самым ранила маму. Меня словно ножом по сердцу полоснули.

– Я… простите, – с запинкой выдавливаю я. – Мама. Элис. – Больше ничего сказать не могу.

Внутри я чахну и таю, как злая волшебница Запада из страны Оз, но что-то толкает меня дальше. Называйте это как хотите: настойчивостью, ослиным упрямством или просто развитым профессиональным чутьем. Ничего не могу с собой поделать. Желание выяснить правду меня подстегивает. Снедает.

– Знаешь, со мной теперь Пиппа не разговаривает, – сообщаю я сестре.

Боль в маминых глазах усиливается. Боль в моем сердце – тоже, но я глушу ее, как всю жизнь глушу боль от того, что меня бросил отец.

– И не разрешает Дейзи к нам приходить. Говорит, будто Дейзи тут в опасности. Что сегодня произошло, Элис?

– Ради бога, Клэр. Когда ты уже успокоишься? – Это Люк. – Простите, Марион, Элис. Не понимаю, что в нее вселилось.

– Не надо за меня извиняться, – говорю я. – Я ведь никого ни в чем не обвиняю. Просто спрашиваю.

– Бред. – Люк трясет головой. – Пойдем.

Он берет меня за руку, но я вырываюсь.

– Уйди, пожалуйста, – просит мама. – Будь ты ребенком, я отправила бы тебя в твою комнату, но ты взрослая. Вот и веди себя соответственно. А сейчас, пожалуйста, оставь нас в покое.

Униженная и негодующая одновременно, я подчиняюсь. В кухне Люк отодвигает от стола стул, разворачивает его, садится. Устанавливает еще один, лицом к себе. Кивает на стул, я тоже сажусь. Люк выглядит измученным. Он ставит локти на колени, соединяет ладони, как для молитвы. Опускает голову, точно собирается с духом. Затем берет мои руки в свои.

От нашего физического контакта меня в буквальном смысле пронзает током. Я так скучаю по Люку, скучаю по его прикосновениям, по его любви.

– Клэр, я за тебя переживаю, – начинает он. – В последнее время ты сама не своя. Очень вспыльчивая, раздражительная. Ведешь себя так, будто у тебя… паранойя.

Я судорожно втягиваю воздух.

– Паранойя? – переспрашиваю.

Хочу выдернуть руки, но Люк держит их крепко.

– Подозреваешь Элис в каких-то смертных грехах, – продолжает он. – Прямо теория заговора, не меньше.

– Ушам своим не верю. – На этот раз я рывком высвобождаю руки. – Как ты можешь?

– Я ведь беспокоюсь. На тебя слишком много навалилось. Может, возьмешь отпуск? Ты не думала с кем-нибудь поговорить? Только не с другом. С профессионалом.

– С доктором? – фыркаю я.

– Тебе нужна помощь.

Я вскакиваю, стул царапает плиточный пол.

– Не нужны мне доктора. Я не больна! – Я вылетаю из кухни.

Голова разрывается, руки-ноги тяжелые, слабые. Может, я грипп подхватила? Что-то мне нехорошо. Поспать бы как следует. Я забираюсь в постель, выуживаю из прикроватной тумбочки упаковку парацетамола. Выдавливаю из фольги две таблетки. Будем надеяться, утром моей бедной голове станет легче.

Кажется, я проспала лишь час или два, но меня будит настойчивое жужжание – словно рой пчел отстукивает что-то азбукой Морзе. Обычно я просыпаюсь задолго до звонка будильника и не помню даже, как он звучит. Я протягиваю руку, отключаю жужжание. Люк, похоже, в кровать не ложился. Я вздыхаю, вспомнив вчерашнее, и в тысячный раз задаю вопрос: как же до такого дошло? Почему моя жизнь разваливается, а я не могу этому помешать?

Принимаю душ, одеваюсь и бреду вниз. Мама, Элис, Люк, девочки – все здесь. Мы сухо желаем друг другу доброго утра, я сажусь за стол.

– В школе сегодня плаванье, – с улыбкой напоминаю Ханне, стараясь говорить бодро.

– Я собрал ее вещи. – Судя по тону, Люк велит не вмешиваться и не вступать с ним ни в какие беседы.

Неловкую тишину вдруг нарушает входной звонок и стук дверного молотка.

– Кто это так рано? – Мама ни к кому конкретно не обращается.

– Я открою, – встает Люк.

Мы прислушиваемся к голосам из коридора. Затем двери захлопываются, и в кухню входит Люк в сопровождении двух полицейских. Мужчины и женщины.

– Миссис Теннисон? – уточняет женщина. – Клэр Теннисон?

– Да…

Зачем я им? В голове проносятся сотни предположений. Столь ранний визит может означать лишь одно. Что-то случилось. Я поднимаю взгляд на Люка. Таким удрученным он еще никогда не выглядел.

Глава 18

Я растерянно смотрю на полицейских. На своем веку я повидала их достаточно, и мне сразу понятно – визит отнюдь не дружеский. Я кошусь на детей.

Хлоя улыбается:

– Здрасьте, дядя и тетя полицейские.

Женщина коротко улыбается в ответ.

Глаза Ханны полны страха, она испуганно вжимается в стул. Нужно ее успокоить! Бедняжка явно решила, что полицейские пришли за ней – из-за вчерашнего происшествия с Дейзи, наверное.

Я встаю.

– Давайте пройдем в гостиную? – предлагаю я и едва заметно киваю в сторону Ханны.

К счастью, полицейские это замечают. Я приглаживаю Ханне волосы, целую в лоб:

– Не волнуйся, милая. Маме просто нужно поговорить с полицейскими по работе.

Ханна смотрит недоверчиво.

Люк следует в гостиную за нами. Надеюсь, он хочет меня морально поддержать, а не позлорадствовать над происходящим. Лицо у мужа мрачное. Он встает рядом со мной перед эркерным окном. Никто не садится.

– Слушаю вас, – профессиональным адвокатским голосом говорю я. – Чем могу помочь? И представьтесь, пожалуйста.

– Я констебль Эванс, а это мой коллега, констебль Дойл, – сообщает женщина. – А вы, сэр? – смотрит она на Люка.

– Люк Теннисон. Муж Клэр.

Эванс кивает и вновь смотрит на меня.

– Скажите, пожалуйста, где вы были сегодня ночью, с одиннадцати тридцати вечера до шести сорока пяти утра?

– Скажите, пожалуйста, в связи с чем вы спрашиваете?

Я обдумываю следующий шаг. Если бы меня считали невинным свидетелем какого-то происшествия, то подобного вопроса не задавали бы. Я – подозреваемая.

– К нам поступило заявление о порче автомобиля, – говорит Эванс.

– И почему вы спрашиваете об этом меня?

– Клэр адвокат, – поясняет Люк.

Полицейские переглядываются. Эванс переносит вес с одной ноги на другую и продолжает:

– Полагаю, вы знаете миссис Пиппу Стент, проживающую в Малберри-Хаус, на Черч-лейн, Литтл-Дрей.

– Да.

Тревожный колокольчик в голове звенит громче. Неужели Пиппа подала официальную жалобу по поводу происшествия в парке? Я тут же отбрасываю это предположение – оно не объясняет столь раннего визита. К тому же меня нельзя арестовать за то, что я забыла забрать девочек.

– Автомобиль миссис Стент сегодня ночью был поврежден. Умышленно поврежден.

– И вы подозреваете меня? – Я хмыкаю. – Зачем мне портить ее автомобиль?

– Насколько нам известно, вчера у вас с миссис Стент произошла размолвка.

– Пиппа обвиняет меня? Думает, я сделала что-то с ее машиной?!

– Расследование идет по нескольким направлениям. Это – одно из них, – отвечает Эванс.

– А что произошло с автомобилем Пиппы? – спрашивает Люк.

– На нем вмятина сзади, указывающая на удар фаркопом другого автомобиля. И еще надписи. – Эванс сверлит меня взглядом.

Я сама так смотрю на детей, когда требую от них признания в каком-нибудь проступке.

– Что за надписи? – уточняет Люк.

Эванс заглядывает в блокнот. В этом наверняка нет необходимости, но так положено.

– «Иуда. Предательница. Лицемерка».

Эванс многозначительно смотрит на меня. Ждет реакции.

– Очень недвусмысленно, – комментирую я и добавляю: – Но я тут ни при чем.

– Лобовое стекло и дверные ручки измазаны собачьими фекалиями, – продолжает Эванс. – У вас есть собака, миссис Теннисон?

– Нет.

– Однако у вас на крыльце мы заметили туфли, и на одной из них – собачьи фекалии.

Я непонимающе смотрю на Люка, тот растерян не меньше.

– Понятия не имею, о чем вы.

– Давайте вернемся к нашему первому вопросу. Сегодня ночью вы были…

Я морщусь.

– Я провела ночь дома. Легла спать около десяти вечера и встала в шесть утра, по звонку будильника.

– Никуда не выходили? Кто-нибудь может подтвердить? Мистер Теннисон?

Люк отвечает с заметным промедлением:

– Да, Клэр ночью была здесь.

– Всю ночь? Вы точно знаете? Во сколько вы легли спать, мистер Теннисон?

– Около одиннадцати.

– И миссис Теннисон в это время была в постели?

Эванс настойчива. Она своего не упустит, выудит мельчайшие подробности – к несчастью для меня.

– Ну, сегодня ночью я спал внизу, – признается Люк. Эванс вопросительно приподнимает брови. – Я работал допоздна и не хотел тревожить жену. Я довольно часто сплю внизу. Тут нет ничего необычного.

Я молча благодарю Люка за то, что он не упомянул про нашу ссору. Не то у полицейских сложилось бы впечатление, будто я постоянно со всеми ссорюсь. Впрочем, это как нельзя лучше описывает мою нынешнюю жизнь.

– Можно взглянуть на вашу машину, миссис Теннисон? – впервые подает голос констебль Дойл.

Отказать я не могу.

– Хорошо. Возьму ключи.

Мы выходим в коридор, я открываю ключницу. Мой крючок пуст.

– Странно. Ключей нет.

Я безрезультатно пробегаю взглядом по остальным крючкам, ищу небольшой пластмассовый брелок с фотографией: мы с Люком и девочками на водной горке в парке аттракционов прошлым летом.

– В сумке? – подсказывает Люк.

– Я их никогда в сумку не кладу, ты же знаешь.

– Мало ли.

Проверяю сумку. К моему удивлению, ключи обнаруживаются в застегнутом на молнию боковом кармашке.

– Ничего не понимаю.

Что было вчера вечером? Я сунула ключи в сумку? Задумалась о чем-то и не повесила их на место, как обычно?

Похоже, я не способна четко мыслить. Я не могу даже вспомнить собственные действия.

Эванс смотрит на меня с сомнением.

– Теперь можно осмотреть автомобиль? – говорит она с терпением усталой учительницы, дожившей до конца рабочей недели.

На крыльце действительно стоит та самая пара обуви. Мои черные рабочие туфли с маленьким, в дюйм, каблучком. И к внутренней стороне каблука действительно прилипли собачьи какашки.

– Понятия не имею, что эти туфли тут делают, – сообщаю я. – Я бы запомнила, если бы вляпалась в экскременты.

Эванс мне не верит. Не виню ее. Очень уж ненадежные свидетельские показания я даю. Даже на мой собственный взгляд.

Подходим к навесу. Моя машина смотрит носом на улицу, я всегда ее так паркую. Эванс берет у меня ключи и вместе с Дойлом обходит «БМВ», осматривает его со всех сторон. Возле багажника полицейские останавливаются, что-то негромко говорят и подзывают меня.

На фаркопе следы красной краски, на бампере небольшая вмятина. Машина у Пиппы – красная.

– Можете объяснить, что произошло? – спрашивает Эванс.

– Совершенно не представляю. – Пустой желудок сжимается, меня мутит.

– Мы заглянем внутрь?

Эванс нажимает кнопку на брелоке, открывает багажник, светит фонариком в черноту. Пусто. Как и должно быть. Я не вожу с собой кучу хлама. Эванс пригибает голову, светит в дальний угол багажника. Луч выхватывает серебристый аэрозольный баллончик с белой крышкой. Эванс выуживает из кармана полиэтиленовую перчатку, бережно достает баллончик. Автомобильная краска, такую легко найти на заправочной станции.

– Впервые вижу, – говорю я и смутно понимаю, как неубедительно это звучит.

– Там еще что-то есть, – сообщает Дойл.

Эванс извлекает из багажника кассовый чек.

– За краску. Куплена вчера в автосервисе на главной дороге в Брайтон. Оплата наличными. В семь вечера. – Эванс переводит взгляд на меня. – Где вы были в указанное время?

Во рту пересыхает. Все складывается не лучшим образом.

– Я ехала домой из больницы. Навещала Пиппу.

– А, миссис Стент. Это было после того, как вы поссорились из-за происшествия с ее дочерью?

Я киваю. Так, сейчас я посоветовала бы любому на моем месте вызвать адвоката. Улики свидетельствуют против меня. Они, конечно, не бесспорны, но все равно ведут на опасную территорию. Нет веских доказательств, которые связали бы меня с местом преступления или подтвердили бы мою покупку баллончика с краской. Да, следы красной краски на фаркопе машины говорят не в мою пользу, но они не означают, что это сделала я.

– Давайте проедем в участок для допроса и дачи показаний, – говорит Эванс.

– Вы меня арестуете?

– Нет, пока мы собираем доказательства. Вы, конечно, имеете право отказаться. Тогда я, наверное, сочту нужным арестовать вас по подозрению в причинении ущерба. Хотя вы и сами все знаете.

– Но у меня работа. – Леонард с ума сойдет, если я не явлюсь, особенно после вчерашнего прогула. – Можно мне подъехать в участок в обеденный перерыв?

– Нет, миссис Теннисон, мы приглашаем вас сейчас, добровольно.

Я решаю не спорить. Чем быстрее я с этим покончу, тем быстрее попаду на работу.

– Я позвоню Леонарду. – Люк предусмотрителен.

– И, пожалуйста, не трогайте машину, – велит Эванс. – Мы пришлем кого-нибудь ее сфотографировать и взять образцы краски на случай экспертизы.

Констебль Эванс имеет в виду следующее: на тот случай, если я не признаюсь в наезде на машину Пиппы и в нанесении ругательных надписей, а придумаю какое-нибудь другое объяснение красной краске на своем фаркопе, вмятине на бампере и баллончику в багажнике.

Я следую за Эванс и Дойлом в патрульную машину. Люк качает головой и уходит в дом. Когда машина отъезжает, я оборачиваюсь с заднего сиденья. Из окна гостиной за мной наблюдает Элис. Меня пронзает воспоминание: вот так же и я когда-то наблюдала за ее отъездом с отцом. Я сажусь ровно и стискиваю зубы, чтобы не заплакать.

Из участка меня отпускают лишь через три часа. Все это время я даю показания, отвечаю на вопросы Эванс и Дойла и упрямо не признаюсь в причинении ущерба. У вас, твержу я, против меня лишь косвенные улики. Под конец Эванс обещает изучить записи с камер наблюдения из автосервиса, а уж потом выдвинуть официальное обвинение.

Из участка меня забирает Люк, я коротко пересказываю ему события последних трех часов.

– В общем, они посмотрят записи с камер, проверят баллончик на отпечатки пальцев, возьмут образцы краски с фаркопа и поручат криминалистам сравнить их с краской на машине Пиппы. А, чуть не забыла про образцы какашек с моей туфли: анализ ДНК покажет, те ли это какашки, которыми измазали машину Пиппы.

– Шутишь?

– Нет. Ну ладно, насчет анализа ДНК шучу. Но проклятая Эванс вела себя так, что я и этому бы не удивилась. Будто речь об убийстве.

Моего черного юмора Люк не оценил.

– Тебе предъявили обвинение?

– Пока нет.

Мы молчим. Не знаем, что говорить. Будто у нас друг для друга слова кончились. Я звоню Леонарду.

Тот не любит ходить вокруг да около, поэтому сразу рявкает:

– Клэр, какого черта?! На меня тут вдруг Макмиллан свалился. У тебя с ним на сегодня была назначена встреча. Пришлось убеждать его, что у нас не сомнительное заведение.

– Макмиллан? Я назначала ему встречу не на сегодня, а на завтра. Я уверена.

– Значит, ты ее перенесла.

– Да, перенесла, но на завтра. Точно на завтра.

Я провожу рукой по лицу. У меня ощущение, будто я теряю контроль над реальностью. Что я делала, чего не делала… Бред какой-то.

– Я считаю, что работать ты сейчас не можешь, – чеканит Леонард. – Поэтому дело у тебя забираю. Иди в отпуск и решай домашние проблемы.

– Отстраняешь меня?! – Я вне себя от злости. Мы равноправные партнеры, а Леонард обращается со мной, как с подчиненной. – Знаешь, не тебе это решать.

– Мне. Раз ты не в состоянии принимать разумные решения. Это плохо скажется на фирме. От дела Макмиллана зависит очень многое. Я поручил его тебе, дал возможность блеснуть. Оказывается, я тебя переоценил.

– Я прекрасно могу принимать решения! – Слова Леонарда меня глубоко ранят.

– Клэр, – уже мягче говорит он. – Ты мне очень дорога, ты знаешь. Я делаю это для твоей же пользы. Мне тоже непросто, но я обязан действовать в твоих интересах и в интересах фирмы.

– Леонард, пожалуйста… – умоляю я как наказанный ребенок, которому отчаянно хочется на улицу.

– Поверь мне, Клэр. Я тебя никогда не подводил. Так будет лучше.

Он обрывает разговор, а я недоверчиво таращусь на телефон. Еще одна часть моей жизни рухнула.

– Прислушивайся к советам тех, кто тебя любит, – замечает Люк, глушит машину перед домом и поворачивается ко мне. – Клэр, я понимаю, тебе нелегко из-за всей этой истории с Элис. Нет, подожди. Не перебивай. Память об Элис… Ее исчезновение оставило огромный незаживающий рубец в ваших душах, твоей и маминой… Я знаю. И знаю, как сильно ты хотела найти Элис. Найти сестру: не только ради мамы, но и ради себя. И вот Элис приезжает, но она не очень вписывается в тот шаблон, который ты для нее заготовила. И тебе… трудно. – Люк убирает с моих глаз прядь волос.

Господи, я хочу в нем утонуть. Это небольшое проявление нежности грозит превратить меня в скулящую развалину. Я подавляю чувства. Тяжело сглатываю; комок в горле такой большой, что мне больно. Смотрю вперед, не смею перевести взгляд на Люка, иначе я рассыплюсь.

– Она мне в тягость. Элис. Никак не могу ее раскусить. Я, наверное, никогда ее не полюблю, – признаюсь я.

Люк раздраженно вздыхает и убирает руку от моего лица.

– Если она твоя сестра, это не означает, что ты автоматически воспылаешь к ней любовью. Всему свое время, подожди немного.

Я смотрю на дом, который всю жизнь был моим, и размышляю о любви и боли, которые издавна обитали под его крышей.

Я считала «Приют викария» безопасной гаванью. Своей и маминой. Думала, мы можем запереть ворота и отгородиться от мира. Теперь я понимаю – это неправда. Я не чувствую себя в безопасности. Не чувствую себя любимой. И любящей тоже. Дом холодный. Темный. Опасный.

И тут на меня нисходит озарение. Я знаю, что делать.

Мама и Элис обедают в кухне. Мама отнимает ото рта сандвич, медленно кладет его на тарелку. Из-под ломтика серого хлеба выскальзывает кусочек маринованного огурца. Элис делает глоток кофе и откидывается на стуле.

– Мама, мне очень, очень стыдно. Прости меня, пожалуйста. И ты, Элис, тоже. Я вела себя ужасно; сама не знаю, что со мной в последнее время. – Я молчу, понурив голову. Потом спрашиваю: – Вы сможете меня простить? Прошу вас.

– Клэр, родная моя, ну конечно, сможем. – Мама встает, обнимает меня и за руку подводит к столу. – Элис?

– Что? А, да, конечно. – Сестра тоже встает и обнимает меня. – Конечно, мы тебя прощаем.

Я кротко улыбаюсь, киваю.

– Ты, видимо, права, Элис. Насчет того, что работа меня довела. Все из рук валится.

Мама отодвигает стул, усаживает меня, командует:

– Люк, налей Клэр чаю.

На Люка я не смотрю, это не нужно, я и так ощущаю на себе его тяжелый взгляд. Помедлив, Люк начинает заваривать чай, а мама тем временем говорит, как я, должно быть, устала, какой измученный у меня вид и как важно себя поберечь. Рассказывает, что они с Элис обо мне беспокоились. Вот прямо сейчас обсуждали: очень уж я взвинчена, надо бы мне, наверное, сходить к врачу.

Я с трудом удерживаюсь от возражения. Все вокруг сговорились, что ли, и решили, будто я схожу с ума? Не схожу, но спорить нельзя. Незачем подливать масла в огонь.

– Вот и я подумала… – начинаю я. – Я и правда очень устала. В общем, я договорилась с Леонардом о небольшом отпуске. – На этот раз я смотрю на Люка, но тот меня не выдает. Я продолжаю: – Мне нужно сменить обстановку. Я бы поехала навестить Надин. Надин Хоррикс, мою одноклассницу, помните? Она сейчас живет в Кембриджшире и уже давно зовет меня в гости.

– Надин Хоррикс? – переспрашивает Люк. – Надо же, призрак из прошлого. Я и не подозревал, что вы до сих пор дружите.

– Мы общаемся, и ты об этом знаешь.

Люк хмыкает – вроде бы утвердительно, – но от дальнейших комментариев воздерживается.

– Я помню Надин, – говорит мама. – Хорошая девочка. Она, кажется, медсестрой стала.

– Точно, – подтверждаю я. – В общем, я думаю к ней съездить.

Мама поглаживает мои руки:

– Прекрасная мысль, милая. А когда ты вернешься, все будет хорошо.

Я допиваю чай.

– Тогда я прямо сейчас ей напишу.

Я ухожу в гостиную, включаю ноутбук. В дверях возникает Люк, прислоняется к косяку.

– Что ты затеяла?

– Я? Ничего. Говорю же, хочу написать Надин.

– Той самой Надин, с которой ты уже два года даже рождественскими открытками не обмениваешься?

– Ну и что? Все равно она моя подруга.

– Не делай глупостей, – предостерегает Люк.

– Какие глупости, что ты?! Я просто хочу немного отдохнуть. Ведь именно это мне все вокруг советуют. Я думала, ты обрадуешься. – Я ввожу пароль от электронной почты, поднимаю взгляд на Люка, который так и стоит в дверях. – Не переживай, все хорошо.

– Хм… – только и произносит он.

Потом отлипает от косяка и уходит.

Я тут же открываю новую вкладку и загружаю сайт «Британских авиалиний».

Идея, которая зрела в моей голове с момента появления в доме полиции – и которая, похоже, брезжила в моем сознании уже не первый день, – превратилась в план. Мне нужно выяснить кое-что об Элис.

Глава 19

В следующие выходные я выхожу из самолета в Джексонвилле и первым делом ощущаю тепло. Начало ноября, но флоридское солнце припекает, днем температура держится не ниже семидесяти градусов по Фаренгейту[2] и к вечеру не падает.

Я заранее забронировала мотель, на машине до него совсем недалеко. Смотрю на часы, высчитываю разницу во времени. В Великобритании сейчас вечернее чаепитие. После заселения я позвоню домой, поговорю с девочками перед тем, как они лягут спать. Уезжать от них тяжело, но иначе никак. Нельзя оставаться дома и пассивно наблюдать за происходящим. Довериться я никому не могу, все считают меня чокнутой – по их мнению, я не готова делить свою жизнь с Элис и оттого психую. Но меня смущают кое-какие мелочи.

В полете я набросала список неувязок, которые будили во мне подозрения, вызывали сомнения в Элис и ее мотивах и в моей собственной нормальности.

1. Перевернутая слева направо фотография.

2. Флирт с Люком.

3. Разбитое стекло на нашем свадебном фото.

4. Обвинения Элис, будто это Ханна разбила стекло.

5. Изрезанная картина Люка.

6. Элис в моей одежде.

7. Фотография Элис и Люка.

8. Падение Дейзи.

9. История про Рому и Натаниэля.

10. Элис и Леонард в кофейне???

11. Пропажа дела Макмиллана и перенос встречи с ним – взломанная электронная почта???

Ниже заглавными буквами я написала слово…

ЗАЧЕМ????????

Деньги? – Наследство, трастовый фонд?

Любовь? – Мама? Семья?

Месть? – маме за то, что она позволила увезти Элис в Америку???

Присвоение моей жизни???!!!

Да, многовато вопросительных знаков для одной странички.

Номер в мотеле самый простой, но мне лучше и не надо. Я оплачиваю его картой «Виза». Скидываю рюкзак на кровать и звоню по мобильному домой.

Отвечает мама.

– Привет, мам, это я.

– Здравствуй, Клэр. – Заминка. – Ты как, моя хорошая? – В голосе слышно беспокойство.

– Отлично, мам, честное слово. Не переживай, пожалуйста, – успокаиваю я. – Ханна там далеко? И Хлоя? Пожелаю им спокойной ночи.

– Еще ведь рано, время чая, – удивляется мама.

Я быстро делаю подсчеты. Мама не догадывается, что я сейчас по другую сторону Атлантического океана, совсем не в том часовом поясе.

– Я не хотела звонить слишком поздно и боялась, что Хлоя будет уже спать.

Маму, кажется, удовлетворило мое объяснение, она зовет Ханну.

– Здравствуй, милая, – говорю я.

– Мамочка!

Голос дочери вызывает у меня счастливую улыбку. Ханна щебечет, пересказывает события прошедшего дня: как девочки с папой рисовали в кухне за столом, от чего на душе у меня сразу теплеет; как они с Элис пекли пирожные, а папа их ел и нахваливал, – что оказывает на меня обратный эффект.

Образ Элис, наслаждающейся семейным счастьем с Люком и девочками, бьет меня под дых.

– Здорово, – выдавливаю я. – Давай я теперь поболтаю с Хлоей.

Слышно, как малышка хихикает на заднем плане. Я с удовольствием на нее отвлекусь. Тут вдруг звучит голос Элис:

– Хлоя, поговоришь с мамочкой?

Я едва не визжу. Почему с моими детьми Элис? Где, черт возьми, их папаша?

– Хлоя, привет. Это мама.

– Мама! Мамочка! Элис меня щекочет. Мы ели пирозные. Пирозные-бабочки. Со сливками.

– Везет вам. Вкусно? Припрячешь для меня одно? – Я заставляю себя говорить бодро.

Мамин голос суфлирует Хлое – скажи «до свидания» и «я люблю тебя». Хлоя послушно повторяет, и я благодарна маме за эту небольшую подсказку. Потом мама подзывает Ханну и велит тоже со мной попрощаться.

– Я люблю тебя, мамочка, – произносит Ханна.

– И я люблю тебя. Очень сильно. – Трубка переходит к маме. – А Люк далеко? – спрашиваю я.

Я и хочу с ним поговорить, и не хочу – вдруг он станет задавать неудобные вопросы про Надин, и мне вновь придется лгать.

– Люк в студии, – отвечает мама. – Он сегодня целый день хандрил, и я посоветовала ему заняться творчеством для поднятия настроения. Нехорошо, что девочки все это видят, в доме нездоровая обстановка.

– Я понимаю, мам. Я вернусь в середине недели, и все наладится. Вот увидишь.

Ссоры в любом случае должны прекратиться. Я либо впущу Элис в свою жизнь, либо нет. Не знаю, чем чреват второй вариант для меня, моего брака и моей семьи, но рано или поздно я обязана подвести черту. Дальше так продолжаться не может.

На следующее утро я просыпаюсь рано. Перелет меня утомил, организму недостаточно времени для перестройки на местное время – проспала я часов пять, не больше. В закусочной через дорогу заказываю завтрак: блинчики с кленовым сиропом и кофе – целый кофейник. Вспоминаю давний разговор с Люком о гипотетической поездке в Америку. Стояло дождливое воскресенье, стаж нашей семейной жизни исчислялся несколькими месяцами, Ханна была совсем малышкой, и мы пытались спланировать первый совместный отпуск. Путешествие в Америку с шестимесячным младенцем выглядело довольно смелой затеей, но мы с Люком сидели в обнимку, пили вино, составляли воображаемый список того, чем бы заняться в Америке, и мечтали однажды претворить его в жизнь. Блинчики с кленовым сиропом шли в начале моего списка, что очень развеселило Люка. Он потом еще долго надо мной подшучивал.

Воспоминание вызывает улыбку, но на смену радости приходит грусть. Я смотрю на блинчики и вдруг понимаю, что они утратили для меня привлекательность. Во всяком случае сегодня, когда я одна, без Люка и девочек. Я отодвигаю тарелку, расплачиваюсь и ухожу.

В арендованной машине достаю из сумки телефон, отыскиваю записанный в нем адрес Элис Кендрик и ввожу его в спутниковый навигатор; он выдает сообщение, что до места сорок минут езды. Я веду машину осторожно – все-таки впервые на американской автомагистрали, – уделяю пристальное внимание дороге, транспорту впереди, разметке и светофорам; напоминаю себе, что здесь можно поворачивать направо на красный свет, если никому не мешаешь. Все это немного нервирует, но я справляюсь. Вскоре я уже на мосту, соединяющем остров Амелию с континентальной Флоридой. Остров маленький, всего тринадцать миль в длину, и жителей на нем меньше двенадцати тысяч. Однако это популярный туристический курорт, и в нем царит дружелюбная атмосфера, свойственная небольшим городам, – если верить Интернету.

Через несколько минут я сворачиваю с Джасмин-стрит и, следуя указаниям, еду до конца тупиковой улочки, где спутниковый навигатор информирует о прибытии на место. Нужное мне бунгало стоит в ряду похожих домиков: отдельные или совмещенные, все они выглядят очень ухоженными и скромными. Ничего вульгарного или кричащего. Густая тень высоких деревьев защищает от ослепительного солнца, от его лучей дорога вся в золотых пятнах. С деревьев свисают длинные нити испанского мха, напоминая помятый серпантин наутро после новогодней ночи.

По виду не скажешь, есть ли кто-нибудь в бунгало. На улице тихо, ни в одном из домов нет признаков жизни.

Поднимаюсь на крыльцо, стучу. Напряженно вслушиваюсь. Тишина. Я проделала такой долгий путь не для того, чтобы спасовать перед пустым домом. Оглядываю улицу, вправо, влево. По-прежнему никого. Огибаю бунгало сбоку. Здесь калитка, она не заперта. Открывается внутрь. За калиткой, позади дома – сад. Когда-то за ним заботливо ухаживали. Например, Патрик Кеннеди – возможно, он любил возиться в саду.

Через окошко в задней двери я заглядываю в кухню. Там царит образцовый порядок. Возле раковины нет грязной посуды, ни единой чашки или тарелки. На тумбочке не лежит небрежно брошенное полотенце, в миске не томятся ожиданием фрукты, не приглашают себя съесть. Передо мной будто домик с выставки. Я поворачиваю ручку на двери – заперто, ничего удивительного. Я все равно дергаю еще раз, на всякий случай. В другие комнаты посмотреть нельзя, жалюзи опущены.

У боковой калитки – два мусорных бака. Чувствуя себя сыщиком-дилетантом, я решаю проверить их содержимое. Оно подскажет, давно ли дом пустует. В первом баке мусор, который пойдет на переработку: на дне валяются несколько пустых коробок и банок, картон. Запах из второго бака вызывает острую тошноту. Изнутри с жужжанием выпархивает туча мух, я визжу, бросаю крышку и отскакиваю.

К забору прислонена бамбуковая палка. С ее помощью я откидываю крышку злополучного бака, отступив от него на расстояние вытянутой руки. Жужжание мух и гнилостная вонь ужасны, но я к ним уже готова. Прикрыв нос и рот ладонью, я делаю шажок и заглядываю в бак, стараясь держаться подальше. Внутри, наверное, несколько мусорных пакетов, поставленных один на другой. Я вижу верхний. На нем корчатся белые личинки, контрастируя по цвету с черным полиэтиленом. Тыкаю в пакет бамбуковой палкой. Завязан он слабо, и мне удается его открыть.

Не знаю, чего я ожидала. Наверное, богатое воображение разыгралось. Я с нескрываемым облегчением обнаруживаю в пакете упаковки из-под еды и питья. Сверху лежит кусок испорченного мяса, вот откуда мухи. Я захлопываю крышку. Хорошо, что внутри не нашлось ничего более зловещего… Я тут же ругаю себя за буйную фантазию. Ну что там могло быть? Труп?

Над забором неожиданно всплывает лицо. На меня смотрит женщина: ей за семьдесят, аккуратно расчесанные волосы обрамляют лицо, губы чуть тронуты красной помадой.

– Вы из санэпидемстанции? – спрашивает дама. – Явились наконец. Сколько можно вам звонить? Эти мусорные баки не убирают уже несколько недель. Совершенно возмутительно! При жизни мистера Кендрика ничего подобного не бывало. Прямо-таки угроза для здоровья. – Дама приглядывается ко мне, затем достает откуда-то очки и водружает их на костлявый нос. Вновь окидывает меня взглядом. – Вы не из санэпидемстанции, так?

– Э, нет. Простите. – Я заготовила историю на случай общения с соседями. – Я родственница Элис Кендрик. Живу в Англии, мы с Элис не виделись много лет. Я приехала без предупреждения, хотела устроить сюрприз.

Я широко улыбаюсь. Все это недалеко от истины.

– Родственница, говорите? Эли Кендрик? Не припомню, чтобы она или ее отец упоминали о родне в Англии.

– Наши семьи давным-давно потеряли связь друг с другом. Я лишь недавно узнала про существование кузины.

– М-да. Зря вы приехали. Жаль вас расстраивать, да только Эли Кендрик тут нет. Я ее уже несколько недель не видела. Все это, наверное, стало ей не по силам, вот она и сбежала.

– О нет… Вы не знаете, куда?

Огорчение и надежда в моем голосе непритворны. Под «всем этим» соседка, видимо, подразумевает смерть Патрика.

– Эли оставила мне записку – мол, еду путешествовать по Европе. Удивительное дело, почему ж Эли не рванула в Англию на ваши поиски, раз вы давно потерянные родственники? – В голосе дамы сквозит подозрение.

– Я же говорю, наши семьи давно не общались. А вы случайно не знаете, как найти мачеху Элис?

– Надо же, вам известно про мачеху, хотя ваши семьи сто лет не общались?

Соседка, может, и стара, однако ум у нее молодой и живой.

– О смерти Патрика мы узнали через семью его жены, – сочиняю я и радуюсь, что мой ум не уступает в живости уму собеседницы. – Ее дочь прислала мне сообщение через фейсбук. Ну, в Интернете.

– Я знаю, что это такое, – отмахивается дама. – Я не дура.

– Конечно, конечно.

– Дочь, говорите? Вот тут-то и загвоздка. У Ромы нет дочери. Только сын.

Черт. Элис ведь рассказывала про сводную сестру, точно помню.

Я лихорадочно вспоминаю имя сводного брата.

– Натаниэль, – поправляюсь я. – Сообщение прислал Натаниэль. Извините. Я очень устала, такое долгое путешествие. В голове все путается.

Соседка вновь окидывает меня оценивающим взглядом.

– Да, мальчика зовут Натаниэль. Если вы их разыскиваете, то почему не пишете ему в фейсбуке?

Проклятье, соперница попалась достойная. Почему же я ему не пишу? Ответ приходит быстро.

– Мы не друзья в фейсбуке, Натаниэль мне просто написал, а я теперь не могу его найти. Настройки конфиденциальности, сами понимаете. Может, у вас есть его адрес или телефон?

Меня одаривают очередным тяжелым взглядом. Наконец старушка принимает решение.

– Ждите тут.

Она исчезает и через несколько минут возвращается, размахивая листиком бумаги.

– Вот адрес и телефон. Сначала, наверное, лучше позвонить. Рома живет в Джексонвилле.

– Хорошо, спасибо.

Я протягиваю руку к листку, старушка его отдергивает.

– Только сперва окажите мне услугу – вытащите эти баки к проезжей части.

Жаловаться не на что. Обмен честный, мне очень нужны и телефон, и адрес.

Соседка наблюдает, как я волоку мусорные баки к бордюру. Когда моя часть сделки выполнена, старушка вручает мне вожделенный листок.

Я выезжаю из тупика назад, в сторону Джасмин-стрит.

Тут, наверное, нельзя останавливать машину, но я все равно жму на тормоз.

Если появится полиция, сошлюсь на туристическое невежество, заговорю с сильнейшим британским акцентом и похлопаю ресницами.

Я набираю номер с бумажки, трубку берут после четвертого гудка.

– Алло.

Голос женский, но по одному слову больше ничего понять нельзя.

– Здравствуйте. Могу я поговорить с Ромой Кендрик?

– Я слушаю.

– Здравствуйте. Простите за беспокойство, но я ищу Элис Кендрик, и мне дали ваш номер. Вы случайно не знаете, где она?

– Э… А кто вы?

– Я Клэр Теннисон.

Жду реакции на свое имя. Тишина. Лучше бы мы разговаривали лицом к лицу. Тогда Рома не смогла бы просто повесить трубку – а именно это сейчас и произойдет, судя по затянувшемуся молчанию.

– Простите. Мы с вами знакомы? – наконец слышу я. – И зачем вы ищете Элис?

– Нет, мы не знакомы. Прежде чем я стала Клэр Теннисон, меня звали Клэр Кеннеди. Моим отцом был Патрик Кеннеди, хотя вы, наверное, знали его под именем Патрик Кендрик. Я ищу Элис, потому что… она… она моя сестра.

В трубке тихонько ахают:

– Вы ее сестра?

– Да. Я росла в Англии, с мамой. С Элис мы очень давно не общались.

– Да, я в курсе. Ну, то есть я в курсе, что Патрик переехал сюда с дочкой, но не в курсе про смену фамилии. Вы ничего не путаете?

– Нет, я абсолютно уверена.

– Простите, вы меня совершенно ошеломили…

– Представляю. Извините.

– Ничего страшного. Э, а откуда у вас мой номер? – спрашивает Рома.

– Мне его дала соседка Элис. Пожилая дама, из двадцать пятого дома.

– Миссис Карвовски, – говорит Рома. – Своеобразная дама. Что она рассказала про Эли?

Странный вопрос, но я уже отвечаю:

– Да ничего в общем-то. Только то, что ее не видно уже несколько недель. – Я нерешительно умолкаю – рассказывать ли остальное? Потом решаю, что нет смысла утаивать это от Ромы, и добавляю: – По словам соседки – миссис Карвовски, – Элис решила отправиться в путешествие. В Европу.

– Правда? Вот так вдруг взяла и решила?

– Насколько я поняла из беседы с соседкой, Элис в последнее время было тяжело. Значит, вам она ничего не говорила?

– Нет. Не говорила.

– А вы давно с ней виделись? – не отстаю я.

Рома то ли не уверена, то ли еще что, но отвечает она как-то глухо, задумчиво:

– Да. Да, давно.

– Миссис Кендрик, а не могли бы мы поговорить с вами лично? Я имею в виду, встретиться? За чашечкой кофе, может быть?

Уверена, что при встрече я гораздо лучше сумею оценить мачеху Элис.

– Ой, не думаю…

– Пожалуйста, миссис Кендрик. Я буду очень благодарна. Я не отниму у вас много времени. Приеду, куда скажете. – Я смотрю на часы. – Смогу быть у вас через час.

Я понимаю, что непростительно давлю на нее, но я в отчаянии. Если она станет моим, так сказать, слушателем поневоле, то я наверняка сумею получить от нее больше информации.

– Прошу вас…

– Пожалуй, я смогу найти время, – смягчается Рома. – Но не сегодня. Завтра?

– Спасибо, я очень вам благодарна.

– Приезжайте в Джексонвилл, в кафе на Виллидж-уолк, к половине второго.

Попрощавшись, я еще какое-то время сижу в машине, обдумываю разговор. Достаю фото Элис и Марты. Возможно, его снимали в том самом доме, у которого я только что была.

Если бы я попала внутрь, то выяснила бы о сестре побольше. Надеюсь, завтра Рома меня хоть немного просветит. А подруга, Марта? Вот уж кто точно знает об Элис многое. С Мартой у Элис совсем не такие отношения, как с Ромой. Да, беседа с Мартой помогла бы получить более ясное представление о сестре. О настоящей Элис Кеннеди, а не о той приторно-ласковой кукле, что живет сейчас в моей семье. Внутри шевелится неприятное чувство – теперь я безошибочно определяю его как ревность. Вот уж чего я в себе раньше не подозревала! Не самое приятное открытие.

Элис упоминала, что Марта работает официанткой. Я даже знаю название: «Закусочная Бич-Хаус». Оно врезалось мне в память, потому что в юности я по субботам подрабатывала в брайтонском кафе «Бич-Хаус». Да здравствует способность запоминать разные мелочи, в моей работе она очень полезна. И да здравствует мой смартфон, куда я вбиваю «Закусочная Бич-Хаус, остров Амелия». Через секунду умный поисковик выдает мне точку на карте и почтовый индекс. Я программирую навигатор.

Амелия – остров маленький, через несколько минут я торможу перед закусочной. Сине-желтое здание с большими открытыми окнами стоит на углу главной городской дороги. Мимо каждые две-три минуты катят огромные грузовики, нагруженные шестидесятифутовыми бревнами. Едут, скорее всего, на лесопилку – я читала о ней во время полета.

В закусочной я оглядываюсь, ищу Марту. Она должна напоминать Элис: длинные каштановые волосы, мой рост, мой вес. Собственно, мы все трое похожи – я, Элис и Марта. Ко мне подходит невысокая темноволосая девушка; видимо, латиноамериканка.

– Здравствуйте. Добро пожаловать в «Закусочную Бич-Хаус». Вам столик на одного?

– Да, спасибо, – тепло улыбаюсь я.

– Меня зовут Анджелина, я ваша официантка. Хотите сесть у окна?

– С удовольствием.

Следуя за Анджелиной, я рассматриваю закусочную. Большая, человек на семьдесят, не меньше. Белые стены и высокие окна дают ощущение света и простора. Я устраиваюсь за столиком, Анджелина вручает меню, рассказывает о фирменных блюдах. Я прошу стакан сока, и Анджелина оставляет меня изучать меню. Через несколько минут она возвращается со стаканом и бутылкой сока на круглом подносе.

– Вы к нам в отпуск? – интересуется официантка, достает из кармана передника открывалку и откупоривает бутылку.

– Почти, – киваю я и радуюсь тому, что девушка сама начала разговор. – Вообще-то я разыскиваю подругу подруги. По последним сведениям, она работала здесь. – Я вновь улыбаюсь Анджелине, та смотрит выжидательно. – Марта Манро. Она у вас работает?

– Марта? Нет. Уже где-то с месяц не работает.

– О, как жаль, – тяну я, напуская на себя огорченный вид. – Вы не знаете, как с ней связаться?

– Да никак. С ней нельзя связаться. Она уехала путешествовать с подругой.

– Правда? С кем? – Анджелина смотрит на меня с подозрением, и я поясняю: – Вдруг я ее знаю?

– Элис Кендрик. Знаете?

– Девушка, с которой Марта жила?

– Точно. – Анджелина заметно расслабляется. – Хотя не пойму я, почему вдруг Марта решила путешествовать с Элис. Между ними ведь такое произошло…

– Какое «такое»? – не выдерживаю я, когда Анджелина вдруг умолкает.

– Наверное, зря я это. Нехорошо обсуждать девочек у них за спиной.

– Но я ведь дружу с Мартой. Что, они с Элис поссорились?

Я, конечно, рискую отпугнуть Анджелину, однако нельзя упускать возможность узнать хоть что-то.

– Ну, можно сказать, поссорились…

Глава 20

Я выжидательно смотрю на Анджелину и мысленно умоляю ее продолжать. Она садится напротив меня и кладет руки перед собой на столик.

– Марта была для Элис прекрасной подругой, причем с той самой минуты, как Элис в первый раз вошла сюда. Она выглядела… печальной и одинокой. Марта это сразу поняла. Знаете почему?

– Нет, – мотаю я головой. – Почему?

– Марта сама когда-то была такой же, одинокой и грустной. Она делилась этим не с каждым, а мне вот рассказывала о том, как жила дома. Мамаша не проявляла к Марте особой ласки, отца и вовсе не существовало. Марту никто не любил. Она была обузой для семьи.

– И то же самое Марта увидела в Элис?

– Ага. Распознала мгновенно. Марта этой Кендрик по-настоящему сочувствовала. Первая в тот день подошла к ней и заговорила. И потом каждый раз она находила время для Элис, когда та заглядывала в закусочную. Они быстро стали закадычными подружками.

– И что же между ними произошло? – спрашиваю я.

– Мачеха. Она невзлюбила Марту с самого начала. Посчитала, что та плохо влияет на Элис. Не одобряла того, что Элис стала жить полной жизнью, начала гулять, встречаться с ровесниками и все такое. – Анджелина украдкой оглядывает закусочную. – Мне нельзя долго засиживаться, влетит от начальства.

– Хорошо. Тогда давайте в двух словах: как же вышло, что Марта с Элис поссорились, но в конце концов уехали вместе в путешествие?

– Элис была девушкой тихой, жила под каблуком у своего отца и мачехи. Марта призывала Элис постоять за себя, дать отпор. После смерти отца Элис пригласила Марту жить к себе. Ту выгнали из дома, а Элис была одинока и очень дорожила этой дружбой, так что решение казалось идеальным. Рома, конечно, не обрадовалась. Короче говоря, Рома с Мартой поскандалили, что сильно осложнило отношения подруг.

– Они поссорились?

– Угу. Марта решила съехать, сказала, что не может жить с Ромой под одной крышей. – Анджелина явно смакует подробности истории.

– А дальше?

Несмотря на грозящий Анджелине нагоняй от начальства, она не очень-то торопится работать.

– Дальше они спорили. Элис умоляла Марту остаться и закатывала сцены мачехе. Ну, дом-то принадлежал Элис, так что в конце концов у злой мачехи не было выбора. Она переехала в Джексонвилл и оборвала с Элис отношения.

– И девушки отправились путешествовать?

– Ага. Марта оставила на столе управляющего заявление об увольнении. Мне прислала сообщение – мол, уезжаю с Элис в Европу. И все. Больше я о них не слышала. Марта даже на мои сообщения не отвечает.

– Странно как-то, правда?

Анджелина пожимает плечами.

– Немножко странно, но Марта, она вообще-то такая. Легкая на подъем, понимаете? Ее тут ничего особо не держало. – Моя собеседница встает. – Ну, мне пора. Если найдете Марту, передайте от меня привет.

– Обязательно. Спасибо вам.

Я допиваю сок, завожу машину и еду назад к жилищу Кендриков. Останавливаюсь чуть дальше, чем в прошлый раз, в надежде не попасться на глаза соседке. Запираю машину и медленно иду к бунгало. Не знаю, почему меня вновь сюда потянуло, но знаю, что ответы ждут внутри. Нужно как-то проникнуть в дом.

Мусорные баки по-прежнему стоят у бордюра, я направляюсь мимо них сразу к задней калитке. Оглядываю окна. Все плотно зарыты, ни одно не оставлено на проветривание. Будь этот дом моим и живи я в нем с подругой, я бы, наверное, прятала где-нибудь снаружи запасной ключ. На всякий случай – вдруг дверь, например, захлопнется. Рассуждала ли Элис подобным образом? Стоит проверить.

Я шарю рукой по косяку над задней дверью. Ничего. Слишком очевидно. Поднимаю половик, затем цветочный горшок у двери. По засохшему стеблю и увядшим листьям невозможно определить, что это за цветок, – жизнь его давно покинула. Я осматриваю заднее крыльцо в поисках потенциальных тайников.

Здесь, на окраине острова, очень тихо. Где-то за домом тарахтит случайная машина, и вновь все замирает. Уголком глаза я улавливаю какое-то движение. Юркая зеленая ящерка, дюймов пять от головы до хвоста, бежит по деревянному крыльцу. Застывает у цветочного горшка, горлом надувает розовый пузырь. Я вспоминаю, как мама купила Ханне какую-то допотопную жевательную резинку. Ханна с восторгом выдувала огромные пузыри – пока один не лопнул и не прилип к ее волосам. Ящерка справляется с этим непростым делом куда виртуозней: выдувает несколько пузырей подряд, таращит на меня большие выпуклые глаза и гадает, что я тут делаю. Честно говоря, я и сама начинаю задавать себе такой же вопрос. Зачем я пустилась в это сумасбродное приключение? Решила побольше узнать об Элис и о ее жизни? Может, надо было просто не спешить, а спокойно привыкать к ней, узнавать ее и постепенно принимать? В ответ на это в голове, как обычно, всплывает возражение: ничего бы не вышло. Между мной и Элис стоит стена, что-то мешает нам сблизиться. И я почему-то уверена, что ответ находится здесь, в Америке. Точнее – в этом доме.

Я осматриваюсь внимательнее. У крыльца расположены небольшие садовые качели, а рядом – перевернутый керамический горшок с поддоном. Горшок побелен и украшен ракушками. Подняв его, я обнаруживаю в поддоне кучку серого пепла и сигаретные окурки. В воздух поднимается застарелый никотиновый запах. Я встряхиваю поддон, горка пепла разравнивается, а под ней блестит серебристый ключ.

– Гадость какая, – ворчу я и вытряхиваю пепел на клумбу.

Ключ подходит к задней двери, с щелчком проворачивается в замке. Я вхожу без колебаний. По-прежнему не знаю, что надеюсь отыскать в доме. Знаю лишь, что должна попасть внутрь и все осмотреть. Я осторожно закрываю за собой дверь, опускаю ключ в карман брюк.

Кухню отделяет от гостиной барная стойка. В доме на удивление много места; высокие потолки и отсутствие внутренних стен добавляют ощущение простора. Я дрожу, делаю шаг вперед. Открываю холодильник, в нос бьет гнилостный запах. Отпрянув, задерживаю дыхание и изучаю содержимое. Два куска цыпленка, подозрительно зеленые по краям. В дверце – коробка молока. Встряхиваю ее, внутри булькают комочки. Даже нюхать не надо, и так понятно, что молоко прокисло. Листья салата превратились в кашу, испачкали ящик для овощей мерзкой жижей. Все выглядит отвратительно и свидетельствует о том, что дом давно пустует. Хозяева то ли покинули его в спешке, то ли вышли ненадолго, да так и не вернулись.

От скрипа и шумного вздоха в пустом доме я вздрагиваю. Замираю, не дышу. Здесь точно никого нет? Никого… Сердце чуть успокаивается, я тихонько выдыхаю. Несанкционированное проникновение в чужие дома меня доконает. Я закрываю холодильник.

Больше всего мне хочется сбежать отсюда, к чертовой матери, но я не могу. Сначала надо найти то, что я ищу. Чем бы оно ни оказалось.

Вхожу в гостиную и сразу замечаю часы на стене. Те самые, которые на фото Элис и Марты. Значит, девушки сидели вот на этом диване.

Элис слева, а Марта справа. Или?.. Действительно ли фотографию перевернули случайно? Действительно ли Элис страдает дислексией?

Я обвожу гостиную взглядом. На стене висят картины. На одной берег – по-видимому, местный пляж; на другой подсолнухи, современная версия шедевра Ван Гога. В правом нижнем углу подпись: Элис Кендрик.

Это картины Элис Кеннеди. Картины моей сестры. Я касаюсь холста, провожу пальцами по подписи и наконец вновь ощущаю связь с Элис. Такое было лишь раз – когда она прислала нам первое письмо, написанное от руки. Творение моей сестры. Она написала картину. Моя маленькая красавица-сестренка трогала этот холст, размазывала по нему краски, выводила в углу свое имя. Меня затапливает любовь, к глазам подступают слезы. Я смаргиваю их и отнимаю руку от картины. Раскисать нельзя. Слишком многое поставлено на карту.

Мое внимание привлекает фотография на каминной полке. Разглядывая ее, испытываю новый прилив чувств – уже не любви, а страха.

На меня смотрит мужчина за пятьдесят. Светлые волосы зачесаны назад. На нем полосатая футболка-поло, светло-голубая с белым, и бежевые хлопчатобумажные шорты. Мужчина стоит на палубе яхты, обнимает мачту. Светит солнце, он выглядит счастливым и расслабленным, будто перешучивается с тем, кто его фотографирует.

Приближаюсь, беру снимок в руки. Я помню этого человека яснее ясного. Его образ у меня в памяти ни капли не поблек. Отец. Патрик Кеннеди. Я не видела его больше двадцати лет и не думала увидеть вновь – надеялась не увидеть! Однако вот он, здесь, улыбается мне. Голова внезапно кружится, я глубоко вдыхаю, на миг отвожу глаза. Неприятное ощущение отступает, я возвращаю взгляд на фотографию. Прислушиваюсь к себе. Выискиваю малейшие проблески любви, отголоски той невидимой привязанности, которая навечно соединяет отца с дочерью. Первый страх прошел, и я не чувствую к этому человеку ничего. Неудивительно. Там, где должна быть любовь, зияет дыра.

Я высматриваю другие фотографии в гостиной, но их нет. В коридоре тоже. В него выходят четыре двери: наверное, спальни и ванная. Открываю первую дверь слева. Здесь стоит голая двуспальная кровать. Личных вещей нет. Впечатление такое, будто постояльцы только что освободили летний домик и комната ждет, когда придут уборщики и постелят свежее белье.

Закрыв дверь, я заглядываю в соседнее помещение. Односпальная кровать не заправлена, смятое одеяло откинуто в сторону. Дверцы шкафа приоткрыты, внутри висит одежда: синяя футболка, кардиган, белая блузка. Выше, на полке – пара свитеров, рукав одного свисает, словно свитер сунули на полку кое-как, в спешке. На дне шкафа валяются несколько пустых вешалок и спортивные штаны. Я присаживаюсь на краешек кровати, открываю ящик тумбочки. Возникает ощущение дежавю. Совсем недавно я сидела на кровати Элис дома, в Великобритании, и рылась в тумбочке. Тогда я нашла фотографию сестры с Люком. Что найду сейчас?

В ящике лежат мелочи: полупустой пакетик бумажных носовых платков, заколка для волос, бутылочка красного лака для ногтей, шариковая ручка. Выдвигаю второй ящик. Внутри блокнот – маленький, белый, на спирали. Сверху на первой странице большими буквами выведено: «РАБОТА», слово дважды подчеркнуто. Ниже идет перечень: дата и время. Это, наверное, относится к закусочной. Листаю страницы, одну за другой. Почти все похожи на первую. Есть парочка с напоминаниями о делах, с именами. Я пролистываю веером все страницы, от конца к началу блокнота. Пусто. Ничего интересного или обличительного. Я уже готова швырнуть блокнот назад в ящик, как вдруг замечаю конверт официального вида. Он распечатан, и я заглядываю внутрь. Расчетная ведомость на имя Марты Манро, выданная «Закусочной Бич-Хаус» и датированная двумя месяцами раньше. Я откладываю конверт в сторону. Под ним лист бумаги. Он кажется неуместным, чужеродным среди остальных вещей в тумбочке, да и во всей комнате тоже. Плотная бумага формата А5, такие бывают в классических писчих блокнотах. Пальцы ощущают все неровности листа. Я подношу его к окну, откуда сквозь закрытые жалюзи просачивается узкая полоска света. На бумаге видны слабые водяные знаки. Она явно из дорогого блокнота. На листке перьевой ручкой написан номер мобильного телефона, начинающийся с 07.

Я не сразу понимаю, что это код Великобритании. Номера я не знаю.

Выдвигаю ящик сильнее и вижу еще один лист бумаги, на этот раз тонкий и широко разлинованный – он, видимо, вырван из белого блокнота на спирали. Рядом лежит черная картонная коробочка размером с тюбик зубной пасты, на ней изображен голубой глаз. Однодневные контактные линзы. Встряхиваю коробку – пусто. Переворачиваю разлинованный листок. Это список. Пробегаю его глазами. Паспорт. Билеты на самолет. Линзы. Мобильный телефон. Сетевой адаптер.

Список для заграничного путешествия. Если это комната Марты, как я предполагаю, значит, она планировала поездку за границу. Вместе с Элис?

Где же сейчас ее вещи? Неужели кто-то влез в дом, перерыл тут все и забрал понравившееся?

Эта комната напоминает мне о собственных студенческих днях. Комната, где живешь только наполовину, куда приносишь кое-что из вещей, но не все. Комната, в которой можно пересидеть, переспать, но которую нельзя назвать домом.

Я сгребаю находки из ящика, но не кладу их на место, а зачем-то прячу в свою сумку и выхожу из комнаты.

Прежде чем открыть следующую дверь, я глубоко вздыхаю. И, войдя, сразу понимаю, что передо мной спальня сестры. Несмотря на отсутствие людей, комната наполнена теплом и уютом. Одна стена бледно-розовая, остальные белые. Белые жалюзи закрыты, верх оконной рамы изящно задрапирован розовой тканью. Белая кровать накрыта розово-белым стеганым покрывалом. Все чисто и опрятно.

Тишину разрывает звонок моего телефона, от неожиданности я вздрагиваю. Нашариваю его в кармане, смотрю на экран. Люк. Я бросаю торопливый взгляд на часы – сколько сейчас в Великобритании? Должно быть всего шесть утра. Чтобы Люк не спал в такую рань? Невообразимо. Я тут же решаю – что-то случилось. С мамой или с девочками.

– Люк?

– Привет.

– У вас все в порядке?

– Клэр, успокойся, все хорошо.

Я облегченно выдыхаю.

– Ты рано.

– Не мог уснуть. Я вообще не ложился. – Голос тихий, очень усталый.

– Работал?

– Пытался. Но как-то не идет.

Вот это уж точно не похоже на Люка. Не работать и не спать одновременно – так не бывает.

– Что-то произошло? – мягко спрашиваю я.

– Черт возьми, ты иногда задаешь совершенно идиотские вопросы! – Он делает длинный выдох. – Конечно, произошло. С нами. С нами очень плохо. Не понимаю, почему все рухнуло, да еще так вдруг? Какого хрена?!

– Я тоже не понимаю, – говорю я, потом поправляюсь: – Нет, неправда. Я знаю причину. – И мужественно ныряю с головой в омут: – Элис.

– Насчет Элис ты ошибаешься.

– Не ошибаюсь. Поверь мне.

– Поверить тебе? А ты-то мне веришь?! – восклицает Люк. Я отчетливо представляю его возмущенное лицо. – Я ничего не сделал, ни разу не дал тебе ни малейшего повода для недоверия. Я считал нас крепкой парой. Искренне считал. Я знаю, что к тебе чувствую, знаю на сто процентов. А вот ты, похоже, не знаешь, что чувствуешь ко мне, в том-то и беда.

– Люк, все не так, честное слово.

– Еще как «так»! Ты почти обвинила меня в том, что я трахаю твою сестру, и вдобавок на хрен разругалась с собственной матерью. Мало того, тебя арестовали за порчу машины твоей же лучшей подруги, черт бы тебя побрал!

– Машину Пиппы я и пальцем не трогала. К тому же меня не арестовали. Меня попросили помочь в расследовании.

Едва произнеся эти слова, я готова стукнуть себя за дотошность.

– Цепляешься к мелочам… Господи, да что с тобой?

– Послушай, я, наверное, и правда намекала на твои близкие отношения с Элис. За это прошу прощения. Но я ей не доверяю.

– Ты хоть кому-нибудь доверяешь?

– Давай поговорим, когда я вернусь? – предлагаю я в попытке разрядить обстановку. Разговор начинался так тепло и даже нежно, но все вдруг опять запуталось. – Не хочу ссориться по телефону. Я уехала, чтобы прочистить голову, а не забивать ее бранью. Это непродуктивно.

После короткого молчания Люк произносит:

– Я тоже не хочу ссориться. Прости, не нужно было звонить.

– Нет, я рада твоему звонку, – заверяю я.

Заверяю искренне. Голос Люка в трубке – самый доступный мне сейчас аналог объятий с мужем.

– Мне тебя не хватает, – признается он. – Мне не хватало тебя уже давно, даже когда ты была рядом. Стена между нами… так тяжело. Настоящая пытка.

– Согласна. Я прошу у тебя лишь несколько дней.

– Ладно. – Он молчит, потом коротко вздыхает. – Как там Надин? Вы, наверное, полночи болтали, все-таки двадцать лет не виделись? – Люк чуть оживает.

– Надин хорошо, – немногословно сообщаю я, обрывая дальнейшие расспросы.

Потом зажмуриваюсь и мысленно прощу прощения за обман.

– Ну, не буду вам мешать, – заключает Люк, тон у него вновь унылый.

– Скоро увидимся, через несколько дней.

Я ужасно хочу поговорить с Люком – и в то же время не хочу. Чем больше вопросов он задаст про Надин, тем больше мне придется лгать.

– Передавай ей от меня привет. Пока.

– Обязательно. Пока. – Тишина. – Люблю тебя, – быстро добавляю я.

Добавляю слабым шепотом, и телефон тут же отключается. Услышал или нет? Я прижимаю мобильный ко лбу, закрываю глаза и, отходя от мучительного разговора, задаю себе тот же вопрос, что и Люк: какого черта все рухнуло?

Глава 21

Я брожу по дому, из гостиной в спальни, пытаюсь прочувствовать Элис и ее здешнюю жизнь. Меня вновь тянет в комнату сестры. Справа – книжные полки, на которые я не обратила особого внимания раньше. Книг много. Я рассеянно веду пальцем по корешкам, изучаю вкусы Элис – ищу все, что подарит мне ощущение близости с ней. Одну полку занимают пособия по педагогике и уходу за детьми: это, видимо, для работы, Элис ведь учительница. Остальные забиты художественными книгами. Вытаскиваю одну. Остросюжетный детектив. Другие в этом ряду – тоже детективы и триллеры. На следующих полках жанр меняется, тут стоят современная женская проза и любовные романы. Элис определенно книголюб, заключаю я, и на ум приходит недавний разговор в маминой гостиной, про укрощенную дислексию. Сестра тогда упомянула, что она не читает книг, я точно помню.

Что-то не так с этой комнатой – и с книжными полками в особенности. Какая-то неуловимая мысль бродит на задворках моего сознания. Я постукиваю ногтем по книгам. Надо расслабиться, надо дать этой мысли возможность прорваться сквозь хаос, заполняющий мою голову. Я оглядываю комнату, и до меня вдруг доходит. Нет фотографий. Я перебираю книги, ищу фотоальбом, но не нахожу ничего похожего. Странно, что нигде нет фотографий – лишь снимок Патрика Кеннеди на камине.

От шороха за спиной я подпрыгиваю. Резко поворачиваюсь и удивленно вскрикиваю. В дверях стоит соседка, имя которой я теперь знаю, – миссис Карвовски.

– Нашли, что искали? – спрашивает она.

– Я… я…

– Я могу полицию вызвать.

Я киваю, но почему-то думаю, что делать этого старушка не станет. Пожалуй, сейчас самое время для откровенности.

– Я хотела ощутить близость с Элис, – признаюсь я. – Видите ли, я немного слукавила, представившись ее кузиной.

– А я вам и не поверила.

– На самом деле я – родная сестра Элис. Нас разлучили в раннем детстве, когда ей было четыре года, и с тех пор мы не виделись.

– Прямо как когда вы были кузинами. – Миссис Карвовски оценивающе смотрит на меня, склонив голову набок.

– Я звонила Роме Кендрик. Завтра у нас встреча.

– Рома – хорошая женщина. Элис для нее как родная дочь. В жизни не скажешь, что Рома – мачеха. Она даже к подруге Элис по-доброму отнеслась. Хотя девица этого не заслуживала.

– Вы о Марте?

Однако миссис Карвовски уже шагает прочь в кухню.

– Когда закончите, обязательно заприте дом и верните ключ на место.

Покинув бунгало, я еду в сторону воды. Торможу на маленькой парковке. Повинуясь неосознанной тяге, бреду вверх по деревянным ступеням и выхожу на пляж.

Атлантический бриз хлещет меня по лицу моими же волосами, я нашариваю в сумке резинку Ханны, завязываю их в хвост. Скидываю туфли и шлепаю к воде. Песчинки щекочут босые пальцы. Я замираю. Волны плещутся, подползают ближе, облизывают ноги и убегают.

Я просто стою, отпустив все мысли. Хочу перестать думать, хотя бы ненадолго. Вдыхаю полной грудью, наслаждаюсь свежим воздухом, наполняющим легкие. Красивое место; шелест волн завораживает, успокаивает.

В опустевшую голову врывается детский смех. По берегу бежит девочка, догоняет пса, ее родители идут следом, держатся за руки. Как там Ханна и Хлоя? Меня вдруг охватывает острая тоска по дому. Хочу назад, но не просто в Англию, а в свою семью – какой она была до приезда Элис. Вот только, боюсь, по-старому уже не будет никогда, что бы я здесь ни обнаружила.

На меня наваливается усталость, остается лишь одно желание – поехать в мотель и поспать. Я неохотно поворачиваюсь и бреду к машине, оставляя волшебный берег за спиной.

Тело кричит об изнеможении, но мозг не хочет ничего слушать. Я просыпаюсь всего через пару часов, и голову тут же заполняют мысли о том, как пройдет встреча с Ромой. Вновь уснуть не получается.

С приходом утра я облегченно выдыхаю – наконец-то ночь кончилась.

Я приезжаю в Джексонвилл, нахожу кафе и оставляю машину рядом, под деревом.

Как выглядит Рома, я не знаю. Застываю у входа, осматриваюсь в поисках одиноких дам. Из-за столика встает высокая, хорошо одетая женщина в голубой блузке и белых брюках. Машет мне, я лавирую к ней между столиками.

– Рома Кендрик? – уточняю, когда подхожу.

Она протягивает мне ладонь для рукопожатия, тепло улыбается:

– Клэр, надо полагать. Присаживайтесь, прошу. Чай или кофе?

– Кофе, пожалуйста.

Рома подает знак официантке, та мгновенно приносит кофейник. Наполняет мою чашку, я добавляю в нее теплого молока, делаю глоток и смотрю на Рому.

– Спасибо, что вы согласились на встречу, – говорю.

– Должна признаться, мне как-то неловко. Я будто действую за спиной у Элис. Жаль, что ее самой тут нет.

– И мне жаль. Вы давно видели Элис?

– Уже несколько месяцев прошло. Мы тоже встречались тут, пили кофе. Я вручила ей адрес матери в Англии.

– Тогда с Элис все было в порядке?

– Да. Она очень обрадовалась адресу. Я не могла отдать его раньше, при жизни ее отца. Ему бы это не понравилось. Только поймите меня правильно. Патрик был хорошим человеком и всем сердцем любил дочь, но отказывался говорить об Англии и о матери Элис. Которая, как понимаю, приходится матерью и вам.

– Марион. Да, все верно.

Рома задумчиво помешивает кофе серебряной ложечкой.

– Скажите, почему ваша мама ни разу не связалась с Элис? Меня всегда это удивляло. Не понимаю, как можно отрезать себя от ребенка.

– Мама пыталась. У нее не было адреса отца. Он не сообщил, где поселился. Отец иногда звонил, но звонки становились все реже. Мама долго верила, что отец и Элис вернутся. Что у него просто затянувшийся отпуск…

Рома вновь впадает в задумчивость.

– Как же я, по-вашему, могу помочь? От Элис у меня давно нет вестей.

– Почему?

Я хорошо понимаю, что мои расспросы довольно назойливы. При других обстоятельствах я прощупывала бы почву куда осторожней, но сейчас мне не до дипломатии. Будем считать, что я веду очередное юридическое дело и вызываю свидетеля на откровенность.

– Вскоре после смерти Патрика заболела моя мама. Я вернулась назад в Джексонвилл, чтобы за ней ухаживать.

– Элис не просилась с вами?

– Нет. Она не захотела покидать свой дом. Честно говоря, решение переехать без нее далось мне непросто. Мы были очень близки, – продолжает Рома, теребя салфетку. – Помню, как я увидела Элис впервые. Этакая кроха-мышка – молчаливая, робкая. И огромные голубые глаза… Выглядела она ужасно печальной и потерянной, и сердце у меня сразу растаяло. Я поняла, что исцеление предстоит долгое, что душу малышки нужно вылечить, и мне это в общем-то удалось, однако Элис была такой тихой, мысли ее всегда оставались для меня загадкой. Девочку окружала аура глубокой печали. В детстве Элис почти не имела друзей, и, только став старше, она подружилась с Мартой. – Голос Ромы стал жестче.

– Марту вы, похоже, не одобряете.

Пусть Рома рассказывает дальше, пусть. Мне по-прежнему не хватает ясности.

Рома поджимает губы:

– К Марте прилагался немалый багаж. И я не про одежду от Гуччи.

– А про что?

– У Марты было тяжелое детство, что не такая уж и редкость. Подобное испытание выпадает на долю многих. Только одни выходят из него хорошими людьми, а другие – не очень хорошими. Для Марты верно второе. Я видела это с самого начала и предупреждала Патрика. Она прямо-таки влезла в семью, легко и быстро втерлась ко всем в доверие. Я пробовала предостеречь Элис, но ни она, ни ее отец ничего не замечали. Марта оказалась виртуозным манипулятором. Опасным даже. Она словно вросла в Элис, стала ее доппельгангером, темной тенью… Жуть. – Рома качает головой.

– У вас есть сын, – вставляю я.

– Откуда вы знаете?

– Из письма Элис к маме. Он не поддерживает с ней связь? – Возможно, я ступаю на опасную почву, однако не спросить не могу.

– Нет. Он писал ей в социальных сетях, но Элис удалила свои странички.

– У нее были странички в соцсетях?

– Да, фейсбук вроде бы. Точно, фейсбук. Натаниэль показывал мне там фотографии Элис.

– И долго она вела свою страничку?

– Не знаю, – пожимает плечами Рома. – Года четыре, наверное. С тех пор, как поступила в колледж. Раньше – вряд ли. Элис ведь девочка тихая, раньше у нее и друзей-то почти не водилось.

– То есть до этого она не пользовалась Интернетом не потому, что ей запрещали? Отец, например? Знаете, родители иногда против… – добавляю я, чтобы не вызывать у Ромы подозрений.

– Нет. Никто ей не запрещал. Натаниэль давно зарегистрирован в соцсетях, а мы с Патриком воспитывали детей одинаково. По нашему мнению, мы были одной семьей, а не двумя смешанными. – Рома подается вперед, сжимает мою ладонь. – Не хотела вас огорчать. Я знаю, что Элис – и ваша семья тоже.

– Ничего страшного. – Я прячу за улыбкой легкую ноющую боль в сердце. Не понимаю, почему отец так легко разбил нашу семью? – А обо мне Патрик рассказывал?

Спрашивать об этом трудно, но мне нужно знать. Нужно знать, справедливы ли мои чувства – или бесчувствия – к отцу.

Ответ написан у Ромы на лице. Слова излишни. На нем четко проступают замешательство и сострадание. Она по-прежнему держит меня за руку, и голос у нее ласковый.

– Об Англии Патрик почти не вспоминал. При нашем знакомстве он лишь сообщил, что с женой расстался.

– И не упомянул, что бросил еще одну дочь?

Рома смущенно отводит взгляд. Смотрит в окно, поджимает губы. Потом со вздохом поворачивается ко мне и кладет вторую ладонь поверх моей руки.

– Пожалуйста, скажите, – прошу я. – Мне нужно знать.

– Не хочу огорчать вас, Клэр. Вы милая девушка.

– Не бойтесь. Я крепкая. Я все вынесу. – Господи, пусть так и будет.

Рома все равно медлит с ответом. Наконец чуть кивает, решившись.

– Хорошо. Патрик говорил, что он оставил жену и ее ребенка.

– Ее ребенка?

Рома кивает. Я не понимаю.

– Он не признавал меня своей дочерью?

– А вы тоже его дочь? – хмурит брови Рома.

– Да. Патрик Кендрик был моим отцом. Биологическим отцом.

– Ох, милая, я не знала. Я-то поняла Патрика так, будто вы его падчерица. – Рома откидывается назад, она искренне поражена. – Я подумала, что именно поэтому он привез с собой только Элис. С чего бы ему одну дочь брать, а другую – нет?

Мы смотрим друг на друга. И наверняка думаем об одном и том же. Я не сразу подбираю слова.

– Может, тогда я и правда не его дочь. – Наступает моя очередь откидываться на спинку стула. Не понимаю, что я чувствую. – Я вечно гадала, почему он меня не взял. Как смог выбрать одну из двух своих кровиночек. Теперь все ясно как белый день. И совершенно логично. Я ему не дочь.

Я провожу ладонями по лицу, прижимаю пальцы к губам. Если Патрик мне не отец, то и Элис мне не родная сестра. Выходит, мы сестры лишь наполовину, по матери. Я прислушиваюсь к этому открытию. Прислушиваться к нему легче, чем думать о Патрике. Мои чувства к Элис не изменились ни капельки. Она моя сестра, и все тут. Моя младшая сестренка.

– Вы как? – спрашивает Рома. – Может, выпьете чего-нибудь покрепче?

– Нет. Я в порядке. Все нормально. Если Патрик мне не отец, то это многое объясняет. Дает ответы на множество вопросов. Со мной все хорошо. Честное слово. Хотя получается, я не знаю своего настоящего отца. Почему мама мне не рассказала? Да и хочу ли я его узнать? М-да, одни вопросы прояснились, но им на смену пришли другие.

– В любом случае это большое потрясение, – сочувствует Рома. – Не спешите, свыкнитесь с такой новостью. Простите, если я вас огорчила. А вдруг я все перепутала и ввела вас в заблуждение?.. Мне, наверное, лучше уйти. – Она кладет на столик несколько купюр. – Я заплачу.

– Спасибо, что приехали, – киваю я. – Ой, подождите… А откуда у вас адрес моей мамы? Который вы дали Элис после смерти отца?

– Адрес я узнала случайно. Нам пришло письмо, когда Патрик был в отъезде по работе. На письме стояло «Лондон, Англия». Оно пролежало на столе мужа три дня, но потом мое любопытство пересилило. Я вскрыла конверт над паром. Некий детектив спрашивал у мужа: не вы ли Патрик Кеннеди, проживавший ранее по такому-то адресу? Я решила, что тут какая-то путаница – ведь у Патрика, как я думала, фамилия Кендрик. Тем не менее адрес я зачем-то записала. Не спрашивайте зачем, записала и все. Ну а потом вернулся Патрик и уверил меня, что детектив просто ошибся, перепутал фамилии.

– И вы хранили адрес столько лет?

– Да. Возможно, из-за того, что жизнь Патрика в Великобритании окутывала некая завеса тайны, а адрес был единственной ниточкой к разгадке… Сама не знаю почему, но мне казалось важным его сохранить. Честно говоря, я о нем позабыла, а после смерти Патрика разобрала бумаги и нашла. Вот тогда-то и вручила адрес Элис. И объяснила, что это может быть ложная ниточка, но все же. – Рома встает. – Мне действительно пора. Берегите себя, пожалуйста. Если найдете Элис, передайте, что я переживаю о ней и жду вестей.

Улыбка у Ромы печальная, и я верю в ее искренность. На работе я перевидала немало лжецов, а сейчас мое шестое чувство подсказывает – моя сестра дорога Роме по-настоящему.

– Да, чуть не забыла, – добавляет Рома и достает из сумки коричневый конверт. – Я принесла фотографии Элис. Вам, наверное, захочется взглянуть… – Конверт ложится передо мной на стол. – До свидания, Клэр.

– Можно один вопрос напоследок?

Рома кивает.

– У вас есть еще дети? Дочь?

– Дочь? Нет, если не считать Элис. Только сын, Натаниэль. А что?

– Просто интересно.

– Ну что ж, до свидания еще раз.

Я провожаю Рому взглядом. Элегантная женщина. На улице она останавливается, секунду смотрит на меня через окно, потом надевает солнцезащитные очки и уходит.

Я беру конверт и, прежде чем его открыть, собираюсь с духом. Внезапно оживает мой мобильный. Я перевожу его в бесшумный режим, молча смотрю на экран.

Это Люк. Второй раз за утро. Очень необычно. Не ответить не могу – тоненький голосок на задворках сознания пугает какой-нибудь бедой дома, с мамой или с девочками.

– Привет, – только и говорю я.

– Клэр. Где тебя на хрен носит?

– Э… Я в кафе. Что случилось?

– В каком кафе? Где ты вообще? – Голос у Люка злой, хотя он не кричит, а скорее шипит. – И не говори, будто у Надин.

– Что?

Боже мой, Люк узнал!

– Я в курсе, что ты не у Надин. Ко мне полиция, мать ее, явилась. Тебя хотели повторно допросить. Я нашел в твоем блокноте координаты Надин, ведь ты поехала к ней, правда? И представляешь? Тебя там нет! Надин удивлена еще больше, чем я. Она уже давным-давно с тобой не общалась! – Шипение исчезло, Люк разбушевался не на шутку. Он вообще не кричит. Последний раз Люк так неистовствовал, когда… ну да… когда кто-то исполосовал портрет Элис. – Клэр? Ты тут?

– Да. Тут.

– Может, сообщишь, где это долбаное «тут»?!

Я оставляю вопрос без ответа. Не хочу ничего объяснять. Еще рано. Сначала надо выяснить, что же произошло здесь, в Америке.

– О чем меня хотят спросить в полиции?

– О порче машины Пиппы.

– Да что ж им неймется!

– Они просмотрели записи с камеры. На них ты входишь в автосервис, а через несколько минут возвращаешься, уже с баллончиком краски в руках.

– Это невозможно. Повторяю, я тут ни при чем.

– У полиции есть доказательства, Клэр. Ты что, меня не слушаешь? Видеозапись. – Люк в ярости. – Немедленно приезжай домой. – В трубке звучат еще какие-то отдаленные голоса, потом он говорит: – Полицейские спрашивают, где ты и когда тебя ждать назад.

Я взволнованно барабаню пальцами по столу.

– Я вернусь в среду.

– Вряд ли они настроены ждать так долго. Давай сегодня днем, а?

– Не могу.

В трубке шорох, ее кому-то передают.

– Миссис Теннисон? – Я узнаю голос женщины-полицейского, которая приходила к нам домой. – Говорит констебль Эванс. Мы с вами обсуждали ущерб, нанесенный автомобилю Пиппы Стент.

– Да. Здравствуйте.

– Ваш муж уже рассказал про новые улики, которые подкрепляют обвинения против вас. Мы хотели бы вновь вас допросить. Вы, наверное, помните наше предупреждение: вы должны сотрудничать с полицией и в случае необходимости приезжать на допросы. Человеку вашей профессии подобное расшифровывать не нужно.

– Я понимаю, но вернуться до среды не могу. – Пора выкладывать все начистоту, дальше тянуть нельзя. – Я за границей, и обратный самолет только во вторник ночью. Я приеду к вам в среду, в первой половине дня.

– Миссис Теннисон, покидать страну недопустимо…

– Очень даже допустимо, – перебиваю я. – Я не арестована. Мне не предъявлено никаких обвинений. Я не под залогом. Вы не запрещали мне покидать страну. Так что я ничего не нарушила.

– Не очень-то вы меня обрадовали.

– Охотно верю и обещаю связаться с вами по возвращении в Англию. А теперь верните, пожалуйста, трубку моему мужу.

– Проклятье, что происходит? – рявкает Люк. – Ты где?

– В Америке, – сообщаю я и продолжаю, игнорируя его возмущенный лепет: – Вернусь в среду. Тогда и поговорим.

Я даю отбой. Кошмар какой-то. Откуда я, черт возьми, взялась на видео из автосервиса?!

Я перевожу глаза на оставленный Ромой конверт. Про видеозапись подумаю позже, а сейчас мне не терпится взглянуть на фотографии. Трясу конверт, на стол вываливается с полдюжины снимков. Я раскладываю их перед собой.

И сначала ничего не понимаю. На то, чтобы осознать увиденное, уходит какое-то время.

На всех фотографиях Марта Манро. Подруга Элис. Девушка, которая сидит рядом с Элис на полученном мамой снимке.

Кажется, мой мозг целую вечность упорядочивает эту информацию и подыскивает ей логическое объяснение. В действительности же проходит мгновенье.

На меня обрушивается правда. То, что я давно подозревала в глубине души, перестает быть мучительным сомнением. Оно трансформируется в ощущение реальной угрозы. К горлу подкатывает тошнота, а мой холодный юридический рассудок затягивает в трясину паники и ужаса.

Глава 22

Не знаю, как я доехала обратно в мотель. Видимо, на автопилоте. Нормально думать я не в состоянии, в голове крутится одна-единственная мысль – все запутано, все жутко запутано. То, что я узнала, понять трудно.

Я швыряю сумочку на кровать, сама падаю рядом на чересчур мягкий матрас. Вытряхиваю содержимое сумки, вновь его изучаю.

Фотографии от Ромы.

Копия фотографии Элис и Марты.

Список вещей для путешествия.

Расчетная ведомость.

Лист из дорогого блокнота.

Коробочка из-под контактных линз.

Я раскладываю фотографии веером.

Отбираю одну – портрет. Девушка улыбается, глядя в объектив. Подношу к глазам совместный снимок Элис и Марты.

Они очень похожи, и незнакомому человеку их легко спутать. Волосы практически одного цвета – разницу в оттенках без труда исправит флакон краски или поход к парикмахеру. У обеих девушек высокие скулы и, судя по полученным от Ромы снимкам, одинаковые рост и телосложение. Единственное отличие – глаза.

У Элис Кеннеди они потрясающего голубого цвета. Я сама отлично это помню. Любой, кто видел Элис, восхищался ее огромными глазами и их голубизной. И у мамы, и у Патрика Кеннеди в семьях преобладают голубые глаза. Вот они, смотрят со снимка прямо на меня.

Я перевожу взгляд на упаковку из-под контактных линз и вдруг понимаю, что изображенный на ней голубой глаз – не просто эмблема. Переворачиваю упаковку. На обратной стороне нарисованы три крошечных квадратика, под каждым – одно слово: голубой, карий, зеленый. В квадратике над словом «голубой» стоит галочка. Это не обычные контактные линзы, а цветные.

Желудок скручивает, меня тошнит, и я уже собираюсь бежать в туалет, но потом стискиваю живот руками, сажусь ровно, расправляю грудь, чтобы впустить в нее побольше кислорода, и глубоко дышу: вдох через нос, медленный выдох через рот. Дурнота отступает, однако в голове сплошная каша.

Я запускаю пальцы в волосы. Что делать? Встаю. Дергаю себя за волосы. Иду к окну. До него всего три шага. Возвращаюсь к кровати. Хочу сесть. Хочу встать. Вновь хватаю фотографии. Прокручиваю догадку у себя в голове, медленно, очень медленно, пункт за пунктом, проверяю, не допустила ли я где-нибудь ошибки. Я ведь очень скрупулезна. Обычно я не допускаю ошибок. Вот бы допустить на этот раз. Я мечтаю ошибиться.

Но не ошибаюсь.

Я вздрагиваю, по спине бегут мурашки страха, переползают на руки, меня обдает волной холода. Я дрожу, втягиваю голову в плечи. Мой мозг официально формулирует жуткую мысль. Девушка, которая живет в моем доме, с моими родными, – не та, за кого себя выдает. Она не Элис. Ее зовут Марта, и она присвоила личность моей сестры.

Я падаю на кровать, зарываюсь лицом в фотографии, в отчаянии прижимаю их к себе. Время и пространство исчезают. Сестричка моя маленькая… Что с ней стало?

Не знаю, сколько я валяюсь среди фотографий, но боль постепенно трансформируется в злость. Я хочу узнать, что произошло с Элис! И ответ мне может дать только один человек – самозванка, поселившаяся в моем доме.

Я звоню Люку. Адреналин бешено гонит кровь по венам, пальцы неуклюже тычут в кнопки. Раз Марта сумела выдать себя за другого человека, раз она смогла хладнокровно и бездушно обмануть не только меня и Люка, но даже маму, – значит, эта девица способна на все. И сейчас она с моей семьей. Господи, как это переживет мама?

Целую вечность жду проклятого соединения, потом ответа Люка – а пока уговариваю себя не воображать самого страшного. Не поддавайся панике, включи профессиональные навыки и думай, Клэр, – если хочешь победить и выяснить правду. Телефон Люка переключается на голосовую почту. Я отключаюсь, не оставив сообщения.

Во Флориде ранний вечер, разница с Великобританией составляет пять часов, значит, там сейчас разгар дня. Люк, наверное, забирает Ханну из школы. Я жду час и вновь звоню, но муж по-прежнему не отвечает. В отчаянии я набираю наш домашний номер.

Трубку берет мама.

– Привет, мам. Это я, Клэр.

– Здравствуй. – Судя по ледяному приему, маму не обрадовало мое заокеанское путешествие. – Надеюсь, ты звонишь сказать, что уже едешь домой.

– Мама, пожалуйста. – Как ей это удается? Я чувствую себя бессовестным подростком, опоздавшим домой после вечеринки. – Я приеду в среду утром. Обещаю.

– Какая нелегкая погнала тебя в Америку?

– Так было нужно. Очень уж многое не сходится.

– Ты просто мутишь воду, вот что я тебе скажу. Ты хоть представляешь, как я расстроена? Как расстроена твоя сестра? Америка… Что за блажь?

– Я встречалась с Ромой Кендрик, – медленно выговариваю я.

– Зачем?!

– Расспрашивала ее о разном. О папе.

– Ей-богу, Клэр, я не понимаю, чего ты добиваешься, что хочешь доказать своим… своим… сумасбродством. Просто глупо.

– Тебе не интересно, что она рассказала?

Я устала, сейчас не время для подобного разговора, но я не в силах удержаться. Я сыта по горло маминым нежеланием обсуждать прошлое.

– Нет. Представь себе, не интересно.

– По словам Ромы, Патрик дал ей понять, что он мне не отец. – Ну вот, фраза вылетела, и дать ей обратный ход уже нельзя.

Мама ахает.

– По ее словам? Ну конечно! Да что она понимает! – Мама быстро приходит в себя. – Даже если твой отец и утверждал подобное, то лишь в свое оправдание.

– Почему тогда он уехал без меня? Почему забрал одну Элис?

– Хватит! Я не стану обсуждать твои фантазии. Что ты хотела? Или ты позвонила только ради очередной ссоры?

– Я хотела поговорить с Люком. – Ясно, что тема Патрика на сегодня закрыта.

– Люк повез девочек на плаванье. Если бы ты была дома, то, конечно, об этом помнила. – Лед в мамином голосе и не думает таять. – Погоди, тут Элис что-то подсказывает. – Я слышу приглушенные голоса; мама, видимо, прикрыла микрофон ладонью. – Элис хочет с тобой поговорить. Передаю трубку, – сообщает мама.

Ну уж нет, мне сейчас не до бесед с Элис – точнее, Мартой. Но не успеваю я возразить, как в ухе у меня уже звучит голос Марты:

– Привет, Клэр. Как ты?

– Хорошо. Знаешь, я очень занята, у тебя что-то важное?

Кожа зудит, словно по телу ползает полчище муравьев. Я закрываю глаза и стараюсь выкинуть из головы мысли о сестре, которые могут меня выдать.

– Мама говорит, ты в Америке?

Звук в трубке меняется: Марта, видимо, выходит из кухни и ищет местечко подальше от мамы. Стук закрывающейся двери подтверждает мою догадку.

– Да, – сообщаю я. У меня есть два варианта вести разговор. Я выбираю притворство. Временно. Не хочу спровоцировать развязку в Англии, пока сама я в Америке. – Я запланировала навестить подругу в Кембриджшире, но в последнюю минуту передумала. – Вот так, минимум фактов.

– Классно. А где именно ты находишься? Не в моих краях, случайно? – Тон беззаботный, но в его искренность я не верю. Марта насторожена.

– Нет. Нет. Я в Нью-Йорке. – Я закрываю глаза в надежде, что Марта не заметит окружающей меня провинциальной тишины. – Сижу сейчас в гостинице, – на всякий случай добавляю я.

– Серьезно? Если бы ты ездила во Флориду, мне бы, конечно, было интересно, кого ты там встречала. Тусовалась ли в моих любимых местах? Говорила ли с моими друзьями? И все такое… – Марта издает короткий смешок. Очень короткий.

Я с таким же смешком подхватываю:

– О да, я могла бы и потусоваться, и поговорить, правда? Нехорошо бы получилось.

– Да, совсем нехорошо. Только нельзя верить всему, что слышишь. Уж ты-то должна это понимать. – Наступает напряженное молчание, кажется, будто из трубки сейчас искры посыплются. – Знание – штука опасная.

– Знание – сила, – отвечаю я.

– А я вот верю: меньше знаешь – крепче спишь, – возражает Марта, понизив голос и многозначительно растягивая слова. – В этом случае никто не страдает.

– Тоже верно. Ладно, у меня дела, еще поработать нужно.

– Да-да, не хочу отрывать тебя от работы.

– Увидимся в среду.

– Очень жду. Расскажешь про поездку.

– Да. Конечно.

Надавив кнопку отбоя, я прикрываю глаза, восстанавливаю в памяти разговор. Точнее, скрытый в нем подтекст. Это ни капли не успокаивает мои и без того расшатанные нервы.

Мне нужно домой. Нужно защищать семью – не уверена, от чего именно. Я не могу описать угрозу точными словами, лишь знаю, что мои родные окружены паутиной лжи.

Через час мобильный звонит. Наконец-то Люк! Но нет, на экране другое имя.

– Здравствуй, Леонард. Что-то случилось?

В последнее время я задаю этот вопрос все чаще. Каждый телефонный звонок меня пугает, я отовсюду жду беды. Нервы стали ни к черту.

– Еще как случилось. Когда я отправлял тебя в отпуск, то подразумевал – побудь с семьей. Познакомься с сестрой, восстанови брак. Я же не в Америку тебя посылал.

– И тебе здравствуй. Да, у меня все в порядке. Спасибо, что спросил. Ты что-то хотел? – не сдерживаюсь я.

Временами Леонард отличается чуткостью танка, того и гляди переедет. Честное слово, он забывает, что я самостоятельная женщина. Взрослая. Деловой партнер.

– Вот уж не думал, Клэр, что с тобой нужно вежливые тары-бары разводить, – звучит резкий ответ с легчайшим намеком на раскаяние.

– Раз уж на то пошло, с каких пор я должна давать тебе отчет по поводу своего свободного времени? Свободного времени, которое мне навязали, кстати. Либо я на работе и отвечаю за то, что делаю в рабочие часы, либо я в отпуске и творю, что душа моя пожелает. – Я испытываю гордость за отпор Леонарду.

– М-да, отбрила так отбрила. – Я мысленно вижу, как он озадаченно смотрит на трубку. – Ладно, как ты там?

– В порядке, спасибо. – Мое возмущение гаснет и уступает место искренней благодарности: теперь голос Леонарда звучит участливо.

– А что ты делаешь в Америке?

– Я хотела кое-что выяснить. Не переживай, пожалуйста. Я вылетаю домой завтра ночью. Откуда ты вообще узнал, где я?

– Твоя мама сказала. И заодно поведала про новые улики. Видеозапись.

– Это не я.

– Тебе нужна помощь? Юридическая или какая-нибудь другая?

– Нет. Все нормально. Я сама разберусь, но за предложение спасибо.

– Если эта история будет иметь последствия, может пострадать фирма. – Леонард переходит на деловой тон.

– Последствий не будет. Я ни в чем не виновата. Не волнуйся, репутацию фирмы я не запятнаю. – Я ругаю себя за вспыльчивость. – Прости, я немного устала и издергалась, если честно.

– На тебя это совсем не похоже. Потому-то я, собственно, и позвонил. Твоя мама попросила, – мягко сообщает Леонард. – Она безумно переживает из-за Элис.

– Знаю. Мама много лет не жила, а существовала, все ждала возвращения доченьки. Просто, понимаешь… – Я умолкаю, не хочу озвучивать собственные страхи. Еще рано.

– Не спеши с выводами, – советует Леонард. – Элис тоже тяжело. Не знаю, что ты надеешься найти в Америке, но от этого может только стать больнее.

– Мама не меняла завещания или распоряжений насчет трастового фонда? – перевожу я разговор.

– Ты же знаешь, я не имею права разглашать информацию о финансах твоей мамы. Конфиденциальность, сама понимаешь.

– Но ты можешь ответить мне, как деловому партнеру. Мы ведь еще партнеры, правда?

– Конечно, но у тебя конфликт интересов. Мои беседы с клиентом – даже если клиент твоя мать, а беседы имеют отношение к тебе, – строго конфиденциальны.

– А Элис? Она с тобой разговаривала?

– Элис? Нет, о чем?

– Необязательно на профессиональные темы. О личном, например. Не просила какого-нибудь совета? – Я закрываю глаза. Том видел Марту с Леонардом в кафе. Если Леонард мне врет, это невыносимо. – Может, невзначай, всего однажды?

– Куда ты клонишь?

– Я просто спрашиваю.

– Ты меня пугаешь, Клэр. Что за чертова паранойя? Хватит подозревать всех и каждого. Так, я заканчиваю разговор, пока мы не разругались. А ты хорошенько выспись, хорошенько долети сюда и хорошенько наладь свою жизнь! – С этими словами Леонард отключается.

Следующие несколько минут я изучаю телефон и думаю – звонить домой еще раз или не звонить? Я ведь так и не поговорила с Люком. В конце концов решаю не звонить.

Иду в закусочную напротив мотеля. Вечер сегодня спокойный, и мне никто не мешает жевать бургер, который я совсем не хочу, и пить пиво, которое я очень хочу.

Два дня назад я подъезжала к острову Амелия в полном неведении насчет того, что там обнаружу. Я подозревала, что с Элис все не так просто, но не догадывалась, насколько «не просто». Теперь я знаю наверняка. И вновь гоню от себя мысль – что произошло с Элис Кеннеди, моей сестрой? Задумываться об этом нельзя, пока нельзя.

Вернувшись в номер, проверяю рюкзак – паспорт, билеты, банковская карта, все готово к завтрашнему возвращению домой. Перезвонит ли Люк? Он, наверное, даже не смотрел в телефон. Мой муж не из тех, кто постоянно проверяет социальные сети и загружает фотографии еды или дочерей. Для него телефон лишь средство общения, вербального или при помощи эсэмэс, ничего более. Тем не менее я жду. Вдруг перезвонит? Люк не перезванивает, и я списываю это на его занятость: девочек не так-то просто уложить спать. Я не хочу допускать мысли, что он меня избегает.

В начале первого ночи раздается звонок мобильного, и я сразу решаю – Люк. Сердце радостно трепещет. Наконец-то я поговорю с человеком, которому доверяю. Я застываю. Я ведь доверяю Люку? Еще одна мысль, которую лучше гнать прочь. Конечно, доверяю. Насчет Элис, или Марты – как бы ее, к черту, ни звали, – я просто раздула из мухи слона.

Повоевав с лампой у кровати, я включаю свет и хватаю телефон.

Звонит «Дом», сообщает мне экран. Странно. Почему Люк звонит с домашнего?

– Алло, Люк?

– Это я.

Кто? Голос тихий, почти шепот. Не Люк, точно.

– Мама? – называю я следующего подсказанного логикой человека, хотя уже подозреваю, что логика тут неуместна.

– Нет, я не твоя мама.

– Элис?

– Кто же еще?

– Зачем ты звонишь?

– Слушай, Клэр, слушай внимательно. – В ее голосе звучит жесткость, которой раньше не было. Я настораживаюсь. И жду продолжения. – Не знаю, что ты делаешь в Америке и что там вынюхиваешь, но предупреждаю – веди себя мудро и храни свои открытия при себе.

– Ты о чем?

– Ты отлично понимаешь, о чем.

– И зачем же мне хранить их при себе – если предположить, будто мне что-то известно?

– Не вмешивайся, Клэр. Пожалеешь.

– Ты мне угрожаешь?

– Все зашло чересчур далеко. От меня уже ничего не зависит. Держись подальше.

– Ты правда думаешь, будто я тебя боюсь?

Я лихорадочно ищу в телефоне приложение для записи. Я довольно часто записываю рабочие разговоры, а потом сверяю мельчайшие детали. Сейчас это тоже будет полезно.

– Тебе не меня надо бояться.

– Что? – Я нажимаю кнопку «запись», но поздно. Беседа оборвалась. – Черт!

Я набираю домашний номер – связи нет. Марта, видимо, выдернула штепсель. Включаю приложение, но записалось только мое «что?».

Обхватив голову руками, собираюсь с мыслями. Звонить Люку или маме бесполезно. Что я скажу? Они поверят не мне, а Марте, которая, естественно, будет все отрицать. Мои слова припишут ревности или бурной паранойе, которую нынче все дружно у меня диагностируют.

Я хватаю блокнот и ручку, по памяти записываю разговор с Мартой слово в слово. Ее последняя фраза напугала меня сильнее всего. Я подчеркиваю ее трижды, ручка оставляет в бумаге глубокие следы.

ТЕБЕ НЕ МЕНЯ НАДО БОЯТЬСЯ.

Глава 23

Незаметно для себя я задремала, но так и не поспала нормально. Несколько раз за ночь просыпалась, смотрела на телефон – не звонил ли Люк. Не звонил. К шести утра я уже одета и собрана. В аэропорт к одиннадцати, нужно еще вернуть арендованную машину. Впереди длинный день и трехчасовое окно в Атланте, а потом трансатлантический перелет в Великобританию.

Я продолжаю поглядывать на телефон, но к тому времени, как сажусь в самолет из Штатов, надежда на звонок от Люка окончательно меня покидает.

Даже ночной полет домой не в силах подарить мне сон. Я в который раз достаю бумагу и ручку.

*Марта – это Элис.

*Мотив Марты – деньги? Расстройство личности? Хочет быть другим человеком – Элис. Теперь ей и этого мало, Марта хочет все, что есть у меня: мама, Люк, девочки. Выживает меня из моей собственной жизни, как Марта уже поступила с Элис.

*Спланировано заранее, НЕ спонтанная авантюра.

*С кем-то работает – отсюда угрозы.

*Что произошло с настоящей Элис? Замешана ли Марта?

Писать последнее предложение тяжело, но я каким-то чудом удерживаюсь от чувств. О сестре я подумаю позже. Сейчас мною движет желание защитить семью.

Кто же сообщник Марты? Если бояться надо не ее, то кого? Наверняка кого-то незнакомого. Зачем знакомым меня изводить? Кто настолько ненавидит и меня, и маму, чтобы устроить подобный кошмар?

Я брожу по кругу, повторяю одни и те же вопросы вновь и вновь, но по-прежнему не нахожу ответов. Марта должна признаться. Обязана заговорить. Сама я не справлюсь.

Самолет приземляется в Хитроу, и я с облегчением вздыхаю – наконец-то полет кончился. Паспортный контроль, таможня позади. Я спешу к выходу и, устроившись на каменной скамье, в очередной раз звоню домой.

Сейчас семь, в доме должна царить обычная утренняя суета, но никто не отвечает, и даже автоответчик не срабатывает.

Набираю номер Люка. В трубке щелкает, будто звонок приняли, на заднем плане звучат голоса, потом что-то шуршит, шум глохнет.

– Люк? Люк! Алло? Слышишь меня? – Я едва не плачу.

Связь обрывается, и я в сердцах швыряю мобильный на бетонное сиденье. Тут же раздается хруст. Экран!

– Черт!

Рассматриваю повреждения. Большая трещина ползет из угла в угол, на корпусе сбоку красуется вмятина. К счастью, телефон работает.

Сидящий напротив человек глазеет на меня укоризненно, я хватаю рюкзак и спешу на стоянку, где несколько дней назад оставила свой «БМВ».

Едва я успеваю сесть в машину и кинуть рюкзак на пассажирское сиденье, как на мобильный приходит сообщение. Хорошо, что я не разбила телефон окончательно. Ожидая увидеть эсэмэс от Люка, я удивленно смотрю на неизвестный номер. Открываю сообщение, экран заполняет фотография Ханны. Снимок сделан издалека, из-за ворот «Приюта викария»: Ханна, одетая в школьную форму, держит Люка за руку, они спускаются с крыльца к машине.

Появляется второе сообщение, с того же номера.

Не делай глупостей. Авария тебе ни к чему, правда?

Ледяная река страха заполняет вены. Я едва не роняю телефон и нечаянно нажимаю кнопку вызова. Неизвестный снимает трубку после первого же гудка. Но молчит.

– Алло? – дрожащим голосом выдыхаю я. – Кто вы?

Звучит глухой далекий смех. Его почти не слышно, я даже не могу понять, мужчина смеется или женщина.

– Не тронь мою семью! Ни единым своим гребаным пальцем! Слышишь? Не смей. Их. Трогать! – Я истерически кричу, но не могу остановиться.

Не сразу понимаю, что абонент отключился. И почти сразу приходит еще одно сообщение.

Я не шучу. Вот тебе УБИЙСТВЕННО серьезное предупреждение: никакой полиции. Иначе пожалеешь.

Я нашариваю дверную ручку и свешиваю голову из машины. Думаю, что меня вырвет, но из меня выходит только желчь. Сплевываю ее на асфальт и жду, пока к голове прильет кровь, прогонит дурноту. Сажусь ровно и вновь смотрю на мобильный.

Листаю сообщения дрожащими пальцами. Хорошо бы мне все это привиделось, но нет. Вот фото. Я внимательно его разглядываю. Ханна и Люк. Когда сделан снимок, понять невозможно. Обычное утро. Ничто не указывает, сегодня это, вчера или даже на прошлой неделе.

Я бросаю телефон на сиденье и вставляю ключ в замок зажигания. Двигатель издает рык, я неуклюже выруливаю со стоянки и устремляюсь в Литтл-Дрей. Поездка займет добрый час, но если я намерена положить конец этому кошмару, то нужно успеть до начала занятий в школе.

К счастью, я еду в противоположном от основного потока направлении. Вскоре пейзаж по сторонам от трассы А-23 принимает знакомые очертания: открытые поля и пологие холмы привычного мне Суссекса.

При виде дорожного указателя «Добро пожаловать в Литтл-Дрей» я бросаю взгляд на часы. Игнорирую приписку «ведите, пожалуйста, машину через нашу деревню осторожно». Резко сворачиваю влево, на ведущую к дому улицу. Отчаянно давлю на педаль газа. Живые изгороди по бокам сливаются в размытые зеленоватые пятна.

Смотрю на часы на приборной доске. Восемь двадцать три. Через две минуты Люк повезет Ханну в школу. Я прибавляю скорость и едва не вылетаю в кювет на следующем повороте. Задние колеса цепляют обочину, я с трудом выравниваю машину, ударив по тормозам. Двигатель глохнет.

– Ну! – кричу я на «БМВ», поворачивая ключ зажигания.

Двигатель заводится сразу, и я, не замечая ничего вокруг, рву с места вперед, колеса визжат, буксуют, расшвыривают грязь.

Я почти на месте, уже видна каменная стена вокруг нашего участка. Как в тумане, замечаю припаркованный у обочины темный седан, виляю и обхожу его в последнюю минуту. Раздается треск. Скашиваю глаза влево – боковое зеркало повисло на обломанной ножке. Плевать.

Вот и ворота. Я боком, как заправский каскадер, бросаю туда автомобиль и чудом проскальзываю внутрь, не задев каменных опор.

Ее я не вижу.

Только что путь был чист, а в следующий миг она вырастает прямо передо мной. Я нажимаю на тормоз – резко, сильно, почти встаю на ноги. Встречаюсь с ней взглядом.

Она просто стоит и ждет удара, но потом я замечаю – нет, не стоит, движется. Руки у нее раскинуты.

Она спешит убрать что-то с моего пути. Смотрит на меня, и в ее глазах я вижу отражение собственного унизительного страха.

Время замирает, и тут я вдруг понимаю, что – точнее, кого – именно она пытается убрать с пути летящего на нее металлического монстра.

Я выкручиваю рулевое колесо влево. Объехать, только бы объехать…

Где-то кто-то кричит. Не знаю, где и кто. Или, может, кричим мы все, затем – чудовищный удар. Остальные звуки исчезают. Ее голова врезается в лобовое стекло, оно идет трещинами, как паутина, вминается в салон. Еще удар. Теперь о крышу.

Автомобиль скользит юзом, но такую скорость быстро не погасишь. Он наскакивает на камни возле травяной клумбы, неведомая сила выдирает из моих пальцев руль, и я целое мгновенье парю в невесомости: «БМВ» взлетает в воздух, падает на бок, потом бьется о дерево и вновь становится на колеса. Срабатывает подушка безопасности, меня еще не успевает откинуть назад, а она уже выстреливает мне в лицо, и я виском впечатываюсь в боковое окно.

Как в тумане слышу свой крик. Голоса – знакомые, но очень далекие. Люди… Бегут ко мне. Я пробую пошевелиться, но меня держит какой-то ремень. Не пойму, что это. Опускаю глаза. Туннель, черный. Смыкает вокруг меня стены.

– Клэр! Клэр!

Туннель пульсирует, исчезает. Я поворачиваю голову и вижу Люка, который дергает водительскую дверь.

– Ничего, малыш, ничего. Сейчас мы тебя вытащим.

Что-то отвлекает его внимание, он смотрит на подъездную дорожку. И вдруг издает мучительный рев. Потом пропадает из виду. Еще кто-то кричит, но слов я не разбираю. Голоса то наплывают, то глохнут.

Рядом со мной вырастает Леонард. Он говорит. Голос строгий. Лицо мрачное. Леонард хлопает меня по щекам. Речь как у пьяного, слова смазаны. Мой мозг не понимает того, что слышит. Перед глазами туман, я их прищуриваю. Изо всех сил концентрируюсь на голосе Леонарда, и наконец что-то проясняется.

– Клэр. Отстегни ремень безопасности. Ремень безопасности, Клэр. Отстегни его.

Леонард просовывает голову в машину, я шарю рукой по сиденью. Нащупываю пряжку, со второй попытки нажимаю, что-то щелкает, давление на живот и грудь исчезает, и я заваливаюсь на бок. Вокруг вновь смыкает стены черный туннель. Голос Леонарда уплывает далеко-далеко. Там вроде бы еще и голос Люка…

Я сражаюсь с неодолимой усталостью. С трудом разлепляю глаза, вижу встревоженное лицо Леонарда. Он хмурится и говорит тихо-тихо, едва слышно. Что-то резкое, никак не уясню… Что ты натворила?.. Идиотка… Предупреждал же…

Бессмыслица какая-то.

Голова у меня перекатывается набок, сквозь полуопущенные веки я вижу дымок над капотом машины.

Смотрю на Леонарда, хочу сказать… Не могу сложить слова…

– Мар… – Я булькаю. Дышать больно. Пробую еще: – Март…

– Ш-ш, молчи. Ничего не говори.

На этот раз голос Леонарда громок, и на меня накатывает новая волна страха.

Плачет ребенок. Он будит во мне материнский инстинкт, тот самый, который способен усмирить любой хаос, отодвинуть в тень любые мысли-чувства и вычленить один-единственный звук. Я воспринимаю его отчетливо. И сразу узнаю Хлою. Слышу ее, но не вижу.

– Черт. – Леонард отскакивает и убегает в сторону Хлои.

Столкновение с деревом развернуло машину перпендикулярно к подъездной дорожке, и теперь Леонард не загораживает мне обзор. Я прекрасно вижу царящий впереди кошмар. Мозг быстро устанавливает, что требует моего внимания в первую очередь.

Абсолютно неподвижная, с окровавленным лбом, на земле лежит Ханна. Люк перед ней на коленях. Срывает с себя темно-синий джемпер, который мама купила Люку на день рождения в «Маркс энд Спенсер», и укрывает маленькое тело дочери. Говорит. Губы шевелятся, но слов я не слышу. Слышу только себя.

– Нееееееет! Господи, нет!

Не представляю, сколько машин «Скорой помощи» прибывает к дому, сколько полицейских патрулей. Я воспринимаю лишь вой сирен, хруст колес по гравию, бормотание и потрескивание раций, обрывки разговоров – твердые профессиональные голоса и голоса помягче, приглушенные. Я постоянно спрашиваю о Ханне, но мне твердят – ей оказывают помощь, не волнуйтесь, вас нужно доставить в больницу. Потом – свист вертолетного пропеллера, суета за воротами. Кого транспортируют по воздуху? Не знаю, не меня.

Мою голову обкладывают тремя мягкими оранжевыми подпорками, лоб фиксируют ремнем. Несколько пар рук переносят меня на оранжевые носилки. Тело тоже стягивают ремнями – очень туго, не пошевелиться. В руке у меня, наверное, капельница. Я ничего не чувствую, просто вижу рядом пакет с жидкостью, он висит на небольшой стойке. Мне задают вопросы, ответы на которые я не знаю.

Возвращается Леонард.

– Хлоя? – выдыхаю я, когда носилки поднимают.

– В порядке. Твоя мама везет малышку к Пиппе. – Он припадает губами к моему уху. – Никому ничего не говори. Не отвечай на вопросы, пока с тобой не побеседую я.

Я не успеваю спросить почему – носилки помещают в «Скорую». Я закрываю глаза, двери машины захлопывают, и мы пускаемся в путь к брайтонской больнице. Мне чуть легче от мысли, что Пиппа забрала Хлою. Не знаю, что это означает для нашей дружбы, но хотя бы знаю, что Хлою окружат заботой. Вспоминаю сломанную руку Дейзи. Пиппа тоже думала, что ее дочь окружат заботой. Полагалась на меня. А я сотворила такую глупость! Забыла о девочках! Как я могла? Пиппа права. Я виновата в том, что произошло с Дейзи, – и точно так же виновата в том, что произошло сейчас.

Голова раскалывается, я чувствую дикую усталость. Вновь спрашиваю о Ханне и вновь получаю уклончивый ответ.

Машина подпрыгивает на выбоине, я вскрикиваю. Левая рука болит невыносимо. Будто со стороны слышу собственный стон.

– Где больно, Клэр? – спрашивает сидящая со мной медсестра. – Рука?

Я мычу.

– Ясно. Клэр, я дам вам еще обезболивающего. Морфина. Хорошо?

Опять мычу. Голос медсестры уплывает, я больше не в силах бороться с усталостью. Хочу спать. Ханна!.. Сон пропадает.

– Ханна, где Ханна? Где моя дочь?

С каждым словом, с каждой ушедшей секундой меня охватывает все более сильное волнение. Я пробую вскочить, но не могу пошевелиться. Медсестра велит сохранять спокойствие.

Спокойствие! Какое, к чертям, спокойствие, когда я ничего не знаю о судьбе дочери?

Выкрикиваю ее имя, меня затапливают черные мысли, я вижу Ханну, неподвижно лежащую на дорожке. Затем наступает темнота и уносит меня прочь.

Глава 24

Мне, видимо, дали успокоительное. Когда я просыпаюсь, на улице темно, палату освещает слабый янтарный свет ночника. В воздухе царит безмолвие. Такое бывает лишь глубокой ночью, когда все спят. В коридоре не звучат шаги, не распахиваются двери, не гудят невнятные голоса.

Тем не менее я ощущаю в палате чье-то присутствие. Поворачиваю голову вправо. В больничном кресле с высокой спинкой сидит Люк: на плечи накинуто одеяло, зажато под подбородком; голова свешивается на грудь.

Меня охватывают противоречивые чувства и желания. Дотянуться, обнять – и тут же врезать по этому небритому лицу, спросить, почему он мне не верит.

Люк ерзает, открывает глаза. Встречает мой взгляд, выпрямляется.

– Клэр, привет, малыш. – Высвобождает руки из-под одеяла, сжимает мою ладонь. – Сейчас ночь. Попробуй еще поспать. Тебе нужен отдых.

– Ханна. Что с Ханной?

Мне плевать на себя и на потребности собственного тела. Мне нужно знать, в порядке ли моя дочь.

– Все хорошо. Она в детском отделении, – отвечает Люк.

– В детском?

Он точно сказал «в детском отделении», а не «в реанимации»?

– Ханна ударилась головой, еще у нее несколько порезов и синяков. Ее оставили на сутки под наблюдением, – продолжает он. – А так она цела.

– Ничего не сломано? Нет опасных ран?

– Нет. Никаких ран. Только синяки да шишки.

– Слава богу! – К горлу подступает рыдание. Я сглатываю, но не могу его удержать. И наконец разражаюсь слезами облегчения. – Я думала, я ее убила. Никто мне ничего не говорил. А потом явились полицейские с вопросами…

Сопли и слезы бегут ручьем. Люк достает охапку бумажных платков из мятой упаковки на прикроватной тумбочке, сует несколько штук мне в руку, остальными промокает мое лицо.

– Стандартные вопросы, так положено, – сообщает он.

Потом смотрит на меня, будто взвешивает, говорить или нет. Я узнаю этот взгляд.

– Ну?

– А вот с Элис плохо. – Люк на мгновенье опускает глаза. – Она в реанимации. Прокол легкого, несколько сломанных ребер и тяжелая черепно-мозговая травма. Там сейчас твоя мама.

– Черт.

Мне тут же становится стыдно своей первой мысли – значит, я не смогу расспросить Марту о произошедшем в Америке. Затем я напоминаю себе о сделанных там открытиях, и стыд улетучивается.

– Она не Элис, – заявляю я. И добавляю, глядя на растерянного Люка: – В реанимации лежит не моя сестра.

– Что?..

– Она только выдавала себя за Элис. На самом деле это ее подруга, Марта Манро.

– Ей-богу, Клэр, ты стукнулась головой сильнее, чем я думал.

– Звучит дико, понимаю, но я уверена на все сто. – Люк смотрит на меня укоризненно, явно не верит. – Где моя сумка?

– Не знаю. – Он пожимает плечами. – В машине, наверное.

– Привези ее. Мне нужна сумка. Когда поедешь домой, захвати сюда сумку. Это важно. Очень важно. Я покажу тебе свои находки. И ты сам убедишься.

– Слушай, Леонард просил передать, чтобы ты не отвечала на вопросы полиции, – резко меняет тему Люк. – Я так понимаю, он сперва хочет сам с тобой поговорить. Что произошло? Почему ты мчалась, как ненормальная? Неужели ты их не видела?

Я недоверчиво фыркаю.

– Конечно, не видела. Сначала. Идиотский вопрос.

– Почему ты так летела?

– Я боялась.

– Чего?

– Марты. Элис. Зови эту гадину, как хочешь. Я боялась того, что она может натворить.

Разговор прерывает скрип двери, входит медсестра.

– Мне послышались голоса. Как вы? – произносит она и откуда-то из-за кровати достает тонометр. – Давайте-ка я вас осмотрю.

– Я схожу вниз, к Ханне, – встает Люк. – Не нужно ей просыпаться в одиночестве. Я сидел с ней вчера, пока она не уснула.

– Хорошо. – Я не могу его за это упрекать. Потребности Ханны важнее моих. – Передай ей, что я ее люблю. Может, мне тоже разрешат ее навестить.

– Ты сейчас не в том состоянии, – резко отвечает Люк, потом лицо его смягчается. – Подождем вердикта докторов после утреннего обхода. Они обещали отпустить Ханну домой, если все будет хорошо. А вот насчет тебя я не уверен. – Он смотрит на медсестру.

– Это решать врачам, – говорит она. – Простите.

– Я приду, когда узнаю новости, – кивает Люк и умолкает. Вроде бы хочет меня поцеловать, но лишь стискивает мне ладонь. – До скорого.

– Не забудь мою сумку! – кричу я вслед.

Люк уже в дверях поднимает руку – помню, мол, – а я все думаю, заглянет ли он по пути к Марте. Неужели она что-то для него значит? Неужели я значу меньше? Не знаю, но между нами разверзлась пропасть, и мы оба не понимаем, как ее преодолеть. Из наших отношений исчезло что-то важное…

Следующие несколько часов я то погружаюсь в сон, то вновь из него выплываю. Приносят поднос с завтраком. Я не особенно голодна, поэтому вяло ковыряюсь в тарелке с кукурузными хлопьями и съедаю половину банана. Чашка чая, следующая за ними, радует меня куда больше. Я включаю телевизор и жду Люка. Когда он придет? Я жажду новостей о Ханне и очень хочу ее увидеть, хотя понимаю, что мой вид – бинты, больничная койка – может напугать дочь. Был бы у меня мобильный, отвлеклась бы на звонки. Первым делом позвонила бы Пиппе – узнать, как Хлоя, и попробовала бы убедить подругу в своей непричастности к истории с ее машиной.

Сегодня ко мне обязательно придут из полиции: спросят и об этом, и об аварии. Как объяснить, почему я влетела в ворота на такой большой скорости? Если бы я притормозила, ничего бы не произошло.

Я вновь мысленно перебираю вчерашние события. Интересно, почему у нас дома с самого утра оказался Леонард? И что делали у ворот Марта с Ханной? Тут я вспоминаю про сообщения с угрозами. Господи, неужели Марта специально привела Ханну к воротам? Чтобы осуществить угрозу? Но зачем же тогда она сама прыгнула под колеса и, если я правильно помню, попыталась убрать дочь с моего пути? И ведь был еще телефонный разговор. Тебе не меня надо бояться.

У меня перехватывает дыхание. Марту и Ханну могли толкнуть под машину. Кто? Кто намеренно поставил бы под угрозу жизнь ребенка? Попытка убийства, вот как это называется.

Нужно поговорить с Мартой.

– Клэр, милая, ты очнулась. – В палату заходит мама и сразу меня обнимает, я даже поздороваться не успеваю. – Как ты? Я заходила ночью, но ты спала. Медсестра уверила, что с тобой все будет хорошо.

– Так и есть. Я в порядке. За исключением вот этого. – Я киваю на загипсованную руку. Потом внимательно смотрю на маму. – Я не специально на них наехала, мама. Ты мне веришь?

– Конечно, верю. – В ее глазах застыла боль. – Только не могу понять, почему ты так мчалась.

Объяснить, что я боялась за семью? Боялась Марты? Нет. Если мне не поверил Люк, то мама тем более не поверит.

– Не знаю, – безжизненно отвечаю я. – Как Элис?

– Не очень. – Мама присаживается на кровать, берет меня за руку. – Ее сейчас держат на больших дозах морфия.

– Она без сознания?

– По словам врачей, то забывается тяжелым сном, то приходит в себя. Пока Элис ни слова не сказала. Даже когда она просыпается, то будто бы не до конца. Не знаю… – Голос мамы обрывается. – Не знаю, понимает ли Элис наши слова. Она просто смотрит, а потом молча отводит глаза.

– Это, наверное, из-за морфия, – успокаиваю я. – Что говорят врачи? Какие прогнозы?

– Мозг – удивительный орган, иногда ему для восстановления просто нужно время. За ней внимательно наблюдают. – На этот раз глаза мамы наполняются слезами, она смахивает их платочком, вынутым из рукава.

– Что Элис и Ханна делали у ворот? – нерешительно забрасываю я пробный шар.

– Не знаю. Я думала, Элис разговаривает с Леонардом в гостиной.

– А он почему приехал с самого утра?

– Привез мне бумаги на подпись, – туманно сообщает мама. – Думаю, надумал застать тебя перед работой.

– Мог бы просто позвонить. Да и бумаги передать со мной, вечером. Мы бы увиделись с ним в конторе. Странно это как-то, тебе не кажется?

– Представь себе, не кажется! Он имеет право приезжать, когда считает нужным. И не обязан получать у тебя допуск. Сама задавай Леонарду такие вопросы при встрече, он скоро явится. Я начинаю сомневаться в твоей вменяемости.

Мама отходит к окну. Плечи у нее вздымаются и опадают, она пытается обуздать гнев.

– Мама, я хочу тебя спросить…

– Не надо. Ничего не спрашивай. Я не в состоянии отвечать.

– Мам, пожалуйста…

– Сейчас не время. – Она смотрит на двери. – О, а вот и Леонард. Он хочет с тобой поговорить. – Мама выглядывает в коридор, зовет Леонарда.

– Здравствуй, Клэр. Рад, что ты в сознании.

Он целует меня в щеку, и я едва не отшатываюсь.

В голове смутно маячит мысль – когда я въезжала в ворота, Леонард был с Мартой и Ханной. Не понимаю, что это значит, но я нервничаю.

– Том передает горячий привет. Обещает скоро навестить.

– Спасибо, – бормочу я.

– Так, я пообщался с твоим врачом и с полицейскими, которые расследуют аварию. Собственно, я добился, чтобы полиция не трогала тебя еще сутки. Если они все же к тебе явятся, то ты свои права знаешь; ты не обязана ничего говорить без законного представителя.

– Знаю, – нетерпеливо киваю я. – Только я и есть законный представитель.

– Нет. Представлять тебя буду я. – Леонард отмахивается от моих возражений. – У тебя травма головы. Ты не в том состоянии, чтобы себя защищать.

– Слушайся Леонарда, он дело говорит, – вставляет мама. – Мне пора назад, к Элис.

Мама с Леонардом обмениваются взглядами, значение которых я не могу расшифровать. Когда она встает, Леонард отодвигает ее стул, а когда она проходит мимо, его пальцы на миг касаются ее локтя. И тут на меня нисходит прозрение. Почему я раньше не замечала? Мама с Леонардом – не просто друзья, это очевидно.

Следующая мысль повергает меня в еще большее изумление.

Я наблюдаю, как мама выходит, как Леонард провожает ее глазами. Поворачивается, смотрит на меня. Потом – вновь на двери. Те закрываются.

– И давно это у вас? – спрашиваю.

Надо отдать Леонарду должное, он не пытается отрицать или изображать недоумение. Просто садится в кресло.

– Давно.

– И вы ничего мне не говорили.

– Твоя мама не хотела.

– Почему?

Леонард оценивающе меня оглядывает и отвечает:

– Ты знаешь почему.

Я мотаю головой. Ох, как больно! Закрываю глаза. Выстраиваю мысли в голове в некоем подобии порядка.

– Он не взял меня с собой, потому что я не была его дочерью, – наконец произношу я и смотрю на Леонарда; тот чуть кивает в подтверждение. – Он считал меня своей довольно долго. Жил с мамой, даже решил завести с ней еще одного ребенка. И только когда родилась Элис, понял.

– Знаешь, тебе лучше поговорить с мамой.

– Она не захочет. Так что придется мне, видимо, обсуждать это с тобой… моим отцом.

Вот я и произнесла все вслух. Чувствую себя необычно, будто отдельно от тела. До чего странный поворот событий, дикость какая-то. Впрочем, последнее время вокруг меня все странно и дико…

Леонард опускает глаза на руки, я впервые вижу его неуверенным. Никогда за ним такого не замечала.

– Ты меня не хотел? Поэтому мама оставалась женой Патрика?

– Нет! Не смей даже думать, будто я тебя не хотел! – Леонард вскидывается так неистово, что я вздрагиваю. – Это твоя мать не хотела ему рассказывать. Нам обоим было сложно. – Он запускает пальцы в волосы. – Не я должен тебе объяснять, а она.

Я быстро делаю в уме несложные вычисления.

– Ты тогда был женат?

– Да. На первой жене. Ну, формально женат. На пороге развода.

– Я в шоке.

– Представляю.

– Не представляешь. Ты понятия не имеешь о моих чувствах. – Я с удивлением слышу собственный резкий тон. Меня затапливает неожиданная волна гнева. – Ты всегда знал. Для тебя это не сюрприз. Впрочем, сюрприз, – слишком мягкое слово.

– Прости, Клэр. Я не хотел, чтобы ты узнала вот так…

– Да ты вообще не хотел, чтобы я узнала! И мама тоже. – Я не могу на него смотреть. – Уйди, пожалуйста.

Леонард не спорит. В дверях он медлит.

– Я всегда о тебе заботился. Всегда руководствовался твоими интересами.

Я не отрываю взгляда от серых туч за окном. Лишь когда Леонард исчезает, я даю волю слезам.

Глава 25

До возвращения Люка проходит целая вечность. Я пока перевариваю последние новости. Всего за несколько недель мой мир встал с ног на голову.

– Я еще принес зарядное устройство для твоего телефона, – объявляет Люк, водружая мою сумку на кровать.

– Спасибо. – Я искренне благодарна ему за предусмотрительность. – Как Ханна?

– Хорошо. Скоро повезу ее домой. Доктор провел обход и дал отмашку.

– Слава богу!

– А ты?

– Меня хотят оставить еще на одну ночь, но, по-моему, я в порядке. Честно говоря, не вижу смысла оставаться.

– Вечная спорщица.

Я считаю это замечание несправедливым, но не возражаю.

– Я чуть позже позвоню Ханне. Не хочу, чтобы она видела меня вот такую, забинтованную. Медсестра пообещала наложить повязку поменьше, когда я поеду домой. – Я притрагиваюсь к бинтам на голове. – С этой конструкцией я похожа на домохозяйку сороковых годов.

– Домохозяйки в сороковых были очень даже ничего. Чулочки сексуальные носили, со швом сзади на ножке. – Люк слегка улыбается, и на мгновенье я вижу прежнего Люка, которого я знала и любила до… до истории с Элис.

– Люк… – начинаю я, но вдруг теряю голос.

Я хочу, чтобы муж успокоил меня – не переживай, мы справимся, – но вместо этого меняю тему.

– Что ты сказал про аварию Ханне? Она ведь понимает, что я не нарочно?

– Ясное дело, понимает! – Миг упущен, лицо Люка вновь мрачнеет.

– Ханна рассказала, как все было? Почему они с Ма… то есть Элис, торчали у ворот?

– Рассказала. Ханна искала Элис, хотела показать ей какой-то рисунок. Из окна на втором этаже она увидела, как Элис идет по подъездной дорожке, и побежала следом.

– А дальше?

– Дальше не совсем понятно, если честно. Когда я начал выспрашивать подробности, Ханна расстроилась. Думаю, она догнала Элис, и тут как раз в ворота влетела ты.

– Считаешь, так и было? Может, Ханна боится рассказывать правду?

– Клэр, малыш, опять ты за свое. Во всем ищешь скрытый смысл. Нет, я не считаю, будто Ханна боится. Она в шоке. Пережить такое… Это тяжело даже для взрослого.

– Не могу выкинуть из головы картину. Постоянно вижу лицо Элис, слышу удар. Оказывается, там еще и Ханна была… Я представляю… что могло произойти… Господи, Люк. Это невыносимо.

Он берет меня за руку.

– Я понимаю, но с Ханной все будет в порядке. Перестань себя казнить. – Пауза. – С ней хотят поговорить полицейские.

– Нет! Ни в коем случае. – Я выдергиваю руку, и нежность между нами вновь исчезает. – Они ее перепугают.

– Брось, Клэр. Ты же знаешь правила. Никто не будет ее пугать. Я уже обсудил все с детективом. При разговоре будет присутствовать Леонард.

От этого известия я коченею. Сама не понимаю, что чувствую. Как я отношусь к тому, что он будет рядом с моей дочерью? Не желаю и думать о том, что у него теперь новый статус по отношению к Ханне. Ну и нервотрепка… Леонард – мой отец. Нет, я еще не готова с этим разбираться. Последствия для девочек будут огромны. У меня пока нет сил обсуждать новость и с Люком. Сначала нужно самой привыкнуть.

– Тебя полиция, наверное, тоже сегодня навестит, – нарушает молчание Люк.

Я качаю головой:

– Леонард выторговал мне еще сутки.

– Старый добрый Леонард. – В голосе Люка звучит сарказм, но я не обращаю внимания. – Почему бы не поговорить с полицией? Чего ты боишься?

Я скашиваю глаза на сумку в изножье кровати и обдумываю, что можно открыть мужу.

– Дело не столько во мне… – Я тянусь к ремешку сумки, Люк подает ее мне. – Дело в Ханне. Не хочу ее впутывать. Не хочу подвергать опасности.

– Опасности? Ты о чем?

Я нахожу в сумке телефон.

– Вокруг творятся темные дела. Я знаю, ты не веришь мне насчет Элис, но я получила эсэмэски, они доказывают… Сейчас. – Я игнорирую раздраженный взгляд Люка и листаю сообщения. – Странно. Не могу найти.

Я вновь просматриваю сообщения. Где же фото Люка и Ханны перед домом и пришедшие следом угрозы? Они пропали.

– Что ты ищешь?

– Ты трогал мой телефон? Удалял что-нибудь? Сообщения? Фотографии?

– Ты серьезно?

Я открываю список звонков и обнаруживаю, что звонки Марты исчезли, мои – тоже.

– Не понимаю… Мне звонили и присылали сообщения с угрозами, а теперь все пропало. Кто-нибудь трогал мой телефон?

– Сначала ты заявляешь, будто Элис тебе не сестра, потом – будто я ее трахаю, потом кто-то шлет тебе сообщения и фотографии, которые таинственным образом пропадают, а значит, кто-то порылся в твоем телефоне. И, должен добавить, ни по одному из пунктов у тебя нет доказательств. – Люк расхаживает по палате, заложив руки за голову. – Ты сходишь с ума, точно тебе говорю.

– Не схожу я с ума!

Он резко поворачивается и подлетает к кровати: зубы сжаты, жилка на виске вздувается; так бывает, когда Люк очень зол.

Он впечатывает кулаки в матрас, нависает надо мной низко-низко. Я вжимаюсь в подушку. Глаза у Люка узкие, я слышу вырывающееся из ноздрей дыхание, он с трудом владеет собой.

– Прочисти мозги, – ледяным тоном цедит Люк. – А пока даже не подходи к детям. Им это вредно.

– Что?! – Я подскакиваю и едва не врезаюсь в него головой. Он не отступает.

– Я увезу девочек на пару дней. Подальше от этого дурдома и твоих бредовых идей.

– Не имеешь права!

– Имею. Я – отец, а ты сейчас не в себе. Я не хочу так поступать, но ты не оставляешь мне выбора. – Люк выпрямляется, смотрит на меня сверху вниз. – Всего на пару-тройку дней.

– Нет! Я тебе не позволю! – Я в панике, в отчаянии, умираю от беспомощности. – Куда ты собрался? Вы замышляли это с самого начала, ты и Элис? Хотели меня бросить? А она вдруг попала в больницу, и это немножко подпортило ваши планы, да?!

Слова льются потоком, однако взгляд Люка заставляет меня умолкнуть, звуки застревают в горле. Он смотрит на меня долгую секунду, и, господи, сколько же всего написано на его лице! Злость, печаль, раздражение, презрение. Люк меня не выносит.

– Сейчас я расскажу тебе, что будет, – грустно начинает он. – Я ненадолго отвезу девочек к своим родителям. Ты приведешь голову в порядок и наладишь отношения с мамой и, дай бог, с сестрой. Помнишь, той, которая сейчас в реанимации лежит?

– Не бросай меня… пожалуйста. – Я ненавижу себя за жалкое нытье, но мысль о разлуке с Люком и девочками невыносима. Я словно вновь вижу, как от нас с мамой увозят малышку Элис. – Не забирай девочек, прошу.

Выражение лица Люка смягчается, в глазах вспыхивает сострадание.

– Я не бросаю тебя и не забираю девочек. В том смысле, который ты подразумеваешь. Я – не твой отец. Я вернусь через несколько дней, обещаю, и когда вернусь, мы с тобой вдвоем сядем, поговорим и попробуем спасти остатки нашего брака.

Люк уходит, а я смотрю ему вслед, вновь готовая разрыдаться.

Мой мир трещит по швам, и остановить его гибель могу только я. Я смотрю на телефон. Сообщения с угрозами мне не примерещились, я точно знаю, и мои нервы или эффект смены часовых поясов тут ни при чем. Кто-то ведет против меня гнусную игру. Кто-то рылся в моем мобильном. И на этот раз я не могу обвинить Марту.

Я высыпаю содержимое сумки на кровать и проверяю, все ли на месте. Раз некто потрудился удалить сообщения, он мог избавиться и от других улик.

Кровать, усыпанная множеством мелочей, напоминает парк после народного гулянья. Магазинные чеки, раньше аккуратно лежавшие в визитнице, – в основном за купленную в Америке еду; квитанция на арендованную машину; кошелек; губная помада – моя любимая, розовая, похожая на мамину; паспорт; упаковка бумажных носовых платков; прозрачная косметичка, которую я брала с собой в салон самолета; две ручки; карта острова Амелия и мой блокнот. Листаю его: страницы с записями про Элис вырваны. Коробочки из-под контактных линз тоже нет. Распечатанный снимок Элис и Марты, присланный по электронной почте, смят – раньше он был бережно свернут, а теперь истрепан. Все это ерунда по сравнению с отсутствием коричневого конверта. Фотографии, полученные от Ромы, исчезли.

– Черт!

Можно, конечно, попросить у Ромы новые снимки, но те были напечатанными и почему-то казались более настоящими, чем цифровые. Однако зацикливаться на них нельзя. Надо продумать, что делать дальше. Я начинаю засовывать вещи назад в сумку. Собираю чеки, складываю их в прежнем порядке, прячу в визитницу. Проверяю банковские карты, они все на месте. И только тут замечаю уголок листка, найденного в доме Элис, – того, где записан британский мобильный телефон. Листок засунут между моими правами и библиотечной карточкой Ханны.

Я совсем про него забыла.

С неожиданной решимостью набираю номер.

Трубку снимают, но молчат.

– Алло? С кем я говорю? – Я различаю дыхание в трубке, кожу на макушке покалывает. Всплеск адреналина разгоняет кровь, обжигает пальцы. – Это ты, да? – с напускной храбростью восклицаю я. – Поговори со мной! Хватит трусить!

В ответ доносится неторопливое «ц-ц-ц», потом пренебрежительное фырканье, и абонент отключается.

– Сволочь! – ору я на телефон и швыряю его на кровать.

У меня нет ни малейших сомнений: человек, приславший мне сообщения с угрозами, и человек, которому я только что звонила, – одно и то же лицо. И у меня есть его номер. Я ликую. Я проверю номер и выйду на того, кто за всем стоит. А Марта расскажет мне, кто это.

Глава 26

Я бреду по коридору, на мне чистая одежда. Ее вместе с сумкой принес Люк. К счастью, он прихватил свободную кофту, в которую я без особого труда просунула загипсованную руку. Купленные Люком спортивные штаны и удобные слипоны я тоже натянула легко. Злость не помешала мужу заботливо выбрать мне одежду.

Медсестра в отделении интенсивной терапии, увидев меня, не удивляется.

– Я хочу навестить сестру, – с трудом выдавливаю я. – Элис Кеннеди.

– Мне позвонили из вашего отделения, предупредили, – тепло улыбается медсестра.

– Как она?

– Лучше. То в сознании, то без, но однозначно лучше. Мы надеемся вскоре перевести ее из реанимации.

– Отличные новости.

Я искренне рада. Значит, я смогу получить ответы на свои вопросы.

– Тем не менее надолго к ней нельзя. Обычно мы не разрешаем пациентам навещать больных в реанимации, но раз вы сестры…

Я следую за медсестрой в отдельную палату, которую наверняка организовала мама. Палата очень похожа на мою, только аппаратуры больше. Марта подключена к кардиомонитору, тот монотонно пикает. Под пластырем на тыльной стороне ладони – катетер, от него к прозрачному пакету тянется длинная гибкая трубка.

– Капельница просто восполняет дефицит жидкости, – поясняет медсестра. – И дает возможность быстро ввести обезболивающее. Страшного тут ничего нет. Дыру в том месте, где легкое пробито ребром, заклеили специальным пластырем. У Элис одно ребро сломано, одно – треснуто. Это болезненно, но жизни уже не угрожает.

– Спасибо. Рада слышать.

– Ну хорошо, оставлю вас ненадолго одних.

– Ой, я еще хотела спросить, э, с нее сняли контактные линзы?

Медсестра смотрит на меня недоуменно.

– Я не знала, что Элис была в контактных линзах. Сейчас посмотрю. – Она берет папку-планшет, висящую в ногах кровати. – Здесь ничего не записано. Да и я не замечала линз, когда проводила осмотр, в том числе проверяла реакцию зрачка на свет.

– Вы проверяли ее глаза? Какого они цвета? – При виде удивления медсестры я торопливо добавляю: – Просто Элис носит цветные линзы.

– Зеленые. Насколько помню, глаза у нее зеленые.

– Не голубые?

– Нет.

– Не ярко-голубые? Вы бы запомнили яркий голубой цвет, правда? Вы, конечно, можете сейчас быстренько проверить. Тогда не придется выяснять у коллег, где линзы.

– Обычно так не делается. Ну хорошо, я посмотрю, ничего страшного. – Медсестра достает из кармана маленький фонарик. – Вы уверены, что Элис в них?

– Абсолютно.

Медсестра поднимает Марте правое веко, затем левое. Я заглядываю через плечо, но толком ничего не вижу.

– Я так и думала. Зеленые. Значит, можно успокоиться, линз нет. Я бы их обязательно заметила.

– Спасибо, я просто хотела удостовериться. На всякий случай, сами понимаете.

– Да, хорошо. У вас несколько минут.

Я подтаскиваю к кровати стул и жду, пока медсестра закроет за собой двери. Наклоняюсь вперед, опираясь на правую руку.

– Я знаю, ты не Элис, – шепчу Марте на ухо. – Расскажи, что происходит. Кто замешан в этом еще? Кто для меня опасен?

Ее ресницы трепещут. Услышала? Я пробую опять:

– Марта, мне нужно знать.

Рука у Марты дергается, голова поворачивается набок. Вновь слабое трепыхание ресниц. Я повторяю:

– Марта, очнись.

Она распахивает глаза, на лице – сначала замешательство, потом страх. Марта отшатывается и тут же стонет от боли.

– Уйди, – хрипит, почти не разлепляя губ из-за запекшейся в уголках слюны. – Уйди…

Марта отворачивается и закрывает глаза.

– Без ответов не уйду.

Я хватаю ее за руку, и Марта открывает глаза. Пытается отнять у меня свою руку, но сил не хватает.

– Кто убил Элис?

Меня охватывает лихорадочное возбуждение: нужно спешить, ведь сюда скоро войдут.

– Отстань, – произносит Марта, на этот раз более внятно.

– Если не ответишь, я позвоню в полицию и расскажу, кто ты такая на самом деле. – Мне стоит больших усилий удержаться и не запрыгнуть верхом на кровать, не вытрясти из гадины признание. И плевать на мою сломанную руку. – Ради бога, Марта! – Я в ярости бью кулаком по кровати.

Марта смотрит на меня свысока.

– Ты такая же, как она. – Презрительный тон целиком соответствует выражению лица. – Хочешь, чтобы все было по-твоему. Жалкое зрелище. Бедняжечка.

– Как это понимать?

– Ты всегда получала желаемое, да? – Дыхание Марты учащается, писк кардиомонитора – тоже.

– Так это из-за денег?

Она лежит совершенно неподвижно, потом вздыхает и вновь открывает глаза.

– Ты не только получала все, тебя еще и любили. Ты понятия не имеешь, что значит быть отверженной. Нелюбимой. Никому не нужной.

– А ты понятия не имеешь о моих чувствах, но речь не обо мне. Об Элис. – Я встаю, нависаю над Мартой, наши лица совсем близко. Хватаю ее плечо здоровой рукой, вдавливаю в матрас. – Что произошло? Где Элис?

Я смутно осознаю, как открываются двери в мою палату, но совладать с собой не могу, все давлю Марте на плечо, мои глаза чуть ли не в миллиметре от ее.

– Эй! Ты что делаешь? – вскрикивают за спиной.

Чьи-то руки оттаскивают меня от Марты.

Глава 27

Том толкает меня в угол палаты.

– Клэр! Клэр, перестань.

Он оглядывается на Марту, с которой я по-прежнему не свожу глаз. Она смотрит прямо на меня. Надо же, ее актерские способности вернулись! Марта выглядит искренне напуганной.

– Убери ее от меня, – хрипит она и хватает кнопку вызова медсестры.

Игла электрокардиографа начинает беспорядочно прыгать, звонит сигнал тревоги. В палату вбегает медсестра.

Том отпускает мои плечи, но продолжает держать за руку, чтобы я не сбежала.

– Что случилось? – требовательно спрашивает медсестра, пытаясь успокоить Марту.

Та дышит мелко-мелко и часто, глаза у нее выпучены, пальцы судорожно цепляются за медсестру.

Торопливо входит ее коллега, оценивает происходящее опытным глазом.

– Кислород, – бросает первая и продолжает уговаривать Марту не паниковать.

Они занимаются Мартой, а мы с Томом беспомощно наблюдаем из дальнего угла. Том вопросительно смотрит на меня, я игнорирую его взгляд.

Однако игнорировать тихий злорадный голосок, нашептывающий мне на ухо, не могу. Если Марта сейчас умрет, это будет возмездием за Элис – ведь с ней произошло нечто ужасное, я уверена. Вот она, карма. Воздаяние по заслугам. Око за око. В голове моей проносятся шаблонные фразы, и я смакую их с безмолвной радостью.

– Клэр, тебе плохо? – вклинивается в мои черные мысли голос Тома.

Я смотрю на него, затем на Марту.

– Нет, я в порядке.

Ее нос и рот скрывает кислородная маска. Дыхание выравнивается. Пульс тоже – видимо, Марте вкололи успокоительное. Она засыпает.

Медсестра поворачивается ко мне:

– У вас тут что-то произошло?

– Нет, – качаю я головой. – Мы говорили про аварию, и Элис разволновалась.

Не знаю, верит медсестра или нет.

– Нам, наверное, лучше уйти, – берет меня под локоть Том.

– Хорошая мысль, – кивает медсестра, она явно от меня не в восторге.

Том за руку ведет меня по коридору.

– Я уж испугался, что мы потеряем Элис. Пойдем, тебе нужен кофе.

Мы поднимаемся в кафе на крыше. Сегодня ветрено, небо затянуто серыми тучами. Садимся внутри у окна. Мне до смерти надоело торчать в четырех стенах, я мечтаю о естественном дневном свете, пусть и сумрачном, предгрозовом.

– Погода не очень. – Том ставит перед собой американо, а передо мной капучино. – Синоптики предрекают шторм.

Мы погружаемся в молчание: изучаем хмурое небо, пьем кофе. Первой заговариваю я.

– Том…

– М-м. – Он поднимает на меня глаза.

– Ты доверяешь моему мнению?

– Твоему мнению? Да, конечно.

– Ты считаешь, я в здравом уме? Ну, не склонна к поспешным решениям, опрометчивым выводам и все такое?

– Ты надежная. Серьезная. Угу.

– Спасибо, что не добавил «нудная».

Он усмехается.

– Бывают характеристики и похуже, чем «нудная». Ладно, не объяснишь, в чем дело?

Я молчу, подбирая слова.

– Ты ведь знаешь про хищение персональных данных? Когда злоумышленник выясняет банковские реквизиты жертвы, ее домашний адрес и прочее?

– И обдирает до последнего пенни.

– Да. А теперь представь себе крайность. Преступник не просто использует финансовую личность жертвы, а идет дальше: выдает себя за нее в реальной жизни, перед другими людьми. Представляется именем жертвы, присваивает ее прошлое, даже сам начинает верить в то, что он – это она.

– Согласен, крайность.

– Но возможная.

– Да, наверное. Если только преступник не наткнется на того, кто знает жертву.

– Нет-нет, преступник должен общаться с теми, кто жертву раньше не встречал.

Том барабанит пальцами по столу, поджимает губы.

– К чему ты клонишь?

– В реанимации не Элис. Там ее подруга, Марта Манро.

Том ерзает на сиденье. Обводит глазами кафе. Смотрит куда угодно, только не на меня. Он мне не верит. Я вновь выставила себя дурой.

– Прости, лучше бы я молчала. Забудь.

– Погоди. – Том серьезен, он уже не избегает моего взгляда. – Хорошо, что ты подняла эту тему. Понимаешь, Элис мне кое-что рассказала, и я с тех пор мучаюсь, не знаю, как быть с этим секретом.

– Что рассказала? Какой секрет? Ты знаешь, что она не Элис, да?

– Как-то вечером она явилась ко мне домой. Я знаю, что она не Элис.

– И ты скрыл это от меня?! – Я возмущена.

– Я дал обещание. Она была напугана. Не знала, что делать. Твердила – я впуталась, а теперь все вышло из-под контроля, и я в ужасе.

– Во что впуталась?

– Не знаю, как и сказать.

– Говори, как есть. Только не молчи.

Я мысленно готовлюсь к худшему. Сейчас Том сообщит, что Люк тоже в курсе, что у Люка с Мартой роман, и что девочек увезли навсегда.

– Говори!

– Не так давно я на работе проводил аудит некоторых счетов. Обычная проверка, мы все время от времени такое делаем. Я даже могу точно сказать, когда это было, – как раз перед деловой поездкой Леонарда в Америку.

– Он летал на переговоры, которые так ни к чему и не привели, – припоминаю я.

– Угу. Так вот, не знаю, чем он там занимался, но я уверен, что никаких переговоров не было. Леонард ездил в Америку по другой причине.

– На встречу с ней – с Мартой?

– Возможно. И это многое объясняет.

– Не понимаю.

– Ладно, ты пока слушай. Недавно я проводил мини-аудит внутренней отчетности, в том числе и по твоему трастовому фонду. Он был выбран наугад, и я просмотрел цифры. Заметил неточности. Кое-что не сходилось с записями Леонарда.

– Что за неточности?

– Недостача денег.

– Он управляет этим фондом по поручению мамы…

Скажи мне Том подобное еще вчера, я бы его высмеяла. Но после недавних открытий… Леонард с легкостью водил меня за нос всю мою жизнь – врал про Патрика Кеннеди, про собственное отцовство. Такой человек вполне может быть нечист на руку.

– Дела на фирме шли не лучшим образом. Помнишь, когда мы с тобой стали партнерами, нам пришлось сделать немаленький взнос? – продолжает Том.

– Конечно. Только это ведь обычная практика.

– Леонард утаил от нас настоящие цифры. Ох, Клэр, мы с тобой, оказывается, столького не знали! Все данные у меня дома.

– Ну хорошо, Леонард брал деньги из трастового фонда. При чем тут девица-самозванка? Говоришь, она пришла к тебе, потому что испугалась?

– Да. Давай называть ее настоящим именем – Марта. Она рассказала, что Леонард втянул ее в мошенничество с трастовым фондом и наследством твоей матери. Подробностей схемы Марта не знала, да и я, если честно, пока не совсем понял, что к чему. Попытался разобраться – потихоньку, естественно, – но Леонард хитер, как дьявол. И чертовски умен.

Я потираю лицо рукой. Кошмар какой-то. Зачем Леонарду выдавать Марту за Элис? Может, он планировал устроить ей выплату из трастового фонда? А потом поделить добычу? Если у фирмы трудности или у Леонарда личные долги… Он ведь трижды разводился – кто знает, что и кому он должен. Может, ему отчаянно нужны деньги. И взять их из трастового фонда – беспроигрышный вариант. Никто бы не догадался.

– Нельзя обсуждать это здесь. – Том глазами показывает на соседний столик, откуда на нас уже поглядывают с любопытством.

– Сообщи в полицию. – Я понижаю голос и придвигаюсь поближе к Тому.

– Нет. Рано. Доказательств нет. Сначала я должен все выяснить и сам понять схему мошенничества. А уж тогда…

– Ты же говоришь, доказательства у тебя дома?

– Да, на флешке.

– Отлично. Жди здесь. Я вернусь через десять минут.

– Ты куда?

– За сумкой. Она в моей палате. Потом мы поедем к тебе и разберемся с цифрами. Марта пока никуда не денется, так что время у нас есть.

– Пойдем вместе. Так быстрее. Да и нечего тебе с раненой головой бродить по больнице в одиночестве.

Мы торопливо возвращаемся в мою палату, замедляем шаг лишь перед самым отделением – чтобы не вызывать подозрений. Медсестра на посту поднимает голову и вновь зарывается в бумаги. Я хватаю сумку, и мы с Томом выскакиваем в коридор. На сестринском посту никого, так что мы выскальзываем из палаты незамеченными.

Пока ждем лифта, я смотрю в окно – и по чистой случайности замечаю знакомую фигуру Леонарда, целеустремленно шагающую к больнице рука об руку с мамой.

– Черт. Мама и Леонард. Похоже, идут сюда.

– Давай по ступенькам.

Том хватает мою руку, и вскоре мы, следуя указателям, толкаем двойные двери на лестницу.

– Не могу так быстро, – морщусь я. – От каждого движения рука болит.

– Ничего, отдышись немного, – говорит Том, хотя в голосе его слышно нетерпение.

Еще один пролет – и мы внизу. Тут я могу ускориться. Том вставляет в автомат парковочную карту, оплачивает стоянку и ведет меня к машине.

– Что с боковым зеркалом? – спрашиваю я, устраиваясь на пассажирском сиденье.

Самого зеркала нет, а на корпусе – большая царапина.

– А, зацепил чертов шлагбаум на въезде. Переживал за тебя и ничего вокруг не видел.

Мы выруливаем со стоянки. Я поднимаю глаза на окна своей палаты. Там стоит Леонард, смотрит прямо на нас. Том опускает ногу на педаль, и мы молниеносно исчезаем, хотя я продолжаю ощущать на себе тяжелый, угрожающий взгляд Леонарда.

– Что подумает Люк, когда обнаружит твое бегство?

– Люк уехал к родителям. И девочек забрал. – Я откидываю голову на сиденье.

Интересно, что он сказал Ханне? Надо будет ей позвонить. Темные тучи с удобством устраиваются на ночь, ветер раскачивает верхушки деревьев. На набережной он крепчает, с силой бьет в борт машины.

Я опускаю козырек от солнца, смотрюсь в зеркальце.

– Мы можем заскочить в магазин? – спрашиваю.

– Конечно. Что тебе нужно?

– Чистый бинт.

Я ковыряю клейкую ленту, скрепляющую повязку-тюрбан на голове. Наконец бесцеремонно разматываю бинт, который длинной извилистой змеей падает мне на колени. Под ним обнаруживается марлевый прямоугольник примерно два на три дюйма. В центре марли – темно-красное пятно засохшей крови.

– Может, не надо снимать бинт?

– Да все нормально.

Том тормозит перед небольшим магазинчиком и идет за перевязочным материалом. Вскоре возвращается с запечатанным пакетом первой помощи. Пожимает плечами:

– Лучше перебдеть, чем недобдеть. Вдруг тебе еще что-нибудь понадобится.

– Спасибо, – с улыбкой отвечаю я. – Наверняка пригодится.

На подъезде к квартире Тома у меня звонит телефон.

– Леонард, – показываю я экран Тому.

Хочу ответить, но Том придерживает мою ладонь.

– Не проговорись о том, где ты и что тебе известно. Прежде чем прижать Леонарда к стенке, нам надо понять все нюансы. Ты же его знаешь. Не успеем мы и глазом моргнуть, как он убедит нас в собственной невменяемости.

– Разумно. – Я перевожу телефон в бесшумный режим. – Может, просто эсэмэс написать: мол, я в порядке. Не то они еще полицию на ноги поднимут.

– Как хочешь.

Я набираю ответ – «уехала с Томом подышать свежим воздухом, свяжусь с тобой позже», – а сама говорю:

– Сегодня полиция расспрашивала об аварии Ханну. Леонард планировал присутствовать. Может, лучше позвонить ему? На всякий случай.

– Нет! – неожиданно рявкает Том. – Потом. Позвонишь потом.

Он не отрывает взгляда от дороги, я молчу. Похоже, Том переживает гораздо сильнее, чем показывает. Над верхней губой у него выступили капельки пота. Том заводит машину на подземную стоянку и глушит двигатель, лицо с трудом различимо в мягком желтом свете настенных ламп.

– Прости, – поворачивается Том ко мне. – Прости за резкость. Я весь на нервах из-за Леонарда. Пойдем ко мне. Нормально поговорим.

Иду за ним к лифту. Я знаю Тома очень давно, нервы у него стальные, поэтому его взвинченность рождает во мне глубокое беспокойство.

В лифте я ощущаю, как завибрировала у меня на плече сумка, – пришло сообщение. Отчего-то я не хочу, чтобы Том об этом знал.

В квартире я первым делом иду в туалет, прихватив сумку и пакет первой помощи.

– Заодно повязку поменяю, – говорю через плечо.

Внутри я запираюсь, включаю в раковине воду и только тогда достаю из сумки телефон. Сообщение от Леонарда, я не удивлена.

Не доверяй ему. Позвони мне. Есть важная информация.

Глава 28

– Ты там жива? – раздается за дверью голос Тома, и я от испуга едва не роняю телефон.

– Да. Минутку!

Я удаляю сообщение и прячу телефон в сумку.

Через несколько минут мы уже сидим в гостиной, и Том подает мне бокал вина.

– Думаю, тебе сейчас нужно что-нибудь покрепче чая.

– Спасибо.

Если честно, вина мне совсем не хочется, поэтому я делаю глоток из вежливости и отставляю бокал на столик. Верчу головой:

– Где твой ноутбук?

– В гостевой комнате. Сейчас включу. – Том садится рядом со мной на диван. – Ты как? Только начистоту.

– Да ничего вроде. Все какое-то нереальное. Я толком не понимаю, кто я. – Натужно смеюсь. – Постоянно думаю об аварии. Прокручиваю ее в голове. Спрашиваю себя: могла ли я как-то предотвратить?..

– Перестань изводиться. Ты ни в чем не виновата.

– Все произошло так быстро.

– Знаешь, я вот тоже размышлял об аварии. Ужасно такое предполагать, но ты не думаешь, что тут замешан Леонард?

– Он бы ни за что не подставил Ханну, – возражаю я. – Это я виновата, я ехала с большой скоростью.

– Давай взглянем под другим углом. – Том смотрит на меня многозначительно, будто сейчас последует нечто важное. Я пожимаю плечами, и он продолжает: – Что Леонард там делал? Он ведь обычно не навещает вас за завтраком?

– Нет, не навещает. По словам мамы, Леонард привез ей на подпись какие-то бумаги, но я теперь думаю, что он хотел поговорить со мной до полиции.

– Леонард мог догадаться, что ты выяснила правду насчет ненастоящей Элис. Он захотел скрыть эту информацию. Примчал к вам предупредить Марту, побеседовать с глазу на глаз. Назначил ей встречу у ворот…

– Поскольку узнал, что я вот-вот подъеду, – подхватываю я. Неужели аварию и правда подстроил Леонард? Я чувствую дурноту. – Но как он так четко рассчитал время?

– Повезло, наверное. Ты ведь сообщила номер рейса. Чтобы вычислить время, не нужно быть математическим гением.

– Это все догадки. Доказательств нет. Нет, не верится, что Леонард все организовал. – А, может, просто не хочется верить? – Он бы не навредил Ханне. Ни за что.

– Конечно, не навредил бы. Ханна могла оказаться там совершенно случайно.

Я вспоминаю подробности аварии.

– Марта пыталась оттолкнуть Ханну с дороги, я уверена. Если бы не она… Страшно даже представить. – У меня начинает дрожать нога.

Том кладет руку мне на бедро, чтобы унять дрожь.

– Извини, не хотел тебя огорчать. Я просто думаю, что Леонард подчищает хвосты. Наверное, Марта по его приказу избавилась от Элис.

– Она тебе не мешок с мусором! – огрызаюсь я.

С чего вдруг Том говорит так, будто судьба Элис – дело решенное? Я не готова это принять.

– Прости, я ничего такого не имел в виду.

– Ладно, забудь, – вспоминаю я о вежливости. – Нужно поговорить с Мартой. У нее ключик ко всем загадкам. Она знает, что именно произошло.

– Вряд ли тебя встретят с распростертыми объятиями. Давай с ней побеседую я.

– Хорошо, спасибо.

Я отпиваю вина, оно согревает и чуть обжигает пустой желудок. Обдумываю версию Тома. Замешан ли Леонард? Принять такое трудно, однако мой рациональный ум не позволяет этого исключить. В противостоянии «голова против сердца» у меня всегда побеждает голова. Тем не менее что-то не дает мне покоя, маячит где-то на краю сознания – неуловимое и назойливое.

– Ты же знаешь, какой Леонард злобный, – вздыхает Том. – В прошлом он мне угрожал. Не смотри так удивленно!

– Мы будто о разных людях говорим. Леонард бывает резким, даже грубым, да. Но злобным я бы его не назвала.

– Ну, для тебя Леонард – друг семьи и прочее; однако ты не все о нем знаешь. Почему он трижды разведен, а? – Том упирается руками в колени. – Я как-то видел Леонарда в действии. Мы с ним ходили выпить в частный клуб, вскоре после моего развода с Изабеллой.

– «Ванильный рай»?

– Да, ты его знаешь?

– Это клуб Макмиллана. Он выгнал оттуда парня, а тот подал жалобу на несправедливое увольнение.

– А, помню. В общем, Леонард вел себя по-хамски с официантами, приставал к танцовщице во время частного танца. Девушке даже пришлось дать денег, она хотела звонить в полицию. Избавлю тебя от подробностей, но Леонард показал себя настоящей скотиной.

Я должна быть удивлена или шокирована, или то и другое вместе, но меня уже, похоже, ничто не способно удивить.

– Если Леонард имеет отношение к смерти Элис, его нужно наказать. Такое нельзя спускать с рук. Покажи мне документы, пока я не увлеклась вином и не перестала соображать окончательно.

Мы переходим в гостевую комнату – размером не больше каморки. Сюда, по-моему, даже односпальная кровать не влезет. Места хватает лишь для письменного стола да небольшого книжного шкафчика. Том включает ноутбук и достает из выдвижного ящика коробку с флешками.

– Я не храню ничего важного на жестком диске, его легко повредить, – поясняет Том.

Он авторизуется, открывает проводник. На флешке – папки внутри папок. Том находит нужную в несколько щелчков.

– Так, поехали. Здесь перечень операций, даты, назначения платежа и суммы. А здесь – перечень счетов, до которых я сумел эти операции отследить. Деньги много раз переходят со счета на счет, маскируются под новые трансакции. Вот, посмотри, я составил схему движения средств. Видишь? В итоге каждый платеж оседает на офшорном счете, который ведет к Леонарду.

Я вглядываюсь в схему, изучаю подтверждающую документацию, скопированную и оцифрованную Томом. Настоящая паутина из денежных операций, а я, честно говоря, не сильна в корпоративном праве. В конце концов я запутываюсь и решаю принять схему Тома за истину.

– Слушай, я мало что в этом понимаю, но вот же у тебя целая куча документальных доказательств. Так чего же мы ждем?

– Пока что я только сложил вместе детали головоломки. Еще нужно доказать, что офшорные счета связаны с Леонардом. Как только я это сделаю и поговорю с Мартой, нас ничто не остановит.

– Думаешь, Марта выдаст Леонарда? Вообще-то она пыталась предупредить меня, что в деле замешан кто-то еще. Звонила перед моим отъездом из Америки. А здесь по прилете я получила сообщения с угрозами. Наверное, от Леонарда. Марта согласится дать против него показания?

– Не знаю. Это, вероятно, зависит от степени ее собственного участия.

– Марта – слабое звено. Если мы до нее доберемся, дело сделано. – Я со вздохом откидываюсь на спинку кресла. – По крайней мере, мама и Люк поверят, что насчет Марты я не выдумываю.

Я поднимаю глаза на Тома. Он не улыбается. Наоборот, смотрит чуть ли не скорбно.

– Что такое?

– Ничего.

– Ты чего-то недоговариваешь. Я знаю этот взгляд. Выкладывай.

Том мотает головой, внимательно изучает свои ладони. Наконец закрывает файл на экране и щелкает по другой папке, озаглавленной «Фотографии».

– Я не хотел тебе говорить, но ты – мой добрый друг, ты мне очень дорога…

Вновь папка внутри папки.

– Что такое? – повторяю я.

Меня охватывает предчувствие неминуемой беды. Сейчас Том покажет то, что мне совсем не понравится. Вне всяких сомнений. Я напряженно жду. Речь может идти только об одном.

Том щелкает по иконке. Короткое мерцание, и экран заполняет изображение Люка и Марты. Они обнимаются. Не просто обнимаются – целуются в губы. Снимок сделан издалека, но ошибка исключена. Волосы у Марты собраны в хвост, на ней джинсы и розовая футболка – сильно подозреваю, что моя. На Люке футболка с серфингистом и джинсы. Парочка стоит на набережной Брайтона, на фоне пирса и галечного пляжа.

– Откуда у тебя это? – грозно спрашиваю я.

Внутри просыпается гнев, растет, распирает грудную клетку, я вот-вот лопну.

– Я сам сфотографировал. Следил за Мартой – после того, как ты впервые заговорила о своих подозрениях в ее адрес. Думал, что сумею тебя успокоить, а вышло… – Том кивает на экран.

– В голове не укладывается. Вот ведь… Люк внушал мне, что я ревнивая, чокнутая, взбалмошная…

Я разглядываю фото. Врезать бы по нему кулаком! Я вскакиваю и решительно шагаю в гостиную за телефоном.

Том кидается следом и успевает отобрать у меня мобильный.

– Не спеши. Остынь немного. Ты сейчас злишься.

– Еще бы, мать его!

– В таком состоянии выяснять отношения не годится. Давай-ка… Садись. Выпей… – уговаривает Том, подводя меня к дивану и вручая бокал. – Открытие ужасное, очень тебе сочувствую. Но я решил – уж лучше тебе узнать от меня.

Я киваю и тут же трясу головой, отгоняя картинку целующихся Люка и Марты. Как он мог?

– Господи, Том, просто кошмар… – Я никну, из меня словно все соки выпили. – Как же я устала. Я больше не могу, сил нет.

Том обнимает меня – осторожно, чтобы не задеть сломанную руку.

– Ничего. Я с тобой. Всегда был с тобой. И буду.

Я опускаю голову ему на плечо. Вот, даже голова уже падает, совсем ослабла.

– Отдохни немножко… – успокаивающе шепчет Том.

Мы сидим так несколько минут, руки у Тома теплые, я потихоньку успокаиваюсь.

– Ты хороший друг, – бормочу ему в свитер.

– Ты когда-нибудь думала о нас? – спрашивает Том. – Как бы все сложилось, если бы ты не разорвала отношения?

– Ох, Том. Давай не будем, – мягко отвечаю я. – Столько воды утекло.

– Но ты думала?

– Разве что поначалу. – Я отстраняюсь.

Том задумчиво кивает. Чуть посидев молча, тянет руку за бутылкой.

– А, пусто. – Он встает. – Сбегаю за вином в магазин напротив. Я мигом.

– Не стоит, Том. Мне хватит. Пора возвращаться. Вообще я сделала глупость, что сбежала. Нужно быть сильной. Завтра меня будут допрашивать…

Он не слушает и выскальзывает из квартиры, не давая мне закончить. Я беру бокал и разваливаюсь на диване, на мгновенье позабыв о сломанной руке. Меня пронзает боль, я вскакиваю, как ужаленная, и проливаю на одежду вино.

– Ах ты ж черт!

В кухне я старательно тру пятно губкой. Нет, футболка, похоже, испорчена окончательно. Возвращаюсь в гостиную мимо спальни-каморки, и мое внимание привлекает заставка на ноутбуке: по экрану шествует Джеймс Бонд, поворачивается и направляет на зрителя пистолет.

Я хмыкаю. Очень в духе Тома. Он обожает свои компьютеры, прямо с ума по ним сходит. Из него бы вышел отличный шпион.

Я вхожу в комнатушку и щелкаю по экрану с намерением еще раз просмотреть схему денежных потоков, составленную Томом. Хотя дело напрасное, я все равно ничего не пойму. В голове немного шумит, я спотыкаюсь, задеваю бедром кресло, оно крутится и сбивает ручкой коробку с флешками. Та падает, содержимое усеивает ковер.

– Проклятье!

Встаю на колени, собираю флешки. В глаза бросается ярлык-наклейка на одной из них.

«Звонок Марте 0.2»

Я верчу в руках остальные флешки. Они тоже подписаны. Фото 0.1, 0.2 и 0.3; рабочие папки А-Л; рабочие папки М-Я; личное 0.1, 0.2.

Ссыпаю флешки в коробку – кроме той, что помечена именем Марты.

Дрожащими руками вставляю флешку в свободный разъем USB.

Меня тошнит – то ли от нервов, то ли от вина.

Ноутбук жужжит, на экране выскакивает иконка «диск F». Щелкаю по ней.

Удивительно, но здесь лишь один файл. Аудиозапись: так же выглядят записи телефонных переговоров на моем рабочем компьютере. Запускаю файл. Вновь накатывает дурнота, приходится сесть.

Первый голос – Тома.

– Ты что творишь, мать твою?

Второй голос не узнать невозможно. Марта.

– Какое милое приветствие.

– Хрен с ними, с любезностями, Марта. Я велел тебе рассорить Клэр со всеми, а не толкать девчонку Пиппы. У малявки из-за тебя рука сломана!

– Согласна, сломанная рука в планы не входила, но слушай, Том, ты меня поблагодарить должен: эта коза Пиппа от злости даже разговаривать с Клэр не хочет.

– Может, и так. Но с детьми будь поосторожней.

– Ладно. Все?

– Нет. Можешь еще поговорить?

– Недолго. Марион уехала на очередное утреннее кофепитие, но она скоро вернется. Я увильнула: сказала, что у меня мигрень.

– А Люк где?

– У себя в студии. Я в саду.

– В каких вы отношениях?

– С Люком? Он классный.

– Хочу попросить тебя об услуге, – говорит Том.

После недолгого молчания Марта настороженно уточняет:

– О какой?

– Сблизься с Люком. Вбей клинышек между ним и Клэр.

– Я же вроде так и делаю.

– Делай лучше. У Клэр возникли подозрения на твой счет. Нельзя, чтобы к ним начали прислушиваться. – Таким ледяным и раздраженным тоном Том обычно разговаривает со своей бывшей женой.

– Лучше я стану ее союзницей, тогда она скорее мне поверит.

– О Клэр позабочусь я.

Марта издает смешок.

– А, ясно. Ты мечтаешь заполучить Клэр. Ну да, я слыхала про ваше прошлое, но считала его детским увлечением.

– Это не прошлое, и уж точно не твое дело!

– Если хочешь, чтобы я работала лучше, тогда и плати лучше. – Вместо смеха в голосе Марты теперь звучит жесткая непреклонность.

– Ты на меня не дави, – грозит Том. – Я ведь в курсе того, что ты сделала. Один звоночек в американскую полицию – и твоя песенка спета.

– Вот тут ты ошибаешься, – парирует Марта. – Властей наверняка заинтересует тот факт, что ты тянешь денежки из трастового фонда. По-моему, это называется растрата.

– Но ведь не убийство!

Я ахаю. Убийство? Мои страхи верны? Пока я обдумываю услышанное, пропускаю часть разговора. Том скоро вернется! Я прокручиваю запись на несколько секунд назад.

– Но ведь не убийство! Это был несчастный случай! – зло огрызается Марта.

Я же… Я цепенею. Никак не могу поверить. Голова нещадно болит, тошнота не отступает. Том заговаривает вновь, и я с трудом сосредоточиваюсь.

– Ты ее толкнула. Она ударилась головой. Удар оказался фатальным. Ты не позвонила в «Скорую». – Том чеканит фразы, словно в суде выступает. Я мысленно вижу, как Том расхаживает туда-сюда перед свидетельской трибуной и отмечает каждый пункт на пальцах. – Ты спрятала тело. Отправилась домой спать. И даже утром, проснувшись, не предприняла ничего.

– Закрой рот! Замолчи! – шипит Марта.

– В худшем случае тебя обвинят в умышленном убийстве, в лучшем – в убийстве непреднамеренном, – продолжает Том, не обращая на нее внимания. – Дальше. Сокрытие преступления, утаивание улик, воспрепятствование осуществлению правосудия… Продолжать?

– Если я сяду, то и ты тоже.

– Ты сядешь пожизненно, я же выйду через пару лет. Мне вообще могут дать условный срок. Моя жизнь пойдет дальше. Твоя… Ну, тут все не так радужно.

– Ты блефуешь.

– Уверяю тебя, не блефую. Я даже могу подсказать полицейским, где искать тело. В лесу у моста на остров Талбот. Ее быстро обнаружат. – Том говорит очень уверенно. – Слыхала выражение: «Язык мой – враг мой»? Так вот, я записал наш разговор. И предыдущий тоже.

– Сволочь.

– Меня и похуже называли.

Наступает напряженная тишина. Слышно лишь тяжелое дыхание Марты, пока она пытается совладать с собой. Я сейчас занята тем же. Вскоре Марта заговаривает:

– Значит, ты хочешь, чтобы я вбила клин между Люком и Клэр? Так?

– Да, так.

– А если он не клюнет?

– На такую привлекательную девушку? Я в тебя верю.

– И почему мне кажется, что тобой движет не только забота о Клэр?

– Ты весьма догадлива, – отвечает Том. – Поздравляю. Скажем так, любовь и ненависть – подруги близкие. Если этот небольшой план не сработает, бог с ним, у меня есть план Б.

– Ты больной на всю голову.

– Я просто люблю побеждать.

– Мне пора. Марион подъехала.

– Не подведи меня, Марта. Будешь умницей – и я подумаю над повышением твоей оплаты.

Марта кладет трубку, Том бормочет «чертова сука», и запись выключается.

Я обхватываю голову руками. Поверить не могу. Никак.

Если бы кто-то рассказал мне такое, я бы назвала его абсолютно чокнутым. Заявила бы, что я доверяю Тому безоговорочно. Что дружу с ним много лет, что он никогда меня не предаст.

В мои мысли врывается звук автомобильного гудка с улицы и рев мотора. Я вспоминаю о Томе. Он вернется с минуты на минуту.

Сердце бешено стучит. Я выхватываю флешку из разъема. Собираюсь вернуть ее в коробку, но передумываю. Это улика. Сую флешку в карман штанов. Том упоминал запись еще одного разговора с Мартой. На этой флешке был только один файл, значит, где-то есть другая. Я перерываю коробку, но ничего похожего не вижу.

Входная дверь хлопает, я слышу насвистывание Тома и едва не роняю проклятую коробку вновь. Отпихиваю ее в сторону и поспешно встаю.

– Клэр! Ты как? Я принес вина!

Я вылетаю из комнатушки и заскакиваю в соседнюю ванную, из последних сил задвигаю засов дрожащими пальцами.

Голос Тома ближе – он идет через гостиную в коридор.

– Минутку, – кричу я и для пущей убедительности спускаю воду в унитазе.

Смотрюсь в зеркало – не выдаст ли меня лицо, – делаю глубокий вдох и открываю дверь. Изображаю улыбку:

– Вот, в туалет заскочила.

Голос у меня слегка дрожит.

– Я уж думал, ты сбежала, – подмигивает Том и показывает две бутылки красного вина, по одной в каждой руке. – Купи одну, получи вторую в подарок. Отказаться было бы невежливо.

– Само собой, – подтверждаю я и бреду за ним в гостиную.

– Где твой бокал? – Том откупоривает первую бутылку.

Только тут я вспоминаю, что оставила бокал в комнатушке с ноутбуком.

– Э… О, э… в маленькой спальне, – запинаюсь я. – Я пошла в туалет и поняла, что держу в руках бокал. Я его поставила на письменный стол. Сейчас принесу.

– Нет-нет, сиди. Я сам схожу.

Через несколько секунд Том возвращается, зажав между пальцами два чистых бокала.

– Новая бутылка, новый бокал, я всегда так говорю.

Ни разу не слышала этого высказывания, однако я не спорю. Наблюдаю, как он возится с пробкой.

– Мне чуть-чуть, – говорю. – Мне вообще сейчас лучше не пить.

Несмотря на предупреждение, Том наполняет один бокал до краев, подает мне.

– Ты просматривала файлы еще раз?

Вопрос застает меня врасплох. Том сосредоточенно наливает себе вина.

– Была такая мысль, но я ее отмела. Все равно ничего не пойму. Это ты у нас специалист по цифрам, а не я.

Я ощущаю скрытое напряжение, которого раньше не было. Отпиваю капельку вина. Мы оба делаем вид, что все нормально. Я хочу одного – уйти отсюда.

– Твое здоровье, – поднимает бокал Том.

– Твое здоровье, – с неискренней улыбкой отвечаю я.

Том ослабляет узел галстука, расстегивает воротничок.

– Я, пожалуй, переоденусь.

Вскоре Том возвращается – в серой футболке и с ароматом лосьона после бритья.

– Ну вот, так удобней. Ты не пьешь?

– Нет. У меня голова побаливает.

– Выпей, станет легче. – Том подталкивает ко мне отставленный бокал.

– Нет, правда, не хочу.

И тут, ни с того ни с сего, я вспоминаю, что же не давало мне покоя во время разговора с Томом об аварии. Тогда это показалось несущественным и напрочь вылетело у меня из головы. Сейчас назойливая мысль наконец прорвалась с периферии сознания на передний край и ударила меня не хуже апперкота боксера-тяжеловеса. В буквальном смысле лишила равновесия. Я на миг прикрываю глаза, чувствую, как тело шатнулось влево и выровнялось.

– Что с тобой? – спрашивает Том. – Ты будто привидение узрела.

Глава 29

– Ты присутствовал при аварии, да?

Том отставляет бокал на стол.

– Почему ты так решила? – Голос низкий, воздух опасно сгущается.

– Я видела на нашей улице твою машину. Я о ней совсем забыла, что не удивительно в таком кошмаре. Но меня не покидало ощущение, будто я упускаю что-то важное. И вот дошло, только что. Знаешь, как оно бывает: ты хочешь вспомнить чье-то имя, оно вертится на кончике языка, а вспомнить не можешь, даже под страхом смерти. Потом лежишь ночью в кровати или покупаешь продукты в магазине, как вдруг, откуда ни возьмись, забытое имя приходит на ум. – Я умолкаю, смотрю на Тома. – Вот и мне сейчас кое-что пришло на ум. Я сбила твое боковое зеркало, когда промчалась мимо. Твоя машина стояла у обочины. Однако ты об этом не сказал, сохранил в тайне. С чего бы вдруг? – В моем тоне звучат легкая язвительность и неприкрытая злость.

– Клэр, перестань. Ты сама не знаешь, что говоришь. – Это предостережение, и продиктовано оно не заботой обо мне, а страхом за себя.

Предостережение я игнорирую.

– Ты хотел, чтобы ни одна живая душа не узнала о твоем присутствии, и этому есть единственное объяснение: ты что-то скрываешь. – Я делаю попытку встать, но ватные ноги не держат. – Вечеринка у нас дома, вечеринка в честь фальшивой Элис… Вы с ней беседовали в саду. Ты тогда знал, да? Знал, что она Марта. О чем вы говорили?

– Сядь, ты слишком много выпила.

Со второй попытки встать удается, но голова плывет.

– Что ты подмешал в вино?

– Зачем мне что-то подмешивать?

Ноги и мозг действуют вразнобой, но я каким-то чудом добираюсь до кухни. Хватаю с подставки чашку, резко дергаю холодный кран, вода плюет в раковину, забрызгивает все вокруг. Я с трудом наполняю чашку. Распахиваю дверцы, одну за другой – пока не обнаруживаю шкафчик со съестным. Здоровая рука шарит среди банок и пакетов, опрокидывает их. На тумбу падает банка с фасолью. Наконец я нахожу то, что ищу. Снимаю с солонки крышку, сыплю соль в чашку с водой. Нужно вызвать рвоту. Не знаю, что я проглотила, но эту гадость следует из меня вымыть – и быстро.

Я подношу чашку ко рту, но ее у меня забирают.

– Не надо, – говорит Том и выливает содержимое в раковину. – Все может быть по-другому.

– Это как? – Я цепляюсь за тумбу, чтобы не рухнуть.

– Из нас выйдет хорошая команда. Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь.

Я хмурю брови.

– Мы друзья, Том. Старые друзья. С университетских времен.

– Мы не всегда только дружили. Можно начать сначала.

Я мотаю головой.

– То было в юности. Ничего серьезного. Нам обоим это известно. Мы всегда так говорили.

Том с такой силой опускает чашку на стол, что ручка остается у него в пальцах. Он отшвыривает ее в раковину.

– Так говорила ты. Не я.

– Но, Том, мы же расстались, потом полюбили других. Ты женился на Изабелле, я вышла замуж за Люка. У нас, у нас с тобой было просто юношеское увлечение. – Я тру лицо руками. Господи, что за бред!

– При каждой встрече с вами я видел, что вы любите друг друга все сильней, сильней… И от этого лишь острее ощущал свою НЕ-любовь к Изабелле.

– Ну и чего ты теперь добиваешься?

– Ты хоть представляешь, какие алименты я вынужден платить Изабелле? Я содержу ее чертов громадный особняк. Она же не может жить в скромном домике с двумя спальнями, правда? Нет-нет, Изабелле необходим здоровенный домина в самом дорогом районе Брайтона. А сколько всего нужно Лотти: частные уроки верховой езды, личный тренер по плаванию, субботние курсы актерского мастерства, репетитор по французскому. Конца и края не видно. А еще ведь есть я. Я должен как-то питаться, платить за квартиру, машину, поддерживать определенный уровень жизни.

– Не понимаю. При чем тут я?

– Люк изменяет тебе с Мартой. Ты видела доказательства. Уходи от него ко мне.

Я смеюсь.

– Как у тебя все просто. Так дела не делаются. А Марта? И Элис?

– Что – Марта и Элис?

Я заглядываю Тому в глаза, но вижу лишь пустоту. Он как робот. В нем нет ни капли сочувствия или понимания.

Это пугает сильнее всего. Нужно отсюда выбираться. Я не доверяю Тому, не знаю, на что он способен. Меня выдают глаза – я скашиваю их на дверь. Том немедленно преграждает путь к выходу. Я предпочитаю не ждать дальнейшего развития событий. Хватаю выпавшую из шкафчика банку фасоли и изо всех сил впечатываю ее Тому в висок.

Том смотрит на меня. Не двигается. Из его ноздри вытекает струйка крови. Он медленно поднимает руку, щупает верхнюю губу, изучает окровавленные пальцы. Я в ловушке, прижата к столу. Не понимаю, кого из нас шатает – Тома или меня. И тут он падает. Я вскрикиваю, и в кухне наступает тишина.

Господи-господи, я его убила.

Желание убежать как можно дальше отсюда пересиливает все на свете, вот только тело подводит. Отрава, которую Том подсыпал мне в бокал, берет свое. Я подбираю чашку без ручки, вновь наполняю ее водой и солью. Заставляю себя выпить. До последнего глотка. Вкус мерзкий, горло сжимается, рот норовит выплюнуть едкую гадость, но я не уступаю. Наконец живот сводит судорогой, и меня выворачивает наизнанку. Раковину заливает красной от вина рвотой – словно кровью. Я повторяю процедуру с новой порцией соленой воды, от второго приступа рвоты желудок горит огнем.

Помню чей-то совет: если девочки ненароком хлебнут отбеливателя или еще какой-то химии, им нужно дать молока. Оно наполнит желудок и не даст яду всосаться в кровь. Правда или нет, я не знаю, но распахиваю холодильник, нахожу в дверце пластмассовую бутылку непастеризованного молока и вливаю в себя как можно больше.

Перешагиваю через Тома, и в это мгновенье он стонет и вскидывает руку. Я вскрикиваю, когда его пальцы скользят по моей лодыжке, и вываливаюсь в коридор. В дверях поворачиваю голову. Том стоит на четвереньках. Поднимает глаза, наши взгляды скрещиваются. Я цепенею. Не в силах думать. Не в силах шевелиться.

Он трясет головой, словно пес с игрушкой в пасти. Кладет руку на барный стул, с трудом встает на ноги. Трет висок и заявляет:

– Не очень-то любезное обращение.

Эти слова выводят меня из транса, пробуждают инстинкт самосохранения, я бегу в гостиную и выскакиваю из квартиры, не успев ничего сообразить. Молочу кулаком по кнопке вызова лифта. Проклятье! Лифт в самом низу.

– Клэр! Подожди! – Том уже на площадке, одну руку прижимает к голове, другой цепляется за дверной косяк. – Не уходи. Давай поговорим. Все выясним.

– Нет, Том, поздно.

Плакать я не могу от страха, но сердце мое разбито. Я резко толкаю двери аварийного выхода. И по инерции вылетаю на металлическую пожарную лестницу снаружи здания. Врезаюсь в перила, меня влечет вперед. Кричу. Сейчас я упаду… Мне удается ухватить перила здоровой рукой и отпрянуть назад.

Дождь сечет лицо, злой штормовой ветер добавляет струям силы. Перила скользкие от воды, но я бегу вниз по грохочущим ступенькам. Свежий воздух чуть разгоняет туман в голове. Ноги перебирают быстро-быстро, я спешу оказаться подальше от Тома. На третьем этаже слышу вверху стук аварийной двери. Том зовет меня, но слова уносит ветер, потом лестница начинает вибрировать и греметь – Том спускается следом.

Я достигаю земли и растерянно озираюсь. Куда дальше? Я в аллее с задней стороны здания. И совершенно не ориентируюсь. Слева зияет мрак, справа манят огнями уличные фонари. Бегу туда, прижимаю к телу загипсованную руку. Ее совсем растрясло, боль стреляет до самого плеча, но я не обращаю внимания. В голове одна мысль – удрать.

Вот и конец аллеи. Я выскакиваю на улицу, не теряя времени и не оглядываясь. Она пуста, шторм разогнал всех по домам, где сухо и безопасно. Я не льщу себе, Тома мне не перегнать. Он фанат фитнеса, заядлый бегун. Нужно найти укрытие. Я устремляюсь в конец улицы, торможу лишь на мгновенье, чтобы бросить взгляд назад. Там маячит темная фигура Тома.

Впереди набережная. Несусь к ней. Пряди волос выбиваются из хвоста, хлещут по лицу, ураганный ветер с моря сбивает с ног. Я мчу по дорожке, оскальзываюсь на крышке канализационного люка, едва не падаю в сточную канаву. Проезжающая мимо машина взвизгивает клаксоном.

Я бешено машу рукой:

– Стойте! Стойте!

Машина не замедляет хода, красные хвостовые огни исчезают из вида.

И тут мое плечо сжимает чья-то ладонь. Я выворачиваюсь. Кричу от адской боли в сломанной руке. Мчу, не глядя, через дорогу. Вопит автомобильный гудок, визжат покрышки, но я чудом достигаю противоположной стороны и несусь по набережной.

Впереди лежат огни пирса. Там мне обязательно кто-нибудь поможет. Я бегу дальше, баюкая больную руку в здоровой. Скорость моя падает, усталость берет свое. Пирс разрастается, светит ярче; мой маяк надежды. Мне хватает сил добежать, я проскакиваю под аркой и оказываюсь на дощатом настиле.

Кругом ни души. Не знаю, который час, но уже темно, и аттракционы, видимо, закрыты на ночь. Правда, карусель в конце пирса работает, там горят огни и играет музыка.

На полпути от карусели я слышу за спиной шаги. Оборачиваюсь – Том в нескольких метрах от меня, на лице застыла решимость. Я лихорадочно верчу головой, ищу людей. Никого. Слышу собственное поскуливание – уже понятно, что мне не уйти, – и тут он меня настигает. Его пальцы впиваются мне в руку. Я кричу от боли, Том толкает меня на белые решетчатые перила пирса.

– Пусти! – воплю я, отбиваюсь, но противник слишком силен. – О боже, Том. Перестань, пожалуйста, – прибегаю я к мольбам.

Все, что угодно, лишь бы прекратить этот кошмар. Я бессильно обмякаю, и Том отпускает мою руку.

– И зачем ты только затеяла свое расследование… – произносит он. – Я не хочу причинять тебе вред, Клэр. Мы еще можем найти выход.

– Если тебе нужны были деньги, почему ты не попросил? Я бы помогла!

– Ах, как великодушно это выглядело бы! Клэр Теннисон подает милостыню не только своему мужу, но и бывшему кавалеру. – Том рычит. – У меня, знаешь ли, гордость есть.

Резкие скачки в его настроении меня пугают.

– Поэтому вы с Мартой задумали украсть деньги из трастового фонда, а потом их поделить?

– Ты молодец, во всем разобралась. Собственно, потому-то ты и стала хорошим адвокатом. – Том делает шаг ко мне.

– Как ты узнал, что она Марта, а не Элис?

– На вечеринке. Я поднялся в туалет на второй этаж – на первом кто-то занял. Дверь в комнату Марты была открыта, а сама она искала что-то, стоя на четвереньках. Я решил, что Элис потеряла сережку, поспешил на помощь, но меня грубо попросили уйти. Элис смотрела в сторону, а рядом лежал футляр для контактных линз. Она допустила ошибку – глянула сперва на футляр, потом на меня. И я заметил.

– Глаза?

– Угу. Точнее, один глаз. Марта уронила контактную линзу, поэтому один глаз был голубой, а второй – зеленый. Вот тут-то все и вскрылось.

– Так вот что вы обсуждали тогда в саду?

– Именно. Марта попробовала меня уговорить, но зря. – Том с улыбкой добавляет: – Как ты думаешь, что произошло дальше?

Господи, да он упивается происходящим! Это самодовольное выражение лица я знаю – оно означает, что Том страшно собой горд.

– Не знаю. Мне до твоего ума далеко, – льщу я.

Том вздыхает и с наигранным отчаянием возносит глаза к темному небу.

– Я должен был отплатить. Не только в финансовом смысле. Я должен был отплатить тебе.

– Мне?

– За наше оксфордское прошлое. За твою любовь к Люку. За жизнь с ним – ту, о которой я мечтал с тобой.

– Я понятия не имела о твоих чувствах. – Меня искренне поражает глубина его слов и переживаний.

– Ну еще бы, откуда? Ты же не спрашивала, черт возьми! Я пробовал тебе сказать, но ты каждый раз меня отталкивала, и я ощущал себя махоньким, неважным. Вот таким. – Том раздвигает большой и указательный пальцы на пару миллиметров. – Даже сейчас, когда тебе не к кому бежать за помощью, ты меня сторонишься.

Он опирается на перила, смотрит на воду.

– Конечно, все могло дойти до Леонарда. Он ведь подделывал счета по трастовому фонду, а денежки забирал себе.

– Только в действительности это не Леонард, да? – Какая же я доверчивая дура! – Файлы у тебя в ноутбуке – фикция. Ты их сочинил. Знал, что я не разберусь в цифрах. Знал, что поверю тебе на слово.

– Буду честен, Клэр. Ты и деньги – сначала это были две разные задачи, которые потом приятным образом совпали.

– Ты правда думаешь, что я захочу иметь с тобой дело? Тебе это с рук не сойдет.

– Я чертовски постараюсь. Я неплохо заметаю следы. – Том отталкивается от перил и делает шаг ко мне.

– Не подходи.

– Нам будет хорошо. Ты ведь и сама знаешь.

– Только через мой труп.

– Ай-ай-ай, не надо так говорить.

Я уйду, он блефует… Том хватает меня за сломанную руку, стискивает ее вверху над гипсом. Я взвываю:

– Больно!

– Мне из-за тебя больней! – Он чуть ослабляет захват. – Не понимаю, почему ты не бросаешь Люка. Он дармоед. Сидит у тебя на шее, выпендривается да малюет сраные картинки. Тоже мне, работа! Ты заслуживаешь лучшего. Ему нельзя доверять. Я же показал тебе его фотографию с Мартой. Что мне еще сделать?!

– Мне плевать. Я люблю его. А тебя не люблю.

И это правда. Что бы ни было у Люка с Мартой, оно отходит на задний план по сравнению с остальным. Я люблю мужа, и нам хватит сил все наладить. Я не дам семье распасться, без борьбы не отступлю.

– Да как ты можешь такое говорить? Он вел себя с тобой по-скотски.

– Люк мой муж. Отец моих детей. Я люблю его.

Том запрокидывает голову и дико хохочет. Звук, подхватываемый ветром, отражается от палаток и стен у нас за спиной. Наконец Том умолкает и смотрит на меня с недоброй улыбкой.

– Значит, он отец твоих детей, и это оправдывает все его поступки?

– Да. Да, оправдывает, – с вызовом подтверждаю я.

– Ох, милая Клэр, похоже, пора переходить к плану Б. – Том склоняет голову набок и с жалостью изучает мое лицо. – Помнишь, как я навестил тебя вскоре после нашего выпуска? Твоя мама рассказала мне, что ты ужасно переживаешь очередную неудачу в поисках Элис.

Я напрягаю память.

– Смутно.

– Мы с тобой пошли выпить в «Воронье гнездо».

Вот теперь помню. Я выпила лишнего, как оказалось. Потом пару дней приходила в себя. Думаю, у меня было алкогольное отравление. Мама злилась за то, что я довела себя до такого состояния. На той же неделе мы с друзьями праздновали в пабе день рождения Надин, я еще ощущала похмелье. Именно тогда в пабе я встретила Люка – мы не виделись много лет, со школы. Я не пила, Люк тоже – ему предстояло развозить приятелей по домам, – и мы весь вечер болтали и утешали друг друга, двое трезвенников в пьяной толпе.

– Да, помню, – отвечаю я Тому.

– И сон помнишь? Над которым мы вечно подшучивали? Ну, где ты снималась для «Плейбоя»?

Мир вокруг застывает. Огни тускнеют, музыка со стороны карусели затихает.

– Да, – киваю я.

Том достает телефон, щелкает пальцем по экрану. И показывает мне фотографию.

Глава 30

Я пораженно ахаю. Пытаюсь выхватить телефон, но Том быстро его отдергивает. За плечом Тома я вдруг замечаю человека, спешащего к нам по дощатому настилу. Лица не разглядеть, но силуэт вроде бы знакомый. По-моему, это Леонард. Нельзя, чтобы он увидел фото!

Том тоже поворачивается: ему интересно, куда я смотрю. Я ловлю момент. Подлетаю ближе и молниеносным движением всаживаю коленку Тому между ног. Он взвывает, складывается пополам, зажимает пах. Я здоровой рукой отбираю телефон, отскакиваю и прячу его в карман штанов.

Мой выпад не останавливает Тома, слишком высоки для него ставки. Он прыгает вперед и швыряет меня на металлические перила. Сам наваливается сверху, перила больно режут спину, мне тяжело дышать. Пробую повторить удар коленом, но не могу его высвободить. Том давит все сильней, мои ступни теряют контакт с землей.

Том орет, чтобы я отдала телефон. Одной ладонью удерживает мою правую руку, второй ощупывает карманы, ищет мобильный. Как только вес Тома переходит чуть вправо, я выворачиваюсь влево, но он толкает меня назад. Ноги полностью отрываются от земли, я повисаю спиной на перилах. Слышу топот ног, крики Леонарда. Острые капли дождя секут лицо, меня тянет назад, головой вниз. Центр тяжести смещается, ночное небо уплывает.

Том по-прежнему давит на меня всем весом, когда я переваливаюсь через перила. Подо мной темная вода, белые барашки пены, рокочущие волны. Падение бесконечно. Я больше не чувствую Тома – его рука соскальзывает с моего запястья.

Сначала мне кажется, что я пролетела мимо волн и рухнула на берег – такова сила удара. Но падение продолжается, только уже медленнее, вода заполняет нос, уши… Рта я не открываю. Под водой тихо. Меня тянет ниже, ниже. Сейчас прилив, непривычно глубоко. Так спокойно и безмятежно, я хочу остаться тут. Подальше от сумасшедшего мира там, над головой. Внизу никто не причинит мне зла.

Передо мной вспыхивают лица Люка и девочек. Нет, я должна выжить! Нельзя так просто уступать Ла-Маншу. Я начинаю молотить ногами и грести здоровой рукой. Гипс очень мешает. Никак не соображу, куда двигаться. Где верх? Я щурю глаза и с удивлением понимаю, что вижу довольно много. Тут не так уж темно и мутно. Я машинально вскидываю голову – высоко надо мной блестят огни пирса. Они похожи на новогоднюю гирлянду.

Я рвусь вверх. Легкие жжет, тело молит о вдохе. Разум знает, что вдыхать нельзя. Рано, кругом вода. Еще чуть-чуть, несколько метров. Воздуха хочется невыносимо. Легкие горят огнем. Почти доплыла.

Я выскакиваю из воды, жадно глотаю воздух – и тут же налетает прибойная волна, увлекает меня назад, в глубину. Вновь продираюсь наверх. К следующей волне я уже готова, задерживаю дыхание. Где-то кричат, потом раздается всплеск. Я вытягиваю шею. Впереди, за гребнем очередной волны, что-то плавает. Спасательный круг. Я неуклюже гребу правой рукой. Левая отяжелела, гипс пропитался водой. На меня падает еще одна волна, увлекает за собой. И толкает к спасательному кругу. Кончиками пальцев хватаю веревку. Подтягиваю круг к себе. Мне тяжело дышать. Я захлебываюсь, хватаю ртом воздух, легкие требуют кислорода. Я не могу надеть круг через голову, мешает загипсованная рука. Цепляюсь за него и чувствую, как прилив несет меня к берегу. Если держать круг крепче, кто-нибудь меня спасет. Надо лишь продержаться. Еще немножко.

Я засыпаю. Глаза отяжелели, рука ужасно устала. Не только рука – все тело, весь разум устали и замерзли. Глубина манит. Можно уплыть – туда, вниз, где так тихо и умиротворенно. Я напоминаю себе, ради чего мне жить дальше, и тело вновь включается в борьбу.

Волны, одна за другой, подталкивают меня в спину, берег все ближе, ближе. Наконец я вижу людей. Плеск, шум – они бросаются в воду, бегут ко мне. Я вытягиваю ноги и вдруг пальцами нащупываю дно. Спасена. Я не умру.

Две пары рук вытаскивают меня на твердую землю. Вверху, на набережной, пульсируют голубые огни. Полицейские в форме волокут мое покорное тело подальше от воды. Один быстро говорит в рацию, вызывает подмогу, «Скорую». Второй усаживает меня на гальку, укутывает в куртку, которую он, видимо, сбросил перед заходом в воду.

– Как вы? Что произошло?

Я поднимаю глаза на пирс. Меня нещадно трясет от холода и шока.

– Вы упали с пирса? С вами кто-то был?

Был ли со мной кто-нибудь? Я смотрю в море, разглядываю волны, обрушивающиеся на берег. Отворачиваюсь – и вижу бегущего по камням Леонарда.

– Клэр! Боже милостивый. Ты жива?

– Вы знаете эту даму, сэр?

– Да. – Леонард наконец добегает, садится рядом и обнимает меня. – Это моя дочь.

Я поднимаю на него глаза, но ничего не говорю. Так странно слышать из уст Леонарда «дочь», ну да пусть. Потом, это потом.

– Вы были с ней, когда она упала? – спрашивает полицейский. – В воде есть кто-нибудь еще?

– Я был на пирсе, но в отдалении. Не видел, что произошло. Клэр была – и вдруг пропала. Я бросил в воду спасательный круг.

– Как вас зовут? – обращается ко мне полицейский.

– Клэр Теннисон.

– Хорошо, Клэр, это очень важно. С вами кто-нибудь был? Кто-нибудь еще упал в воду?

Я перевожу глаза с полицейского на Леонарда и обратно. Том не умеет плавать. Нужно сказать им, что он там. Тонет. Если я скажу и его спасут, то он может все погубить. Если не скажу, тогда все секреты лягут вместе с ним на дно морское. Способна ли я на это? Позволю ли я человеку утонуть?

– Она была одна, – произносит Леонард, не успеваю я и рта раскрыть.

– Вы уверены?

– Да. Целиком и полностью.

– Нет! – выкрикиваю я. – Нет. Не одна. Том в воде. Он не умеет плавать.

Полицейский со справедливым удивлением замечает:

– Вы вроде бы говорили, что она была одна.

– Я никого другого не видел, – отвечает Леонард.

Полицейский зовет напарника, они возвращаются в воду, шарят лучами фонариков по волнам. Настойчиво что-то твердят в рацию. Слов я не слышу.

– Том не умеет плавать, – повторяю я, глядя на полицейских.

– Может, оно и к лучшему, – откликается Леонард.

Новости приходят на следующее утро. Тело Тома выловили из моря на рассвете. Ночью сложные погодные условия не дали провести полномасштабную спасательную операцию. Мне сообщают, что Том, вероятнее всего, утонул сразу, как только ушел под воду.

Я плачу по Тому. По своему доброму другу. Оплакиваю наше многолетнее знакомство, веселые студенческие времена, теплые отношения. Совместную учебу, потом работу. Он был моим лучшим другом. Я не плачу по Тому, который обманывал меня. По Тому, который воровал деньги из трастового фонда и сваливал вину на Леонарда.

– Я уже давно его подозревал, – говорит Леонард.

Он сидит у моей кровати. Меня поместили в прежнюю палату. Люк возвращается от родителей вместе с девочками, хотя я и попросила не приводить их в больницу.

– Почему ты ничего не предпринял, раз у тебя были подозрения? – упрекаю я. – Может, дело не зашло бы так далеко.

– Доказательства. Я ничего не мог доказать. Ты же знаешь, в компьютерах Том настоящий ас. Он подстроил все так, что мошенником выглядел я. А ведь я столько сделал для этого мальчика! Не ожидал я от него такой благодарности.

– У него, видимо, имелись причины.

– Карточные долги, тяжелый развод, алименты. Классика.

– Жаль, что Том не рассказал мне. Я бы ему помогла. Дала бы эти проклятые деньги. Не было никакой нужды их красть.

– Его беда в том, что он считал себя очень умным и не допускал возможности провала.

– Том нуждался в помощи. И не только финансовой.

– Клэр, хочу тебя кое о чем спросить.

Я догадываюсь, о чем именно. Да, Леонард имеет полное право услышать правду, но есть ведь еще Люк, который мне очень дорог. Нет, лучше никому не знать, что вчера произошло между мной и Томом на пирсе. Я поспешно меняю тему:

– Надеюсь, Люк скоро приедет. Он передал сообщение через медсестру. Забросит девочек к Пиппе, а оттуда – сразу ко мне. Я не хочу, чтобы дочки видели меня в больнице. Лучше обниму их вечером дома. Если меня, конечно, выпустят из этого проклятого места. А мама? Может, тебе лучше пойти к ней?

– Врач дал ей успокоительное. С ней сейчас подруга из женсовета.

– Я должна быть с мамой. Если бы не дурацкий допрос, которого я жду, я бы рванула домой, но полицию туда лучше не приглашать. Мама не выдержит.

– Почему ты не хочешь, чтобы я присутствовал? У полиции к тебе много вопросов.

– Я справлюсь. Пусть переадресуют свои вопросы Марте. Она по-прежнему молчит?

– Как рыба, – качает головой Леонард. – Не издала ни звука, даже когда я сообщил ей о смерти Тома. Отвернулась и уставилась в стену.

– Что будет дальше?

– Это нужно решать с Америкой. В Англии Марта не совершила никаких преступлений, разве что предъявила при въезде липовые документы. Так что ее, скорее всего, депортируют в США, а там уже арестуют за убийство Элис и будут судить. Запись разговора, которую ты нашла на флешке у Тома, станет решающей уликой.

– Во Флориде действует смертный приговор, – говорю я, ковыряя новый гипс.

– Хороший адвокат сумеет свести все к непредумышленному убийству. Вряд ли Марте вынесут смертный приговор.

– Я ей такого не желаю, несмотря ни на что. Хочу лишь найти место захоронения Элис.

Меня охватывает неодолимое, огромное ощущение утраты, и я впервые позволяю себе заплакать. Не отвергаю утешительных объятий Леонарда и тихо всхлипываю ему в плечо. Я понимаю, что это маленький шажок навстречу новым отношениям между нами, но думать о будущем пока не могу – слишком сильно меня держит прошлое.

После отъезда Леонарда проходит всего минут двадцать, и тут одновременно являются полицейские и Люк.

– Привет, – говорит он. – Вот, нашел в коридоре. Они, конечно, мало похожи на традиционный букет, который муж должен дарить жене.

Сердце у меня легонько, но радостно подпрыгивает. По одной этой фразе я понимаю, что у нас с Люком все будет хорошо.

– Не бойся, ты прощен, – с улыбкой киваю я.

Он с ответной улыбкой целует меня в макушку и пристраивается рядышком на кровати. Берет мою ладонь в свою и смотрит на посетителей в форме:

– О чем вы хотели поговорить с моей женой?

– Тем вообще-то несколько, – отвечает констебль Эванс. – Прежде всего, миссис Пиппа Стент снимает обвинения по поводу своей машины.

– Ясно, спасибо. Это хорошо.

– Да. Мы не можем точно идентифицировать по видеозаписи, кто именно купил краску в автосервисе. На подозреваемой надета бейсболка, а миссис Стент утверждает, что это не вы. Она высказала предположение, будто камера зафиксировала вашу… э… мисс Манро, но в сложившихся обстоятельствах продолжать расследование не в наших интересах.

– Пиппа остыла, – вставляет Люк. – Я с ней сегодня поговорил. Она навестит тебя через пару дней.

– Нам нужно уточнить некоторую информацию насчет аварии возле дома, но, насколько я понимаю, это станет частью нового расследования, так что мои коллеги из уголовного розыска побеседуют с вами в другой раз.

– Это все?

– Да. Мы скоро с вами свяжемся. Коллеги из уголовного розыска будут очень благодарны, если вы пока не станете покидать Великобританию.

– Конечно.

– Спасибо. Тогда мы пойдем.

Эванс с Дойлом отбывают, и мы с Люком остаемся одни.

– Я ужасно рада тебя видеть, – говорю я.

Люк здесь, какое облегчение…

– Я примчался сразу после звонка Леонарда. Он все мне рассказал. Прости, что я не верил тебе насчет Элис, то есть Марты.

– Как мама? Я подозреваю, что Леонард чего-то недоговаривает.

– Буду честен, – кивает Люк. – Ей тяжело.

– Я хочу домой, к маме. И к девочкам. Как они?

– Девочки заночуют у Пиппы. Знаю, ты горишь желанием их обнять, но дома сейчас не лучшая обстановка. Твоя мама очень горюет.

Тут не поспоришь.

– Хорошо. Но завтра я с ними увижусь, в любом случае. – Я опускаю глаза на наши сплетенные руки. – Люк, у меня к тебе вопрос.

– Зловещее начало, – вздыхает муж.

– Я верю, что ты не спал с Мартой, и прошу прощения за свои обвинения.

– Но?.. Ведь есть какое-то «но»?

– Том показал мне фотографию, где вы с Мартой возле моря. Обнимаетесь. Целуетесь.

Люк по-настоящему растерян.

– Честное слово, Клэр, я никогда не целовал Марту. Никогда. Не представляю, где Том раздобыл такое фото.

– Хорошо. Я тебе верю. Мне просто нужно было убедиться.

– Но откуда фото? Я бы хотел на него взглянуть.

– Оно в ноутбуке Тома. «Фотошоп», наверное. Я просто хотела услышать подтверждение от тебя.

– «Фотошоп»? Том вечно возился с компьютерами и фотоаппаратами, так что я не удивлен. Но зачем он тебе это показывал?

– Мечтал насолить. Бог с ним. Том нам больше не навредит. – Не знаю, кого я хочу убедить, себя или Люка.

Я целую мужа и с наслаждением принимаю ответный поцелуй. Давно мы так не целовались…

– М-м-м, по-моему, вам срочно пора домой, миссис Теннисон, – с ухмылкой констатирует Люк.

Как же я по нему скучала! Слава богу, он вернулся.

Люк помогает мне натянуть очередной комплект чистой одежды, мы целую вечность ждем выписки и наконец покидаем палату.

– Я хочу заглянуть к Марте, – сообщаю я.

– По-моему, не лучшая идея, – возражает Люк. – Подожди пару дней, пока пыль осядет, а?

– Нет. Сейчас. Я хочу знать точно, где Элис. – Я не могу говорить «тело Элис», хотя в глубине души понимаю, что отныне речь пойдет только о нем. – Ее нужно поскорее найти.

Люк гладит меня по голове, заглядывает в глаза.

– Это выяснит полиция. Тебе не обязательно.

Я с грустной благодарной улыбкой кладу свою руку поверх его.

– Я понимаю, но мне нужно найти себе дело, чем-то себя занять. Мне страшно останавливаться, я тогда просто рухну. Я не найду покоя, пока Элис не упокоится.

Мы поднимаемся на лифте на один этаж и идем к палате, куда вчера вечером перевели вышедшую из критического состояния Марту. Повернув за угол, мы обнаруживаем суету в коридоре. В палату слева вбегает медсестра, закрывает двери, но я успеваю заметить внутри еще нескольких медиков. Оттуда долетают уверенные, пусть и взволнованные, распоряжения. Другая медсестра выскакивает из палаты и хватает тележку с дефибриллятором.

Я смотрю на доску за сестринским постом, там указано, кто где лежит. Проглядываю имена. «Кендрик Элис – палата 3». Веду глазами по номерам палат. Ноги влекут меня вперед, Люк держит мою руку. Суета происходит в третьей палате.

Я стряхиваю руку мужа, кидаюсь к двери, распахиваю. Медбрат делает Марте искусственное дыхание. Она лежит на полу, рядом белая хлопковая простыня. На конце простыни – петля.

Я зову Марту по имени. Медбрат оборачивается и спроваживает меня в коридор, к Люку.

– Сюда нельзя! Не входите!

Дверь захлопывают, у меня подкашиваются колени, и я падаю в объятия мужа. На пятачке возле сестринского поста стоят несколько кресел, где ждут посетители. Люк усаживает меня.

– Она хотела повеситься, – в недоумении говорю я. – Почему?

Я думала, Марта способна на что угодно, но уж точно не на самоубийство. Я считала ее эгоисткой, безжалостной и бессовестной. Похоже, я заблуждалась.

Глава 31

У американских властей уходит около недели на то, чтобы найти Элис, и еще четыре дня на то, чтобы провести анализы ДНК и подтвердить ее личность. Могила, как назвал полицейский неглубокую яму, находилась в густом участке леса, в нескольких метрах от тропы. В двух шагах от Элис постоянно гуляли люди – туристы, наездники, отдыхающие на пляже, – и никто ее не замечал. Мне очень горько – я была совсем рядом, но даже не догадывалась.

И вот я вновь во Флориде, теперь с Люком, мамой и Леонардом; мы приехали проводить Элис в последний путь.

Сначала мы захотели перевезти ее тело домой, в Англию, но в конце концов решили: домом Элис в конечном итоге стала Америка, пусть с этим и больно смириться, а отцом Элис, что бы мы о нем ни думали, был Патрик Кеннеди, и им следует покоиться рядом.

Мама с Леонардом больше не скрывают своих отношений. Я и правда не понимаю, почему они не сказали мне раньше. Я бы не возражала. Я потихоньку свыкаюсь с тем, что Леонард мой отец. Если думать об этом слишком много, то голова идет кругом, поэтому я позволяю мыслям накатывать на меня время от времени и стараюсь в них не углубляться. Это сложно – не в моем характере пускать все на самотек, однако я учусь. Осваиваю новый подход к жизни – подход Люка. Бросать старые привычки нелегко, но у меня начинает получаться. Я даже сократила себе рабочие часы до трех дней в неделю.

Леонард нанял нового помощника, а наша адвокатская контора теперь называется просто «Карр и Теннисон».

У Люка тоже перемены. Со следующего семестра он будет вести вечерние курсы – по искусству, разумеется. По словам мужа, он хочет вносить финансовую лепту в семью на более регулярной основе. Мне нравится наш новый уклад, а девочки, особенно Ханна, с восторгом ждут моей очереди везти их в школу и садик. Для них новизна, конечно, вскоре притупится, но пока я использую ее по полной программе. И даже приняла приглашение на кофе от новой мамочки, с которой меня познакомила Пиппа – наша с ней дружба вернулась на круги своя, небольшая размолвка в прошлом. Сейчас я ценю общество подруги еще больше.

Во Флориде необычайно прохладный день. Пастор произносит какие-то слова утешения, я смотрю на гроб. Мама стоит рядом со мной, тихонько плачет. Если бы я могла облегчить ее боль…

Рома с Натаниэлем тоже пришли проститься. Я переживала, как они поладят с мамой, но мои страхи оказались беспочвенны. Женщин объединила скорбь по девушке, которая была дочерью им обеим. Вчера они долго сидели вдвоем, разговаривали. Рома делилась воспоминаниями об Элис, и хотя маме порой было больно, это принесло ей некоторое утешение – и принесет утешение в будущем. Рома подарила маме семейные видеозаписи с Элис и конверт с фотографиями, взамен потерянного – я думаю, его забрал из моей машины Том сразу после аварии.

– Спасибо за то, что приехали, – прощаюсь я с Ромой. – И за то, что поговорили с мамой. Это так важно…

Рома обнимает меня.

– Ты напоминаешь мне Элис. Не только внешностью, но и душой. Элис гордилась бы такой сестрой. Она очень тебя любила.

Я сглатываю слезы.

– И я ее всегда любила.

Я возвращаюсь к машине с Люком, мама и Леонард потихоньку идут следом.

– Как ты? – обнимает меня одной рукой Люк.

Я кладу голову ему на плечо.

– Более-менее. Выдержу.

Из окна машины я смотрю на свежую могилу Элис. Если бы все сложилось по-другому!

Помню, как после первого письма от сестры я задумалась – скучаю ли я по ней на самом деле?

До сих пор не знаю, скучала ли я тогда, зато с твердой уверенностью знаю – теперь я по Элис скучаю. И горевать о ней я буду до конца жизни.

В машину садятся мама и Леонард. Люк просит водителя отвезти нас назад в отель.

– В конце концов мы нашли тебя, моя дорогая Элис, – шепчет мама в сторону могилы.

Никогда я еще не была так рада вернуться домой, как сегодня утром. В самолете я сумела поспать, но мама устала и сразу ушла к себе.

– Я поеду в контору, – говорит Леонард. – В выходные наверняка увидимся.

Я его обнимаю.

– Спасибо за все. За заботу о маме. Ты золото.

– Не благодари. Это мое дело. Заботиться о людях. – Он улыбается. – О тебе в том числе.

Я со смущенной улыбкой киваю.

– Спасибо.

– Знаешь, завтра похороны Тома.

Я вновь киваю.

– Я не пойду. У меня противоречивые чувства. Я горюю о Томе, каким я его считала, а потом вспоминаю, каким он был на самом деле, и уже не ощущаю горя.

– Все еще слишком свежо. Мало-помалу будет легчать. Останется шрам, но жить с ним ты сможешь.

Я провожаю Леонарда к машине, иду с ним под руку.

– Знаю. У меня уже есть шрамы. Подумаешь, еще один в коллекцию, – пытаюсь пошутить я.

Останавливаемся у машины.

– Клэр, я все хотел тебя спросить…

– Помню, – медленно говорю я. – Значит, спрашивай.

– Там, на пирсе. Что Том тебе сказал?

– Ничего не сказал, – ровным голосом отвечаю я.

– Он ничего не показывал тебе на телефоне?

– Нет. Не показывал.

Леонард оценивающе смотрит на меня. Роняет:

– Думаю, если его телефон когда-нибудь и найдут, он будет уже безнадежно испорчен соленой водой.

– Угу. Скорее всего.

Молчание – Леонард, похоже, взвешивает, говорить мне что-то или нет. Решает не говорить.

– Ладно, мне пора.

– Пока, Леонард.

Как только его машина выезжает за ворота и рычание двигателя стихает в конце улицы, я иду в дом, прямиком в спальню. Запираю двери и направляюсь к гардеробу. Я храню обувь внизу, она аккуратно расставлена на специальных полках. В глубине стоят сапоги. Запускаю руку в длинный, до колена, сапог из черной лакированной кожи: эту пару я уже почти не ношу, но никак не могу с ней расстаться. Из носка сапога извлекаю черный смартфон. Телефон Тома, который я сунула в карман перед самым падением в воду.

Последнее замечание Леонарда лишило меня спокойствия. Вдруг соленая вода не сумела окончательно испортить телефон, и фотография, которую показал мне Том, сохранилась? Я уношу телефон в ванную, прихватив туфли на шпильках. Вынимаю из него сим-карту, маникюрными ножницами разрезаю ее на три части, заворачиваю каждую в туалетную бумагу и спускаю в унитаз. Потом обматываю вокруг телефона полотенце, чтобы приглушить звук, и бью шпилькой по экрану. Стекло трещит. Повторяю экзекуцию еще несколько раз и оцениваю результат. Телефон разбит вдребезги.

Укутываю его полотенцем для рук и прячу в свою спортивную сумку. В ближайшие дни надо будет разбросать осколки по мусорным бакам в разных районах Брайтона.

Возвращаюсь вниз и застаю за компьютером Люка.

– Решил проверить почту, пока есть свободные пять минут.

– Молодец. У меня, наверное, столько писем – даже представить страшно. Я отключала телефон на время поездки.

Я запускаю мобильный, и тот вскоре радостно тренькает.

– Тебе чаю сделать? – предлагает Люк. – Компьютер все равно пока бастует.

– Конечно. Я соскучилась по хорошему британскому чаю. – Открываю электронную почту. – Сорок восемь писем! И голову даю на отсечение, сплошной спам, – объявляю я и прокручиваю список писем в поисках важных.

Я так быстро просматриваю имена отправителей, что едва его не прокручиваю. Но все же не пропускаю. Письмо от Тома Эггара. Два письма. Я выпускаю телефон, словно он обжигает пальцы.

– Черт!

– Ты что? Не разбился?

Хватаю телефон с пола.

– Нет, целый.

Щелкаю по первому письму, озаглавленному «План Б».

Привет, Клэр.

Я послал это письмо, пока ты была в Америке. Я знал, что ты разгадаешь нашу с Мартой аферу. Раз ты это читаешь, значит, ты не согласилась на план А, и я, возможно, попал в тюрьму – очень надеюсь, что нет! – или исчез с лица земли в неизвестном направлении, где никто не отыщет ни меня, ни денег.

Так зачем же я пишу? Вот зачем, Клэр. Хочу представить тебе план Б, он же МЕСТЬ. Если бы ты приняла мое предложение, то я бы отменил отправку этого отсроченного письма.

Увы, сам я, конечно, не увижу плана Б в действии, но ты только представь: я сижу на пляже, под жарким солнышком, смакую ледяное пиво и злорадствую. Потому что – как ты, интересно, объяснишь Люку вот это?

Желаю весело провести остаток жизни!

Том.

Лихорадочно перехожу ко второму письму и ощущаю приступ дурноты при виде заголовка: «А кукушат-то двое».

Фотография, которую Том показывал на пирсе, медленно загружается на экран моего телефона.

На фотографии я – на двуспальной кровати, абсолютно голая. Фотограф, надо понимать, стоит в изножье. Я лежу на спине, смотрю в объектив полуприкрытыми глазами. Одна рука согнута, отводит волосы от шеи; другая покоится на внутренней стороне бедра. Снимок сделан в тот вечер, когда мы с Томом пили в «Вороньем гнезде».

Столько лет прошло, а я и не подозревала, что он меня фотографировал. Теперь я сомневаюсь – только ли алкоголь виноват в моем тогдашнем отравлении?

Читаю сообщение.

Дата – тот самый день, когда Том отвел меня выпить, за неделю до нашей с Люком встречи в пабе. И слова: «Кто же папочка?» Ниже – имя Ханны и ее дата рождения. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два.

– Странно, – вдруг обрывает мои мысли голос Люка. – Мне пришло письмо от Тома.

– Не открывай! – кричу я. И бегу через всю кухню. – Там вирус. Удали. Даже не открывай, он уничтожит все твои файлы. – Я хватаю мышку, чуть ли не отпихивая Люка.

– Хорошо, спокойно. Откуда ты знаешь про вирус?

– А что это еще может быть? – Я удаляю письмо, захожу в «Корзину», удаляю его и оттуда. – Учетную запись Тома, видимо, взломали. Сам подумай, он ведь умер! Не может же Том отправлять нам послания из могилы.

Пока Люк готовит чай, я удаляю письма Тома и у себя. Он, видимо, запрограммировал отсроченную отправку – по принципу электронной рассылки. Придется досконально изучить файлы Тома, проверить, все ли подчищено, а потом уничтожить жесткий диск ноутбука. Хоть Том и утверждал, будто он ничего не хранит на диске, я не стану полагаться на случай. Затем я уничтожу и флешки. Хорошо, что мы не передали их полиции. После того как меня выловили из воды, предусмотрительный Леонард съездил на квартиру к Тому и забрал ноутбук с флешками. Леонард не хотел, чтобы в расследовании всплыли махинации с трастовым фондом. О них мы умолчали и списали смерть Тома на несчастный случай. Полицию это устроило.

Я с улыбкой подсаживаюсь к Люку. Ему ни к чему знать, ни к чему сомневаться. У меня нет стопроцентной уверенности в том, кто отец, но к генетической экспертизе я не готова. Что она даст хорошего? Люк – отец Ханны, биологический или нет, не важно.

– Люблю тебя, – говорю я.

– И я люблю тебя, малыш, – целует меня он, обнимая.

Я крепко-крепко прижимаю его руки к себе и закрываю глаза в попытке изгнать из памяти фотографию и все, что она олицетворяет.

Бывает, что нам темнее всего не в кромешной черноте ночи – когда луну скрывают облака, когда под зажмуренными веками пляшут разноцветные точки. Бывает, что нам темнее всего при свете дня – когда глаза наши широко открыты. Когда ярко светит солнце и в его лучах неспешно плавают пылинки.

Выражение признательности

Как всегда, огромное спасибо команде «Харпер-Импульс», которая усердно трудилась и готовила эту книгу к публикации.

Благодарю своего агента за неизменную поддержку и советы.

Море любви и благодарности моей семье за бесконечную веру в меня!

От автора

Дорогие читатели!

Спасибо за то, что вы нашли время прочесть книгу «Сестра! Сестра?». Надеюсь, она доставила вам удовольствие.

Меня всегда завораживали семейные взаимоотношения, причем не только их многообразие в целом, но и многообразие внутри отдельно взятой семьи. Я родом из семьи с четырьмя детьми, у меня самой их тоже четверо, поэтому я знаю не понаслышке: один-единственный человек способен изменить микроклимат, просто войдя в комнату. Даже если все присутствующие воспитывались одними родителями и получали одинаковое количество любви и заботы, индивидуальность у каждого разная и разное понимание того, что хорошо, а что плохо. Подобные нюансы формируют некие неявные склонности и настроения, которые меняют обстановку в комнате, будь то к лучшему или к худшему.

Я хотела привнести этот элемент в историю Клэр и Элис, хотела показать, как приезд Элис/Марты повлиял на самовосприятие Клэр, на ее место в семье, на отношения с мужем и матерью.

Еще я хотела обратить внимание на предвзятые идеи: в данной истории – на счастливый конец сказки, который сочинили себе Клэр и Марион на случай возвращения Элис. У Клэр, к примеру, никак не получалось совместить ожидания с реальностью и обуздать собственные, невесть откуда взявшиеся, примитивные чувства. Конечно, Клэр имела веские причины для недоверия, но если бы на месте Марты оказалась настоящая Элис, что тогда? Ощутила бы Клэр автоматически ту любовь, которой она от себя ждала? Если у Марион и возникали какие-то сомнения, она их не замечала, потому что страстно мечтала вернуть Элис домой – в том числе и чтобы избавиться от чувства вины за потерю дочери.

Что касается места действия романа, то Брайтон для меня – город близкий во всех смыслах, он очень разнообразный и пестрый, настоящий космополит. В нем царит потрясающее оживление, Брайтон даже прозвали «Лондоном у моря», при этом он остается типичным английским курортом с соответствующей атмосферой.

Он очень популярен среди туристов, и когда я начинала писать «Сестру! Сестру?», то использовала в книге знаменитую брайтонскую достопримечательность, колесо обозрения. Однако через несколько месяцев, когда дело дошло до редактирования, колесо обозрения убрали и заменили на смотровую башню i360. К счастью, она подходила для моих целей не хуже предыдущего объекта, и подправлять сюжет не пришлось.

Мне нравится использовать Брайтон в качестве места действия, он уже выполнял эту роль в моих предыдущих книгах. И, несомненно, Брайтон появится в будущих романах!

Еще раз хочу поблагодарить вас за то, что вы нашли время прочесть книгу «Сестра! Сестра?». Пишите мне на сайте или в социальных сетях, получать весточки от читателей очень приятно. Если книга принесла вам удовольствие, вы, возможно, захотите оставить отзыв – достаточно одного-двух предложений, но они для меня бесценны и важны.

Спасибо вам!

С любовью, Сью.

Сноски

1

«Ускользает сквозь пальцы», песня легендарной шведской группы «АББА». Посвящена сожалению матери о том, насколько быстро выросла ее дочь и как мало времени они провели вместе. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Около двадцати одного градуса по Цельсию.

Content

Сью Фортин
Сестра! Сестра?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Выражение признательности

От автора

Сноски