Вячеслав Мусиенко

Три цвета белой собаки

Посвящается моим любимым: маме Валентине, папе Бориславу, бабушкам Домникии и Ксении (они не разговаривали друг с другом), дедушкам Ивану и Фёдору (его я никогда не видел) и тете Авроре (она стеснялась своего поэтического имени)

Эту книгу я прочитал… нет, буквально проглотил за ночь в поезде! Это очень необычный современный роман! Автору удалось органично связать в одно целое диссонантные жанры: детектив, эротика, мистика!

Персонажи описаны так достоверно, что порой у меня складывалось впечатление, будто речь идет о моих знакомых… Уверен — начнете читать, не оторветесь!

— Гарик Кричевский, многократный лауреат премии «Шансон года»

Вместе с автором книги я с увлечением прошелся по знакомым сердцу улицам родного города и вспомнил несколько пикантных страниц своей юности!

Если в будущем книга превратится в сценарий с ролью я уже определился!

— Павел Майков

Такого мы еще не читали! Захватывающий детектив, эротический триллер или мистическая мелодрама? Роман “Три цвета белой собаки” сложно втиснуть в рамки одного жанра. А еще сложнее оторваться от чтения и не поддаться искушению проглотить книгу целиком за вечер. Автор-дебютант так уверенно и искусно плетет интригу, так озорно и легко переплетает мистику с реальностью, что невольно закрадывается мысль: “А дебютант ли автор, и не очередная ли это мистификация?”

— Артист театра и кино Дмитрий Шевченко

Пролог

Сегодня она уселась мне на грудь раньше, чем обычно. Дебелая, с упругими мускулистыми ногами и неправдоподобно, вызывающе торчащей грудью с сосками цвета какао, она садилась, крепко обхватывала мою грудную клетку своим наглым телом — и меня накрывала паника. Сердце моментально пускалось биться в ребра — словно пыталось прорваться наверх, туда, где нависала душная влажная плоть; во рту пересыхало; я пытался сбросить чудовищную гостью, но руки проваливались, хватали вместо ее ягодиц пустоту — и это было еще кошмарней, хотя, казалось, ужас достиг пика секунды назад.

Она всегда молчала; молчал и я — но мое молчание было вынужденным, это было безмолвие зомби: сколько я ни тщился, не мог извлечь ни звука, мой высохший шершавый рот словно растрескивался и переставал меня слушаться. А вскоре я обнаруживал, что меня не слушаются не только губы, но и руки, и ноги — я лежал, совершенно парализованный, и лишь толстые женские ляжки тисками сжимали мою грудь.

Уже полгода, как она ко мне приходила. Обычно в одно и то же время — с четырех до полпятого утра. То через день, то давала мне передышку в пару недель, и я думал, что избавился от кошмара, и даже забывал о нем, и пару раз даже просыпался в то самое время, лежал с бьющимся сердцем, сжимая в руках айфон (включить фонарик? позвонить? зайти в Фейсбук? Не соображал, что собираюсь сделать, однако не шевелился, ждал, обмирая), и с облегчением смеялся, когда страшное время проходило и ничего не случалось.

А потом все повторялось. Я пробовал спать с включенным светом, но заснуть никак не удавалось, и дурацкая повязка на глаза не спасала, лишь ухудшала положение, заставляя меня комплексовать и думать, что становлюсь законченным невротиком с галлюцинациями, к тому же скудными.

Я никогда не видел ее лица. Только чувствовал ее тяжесть, ее силу, ее беспощадное беззвучное насилие над моей сущностью — в том, что это насилие, сомнений не было. По моим ребрам стекали капли — была ли то ее влага или мой пот, не знаю. Как только я пробовал поднять взгляд выше ее шеи, меня словно что-то останавливало, не пускало.

Сколько это длилось? Мне казалось — вечность, однако, когда я обретал возможность двигаться и вскакивал, всхлипывая от ужаса, с кровати, никого не было, а часы показывали около пяти утра. Я уже не мог заснуть, открывал настежь окна, хватал ртом прохладный воздух, оглядываясь на смятую постель: неужели приснилось? Неужели сон может быть столь реалистичным и таким однообразным?

Когда я, мучаясь неловкостью, рассказал о ней своему знакомому психиатру, тот попробовал меня успокоить, заявив, что у меня сонный паралич — явление хоть и неприятное, но неопасное. Что мне надо, наконец, отдохнуть как следует. Правильно питаться. Меньше пить. А для начала — вот успокоительное, вот снотворное, вот витамины, это поможет.

Не помогло. Я чувствую, я знаю: это не сонный паралич.

Сегодня она пришла раньше, чем обычно. И захватила меня в тиски сильнее, чем прежде. Я попытался поднять глаза и рассмотреть ее, но не смог шевельнуться. Впервые за эти мучительные полгода я, кроме ужаса, испытал ярость. Я был так измотан страхом и непониманием происходящего, что впал в какую-то осатанелость. «Чего ты хочешь?! — беззвучно кричал я. — Кто ты и зачем меня мучаешь?! Кто бы ты ни была, я увижу твое лицо. Я посмотрю тебе в глаза».

Когда я смог пошевелиться, обнаружил, что мычу — а мне казалось, что кричал. Перевел взгляд на свое тело, надавил на ключицы — отозвалось болью. Ломило грудь, саднило в горле, я тяжело дышал. Внезапно пришла страшная мысль: сегодня она намеревалась меня задушить! От этой догадки бросило в жар, мгновение спустя я затрясся от ледяного холода. Шаткой походкой, ударяясь о стены, побрел на кухню, налил стакан воды и залпом выпил, отметив, как сильно трясутся руки.

Надо уехать. Хотя бы на пару дней. Если она снова придет, я сойду с ума.

Но странное дело: я вдруг осознал, что буду ждать ее следующего визита. К обычной панике и подавленности сегодня примешалось что-то новое. Злость и любопытство. Я хочу понять, кто она такая.

Глава первая

С тех пор, как мы с Аней выпили по бокалу шампанского за наш развод и разъехались по разным домам, я перестал планировать поездки загодя. Легкий на подъем, я и раньше был готов сорваться в дорогу после второй чашки послеобеденного ристретто — взбудораженный кофеином и волнующей перспективой оказаться через пару часов в другом городе, с другими людьми, улицами, запахами, звуками и вкусами. Органолептика в этом моем спонтанном путешествии менялась так, что нередко появлялось ощущение другой реальности — словно я приезжал в другое измерение, где светило чужое солнце и время текло по-иному. Эта щекочущее воображение иллюзия обычно возникала, когда я проводил за рулем часов шесть-восемь без остановок, ни о чем не думая, часто даже не включая музыку. А если еще дорога была более-менее спокойной, я быстро впадал в приятный транс и мчался, свободный от всех обязательств, по шоссе, которое я называл анизотропным с легкой руки жены (мы с ней оба любили Стругацких).

Аня раздражалась. «Снова тебя тянет на анизотропное шоссе?» — бросала ядовито, не веря, что мне вдруг позарез нужно повидаться со школьным другом или уехать на переговоры с деловым партнером. И правильно не верила: в последний момент я сочинял причины, по которым мне нужно срочно уехать, понимая, что выйти за дверь без объяснений будет хамством, а Аня этого не заслуживала. Не знаю, подразумевала ли она то, что я каждый раз могу не вернуться (иначе к чему бы эта метафора — анизотропное шоссе?), думала ли, что еду кувыркаться с любовницей, страдала ли. Она никогда не проверяла, где я, с кем я, за что я ей буду благодарен до конца жизни. «Почему анизотропное? — однажды спросил я. — Ведь у Стругацких оно ведет в прошлое». — «Потому что однажды ты вернешься совсем другим человеком», — загадочно ответила жена, и я счел этот пассаж красивой банальностью. А образ анизотропного шоссе, ведущего только в одну сторону, мне очень понравился.

Анины подозрения насчет моих вояжей были безосновательными. Я срывался в свои короткие, на два-три дня, путешествия совершенно один и не искал в других городах плотских утех. Меня манила сама возможность взять и изменить привычный порядок вещей, оказаться в новых обстоятельствах. Я возвращался домой как после спа-процедур, лимфодренажа и детокса: свежий, подтянутый, с легкостью в теле и мыслях. Наверняка Аня думала, что я был с женщинами. Но — не спрашивала. Только отстранялась, когда я наклонялся поцеловать ее за ухом, и презрительно хмыкала, когда я от полноты чувств принимался подпевать песенке из радио.

Чтобы избежать эффекта спонтанности, который обижал жену и наводил ее на мысли о моих изменах, я стал планировать поездки — говорил Ане, что через неделю, скорее всего, уеду на переговоры. «Куда?» — интересовалась жена, и я называл город, а потом наступал момент отъезда, и я понимал, что хочу уехать в другое место, и менял маршрут, и чувствовал себя нашкодившим подростком. Эта необходимость — заранее сообщить жене, затем уехать именно в этот день, и тайная смена маршрута — все это снижало градус радости, замусоривало чистоту ощущения иной реальности.

Если честно, подозрения жены не были беспочвенными. В моей жизни были другие женщины. Но я не соврал: я никогда не ездил с любовницами в эти медитативные автомобильные поездки. Летал за границу — да. Встречался в люксовых отелях и в мастерских знакомых художников — да. Но в машине, несущейся по анизотропному шоссе, я всегда был один.

* * *

С Аней мы учились в одном классе престижной киевской школы на Печерске. Отцы наши работали на ответственных должностях в ЦК Компартии Украины и были в товарищеских отношениях. Мама моя была ведущим специалистом по газодобыче, Анина — художница. Этим можно объяснить фанатичное увлечение жены искусством: еще с малых лет она вырезала из журнала «Огонек» фото картин знаменитых живописцев. Моя мама хотела, чтобы я стал знаменитым физиком, но с точными науками я не дружил, сплошные трояки по физике, математике, химии. Зато по истории, географии, английскому был отличник. У Ани все ровно было — получила золотую медаль.

Мы много общались вне школы: родители брали нас, когда шли друг к другу в гости. Особенно нас сблизила любовь к чтению, Аня так вообще близорукость заработала, читая по ночам с фонариком. Нам было интересно вместе: обсуждали прочитанные книги, ходили в кино, театры, музеи. Вместе готовились к поступлению в университет на цековской даче. Естественно, подготовка эта перешла в юношеский секс, столь же страстный, сколь и неумелый.

Аня — высокая, стройная, зеленые глаза, длинные темные волосы — привлекала внимание парней, и ее привлекательность усиливалась высоким положением отца.

Я тоже отличался ростом — 190 см, но из-за этого сутулился, что существенно портило внешность. Только с годами тренеры по фитнесу, массажисты, подруги объяснили, что таким ростом нужно гордиться.

Аня влюбилась в меня еще лет в двенадцать, я это увидел не сразу, после того как друзья посоветовали обратить внимание. Было лестно. Жизнь в одной среде, семейная интеллигентность, общие интересы, первый секс — все это привело к раннему браку. Мы поженились, когда нам было по 22. Университет, аспирантуры, защиты диссертаций, научно-преподавательская деятельность — все понятно и размеренно, даже слишком. Родилась дочка Лиза, а родители все еще нам помогали.

Украина обрела независимость, а с ней и я. Пригодились деловые связи, накопленные в зарубежных командировках. Хорошо пошел бизнес по импорту овощей и фруктов. Позднее с появлением капитала увлекся банковским делом. К счастью, мне не пришлось, как другим «научным» людям, ломать себя и заниматься делами, противоречащими и натуре, и желаниям, — оказалось, у меня есть неплохие ресурсы для успешной адаптации к новой жизни. А самое главное — я, в отличие от большинства интеллигентов, пекущихся больше о духовном, нежели о материальном, всегда хотел хорошо зарабатывать. И знал — как.

Еще в конце 80-х, когда я стал кандидатом наук, чтение лекций приносило мне 1000 рублей в месяц — очень хорошие деньги. Позже стал использовать свои знакомства за рубежом — мой английский позволял вести переговоры напрямую. Помимо импорта овощей-фруктов стал заниматься перегонкой иномарок из-за рубежа в Украину, что тоже приносило неплохие деньги.

Первое шикарное «буржуазное» приобретение — японский кондиционер. Мы жили на девятом этаже, летом мучила жара, а кондиционер стоил 1000 долларов — неслыханные деньги. И мы его купили — пожалуй, это был первый штрих на нашей картине «Качество жизни».

Бизнес требовал перевода денег за рубеж, появились первые коммерческие банки, и мы с партнерами стали предоставлять банковские услуги. Снова мне пригодились мои ресурсы: экономическое образование, связи молодого ученого с зарубежными компаниями, свободный английский.

Валютные операции — дело столь же нервное, сколь и прибыльное. Никогда не забуду свой первый крупный заработок — 100 тысяч долларов за ночь. Новичкам везет, с тех пор подобная удача улыбалась редко. Я и потом зарабатывал большие деньги, но чтобы за ночь — ошеломительную сумму, такое случилось еще дважды. В ту ночь мы так нервничали (ведь тщательно выстроенная цепь могла разрушиться в любую минуту), что не сомкнули глаз, лихорадочно названивали друг другу, в глубине души умоляя все мыслимые и немыслимые силы, чтобы фортуна не отвернулась. И когда стало ясно, что заработок — вот он, в кармане, реальный, никуда уже не денется, я испытал эйфорию невероятного накала. Никогда и нигде больше я не испытывал столь упоительного ощущения — ни в работе, ни в путешествиях, ни в застольях. Только в любви, только несколько раз и с разными женщинами.

У Ани были свои удовольствия. Когда Лиза подросла, жена смогла развивать свое хобби: создала арт-салон, собрала неплохую собственную коллекцию живописи. Она обожала ездить на аукционы «Сотбис» и «Кристис». Мы много летали, Лондон, Париж, Вена привлекали ее в первую очередь. Статусные города со статусными достопримечательностями и магазинами, все понятно и предсказуемо. Как многолетний супружеский секс: опробованные позы, ожидаемые реакции. 10 лет общих оргазмов — это достойный результат, но этого мало. И мы оба это чувствовали, восполняя дефицит новизны путешествиями и шопингом, причем шопинг был не блажью, а необходимостью.

Девяностые — время, когда нужно было прилично выглядеть и статусно одеваться, если хочешь делать бизнес и заводить контакты, в том числе международные. Словарный запас пополнился непривычным для советского уха понятием dress code. Это когда вы уже достаточно богаты, чтобы носить костюмы Cherutti, Boss и даже Brioni, но не настолько, чтобы приходить на важные встречи в джинсах и в водолазке, как Стив Джобс.

Мне такие правила игры доставляли удовольствие. Я любил стильно одеваться, и дорогие вещи отлично на мне сидели — не так, как на «малиновых пиджаках», что седло на корове. Спасибо маме — она и сама стремилась хорошо одеваться, и мне с детства прививала вкус к качественным красивым вещам.

У родителей была подруга — директор огромного магазина женской одежды на Крещатике, и моя мама с радостью мчалась к ней посмотреть новинки и непременно что-нибудь купить. Красивые наряды вдохновляли ее, поднимали настроение, несмотря на то, что семейный бюджет существенно страдал от этой маминой страсти. А с другой стороны, как я сейчас понимаю, почему «страдал»? Разве сияющая женщина, которой удалось в пору дефицита побаловать себя красивой одеждой, — не достойная иллюстрация удавшейся семейной жизни? Разве радостная жена — не залог супружеского благополучия? К счастью, отец это хорошо понимал. Впрочем, он и зарабатывал достаточно, занимал руководящие должности, был «в номенклатуре», как тогда говорили. Помню, что родители долго выплачивали рассрочку на каракулевую шубу, а я недоумевал, как такая неприметная, ничем не выдающаяся вещь может стоить огромных денег. Зато ярко-голубая синтетическая шубка приводила меня в восторг — мама в этой шубке выглядела неземным существом среди унылых монохромных зимних одежек 70-х.

Неземными существами казались и ученики элитной школы с углубленным изучением английского языка, куда я попал стараниями папы. Вообще-то он не особо хотел устраивать меня в эту школу, но мудрая мама настояла, и я изумленно открыл для себя мир, в котором ученики нередко уделяли больше внимания модным нарядам, чем урокам. А еще я впервые столкнулся с явлением социального неравенства. До сих пор я знал, что мои приятели живут в таких же, как и у нас, квартирах, у них так же, как у меня, мало игрушек, потому что это дефицит (помню, дед выстругал из дощечки мне меч, я его раскрасил акварельными красками и гордился), и вообще — в наших домах был один телевизор на парадное. А когда я пришел в гости к однокласснику, сыну замминистра, очень удивился огромной пятикомнатной квартире. Удивление было настолько велико (я был совершенно сражен этим размахом), что даже не переросло в зависть. Дома я спросил родителей, почему у моего товарища такая большая квартира, и получил мало что объясняющий на тот момент ответ: «Бывают разные люди и разные судьбы». Сегодня я понимаю, что он был исчерпывающим.

Однажды дочка знаменитого врача-ортопеда ухитрилась несколько дней проходить в норковой шубке, которую украли раньше, чем завуч сделал ей выговор. Некоторые ребята промышляли фарцовкой, и лейблы Levi’s, Lee, Arrow были нам хорошо известны. Так что смущающий меня поначалу привкус социального неравенства быстро исчез — вернее, его перебил привкус удовольствия от модных и качественных вещей. И после развала Союза у меня не было «блокадного синдрома» в отношении хороших вещей, я не скупал коробками обувь и не забивал шкафы рубашками в хрустящем целлофане, как делали многие дорвавшиеся одновременно и до денег, и до того, что можно было на них купить. Многие мои разбогатевшие знакомые первым делом покупали себе красные и бордовые двубортные пиджаки с золотыми пуговицами и спортивные костюмы знаменитых марок. Они щеголяли в этом «дресс-коде» повсюду, не понимая нелепости — вокруг было полно таких же братьев по тренду. А когда кто-то все же вышучивал их страсть к шику и блеску, поддевал: «Зачем ты увесился золотыми цепями, помнишь — златая цепь на дубе том?», нувориши, как правило, отмахивались: тяжелое детство, деревянные игрушки, так хоть сейчас поживем.

И сегодня, когда я слышу заезженную шутку про деревянные игрушки из тяжелого детства, всегда вспоминаю свой великолепный, как мне тогда казалось, меч, выструганный дедом. Хотя — почему казалось? Он и был великолепным. Эксклюзив, хенд-мейд, заряженный энергией и любовью. Сейчас такие вещи очень ценятся, и заслуженно: магазины забиты фабричными штамповками, мы хотим иметь что-то авторское, сделанное только для нас, и чтобы ни у кого больше такого не было.

Впрочем, в то время возможность покупать качественные вещи тоже придавала немалую эксклюзивность имиджу — не хуже хенд-мейда. Мои первые бизнес-партнеры были американцы из Техаса, и это обстоятельство повлияло на мой тогдашний стиль: я обзавелся двумя парами ковбойских сапог, причем одна была из кожи питона. Я получал удовольствие от красивой и качественной одежды, у меня появились костюмы Burberry, Boss, Jaeger.

Что примечательно: женщины, с которыми я тогда поддерживал теплые отношения — и дружеские, и не совсем, — все уделяли своим нарядам большое внимание. Стили их существенно различались, но все они приводили мне в пример Андрея Кончаловского с его умением красиво и эффектно выглядеть. В итоге я стал прекрасно разбираться в марках, топовых брендах, стилях и трендах.

И, разумеется, прическа и маникюр-педикюр. В то время мужчины особо не морочили себе голову косметологическими процедурами, это не было актуально. Крутые парни из «бригад» привнесли в моду стиль неухоженного брутального дядьки, который ворочает бизнесом в перерывах между пьянками, гулянками и перестрелками. Пьянки и гулянки были у всех, кто вкусил денег, перестрелки, тьфу-тьфу, не у всех, а вот культуру ухода за собой, своим телом и внешностью распробовали единицы.

Я сменил несколько модных бьюти-заведений, пока пара-тройка моих подружек практически одновременно не рекомендовала мне салон на улице Тарасовской. Мне там понравилось: звезды эстрады, телеведущие, модели, дипломаты и депутаты. Пока делаешь маникюр или стрижку, все светские новости можно узнать: кто родил, кто развелся, кого повели под белы руки к венцу.

Там я встретил Оксану.

* * *

Однажды осенью, в октябре 2000-го, когда я томился за столом (в салоне было малолюдно, никто не сплетничал и не рассказывал свежие новости), а мастер Надя тщательно обрабатывала мои пальцы на левой руке, в кабинет влетело прекрасное создание. Лет 25–27. Белый мини-халатик, сквозь который просвечивали лиловые трусики бикини, стройные загорелые ноги, красиво уложенные рыжие волосы. Среднего роста, не выше 170 сантиметров. И — контрастом к вызывающе соблазнительной фигурке — очень строгое лицо, внимательные карие глаза. Француженка! — почему-то подумал я в восхищении. Девушка, схватив с подоконника мобильник, исчезла так же быстро, как появилась.

Пока я приходил в себя, не соображая спросить Надю, кто это, француженка появилась вновь и, совершенно не обращая на меня внимания, спросила мастера, когда она освободится. Я не мог отвести от нее глаз. Даже не расслышал ответ. Рыжеволосая стремительно улетучилась.

Сердце радостно забилось, кровь вскипела.

«Надюша, это ваша новая сотрудница? Что она делает?» — не слишком изобретательно начал я.

Надя подняла глаза от моих ногтей и понимающе улыбнулась: «Что, понравилась?»

«Да, очень, у нее строгий неприступный вид».

Надежда посерьезнела: «Марк, это клиентка, она сейчас у косметолога, а потом хочет ноготь подправить у меня. Поэтому в халатике».

«А как зовут?» — Я продолжал гнуть свою линию.

«Оксана, но вам это не нужно, муж у нее налоговик при должности».

«А почему я раньше тут ее никогда не встречал?»

«А его только назначили, перевели из Днепропетровска, лучше и не пытайтесь даже».

Совет опытной и проницательной маникюрши был мудрым. Я это понимал, однако ничего не мог поделать: Оксана не шла у меня из головы. Рыжие волосы преследовали, мысли все время возвращались к ней. Не зря в Средневековье всех рыжих считали ведьмами и непременно сжигали на кострах. Похоже, были правы.

С одной стороны, я волновался и мечтал как мальчишка, а с другой — включалось рацио, и руководящая позиция ее мужа в налоговой службе отнюдь не вдохновляла на адюльтер. Тем более я много раз давал себе зарок: не заводить отношения с замужними женщинами. Хотя в этом есть и преимущества, но риски перевешивают. Я был измотан нерешительностью, близкой к нежеланию. Так бывает: когда долго взвешиваешь «за» и «против», наступает момент, когда хочется все послать к черту и забыть.

«…в кабинет влетело прекрасное создание»

Спустя месяц в день моего рождения мы вечером с Аней, дочкой Лизой и близкими друзьями-партнерами собирались в «Гудмен». Ужин в семь, на маникюр я записался на шесть, салон и ресторан находились на расстоянии семи минут езды.

Без десяти шесть примчался на маникюр, сбрасываю пальто, влетаю в кабинет Нади и… О чудо! Там Оксана делает маникюр! Знак судьбы, окончательно и безоговорочно решил я. Надя с коварной улыбкой пустилась в извинения: «Вот Оксаночке очень нужно было маникюр сделать, я ее вписала перед вами, а уж быстренько потом вам».

Раньше я бы начал возмущаться, но тут радостно расплылся: «Конечно, конечно, я тут с вами подожду». Хотя было не принято, чтобы посторонние находились в кабинете, когда там делают маникюр, тем более даме, но возражений ни от кого не последовало.

Это меня обрадовало и вдохновило.

Я присел на какой-то белый пуфик и стал украдкой рассматривать Оксану. Сквозь белый халат просвечивала великолепная грудь в лифчике синего цвета. Я подумал, что женщины нечасто выбирают синее белье. Больше ни о чем не думалось. Сидел и молча смотрел.

Надя тараторила: «Это Марк, наш многолетний клиент, а это Оксаночка, пару месяцев как в Киев переехала».

Мы молча кивнули друг дружке, причем Оксане для этого пришлось неловко повернуть голову в мою сторону.

Надя продолжала щебетать: «С днем рождения, Марк! Здоровья, удачи!»

И я услышал немного детский голосок: «Настоящей любви и понимания!» Мне показалось, что это пожелание Оксаны — тоже знак, а то и даже намек.

Недолго думая, набрал своего водителя Сашу и отправил его в супермаркет за шампанским.

Девушки обсуждали, кто с кем сошелся или разошелся и как это отражено в модных журналах, а я не по-светски продолжал молчать, не сводя глаз с Оксаны. Она делала вид, что не замечает. Надя замолчала, не зная, что сказать. В кабинете повисла напряженная неловкость.

Появление Саши с шампанским и коробочкой шоколадных трюфелей разрядило обстановку. Словно в окно вылетел маленький смерч, что кружил в комнате, выбирая жертву. Саша выпросил у администратора стаканчики, я эффектно стрельнул пробкой и разлил вино. Мы чокнулись, выпили до дна. Поговорили о «Гудмене», где меня уже ждали, Оксана об этом ресторане еще не знала, я сказал, что там вкусные стейки.

Выпили по второму бокалу. От третьего Оксана отказалась — оказывается, она не любит много вина, а первый бокал допила, очевидно, от стеснения или чтобы не выглядеть провинциалкой. Я жадно ловил каждое ее слово, малейший оттенок интонации. Несмотря на шампанское, в кабинете снова повисла неловкость.

Внезапно Оксана вышла, ничего не сказав. Я уселся за стол, Надя принялась за мои ногти, извинившись в десятый раз за сдвинутый график. «Ничего страшного, у меня полно времени», — беспечно ответил я и вдруг осознал, что гости уже собрались, а я сижу с руками в теплой мыльной воде!

Сразу же возмущенно зазвонил телефон; я, не глядя, понял, что это Аня:

«Ты куда подевался? Мы все за столом уже!» — «Бегу, бегу, форс-мажор небольшой». — «Какие форс-мажоры в субботу?!» Аня уже заводилась не на шутку.

Тут в дверях появилась Оксана в дорогом розовом пальто, я торопливо сбросил звонок жены и вскочил.

«Еще раз поздравляю с днем рождения! От души!» Оксана протянула мне руку, я растерянно пожал ее и ужаснулся, что моя рука в мыльной пене. Оксана быстро повернулась и буквально выбежала из кабинета. А я обалдело постоял, сжимая в руке записку, которую она мне сунула. Затем спрятал клочок влажной бумаги в карман, сел за стол и, сгорая от нетерпения, стал подгонять Надю: «Хватит уже возиться, давайте быстрее, меня гости ждут!»

Я не спешил за праздничный стол. Я вообще о нем не думал. Я умирал от желания прочесть записку.

Не успела Надя втереть в мой мизинец последнюю каплю крема, как я вскочил, забыв оставить ей чаевые, вылетел из кабинета в холл и сунул пахнущую дорогой косметикой руку в карман.

Заветный клочок бумаги был на месте.

Я почему-то не решился доставать его в холле, прытью выбежал в коридор, поднес записку к глазам. Номер телефона!

Из ступора меня вывело вежливое восклицание администратора: «Марк! Вы хотите уйти без пальто?»

Да что пальто! Из салона я ушел без головы.

И вот так, потеряв голову, я отрешенно сидел в ресторане: что-то ел, не ощущая вкуса, что-то пил, невпопад отвечал на тосты в мою честь. Я не понимал, как воспринимать эту записку? Розыгрыш? Ловушка? В то, что это приглашение, зеленый свет, разрешение на посадку, я боялся поверить — уж слишком простым мне казался этот вариант, слишком литературным или киношным.

Из прострации меня вывел легкий толчок локтем в бок. Аня прошептала: «Веди себя прилично, люди пришли тебя поздравить». Она внимательно смотрела на меня, и я вдруг рассердился: что значит — прилично? Почему в свой день рождения я должен соответствовать чьим-то ожиданиям? Взгляд Ани показался мне изучающим. Но заострять и идти на ссору не хотелось. Усилием воли спустился с облаков и включился в застольную беседу, время от времени благодаря за поздравления и смеясь шуткам.

Мне исполнилось 46. Как и многие, я в юности мечтал: какая же будет жизнь в далеком 2000-м? И каким же взрослым буду я — ведь мне будет уже хорошо за сорок?

Помню, как нам, старшеклассникам, в школе раздали анкету: «Кем вы хотите стать, когда вырастете?» Я четко себе представлял, кем: журналистом-международником или дипломатом, потому что хотелось много ездить и повидать мир. В сущности, мне было наплевать на дипломатию, я жаждал путешествовать, но не мог же я, советский ребенок, легкомысленно заявить в анкете — «хочу путешествовать»? Вот и выбрал себе будущее солидное, важное, однако мечта была не о статусе, а о дальних странах.

Как сейчас говорят, Вселенная меня услышала. Когда я уже учился в аспирантуре, мне на глаза случайно попался дипломатический паспорт моего научного руководителя. Паспорт был потрепанный, испещренный пометками виз разных стран — и развитых, и совсем экзотических. Выглядел документ романтическим атрибутом бывалого путешественника и произвел на меня неизгладимое впечатление. Мог ли я тогда знать, что пройдут годы и мой собственный паспорт будет выглядеть точно так же? Высшие силы исполнили мою подлинную мечту: я повидал мир, однако помогло мне в этом умение работать и зарабатывать на свои (и не только свои) желания, а не статус дипломата или журналиста-международника.

Смешно, но лет за двадцать до миллениума воображение рисовало какие-то фантастические сюжеты с освоением планет и овладением телепортацией. Казалось, жизнь в двадцать первом веке будет совершенно не похожей на «раньшую», она будет необыкновенной, волшебной и почему-то беспроблемной. Или нам так хотелось — чтоб без проблем? Или думалось, что к сорока годам мы уже будем настолько матеры, маститы и настолько крепко будем стоять на ногах, что проблемы станут разруливаться сами собой?

(Из всех представлений о будущем сбылось одно: жизнь сегодня и вправду необыкновенная. Покажи мне двадцатилетнему современные гаджеты — я бы зашелся от восторга. Это ли не фантастика, куда там Азимову и Воннегуту! Да что двадцатилетнему! Кажется, совсем недавно я носил мобильный телефон в атташе-кейсе — телефон был громоздким и дорогущим. И если бы тогда, в 2000-м, празднуя день рождения, я увидел сегодняшний айфон — возможно, отвлекся бы мыслями и от Ани, и от Оксаны, и от застолья).

Вообще-то я перестал радоваться, как ребенок, дням рождения с тех пор, как мне исполнилось 30. Всего ничего по нынешним меркам — сегодня тридцатник считается по нормам психофизиологов поздней юностью, однако после 30 появился привкус какой-то неясной тревожности. Словно где-то очень далеко кто-то завел будильник и я об этом знал. До звонка еще было много-много лет (так хотелось думать), и вроде никаких оснований бояться возраста у меня не было, да я же и не женщина, чтобы комплексовать по этому поводу, однако появилось ощущение: будильник заведен.

И все же в том ноябре 2000-го мне нравилось сидеть в престижном ресторане и выслушивать много приятных слов, оценок, пожеланий. Я знал цену этим словам. Нет, никто не лицемерил, не лгал, не льстил. Цена этих пожеланий была реальная — потому что за столом собрались те, кому я доверял и кому верил. Мне хотелось думать, что это так. Иначе в чем смысл заведенного будильника?

Когда мы вернулись домой, я был очень взбудоражен. Аня оттаяла, потеплела, раскраснелась от выпитого, от общения. Несмотря на то что я много выпил и вина, и коньяка, засыпал трудно, ворочался, все вспоминал пахнущий дорогим кремом для рук влажный клочок бумаги с ее номером. Почему такая красивая, такая благополучная женщина, жена человека с положением, обеспеченная, судя по ее одежде, в общем, не знающая горя и проблем, как сказали бы ее одноклассницы на встрече выпускников, — почему она так поступила? С жиру бесится, продолжали верещать у меня в голове все те же одноклассницы.

Меня очень тянуло позвонить, но это непонимание ее мотивов смущало. Я решил выдержать паузу. Как писал Стендаль, для кристаллизации чувств. Чтобы отвлечься от мысли об Оксане, загрузил воскресенье под завязку: семейный шопинг, поход в кинотеатр с женой и дочкой. Вечером мои девочки были довольны: мы ездили из магазина в магазин, я терпеливо ждал, пока они перемеряют кучу нарядов, не торопил, помогал выбирать. Знали бы они, что это чудесное семейное воскресенье я в уме назвал «перекантовался»!

С понедельника дела помогли отвлечься. Но мысль об «опасном» звонке никуда не делась. Решил: позвоню в пятницу.

До часа Х еле продержался. Мое нетерпение было связано даже уже не с любовным томлением, а скорее с любопытством. Планировала ли она свидание? Ждала ли вообще моего звонка? Зачем ей я? А что, если ей нужен кредит в банке и я со своими романтическими настроениями буду выглядеть смешным?

Решил позвонить после обеда: в это время, когда заканчивается рабочая неделя, люди обычно общаются дружелюбней и расслабленней. Набрал заветные цифры, раздались гудки, нет ответа… Я испытал смешанное чувство разочарования и облегчения. Ну что ж, по этикету следует ждать четыре гудка, а я жду уже десять, наверное. Некрасиво так тарабанить. Только собрался дать отбой, как в трубке послышался лукавый голосок с детскими нотками: «Слушаю вас!»

Я замешкался, растерялся, во рту стало сухо. «Говорите!» — в голосе появилась требовательность, он уже не напоминал детский. «Оксана, это Марк, извините, я вот подумал, вы хотите со мной пообщаться». — Я понимал, что ни сегодня, ни на выходных мы вряд ли встретимся: серьезная девушка не побежит сразу же на свидание. А на выходных она с мужем.

В трубке послышалось: «Простите, не могла быстро ответить, убиралась в квартире», и я подумал, что мне такая милая непосредственность, пожалуй, нравится. Оксана игриво продолжила: «Да, у меня возникли такие мысли!»

Я чуть было не ляпнул: «Какие мысли?», но вовремя спохватился, что она отвечает на мой вопрос. Решил брать быка за рога: «Давайте в понедельник пообедаем!» — «Не могу обедать (ну вот и все, решил я), можем пополдничать». В моей голове зазвенели колокольчики. — «Давайте в 17.00 в ресторане гостиницы «Днепр». — «Договорились». И положила трубку.

Гостиницу выбрал неспроста. С бурных аспирантских времен я приятельствовал с Милой, директрисой «Днепра», даже пробовал создать с ее мужем крупный бизнес, но не заладилось. Зато скидки на номера и отельный ресторан у меня были внушительные. Для свидания с Оксаной я забронировал большой двухкомнатный «люкс» и столик в ресторане. Как всегда, порадовался скидкам. Усмехнулся: значит, ты еще не совсем потерял голову, если думаешь о скидках. И понял, что хочу эту женщину. Хочу, несмотря на то, что у меня есть красивая и умная жена, есть молодые-развеселые приятельницы.

«Зачем тебе это, Марк?» — спросил сам себя, когда возбуждение от звонка улеглось. Я только сейчас ощутил, в каком напряжении прожил эту неделю, представлял разговор, обдумывал разные варианты своих реплик, ее реплик. И вот все складывается наилучшим образом. Она согласилась. И снова, как тогда, слушая долгие гудки, я испытал смешанное чувство удовлетворения и опустошения. Зачем мне это?

Зачем? Как у Высоцкого: очень хочется.

Пунктуальность — мой пунктик. Я всегда прихожу вовремя, оказалось, и Оксана тоже. Даже не выждала кокетливых дамских 15 минут: не успел я снять верхнюю одежду, как в дверях ресторана появилась она. Длинное зеленое пальто, кашемировый берет, на плече маленькая сумочка.

Сердце пропустило удар и быстро заколотилось. Радуюсь и волнуюсь одновременно. Но, слава богу, не чувствуется никакой неловкости, нет натянутости, двусмысленности — мы оба заулыбались, как старые знакомые. Целовать ее я не решился, приобнял, помог снять пальто.

С моего любимого столика у окна открывался чудесный вид на Европейскую площадь, Крещатик, Дом профсоюзов. Еще не прокатились по этим мирным местам майданы и пожары, еще не пролилась людская кровь. Революции, как говорил Дантон, еще не пожирали своих детей.

Мы сели, посмотрели друг на друга, и в воздухе словно задрожали невидимые паутинки, задетые то ли ветром, то ли неосторожной рукой. Появилась скованность, разговор не клеился. Мы с преувеличенным интересом изучали меню, затем как по команде подняли головы и сказали хором: «Я буду теплый салат!» Рассмеялись — и скованность ушла, я пошутил: «Да мы с вами просто совпадаем во всем — и в пунктуальности, и во вкусах! Ну, если вы еще и сыр любите, я тогда не знаю…» — «Не могу жить без сыра!» — подхватила тональность Оксана, и мы заказали еще по бокалу шабли и сырную тарелку.

Потягивая вино, рассматривали темнеющую площадь за окном. Там внизу плыли огни автомобилей, тянулись ручейки прохожих. Я взял руки Оксаны и слегка погладил. Длинные тонкие пальцы, красивые розовые ногти (не дешевый поросячий цвет, который любят стеснительные малоопытные женщины, а благородный оттенок розы). Она не отдернула руки, не высвободила их, даже ответила ласковым движением, прихватив мой мизинец. Наши руки целовались. Мы замерли.

Я, как ни удивительно, чувствовал не возбуждение, а умиротворение. Было как-то уютно, душевно и спокойно. Руки наши нежили друг дружку, но в моей голове вдруг заворочалось сомнение: понимает ли Оксана мои намерения? Идти ли мне дальше? И вообще — зачем ей эта история? Почему она сейчас здесь со мной ужинает, почему ее руки откликаются на ласку?

Вспомнилась тибетская мудрость: лучше спроси, если хочешь знать ответ. Посмотрел на наши сплетенные руки, потом — в ее глаза: «Оксана… Почему вы дали мне номер телефона?» Ответила не жеманясь: «Мужчины, когда меня видят, с ходу принимаются ухаживать, а вы совершенно не реагировали. На меня это произвело приятное впечатление! Плюс Надя рассказывала о ваших дамских победах в салоне». Ответ мне понравился, несмотря на полное отсутствие логики и объяснения, почему же она все-таки дала мне телефон. Ладно, может, ей стало просто любопытно — как будет себя вести мужчина с репутацией сердцееда.

Не собираясь развивать тему номера телефона, Оксана как-то незаметно и ловко вывернула разговор на обсуждение возможных общих знакомых и пикантные светские сплетни. Оказалось, она все светские новости черпала из глянца и соответствующих телепередач. С живым интересом рассуждала о столичной жизни, у нее горели глаза. Было немного забавно: мы болтали как две подружки. Что, в общем, понятно: Оксана ведь только недавно перебралась в Киев, подруги остались в Днепропетровске, поговорить не с кем. Да и подруг, как она призналась, всего две — верных, любимых. При воспоминании о подружках, оставленных дома, глаза Оксаны затуманились, и я решил пойти ва-банк.

«Смотрите, зал заполняется, можно кого-нибудь из знакомых встретить, давайте в номер перейдем, туда кофе закажем». — Я понизил голос, превратив нас в заговорщиков. «Ну что ж, пойдемте». — Оксана кивнула, и я снова засомневался: понимает ли она, что у нас свидание, или действительно приняла за чистую монету мой аргумент и думает, что я пекусь о реноме — ее и своем?

С пальто в руках мы по лестнице поднялись на два этажа.

Зашли. Снова замерли — как тогда, когда наши руки целовались. Я медлил, не включая свет. Мы потянулись друг к другу как по сигналу.

Я обцеловывал нежную шею, маленькие ушки, душистые волосы; губы она сначала держала крепко сжатыми, но потом поддалась, раскрыла. Они были тепло-влажными, наши языки стали кружить по ртам. Мы плавно опустились на диван гостиной, я вспомнил, что не запер дверь, вскочил, быстро повернул ключ на один оборот. Вернулся, встал на колени и начал неловко стягивать со стройных ног сапоги-чулки, покрывая поцелуями бедра и колени. От тепла молодого тела совершенно опьянел.

Блузку с принтом — тигром на груди Оксана мне снимать не позволила, сама стянула быстро и решительно, при этом аккуратно повесила на спинку стула у большого стола. Я восхитился — на ней не было лифчика! Юбку-шотландку и колготки не позволила мне снимать, надела гостиничные разовые тапочки и спросила, где душ. А попасть в душ можно было из спальни. Не разрешает раздевать — не хочет, чтобы прокладку было видно. Я удивился своей циничности, однако кто-то трезвый и рассудочный во мне не терял головы, отмечая подробности, которые в пылу страсти не замечаешь.

Оксана вышла из душа в белом халатике. В нетерпеливом ожидании я замерз — пока ее не было, я разделся, а в номере было свежо. Чувствуется, что скоро зима, — снова проснулся во мне трезвый циник. Чуть вслух не сказал, но спохватился, крепко прижал к себе хрупкое тело, поцеловал в макушку и проскочил в душ. В голове был полный кавардак.

Стоял голый под струями горячей воды и не верил своему счастью. Мозг превратился в детский калейдоскоп с яркими мозаиками. Бордовые трусики, оставленные Оксаной на полотенцесушителе, заворожили меня, я не мог оторвать взгляда от лоскутка дорогой материи.

От созерцания трусиков моментально отвлекла мощная эрекция. Не вытершись насухо, я отшвырнул полотенце и вбежал в спальню. Оксана лежала, укрывшись по шею (скоро зима, снова некстати напомнил внутренний циник), и я подлез к ней.

Мы целовались, гладили друг друга, как вдруг Оксана отбросила одеяло, встала на колени и начала языком ласкать мой налитый кровью пенис. Через несколько секунд я почувствовал приближение «фейерверка», ласково перевернул ее на спину и вошел в нее. Она закинула ноги за голову и стала пальчиками покручивать мои соски. Глаза Оксаны были закрыты, она то постанывала, то вскрикивала, тем самым подстегивая меня еще больше.

Я проник довольно глубоко, чувствовал, что меня принимают, радостно раскрываются навстречу. Там, в глубине, и произошел живительный взрыв. Оксана лежала отрешенно, полностью отдавшись процессу, целиком моя, захваченная мной, обласканная мной.

Я лежал в полнейшей эйфории. Не хотелось включать свет, узнавать время, думать, что делать дальше. В номере было темно.

Неожиданно Оксана негромко спросила охрипшим голосом: «Ты что, без презерватива?» — «Не успел, не мог оторваться». — «Ну что ж, чудесно! У нас будет красивый мальчик!»

Не знаю, почему она так сказала — эта вообще-то провокационная шутка способна отпугнуть любого мужчину, и женщины об этом прекрасно знают. Однако услышанное мне понравилось. Я поразился той волне радости, которая легким ознобом прокатилась по моему опустошенному любовью телу. Неужели я встретил женщину всей жизни? На каком-то первобытном биологическом уровне я, человеческий самец, внезапно ощутил глубинную, генную связь с этой человеческой самкой, пахнущей нашим общим потом, нашими смешавшимися жидкостями. Я вдруг остро ощутил этот запах — даже ноздрям стало щекотно. Моя девушка! И тривиальные слова «У нас будет красивый мальчик» показались мне пророчеством, прилетевшим из неясного будущего.

Захотелось немедленно сделать ей что-то очень приятное. Я посмотрел на нее. Оксана лежала с закрытыми глазами и, казалось, перестала дышать. Я тоже находился в душевном и физическом астрале, однако собрался с силами, сдвинулся вниз по кровати, наклонился над ее лобком (он был совершенно гладеньким, только из салона, мой внутренний циник сразу понял, что девушка была готова идти до конца). Умилился маленькому аленькому цветочку — позже оказалось, эта наклейка была мне подарочком. Раздвинул ей ноги, стал ртом ласкать атласный клитор и нежные лепестки. Тело ее буквально начало взлетать над простынями, голова металась из стороны в сторону, стоны становились громче и громче. Рот наполнился ее соком и моей спермой, хотелось жадно глотать эту женщину, выпить ее без остатка.

Я почувствовал на голове мягкие, но настойчивые пальцы — Оксана пыталась меня ласково отодвинуть. Точно так же полчаса назад она тихонечко отстранялась, когда я губами прикасался к ее розовым набухшим соскам. «Тебе неприятно?» — прошептал. «Нет, наоборот. Слишком остро, слишком хорошо. Так хорошо, что страшно. Оставим немного на потом. Про запас».

Услышав «на потом», я возликовал. Она снова перебросила мостик в будущее. И мне — в который раз! — стало уютно и спокойно.

Моя девушка. Моя судьба.

Глава вторая

Август 2012-го выдался на удивление знойным, причем не той выдержанной, настоянной на травах, спелой жарой заключительного аккорда лета, а беспощадным и бессмысленным пеклом, изматывающим и одуряющим.

Ночью проснулся от нехватки воздуха и ужаснулся: показалось, что снова пришла она. Рывком сел в кровати, с отвращением стянул мокрую от пота футболку. Терпеть не могу, когда сырая ткань липнет к влажному телу — словно противные водоросли удерживают, принуждают замедлиться.

Но сейчас я был рад этой ночной душегубке: у нее было объяснение, она была физиологичной, естественной, и главное — я мог двигаться, мог стать под прохладный душ и унять колотящееся сердце. Да, я определенно был счастлив: на часах начало пятого, а я свободен, моего кошмара нет уже неделю. Может, она оставила меня? Я с наслаждением растерся мягким махровым полотенцем, подошел к окну, за которым лениво просыпался город. Непривычно пустая дорога показалась мне зовущей и обещающей приключения. В области солнечного сплетения появилось знакомое и приятное чувство предвкушения — словно теплые волны набегали на гальку, лаская и будоража.

Надо ехать. И хорошо, что уже не нужно придумывать для Ани очередную легенду о партнере из другого города. Только позвонить водителю Саше, бросить в дорожную сумку привычный набор путешественника — и вперед. Вот она, завидная свобода разведенного мужчины в расцвете лет!

От мысли, что сегодня вечером буду смотреть из окна на другой город, я испытал энтузиазм и вошел в прекрасное расположение духа. Пожалуй, поеду в Днепропетровск — года полтора там не был, к тому же есть повод: давно пора нагрянуть с инспекцией в филиал нашего банка. Да и Оксана вспомнилась, а мы не виделись уже три недели, я соскучился по ней и сыну. Вот ведь выкрутасы человеческой психики: узнать, что запавшая тебе в душу женщина родом из Днепропетровска — и бесповоротно полюбить этот город, поначалу заочно, толком ничего о нем не зная, затем познакомиться с ним и проникнуться теплым чувством. Словно нас с Днепром связывало что-то тайное, романтическое и многообещающее.

Глянул на часы: без семи пять. Досадно, что нельзя выехать прямо сейчас, однако поднимать Сашу с постели в такую рань — все-таки неоправданное свинство, да и жена его начнет бурчать и испортит мужику весь настрой. А зачем мне мрачный попутчик, который поссорился с женой?

С Сашей в дороге было комфортно, ни неловкости, ни напряга, ни тени фамильярности. Не надо было поддерживать беседу, когда хотелось помолчать, и наоборот — можно было легко потрепаться о пустяках. Поэтому он и работал у меня уже тринадцатый год. А взял я водителя после одной весьма неприятной истории.

Я спускался по крутой петляющей дороге — известному серпантину в Протасовом Яру. Дело было зимой 1999-го, серпантин обледенел, джип понесло так, что я то и дело терял управление, вылетал на обочину, в ужасе соображая, что деваться некуда: справа крутой склон, слева обрыв, впереди опасные повороты. Машину несло, от нечеловеческого напряжения я взмок, по лбу стекал пот. Всегда считал, что выражение «перед глазами пронеслась вся жизнь» — метафора, а теперь понял: чистая правда. Словно передо мной вывесили экран, на котором прокручивается кинолента моей жизни — явственно ощущались звуки и запахи, вот я иду в школу, а вот мы едем на море, бабушка печет пирог, Аня сообщает, что беременна… Пространство искривилось, образовав отдельный то ли карман, то ли тупик, и в этом кармане-тупике мчался мой неуправляемый автомобиль, а я был зрителем, которому крутят кино его жизни. Мелькнула мысль: неужели все сейчас закончится? Капли со лба покатились в глаза, защипало, я от бессилия принялся колотить кулаком в руль.

На мое счастье, лесистый склон справа сменился домами, у ближней кирпичной четырехэтажки высилась куча строительного мусора — видимо, кто-то делал ремонт — и мой джип с разгону влетел в эту кучу, неслабо расплющив морду. От сильного удара меня спасло то, что я не был пристегнут и успел метнуться вбок на сиденье.

Из дома выскочил мужчина в трениках и футболке и, невзирая на мороз, застыл с открытым ртом. У меня вид был не лучше: на дрожащих ногах я вывалился из машины, присел на какую-то доску и стал растирать костяшки пальцев. Мужик растерянно похлопал себя по карманам и крякнул: «Сигареты кончились! Зайдешь — выпьем?» Мне вдруг стало так смешно и так весело, что я запрокинул голову и захохотал на весь Протасов Яр. Адреналин выходил из меня с иканием и стоном от смеха. Хозяин дома посмотрел на меня, затем кивнул: «Понятно. Посиди, я ща вынесу». И вскоре прибежал с ополовиненной бутылкой водки и куском твердого сыра. Набросить верхнюю одежду и порезать сыр он не додумался. Но нам это вовсе не мешало.

Через две недели я нанял водителя. После того как мы обсудили его обязанности и зарплату, Саша спросил: «Ваша жена будет моим вице-шефом или нет?» Вопрос мне понравился: Саша деликатно уточнял, насколько жене его работодателя позволено вмешиваться и как ему поступать в таких случаях. «У вас один шеф», — пожал плечами я. Саша кивнул и больше ничего не спрашивал.

Я с удовольствием продолжал сам водить машину — в выходные дни или когда хотелось рвануть «по анизотропному шоссе», но большей частью за рулем находился Саша. Он по-прежнему не задавал лишних вопросов, был глух и нем, когда я назначал по телефону свидания подружкам или врал жене, что еду на переговоры, хотя мы направлялись в ночной клуб. Ни разу на его лице не мелькнула тень осуждения, раздражения или зависти. Саша был верным проверенным кадром.

* * *

Когда мы с Аней перестали ссориться, обоим стало ясно, что это конец отношений. Если раньше мы могли долго и подробно выяснять, кто и почему так поступил и так сказал, то теперь мы даже уже не искрили в очевидно взрывоопасных ситуациях — когда я приходил далеко за полночь, пропахший чужими женщинами, или когда услужливые подружки доносили ей о моих похождениях. Аня только передергивала плечами, как раздраженный кот хвостом, и устало говорила: «Ой, я тебя прошу — сделай так, чтобы твоя вторая жизнь не пачкала грязными ботинками паркет в первой».

Я не собирался ей изменять — да и кто намеренно собирается? Порой я задумывался, можно ли прожить всю жизнь в браке, сохранив верность партнеру — особенно если она твоя первая женщина, а ты ее первый мужчина (мне кажется это отягчающим обстоятельством)? Как многим романтически настроенным юношам, мне казалось, что да, если жить просветленно, осознанно, работая над собой и контролируя свои желания, то можно состариться, познав одну женщину и никого не желая, кроме нее. Это одна из великих иллюзий жизни — наряду с иллюзией «будешь хорошо кушать — вырастешь красивым и здоровым» и «будешь хорошо учиться — станешь успешным человеком». Ерунда все это, ничем не обоснованные обещания, несущие в нашу взрослую жизнь горечь обманутых надежд.

Когда это произошло первый раз, у меня ничего не получилось. Мне было 25, дочке Лизе — два года, а нашему браку с Аней — три. Я не искал приключений, не собирался заводить романы, однако посматривал на хорошеньких женщин с интересом, отдавая себе отчет, что при благоприятных обстоятельствах не преминул бы воспользоваться шансом.

Как это зачастую и происходит, мое желание (а это, конечно же, было желание) услышали то ли ангелы, то ли демоны — и в командировке во Львове я оказался в гостиничном номере с красивой блондинкой, которую очень хотел и которая очень хотела меня.

И — ничего не вышло. Абсолютно. Я раздел женщину, сбросил сам одежду, дрожа от нетерпения, однако мой организм предательски отказался действовать. Я лежал, совершенно потерянный, недоумевая, с чего вдруг система дала сбой и что теперь делать. Однако желание взяло верх, моя безжизненная плоть дрогнула, ожила, налилась силой. Атлант расправил плечи, взбодрился и только вознамерился взять реванш, как тут моя дама, решив, что должна внести свою лепту в сей сакральный процесс, порывисто припала к моему члену, неуклюже обхватив его пересохшими губами.

Эффект она получила обратный желаемому: член мгновенно съежился, и уже никакие наши общие усилия не смогли вернуть его в строй.

Я запаниковал и после двух дней обескураженных раздумий и одной бессонной ночи позвонил Антону, своему школьному товарищу, а ныне — урологу, потомственному врачу. Пригласил его в ресторан на обед, однако Антон отказался: «Не могу, у меня сегодня ночное дежурство». Ждать следующего дня я не мог и помчался к нему в клинику, прихватив бутылку армянского коньяка.

Когда мы хорошенько выпили, я признался, что со мной случилось ужасное недоразумение. «Не переживай, это нередко случается и называется синдром смены стереотипа, — Антон сразу же посолиднел, его голос стал успокоительно-докторским, он даже смотрел на меня с чуть ли не отеческой нежностью, хотя был старше всего на два года. — Жена ведь — твоя первая и единственная женщина? Старик, ну ты просто привык к определенному стереотипу, а потом решил его сменить — и организм впал в недоумение. Возможно, если бы у тебя было много партнерш, организм бы реагировал иначе, а так получился двойной стресс: смена стереотипа и новая женщина».

Я слегка обалдело слушал приятеля, радуясь, что не стал в мгновение ока импотентом, что меня не настигла кара божья, на меня не наслали порчу. Мозг мой выудил из монолога Антона фразу «Если бы у тебя было много партнерш, организм бы реагировал иначе» — и сформировал ложный силлогизм: у меня была всего одна женщина, и я испытал фиаско со второй; значит, чтобы всегда быть в постели на высоте, нужно иметь много женщин. Я быстро и охотно пьянел — сказалась бессонная ночь, вдобавок словно гора с плеч свалилась, отпустило напряжение, появилась легкость, потянуло на кураж.

Снятие безнадежного диагноза «импотенция» стоило отметить, и Антон, порывшись в тумбочке, достал «гонорарный» закарпатский пятизвездочный коньяк: «Ну, за мужскую силу!» Откуда-то появились необыкновенно красивые медсестрички (или я так уже захмелел, что весь мир казался совершенством), накрыли на стол: бутерброды с колбасой и сыром, печенье, банка с медицинским спиртом. Мы продолжили банкет. Было жутко весело, причем совершенно не хотелось секса, несмотря на располагающую атмосферу.

Медсестры, казалось, совершенно не пьянели, то и дело бодро и деловито переговаривались (я так понял, речь шла о пациентах), выскакивали делать уколы и прочие процедуры. Когда они вместе отправлялись на обход палат, мы с Антоном мочились в умывальник, припевая на мотив марша «Только покойник не ссыт в рукомойник!». Продолжался этот консилиум до четырех утра, и я плохо помню, кто мне вызвал такси и как я добрался домой. Хорошо хоть в перерыве между коньяком и спиртом я сообразил позвонить Ане и сочинить, что моему школьному приятелю дали заслуженного врача и мы празднуем это событие.

Однако безудержное веселье и приличное количество выпивки все же не развязали мне язык: про парадоксальную реакцию на оральный секс я Антону не рассказал. Пришлось бы объяснять слишком личное (хотя куда уж больше), а к такому душевному стриптизу я не был готов, несмотря на крепкую мужскую дружбу. К тому же я и сам отлично понимал, почему инициатива моей дамы обернулась полной капитуляцией тех сил, которые она так горячо стремилась возродить к жизни.

Причиной несостоявшейся по факту измены был мой сосед Пашка, однажды много лет назад вздумавший показать мне минет.

Как ни удивительно, но в ранней юности девушки меня совершенно не интересовали. Не могу вспомнить ни одну, поразившую мое воображение. Кроме разве что девочки из моей детсадовской группы — смуглой, шустрой, кучерявой малышки, которую дразнили Каплан (кто-то из детей принес это «вражеское» имя из дому, взрослые, видимо, неосторожно пошутили): почему, я понял только в школе на уроке истории.

Я рос романтиком, обожающим красивый мир мушкетеров. Сам я при этом был очень высокого роста, сутулый, худой, да еще в очках. Книжку про мушкетеров я обожал — причем не «Трех мушкетеров», а «20 лет спустя» Александра Дюма-отца.

Очень хорошо помню: темные зимние вечера, я болею, у меня температура, и бабушка читает мне про мушкетеров. Слабый свет настольной лампы, я маленькими глоточками пью теплый чай с медом и лимоном. Мчатся на статных скакунах благородные всадники со шпагами наголо, танцуют на балах красавицы в блестящих декольтированных платьях, сверкают бриллианты… Думалось, жизнь такая и есть — в ней правит закон бескорыстной дружбы и преданной любви. И как же неприятно было убедиться, что это не так!

Повзрослев, я стал много читать о тех временах. И что же я узнал?

Кавалеры оказались циничными наемниками и горькими пропойцами, дамы — немытыми и завшивленными, с ног до головы облитыми духами, призванными перебить дурной запах. Но даже несмотря на это шокирующее открытие, стремление к красивым чувствам и романтике осталось со мной навсегда.

Интерес к сексу во мне пробудил мальчик Паша из соседнего двора, причем весьма оригинальным образом. Наш дом на киевском Евбазе строили немецкие военнопленные после войны. Он был в пять этажей, рядом — несколько дореволюционных доходных зданий. Остальное жилье — одно-двухэтажные постройки с крашенными известью и дегтем сортирами во дворе. В стенах туалетов были дыры — подсматривать, а сами стены изнутри были украшены похабными карандашными или угольными рисунками доморощенных Дали и нравоучительными текстами в прозе и стихах.

Наш дом был ведомственным — управления авиации. Девочек в нем не было, а мальчики, примерно одного возраста, бредили самолетами и позже все поступили в гражданские и военные авиационные вузы. В соседнем двухэтажном доме жили люди простые: у Паши папа был водитель самосвала, Сашина мама-одиночка работала швеей на фабрике, а Ирина — билетером в новом цирке на площади Победы, куда она нас любезно пускала, тем более что дружила с моей бабушкой (старый цирк-шапито на углу улиц Красноармейской и Саксаганского я знал только по рассказам бабушки).

Была Лена, которая считалась красавицей: черные вьющиеся волосы, карие глаза навыкате. Весной мы с Пашей ездили проведывать ее в больницу на Бессарабке, где сейчас «Мандарин плаза». Сбросившись по десять копеек, купили пару яблок. С Леной у нас были только дружеские отношения без всякого фрейдизма. Оказалось, что у Лены «зоб» (мы не понимали, что это за болезнь такая). Вскоре ее семья эмигрировала.

Девятилетний Пашка, сын шофера, просвещал меня в вопросах секса, о котором знал почти все: в одной комнатушке жили папа, мама, Пашка и его младший брат. Подвыпившие родители не считали нужным дождаться, пока дети уснут, и занимались любовью практически у тех на глазах.

Мы прятались во дворе за трансформаторной будкой у дальнего забора, где пацаны втихаря курили или справляли нужду, и Пашка рассказывал тревожащие, шокирующие и невыносимо притягательные подробности из жизни взрослых. Я слушал, краснея и бледнея.

Однажды в промозглые октябрьские сумерки мы с Пашкой без дела болтались во дворе. Взрослые еще были на работе, домой за уроки не хотелось. Вдруг он с загадочным видом потянул меня к трансформаторной будке и, когда мы скрылись с глаз, подтолкнул меня к стенке трансформатора, задрал пальтишко и стал стаскивать школьные брюки вместе с трусами. Я опешил и испугался:

«Ты чего это?»

«Ай момент! Секи, что предки делают! Не боись!»

Я оцепенел. Пашка быстро присел на корточки и губами притронулся к моему скукоженному пенису. Было зябко, сыро, губы его были узкие, синеватые и холодные. Мне стало очень противно, накрыло волной ужаса. Пашка попытался поглубже захватить мой член, но тот был настолько мал, что выскальзывал. От холода и страха мне вдруг захотелось помочиться.

«Что это ты придумал?!» — зашептал я.

«Да ничего, так мамка бате делает, тот мурлычет, как котяра».

Я затрясся. Нестерпимо воняло кошачьим и человеческим дерьмом, валялась дохлая крыса и куски использованной для подтирания газеты. Мои глаза навсегда сфотографировали эту картинку, а тело запомнило приступообразную животную панику. Меня затошнило. Изо всей силы я толкнул Пашку, судорожно натянул штаны и убежал. И потом долгое время избегал встреч с ним.

Несмотря на испытанное мной отвращение, Пашины истории задели все-таки у меня определенную струну. Я начал поглядывать на одноклассниц: красивыми я их не находил, но интересовался, что у них под форменными юбками. Наперсницей мне стала Марина, староста класса. Она жила неподалеку, и мы вместе ездили в школу и домой. Дома у Марины была прекрасная библиотека, и мы обменивались книгами.

Марина была очень полной девочкой, поэтому сексуально меня не привлекала. По-моему, из-за своей худобы я точно так же был ей безразличен. А вот дружили мы замечательно. Марина помогала мне заманивать к ней в гости девочек, мы играли в бутылочку и под видом игры стягивали с ее подружек трусики. Причем забава нравилась всем: и мне, и Марине, и самим «жертвам».

Мог ли я все это рассказать ночью своему приятелю-урологу? Наверное, мог, и тогда он в восторге всплеснул бы руками: «Старик, это же клад, можно диссертацию писать! Эк тебя угораздило: впервые захотел изменить жене и нарвался на три подводных скользких камня! Мало того, что смена стереотипа; мало того, что жена — твоя единственная женщина, так еще и детская психотравма на почве орального секса с соседским мальчиком».

Но что-то меня удерживало от дальнейших откровений с Антоном. Возможно, его слова, сказанные с искренним желанием помочь: «Слушай, Марк, давай позвоним моему отцу, у него опыт побольше, с тобой интересно поработать и разобраться в твоих страхах! Кстати, отец мне часто говорит, что в 25 у мужчины много тревог, но это проходит с годами». Сказал мне это Антон на следующий день, когда я, мучаясь похмельем, позвонил, чтобы поблагодарить за «развернутую консультацию».

Спасибо, дружище. Со своими тревогами буду разбираться я сам.

Особенно сегодня — когда мне 58 и когда я знаю, что отец Антона нас обманул: страхов у мужчины становится все больше.

А тогда, в 25, мы с Антоном выпивали и рассуждали о тонкостях устройства мужчины, совершенно еще не подозревая, что страхи молодого мужчины — исключительно в его голове, тогда как страхи мужчины постарше расширяют свои границы, выходят за пределы его сознания, из туманных томлений становятся вполне конкретными и — что самое неприятное — обоснованными. Что такое страх отсутствия эрекции перед страхом отсутствия денег на лечение ребенка? Что такое опасение не удовлетворить женщину в постели перед тревогой лишиться заработка и привычного качества жизни?

Но в молодости я этого еще не осознавал, и после разговора с Антоном меня волновал лишь один вопрос: как вернуть свою мужскую силу? А я воспринимал тот досадный эпизод именно как потерю силы. Пусть фрагментарно, пусть нелепо, пусть надуманно (с женой-то у меня по-прежнему все получалось), но я испытывал ощущение, что у меня убавились силы.

И решил взять реванш.

Симпатичная аспирантка на кафедре была совсем не прочь пригласить меня на ужин — в конце концов, не затем ли она расписывала свои кулинарные таланты, поглядывая на стайку молодых ученых с чашками кофе в руках? Пароль-отклик сработал: я напросился в гости на разрекламированный девушкой пирог с капустой по бабушкиному рецепту.

До пирога дело так и не дошло, поэтому я до сих пор не знаю, симулировала ли аспирантка свой кулинарный гений или нет. Мы выпили принесенного мной вина и легли в постель. И снова мое тело отказалось меня слушаться. Аспирантка приняла случившееся на свой счет, расстроилась, приготовилась плакать. С опытом я понял, что мужские конфузы в постели женщины с низкой самооценкой воспринимают как подтверждение своей нежеланности, некрасивости, несостоятельности. Я сослался на перенесенный грипп, на слабость и температуру и поспешил уйти из уютной квартирки с ароматом выпечки.

Буквально через неделю я оказался в постели с подругой своего коллеги. Мы познакомились на корпоративном празднике и, обменявшись красноречивыми, не оставляющими никаких сомнений, как кабесео в танго, взглядами, ушли из ресторана к ней домой. То ли сыграло свою роль выпитое, то ли это действительно был удар молнии, поразивший обоих, но желание было таким сильным, что в такси я еле сдерживался, чтобы не сорвать с нее одежду. Девушка, похоже, чувствовала то же самое, потому что принялась потихоньку ласкать меня, и я удовлетворенно отметил, что возбуждаюсь.

Не успели мы запереть за собой дверь, как дама решила порадовать меня минетом. Я забеспокоился: ведь все так хорошо началось, сейчас от моей эрекции останутся только воспоминания, и попытался мягко протестовать, но меня никто не слушал. Расслабившись, я прислушался к ощущениям и быстро сообразил, что получаю от происходящего колоссальное наслаждение. Все, что было дальше, тоже удалось на высший балл. Из дома своей новой знакомой, которая сыграла роль того самого клина, выбившего клинья страха неудачи и отвращения к минету, я вылетел как на крыльях.

Я еще не знал, что через несколько дней поплетусь сдавать анализы и буду долго лечить венерическое заболевание, по поводу чего мой верный консультант Антон воскликнет с недоверием: «Старик, ну ты даешь! Нет, ну тебя просто студентам можно показывать! Первый раз сходил налево — и вернулся с триппером!»

Мокрый от пота, клацающий зубами от лихорадки (не подозревал, что это протекает так тяжело!), я бухнулся перед женой на колени. Аня в ответ на покаянное «Пожалуйста, прости меня, но тебе нужно пойти и сдать анализы» лишь сухо поинтересовалась, к какому именно врачу и каков предполагаемый диагноз. И — ни слова больше. С неделю я ждал скандала, выяснения отношений, упреков, прокручивая в голове свою речь о том, что это был один-единственный раз, который, конечно же, не повторится, и изнывая от осознания нелепости и тривиальности происходящего. Однако шли недели, Аня вела себя как обычно, ничем не выдавая своего отношения к тому, что случилось. Я восхитился: вот это характер! И, честно говоря, испытал даже что-то похожее на воодушевление: если жена так спокойно реагирует на мой проступок, следовательно, не такой уж он и серьезный? Нет наказания — нет и преступления? Горячая благодарность жене и та неожиданная легкость, с которой мы проехали скользкую ситуацию, помешали мне усвоить урок как следует.

Теперь я думаю, триппер — это был знак. Не только и не столько предостерегающий от измен и блюдущий чистоту супружеской постели, сколько знак предупреждающий, и он гласил: «У всего есть своя цена». Моя третья партнерша помогла мне избавиться от сексуальных страхов — и она же наградила меня неприятностью. Я заплатил достаточно, чтобы запомнить урок на всю жизнь. Запомнить — но не сделать выводы.

* * *

Сегодня Антон — уважаемый профессор урологии, мы с ним запросто можем обсуждать разные пикантные темы, однако о том, как я вылечился от своей ложной импотенции, я ему никогда не рассказывал и вряд ли расскажу. Сам для себя я объяснил лечебное воздействие минета так: та женщина сделала его, во-первых, неожиданно (не успел я забеспокоиться, что эрекция пропадет, как организм уже распробовал удовольствие, которое и вытеснило страх), а во-вторых, умело.

Когда нам было 25–27, оральный секс считался чем-то зазорным для женщины. «Она сделала мне минет» — в этой фразе было больше стыдливости от осознаваемой неприличности, нежели хвастовства, а о куннилингусе вообще мало кто знал, еще меньше народу его практиковало, а рассказывать об этом «извращении» (да, многие считали оральные ласки извращением) никому и в голову не приходило.

Да и специальность «сексопатолог» была не очень-то престижной и вовсе не популярной. Это только в последнее время из этого слова убрали противный второй корень «пато», тем самым придав сексологам шарм ученых, исследующих интимную сторону жизни вообще, а не только патологию в постели. Сегодня сексологи собирают конференц-залы, ведут тренинги и вебинары, рассказывают в прямом эфире соцсетей, чем клиторальный оргазм отличается от вагинального и что такое «немое влагалище». А в 70-е сексопатологами часто работали урологи, которым пациенты, жутко стесняясь и переживая, поверяли самое сокровенное. Что там немое влагалище — мы сами были немыми в интимных вопросах.

Мы с Антоном еще не раз после того случая с ночным дежурством заседали у него в кабинете за бутылочкой коньяка, обсуждая нашу мужскую жизнь. К 30 годам я уже имел достаточный опыт отношений с любовницами, и меня удивляло, что внешне скромницы и тихони, женщины предлагали заняться в постели остреньким.

Однажды маленькая брюнетка, старше меня на 10 лет (мне было 29, ей 39, впрочем, я этого не заметил, она сказала лишь потом, когда все произошло), попросила заняться с ней анальным сексом. Мы с брюнеткой оба были командированными, съехались в один областной город каждый из своих городов, познакомились в лобби отеля у барной стойки. Я угостил ее чашкой кофе и пригласил на ужин в свой номер. Заказал еду в ресторане. Мы поужинали, поболтали о своих жизнях, оставленных в других городах (девушка рассказала, что один раз изменяла мужу, сотруднику Внешторга, с соседом по гаражу, милицейским полковником), и когда наши взгляды просигналили друг другу «пора!», брюнетка мечтательно показала пальчиком на блюдечко с подтаявшим маслом, оставшимся от ужина: «Хочу как в «Последнем танго в Париже».

Обмирая от запретности и «киношности» удовольствия и оттого еще больше возбуждаясь, мы провели бурную ночь. Больше мы с брюнеткой не виделись.

С тех пор не раз я замечал, что благополучно замужние и добропорядочные женщины с огромным наслаждением предавались со мной разврату. И, возможно, не только со мной. «Это же понятно, — рассуждал Антон, разливая по стаканам коньяк. — Попросить мужа заняться с ней столь вызывающим, как ей кажется, извращением она не может, а попробовать хочется. Да ведь у мужчин точно так же. Какому мужчине придет в голову заняться с матерью своих детей и хранительницей очага анальным сексом? Ну, вот видишь. Оттого и изменяют все направо-налево. Думают, что берегут своих кристально чистых супругов от грязи, а на самом деле это лишь ханжеская отмазка, удобное прикрытие. А потом жены удивляются: почему муж гуляет? А как не гулять, если ты легла, раздвинула ноги — делай, что хочешь, я полежу, отдохну. Женщины думают, их целомудрие — их козырь, наивные! Мужчине хочется видеть в ней проститутку, а не чистоплюйку!»

Я лишь частично разделял цинизм — подозреваю, напускной большей частью — своего приятеля. Мне казалось, мужчины и женщины устроены куда сложнее, и в сексе все не так прямолинейно, и причинно-следственные связи далеко не всегда зависят от шкалы «чисто-грязно» или «бурно-спокойно». Дело в том, что я по-прежнему продолжал быть избирательно бесчувственным по отношению к некоторым женщинам. Об этом я Антону не рассказывал, так как больше не считал свою особенность ни проблемой, которую надо решать, ни темой, достойной обсуждения.

Однако факт оставался фактом: несколько раз эрекция мне изменяла. Я уже не паниковал, не беспокоился, не пускался в сконфуженные объяснения. Отделывался коротким: «Устал, извини». Когда много лет спустя я стал анализировать, в каких ситуациях мой организм давал сбой, понял, что чаще всего эрекция не наступала по двум причинам: тело женщины внезапно оказывалось физически непривлекательным или же женщина была совершенно пассивной, и тут я с Антоном абсолютно согласен. Покорно разлегшаяся дама, ожидающая, что ее сейчас будут ласкать и ублажать, гасила мое желание на корню, вызывала раздражение и стремление уйти не прощаясь. Собственно, организм все для этого и предпринимал — вернее, не предпринимал ничего для ласк и ублажения. «Устал, извини».

Физический же фактор опровергал постулат народного мифотворчества о том, что не бывает некрасивых женщин, бывает мало выпито. Дело вовсе не в выпивке и даже не в том, что женщина недостаточно нравилась или была недостаточно привлекательна — если допустить, что показатель «достаточно — недостаточно» можно как-то измерить. Меня всегда физически тянуло только к привлекательным женщинам. («Эстет!» — подшучивал Антон.) Однако пару раз бывало так, что женщина очень мне нравилась — ухоженная, сексапильная, стильная, а потом она раздевалась, и мой взгляд натыкался на что-то мало эстетичное: некрасивый обвисший живот, съежившиеся груди, дряблые ягодицы. И мое желание точно так же обвисало и съеживалось. «Устал, извини». Слава богу, эти случаи я могу сосчитать на пальцах одной руки, да и все они в прошлом: с возрастом я стал избирательней и проницательней, могу спрогнозировать развитие ситуации и предпочитаю ее не развивать.

Впрочем, один случай не вписывался ни в какие выводы и обобщения. Тут была другая причина: я так долго стремился к женщине, что когда наконец оказался с ней в постели, то услышал от собственного тела: «устало, извини». Дело было в Сибири, я лежал рядом с желанной женщиной, до которой добирался полстраны и полгода.

Светлану я заприметил на экономической конференции в Минске. Решил познакомиться с симпатичной аспиранткой — и удивился, что она из Новосибирска. Было в Свете что-то южное, яркое, открытое и приветливое, никак не вязалась она со словом «сибирячка». Мы гуляли по Минску, разговаривали, я узнал, что она не замужем, рассказал, что женат, но у нас с женой современные взгляды на брак (понимай: по умолчанию я могу влюбляться и заводить романы). Светлана заинтересовалась такой свободой нравов, я забеспокоился, что она сочтет меня развратником и гулякой, поторопился заверить, что мы с женой, как мудрые интеллигентные люди, не ограничиваем свободу друг друга, но это не значит, что злоупотребляем доверием. «А, это другое дело», — улыбнулась Света. Есть в этой формулировке нечто манипулятивное, позволяющее истолковать ее так, как тебе удобно: «Мы с женой не ограничиваем свободу друг друга, но не злоупотребляем доверием». Понимай как хочешь: можно изменять, но не часто? Мы доверяем друг другу, потому что знаем, что никто не станет изменять? Мы свободны настолько, что не считаем нужным оправдываться за связи вне брака?

Неожиданно я влюбился. Прилетел в Киев, через неделю обнаружил, что думаю о Светлане постоянно, а спустя месяц понял, что наша с ней переписка не только не сошла на нет, а наоборот — стала важной частью жизни и крепнет день ото дня. Я решил лететь в Новосибирск.

С огромными усилиями — попер, как танк! — выбил командировку от общества «Знание». Изобретал фантастические аргументы, упрашивал, требовал — наконец, заветные билеты в кармане.

Прилетел в шесть утра. Схватил такси, помчался на окраину Новосибирска. Света встретила бурно и многообещающе: объятия, поцелуи, но ей надо на работу к девяти, мне — отмечать командировку, читать лекции. Я поселился в какой-то убитой гостинице, в комнате на троих, других номеров не было.

Встретились только вечером, судя по жадным объятиям и сбивающемуся дыханию, стало ясно: день оба провели в предвкушении. Не торопились, растягивали удовольствие — неспешно гуляли по городу, заходили в кафе, смеялись.

Наконец, поехали к Свете домой. Легли в постель. Эрекции нет. Целовались, ласкали друг друга, уснули, истомленные нежностью. На следующий день снова тот же сценарий: Свете на работу, мне — читать лекции. Вечером снова гуляем, причем накал нарастает: мы уже видели друг друга обнаженными, барьеры сломлены, свобода действий!

Прибегаем к Свете на окраину, пьем горячий чай, неистовые ласки, постель — и снова ноль эрекции. Я был не столько смущен, сколько зол. Так долго мечтать об этом, так долго планировать поездку, все устроить, как хотелось, — и мой организм портачит! К счастью, Света была вовсе не в претензии — она не притворялась, было видно, что счастлива и так, что ей хорошо уже оттого, что я приехал и мы можем наслаждаться друг другом.

На следующий день я улетал — раздосадованный, мрачный. Света провожала. Поцеловал ее в аэропорту, испытующе заглянул в лицо: неужели талантливая актриса? Но нет, девушка, казалось, была переполнена радостью и любовью. В ответ я проникся благодарностью такой силы, какую только может почувствовать человек, с чьих плеч сняли груз вины. Не то чтоб я чувствовал себя виноватым — скорее не сумевшим оправдать ожидания. А Света всем своим видом давала понять, что ничего от меня не ждала и не ждет, она рада, что я есть, что у нас с ней были эти два дня — это ли не награда для любого мужчины, эгоистично думал я.

А потом произошло то, что сразу улучшило мое настроение. Мы вышли из аэропортовского автобуса, первые пассажиры вступили на трап — и я увидел, что по летному полю к самолету бежит моя Света! Как она прорвалась, не знаю. Бросился ей навстречу, подхватил, закружил, она смотрела увлажнившимися глазами и шептала: «Приедешь?»

Уже в самолете я снова подумал: такая женщина — находка для мужчины. И не то, что Света была столь непритязательна или столь глупа, чтобы не понимать всего масштаба мужского конфуза. Дело и не в природной деликатности или воспитанности. Просто она действительно была рада мне — такому, каким я был в тот момент. Был бы секс по полной программе — прекрасно, получился по сокращенному варианту — тоже замечательно. Редкое и ценное качество принимать жизнь такой, как есть. Когда я слышу выражение «Мысль о том, как все могло бы быть, мешает нам наслаждаться тем, как все уже есть на самом деле», всегда вспоминаю Свету.

Однако наша история запомнилась еще одним наблюдением. Больше в Новосибирск я не ездил. Мы со Светой продолжали перезваниваться и переписываться, а через полгода встретились в Москве: оба удачно подгадали с командировками. Я решил, что наша третья ночь будет тестовой: удастся ли нам наверстать сибирские ночи или нет, в любом случае, наши отношения изменятся. И почему-то казалось, в лучшую сторону: я уже размышлял о том, как приглашу Свету в Киев, в какие рестораны мы пойдем, в какие магазины, как она будет смеяться моим шуткам. Мне хотелось продолжения, и было любопытно, каким оно получится.

«…она смотрела увлажнившимися глазами и шептала: «Приедешь?»

В заранее назначенный час я постучался в дверь гостиничного номера Светы. То, что я увидел, было совершенно неожиданным: девушка валялась с температурой в глубоком гриппе. Скрыв досаду, я поцеловал горячий лоб, посидел на диване, гладя ее волосы — Света положила голову мне на колени. Ей было так плохо, что не смогла даже спуститься в бар выпить кофе. И я ушел по делам, пообещав позвонить вечером.

После утомительных переговоров я прогуливался по Москве и думал, что судьба порой измышляет такие непредсказуемые козни, против которых и противоядия нет. Вот заболел человек — и все, никак ситуацию не развернешь в нужное тебе русло. Я надеялся, что Свете полегчало и нас все-таки ждет упоительная ночь. Зашел в телефон-автомат, набрал номер отеля, попросил соединить. В трубке послышалось преувеличенно бодрое «Алло?» — «Привет, это я. Как самочувствие?» — «Н-н-ну… Ничего, — прохрипела Света. — Ты приедешь?» Я помолчал, и она истолковала это по-своему: «Понимаю, боишься заразиться! Не приезжай, конечно, я не обижусь». Хотел возразить, что я вовсе не боюсь заразиться, но не говорить же, что не вижу смысла приезжать и снова держать ее голову на коленях. Придется ехать, а то обидится ведь. «Свет, судьба сегодня не на нашей стороне…» Не успел я продолжить в том духе, что сейчас мы ее, судьбу, напугаем — я возьму красного вина, приеду, попрошу горничную подогреть его, и мы будем пьяные, и все у нас будет весело и здорово, — как в трубке послышались короткие гудки.

Я прислонился к стене телефонной будки и почувствовал, что очень устал. Настолько устал, что мне не хочется перезванивать и успокаивать обиженную девушку — а в том, что Света обиделась и бросила трубку, я не сомневался. Накрыло странное чувство: я понимал, что нужно перезвонить и сказать что-то хорошее, но не мог. Не хотел. Решил, что из Киева напишу что-то ласковое. Пришла спасительная мысль: наверное, я все-таки заразился гриппом, поэтому незачем и перезванивать, все равно не смогу приехать.

Добрался в свою гостиницу, с аппетитом поужинал, посидел в баре с рюмкой коньяку, потом посмотрел по телевизору программу «Время» и сладко уснул.

Больше мы со Светой друг другу не писали. Я все откладывал, собираясь позвонить или написать, а когда прошло два месяца, уже не находил слов: как объяснить, почему молчал так долго? Я и сам не знал, почему. Света тоже не писала и не звонила, и в конце концов эта история выцвела, потеряла краски, ушла в глубины памяти.

И когда мы спустя пятнадцать лет случайно встретились со Светой в роскошной московской гостинице, я не без труда вспомнил, где и когда видел эти сияющие счастьем глаза. Она прекрасно выглядела, была оживленной, куда-то спешила. Мы взяли по чашке кофе и сели за столик в лобби. Света ждала такси, я торопился на встречу с иностранным партнером. Кофе был крепким и вкусным. «Хорошо, что увиделись, — улыбнулась Света. — Хочется получить ответ: почему ты тогда бросил трубку?» — «Я?! Это ты бросила!» — «Я не бросала! Ты сказал, что судьба не с нами — и повесил трубку!» — «Да нет же, я хотел приехать!» — «Ну и надо было ехать!» — воскликнула Света, но без горечи, даже с неким задором. Извинилась и упорхнула к своему такси.

А я заказал еще кофе и погрузился в раздумья. Все-таки надо делать проверочный ход — чтобы убедиться, что ты все понял правильно. Лучше проверить. Мало ли что можно в жизни упустить.

Глава третья

Пока дожидался девяти утра, дважды пил кофе, сделал зарядку, даже планку прилежно выстоял, хотя давно ее забросил: я и так хорошенько пригружал себя в спортклубе, шлифоваться в планке еще и дома уже не хотелось. Открыл окно, смотрел, как просыпается город: вот вышли со своими хвостатыми питомцами собачники, вот дворничиха, позевывая, собирает бумажки на клумбе.

Я любил нашу городскую квартиру. Когда переехали за город, Аня прикипела к дому душой так, словно родилась в сельской местности и всю жизнь мечтала снова жить у речки и выходить гулять в луга. Аня смеялась: «Урбанистка во мне плавно перековалась в буколическую барышню-крестьянку». Мне тоже было хорошо в доме, он получился уютным, приветливым, удобным — повезло с дизайнером. Однако городскую квартиру на 11-м этаже кирпичной высотки я обожал. И после развода попросил Аню оставить мне эту «трешку» — при условии, что она получит дом плюс солидные ежемесячные суммы на жизнь ей и дочке. Аня была не против.

Оксана на мое предложение жить вместе ответила неожиданным и очень обидным отказом, завернув его в щадящий конфетный фантик: «Разве нам так плохо? У тебя есть я, у меня есть ты, у нас есть сын. И мы счастливы. Как говорят англичане, не надо ремонтировать то, что работает. А вдруг мы испортим наше счастье? Возможно, в будущем я выйду за тебя замуж, мы поселимся в другой стране у моря… А пока пусть остается так, как есть».

Все осталось «как есть»: я поселился на 11-м этаже, Аня осталась в нашем (теперь уже ее) особняке, а Оксане я еще раньше купил двухкомнатную квартиру с видом на Днепр. Когда мы выбирали это жилье, я еще был женат, Оксана тоже была замужем, и мы даже и не предполагали, что у нас будет ребенок. Мучительный развод (муж скандалил и угрожал) Оксана переживала уже в своей квартире, что было, конечно, очень кстати. И я был рад, что могу сделать почти все, чтобы моя девушка чувствовала себя защищенной. Ее квартира, как и моя, тоже была на высоком этаже, только Оксана жила на 12-м и часто шутила, что она все равно сверху.

Я еще немного понаблюдал из окна за суетливым ретривером, бегающим далеко внизу за какой-то то ли бумажкой, то ли косточкой; подумал о том, что мы с Оксаной стали реже встречаться — куда это годится, три недели не виделись! — и набрал водителя.

— Доброе утро! Саша, через час выезжаем в Днепропетровск.

— Ок, шеф.

И хотя Саша не любопытствовал, счел нужным пояснить:

— По делам нужно. С проверкой пора нагрянуть.

…«Лексус» плавно катил по харьковскому тракту М06. На мягком кожаном сиденье меня клонило в сон. За окном — жаркий солнечный августовский день. В салоне — прохлада и 40-я симфония Моцарта. Саша, за годы службы научившийся понимать мои настроения, ехал молча. Молчали и телефоны, хотя уже давно наступило полноценное рабочее утро. Это и неудивительно: почти все коллеги и партнеры разъехались по морям. В днепропетровский филиал я позвонил, как только мы выехали из Киева: сказал, что еду по личным делам, заодно заскочу в офис, посмотрю документацию. Судя по голосам в трубке, мое известие взволновало коллег. Ничего, навести немного шороху не помешает.

Скоро Лубны. Я потянулся, достал бутылку минеральной воды и с удовольствием сделал пару глотков. Хорошо, что решил поехать, развеяться. Люблю ездить по Украине — разумеется, если вынести за скобки качество дорог. В мае, когда ездил машиной в Харьков на собрание акционеров, залюбовался украинской природой, дорожные указатели — словно учебник истории: Полтава, Сорочинцы, Мгарский монастырь, Миргород…

В Днепропетровск я раньше летал самолетом: добрая половина дороги оставляла желать лучшего. Но ради любования природой можно потерпеть неудобства, к тому же мы на внедорожнике.

Миновали Лубны, место сражений Владимира Мономаха, Северина Наливайко, бывшие владения князей Вишневецких. Когда за Решетиловкой ушли с трассы на местные дороги, так и казалось: сейчас обгоним телегу с пасечником в капелюхе или из ивняка вылетит запорожский разъезд в черных мерлушковых шапках с красными шлыками. В этом мареве задремал.

— Ах ты ж, мать твою!

Взвизгнули тормоза, меня бросило вперед, я больно стукнулся коленом о бардачок. Сонливость слетела, не успев уступить место испугу — все внимание забрало темно-серое животное с желтыми подпалинами, метнувшееся на обочину и застывшее там.

— Смотрите, пес! Будто из-под земли выскочил, блядь! — Саша утер лоб и протянул руку за минералкой. — Как не попал под колеса, не знаю. У-у-ух, твое счастье, сволочь, что я успел тормознуть! — и он погрозил кулаком в сторону обочины.

Я присмотрелся. Да нет, не собака. Крупнее, лапы мускулистые, холка мощная и морда вытянутая. Неужели волк? Животное сидело не шелохнувшись. Похоже, действительно волк, только странный какой-то. Не боится нас. Просто сидит и рассматривает нашу машину. Какой-то он «слишком»: слишком крупный, слишком спокойный, слишком пушистый для лета.

— Что вытаращился?! — не унимался Саша, выплескивая стресс. Я открыл дверцу, вышел и двинулся в сторону волка. Животное подобралось, смотрело немигающим взглядом.

— Шеф, не приближайтесь, вдруг оно бешеное? — Водитель тоже вышел из машины и ополаскивал минералкой лицо.

— Это волк, Саша!

— Да откуда тут волки, шеф? Отродясь не бывало!

Волк глянул в его сторону — мне показалось, насмешливо: много ты знаешь про волков, а я вот он, есть! — перевел взгляд на меня, затем легко вскочил на лапы и скрылся в лесополосе. Только мелькнул рыжевато-серый хвост.

Мы вернулись в машину, и меня тут же сморило. Словно волк меня загипнотизировал: я заснул так крепко и сладко, как никогда не спал в дороге вообще, не говоря уже об автомобиле.

Раздалось легкое покашливание, я открыл глаза.

— Шеф, прошу прощения, мы на подъезде к городу, куда рулим?

— Саш, сейчас позвоним и узнаем.

Набрал Алика, нашего директора филиала:

— Привет, где встречаемся? Я уже рядом.

— Мы в ста метрах от КП, ждем вас! — бойко доложила трубка.

Я не знал, где Алик меня поселит — он сообщил лишь, что это сюрприз, приготовленный Лилей, его женой. Лиля тоже приехала встретить меня вместе с мужем. Я ей симпатизировал: эффектная, сообразительная, общительная. Лиля — третья официальная супруга Алика. Двум предыдущим женам он оставил детей и квартиры или дома в престижных районах города.

Я пересел в его «Мерседес», и мы покатили в отель — новый комплекс «Солнечный луч» на берегу Днепра. По дороге Лиля поддерживала светскую беседу, Алик, как всегда, говорил что-то невпопад. Но я уже привык, что он на своей волне.

Честно говоря, наш представитель в Днепропетровске, которого все называли Аликом, был довольно специфический человек. Особенно это стало заметно после того, как ему проломили голову ломом — он возвращался с удачной сделки по продаже металлолома с десятью тысячами долларов. Деньги, естественно, исчезли, хорошо, что жив остался. Но появились, мягко говоря, странности. Он полгода провел в госпиталях, жена его с дочкой буквально выходили. Как только Алик окреп и снова занялся металлом, появилась молодая симпатичная бухгалтер Вика, которая помогла ему поднять бизнес до серьезных оборотов. Тогда-то я с Аликом и познакомился: ему нужны были механизмы «оптимизации налогообложения» и получения наличности.

Вика раскрутила не только бизнес Алика, но и его самого — он оставил жену, с которой прожил 20 лет. Квартиру в центре города тоже оставил ей. Бухгалтер родила Алику сына, но большие деньги или травма головы (а, может, все вместе) окончательно понесли его вразнос: Алик бросил Вику с малышом, оставив ей дом в элитном районе.

Без Вики бизнес Алика быстро начал хиреть и окончательно захирел, но остались связи, и он начал помогать нашему банку развернуть свой сервис в его регионе.

Алик любил крепко выпить и позависать в стрип-клубах, щедро рассыпая портреты Франклина. Очень быстро рядом с ним оказалась двадцатитрехлетняя танцовщица-стриптизерша Лиля. Между прочим, как и Вика, недюжинного ума. Сценарий повторился: родился еще один мальчик, был построен еще один дом. Вот только Лиля оказалась предусмотрительней и дальновидней — или же с пользой для себя учла опыт предыдущих браков Алика. Она разрешала мужу все, что тот хотел, — но в меру. Не пить до смерти и гулять до безобразия — а попивать и погуливать. Конечно, Алик срывался — особенно в части выпивки, и назвать их семью спокойной и гармоничной трудно даже в самом оптимистичном ракурсе, однако они жили уже пятый год, и жили, судя по всему, неплохо. Лилин ум и житейская смышленость стали тем фундаментом, на котором она строила семью. При этом сама развивалась семимильными шагами — сегодня никто и не заподозрил бы в ухоженной стильной молодой женщине, которая умела поддержать разговор и о новинках кино, и о мировых политических процессах, бывшую стриптизершу.

«Солнечный луч» меня приятно поразил: современные виллы на берегу реки, прекрасный пляж, отдельно стоящий ресторан. Все хай-тек, все совершенно новое, но уютное, а не вызывающее ассоциации с выставочным павильоном ВДНХ (так иногда бывает с новостроями). Сюрприз удался, впрочем, иного я и не ожидал: зная запросы и вкусы Лили, настроился на отличный отель.

Оказалось, меня ждет еще один сюрприз: показав домик, который предназначался мне, Алик сообщил, что вечером намечается насыщенная культурная программа. Это означало, что он пригласил девушек-моделей.

Зашел в номер, огляделся, с удовлетворением отметил, что внутри тоже все устроено по высшему разряду, и сказал Алику, что прямо сейчас не буду ехать в город проверять филиал. Знаю, что он на это и рассчитывал: размягчить меня, ублажить, выгулять — а потом я буду смотреть на дела сквозь розовые очки.

— Что-то подозрительно хорошо ты меня принимаешь, — я покачал головой. Алик криво усмехнулся, поняв, что я разгадал его маневр, и шутливо заныл:

— Вот это проницательность! Ничего от начальства не скрыть, ну ничего!

— Ладно, идите с Лилей в ресторан, а я сейчас вещи разложу и присоединюсь к вам, — я махнул рукой: потом, мол, разбираться будем.

Прогулялся по комнатам, спокойно осмотрелся. Выбрал спальню с видом на Днепр и кроватью king size, была еще одна спальня, огромная гостиная с плазмой, кухня, просторный душ и джакузи.

— Вот это да, шеф! — Саша занес дорожную сумку, поставил на мягкий ковер, восхищенно покачал головой и неслышно вышел.

Решил выложить вещи, чтобы не мялись, пошел в спальню к огромному шкафу с зеркальными дверцами. И застыл.

Седина, залысины, морщины — пусть небольшие, но все равно кракелюр в будущем неизбежен, ведь кожа тонкая и сухая. Синяки под глазами, выпирает живот. Типичный кавалер хорошо за 50. И это я еще в спортзал хожу! Надо бы посерьезней за себя взяться: подтянуть живот, подобрать нормальный крем для лица. Ладно, мне не кастинг у днепропетровских красоток проходить.

Достал из сумки несессер, повертел в руках. Отнес в ванную. Девушки любят полазить по модным сумочкам, а там внутри то, что женскому глазу видеть совершенно не обязательно: таблетки от давления, которые нужно принимать два раза в день; снотворное, пью его часто уже семь лет, хотя в аннотации предупреждают, что не больше десяти дней… Есть о чем задуматься, Марк. Еще год — и ты будешь мужчина «под шестьдесят», а через два — разменяешь седьмой десяток. Интересный возраст. Карл Юнг писал, что только после 60 лет человек становится самодостаточной, цельной личностью и начинает жить уникальной истинной жизнью, руководствуясь подлинными желаниями и своими настоящими ценностями. Ну-ну, проверим, Карл, проверим.

Но это и подлый возраст. Потому что когда мужчине «под шестьдесят», он может быть как моложавым человеком среднего возраста, так и стариком. Промежуточных вариантов нет. Либо ты в форме, либо стар, а там и суперстар, как в анекдоте.

Я потер сеточку морщин под левым глазом — вроде еще недавно их не было? Или это свет так неудачно падает? А это что такое? Разве еще вчера был этот залом, придающий рту то ли скептическое, то ли горькое выражение? Нет, приеду домой — срочно к косметологу, пусть делает массаж, подбирает толковый крем, придумывает что-нибудь! Никакими модными шмотками не компенсировать увядание. Я сел на кровать и продолжил себя рассматривать. Некстати в голове зазвучал Малежик: «Виноват, мадам, виноват, не сберег я вас в вихре лет, у меня глаза на закат, а у вас на рассвет». Уже и не вспомню, когда слушал эту песню — телевизор не смотрю, на радио давно другая музыка, а тут надо же — мозг подсунул саундтрек к моим упадочническим настроениям.

Звонок вывел из грустного оцепенения. Алик торопит, не терпится ему накатить. Я очнулся, почувствовал дикий голод и повеселел: все еще можно поправить, улучшить, надо только взяться за себя как следует. Какие еще «глаза на закат»? Вон тому же Андрею Кончаловскому на днях 75 исполнится, а разве скажешь — старик? Видный мужчина!

Предвкушая вкусный обед — уже почти половина шестого! — я быстро принял душ, переоделся и вышел из домика, напевая «Ах, попутчица моя, мы люди разные, оттого и разговоры наши праздные…».

Компьютер в мозгу, наверное, решил сегодня прокатать ретрофайлы.

* * *

За столиком в ресторане, кроме Алика и Лили, сидели и улыбались широко и приветливо, словно стюардессы, две эффектные барышни. В этот раз Алик постарался, выбрал ярких красавиц, раньше его «сюрпризы» были довольно заурядными.

— Знакомьтесь, это Наташа, — не очень уважительно указал подбородком Алик на брюнетку в белом сарафане на тонких бретельках, — а это Таня. — Шатенка в полосатом зеленом топе с люрексом кивнула, словно соглашаясь: да, она Таня.

Будничным тоном Алик сообщил, что обе — «миски», я не стал вслушиваться в подробности. Все и так понятно: одна — мисс Хацапетовка, вторая мисс Хуево-Кукуево. Слишком тщательный макияж, слишком длинные нарощенные ногти, слишком громкое хихиканье. Но это их не портит, подумал я благодушно. Молодость и красоту вообще трудно испортить.

Обе дружно, как пионерки на линейке, воскликнули:

— Очень приятно!

— Какой сюрприз! — тем же тоном откликнулся я, как все и ожидали, и потянулся к меню. Девушки никуда не денутся, а сейчас нужно сделать заказ, потому что аппетит уже разыгрался не на шутку.

— Да, вы же с дороги, вам подзаправиться надо! — спохватился Алик. — Мы-то уже начали, извините, вас не дождались, уж очень проголодались, правда, девочки?

— Очень, мы очень голодные, — защебетали Таня с Наташей. Мне послышалась в игривой интонации двусмысленность — или просто обстоятельства придавали мизансцене особую атмосферу? Перед ними стояли тарелки с горками салата — классическая еда эскортных девиц. Лиля хранила молчание, аккуратно сгребая на край тарелки крутоны из «Цезаря». Алик закуску не заказал, зато перед ним красовался стакан с виски. В центре стола стояла откупоренная бутылка розового вина.

— Вторая, — проследив мой взгляд, нарушила молчание Лиля. Сказала без эмоции, просто информируя: бутылка полная, потому что вторая, еще не успели разлить.

— Ага, — улыбнулся я, — под entrée пошла хорошо, да?

— Антре? — переспросила Наташа.

— Это по-французски означает закуски, — не глядя на нее, пояснила Лиля. Я догадался, что идея пригласить эту парочку-антре за стол принадлежала Алику, и Лиля была от нее не в восторге.

— Антре — это вступление, — зачем-то добавил я. Надо же было о чем-то говорить. — В балете тоже есть антре. Вообще так говорят о чем-то, предшествующем основному действию, событию, блюду вот в нашем случае.

— А разве в балете не увертюра? — заинтересованно спросила Наташа, но тут в нашу глубокую культурологическую беседу вмешался подошедший официант. Наташа и Таня заказали рыбу, Лиля выбрала крем-суп, Алик и я — стейки. Подумал, что мне скоро понадобятся силы — девушки ведь не зря тут про увертюры рассуждают, и заказал еще большую тарелку риса с овощами.

Алик повторил виски, мы пили вино, Наташа с Таней ковырялись в своей рыбе, а я еле сдерживал усмешку. До чего же девушки этой породы предсказуемы и одинаковы в своем стремлении быть оригинальными! Все заказывают дорогую рыбу и микс-салат — это же так, по их мнению, гламурно! Женщины другого рода — деловые партнеры или приятельницы, как правило, изучают меню, расспрашивают официанта и делают выбор, руководствуясь своими вкусами и аппетитом. А так называемые девочки-модельки находятся в плену дешевых понтов, примитивных фантазий, убогих стереотипов. Хотя эти дешевые понты порой обходятся весьма недешево. Одна моя знакомая модель всегда выбирала самые дорогие рестораны и заказывала самые дорогие блюда. Думаю, она так поддерживала имидж дорогой женщины. Хотя лично мне было странно наблюдать эти детские понты — сначала странно, потом стало раздражать, потому что не все дорогие блюда ей нравились: улиток она не любила, вкус устриц не понимала, омаров есть не умела.

Наташа полезла в сумочку за зеркальцем. Присмотрелся к сумке: так и есть, качественная китайская подделка. Поискал глазами сумку Тани — то же самое, вюиттон из чайны, только модель другая. Хоть барышни и из местной высшей лиги, судя по внешности, но страсть к фейкам неистребима.

— Как доехали, как дорога? — запоздало проявила хорошие манеры Таня, погасив мое внутреннее брюзжание.

— Спасибо, все прекрасно.

— А на какой машине вы приехали? — не унималась девушка.

— «Лексус LX 570».

— На-а-адо же-е-е… — «Миски» переглянулись.

— А что такое? — не понял я.

— У нас на таких крутяки не ездят, — хихикнула Наташа. — У нас «Лексусы» называют ланосами. А бизнесмены такого ранга, как вы, ездят на «Бентли» или «Ламборджини»…

— «Ламборгини», — машинально поправил я. — Ну, а в столице можно и на «Лексусе», чай, не баре… А вот в вашей профессии на чем принято ездить? И кто вы, кстати, по профессии?

Девушки словно ждали этого вопроса. Заученно ответили, опустив глазки долу:

— Мы работаем моделями в агентстве «Красный мак».

Я чуть не спросил: «А днем?»

— А в остальное время?

— Я консультант по косметике, — сообщила Наташа, а Таня отхлебнула вина и пробормотала что-то про академку в торгово-экономическом и «поиски себя». И эти песни про поиски себя нам тоже знакомы. Ладно, мне с ними не диспуты о Кафке устраивать. Что я, в самом деле, пристал к девчонкам? С голода, должно быть.

Принесли еду, я набросился на стейк, ощущая, как с каждым куском отличного мяса ко мне возвращаются бодрость и хорошее настроение.

— А теперь — дискотека! — Изрядно захмелевший Алик, рассчитавшись за ужин, паясничал: — Давайте танцевать! Ну пригласите же меня на тур вальса!

Наташа и Таня радостно захлопали в ладоши. Лиля сдержанно произнесла:

— В «Бартоломео» сегодня отличный диджей.

Ночной клуб «Бартоломео» я хорошо знал и после сытного ужина был готов к продолжению банкета. Позвонил Саше, он подъехал, мы погрузились в две машины и отправились танцевать.

В ночном клубе разошлась даже Лиля — зажигательно сплясала в центре круга, не забывая, впрочем, посматривать на Алика, который уже с трудом держался на ногах. Наташа и Таня извивались, демонстрируя все изгибы ладных фигурок. То, что я принял за сарафан, оказалось туникой, из-под которой виднелись стройные ноги в летних скинни цвета фуксии. Таня была в джинсовых шортах. Обе девушки — на высоченных каблуках, что не мешало им танцевать.

Я устал и направился в сторону туалета. По дороге меня остановила маленькая — ростом примерно с полтора метра — блондинка, чем-то напоминающая актрису Веру Глаголеву:

— А вы отлично танцуете! Познакомимся? Меня зовут Машенька, а вас?

— Машенька, видите ли, я здесь не один, — попытался я прорваться в сторону вожделенной комнаты, но девушка оказалась настойчивой:

— Вижу, но я могу быть третьей! У вас как раз брюнетка и шатенка, для трио «Виагра» не хватает блондинки!

Машенька уже прилично набралась. Не желая ее обидеть, я ласково снял со своего бедра ее цепкую лапку:

— Дорогуша, мы еще потанцуем, а потом решим, как быть, хорошо? А пока позволь мне пройти э-э… попудрить носик!

Машенька залилась смехом, словно я сказал что-то невероятно остроумное. А я вернулся из туалета и шепнул на ухо Тане:

— А что, если мы поедем купаться?

Таня взвизгнула от восторга и что-то сказала Наташе. Я посмотрел на Лилю — она все поняла и кивнула.

Под разудалые ритмы ламбады я взял за руки Наташу и Таню, мы покинули танцпол и направились к машине, оставив Алику почетную обязанность заплатить по счету, благо у него была клубная карточка. Алик пытался привстать с диванчика и присоединиться к нашему обществу, но был не в состоянии, да и Лиля придерживала его за плечо, показывая нам рукой: скорее, мол, сваливайте.

Запрыгнули втроем на заднее сиденье моей машины. Я посредине, справа Наташа, слева Таня. Я обнял Таню, прижал к себе: она мне больше по сердцу была.

— Гони в «Солнечный луч»! — крикнул Саше, он сразу газанул. И вдруг грянул Моцарт. Девочки с обеих сторон прижимались ко мне, постанывали тихонько, я гладил их коленки, а над нами, под нами, сверху и сбоку, в нас самих звучала 40-я симфония! Мне показалось, я участвую в какой-то абсурдистской пьесе.

— Что ты слушаешь?! — возмутились в один голос девушки. — Ну и вкусы у вас в столице!

Не стал объяснять, что я слушаю, сказал:

— Саша, скорее переключи на Queen! Show must go on! И повтор поставь!

На заднем сиденье мы пытались танцевать, дрыгались в такт музыке, орали, размахивали руками. Я залез Тане в шорты, Наташа пробралась в мои джинсы. Доехали молниеносно — нам так показалось.

— Можешь ехать отдыхать! — крикнул я Саше, спеша за девицами к Днепру.

— Ой, а мы без купальников! — хихикнула Наташа, но это была уже лишняя реплика. Быстро слетели шорты, джинсы, брюки, трусики стринги (или танга — я никогда не мог понять, в чем разница). Мы дружно бросились в теплую гладь реки. Я сгоряча нырнул, было темно и страшно, надо мной оказалась лунная дорожка, вынырнул прямо в нее. Старый месяц остужал рога в плавнях противоположного берега. Было жутковато: казалось, какое-то подводное чудище сейчас откусит мне член и яйца.

«Быстро слетели шорты, джинсы, трусики стринги…»

Наташа неожиданно оказалась впереди. Она плыла грамотным вольным стилем, мокрые волосы облепили голову и плечи, делая ее похожей на русалку. Мы с Таней плыли брассом, но не опускали голов. Вдали пляжа маячил охранник отеля, смотрел в нашу сторону, он нас нисколько не смущал. Я остановился, было неглубоко, по грудь, притянул к себе Таню, мы начали обниматься и тискать, гладить друг друга. Наташа доплыла до буйков, вполне профессионально развернулась нырком и подплыла к нам. Обняла меня сзади и просунула мускулистую ногу мне между ног. Девушка-воин, а не русалка! Теплая вода напоминала зеленый чай и возбуждающе ласкала тело. Эротическое настроение стремительно нарастало.

— Ну что, красивые, поехали кататься?

— Давно пора! — ответил звонкий дуэт. Мы ринулись к берегу, бултыхая воду и пугая водяных, наблюдавших за нами из глубины.

Разгоряченные, выскочили на берег, схватили одежду в охапку и помчались в мою виллу. Маячивший вдали секьюрити деликатно отвернулся, хотя было на что поглядеть: высокие стройные длинноногие газели неслись в ярком лунном свете по белому песку, размахивая своими нарядами, как знаменами. Я слегка отстал, свернул джинсы так, чтобы из кармана не выпали деньги и портмоне для кредиток.

— Крайний домик слева в первом ряду! — ориентировал я девчонок. Дверь террасы была не заперта, мы влетели в гостиную с огромным экраном, и гостьи безошибочно направились в ванную с джакузи. Хотя за ужином с честными глазами утверждали, что никогда не бывали в «Солнечном луче». Одежду мы пошвыряли на софу в гостиной.

Наташа быстро отвернула краны и, не дожидаясь, пока вода прогреется, закрыла пробкой ванну. Таня собрала кучу бутылочек с шампунем и стала по одной выливать в воду. Мы забрались в джакузи, пена еще не образовалась, и я рассмотрел ухоженные лобки: у Тани с сердечком из темных волос, у Наташи гладковыбритый. Над водой, как на эротическом фото, возвышались красивые бюсты с торчащими сосками: небольшие, как яблочки, у Тани и крупные, как дыньки, у Наташи.

Вода быстро нагревалась. Атмосфера тоже.

Когда уровень поднялся выше поддува джакузи, я нажал кнопку. Все забурлило, быстро стала образовываться пена. Мы сидели, обняв друг друга за плечи и вполне невинно целуясь в щеки, в шею, уши, плечи. Пена мощно нарастала, одновременно росло мое желание.

Наташа с головой погрузилась под воду, и я почувствовал ее губы на моем члене. Она обхватила головку и начала языком надвигать презерватив. Несмотря на возбуждение и огромное количество выпитого, удивился: откуда он взялся, зачем? Таня продолжала целовать надводную часть моего тела. Пальцами правой руки я ласкал ее клитор, а левой — соски Натальи. Она закончила процедуру одевания презерватива и начала интенсивно водить губами вверх-вниз, круговыми движениями языка лаская головку. Если бы не удивление и не мысли, как долго она сможет пробыть без воздуха, я бы быстро кончил. Водный массаж, нежная ароматная пена, умелые женские ласки вызвали эйфорию. Таня мурлыкала: «Полный кайф, ух ты! Глубже пальцы, глубже!» Правильно сделали, что отказались от десерта — мелькнуло в голове. Лучшая сладость — то, что происходит сейчас. Да и в желудке легкость, а не та вязкая тяжесть, которая появляется после мяса с десертом и вызывает осоловелость.

Наконец Наташа вынырнула, мы выскочили из ванны и стали вытирать друг друга огромными мягкими белыми полотенцами, не прерывая ласки. Пена выкатывалась за борт и растекалась по итальянскому кафелю. Большим пальцем ноги я выключил джакузи и увлек девушек в большую спальню. Мы бросились на кровать.

Я опрокинулся на спину, Наташа сдернула свой презерватив, а Таня нагнулась и ртом начала надевать на меня свой. Где они их наглотались? — я отвлекся, подумав, что упаковок нигде не видно. Это была последняя складная мысль в моем мозгу.

Время от времени я бросал взгляд в зеркало встроенного шкафа — картина была впечатляющая, заводила еще больше. Одновременно зеркало отвлекало, тянуло в себя, запутывало: где чья рука? Нога? Это чья попа?

Я бы не смог сказать, кто лучше владеет минетом — обе были мастерицы. Почувствовав приближение blow up, я стремительно перевернул Таню на спину и вошел в нее. Она застонала и широко раскинула ноги на шпагат. Это было нечто, воистину — ночь сюрпризов на Днепре! Я приподнялся на руках, целуя Танину шею, Наташа присела на коленках сзади, держала меня за бедра, языком ласкала яички. Все было волшебно, я взорвался каждой клеткой тела!

Внезапно зажужжал телефон. Наташа метнулась к своему айфону.

— Выключи его на хуй! — заорал я, а в голове застучало: «Полный облом! Как можно так испоганить все!»

Наташа выскочила из комнаты.

— Она не может выключить, — прошептала Таня, поглаживая меня по груди и животу, — жених будет сильно ревновать.

«На его месте может быть каждый», — с неожиданной горечью подумал я. Звонок какого-то неизвестного жениха (вот идиот — ночью звонит!) малознакомой девицы меня зацепил, разбередил, расстроил.

Из дальней спальни доносилось нежное воркование Наташи.

— Хорошо хоть кончить удалось, — сказал я вслух сам себе, доставая из несессера снотворное. Запил таблетку, глядя в окно на стайку чаек, летящих к своим рабочим местам. Четыре утра. Начало светать, первые солнечные лучи выныривали из Днепра, неторопливо катившего свои воды.

* * *

Я проснулся первым. Как всегда после снотворного, резко открыл глаза, почувствовав тревогу. Сейчас, сейчас, пара мгновений, и тревога уйдет. Посмотрел на сопящую рядом Таню — щеки в разводах от туши, волосы спутались. Наташи не было слышно — она легла в соседней спальне. Вспомнил, как они всю ночь хватались за мобилки и что-то там строчили. Не выдержал, спросил, кому можно писать, если у нас тут такая насыщенная культурная программа! Женихам, ответили и посмотрели лукавыми глазами. Дескать, мы не такие, у нас все прилично, и женихи даже есть. Еще б сказали, что помолвлены. Игра в институт благородных девиц.

Пригасил растущее раздражение (это все снотворное, там куча побочных эффектов, наверное, тревога и нервность тоже побочки), глянул на часы: без семи двенадцать. Полдень, солнце шпарит вовсю. Голова на удивление ясная, тело легкое, но какое-то потное, словно покрытое маслянистой пленкой. Захотелось с разбегу забежать в Днепр и поплыть что есть сил. Сейчас так и сделаю.

Порылся в шкафу, нашел плавки, натянул. Глянул на телефон — забит пропущенными звонками: Алик наяривал, киевский партнер Алексей набирал — причем оба по нескольку раз, один звонок из Нью-Йорка от высокопоставленного дипломата… Снова всколыхнулась муть раздражения. Искупаюсь, потом буду дальше смотреть, кому я понадобился.

Вбежал в воду, спугнув уток, которые недовольно закрякали, потревоженные. Ресторан уток прикармливал, они придавали отельному комплексу уют. Поплыл, перевернулся на спину — тело блаженствовало, словно очищаясь от беспокойства и ночных похождений. По акварельно-синему небу лениво плыло одинокое облачко.

Свежий и звонкий, побежал к вилле. Девушки уже проснулись и сидели за столиком на террасе, уткнувшись в телефоны. Умытые и без укладки, они выглядели симпатичнее, чем вчера при полном параде, и уже не вызывали ассоциаций с Хуево-Кукуево.

Заказали завтрак: кофе, яичница, круассаны, джем, фреш.

Теперь можно и в эфир выходить. В Нью-Йорк звонить еще рано, наберу киевский офис.

— Леш, ты чего звонил?

— Да мне раз десять за ночь Алик тарабанил — пьяный, нервный, сказал, не может тебя найти, а ты ему срочно понадобился! Нес еще околесицу какую-то, уже и не помню. Что там у вас происходит?

— Что тут может происходить, Леша? Все как всегда. Сейчас найду его, выясню.

Настроение свежести и радости улетучивалось. Набрал Алика:

— Что случилось? Ты чего ночью в Киев звонил, Алексея будоражил?!

— Марк… Ф-ф-ф… Да ничего не случилось. Хотел обсудить сегодняшний день. Какие будут указания, шеф? — Голос Алика быстро из виноватого стал ерническим. Бесполезно сейчас его упрекать: пьяный звонил, трезвый не помнит.

— Сейчас позавтракаю и в офис приеду. Приготовь документы все.

— А как же, шеф! Ждем-с!

Принесли завтрак, барышни ухватили по круассану, стали жеманно отщипывать кусочки и обмакивать в джем, демонстративно облизывая пальцы, но мне было не до игр. Позвонил еще одному партнеру, депутату Сергею, неприятно удивился, что за пьянками-гулянками напрочь позабыл о важной сделке: надо было сделать перекид со счетов прибалтийского банка миллион долларов и выдать их в Киеве. А я совершенно забыл. Не хотелось по телефону вдаваться в подробности, я попросил собеседника быть сдержанней, стал извиняться, намекая на непредвиденные обстоятельства и злясь на себя: Марк, это что, первые звоночки? Склероз подкрался незаметно?

Аппетитный завтрак показался безвкусным. Кофе успел остыть, пока я говорил по телефону, яичница стала резиновой. А я ведь с таким наслаждением предвкушал этот момент, плавая в Днепре!

Быстро прожевал еду, выпил в два глотка кофе, взял в руки портмоне. Какой же гонорар выдать девчонкам? Ладно, не буду скупиться. Отсчитал, выдал каждой по 500 долларов. У Тани и Наташи, как ни старались они держаться невозмутимо, округлились глаза. Мое настроение немного улучшилось — будут знать, как щедры столичные «ланосы»!

Вызвал Сашу. Пора в офис. А как хочется содрать с себя одежду, снова ринуться в реку — и долго лежать на воде, рассматривая облака.

Пока Саша ехал ко мне, я сделал пару звонков и решил вопрос по прибалтийскому банку. Сегодня пятница, уже никто ничего не сделает, а в понедельник миллион долларов должен уйти куда следует. Увидел в папке «пропущенные» еще несколько звонков, но тут подошли Наташа с Таней, замурлыкали, стали рассказывать какие-то глупые девчачьи анекдоты, я слушал вполуха, гадая, какую картину сейчас обнаружу в бухгалтерии филиала. В том, что меня ждет не самая приглядная ситуация, я не сомневался. Уж очень Алик нервничал и старался угодить, отвлечь внимание, присыпать бдительность.

Приехал водитель, я сказал девушкам, что довезу их до города. Сели в машину, поехали. Из динамиков полился голос Фредди Меркьюри, однако сегодня звонкое Show must go on! звучало не провокационно, а отчаянно-подбадривающе: вперед, мол, без сомнений. Таня с Наташей молчали, довольные. Саша с непроницаемым видом вел джип.

У вокзала притормозили, девушки вышли, зашагали на своих каблучищах по тротуару, мы поехали дальше. Словно услышав мои мысли, Саша подал голос:

— Музычку поменять, шеф?

— Да, только не Моцарта. Найди какое-нибудь радио нейтральное.

Саша знал: нейтральное — это инструменталка, лаунж, классика в электронной обработке. Все равно что, лишь бы музыка не вызывала эмоций, а создавала белый шум, поглощающий черный шум проблем и стрессов.

Я смотрел на солнечный Днепропетровск, на обеденную пятницу, на предвкушающих выходные, бегущих по делам людей и чувствовал себя обесточенным, обессиленным. Прямо по Макаревичу — ни слов, ни музыки, ни сил. Подумал с усмешкой: девицы-таки оказались русалками, всю энергию выпили, защекотали, заласкали и вытянули из меня все жизненные соки. Внезапно остро захотелось сладкого — аж скулы свело. Большой кусок шоколадного торта «Захер». И запивать горячим черным кофе. Скорей бы разобраться с делами и можно наградить себя десертом. Учитывая, что доктора предупреждали меня — преддиабет грозит через пару лет стать диабетом, сладким я награждал себя нечасто.

В офисе сидел опухший Алик. Первое, что сказал, завидев меня:

— Ну как тебе девчонки?

— Отлично.

— Рад, что мой подарок тебе понравился.

— В смысле подарок? — У меня зашевелились нехорошие подозрения.

— Я им все оплатил.

Так и знал! Вот идиот, алкоголик хренов!

— Ты что, не мог сказать? Перед тем как напиться до отруба — не мог предупредить, что заплатил уже? Сколько ты им дал?

— Семьсот на двоих. А что, ты тоже заплатил? — Мне показалось, что в глазах Алика блеснуло злорадство. Настроение вконец испортилось. От ярости зашумело, заломило в висках.

— Ну что ж, давай посмотрим, чем вы тут занимаетесь, — сказал я как можно сдержанней, хотя внутри уже просыпался вулкан. — Позови бухгалтера, покажите мне балансы и отчеты по кассе.

У Алика вытянулось лицо, он засуетился, выскочил из кабинета, снова пришел, заглянул в ящик стола, ушел, его долго не было. Вплыла секретарша с подносом: эспрессо, зефир в шоколаде. Однако меня, еще полчаса назад мечтающего о куске торта, зефир окончательно вывел из себя.

Я схватил сводку по кассе, которую принесла бухгалтерша, вчитался и запутался в нулях. Посмотрел на Алика. Тот пил кофе. Если сейчас возьмет зефирину, пошлю его трехэтажно.

— Алик! Что это за безумное количество нулей в вашей кассовой отчетности? Вы выдали за квартал миллиард гривен налом?

— Ну да, мы ж с вами согласовывали.

— С кем, блядь, ты согласовывал?! — Вулкан во мне больше не мог сдерживаться.

— Ну, я к Леше заходил, когда в Киеве был. Говорил, что нам нужно для нормального функционирования отделения и покрытия расходов выдавать больше наличности.

— Слушай, у нас же есть лимиты на весь банк в целом! А тут вы только в одном филиале выдали такие суммы!

И вообще, подумал, какой он тебе Леша? Распустили команду, разбаловали, панибратство — это не корпоративный стиль, это колхозный стиль, и вот теперь расхлебывай кашу. Очень не хотелось конфликта — пятница, август, дивный секс ночью, теплый Днепр, ну к чему сейчас орать и махать кулаками?

Я потянулся за кофе, глотнул, отметил, что вкусный, и с тоской подумал о куске «Захера». Потерпи, Марк, расслабься. Можно подумать, ты ожидал от этого пьяницы чего-то другого. Знал же, чувствовал, что нелады в филиале! Поэтому и рванул сюда — вроде в виде прогулки, а на самом деле подсознательно понимая, что пора вмешаться. Пил кофе и машинально щелкал в телефоне. Этого еще не хватало: среди пропущенных — звонок Оксаны. Я не сказал, что уезжаю, да и не было у меня привычки докладывать о каждом шаге. А она звонила, когда я с девицами завтракал.

Вот черт! Насчет сына я не тревожился: случись что с Костей, Оксана не ограничится одним звонком, да и написала бы. Обычно в рабочее время она не звонит, и временами это меня даже обижает — могу на три дня пропасть, а ей хоть бы хны. Говорит, не хочу тебя отвлекать. А тут как назло. Ломай теперь голову, что такое. Я почувствовал, что должен позвонить ей прямо сейчас. Непонятный звонок Оксаны на фоне сводок с миллиардами гривен — это уже чересчур.

— Сейчас вернусь. Скажи, пусть кофе еще принесут, — бросил Алику и вышел в коридор. Набрал Оксану.

— Чего это ты трубку не берешь?

— Я в банке, проводил совещание.

— Знаю я твои совещания! — В полудетском голоске Оксаны иногда прорывалась сварливость, которая почему-то меня в ней не раздражала, хотя в любой другой женщине показалась бы непростительным бабством. После рождения сына наше общение все больше напоминало супружеское: ушло кокетство и соблазнение, взломались личные границы (раньше я так отшил бы любовницу в ответ на наглое «Знаю я твои совещания!», что ей бы надолго перехотелось капризничать), появились ролевые игры мужа и жены («Почему не берешь трубку?» — «Извини, был занят»). Но ведь Оксана и есть, по сути, жена, разве что мы не расписаны и не живем вместе. Или не жена? Когда женщина рожает от тебя ребенка; когда вы проводите вместе все праздники и большинство выходных; когда ездите вместе на шопинг — вы муж и жена или нет? А может, муж и жена — это когда один сидит у постели другого, делает уколы, вытирает испарину со лба больного, выливает наполненную «утку», моет и приносит чистую? Когда вы вместе хоронили своих близких, когда у вас за плечами — боль утрат, ужас потерь, периоды безденежья и депрессий? Может, Оксана не захотела за меня замуж именно по этой причине — избежать неизбежной прозы совместной жизни? Замуж не захотела, а ответом моим явно недовольна — совсем как жена. Наверное, уловила в моем голосе что-то виноватое. Как у многих Скорпионов, у Оксаны — сильнейшая интуиция.

Отключилась. Дурацкая привычка. Поначалу я думал, что Оксана бросает трубку, но потом понял: потеряв интерес к разговору, она просто отключается. Бросить трубку — это жест, позиция, эмоция, а отключиться — для нее нормальный способ завершить разговор. А вот с Аликом просто отключиться не получится. Надо продолжать разборки.

Я вернулся в кабинет. Запах кофе не перебил запахов перегара и пота. Хотя воняло скорее не потом, а напряжением, страхом, стрессом. Гормоны пахнут будь здоров, и не только в любовных играх. Подошел к окну, распахнул.

— Алик, ты соображаешь? За три месяца — миллиард кэша? Это больше лимита всего нашего банка!

— Я с Лешей договаривался. Он разрешил поддерживать развитие филиала.

Звоню Алексею, включаю громкую связь:

— Он говорил о развитии, но выдавать миллиард я ему не разрешал. По 300 миллионов в месяц обналичивать — это ж мы вылезем по всем показателям и в Нацбанке, и в налоговой — везде! Понятно же, что отмыв денег!

— Кому ж ты, сука, выдавал? — Мне хочется врезать Алику по носу с проступившими красными прожилками — что-то раньше я не замечал у него этих прожилок, с перепою, видать.

Алик пустился в объяснения. Он, оказывается, принимал большими суммами платежи из Харькова, Донецка, Полтавы на три фирмы «Жупкин» (фиктивные), с них сбрасывал на карточки физлиц, а с карточек снимали наличку. Когда такое увидят в Нацбанке, сразу пойдут санкции против банка. Налоговая десять шкур спустит.

Вот это я вовремя приехал, ничего не скажешь.

Я посмотрел на унылое лицо бухгалтерши и, стараясь унять злость, произнес:

— Римма Васильевна, спасибо, можете идти.

Она, не скрывая облегчения, вышла. Я посмотрел на подтаявший зефир и отчеканил:

— Значит, так. Через неделю привезешь чемодан с 200 тысячами долларов. Можешь занести Леше в кабинет и позовешь меня. Даю неделю закрыть все левые фирмы и остановить потоки. Не вздумай кинуть клиентов и перевести стрелки на нас — будут кровавые разборки.

Лицо и шея Алика пошли пятнами:

— Ты что?! Почему двести штук? Я поговорю с Лешей!

— Можешь жаловаться хоть папе римскому. Ты наварил неплохо? Вот и найдешь деньги. Алексея не дергай. Я сам поговорю с акционерами, уверен, все будут единодушны. Так что до встречи через неделю.

Алик вылетел из кабинета, шваркнув дверью. Завибрировал телефон, и я обрадовался Нью-Йорку: этот звонок словно поставил точку в тягомотных разговорах с Аликом и бухгалтершей. Мой приятель-дипломат энергично предлагал очередной бизнес: там купить цемент, а туда продать, а там еще что-то… Я слушал приятеля, вертел в руках чашку, стараясь рассмотреть рисунок кофейной гущи. Было похоже на голову животного: нос, уши. Волк, подумал я и со вздохом попросил приятеля прислать прайсы. Сколько у меня ни было попыток сделать бизнес с дипломатами, ни разу не получилось.

Дверь резко отворилась.

— Думаешь, ты тут самый главный? — Алика трясло, он сел в свое кресло и демонстративно положил ноги на стол. — Мне Леша разрешал! Ничего я везти в Киев не собираюсь!

Я повертел чашку. Гуща собралась в жирный крест. Я подошел к Алику и ткнул ему под нос чашку:

— Видишь крест? Привезешь как миленький! Алексея в заступники не выдвигай, ты что, делился с ним?

— Почему делился, ни с кем я не делился, — забормотал Алик, отшатнувшись от чашки. И злобно оскалился: — Смотри, как бы с твоего рыльца пух не сбили!

— Заткнись, твою мать! — Стало противно, что мы все-таки скатились в стилистику бандитских 90-х. Что ни модные сегодня тренинги по тимбилдингу и по корпоративной коммуникации, ни приличная зарплата, бонусы, дорогие машины, роскошные дома, гламурные тусовки и прочие блага жизни топ-менеджеров не отменяют этой первобытной, этой животной одержимости: урвать кусок, добить слабого, упасть на спину перед сильным, мечтая при случае вонзить зубы ему в глотку.

Вышел на улицу, и знойный воздух показался свежим ветерком. Сел в машину.

— Саша, поехали в «Репортер»! — Я любил этот ресторан, а особенно кофейню при нем.

Перед глазами стояло красное лицо Алика с совершенно звериными глазами. Надо будет поговорить с Алексеем, чтобы процедура увольнения Алика и возврата им долга прошла более-менее без шума и пыли, щадяще. Не надо загонять его в угол. Этой мудрости — никогда не загонять человека в угол — меня научила одна история.

1994 год. Как только бизнес начал набирать обороты, мы привлекли к себе внимание различных бандитских структур. Мой друг и партнер Алексей (мы и сегодня с ним вместе работаем) еще с советских времен имел большой опыт коммерции — торговал бытовой техникой, видеомагнитофонами, поставлял эти товары из Эмиратов. И в это время он познакомился с Леней — веселым компанейским спортсменом-качком, который после развала Союза уехал в Израиль, поработал вышибалой в ночном клубе, накопил капитал, вернулся в Украину и занялся нелегальной торговлей бытовой техникой.

У Лени была жена Рита — высокая, юморная, с внешностью классической русской красавицы, вот как Василис Прекрасных рисуют. Когда они познакомились, Рита работала учительницей русского языка в школе. Потом работу оставила, родила дочку. Леня с Ритой были прекрасной парой и обожали друг друга.

Леня имел связи во всех бандитских кругах не только Киева, но и всей Украины. В определенный момент он сделал нам предложение: «Ребята, вы уже вылезли на достаточно высокий уровень, и пока жареный петух вас не клюнул в задницу, давайте выберем кого-то, кто будет обеспечивать вам спокойную работу». Крышевать предложил, одним словом.

Мы взвесили его предложение и поняли, что настало время его принять.

Леня привел к нам Жору — экс-офицера Советской армии. Спортсмен, борец, у которого уже была своя небольшая команда, то есть бригада. Нам повезло: как ни странно прозвучит, Жора оказался порядочным человеком. Мы заключили с ним соглашение на словах, платили ему ежемесячно зарплату в несколько тысяч долларов. И успешно много лет сотрудничали.

Накануне моего 40-летия Леня с Ритой приехали ко мне домой и подарили старинную икону святого Николая украинского письма. Я не люблю поздравлений раньше времени, поэтому решили, что икона — просто так подарок. Выпили шампанского, Аня накрыла на стол, мы посидели, приятно поболтали. Через пару дней в ресторане гуляли мой день рождения, а в четыре утра разбудил телефонный звонок. Звонил Жора: «Марк, убили Леню!» — «Как это?!» — «Ты себе не представляешь!» — «Приеду утром — расскажешь».

Я поехал к девяти на работу, примчался Жора: «Завалили Леню и Риту!» Всегда непроницаемый, Жора был взволнован. Ничего не было ясно, было непонятно, как это отразится на его структуре, на нашем сотрудничестве. Почему, что, как? Было лишь известно, что Леня с Ритой ехали из Борисполя. Леня был убит прямо в машине, а Риту нашли неподалеку на обочине бориспольской трассы.

Мы сидели, ломали голову, что теперь делать. У них осталась совсем маленькая дочка, для которой мы выделили материальную помощь. Девочку забрала мама Риты. Жора ее постоянно финансово поддерживал. К сожалению, она выросла законченной наркоманкой, и след ее пропал.

Вскоре открылась шокирующая правда. Оказалось, Леня одолжил 10 тысяч долларов своему директору Толику — тот хотел начать свой бизнес, но быстро прогорел. Леня даром что был веселый рубаха-парень, однако, когда нужно, становился деловым, жестким. Он начал требовать возврат долга.

Однажды нужно было ехать в Борисполь — принимать на таможне очередной груз. Поехали, как обычно — Рита с Леней и Толик. Толик сидел сзади, попросил остановить машину и выстрелил в Леню. Рита выскочила, стала бежать, Толик догонял, стрелял. Рита махала проезжающим машинам — никто не остановился. И Толик ее добил. Прямо там, на обочине.

Его посадили, дали 15 лет.

Меня эта история поразила. Свой — своего? Из-за денег? Так просто — взять и убить тех, кого давно знаешь, с кем сидел за одним столом? Застрелить — и решить проблему?

Тогда я понял, почему умные люди говорят: никогда не стоит загонять человека в угол.

* * *

Саша ловко втиснулся в забитую автомобилями парковку возле «Репортера», и я отогнал мысли об Алике. Вернусь в Киев, подумаем с Алексеем, что с ним делать, а сейчас у меня будет спокойный вечер пятницы, когда ничего не надо решать, ни о чем не надо заботиться, можно просто сидеть в углу кофейни и наблюдать за людьми.

Мироздание было на моей стороне: точно так же, как пять минут назад нашлось место на парковке, прямо перед моим носом освободился столик в углу. Я опустился на еще теплый от чужого тела стул, посмотрел по сторонам. В двух шагах за соседним столиком сидела девушка, похожая на Лайзу Минелли: огромные черные глаза, короткая стрижка, полные чувственные губы. Только, в отличие от Лайзы, высокая и худая, что придавало ей особое очарование при таких ярких внешних данных.

В кондитерской слышался тот беззаботный гул, который умиротворяет, убаюкивает — как мурлыканье кота помогает взвинченным нервам расслабиться. Звяканье ложечек о блюдца, приглушенный смех, жужжание кофемашины. Я почувствовал прилив вдохновения, захотелось вдохнуть жизнь полной грудью, покуражиться.

— Девушка, позвольте мне угостить вас десертом. — Я повернулся к соседке. — Не думайте, я не пристаю. Просто пятница, а у меня был тяжелый день, и я с утра мечтаю о шоколадном торте и двойном эспрессо. А вы так похожи на одну знаменитую актрису, вам говорили, наверное?

— А в вашем возрасте не вредно сладкое, да еще и столько кофеина? — «Лайза» насмешливо смерила меня взглядом, дернула плечиком и принялась что-то строчить в телефоне.

Официант принес мой кофе и тарелочку с тортом. Я подцепил вилкой кусок шоколадного бисквита, отправил в рот. Жуя, посмотрел на юную хамку. Она, казалось, и забыла о моем существовании. Вот тебе, Марк, и Юрьев день. В жизни каждого мужчины наступает момент, когда от красотки, за которой собрался ухлестнуть, он слышит подобные слова — они остры, беспощадны и ранят, как скальпель без анестезии. Однако, как скальпель, они вырезают лишние иллюзии. Но какой же это болезненный процесс! Я не помню, что мне под 60. Желания у меня — как у молодого. Возможности — как у зрелого. Идеальное время, идеальный баланс: мужчина и хочет, и может, и страсти есть, и деньги тоже. Но все чаще молоденькие красотки смотрят сквозь тебя — словно ты пустое место. И это пугает. А еще больше пугает, что тебе 58, а у тебя четырехлетний сын, и тебе надо его вырастить, не превратиться в маразматичную развалину раньше времени.

«Лайза» оторвалась от телефона, скептически посмотрела на мою тарелку с тортом. Отвернулась, подхватила сумочку и пошла в сторону дамской комнаты, вызывающе крутя упругой попкой, обтянутой стрейчевой юбкой. Она знала, что я смотрю. Но она не догадывалась, насколько мне пофиг ее выкрутасы. Еще год-два назад я бы разозлился, получив отлуп от красотки, стал бы что-то ей доказывать, искать другую девицу и уже с ней компенсировать обиду, но сегодня мне было все равно.

С полгода назад я был в гостях у дочки. И когда общался по мобилке с очередной пассией, подошел Вячеслав, мой пятилетний внук (мне нравилось именно полное имя, звучное и звонкое), обнял за ногу и сказал: «Марк, я люблю тебя!» А тут девушка в телефоне щебечет. Первая мысль была: не мешай мне, иди отсюда, но я быстро опомнился. Боже! Этот маленький человек любит меня искренне, безвозмездно, за мои человеческие качества, а я чуть не оттолкнул его. Ребенок жаждет внимания, ласки, ответной любви. Ведь потом, когда я буду стариком, он точно так же отстранится от меня из-за своей мнимой занятости. Как часто из-за своих якобы очень важных дел мы теряем на самом деле дорогих, ничем и никем не заменимых близких…

С внука мысли снова перетекли на сына. Надо бы набрать Оксану, но после ее сегодняшнего выпада разговаривать не тянуло, да и признаваться, что я в Днепре, тоже не хотелось. Завтра вернусь в Киев и позвоню.

— Марк, ты? Марк! — воскликнул кто-то рядом радостно-удивленно. Нина? Откуда?

— Откуда ты, Нина? — повторил я вслух.

— Марк, я вообще-то живу здесь, а вот ты откуда? — Нина, смеясь, тащила свободный стул к моему столику. Я спохватился, встал, подтянул стул. Нина села, закинув ногу на ногу, и улыбнулась:

— И не позвонил заранее?

Меня бесит этот вопрос. В самом деле, человек же видит, что не позвонил уже, значит, не мог, не хотел — зачем выяснять? Все вопросы типа «Почему ты не сказал, что идешь в кино, я бы тоже пошла?» и «Почему не позвонил, что будешь у нас в городе?» на самом деле упрек. А мужчины упреков не любят. Как и чувствовать свою вину.

— Нина, я приехал по форс-мажору, срочно проверить филиал понадобилось, завтра обратно. — Все-таки приходится оправдываться!

— Ладно-ладно, — махнула рукой Нина. — Я не обижаюсь. А ты прекрасно выглядишь!

Это же была моя реплика, с досадой подумал. Это я должен был первым сказать, что она прекрасно выглядит, к тому же она и правда была восхитительна: загорелая, практически без косметики, в длинном платье пудрового цвета и небрежно завязанном шарфе мятного оттенка. Женщине 47, при этом ухожена, сексуальна, живая энергетика так и брызжет, как шампанское. Зря женщины комплексуют по поводу возраста — если умеешь себя подать, если фигура подтянута, в глазах горит азарт жизни, мужчине плевать, 50 тебе или 30.

— Я выгляжу ужасно, — буркнул. — Меня только что отшила девочка, открыто сказав, что я старик.

— А ты не приставай к внучкам! — развеселилась Нина.

«Лайза» вернулась за свой столик, обдав Нину презрительным взглядом.

— Эта, что ли? — И как женщины безошибочно догадываются, кто заинтересовал мужчину? Нина махнула рукой: нашел кого клеить, мол, и громко сказала: — Тут сегодня полно всякой швали, пойдем туда, где люди поприличнее!

Не знаю, расслышала ли соседка слова Нины, приняла ли на свой счет — она и ухом не повела. Нина удовлетворенно хмыкнула, размотала шарф и повесила на спинку стула. Я полюбовался ее красивой, без единой морщинки, шеей. Когда-то одна довольно неуверенная в себе женщина ядовито сказала: «Знаешь, почему женщины в возрасте так любят шарфики и платочки? Морщинистые шеи прикрывают!» Ничего такого уж крамольного и тем паче нового она не сообщила — на то и одежда, чтоб прикрывать то, что мы не считаем нужным выставлять напоказ, но мне стало противно от ее слов. И, как ни странно, они запали мне в голову, и я порой ловил себя на том, что придирчиво рассматриваю женскую шейку, украшенную шарфиком.

Нине нечего было скрывать — шея была безупречна. Да и сама Нина была безупречной. Ей шло, по-моему, все: любые обстоятельства, любые настроения и аксессуары. Вот и сейчас ведет себя легко, приветливо, свободно, будто мы одноклассники, которые вознамерились посплетничать, а не случайно встретившиеся деловые партнеры, да и то — седьмая вода на киселе.

Вообще-то нас с Ниной связывало нечто большее, чем эпизодическое деловое партнерство. Мы были друг другу глубоко симпатичны, и оба об этом знали. Познакомились год назад на международной банковской конференции. Нина, финансовый директор крупной днепропетровской компании, была одним из организаторов этого солидного мероприятия: присутствовали послы, представители Евросоюза, иностранные банкиры.

Финальное заседание подходило к концу, я стоял со своими приятелями-банкирами из Днепропетровска и обсуждал дела, как тут к нам подошла красивая блондинка: крупная, большеглазая, отлично сложенная. Обтягивающий деловой костюм сидел на ней, как на голливудской звезде — подчеркивал тонкую талию и упругие накачанные бедра. Спортом наверняка занимается, подумал я, а мой товарищ произнес: «Марк, давай я вас познакомлю, это мой компаньон, Нина, а это Марк, мы много лет знакомы и сотрудничаем банками».

Нина дружелюбно улыбнулась и с ходу сделала мне комплимент: «Ого, какие у вас глаза!» — «Какие? — Я не смог выдержать паузу, чтоб она сама сказала. — Необыкновенные глаза — раз увидишь, не забудешь». Мне стало приятно.

Обменялись визитками, и Нина заторопилась: ее ждал у входа автомобиль — ехать в аэропорт. Я проводил ее к выходу из конференц-зала, усадил в «Мерседес», и как-то само собой вырвалось: «Я позвоню». Она улыбнулась непринужденно: «Договорились».

Позвонил через час. Нина уже была в аэропорту, ждала свой рейс. Я давно заметил, что человек, ожидающий самолет, говорит искренней, теплей и эмоциональней, чем обычно. В аэропорту исчезают условности, правила, сомнения, все становится более понятным и настоящим. Мы говорили ни о чем, а на душе теплело.

Стали созваниваться — просто так, без повода. С Ниной было легко, она никогда не спрашивала, как некоторые — «Вы хотели о чем-то поговорить?», и после этого вопроса ты мямлишь «Да нет, просто…» Мы набирали друг друга и подолгу болтали — о семьях, книгах, фильмах, путешествиях. Нина оказалась начитанной, умной, эрудированной и очень интересной. Разведена, есть сын-старшекурсник. Мы много говорили о наших детях, о том, что ни моя дочка, ни ее сын не захотели пойти по нашим стопам и стать финансистами. Моя Лиза работала креативным директором в рекламном агентстве, а сын Нины оканчивал факультет журналистики и мечтал о карьере экологического журналиста. Я сокрушался, что потратил столько сил и денег, чтобы дочь получила в США экономическое образование, а ее вовсе не интересуют финансы и прочие экономические темы. Лиза могла остаться в Америке и работать по специальности, но влюбилась в киевского парня, взяла однажды билет в Киев и наотрез отказалась возвращаться в Штаты. Я устроил ее на работу в солидный банк, однако Лиза даже не выдержала до конца испытательного срока и сбежала. «Нет у нее моих амбиций, не передались мои гены!» — жаловался я Нине, а она успокаивала меня мудрыми словами: «Марк, работа с финансами — это призвание. Как для кого-то ноты складываются в мелодии, так и цифры для некоторых звучат музыкой. Нам с тобой финансы интересны возможностью составлять эти композиции. А для кого-то цифры — это сухие скучные символы. Наши дети не слышат мелодии финансов, зато у них своя музыка. К тому же не забывай, мы с тобой — советские люди, нам подавай достижения, карьеру, чтоб не хуже, как у людей, а нынешняя молодежь совсем другая, у них не амбиции на первом плане, а удовольствие от работы. Это мы готовы землю зубами рыть, чтобы свое получить, а они — нет. Им надо, чтобы все легко и в радость».

Судя по тому, что Лиза вышла замуж за того парня, в которого влюбилась, спустя несколько лет родила сына, кайфовала от работы и не жалела об Америке, Нина была права.

Очень скоро мы с Ниной начали сотрудничать, у нас появились и деловые темы для общения. За год, что мы знакомы, виделись еще раз: Нина приезжала в Киев на конференцию. Была с подругой, позвонила в тот день, когда они уезжали домой. Я пожурил: «Что ж ты за пару дней не сказала, что приезжаешь?», она отшутилась: «Да я в последний момент решила ехать», но на мужско-женском языке мы обменялись сообщениями: «Если бы ты заранее предупредила, я бы тебя попробовал соблазнить. Или нет». — «Вот поэтому и не предупредила, чтобы не инициировать твой ответный ход. Не хочу, чтобы ты меня соблазнял. Или нет». Вот так мы и общались, прямо по Шредингеру: да или нет. Никто не проявлял инициативу, но никто и не манифестировал, что мы друзья и только друзья. Мы никак не могли выйти из приятельско-делового формата, и, похоже, нас обоих это полностью устраивало.

Я в тот ее приезд проводил их с подругой в аэропорт. Было видно, что Нине приятно, и потом по телефону она сама сказала: «Знаешь, это так важно — чтобы в чужом городе был кто-то, кто будет провожать тебя в аэропорт».

— Что за форс-мажоры, Марк? Ты поэтому так расстроен? Не из-за этой же? — Нина дернула плечиком в сторону «Лайзы».

— У меня тут ряд злоупотреблений по банку, да и с женой что-то нахмурилось. — Нина думала, что мы с Оксаной женаты. — Вот зашел съесть тортик. И обдумать план действий.

Не хотелось ей рассказывать подробности и ночные похождения.

— А где ты остановился?

— В «Солнечном луче».

— Поня-а-атно. — Нина покачала головой. Все поняла. Она же тоже приглашала партнеров на переговоры и прекрасно знала, какой бывает культурная программа. — А я заехала взять кексы — хочу отвезти в Спасо-Преображенский собор. Решила заказать молебен за здравие. Там настоятель — мой друг, отец Ярослав. Хочешь со мной?

— Это тот собор, который Потемкин строил?

— Да. Едем?

— Настроение у меня — только молебен заказывать, — это предложение было мне очень по сердцу, я понял, что лучшего сейчас и не придумать.

Мы купили сладости, вышли на улицу и сели в машину Нины. Саша поехал за нами. Я почувствовал необъяснимое облегчение, словно в мою судьбу, пусть даже и не глобально, пусть эпизодически, вмешался некто, знающий, как мне действовать дальше. Откинул голову, поерзал, устроился удобно на подголовнике, отвернулся к окну. Нина молчала. А когда подъехали к собору, сняла с шеи шарф и набросила на голову со словами:

— Пойдем, познакомлю тебя с отцом Ярославом. Мы дружим, я прилежная прихожанка.

Поднялись по ступеням. Людей в соборе было немного, вечерняя служба уже прошла. Мы осенили себя крестом. Сразу за притвором увидели отца Ярослава: открытое лицо, внимательные глаза. Примерно моих лет. Он уже разоблачился после службы и в легком сером подряснике направлялся к выходу. Увидев прилежную прихожанку Нину, приветливо улыбнулся.

Мы склонились за благословением. Снова подумал: как же вовремя встретилась сегодня Нина! Благословение — вот в чем я определенно нуждался.

— Вот, батюшка, привела к вам Марка, киевского гостя. Он не чужд делам церковным, строил храм в Киеве. — В голосе Нины мне послышалась гордость.

— Тоже Преображения, на Соломенке, настоятель отец Сергий кум мой, — добавил я.

Отец Ярослав еще больше потеплел и улыбнулся:

— Да вот видите, мы тут тоже не стоим на месте, реставрируем алтарь, половину иконостаса позолотили. — Он радушно показывал храм, мы неспешно рассматривали примечательные иконы, о которых отец Ярослав со значением сказал, что они настоящие сокровища.

Услышав о реставрации, я сразу сориентировался и внес приличное пожертвование в ящичек с надписью «На ремонт храма». Стыдно признаться, но этот взнос был меньше, чем на поддержание «модельного бизнеса». Как странно все устроено в этом мире. Вчера я отдал сумму куда крупнее на то, чтобы купить грех, нежели сегодня — на то, чтобы его искупить. Фраза мне понравилась, и я чуть было не шепнул ее Нине на ухо, но батюшка пустился в исторический экскурс, и мы заслушались.

Рассказывал отец Ярослав артистично и увлеченно. Он учился в Петербурге и доволен тем, что сейчас является настоятелем церкви с архитектурой этого северного города. Поговорили немного о стиле церквей южных и северных, потом перешли на Потемкина с Екатериной, повозмущались тем, что они уничтожили Запорожскую Сечь.

— А мой отец, между прочим, родился в селе, которое основали запорожские казаки. — Сказав это, я почувствовал легкую дрожь в позвоночнике и удивился: лето же, а я озяб. В храме, правда, прохладно, но не до дрожи ведь.

— А где именно? — Было видно, что отец Ярослав не просто поддерживает беседу, а ему действительно интересно.

— Кобеляцкий район, Бутенки, а рядом был наш семейный хутор. — Дрожь в позвоночнике усилилась, по телу словно проносились волны слабенького тока. Ощущение было необычным, но не пугало. Меня осенило: «Надо туда поехать! Надо ехать!»

— Почему бы туда не съездить? — как бы размышляя, произнес я, однако уже твердо знал, что поеду к могилам предков — поклониться. Меня влекло туда так, что покалывало пальцы рук от возбуждения, и я взялся их растирать. Как же я раньше не додумался?

— В Кобеляках Свято-Николаевская церковь, — подхватил батюшка с энтузиазмом. Казалось, мое возбуждение передалось ему. — Протоиерей Василий — добрейший человек, всех знает, поможет вам. Поезжайте!

Дрожь в теле внезапно унялась. Несмотря на вечернее время, солнечные лучи освещали храм, я почувствовал благодать, на душе стало тоже светло и легко. И спокойно.

— Да, батюшка, утром отправлюсь я туда, вот где мне нужно преклонить колени!

— Ну что же, Бог в помощь! Не буду больше отвлекать, вы же помолиться приехали.

Мы тепло попрощались. Я купил большие свечи, поставить за упокой родителей. Подошел к кануну. Диаметр свечи превышал размер подсвечников, плюс воск от жары плавился, свечи гнулись, ни в какую не желали закрепляться, я от усердия весь вспотел. Да что с тобой, Марк, в самом деле? То в озноб, то в пот. Совсем нервишки разыгрались.

— Давайте помогу, — подошла красивая прислужница, взяла из моих рук свечи, ножом аккуратно обрезала кончики и воткнула перед распятием.

— Лучше не сжимать свечи ладонями, они становятся мягкими, — посоветовала. Мое просветленно-одухотворенное состояние стало развеиваться. Я рассматривал ее бесстрастное лицо с правильными чертами, и грешные мысли зашевелились в голове: сколько ей лет? А если с ней пофлиртовать, как отреагирует? Снова бесы одолевают, Марк.

— Ну что, прогнал бесов? — в унисон моим мыслям спросила Нина, когда мы вышли во двор. Она сняла шарф, потрепала руками волосы, потянулась и засмеялась: ей тоже было хорошо, как и мне. Достала из сумки темные очки, надела и, открывая дверцу машины, повернулась:

— А отец Ярослав спросил, не мой ли ты мужчина!

Я приподнял брови. Помедлил. Нина вертела на пальце ключи с брелком.

— И что ты ответила?

— Что нет, слава богу!

— Почему же — слава богу? — с напускной обидой спросил я.

— А вот так! — Нина стала поправлять на шее шарф, разглядывая себя в зеркальце автомобиля.

— Но это легко проверить. Или поправить, — слукавил я, потому что знал, как она отреагирует. И она отреагировала так, как надо:

— Ну, нет, давай уже как есть, так лучше. — Умница Нина шутливо погрозила пальцем своему отражению.

На этом мы расцеловались и разъехались восвояси.

Одухотворенный и полный сил, я сел в свою машину, сказав Саше, что едем в «Солнечный луч», и предвкушая тихий элегический вечер на шикарной вилле у реки. Хотелось пить кофе, перебирать прошлое, вспоминать родителей, бабушек-дедушек и представлять, как много хорошего ждет в будущем. В такие вечера тянет рассматривать старые семейные фотоальбомы — с затертыми плюшевыми обложками и непременной камеей на титуле и звонить старым верным друзьям.

И уж точно сегодня обойдется без молодежной женской сборной.

Расчувствовавшись, набрал Оксану, сам не зная, что скажу. Хотелось говорить и слушать нежности. Но гудки шли, а трубку никто не брал. Ладно, значит, не надо нам сейчас общаться, философски подумал.

В отеле я посмотрел в зеркало. Лицо усталое и какое-то озадаченное, несмотря на благодать, снизошедшую на меня в храме. Однако в глубине глаз горит огонь, и это уже хорошо. Я почувствовал аппетит к жизни, и это главный итог дня. К черту Алика и прочую рабочую тягомотину, решим потом. Главное сейчас — чтоб этот огонек в глазах не погас. Я отлично помнил ощущение радостного возбуждения в храме: ехать, немедленно ехать на родину предков!

Подумал, что ужинать не пойду: есть не хочется. Достал из бара пакетик лукового крекера и томатный сок — после огромного куска шоколадного торта в желудке поселилась сладкая истома, которую надо было пригасить. Посидел на террасе, похрустывая крекером и бездумно глядя на воду Днепра.

Уже лежа в кровати, снова набрал Оксану. Телефон отключен.

Вспомнил, что не выпил снотворное, поленился встать — и спустя минуту уснул как убитый.

Глава четвертая

Без двадцати семь проснулся — открыл глаза, и мгновенно сна как не бывало. Это не было то тревожное пробуждение, когда тебя словно кто-то ударил изнутри в живот, это было резкое, но приятное вхождение во что-то новое и интересное. Я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

Поднял Сашу, которого оставил ночевать тут же, на вилле.

Утро переливалось ярким солнцем, подсвечивало стены, отражалось в зеркале, плясало зайчиками на поверхности кофе. Я пустил воду в душе на полную мощность, струя ударила в солнечное сплетение, потом в лицо, я, захлебнувшись вспененной, словно газированной, водой, стал отплевываться. В голове всплыла знаменитая фраза Олеши «Он поет по утрам в клозете». Сто лет не перечитывал и не вспоминал, а вот сегодня пришло на ум. Петь не стал, с удовольствием растер себя полотенцем, затем с еще большим удовольствием позавтракал.

Допивая вторую чашку кофе, подумал, что вот такое утро близко к идеальному, чего давненько не случалось. Приподнятое настроение, радостное предвкушение дороги, жизнь моя, в общем — грех жаловаться, а все тревоги от разгулявшихся нервов, не я один такой, вон американцы вообще нация прозака давно, а я только на снотворных сижу, никаких транквилизаторов и антидепрессантов, молодец, Марк, сам справляешься! Эйфорию слегка портило непонятное молчание Оксаны, в глубине души противно шевелилась ревность — словно укусил большое сочное яблоко и увидел внутри, между зернышками, розового червяка. Ну хорошо хоть целого увидел, не половинку. Если Оксана будет молчать и дальше, червяка я съем. Хотя это ведь исключительно вопрос моей реакции, червяка создает мое воображение, не думай, что он в яблоке, кусай на полную силу, пусть сок брызжет на подбородок, наслаждайся жизнью! Но нет — червячок шевелился. И это была цель Оксаны — поселить его туда, в яблоко. Чтоб жизнь медом не казалась.

В девять выехали из города и покатили на Кобеляки. Несмотря на скорость, мне удавалось рассмотреть пейзаж за окном. Удивительно, но мои глаза словно обрели новые опции, а мой мозг после ночи будто перезагрузился. Я замечал детали, острее чувствовал запахи, а краски воспринимал ярче и отчетливей. Как будто разрешение моей внутренней камеры стало мощнее, добавив пикселей жизненной картине.

Вдоль дороги встречались вербы, осиновые деревья, иногда березы. За селами — хвойный подлесок, редко попадались молодые дубки. В селах вдоль дороги в пыли барахтались воробьи и что-то клевали рябые куры, в тени заборов лежали, высунув языки, разморенные мохнатые псы — родственники, что ли? Словно у них один папаша. А, может, так и есть.

Один раз мелькнул пруд с белыми утками.

Жара набирала силу. Я отчетливо видел, как от горячего асфальта вверх поднимаются столбики испарений, сверкающие на солнце, как маленькие стробоскопы. Кондиционер еле тянул.

Стали встречаться женщины в платочках и с корзинками яблок в руках. Я спохватился: так это же они идут после утренней службы и освящения фруктов! Сегодня ведь Яблочный Спас, праздник Преображения Господня. Тут я призадумался: мы с партнерами строили церковь Преображения Господа, вчера мы с Ниной молились в Спасо-Преображенском соборе… Явный знак! Пора преображаться, напросилось на ум, но на небеса не тянет и я далеко не свят. Моментально проявился мой внутренний циник, закрутились стихи Окуджавы:

…Иветта, Лизетта, Мюзетта,

Жанетта, Жоржетта,

Вся жизнь моя вами,

Как солнцем июльским, согрета,

Покуда я с вами,

Клянусь, моя песня не спета…

Солнце было августовское, но смысл от этого не менялся. Я даже немного помурлыкал под нос эту песенку, с удовлетворением отмечая, что настроение становится все лучше и лучше, а мозг никак не хочет переключаться на духовное очищение души и полное покаяние. Во мне бурлила радость жизни, и это мешало раскаяться. Ну и прекрасно, подумал. Вокруг такое буйство сочного лета, такая витальность — в этих яблоках, этих селах, этих курах, этом зное — что каяться это как-то… Грешно. Не радоваться жизни — грешно. Потому что это уныние — не радоваться в такой чудесный день. Придумав этот стройный аргумент против раскаяния, я развеселился.

Мы ехали быстро, между селами жали больше 120 километров, но скорость не чувствовалась. И я по-прежнему рассматривал подробности пейзажа, уже не удивляясь четкости своего зрения.

«На белом коне сидел черноусый всадник и держал пику…»

Внезапно справа я увидел удивительного всадника на белом коне: высокий черный головной убор, коричневая безрукавка, синие шаровары, невысокие остроносые сапоги. Мощный торс, скульптурная мускулатура. Роскошные усы. У стремени бежал крупный волк.

Кто это?! Я поразился. Священник? Казак в папахе? Берендей в черном клобуке?

Кино снимают — первое, что подсказал мозг. Но я не заметил никаких машин и камер. Сон? Мираж? В жару миражи вполне возможны, но такой отчетливый?

— Саша! Саша! Ты видишь их?!

— Кого, шеф?

— Волка и всадника! — Мой ответ звучал фантастически нелепо.

— Какого волка? Видел, когда в Днепр ехали, — того серого.

— А сейчас? Видел?

— Извините, я за дорогой слежу!

Пока мы вели этот диалог, живописная группа исчезла. Я с бьющимся сердцем опустил стекло, высунул голову в окно. Никого нет. Привиделись! Неужели мозг стал выдавать галлюцинации от жары? Покосился на Сашу, но тот, как всегда, невозмутимо смотрел на дорогу. Машины встречные попадались очень редко: воскресный день, церковный праздник.

Неожиданно я ощутил знакомое покалывание в позвоночнике и кончиках пальцев. Приятное пощипывание, как разряды слабого тока, давало понять: это не мираж и не галлюцинации. Я знал, что это не сон, а явь — откуда-то знал!

На ум пришел Булгаков. Наш офис в Киеве располагался в здании, где писатель жил после первой женитьбы. Мой кабинет — как раз на месте спальни Михаила Афанасьевича и его супруги. Несмотря на то, что квартирование в булгаковских местах никак не объясняло появление всадника и волка по дороге в Кобеляки, я успокоился. Значит, так надо, шепнул голос в моей черепной коробке.

— По церквям ездим, а вокруг блуд и чертовщина! — шутливо проворчал я.

— Что, шеф? — не расслышал Саша.

— Да ничего, ничего, — махнул я рукой.

Потер лоб, помассировал виски. Залпом осушил поллитровую бутылку воды. Правильная привычка: всегда возить в багажнике упаковку минералки. Тотчас же захотелось пи́сать.

— Саш, тормозни за той березкой, выйду на минутку.

Остановились у кустов вербы, я взялся за ручку двери и вдруг обеспокоенно подумал: а что, если сейчас на меня набросится волк или тот суровый хазар на пику подымет? Было довольно странно и непривычно так думать: одна часть меня прекрасно понимала нелепость этих мыслей и потешалась надо мной, а вторая часть опасливо, каким-то первобытным чутьем старалась упредить неприятности.

Я замер в нерешительности. Не будешь же Сашу просить посигналить, чтобы отпугнуть волка! Да и в том, что этот волк не испугается ни автомобильного гудка, ни Бога и ни черта, я не сомневался. Сидел в оцепенении и в каком-то ощущении ирреальности, делая вид, что читаю сообщения в телефоне. В конце концов естество взяло верх над мистикой, и я выскочил из машины. И сразу попал в разогретую — жара за 30 градусов — и пахнущую травами тишину. Сухая трава потрескивала под ногами, воздух был густым и ароматным. Я застыл в наслаждении: все-таки мочиться на природе гораздо приятней, чем в четырех кафельных стенах. Если на улице не холодно, разумеется. И если не забрызгивать дорогие кроссовки — подумал, глянув вниз.

Всадник с волком никак не шли из головы. Наоборот, чем больше я думал о странном видении, тем реальней представала перед моими глазами эта парочка. Казалось, я даже улавливаю запах нагретой шерсти волка.

Чтобы отогнать чертовщину, позвонил отцу Сергию — своему куму, поздравил с храмовым праздником и сказал, что еду в Кобеляки — хочу заехать в церковь, поискать корни родовые. Про аномальные явления промолчал, а то посоветует поститься и причащаться. Батюшка сразу же вызвался помочь.

— Вы идите прямо в церковь к отцу Василию, а я все организую, — сказал.

* * *

Через полчаса показались Кобеляки. Главная дорога привела к Свято-Николаевскому храму. Я знал, что он построен знаменитым мануальщиком Николаем Касьяном. Отец Василий радушно нас встретил и пригласил разделить праздничную трапезу. Мы с Сашей с удовольствием согласились: во-первых, отказать батюшке было бы некрасиво, а во-вторых, близилось обеденное время. За жареными карасями и наливкой я озвучил батюшке свое желание: найти на родине отца следы потерянных родственников.

— Да, я знаю, мне звонил насчет вас епископ Полтавский, — кивнул отец Василий.

— Как епископ? Я же отцу Сергию только сказал. — Я решил, что ослышался.

— А он, видимо, к епископу обратился: у вас в столице все ближе к руководству церковному и светскому. Хотя я вам и без звонков помог бы, богоугодное дело вы сделали, участвуя в строительстве храма. Вот вам телефон отца Алексея, настоятеля церкви в Бутенках, он вас ждет.

Мы поблагодарили за сердечный прием и направились в Бутенки. Ехать было недалеко, тринадцать километров, я позвонил отцу Алексею, и он вышел встретить нас на дорогу.

Очень высокий, худой, светловолосый. В отличие от своих коллег одет не по сезону: в плотную черную рясу. Для беседы батюшка любезно пригласил нас в свой дом, который точнее будет назвать хатыною: уже снаружи было понятно, что внутри чисто, уютно и пахнет травами и хлебом. Я удивился, заметив на крыше хаты небольшой купол с возвышающимся крестом.

Матушка Анастасия вышла нас встречать в компании нескольких кур и великолепного петуха с пышным хвостом. Я был поражен: она совершенно не была похожа на жену священника — в том смысле, как рисует нам воображение и показывает опыт. Матушка выглядела абсолютно как модель. Высокая, очень худая. Чистое миловидное лицо. Из-под легкой бежевой косынки выглядывали русые пряди. Длинная синяя ситцевая юбка, белая блузка с короткими рукавами, молочные «школьные» туфельки с круглыми носками и на застежках. Выглядело все это очень стильно, словно модель одевал стилист для фэшн-съемки и долго искал антураж в виде кур и петуха.

Матушка пригласила нас в дом — на чай. В хате было прохладно, пахло любистком и мятой. Стоял настоящий самовар и рядом — заварочный чайник в мелких сиреневых цветочках.

— Вот отведайте нашего чайного сбора, я сама его готовила, — приветливо улыбаясь, негромко произнесла матушка.

Мы с батюшкой перекрестились на иконы в красном углу и присели к столу. Пока матушка разливала чай, я осмотрелся: небольшая светлая горница, стол, покрытый кружевной скатертью, безыскусные деревянные стулья, у стены — лавка, окошки с кисейными занавесками. Все очень и очень простое. Даже чересчур простое, подумал. Не то чтоб я рассчитывал увидеть в хате евроремонт, но мне казалось, что внутри будет как-то зажиточней.

Чай был очень вкусный, я определил шалфей, но больше не мог разгадать.

— Что вы сюда положили? Какой секрет? Невероятный чай! — Я любовался попадьей, стараясь пригасить свое мужское любопытство, спрятать шарящий взгляд, отогнать грешные мысли.

— Ну что вы, ничего особенного. — Матушка Анастасия явно заметила мой интерес, потупила глаза, сложила руки на коленях и больше не проронила ни слова. Чтобы не смущать ее, я развернулся всем корпусом к батюшке:

— Знаете, отец Алексей, папа мой родился в этом селе. И отец рассказывал, что у его деда был здесь свой хутор. Вот я и решил поискать следы.

— Марк, напомните мне вашу фамилию, пожалуйста, — вежливо произнес батюшка. Мою фамилию вряд ли ему сказали, да и я не успел.

— Глад-ко-ха-тый, — отчетливо произнес я.

— Знакомая фамилия, — откликнулся отец Алексей. — На нашем кладбище есть могилы с такими фамилиями. Можем сходить туда, и вы все сами посмотрите. А пока давайте помолимся за упокой родни вашей и свечку поставим.

Я повертел головой, не сразу сообразив, где ж тут молиться, а отец Алексей поднялся, пересек комнату, открыл двустворчатую дверь, и мы оказались в церковной зале. Пахло воском, ладаном, полевыми цветами — под маленьким алтарем стояло несколько букетов. Я такого еще не видывал: церковь была пристроена к хате, а, может, это была перестроенная хата.

Небольшая комната казалась залом, святые строго смотрели на нас. Тут я понял, что за купол был вверху. Батюшка дал свечку, зажег лампадку перед ликом Иисуса и, осенив себя крестом, тихо вышел.

Казалось, открылся портал в прошлое. Я стоял в этой то ли церкви, то ли хате и одновременно был в другом измерении: вспоминал папу, деда, бабушек, тетю, их скупые, словно неохотные рассказы о предках, которые жили на этой земле, тут любили, страдали, растили детей. По ощущениям было похоже, как если бы я стоял в центре огромного невидимого солярия, пронизывающего меня полезными лучами. Я купался в этих лучах, чувствовал их мощную энергию, и сила вливалась в меня. Сила моего рода, накопленная веками.

И я понял, почему мои родные так мало рассказывали о прошлом: боялись! Язык мой — враг мой. В годы репрессий выживали самые молчаливые. Они не хотели ставить меня под удар, а я по молодости интересовался больше школьными подружками и распитием «портюши» с друзьями. Теперь уже и спросить некого.

Лучи погасли. Кто-то отключил гигантский солярий. Однако мое лицо горело, и ощущение необычайного прилива сил никуда не делось. Может, давление подскочило, подумал я и решил не обращать внимания. Немудрено, что организм реагирует таким странным образом — все-таки не каждый день я пускаюсь в путешествия, чтобы разыскать своих предков.

Я вышел из церковной залы. Батюшка скользнул внимательным взглядом по моему лицу:

— Готовы ли идти на кладбище?

Как-то сразу было понятно, что на край села к кладбищу мы именно пойдем, а не поедем. Идти было далековато, я вспотел и устал. «Недолго же меня продержала сила рода», — подумал, переводя дух. Однако на погосте я забыл об усталости. Рассматривал могилы с моей фамилией. Некоторые были с гранитными стелами, но большинство с крестами — железными и деревянными.

Отец Алексей терпеливо ждал, пока я обойду все могилы. И лишь когда мы с ним отошли в тень старой груши и присели на отполированную временем лавочку, выяснилось, что он приготовил мне сюрприз:

— Марк, тут еще жив дед Лука. Только его фамилия Гладкахатый. Через «а», а не через «о».

— Ну, одна буква могла измениться с течением времени. — Я обнаружил, что волнуюсь больше, чем можно было ожидать в такой ситуации. Пульс участился, в висках застучало. Хотя, возможно, это жара действует.

— Поедем? Он живет на другом конце села.

Я согласно кивнул. Набрал Сашу, сказал, куда приехать за нами.

В машине я почувствовал себя уверенней и спокойней. Сердце перестало колотиться, в голове просветлело. Мы пересекли главную улицу — она же дорога на Кобеляки. Справа белело одноэтажное здание школы.

— Школа сельская, стоит на месте старинного храма, его большевики взорвали. Когда школу строили, много казацких могил порушили, находили и кресты, и ладанки, и серьги, — с горечью объяснил отец Алексей.

Через пару километров батюшка скомандовал:

— Стойте!

— Что, доехали?

— Нет, вам дальше — вон за те хаты.

— Так давайте проедем, — предложил я, хотя и пройтись был не прочь.

— Дальше сами, я возвращаюсь, — не соглашался священник.

— Как так? Я думал, вы меня рекомендуете деду Луке.

— Нет, сами, сами идите. Что вас рекомендовать, сразу видно, что солидный человек. — Еще совсем недавно обходительный и благожелательный отец Алексей стал уклончив и насторожен. — Мне надо вернуться, матушка ждет, дела приходские.

— Но прошу вас, батюшка, я хорошо отблагодарю! — поднажал я.

— Не в том дело, я и так с радостью вам помогаю. Но туда не готов следовать, — упорствовал отец Алексей.

— Да что ж такое? Что там неугодно? — Я недоумевал.

— Ну ладно, скажу вам. — Батюшка со вздохом широко перекрестился. — Там — бесовское место, ОН ЗНАЕТ!

— Что знает? Про семью мою?

— Про семью само собой. Он ВЕДАЕТ и может ПОДЕЛАТЬ, — прошептал вдруг мой поводырь.

Я опешил! Мне хорошо известно из бесед с кумом — отцом Сергием, что Церковь не признает подобные способности и приписывает себе монополию на чудеса, а тут служитель культа такое говорит. Вот те раз. Приехали, называется.

— Поделать — в смысле порчу навести? — Я не верил своим ушам.

Батюшка, видя мое изумление, стал оправдываться:

— Люди так говорят, сам-то я не верю.

— Так почему же не идете со мной?

— Дела у меня важные, матушка дожидается, — чуть ли не взмолился отец Алексей.

Да, матушка твоя тоже еще та скромница, вспомнил я красивые глаза Анастасии, опущенные долу.

— Что ж, не могу вас неволить, вы мне много помогли, — сдался я, и батюшка буквально выскочил из машины со словами:

— Благослови вас Бог!

Почти пропел.

— Погодите, Саша вас отвезет. — Я повернулся к водителю: — Подвези батюшку и заправься, на въезде была станция. Непонятно о чем думаешь, за всем я должен следить. Заглохнем по дороге! — Я выпускал пар, и Саша, верный компаньон, это понимал.

— А вы как же? Шеф? — забеспокоился мой Санчо Панса.

— Я сам пройдусь. Только смотри, чтобы бензин был хороший, тут запросто могут бодяжить. — Я не мог унять раздражение.

Саша эффектно развернулся и, поднимая пыль, быстро настиг отца Алексея, который на радостях, что его не принуждают идти к ведуну, припустил домой.

Я проводил их взглядом. Спохватился, что не взял из багажника бутылку минералки, и подумал, что первым делом попрошу у своего дальнего родственника (очевидно, что общая кровь у нас все-таки имеется) воды. И медленно направился к некрашеному покосившемуся забору деда Луки, который неясно чем так напугал отца Алексея.

* * *

Сделав пару шагов, остановился, достал из кармана телефон и, зачем-то посмотрев по сторонам, набрал Оксану. Шли гудки, и ее упрямое молчание здесь, на околице села, перед забором странного деда Луки показалось мне уже вызывающим, излишним. Видит же, что звоню третий день кряду — к чему эти капризы? Телефон в руке намок, стал скользким, я достал носовой платок и протер его. То ли от жары я вспотел, то ли от злости.

«Твоя Анастасия сама ведает», — ни с того ни с сего мысленно огрызнулся я на отца Алексея и торопливо перекрестился, гоня циничные мысли.

Приблизившись к калитке, увидел, что по двору носится, погромыхивая цепью, крупный черный пес. Заслышав чужого, пес перестал бегать, поднял голову, понюхал воздух и замер. Лаять не стал. Я тоже остановился, рассматривая подворье.

Кроме пса, никакой другой живности видно не было, хотя слева из сарайчика доносилось похрюкивание кабанчика, а рядом с сараем стояло деревянное корытце с крупно порубленными тыквами. Знакового обитателя колдовских жилищ — черного кота — в поле зрения не наблюдалось. Справа стояла слегка вросшая в землю хатка — свежепобеленная, с синими рамами, переднее окошко без занавесок.

Я сделал шаг к калитке и позвал:

— Дядя Лука! Ау!

Никто не отозвался. Покричал еще. Тишина. Только пес внимательно следил за мной. Хозяина, похоже, нет дома.

В нерешительности я затоптался у калитки. Что же делать? Идти до дороги хотя и недалеко, однако жарковато. Да и вообще это село — совсем не ближний свет. Когда еще попадем сюда! Ждать? Возвращаться?

— Вы к деду Луке? — Из соседнего двора показалась соседка: средних лет, круглолицая, белобрысая.

— Да, из Киева приехал.

— Вот на тебе! — отреагировала белобрысая. — К деду уже из самой столицы за помощью едут! — В голосе сквозила неприкрытая зависть.

— Какой помощью? Я родственник его. Ну, мне так кажется, — счел нужным уточнить.

— Так он людям помогает, порчу может снять, от сглаза защитить, болезнь отогнать!

Так я и думал. Не зря отец Алексей распсиховался и отказался идти к моему родственнику (почему-то мне было приятно считать загадочного деда Луку родственником).

Соседка пожирала меня любопытными глазами:

— Он на кладбище отлучился, наверное.

— Так я только оттуда, никого там не видел.

— Э, тут у нас еще одно, вот возвращайтесь по дороге и налево, оно там и будет — за хатами.

Перспектива торчать тут на жаре и точить лясы с соседкой меня не вдохновляла. Придется прогуляться на кладбище номер два.

— А вы, может, зайдете ко мне, чаю попьете, а там и дед Лука придет? — стрельнула соседка глазами.

— Спасибо, я тороплюсь. — Пить хотелось жутко, но идти к соседке на чай — увольте. Какая-то сценка из дешевого романа.

Я развернулся и побрел в указанную сторону. За моей спиной звякнула цепь, я обернулся. Пес с шумом бухнулся на землю в тенек и положил голову на толстые лапы.

Слева — невысокие заборы, справа — молодые осины, от солнца спрятаться было некуда. Дошел до поворота налево и направился по узкому переулочку вдоль кустов малины. Впереди виднелось несколько березок, а сразу за ними — холм высотой с десяток метров. Я удивился: тетка сказала — кладбище, а тут курган. Но ладно, пойду дальше.

Я прошел березы и увидел кресты: кладбище расположилось прямо на холме. Как же они тут хоронили, интересно? Нелегко ведь — крутой наклон. Я бродил между деревянными крестами — синими и белыми, рассматривал заросшие травой и полевыми цветами могилки. Гудели пчелы, а мне казалось, что гудит от напряжения воздух.

Здесь я насчитал семерых Гладкахатых, но ни одного Гладкохатого. Вокруг не было ни души. Только пчелы что-то разгуделись да воздух словно сгустился, как перед грозой. Я поднял глаза от очередной таблички на старом кресте — и обмер. Передо мной стоял волк с высунутым, истекающим слюной языком. На белом коне сидел черноусый всадник и держал пику с остроконечным красно-синим флажком. Черная шапка, синяя черкеска, широкие шаровары заправлены в мягкие сапоги.

Я застыл от ужаса. В момент стало тихо-тихо, даже пчелы перестали жужжать. Барабанные перепонки стали распухать от тишины и навалившегося страха. Я читал, что в Украине встречаются сельские кладбища прямо на курганах скифских или казацких. Может, это памятник воину, упокоившемуся здесь? Мозг лихорадочно искал объяснения невозможному, нереальному факту, а я с готовностью в эти неуклюжие объяснения верил. Памятник! Конечно, я вижу памятник, очень мастерски сработанный — как живой! Только вот почему у волка слюна капает?!

В глазах щипало от пота, стекавшего со лба. Я отер лоб и… никого не увидел! Видение бесследно исчезло. Только в воздухе явственно чувствовался запах перегретой шерсти. Или это нервы играют со мной злую шутку?

Что за черт! Неужели это попадья опоила меня своим снадобьем? Глазки она, видите ли, опускает! То-то батюшка деру дал от меня. Погоди, Марк. Погоди. Но ведь ты видел волка и всадника раньше, когда никакого чая от матушки еще и в помине не было!

Голова разрывалась от мыслей, тело было странно легким. Реальность подрагивала, будто в фантастическом фильме. Впрочем, летом воздух часто дрожит от жары. Надо возвращаться к деду Луке, а там и Саша, может, уже подтянулся. Поговорю с дедом — и домой. Довольно с меня здешней чертовщины, у меня своей хватает. Одна Оксана чего стоит. Нет, все, достаточно, я уже сыт по горло всеми этими волками, конями и всадниками.

От довольно сильного удара по плечу я подскочил. Не успел обернуться, как ощутимый толчок в спину чуть не свалил меня прямо на могилку.

— Что за фигня! — вскрикнул от неожиданности, крутнулся, еле удержав равновесие. И весьма вовремя — какой-то старик занес над головой толстую отполированную палку.

— Стойте, стойте! Что вы делаете?! — заорал я.

— Что, что? А ну кыш отсюда, потрошитель!

Голос на удивление звонкий, молодой. Хотя самому лет 80, наверное.

— Какой еще потрошитель?! У меня тут родичей много лежит!

Палка опустилась.

— Родичей? — недоверчиво переспросил дед.

— Смотрите: вот могила Афанасия Гладкахатого, а вон Матрены Гладкахатой, а я тоже Гладкохатый, только через «о».

Дед внимательно осмотрел меня, сканируя темными живыми глазами, усмехнулся:

— Ах ты, вон оно как, ну ты прости, прости… Сторожу я здесь, всех наших родичей сторожу. А я — Лука Гладкахатый, через «а».

Вот это да, обрадовался я.

— А я вас ищу, был у хаты вашей, не застал, сюда наведался.

— Вижу, что родственник, — кивнул дед, не проявив интереса к моему сообщению, что я его искал. — Ты — вылитый Иван, брат мой двоюродный. Давай знакомиться.

Я пожал худую, загорелую, в глубоких морщинах и царапинах руку:

— Марк меня зовут.

— Вот и познакомились, родственничек. — Лука изучающе смотрел на меня со странной улыбкой.

Я тоже рассматривал его: летняя светло-серая кепка, салатовая рубаха с отложным воротником и накладными карманами, темно-синие сатиновые брюки и коричневые сандалии. Легкая седая щетина, небольшие усики, на голове седой ежик. Крепкий мхатовский старик, подумал я и улыбнулся неожиданному определению. Но почему вдруг у меня в мозгу выскочило это «мхатовский», я понимал: несмотря на простую одежду, Лука выглядел не сельским простодушным дедком, а хитроватым и мудрым опытным стариком, понимающим и знающим многое.

Паузу он тоже держал мхатовскую, позволяя мне рассмотреть его. Я сообразил, в чем странность его улыбки: рот улыбался, а глаза — нет. И были они удивительного темно-серого цвета — глубокого, почти асфальтового. Я и не знал, что серые глаза бывают такими темными.

— Припекает, пойдем, — негромко сказал дед, и я, словно очнувшись, оторвал от него взгляд. Немного кружилась голова, я поспешно согласился:

— Пойдемте, а то уже дурно становится.

Шел Лука слегка прихрамывая, опираясь на палку, отполированную временем и его руками. Он был высокого роста, может, и выше меня когда-то, однако сильно сутулился.

— Я вот пошел по совету отца Алексея на кладбище наших родичей поискать, а вы за мной пошли?

— Ну не совсем за тобой, — откликнулся дед. — Дежурство там у меня.

— Зачем же там дежурить? Маленький совсем погост, семейный, можно сказать. Покойники разбегаются?

— Язык твой дурной разбегается. Черные копатели повадились, все порыли, как кроты.

Так я и подумал, когда услышал от него про потрошителя.

— Археологи нелегальные, что ли?

— Ну да, нишпорят тута, — сердито буркнул Лука.

— Золото скифов ищут?

— Скифов сокровища еще при царях повыкапывали, — насмешливо ответил дед. — Все эти курганы могли и скифы насыпать, а потом наши казаки своих туда же хоронили, а позднее и сельский люд там могилки начал обустраивать…

— Так что же можно найти на кладбище? — удивился я.

— Вот я тоже не знал, а оказалось — монеты!

— Золотые червонцы? Или еще раньше: турецкие, польские?

— А вот и не угадал! — развеселился Лука.

— Неужели греческие или римские?

— Откуда им тут взяться, хотя казаки и чумаки разное тягали…

— Загадка тогда для меня. — Было видно, что дед Лука наслаждается нашим разговором и моим любопытством.

— Советские монеты! — воскликнул он. — Тут один студент приезжал к бабушке из Днепропетровска, все бродил вокруг с маленьким миноискателем. Люди смеялись над ним, а зря. Нашел монеты годов 60-х и уехал.

— Они разве ценные?

— Еще как! Бабуся его потом хвастала, что тысяч десять долларов заработал! Вот всякие желающие разбогатеть и повадились сюда, а сельчане меня попросили приглядывать. Так я тебя и выследил, еще и дрючком огрел, — улыбнулся довольно дед Лука.

— Я, дедушка Лука, банкир, а такого не знаю, что советские монеты имеют ценность большую.

— Ты, банкир, еще многого не знаешь, — очень серьезно произнес дед, и мне почудился скрытый смысл в его словах. — Не все монеты ценные, конечно, а только с особенной насечкой, вот они и стоят дорого.

Подумав, старик добавил:

— Можешь звать меня просто Лукой.

Я и сам почувствовал, что уютное «дедушка» отскочило от жилистого деда, как теннисный мячик от каменной стены.

За беседой быстро пришли к дому Луки. От жажды я умирал. Сейчас выпью бочку воды. Две бочки!

Черный пес, завидев нас с Лукой, коротко тявкнул и забил хвостом по земле: поприветствовал хозяина.

— Фух! Наконец-то! Дайте, будь ласка, водички попить, — попросил, следуя за дедом к хате. Пес залаял, косясь на меня сердито. Хозяин на пса не шикнул.

У стены хаты рядком росли мальвы — розовые и красные. Я очень люблю эти цветы, пытался их посадить в нашем с Аней доме, но не прижились: там почва — песок сплошной. За мальвами — три старые вишни и груша, рясно укрытая зреющими плодами — да так, что ветки провисали к земле. Почему он не ставит подпорки? Могут же не выдержать, подумал.

Пригнувшись, зашел в сени, увешанные пучками трав: узнал мяту, зверобой, шалфей, на этом мои знания ботаники иссякли.

— Садись, — дед указал на белый столик под голубой клеенкой, рядом стоял старый некрашеный стул. — А вон в углу ведерко под крышкой, там водичка из колодца. Пей на здоровье.

Я метнулся в угол, схватил с крышки ведра жестяную кружку. Воды в ведре на дне, видать, Луке все же тяжеловато набирать и носить воду из колодца, который, кажется, не во дворе его, может, вообще далеко. Наклонив ведро, зачерпнул кружкой, залпом осушил. Перевел дыхание, снова зачерпнул. Вкус — хрустальный! Надо будет спросить, где колодец, принести ему воды.

Вторую кружку я уже пил небольшими глотками, смакуя. Через дверной проем без двери была видна комната, я заглянул. Увидел фотографии на стене, лица совсем не знакомые. У другой стены — железная кровать, крашенная серо-голубой перламутровой краской, в изголовье и ногах по углам — металлические шары размером с кулак. Постель покрыта плетеным покрывалом из цветных полосок ткани — плетение крупное, с большими узлами и проемами в полотне. Над кроватью коврик, прибитый гвоздиками.

Присмотрелся к коврику: на нем Иван-царевич со стрелой в руках. У его красных сапог (сафьяновые небось) примостилась крупная ярко-зеленая лягушка с безмятежным выражением на морде и с короной на голове. Я тут же вспомнил волка с казаком и поежился. Слава богу, хоть тут их нет.

Над ковриком висела большая фотография красивой пожилой женщины: светлые, чуть раскосые глаза, выразительный рот, волосы с элегантной проседью зачесаны назад, прямой пробор. Траурная черная лента на рамке.

— Катерина моя, покинула этот мир пару лет назад, так один и живу, ничего не меняю в доме, — печально объяснил Лука, проследив за моим взглядом.

Кивнув, я выдохнул:

— Ох, спасибо! Так пить хотелось!

— На здоровье, — улыбнулся дед. — Пей еще, вода у нас вкусная.

Я опустился на стул и положил руки на голубую клеенку. Отметил с удивлением, что в хате прохладно, несмотря на жару. Или это мне после воды так свежо стало?

Дед Лука молчал, и это было странно. Обычно старики словоохотливы, расспрашивают о новостях, о ценах в столице, а мой родственник спокойно смотрел на меня. Не тащил альбомы с фото, не пускался в выяснение родства. Мы сидели друг напротив друга и, не сговариваясь, повернулись к окну. «Словно попутчики в электричке», — подумалось. Надо спросить его о чем-то. О Катерине его, что ли.

— Жена у тебя есть, Марк? — Я вздрогнул: Лука словно подслушал мои мысли.

— Скорее да, чем нет. — Я не знал, как объяснить старому человеку, с которым знаком десять минут, все сложности своей жизни. Однако старик оказался проницательным:

— Развестись — развелся, а на другой не женился?

— Она не хочет. — Я шумно заглотнул воздух, перевел дыхание. Мой кардиолог однажды записал в моей медкарте: «Наблюдается тоскливый вздох». Я было подумал, какая беллетристика, даже хохотнул нервно — дескать, доктора в поэзию потянуло, а доктор объяснил, что это медицинский термин такой. Обозначает симптом вегетососудистой дистонии, хотя встречается и при сердечной недостаточности.

— А дети есть?

— От первого брака дочка Лиза, ей 35, а от… — я замялся, — от второй, гражданской, жены сын Костик, четыре года. Лиза в рекламном агентстве работает.

— А сам, говоришь, финансами занимаешься?

— Банкир, да. — В тишине сельской хаты с мальвами под окном слово «банкир» прозвучало как удар гонга: звучно и раскатисто. Дед уважительно покивал:

— Серьезный человек. Дела серьезные, деньги серьезные.

Я подозрительно покосился: не насмешничает ли? Но Лука смотрел участливо, не было в нем неутоленной жадности одиноко живущего старика, зависти или притворно-слащавого интереса. Он просто слушал, принимая информацию как факт — нейтрально. И я решился задать вопрос.

— А у вас тут… — Я помедлил. — У вас тут часом кино не снимают? Не слышали?

— Кино? — Лука, казалось, не удивился. — Да нет, не слышно вроде. А что?

— Я на кладбище необычное видел. Казака в старинном наряде. Верхом на коне. И волк с ними.

Лука подался вперед, побарабанил жесткими подушечками пальцев по столу:

— Так вот оно что, значит… — Его смуглые, прорезанные морщинами щеки слегка порозовели.

— Что? — Я забеспокоился, снова захотелось пить.

— Так ты его видел… — то ли переспросил, то ли повторил утвердительно Лука.

— Ну да, и волка тоже. Теперь думаю, мираж от жары.

— Э нет, тут другое, — загадочно протянул старик. — Давняя сказка, а, смотри, до нашего времени дотянулась…

Сказка? Я смотрел на деда во все глаза. А он продолжал:

— Я тоже их встречал, еще когда молодым был. Однажды столкнулся с ними на речке Волчьей — она тут в низине течет.

Вот это поворот! С ума сойти можно. Я был заинтригован: не кино, не мираж, не сумасшедший, который ездит верхом, а с ним дрессированный волк. Тогда кто?!

— Он к нашему роду имеет отношение еще издавна, — буднично, словно речь шла о соседских курах, пояснил старик.

Ну и дела! Куда я попал?! В какую историю вляпался, вернее, въехал прямо на «Лексусе 570», который днепропетровские модели считают недостаточно гламурным для банкира?

— Ой, Лука! У меня голова кругом пошла. Расскажите же, я должен разобраться во всем, что касается предков.

— Во всем не разберешься. — Он усмехнулся. — Ну, если время есть, то слушай.

Время? Мне казалось, время остановилось и я сижу в этом селе уже много-много лет. Столетие сижу я в этой хате и смотрю на мальвы в окне. Я поднялся, вылил в кружку остатки воды из ведра, уселся снова за стол и вопросительно посмотрел на деда. Он задумался, глаза затуманились, совсем потемнели.

— Древние времена то были. — Голос его понизился, изменилась интонация, стала слегка напевной, как у заправского сказителя. Точно мхатовский старик! — Жила на хуторе Гладкохатом — через «о», я тебе покажу место, где хутор был, очень красивая девушка. Совсем молоденькая. Глаз не оторвать. Темно-русая коса, зеленые глаза, фигура — как в песнях поют: тонкий стан, словно тополек. А проворная какая! Во всем родителям помогала, и скотину досмотрит, коров подоит, свиням даст, курям зерна кинет. Все успевала. Как время было, вечером в село бежала с девчатами попеть, хороводы поводить. Домной звали.

А у хлопцев в селе заводила Мусий был — сынок сотника Бутенко, который село наше основал, первый тут построился, за ним запорожцы потянулись. Очень богатый, во многих походах воевал, добра разного навез. Табун лошадей у сотника был не хуже, чем у старшины казацкого. Вот он лучшего жеребчика беленького — Снежка — сыну младшему дал.

Мусий на Домну глаз положил. Все кружил вокруг нее, подарки с ярмарки Сорочинской привозил, сладости из Полтавы, платочки. Домна тоже к парню приветлива была. Люди любовались, какая красивая пара! Уже родители про сватов думали. Но нет…

Пошел гетман Мазепа для царя Петра в Очаков воевать, выступил туда и полк наш Полтавский. К полковнику Искре послали Мусия — добывать славу казачью. Выступили в конце лета. К зиме вернулся наш хлопец — завзятый казак стал. Красавец, возмужал.

Вернулся, а тут… руина! Татарский рейд просочился через заградотряды казацкие, хутор ваш пограбили, кого постарше — поубивали, молодежь угнали. Уцелели лишь те, кого дома не было: по делам ездили или на войне были. Село не трогали, боялись — казаки боевые жили тут. Домну тоже на аркане утянули. Боже! Как Мусий рыдал, как убивался, никак не мог примириться с утратой. Не дождавшись Рождества, с двумя побратимами умчался на Муравский шлях освобождать суженую…

Дед Лука помолчал. Я отхлебнул из кружки. Рассказчик откашлялся и повел дальше:

— Летом пришли возы чумацкие в село, и их атаман сказал людям, что весточку им привез от Мусия, передал тот всей громаде поклониться. На Молочной воде налетели на храбрецов ногайцы, товарищей стрелами побили, хлопца нашего повязали да на кол подняли. Специально неострым конец сделали, чтобы подольше мучился. Коня боевого сам мурза отогнал себе в табун. Выставили охрану, чтобы оставшиеся в живых товарищи не могли его муки прекратить.

Жутко страдал Мусий на колу. Только смог два слова прохрипеть — попросил поклониться родной земле и громаде. А как солнце зашло, вдруг тень серая быстро пролетела, прыгнула Мусию на шею: то серый волк был, горло перегрыз ему одним махом, пожалел смелого воина.

Я будто снова почувствовал запах нагретой солнцем волчьей шерсти.

— Вот так люди рассказывают, — тихо промолвил Лука. — И начал к нам Мусий на Снежке с волком-избавителем наведываться время от времени. Принял-то он смерть без исповеди и причастия. И все Домну ищет. А показываются Мусий с волком лишь избранным — тем, кто тоже ищет что-то или кого-то. Говорят, если довелось увидеть Мусия — это к удаче, значит, найдется решение, если трудности какие, или ответ на вопрос найдется. А если и волк покажется — это знак: все, що болит и досаждает человеку, скоро перестанет болеть. И это не только про раны тела, это и про раны души…

Несмотря на обнадеживающий рассказ Луки, мне было тревожно. Сам не зная почему, я нервничал. То ли от ирреальности происходящего. То ли оттого, что меня «выбрали» Мусий с волком, и я не знал, чего дальше ждать. Я сидел как во сне, будто загипнотизированный дедовым рассказом. Просыпаться не хотелось, и я спросил:

— А что с Домной потом стало?

— Не известно ничего. Наверное, в Кафе на рынке невольничьем продали, да еще и дорого: очень красивая девушка была.

— А почему Мусий в разной одежде? Он же… призрак? Фантом? — Ощущение, что я вижу сон и вот-вот проснусь, усилилось. Ну не могу же я в самом деле всерьез интересоваться гардеробом привидения!

— Так а что тут удивительного? — недоумевающе ответил дед Лука. — Он же в разных ситуациях по-разному одевался. И какой он призрак? Он не призрак. Он — гость.

От этого «он — гость» мне стало жутковато. Я поднес кружку ко рту, но вода кончилась.

— Лука, вы сказали, что в молодости видели Мусия с волком. Так вы, выходит, тоже кого-то потеряли тогда? Нашли?

— Я, Марк, веру в себя нашел, — уклончиво ответил. — Так, а тебя что беспокоит, ты знаешь? — Голос Луки стал звонче, ушли распевные интонации, появилась жесткая настойчивость. — На какие вопросы ты ищешь ответы? Раз уж увидел Мусия, да еще и с волком, это же неспроста! Ты сам хоть догадываешься, какую истину хочешь узнать? Ведь самое главное — это же правильно вопрос задать, так, Марк? У банкиров тоже так?

Я почувствовал себя как на экзамене, когда уверен, что учил же этот билет, точно учил, и даже помнишь параграф в учебнике, где об этом написано, и шрифт, которым напечатан ответ. А вспомнить точную формулировку не можешь.

— Хочу понять, Лука, как я живу, — сказал. Подумал и добавил: — Почему я так живу. Вернее, почему я так жил.

Дед Лука издал звук, будто попробовал варящийся борщ: ннуфф! И покачал головой. Было неясно, сдал ли я экзамен или нет. Я и сам не знал, правильно ли я сформулировал свое беспокойство. Больше говорить было нечего.

Мы сидели в какой-то печальной и торжественной тишине. Она не давила на уши, не вызывала неловкости. Тишина усиливала ощущение некой исчерпанности, опустошенности. Наступил вечер, а было совсем светло. Я поднялся, подошел к стене с фотографиями. Глядя на снимки родни, которой уже нет, я отчетливо осознал, какая же тяжкая участь выпадает на долю всех поколений! Не бывает легких и тяжелых времен. Войны, драмы, трагедии и беды не минуют ни одно поколение, и не важно, какое на дворе столетие.

— Пошли, Марк, хутор покажу ваш, — негромко позвал из сеней дед.

Я удивился: вот так запросто сейчас пойдем на хутор? Надо же машиной подъехать, наверное, но почему-то промолчал, почувствовав неуместность предложения сесть в автомобиль.

Думал, идти придется долго. Мы вышли за забор, перешли улицу. За ней начиналось большое вспаханное поле.

— Видишь вон там четыре тополя? Посредине поля, — показал Лука. Этих пирамидальных красавцев было трудно не заметить. — Вот там ваш хутор стоял. Дом хороший, хозяйство, земли много было у прадеда твоего Давида. Там и хоронили вы своих.

Своих! На душе потеплело от этого слова. По спине пробежала дрожь, которой я уже не удивился и даже обрадовался.

— Вот спасибо! Я так мечтал сюда попасть! Почему-то ни отец, ни тетя не посвящали меня в семейную историю. Опасались, что террор может вернуться.

— Ну, не зря опасались, — протянул дед Лука.

Я стоял и смотрел на тополя, которые высаживали мои прадеды. Под ними сидели, беседовали, любили, ссорились, мечтали… От осознания того, что на эти деревья смотрели мои родные и уже такие далекие люди, меня буквально распирали смешанные чувства — радость, горечь, гордость, досада.

У основателя хутора, моего прадеда Давида, было четверо сыновей. Семья была зажиточной, работать умели и любили. Мой дедушка, Иван, рассказывал о своих троих братьях нечасто и очень увлекательно: один учился в университете в Петрограде, думаю, это было большое достижение для хуторского хлопца, там он и сгинул в революцию. Другого вместе с отцом Давидом загнали в Сибирь, где они снова завели хозяйство, их там раскулачили повторно и убили. Третий брат погиб на войне в самом начале.

Давид основал хутор Гладкохатый по соседству с селом Бутенки, где жили казаки, вышедшие на «пенсию» — в отставку. В Бутенках жила семья Ксении — моей бабушки. Иван ходил с ней в село на свидания.

От Голодомора мои дедушка с бабушкой и маленькими детьми успели убежать в Полтаву, затем в Чернигов. После ужасных голодных лет они старались работать в системе общепита: бабушка всегда руководила столовыми, дед был бухгалтером на молокозаводе. Его и посадили вместе с директором завода — за вредительство. Через год он вышел и прямиком на войну. Окружение, плен, побег, ранение, все время в строю, форсирование Днепра, освобождение Киева, взятие Берлина. Типичная украинская судьба семьи XX века.

Будучи старшиной, дед умудрился притащить из Германии обеденный стол, настенные и наручные часы и даже одну картину, не представляющую особой художественной ценности. На ней было изображено лесное озеро с лебедями. Когда я его спрашивал, нельзя ли было что-то более ценное выбрать в трофеи, он отвечал, что не тот чин имел.

Отец Ксении, на которой женился Иван, тоже был из вольных казаков. Звали его Василий, и судьба у него была не менее остросюжетной. Василий стал жандармом. В детстве я любил рассматривать фото, на котором дед Вася в форме жандарма важно сидел на стуле, а совсем молодая прабабушка в красивом платье стояла рядом, опираясь на его плечо.

Василий одно время работал на железнодорожной станции в Тифлисе. Первый раз его арестовали в 27-м. И произошло нечто невероятное: он написал письмо Сталину, и его быстро отпустили! В письме Василий напомнил Сталину о знакомстве — я думаю, что он брал взятки у Джугашвили, когда тот грабил банки в Тифлисе.

Когда прадеда Васю арестовали второй раз — в 30-м, уже никакие письма не помогли. Прадед сгинул, а семья была вынуждена бежать из Бутенок и скитаться по городам Украины, путать следы и вскидываться от тревоги. Тоже, увы, типичная судьба многих украинских семей.

Я вспомнил прабабушку, жену Василия — ту самую красавицу, что гордо опиралась на плечо своего мужа-жандарма. Я ее видел, понятно, уже совсем старенькой. Ее хата стояла на берегу речки Волчьей. Прабабушка пекла в печи бесподобно вкусный хлеб. Крынка молока и ломоть белой паляницы из печи — это самое вкусное, что я ел. Лучше любой дорадо и фуа-гра.

Приятный озноб охватывал мое тело. Я уже был там — в хате прабабушки, уже мои зубы разгрызали запеченную корочку хлеба, а ноги нетерпеливо переминались, стремясь на улицу — схватить настоящую прадедушкину шашку (ее разрешали брать, когда с нами на улицу выходил двоюродный дядя Миша, он был постарше лет на семь) и играть в казаков-разбойников, а после, утомившись, запускать в небо бумажного змея из камыша и старых газет…

— Что, Марк, ты вроде запечалился? — вернул меня из прошлого дед Лука. — Пойдем в хату, чаю выпьем. А то может, оголодал уже?

О еде в такой момент я позабыл совершенно. Хотя свежая паляница с молоком, которую я только что вспоминал, раздразнила аппетит, и я понял, что и вправду не мешало бы перекусить. Сейчас вернемся в хату, попьем чаю, потом оставлю родственнику денег, прыгну в джип — и найдем на трассе ресторанчик. Я представил, как через минут сорок буду сидеть в ресторане, вспоминая поездку на землю предков, и воодушевился. Какое правильное решение я принял — приехать сюда!

— Чаю — с удовольствием, — откликнулся.

Старик довольно кивнул:

— Пошли.

* * *

Зашумел чайник — простенький белый электрический чайник, и этот «городской» звук показался мне чужеродным в волшебной атмосфере сельской хаты. После рассказов деда Луки и после того, как я увидел место хутора своих предков, у меня появилось ощущение сказки — такое иногда бывало во второй половине декабря, и для этого настроения требовалось много условий: хорошая погода, отсутствие геморроев на работе, удачные переговоры, крупные заработки, по вдохновению, а не по обязаловке купленные подарки и искренне радующиеся презентам близкие. Ну и довольные, не треплющие нервы своими капризно надутыми губками любовницы.

И вот когда удавалось ни с кем не рассориться, никого не подставить в бизнесе и самому увернуться от подставы, не устать, как измученный конь в вечном хомуте, не впасть в мрачную ангедонию, когда ничего не хочется, и елочные игрушки, как в том анекдоте, фальшивые («— Я пришел сдать обратно купленные вчера шарики, они у вас фальшивые! — Но почему? — Не радуют!») — вот тогда я ловил это редкостное и ценнейшее ощущение легкости, сказочности происходящего.

А сейчас был август, и я ощущал то же самое — легкость и сказочную нереальность. Чайник сердито хрюкнул, мигнул лампочкой и отключился. Дед Лука залил воду в заварочный чайничек — темно-зеленый в крупный белый горох. По комнате поплыл аромат трав. Откуда он взял воду? Подумал, что были еще где-то запасы, и не забыть бы сходить к колодцу.

На столе появилась вазочка с немудрящим магазинным печеньем. К аромату травяного чая добавился запах печеных яблок и корицы: Лука достал еще тарелку с двумя печеными яблоками и эмалированную мисочку с пирожками.

— Соседка Клава угостила пирожками с яблоками, Спас же, — жестом пригласил пробовать. — Бери, не стесняйся.

Есть почему-то расхотелось. Клава — это, наверное, та белобрысая и любопытная.

— Я чай подожду, потом уже с чаем съем.

— Как знаешь, — и дед медленно пошел куда-то в глубь хаты. Стукнуло что-то тяжелое.

— Лука! А я спросить хотел, можно?

— Спрашивай, — донеслось из комнаты, и показался дед, неся в руке узкую и высокую бутылочку цвета жженого сахара. Бутылка выглядела необычно, как реквизит к спектаклю о средневековом аптекаре. Да и закупорена была франтоватой притертой пробкой — флакон, а не бутылка.

— Что это? Красивая какая бутылочка.

— Красивая, говоришь? — Старик неожиданно подмигнул мне. — А то, что в бутылочке, еще лучше. Тебе понравится, Марк. Ты что-то вроде спрашивать собрался?

— Вы упомянули, что в молодости видели у Волчьей речки Мусия с волком. Так а что же вы потеряли, если они вам явились? Они же показываются только тем, кто нуждается в поддержке, в наставлении, в путеводителе, так сказать?

— Про путеводитель это ты точно сказал. — Дед поставил бутылку на стол, повернулся к старенькому шкафчику, открыл дверцу и достал стопку. Обычную водочную стопку фиолетового стекла — сужающуюся книзу и с «морщинками» на дне. Наборы таких стопок были раньше практически в каждой советской семье.

— А как же вы их увидели? Вы еще сказали, что они помогли вам веру в себя найти.

Дед протер стопку чистым вафельным полотенцем и поставил на стол.

— А вторую? — спросил я.

— Я пить не буду. Мне не нужно, — загадочно ответил Лука. — Ну что ж, слушай мою историю. Так оно правильней будет. Может, ты послушаешь да и пить не станешь.

Заинтригованный, я уставился на деда во все глаза.

— Мой дар проявился после контузии осенью 1943 года, — начал Лука. — Было так. Жили мы в Полтаве с мамой, ее звали Светланой, и сестрой Ганной, старше меня на два года. Папа Коля пошел на войну в первый месяц, и мы про него не знали ничего. Когда немцы пришли, тяжело стало, еды не хватало, с огорода прокормиться не могли. Летом 43-го стали они людей в Германию увозить. Когда на нашу улицу пришли, мама мне сказала: «Беги, сына, к реке, прячься там в камышах». Я не хотел, плакал, обнимал ее, но она меня оттолкнула, прикрикнув: «Беги, кому сказала, а то пропадешь!» Я рыдал: «А ты, мамочка?» Мама отвечала: «Старая я, отжила свое, не жалко умирать!» А было ей тогда 40 лет. Мама мазала лицо грязью, потому что красавица была. Это ее все равно не спасло.

Я убежал к Ворскле и залез в камыши подальше. Пересидел ночь. Когда утром отважился пойти на нашу улицу, увидел, что остались там одни старики. Соседка приютила меня, сказала, что Ганну схватили на улице и тоже угнали на работу к немцам. Мама у немцев и сгинула, а Ганна оказалась аж в самой Аргентине, при Горбачеве ее сын приезжал, хотел хутор вернуть. Но нет, ничего не смог сделать.

Было видно, что воспоминания разбередили душу Луки. Он вертел в руках вафельное полотенце, то складывал его, то разглаживал. Я взял из вазочки печенье и стал машинально жевать. Дед продолжал:

— Красная армия ворвалась в Полтаву, и я побежал к командиру, стал умолять его взять меня на войну. Рослый я, как и ты, Марк, поэтому сказал, что мне 18, хотя было мне 15. Не знаю, поверил ли мне капитан, но потери были тогда большие, солдат не хватало, и он сразу направил меня к старшине. Тот спросил: «С лошадьми умеешь обращаться?» — «Умею, умею!» — закричал я, хотя не сильно умел. Потом быстро научился. «Будешь на повозке кучер, на хозяйстве у меня». — Старшина понял, что я годами не вышел. Осваиваться долго не пришлось, часть наша быстро двигалась вместе со всем Степным фронтом форсировать Днепр и брать Кременчуг. Я на своей повозке подвозил снаряды на батарею, бившую по немецкой линии, как вдруг раздался оглушающий грохот, и я взлетел с облучка высоко в небо. Дальше тишина и тьма.

Когда открыл в сумерках глаза, то увидел, что на меня в упор смотрит Лучик — мерин, возивший повозку. Вернее, это была только его голова, снаряд разорвал его на куски, но не достал меня и наши боеприпасы. Почему-то стояла тишина, хотя я видел вспышки взрывов, клубы дыма над Днепром и вражескими укреплениями. Вот после этого случая мой дар и проявился.

— Какой? Дар какой? — Я крошил печенье в волнении. Деду, получается, 84. Крепкий, дай Бог ему здоровья.

— Не торопись, все расскажу. Закончил я войну в Чехии, потом вернулся на Полтавщину. К лошадям я прикипел и попросился работать на Дубровинский конный завод под Миргородом, который еще Дмитрий Романов основал. На то время я уже понимал, что ясновидящий.

— Кто?! — Я хоть и готов был подсознательно к чему-то подобному, однако не сдержал удивленного возгласа.

— Я, Марк, после контузии стал видеть, что с людьми случалось и что может случиться. Причем видел, что не обязательно это с ними произойдет, а лишь может произойти — а, может, и нет. То есть судьба может таким путем пойти, а может другим или третьим, четвертым… И я видел эти разные пути. Не всегда, конечно, понимал, что именно вижу — чаще человек сам домысливал, что нужно, потому что знал свои обстоятельства. Поначалу я наивно всем рассказывал, о ком что-то видел. Аж пока меня одна злая женщина не обозвала колдуном. И я перестал рассказывать, а заодно перестал и спать. Мог всю ночь пролежать или просидеть — сон не приходил. И не с кем было поговорить о том, что со мной творится. Родителей нет, знакомые все в своих хлопотах. Я стал как тень, глаза ввалились, все думали, болячка какая. Правда, в то время все были как тень… А после того как я на речке увидел Мусия с волком, меня отпустило. Вот сразу прям будто в глазах рассвело. Я стал спать, силы появились, а то ж совсем квелый был.

— А Мусий что, заговорил с вами? — Я уже ничему не удивлялся.

— Нет, они просто показались мне. Постояли рядом — и так мне спокойно на сердце сделалось. Ну а потом случилась одна история. Я о своем ясновидении уже никому не рассказывал, да и сам старался забыть про эту мороку.

— Стоп, постойте! Так вы что, просто смотрели на людей — и все видели про них? Как же вы жили с таким телевизором в голове?

— Сам ты телевизор, — махнул на меня дед. — Видишь только про тех, на кого внимание твое направлено. Про кого хочешь увидеть. Ну и только какие-то важные повороты в жизни. Или истории какие важные для человека. А со временем я научился управлять этим даром — словно включаю-выключаю его. Так вот, у директора конного завода, где я работал, была дочка четырех лет. А надо сказать, что с директором и его семьей у меня сложились хорошие отношения. Жена у него такая душевная была, иногда приглашала меня домой — якобы помочь по хозяйству, а на самом деле подкармливала. Пару раз они даже оставляли меня ночевать — я как раз им гардероб чинил, потом паркет помогал циклевать. И я однажды увидел, что маленькая девочка заболеет. Стал сам себе работу у них высматривать — и напросился окна на зиму хорошенько заделать, чтоб бывать у них чаще. И вот остался я у них ночевать.

Ночью проснулся и побежал в комнату девочки. Просто как будто что-то в сердце ударило, подхватился и помчался. Открываю двери — а девочку душит какая-то зараза: голая женщина сидит у нее на груди, ребенок хрипит уже. Я закричал, подскочил, хватаю эту сволочь за патлы — волосы длинные у нее, черные, а руки сквозь тело проходят! Прибежали родители девочки, схватили ее на руки, а ту тварь не видят!

Меня бросило в жар так, что струйка пота поползла по виску. Взял заварник, налил отвара в две приготовленные Лукой кружки, разбавил водой из чайника и глотнул. Обжегся.

— Осторожней, — дед подул в свою чашку. — Ну вот, девочка хрипит, родители мечутся, звонят врачу, а потвора сидит и душит ребенка. И вдруг я увидел картину: подруга жены директора открывает шкаф, который у них в передней стоит, что-то прячет там, оглядываясь. Я метнулся в переднюю, давай вываливать на пол всякие тряпки — и нашел пакетик. Открыл — а там пепел! Кинулся к хозяйке: что это, знаете? Та не знает. Я взял и высыпал тот пепел в уборную. Смыл водой. Прибежал в комнату — а ребенок уже нормально дышит, тварь исчезла. Через несколько дней, когда девочка уже была здорова, я набрался духу и рассказал все жене директора. А она была из поповской семьи. Думал, она меня на порог не пустит больше, решит, что я умом тронулся, а она так серьезно говорит: «Лука, так это же дар у вас!» Оказалось, та ее подружка давно распускала сплетни про нее, потому что была влюблена в ее мужа, они вместе работали на заводе. И та подруга, дрянь такая, решила девочку уморить. Думала: не будет ребенка, она скорее мужчину к рукам приберет.

— А что муж? Он тоже? Был ее любовником? — почему-то именно это меня сейчас очень заинтересовало. Видимо, подсознание, услышав столь невероятные вещи, ухватилось за самую обыденную, самую объяснимую информацию.

— Нет, муж ни в чем не был виноват. И всегда к этой подруге относился прохладно. А я с тех пор понял, что мое умение — не проклятие, а дар.

— А кто ж та женщина, что душила девочку?

— Лярва, Марк. — И тут старик проделал нечто и вовсе удивительное. Встал, зашел ко мне за спину, положил на мой лоб ладони (они из-за мозолей и трещин были жесткими, приятно холодили), слегка нажал. Я приготовился к каким-то любопытным ощущениям — как в кино! — но, к моему разочарованию, ничего не происходило. Дед Лука постоял так немного, вернулся на место, глотнул остывшего чаю. Цокнул языком:

— Да ты, сынок, весь облепленный лярвами, со всех сторон! И сосут они тебя, как пиявки, всю кровь из тебя выпивают!

Я чуть со стула не свалился. Так он и впрямь ясновидящий! Если бы не драматизм момента, я бы расхохотался невольной дедовой сальности про сосущих лярв. Но сейчас было не до смеха. Он что, увидел всех моих пассий? Но как?

— Ты что рот раскрыл? Разве не так? — спросил дед. — А как тебе дышится? По ночам не задыхаешься? Не бывает такого ощущения, что дух не можешь перевести? Не вздыхаешь так протяжно?

— Бл… Ой, Лука… — Я чуть не выругался. — Вздыхаю! Кардиолог говорит, это тоскливый вздох. От вегетососудистой дистонии.

— Какая дистония? — возмутился старик. — Лярвы это! На тебе живого места нет, они присосались везде!

— Да кто ж такие эти лярвы? — Было ясно, что это не те лярвы, о которых я подумал. Или все-таки те? Я решил уточнить: — Вы женщин моих увидели, что ли?

— Женщин? — Старик, казалось, сейчас озорно прыснет со смеху. Он нравился мне все больше и больше. — Женщины — это само собой, Марк. Лярвы, которые тебя облепили, может, конечно, и женщины, тебе виднее. Но я вижу лярв в другом виде.

— И в каком же? — Я не знал, плакать или смеяться.

— Они как медузы. Цепляются к человеку — вот как глисты, не к столу будь сказано. Засиживают, как мухи, душу человека, присасываются, отбирают все живительные соки. Человек делается уставшим, потерянным, нет ни желаний, ни сил, чтоб желания реализовать.

— А откуда ж они берутся?

— А глисты откуда берутся? — пожал плечами дед Лука. — Лярвы — это такие же паразиты, только из другого мира. Тонкого мира, где наши души обитают. Ими можно заразиться, если не соблюдать правила гигиены. Ты ж, наверное, не как праведник живешь, да, Марк? Лярвы присасываются, когда человек в стрессе, думает лишь о деньгах и вещах, когда способен обмануть кого-то, когда его самого часто обманывают…

— Вы хотите сказать, что лярвы, как мухи, на говно садятся? — Я был готов обидеться.

— Ну, не только, — миролюбиво заметил дед. — На хороших людях они точно так же паразитируют — разве у хороших людей не бывает плохих мыслей? Только на хороших людях их меньше и от них проще избавиться.

— Я понял. Ну а та, которая душила ребенка, откуда взялась?

— А ее дурные мысли той злой женщины создали. Пакетик с пеплом — это, можно сказать, для лярвы была подкормка. Как сахар пчелам мы даем — подкормку. Хотя нет, пчелы — неудачный пример, пчелы полезные существа. В общем, лярвы нашими мыслями создаются, сынок. И нашими же мыслями от них можно почиститься…

И тут меня прорвало. Я стал рассказывать деду Луке про свою ночную гостью. То и дело подливал себе чаю из заварника, пил душистый отвар, уже не разбавляя кипятком из чайника, и излил все, что накопилось у меня на душе: о том, как просыпаюсь среди ночи с колотящимся сердцем и противным ощущением, что я весь наполнен дрожащим холодцом; о том, как меня душит неведомая голая тетка, не давая мне взглянуть ей в лицо; о том, что я уже устал слышать от врачей о неврозе и хроническом стрессе; о том, что порой боюсь смотреться в зеркало, чтобы не обнаружить очередной признак старения, который скоро превратится в признак дряхления. О том, что пью снотворное горстями: на ночь две таблетки, а если просыпаюсь на рассвете, то выпиваю еще одну, а потом весь день как зомби. О том, что теряю силы — просто чувствую, как они из меня утекают, и боюсь, что растеряю их раньше, чем вырастет мой маленький сын Костик, которому, как и той девочке, которую спас Лука, тоже четыре…

Выговорившись, я почувствовал, как из меня действительно ушли силы. Нахлынула такая усталость, словно я только что вскопал огород деду Луке и в придачу его соседке Клаве. Я поднялся, взял в руки пустое ведро и сказал:

— Покажете, где колодец? Принесу вам воды — и поеду на Киев.

— Да вон он, — показал дед в окно. — Тут рядом. Не торопись. Я ж наливочку тебе принес. Выпей.

Он вытащил пробку из красивой — аптекарской — бутылочки и налил в стопку зеленовато-желтую тягучую жидкость:

— Это грушевка, сам делаю. Вот яблочко освященное, закуси, — и протянул крепкое краснобокое яблоко.

Я взял стопку, махнул одним глотком. Грушевка оказалась крепче, чем я думал, — растеклась огненно по внутренностям, ударила приятным звоном в голову. Взял яблоко, откусил — сладкий сок брызнул на подбородок. Подхватил ведро и вышел из хаты. Пес посмотрел на меня с любопытством. На середине тропинки к колодцу меня словно кто-то толкнул в спину, я резко обернулся, но вокруг никого не было. Наверное, соседи из-за занавесок наблюдают за дедовым гостем, подумал. Доел яблоко и зашвырнул огрызок в чей-то огород.

У колодца поставил ведро на землю, подергал цепь и взялся было за ручку барабана, как тут из кармана чуть не выпала мобилка. Подхватил телефон и набрал Оксану. Идут гудки, никто не берет трубку. Немедленно вспыхнула злость, захотелось домой. Настроение стремительно портилось. Хватит уже этих сказок, надо ехать на Киев и решать дела.

Цепь вибрировала так, будто я тащу не ведро с водой, а бегемота средних размеров. Упершись в колодец животом, я заглянул в прохладную глубину. Ведро висело в метрах полутора над водой, я удерживал его на цепи, а внизу в воде дрожало мое отражение. Я присмотрелся и — застыл: поверхность воды перестала подрагивать, и на зеркальной глади я увидел свою физиономию с некрасиво обвисшими щеками, а рядом, на моем плече — женское лицо, завешенное темными распущенными волосами! Это уже было слишком. С криком я выпустил цепь из рук, и барабан стал с грохотом разматываться. Я оглянулся. Никого. Что-то в окружающем пейзаже изменилось. Мальвы у хаты Луки — я хорошо помнил — росли розовые и красные, а сейчас я видел и белые, и темно-бордовые, почти черные. Ярко-рыжий пес на цепи смотрел на меня и вилял пятнистым хвостом — а ведь он был черный! Да и сама хата словно подобралась, стала поуже и повыше. Я присмотрелся и увидел, что ветки груши заботливо подперты деревянными шестами.

Так, Марк, кажется, случилось невообразимое: тебя не на шутку скосило с одной рюмки наливки! Я стал быстро крутить ручку барабана, стараясь не смотреть вниз на ползущее ко мне ведро. Вытащил, перехватывая мокрую цепь, поставил ведро на край колодца и, зажмурившись, стал жадно пить. От холодной воды (как она может сохраняться ледяной в такую жару?) заломило зубы и свело скулы. Преодолев соблазн опрокинуть ведро с водой себе на голову — не хотелось доставлять удовольствие соседям, — перелил одно ведро в другое, аккуратно закрыл крышкой темную пасть колодца. Повернулся — и увидел несколько тропинок, расходящихся, как лучи, в разные стороны.

Мне стало не по себе. Очень не по себе. Ну ладно, грушевка крепкая. Ну допустим, я выпил на голодный желудок (да не такой уж голодный, вы в Кобеляках плотно закусили — не согласился здравый смысл). Ну хорошо, сказываются эмоциональное напряжение, волнение и жара. Ну что-то в воде показалось. Ну пускай я не заметил мальвы другого цвета. Но рыжий пес?! Подпертые ветки?! И эти три тропинки?! Я же прекрасно помню, что шел сюда по одной утоптанной дорожке, поросшей по бокам подсохшим спорышем!

Наклонился, зачерпнул воды и плеснул в лицо. Тропинки никуда не делись. Мало того, они стали извиваться! Словно гигантские змеи расползались из-под моих ног. Что делать? Звонить в «Скорую»? Я запаниковал, понимая, что выгляжу по-идиотски здесь, в огородах, за десяток шагов от дедовой хаты. Потоптался на месте, нагнулся, сорвал листик полыни, затесавшейся среди спорыша. Растер в ладонях бархатную серебристую свежесть, вдохнул аромат. Пульс все учащался. Я схватился за мобилку: позвонить водителю? Но что я скажу — Саша, мне плохо? Я схожу с ума? Паника нарастала волной, грозясь обрушиться цунами. Стоять на месте было невыносимо. Я схватил ведро и, обливая ноги водой, неуклюже побежал по средней тропинке, стараясь не смотреть по сторонам.

Вбежал во двор, отвернувшись от пса. Ввалился в хату и опустил ведро на пол. Вода хлюпнула через край.

— А ты чего запыхался? Гнался за тобой кто? — Дед мыл чашки в пластмассовом корытце.

— Да мне неважно что-то. Можно я полежу немножко, а потом поеду?

— А чего ж. — Лука вытер руки, взял меня под локоть и провел меня в комнату. Я лег на диван, опустил голову на подушку.

— Все идет как надо, сынок. — Его слова мне показались странными, но я сегодня столько невероятного увидел и услышал, что сил обдумывать очередную загадку не осталось. Я с изумлением обнаружил, что коврик на стене изменился: Иван-царевич по-прежнему смотрел вдаль, а у его ног сидела никакая не жаба, а большущий серый волк. Мне показалось, что волк глянул на меня и ухмыльнулся. Я провалился в мягкую темноту.

…Сварливо чирикали воробьи. Я огляделся в поисках источника шума — и увидел киевскую улицу Щорса и кусты, в которых выясняли отношения птицы. Ощущение было ирреальным: я был бестелесным и словно плыл в воздухе. Спустя мгновение я оказался на бульваре Леси Украинки у входа в модный бутик, куда любила ходить Оксана. А вот и она! Я узнал ее «Инфинити». Оксана припарковалась, вышла и направилась к магазину. Я следовал за ней. Внезапно из ее сумочки грянул «Назарет»: она поставила рингтоном на айфон одну из моих любимых мелодий — Love Hurts. Это был рингтон только для моих звонков, для остальных у нее была своя музычка. Про мой звонок она однажды сказала: «Когда ты звонишь, я вспоминаю, что любовь ранит», и я тогда поморщился от банальности.

Оксана открыла сумочку, пошарила, достала айфон. «Назарет» надрывался на весь бульвар Леси Украинки, а Оксана смотрела на экран с моим фото — и не брала трубку! Я выплыл из-за ее плеча и заглянул в лицо. Глаза были печальными, она покусывала губы. Не сбрасывала звонок, но и не отвечала. «Что случилось?» — спросил я, едва ли не касаясь ртом ее уха, но Оксана никак не отреагировала. Она меня не слышит, решил я, перенесся через бульвар, собираясь двинуть вниз, к Днепру — раз уж я умею летать, надо полетать над Днепром! — как вдруг Оксана сердито крикнула: «Он еще спрашивает!» Я оторопело завис на углу Кутузова и Леси Украинки. Подо мной бурлила сельскохозяйственная ярмарка — покупатели выбирали арбузы, дыни, яблоки, приценивались к меду и соленьям. Оксана, задрав голову и глядя прямо на меня, воскликнула: «Думаешь, я не знаю, что ты мне изменяешь? Все никак не нагуляешься? А ведь уже не мальчик! Самоутверждаешься, да? Ну и черт с тобой! Я не могу больше это терпеть!»

Хоть я был неблизко, через перекресток, все прекрасно видел и слышал. Оксана повернулась, швырнула телефон в сумку и резко потянула на себя дверь бутика.

…Я открыл глаза и первое, что увидел, — огромную зеленую жабу на коврике. В хате было тихо, а за окном орали воробьи.

— Выспался, сынок? — Старик ступал по-кошачьи неслышно. Куда и хромота девалась!

Я кивнул и осторожно поднялся с дивана. Голова была ясной и легкой, словно ее хорошенько пропылесосили. Я чувствовал себя отдохнувшим и полным сил.

— Спасибо тебе, Лука. Поеду я. — Обнял деда, помедлил и сказал: — Мне такой сон снился чудный. Я никогда не летал во сне. Может, маленьким и летал, не помню.

Лука усмехнулся.

— А, может, это и не сон? Моя наливочка непростая. Ты видел что-то важное для себя или только летал?

— Я понял важное.

Все начинало складываться в одну картину. Чересчур крепкая наливка, три изменчивые тропинки, моя дурнота у колодца, то волк, то жаба на коврике…

— Лука, признавайтесь! Чем вы меня опоили?

— Да не волнуйся. Ничего дурного я тебе никогда не сделаю. Но помогло ж? Помогло?

— Помогло, — признал.

— Так вот, слушай: я тебе дал слабенькую дозу. Так только, на пробу. На зубок. Если захочешь и дальше разобраться со своей жизнью — приезжай, дам уже две, а то и три рюмки.

— Хорошо, буду знать. А… те лярвы? Они еще на мне?

— А это ты сам почувствуешь, — отвел глаза старик. И добавил: — Счастливой дороги, сынок. И до встречи!

Я достал из портмоне всю наличность, не считая, положил на стол:

— Пожалуйста, возьмите на жизнь.

— Спасибо, сынок. — Дед взял со стола деньги и держал их бережно, как маленькую птичку — в ладонях горсточкой.

Когда я уходил со двора, черный пес нервно взлаял, и дед Лука успокоил его:

— Чего ты? Он скоро вернется.

Глава пятая

«Лексус» стоял в тенечке неподалеку от дома моего «знающего» родича. Теперь я уяснил всю многозначительность этого высказывания — он ЗНАЕТ. Лука знал многое. Если не все.

Саша дремал под тихий шелест кондиционера, банковский бензин он явно не экономил, и я удивился этой мысли: после столь невероятных событий мой рациональный ум еще отмечал такие вещи, как расход бензина! Впрочем, сейчас заниматься воспитанием водителя уж точно не хотелось. Постучал в окошко (дверь не было смысла дергать — дверь мой Сганарель запирал после того, как однажды машину обчистили). Саша вскинулся, открыл дверь. Я расслабленно плюхнулся на сиденье:

— Погнали в Киев!

Проверил, на месте ли мобилка, и чуть было привычно не нажал кнопку с номером Оксаны. Удержался: какой смысл звонить? Во-первых, она не ответит и не перезвонит, как уже понятно. Во-вторых, вещий сон приснился не просто так. Она каким-то чудом догадалась о моих подвигах с днепропетровскими девицами и теперь обижается. В-третьих, у нее упрямый характер. Ну а в-четвертых… У нее есть основания обижаться. Теперь придется поломать голову, как все уладить.

Саша неспешно проехал через село, миновал железнодорожный переезд и дал газу, насколько позволяла дорога. Стало смеркаться, и я впал в нирвану. Ни мыслей, ни интересов, ни беспокойства, ни радости. Головой я понимал, что доволен поездкой, а в душе и теле не наблюдалось никаких ощущений. Только тотальная расслабленность, приятное опустошение.

Дома уснул без снотворного. Ложился в кровать с некоторым опасением: что же мне приснится после такого магического и эмоционального вояжа? Ничего не снилось, во всяком случае, ничего не запомнил.

Утром с острым наслаждением выпил чашку любимого кофе. В поездках практически невозможно найти кофе того качества, к которому привык. Даже в приличных заведениях кофе для меня бывает всего лишь уровня «более-менее» и «приемлемо», ну а про случайные кофейни и говорить нечего, туда я заходил лишь по необходимости глотнуть «дозу» и всегда морщился: хорошо хоть кофеин делал свое дело — бодрил, а вот вкус оставлял желать лучшего.

Набрал Сашу. Он, как я и предполагал, уже был на месте: приезжает в девять, если нет особых указаний. В офисе никого не было, я был первым: секретари акционеров появлялись в 9.30, и это в лучшем случае, так что завтрак придется подождать, да и не хотелось еще есть. Все, что происходило после выезда из Днепропетровска, казалось мне фильмом жанра фэнтези, но оно ведь точно было. А все, что происходило в филиале нашего банка, уже напоминало криминальную драму, и это неприятно, мягко говоря.

В десять часов подъехал Алексей и сразу влетел ко мне в кабинет:

— Марк, ты что наворотил в Днепре? Срываешь работу филиала! Мы туда вбухали столько средств, он только начал окупаться!

Тон и вид Алексея меня рассердили.

— Окупаться? Да он стал сверхприбыль давать! Только не нам, а Алику, протеже твоему! Ты знаешь, что он за три месяца ярд обкешил?! У нас на весь банк лимит — сто миллионов в месяц, что ты собираешься «смотрящим» и «крыше» объяснять?!

Алексей осекся. Пришлось ему снизить градус, потому что в дело вступала простая и неумолимая арифметика: мы платили за относительно безопасную работу (которая все равно таковой не являлась) 0,15 % от оборота. Поэтому за Аликино «перевыполнение плана» придется платить из своего кармана, если еще штрафы не выставят сверху. Леша считал всегда быстро. Он с шумом вздохнул, шлепнул ладонью по столу, оставив влажный след, и посмотрел на меня:

— Ты это точно знаешь?

Его желание смягчить ситуацию, сделать вид, что все не так плохо, услышать от меня, что все поправимо, его инфантильное ожидание, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что это всего лишь розыгрыш, — все это меня взбесило.

— Нет! Я придумал, блядь! Не хуй мне делать там было! Вот распечатки!

Я достал из борсетки свернутые странички и кинул на стол со словами:

— Скажи еще главбуху, пусть проверит! А председатель пусть объяснит, почему молчал!

Леша обмяк. Вот так всегда — спровоцирует меня на повышенный тон, затем успокаивается. Такой способ реагировать на проблему у моего партнера, я уже привык за много лет. Он посидел, снова вздохнул, взял бумаги и мирно удалился в свой кабинет через внутреннюю дверь.

Ожил молчавший все утро внутренний телефон — секретарша Лена, услышав, что крики смолкли, осмелилась набрать:

— Шефочка, как съездил? Как отдохнул? Как настроение?

Ее игривый тон хоть и отдавал фамильярностью, однако меня не злил, и я Леночку не осаживал.

— Лена, злой я очень! Дай лучше позавтракать, может, легче станет.

Я вышел на кухню, Лена с участливо-кокетливой улыбкой подала творог с медом и чашку шиповника. Эффектная кофточка в обтяжку, короткая льняная юбочка, белые босоножки на высоком каблуке. Эта коротко стриженная блондинка умела производить впечатление. Я переманил ее от аспирантского товарища, теперь доктора наук и народного депутата, это не испортило нашей дружбы, хотя он временами меня подкалывал. Ленуся умела ладить с клиентами и улавливать настроение акционеров.

После завтрака зашел к Леше. У него сидели главбух Людмила Николаевна и управляющий Александр. Все очень хмурые. Конечно же, информация подтвердилась. Главбух и управляющий запели песню, что Леша разрешил днепропетровскому филиалу поднять обороты.

— Но не до такой же степени! — снова занервничал я. — И почему не доложили после первого же месяца?

— А я вам говорил, а вы ответили: ладно, ладно, — напомнил Александр с ехидцей.

Действительно. Я вспомнил: о чем-то подобном управляющий однажды завел речь — на ходу, после совещания, хотя такие вопросы решаются в другом режиме, не так торопливо. И вполне возможно, что я отмахнулся — голова была забита темой совещания.

Я внимательно изучал сотрудников. Главбух и управляющий смотрели честными — слишком честными! — глазами. Меня осенило: да у этих двоих тоже рыльце в пушку! Это беда наша — возьмешь умного на работу, будет подворовывать, а дурак все просрет и тоже будет пытаться украсть по-тупому. Леша пыхтел: он ужасно не любил подобные разбирательства, гуманист хренов.

Мы отправили коллег на рабочие места и стали думу думать.

— Леша, ты позвони Алику, пусть тащит компенсацию поскорее, он тебя быстрей послушает, а я поговорю с Сережей, как это все разрулить.

Сережа — депутат с отличными связями в верхах: генералы, министры, начальники всех калибров, не считая, естественно, депутатов. Ох, я снова забыл, он звонил, когда я в Днепре был, спрашивал, как дела с деньгами. Тогда забыл, сейчас забыл. Не успел я мысленно посокрушаться по поводу начинающегося склероза, как зазвонил мой телефон: Сергей! Вот чуйка на деньги у депутатов.

— Марк, как там вопрос с посылкой? Ты говорил, сегодня поступит?

Ну не говорить же ему, что я только вспомнил: нужно же у рижан забрать миллион баксов!

— Сереж, все будет чики-пики, — бодро ответил, хотя вовсе не был уверен, что так и будет. Ничего не поделаешь, работа такая. Обещай и властвуй. И разделяй, если уж пообещал.

— Ок, тогда доставите мне в офис сразу же! Мне надо взнос за ресторан сделать, к ремонту приступаем! — Сергей говорил вежливо, однако уже проскакивали нетерпеливые нотки.

— Конечно, конечно! — заверил я. Мобилка умолкла. Леша вопросительно смотрел на меня. Мультизадачность — развивающая штука, но и раздражающая тоже. Стараясь быть спокойным, сказал:

— Ладно, Леша, я пойду решать задание, а ты уж дожимай Алика.

На том и разошлись по кабинетам.

Походил немного туда-сюда, чтоб разогнать адреналин или что там в стрессе вырабатывается, затем набрал Вадика — рижского представителя, он подтвердил получение денег на счет их офшора и заверил, что выдача планируется после обеда. Поторговались за комиссию — она меняется каждый день и зависит от колебаний валютного рынка, поэтому, если не успеваешь всю операцию провернуть за день, можно угореть. Комиссию платим сверх суммы и безналом.

Позвал шефа инкассаторов, расписал им адреса, контакты и пароли. Хотя Вадика, а тем более Сергея они часто видели и наносили ему визиты, но порядок бьет класс.

В свободную минутку автоматически набрал Оксану. Рука сама нажала кнопку вызова. Спохватился, уже слушая нудный голос оператора в трубке. Вот зачем звонил? Телефон отключен напрочь! Однако психовать по этому поводу было некогда, да и начинало надоедать. И вообще, я не девочка, чтоб из-за отключенного телефона впадать в расстройство. У меня дела поважнее есть.

Зашел Леша.

— Я Алику сказал привезти 150 тысяч долларов в среду утром, — слегка виновато сказал он.

— С чего это 150 штук? Он нам должен минимум 200 тысяч, и это без штрафов!

Леша поскучнел. Он всегда был излишне добр к своим личным приближенным, и это больно било по бизнесу.

— И смотри, чтоб он был как штык! — Когда Леша впадал в чрезмерное человеколюбие, с ним нужно было говорить посуровей. — Я сегодня поговорю с Сергеем, но как бы это не легло на наши плечи, карманы то бишь!

— Да я с ним строго говорил, — с интонацией нерадивого школьника кисло протянул Леша.

Могу представить, как он разговаривал с Аликом. Леша совершенно не умел строго говорить со своими друзьями и подхалимами.

Наступило то нелюбимое мной время пассивной нервозности — когда суетливость никак не сказывалась на результатах, и оставалось только расслабиться и ждать. А это всегда было самым трудным. Пойти поесть, что ли? Но аппетита совершенно не было. Постоянно дергал Сергей. Вадик отморозился, не отвечал на звонки и СМС, но я особо не тревожился, зная, как только его касса будет готова — наберет сам.

Так и вышло. Объявился Вадик в половине пятого, сказал, что ждет. Я дал отмашку своим, чтобы мчались на всех парах забирать. Отзвонился Сергею, что скоро будут ребята, его голос потеплел:

— Ты тоже приезжай, чаю попьем.

— Буду обязательно, есть о чем поговорить, — откликнулся с готовностью. Мне Сережа нужен в благодушном настроении — помочь там, где мы напортачили, а его настроение сейчас зависело от успеха текущей операции.

Пока инкассаторы ехали за долларами в офис Вадика, я решил выдвигаться к Сергею, чтобы успеть проехать до пробок и спокойно обсудить с ним днепровскую ситуацию.

Офис Сергея находился на втором этаже небольшого бизнес-центра по улице Мечникова: продуманный интерьер, дорогая красивая мебель. На столе и на полках пусто, кроме нескольких юридических справочников, никаких предметов. Ничего личного и ничего лишнего. Удобно, конечно: в случае непредвиденных обстоятельств выскользнул тихонько через второй выход и затерялся на людной улице. Учитывая привычку компетентных органов забирать компьютеры, очень правильная тактика. Если даже непрошеные гости не найдут на сервере никакого компромата, то обязательно поломают — такая у них варварская традиция.

В отличие от моей Ленуси, секретарша Сергея, Рита, выглядела синим чулком, что тоже разумно: не провоцирует лишние слухи, которые и так облепили депутатов, как мухи сладкую булочку. Она провела меня в комнату переговоров и предложила кофе или чай. Я выбрал зеленую сенчу.

Комната была оборудована устройством-глушилкой, благодаря которому становится невозможно прослушивать разговоры. Непримечательная темная коробочка на стене. Непосвященный человек и не обратит внимания, а обратит — так подумает, что-то вроде сигнализации. Зашел Сережа, поздоровался, нажал переключатель на специальной панели. Послышался шум, напоминающий гудение допотопного кондиционера.

— Ну, Марк, как ты в Днепропетровск смотался? Удалось оттянуться как следует? Там всегда были симпатичные девчонки. — Сергей задавал неформальный тон беседе.

— Да уж, все было супер, если соберешься туда — дам контакты. Но потом серьезная проблема вылезла. Наш руководитель Алик там набедокурил. Лимиты всего банка в разы превысил. — Я театрально развел руками. — Сам поражаюсь, как такое могло случиться, однако ж случилось.

— Да ты что? — взволновался Сергей. — Это же вылезет везде: и в Нацбанке, и в налоговой. Опять склонять будут, что помывочный банк!

— Так а я о чем! Мало того что репутационные риски, так придется платить непонятно сколько, чтобы загасить шум негатива. Пойдет же волна мусора, а нам оно надо?

— Вот пусть Алик с Лешей и выкладывают бабло, я правильно помню, что Леша того рекомендовал? Его косяк, получается.

— Да, Алик — давний товарищ Леши, и это не повод нам всем платить за них, — поддержал я.

— Пусть компенсируют все расходы — и текущие, и потенциальные, — решил Сергей.

Мысль эта мне понравилась. Я допил остывший чай, перевел дух. Хорошо, что все можно решить, если уметь договариваться.

— Это все прекрасно, но где твои парни? — забеспокоился компаньон.

Я слегка встревожился:

— Должны быть здесь уже.

Набрал Романа, руководителя «курьерской службы»:

— Где вы там застряли?

Роман удивился:

— Как где? Давно по адресу стоим.

Я подошел и выглянул в окно, инкассаторской машины не было.

— Не понял, не вижу вас, вы на какой улице?

— Ну как, на Мельникова.

— Какая в задницу Мельникова? Вам на Мечникова надо быть срочно! — психанул я. Сергей усмехнулся, поняв, в чем дело.

Да что же это творится: лажа за лажей! Хоть у «доставки» специальный транспорт и люди подготовлены и вооружены, но сумма аппетитная для многочисленных бандюков. Одна надежда, что информацию знает ограниченное число участников.

Мне стало стыдно: серьезные накладки во вверенной мне системе!

— Извини, перепутали улицы пацаны. Летят сюда. — Я понимал, что все это выглядит как в дешевом боевике.

— Ну, хоть сумма правильная? — с иронией уточнил Сергей.

— Да, в запаянных пластиковых упаковках! — оптимистично ответил я, хотя и в таких брикетах могли быть недостачи. У нас всюду есть умельцы.

— Ладно, дождемся уже. Ты встречай, а мне нужно пару звонков сделать. — Сергей удалился в кабинет.

Я пошел к входу встречать. Тут уже подвезло: инкассация недолго задерживалась и домчалась благополучно. Прямо на лестнице у Ромы перехватил сумку, поблагодарил их с охранником:

— Завтра получите бонус, хотя вы и нахомутали. Но все хорошо, что хорошо кончается.

Сергей тоже обрадовался, предложил виски, что было очень кстати. Деньги были упакованы в пластик блоками по 100 тысяч, в каждом блоке 10 пачек по 10 тысяч. Мы по пачкам перебили — сумма соответствовала, и, довольные, чокнулись двенадцатилетним чивасом безо льда и содовой. Кровь в жилах потекла веселей, подогретая энергией крупных денег и градусом крепкого алкоголя.

Так в заботах и день пролетел. Оксана совсем вырубила телефон, и это снова начало раздражать. Вечер оказался свободным: ни планов, ни желаний, на приключения не тянет. Решил отдохнуть и набраться сил, а завтра проведать Лизу с маленьким Вячеславом — они вместе с Аней летом жили в загородном доме. Позвонил Лизе, она не взяла трубку. Странное дело: с появлением мобильных телефонов стало как-то сложнее связаться с человеком. То занят, то не слышит и не видит, то и видит и слышит, но не хочет отвечать. Как ни удивительно, раньше проще было дозваниваться! Опять Высоцкий приходит на ум: «Ну вот уже ответили, ну здравствуй, это я!» А сегодня никаких усилий, никаких нервотрепок, ткни пальцем — и вот тебе связь хоть с Парижем, хоть с Америкой, а дозвониться трудней.

Сидел дома, нажимал на вискарь и думал о зове предков. Может быть, помимо кровного родства, есть пространство, где все мы инфернально существуем и общаемся без слов — как Интернет? В это пространство, в эту «сеть» мы попадаем после смерти, а иногда можем проведать наших предков или потомков — если «провайдер» такую опцию предоставит…

Лиза отзвонилась:

— Папа, привет, как ты поживаешь?

— Спасибо, все нормально, — ответил приветливо, а сам подумал: почему она никогда не наберет меня сама — просто так? Только когда ей нужно что-то. Аня и Оксана точно такие же. Как ни удивительно, чаще первыми звонят новые подружки, приглашают «кофе попить или в кино сходить». Их совершенно не смущает ни мой возраст, ни семейное положение. Я всегда даю понять, что женат: это многое упрощает.

— А ты как поживаешь? Как работа?

— Все хорошо, папа.

Вот только это «хорошо» слабо сказывалось на ее бюджете. Практически случайные заработки.

— Лиза, ты знаешь, я на днях побывал в селе, откуда род наш пошел. Видел нашего дальнего родственника, он тебе приходится, кажется, дедушкой сколько-то-юродным. Такой колоритный!

— Интересно, — вежливо сказала дочь, даже не стараясь придать голосу любопытство.

Я не удивился и не огорчился. Узнаю себя в ее возрасте: когда была возможность расспросить живых свидетелей истории рода, почти ни о чем не спрашивал, ничем не интересовался. А когда зажглось в сердце желание найти свои корни, когда стал исследовать факты, некого уже и спросить.

— Я в том селе много думал, и о вас с Вячеславом думал, давайте повидаемся завтра?

— Отлично, папа, только после обеда, ок? Приезжай, я уже буду к этому времени.

— Хорошо. Я утром в банк загляну — и к вам.

Внутри стало тепло-тепло. Ну, не обошлось без виски, хохотнул внутренний циник, однако я с радостью предвкушал завтрашний визит за город. Словно кот мягкими лапками топтался по мне — такое было послевкусие от разговора с дочкой. И я быстрей, чтобы не расплескать приятное ощущение, отправился спать. Снотворное решил не пить — кажется, я уже избавляюсь от этой зависимости. С этой мыслью, еще больше поднявшей настроение, и уснул.

Разбудил меня кот, выпустивший из подушечек когти и больно царапающий мне живот своим массажем. Какого хрена?! Не открывая глаз, резко махнул рукой по животу, сгоняя обнаглевшее животное, однако никого не нащупал и с ужасом спохватился: какой, к черту, кот, нет у меня никакого кота! Открыл глаза, уже зная, что увижу: лицо, занавешенное темными волосами, крупные налитые груди и массивные чресла. Руки с длинными неухоженными, но чистыми ногтями царапали мое тело. Я видел вздувшиеся вены на руках и желтые полукружья отросших ногтей.

— Пшла! — заорал и удивился: до сих пор мне не удавалось издать ни звука, когда являлась лярва. Несмотря на инфернальность ситуации, я испытывал веселую злость. И снова закричал:

— А ну пошла отсюда!

Лярва лишь крепче стиснула меня своими сильными, как у скаковой лошади, ногами — аж затрещали ребра. И продолжала царапаться.

— Ах ты ж сука! Тварь! — Я молотил руками по ее телесам, но руки, как и всегда, проваливались в воздух. Однако сегодня в ее визите было что-то не так, как обычно. Во-первых, я перестал быть немым. Во-вторых, лярва вела себя суетливей и исступленней — если бы эти нечисти могли нервничать, я бы сказал, что она нервничала. Исцарапанный живот болел так, что я испугался, как бы она не распорола его и не распотрошила меня.

Что там говорил дед Лука? Что лярву можно прогнать мыслями? Какими? И как это сделать? Я попытался сосредоточиться, но эта скотина, казалось, добралась до моих внутренностей и копалась в моих кишках.

— А-а-а-а! Чтоб тебя! Паскуда вонючая! — От бессилия я укусил свою ладонь и, чтоб отвлечься, стал вспоминать огороды возле хаты Луки: мальвы, колодец, тропинку. Три тропинки. Был же момент, когда мне показалось, что там три дорожки — и снова перед моими глазами как наяву возникли те извивающиеся в августовском жарком воздухе тропинки. Запахло полынью, которую я растер в руке и понюхал, чтоб не потерять сознание. Волчьей шерстью снова потянуло — ноздри явственно щекотал запах зверя, я вспомнил волка и Мусия, которых встретил на кладбище в селе.

Внезапно я почувствовал, что свободен. Марево перед глазами исчезло. Лярвы не было. Я положил обе руки на живот, со страхом ожидая, что сейчас наткнусь на горячую разорванную плоть, но нащупал только свой пупок и складку жира. Посмотрел — ни царапинки.

Итак, сегодня я смог заглянуть ей в лицо. Не увидел из-за волос, но — смог. И кричать у меня получилось. И мучила она меня совсем недолго. Это что же — мне удалось ее прогнать? Неужели я потихоньку начинаю давать ей отпор?

Встал, достал снотворное, запил его глотком виски и провалился в тяжелый душный сон — без сновидений и с непонятной болью в животе.

* * *

В девять утра явился в банк. Состояние хуже некуда: разбитость и злость. Выдал инкассаторам по 200 долларов за вчерашнее. Набрал Оксану. В ухе послышалась незнакомая речь: оператор сотовой связи что-то мне старательно объяснял. Язык не узнал. Арабский, турецкий? Неужели в Турцию подалась? Видимо, решила до 1 сентября отдохнуть. И мне показать, насколько независима. Умный ход, оценил я Оксану. Умный, потому что цепляет. Сначала не брать трубку, довести меня до раздражения, чуть ли не до исступления, а затем оказаться за границей. Думай теперь, где она, как там ребенок, и вообще, почему дуется. Хотя на последний вопрос ответ мне был хорошо известен.

Утомленный, огорченный и злой, после обеда я отправился к дочке с внуком в надежде найти умиротворение.

Приехал, набрал дочку, она сразу же открыла мне ворота. Заехал во двор, глазам предстала просто-таки картинка из глянца: Лиза держала за руку сына и улыбалась. Купальник насыщенного синего цвета подчеркивал загар, длинные светлые волосы распущены по плечам. Неподалеку на траву небрежно брошен легкий летний плед, рядом — широкополая соломенная шляпа. Хоть фотосессию делай. Я залюбовался.

— Деда! Марк! Здрасьте! — подпрыгивая на месте, кричал Вячеслав. Он был босиком и в полосатых синих трусиках в тон маминому купальнику. На голове голубая бейсбольная шапочка.

— Папа, тут солнцепек, давай сядем на веранде под маркизой, — предложила дочь. — Или ты хочешь в доме? Он отлично прохладу сохраняет.

Это я помнил, мы с Аней делали специальный проект, чтобы летом в доме было нежарко, а зимой сохранялось тепло. Архитектурное решение удалось, а вот семейное успешным не назовешь.

Лиза сообщила:

— Мама укатила в Ужгород на вернисаж, ее знакомая там выставляется.

— А жаль, я ее тоже с удовольствием бы повидал. — Я не врал, искренне хотелось рассказать Ане о поездке на родину Гладкохатых. Она бы слушала внимательно и с интересом.

Вручил внуку большую пожарную машину, купленную по пути в магазине «Сказка». Он обожал машины, особенно крупный транспорт — масштабный рос человек. Вячеслав с восторгом набросился на машину.

— Поужинаешь у нас? Маша приготовила плов.

Аппетита не было из-за проблем с Аликом, непонятки с Оксаной, да и кулинарные таланты их домработницы меня отнюдь не прельщали.

— Лучше завари мне мятный чай, и вот я прихватил твои любимые бисквиты, этого будет достаточно. — Мята росла вдоль забора у малинника, и ее успокоительные свойства очень пригодятся сейчас. — Только не делай крутой кипяток, он уничтожает вкус и целебные свойства. Хватит девяноста градусов. У тебя еще есть такой чайник?

Мы в семье раньше всегда пользовались чайниками, позволяющими устанавливать температуру, хотя они часто ломались. Привычка покупать именно такие чайники сохранилась и в Лизиной семье.

— Да, папа, он очень удобный, можно разные напитки готовить. Ты же знаешь, мы с мамой помешаны на очистке организма, нам много разных настоев надо пить.

Конечно, я помнил и даже наблюдал положительные результаты траволечения. И Аня, и Лиза прекрасно выглядели и редко подхватывали простуду. Вспомнился дед Лука с его травяным чаем, а уж про настойку молчу. Это наверняка семейное увлечение и передалось моими генами — ведь Лиза заразила Аню любовью к травам и всяческому детоксу. Мне было приятно думать, что в Лизе есть что-то оттуда — где растут мальвы под хатой, бродят неприкаянно волки с казаками и шумят тополя посреди поля.

— Неси мяту, присядем, я тебе про поездку расскажу.

Пока Вячеслав носился по лужайке с пожарной машиной, таская ее за веревочку, которую сам ухитрился привязать, я рассказал Лизе, что видел и кого встречал. О «Солнечном луче» и фокусах Алика не упоминал.

— Ты слушай и запоминай, потом сыну и внукам тоже расскажешь, — наставлял я дочь. — А то я вон — упустил время, теперь крепко жалею!

— Обязательно, папа, — кивнула дочь, но я не мог понять, то ли ее воспитание говорит, то ли действительно ей интересна семейная сага.

— А как твои успехи? Есть заказы серьезные? — Я знал, что затрагиваю тему, которая ей не нравится.

— Попадаются, но редко. Сейчас даже сотрудников сокращаю.

Повисла тягостная пауза. Мне было больно это слушать, хотелось, чтобы дочка процветала, а не делала вид, что преуспевает. А она прекрасно понимала, что не оправдывает мои ожидания, и это ее удручало.

— А Юра где? — спросил я про мужа Лизы. Они одного возраста, и он тоже рекламщик.

— Сегодня вторник, он играет в баскетбол, приедет часов в одиннадцать, — как-то невесело сказала дочь.

— Так это же хорошо! — с энтузиазмом подхватил я. — Спортом занимается!

— Было бы хорошо, если бы он деньги приносил! — вдруг вырвалось у Лизы. Раньше я от нее подобных нареканий никогда не слышал. Мне стало горько, потому что я ведь сделал все возможное и невозможное, чтобы Лиза стала хорошим экономистом и сделала карьеру. Но как же она, влюбившись в Юру, рвалась в Киев после окончания Техасского университета! Как ничего не желала слышать о загранице, не захотела там оставаться ни дня, предпочла замужество в Украине перспективной работе в Штатах!

Мой план по Америке тогда не осуществился, что я теперь мог сказать? «Я тебя предупреждал»? Так мне ответят, что я накаркал. Поэтому предпочитал помалкивать. Тем более что Лиза всегда выглядела довольной жизнью, ни на что не жаловалась. И это не было притворством: жили они хорошо, ладили между собой и вообще были красивой парой, но с рождением ребенка понадобилось больше денег. Вдобавок их окружала успешная молодежь или дети очень богатых родителей. Лизе с Юрой тоже хотелось жить на высоком уровне, однако Аня и я уже не могли в полной мере обеспечивать их запросы.

Юрий увлекался баскетболом, а еще больше рыбалкой, но Лизу это, похоже, не радовало. Хотя всегда была свежая рыба, а главное — муж не бабник, не наркоман, не алкоголик, о чем я ей иногда напоминал. И сейчас напомнил:

— Лиза, поверь, тебе грех на мужа жаловаться. Мне такие примеры известны, что куда там фильмам-триллерам! Живи и радуйся.

Про то, что она сейчас могла бы жить и радоваться где-нибудь в США, не сказал, хотя язык чесался.

Жара уже спала, я позвал Вячеслава:

— Друг! Пойдем погуляем? — Мальчик радостно согласился. Лиза одела его в джинсовые шорты, сандалии, рубашку-поло. Мы вышли за ворота и отправились через лежащий перед домом луг в дубовую рощу. Внук мужественно тянул за собой на белой веревке красную пожарную машину, не поддавшись на уговоры оставить ее дома. Левую руку он дал мне, и я чувствовал мягкую кожу пухлой ладошки, однако хватка у него была крепкая.

Лиза с кем-то зависла на телефоне, с нами не пошла, а меня это не огорчило.

Мы шли по тропинке, машина тарахтела за нами, цеплялась за кустики и бугорки, Вячеслава это ничуть не смущало, он ее высвобождал и продолжал тянуть. Пели птицы, но, к стыду своему, я не мог определить, где чьи голоса. Нечему было научить внука, а вот мои предки хуторяне наверняка знали всех птиц, и дед Лука знает. А я что? Могу узнать кукушку, соловья, ворону, да еще крик чайки — и то когда вижу ее.

Тут мне повезло, впереди по тропинке мелькнула серая птичка.

— Смотри, смотри, — закричал я, приподняв малого на руках, — это серая трясогузка побежала! Есть еще желтые такие! — Я так обрадовался, словно увидел северное сияние. Это была птица из моего детства, мне дедушка на даче показывал трясогузок.

Тропинка вела нас через луг, обсаженный одичавшими грушами. Видно было, что посажены они по науке, с выдержанными промежутками, но плоды очень маленькие и листья тоже. Не то что у деда Луки.

Вячеслав потащил меня за дубовую рощицу — к озеру, он любил наблюдать за водой, кидать туда камни, ловить лягушек. Мы посидели на рыбацком мостике, поколотили по воде палкой, пошвыряли щебень в воду. У меня получалось кинуть камешек так, чтоб он раза три подпрыгнул на водной глади, и внука это восхищало. Он заливался смехом и так восторженно кричал: «Деда, научи меня так кидать!», так гордился мной, так наслаждался этими минутами, что мне вдруг стало… стыдно. Черт возьми, как мы живем, зачем мы живем? В погоне за деньгами! И опять — зачем нам столько денег? Модная одежда, крутые тачки, раскрученные рестораны, длинноногие мисски — одинаковы с лица, как та дорадо, которую они заказывают. На что мы просираем жизнь? Дает ли эта гонка нам счастье? Да, я испытываю удовлетворение, покупая новый джип, но это именно что удовлетворение, а счастлив я сейчас, увидев бегущую по тропинке трясогузку.

Я вдруг понял, что счастье и удовлетворение — совсем разные состояния, и что всю свою жизнь я гонюсь за тем, чтобы накормить какой-то исполинский желудок, который как грозовая туча навис над моей жизнью, и я набиваю это брюхо едой, бросаю в него дорогие автомобили, шикарные курорты, телок в джакузи, квартиры, дачи, престижные тусовки… А желудку все мало, чуть зазеваешься — он урчит от голода, требуя новой еды, нависает надо мной, грозя когда-нибудь лопнуть и завалить меня непереваренными остатками роскошной жизни…

Удовлетворение — это сытость, понял я. А счастье никак с этим огромным желудком не связано. Счастье — это там, где сердце и чуть пониже, в районе солнечного сплетения. Счастье — это радость. И вот я с пятилетним внуком абсолютно счастлив. Ему нужно только мое внимание, наши совместные игры, и он это тоже запомнит, как я запомнил рассказ дедушки о трясогузке, и, может, расскажет своим внукам. И его тоже накроет прозрение: на что мы просираем свою жизнь? Очень надеюсь, этот момент случится раньше, чем у меня, и у Вячеслава будет больше времени, чтобы сделать свою жизнь счастливой.

А у тебя, Марк? Есть ли это время у тебя? И готов ли ты быть счастливым? А главное — как? Как быть счастливым?

Вячеслав воскликнул:

— Дед, смотри, какая красивая звезда!

Мальчик показывал не в небо, а на гладкую поверхность воды. Уже начало смеркаться, появились луна и эта яркая одинокая звездочка.

— Давай пойдем за ней, Марк!

Взявшись снова за руки, мы отправились через кусты в обход озера, направляясь к незастроенному соседскому участку. Вячеслав был увлечен преследованием звезды и позволил мне нести пожарную машину. Мы пробирались через высокую траву и кусты, вспугивали неизвестных птиц, листья и ветки задевали руки и лицо.

— Слава, ты же в шортах, комары закусают, крапива попадется, — но внук меня не слышал, он увлеченно следовал за путеводной звездой.

«Мы шли по тропинке, машина тарахтела за нами…»

Наконец стемнело, Вячеслав остановился и честно признался:

— Дед, что-то совсем темно, у тебя есть фонарик?

— Есть вот в телефоне, сейчас включу. — Телефон еще держал заряд, и это нам помогло правильно выбрать обратный путь.

Идти в темноте было слегка страшно, хоть и знакомая территория, и ушли мы недалеко. Но жутковато было только мне: внук не вешал нос и смело шагал, подбадривая меня своей непосредственностью.

У наших ворот стояла Лиза:

— Где же вы подевались?

— Мы искали звезду! — гордо ответил Вячеслав.

Тут только я увидел комариные укусы на его ножках и своих руках.

— Лиза, давай смажем укусы, — виновато сказал я. — Мы загулялись сегодня и комаров покормили.

Дочка махнула рукой:

— Сейчас принесу аптечку, комаров тут хватает, ничего страшного. Пойдемте пить чай.

Внук после прогулки проголодался и с аппетитом ужинал, Лиза смеялась, когда я рассказывал про то, как священник не хотел идти к деду Луке, мятный чай был очень вкусным, и напряжение этого дня словно смывалось вечерним воздухом и стекало куда-то прочь в невидимую воронку.

Когда я собрался уезжать, Вячеслав подошел, обнял мою ногу, притянул к себе. Я наклонился, внук чмокнул меня в щеку и шепнул: «Марк, я тебя люблю!»

За всю свою жизнь я не слышал искренней признания.

Глава шестая

Утро выдалось умиротворенное. Вчерашняя прогулка с внуком, казалось, изменила мои внутренние настройки: я отлично выспался, чувствовал себя бодрым, даже кофе не хотелось — редкий случай! Организм не требовал, чтоб его подстегнули, сам вошел в тонус, поэтому я медленно смаковал чай с шиповником, не спеша одевался, обдумывая, как и дальше избежать нервотрепки и сделать сегодняшний день приятно-конструктивным. В банк отправился, чуть ли не насвистывая прилипчивую песенку Сердючки: «Ха-ра-шо, все будет харашо!»

Не успел зайти в кабинет, как появился Леша, довольно улыбаясь: в семь утра звонил Алик, сообщил, что выезжает к нам.

— Надеюсь, с деньгами, — не удержался от скепсиса.

— А иначе зачем ему ехать? — не понял шутку партнер и уселся в кресло в позе нога на ногу.

— Ну да. — Я посмотрел на его обувь — как обычно, дорогие туфли нуждаются в чистке. Вот бывает же такой эффект: Алексей одевался дорого и с претензией, но вещи смотрелись на нем как самопал. И не то чтобы неряшливость (хотя хронически не чищенные туфли это неряшливость и есть), и не то чтобы неухоженность — Алексей следил за собой, а вот поди ж ты, вещи на нем тускнели, теряли вид, выглядели дешевкой. Возможно, такой эффект возникает, когда человеку недостает внутренней силы, энергии, когда он в напряженных ситуациях не звенит, как сталь, а обмякает, отсыревает — и поэтому одежда на нем обмякает тоже.

Алексей заерзал в кресле, словно уловив, о чем я думаю, торопливо поднялся и вышел со словами: «Пойду поработаю».

Ха-ра-шо, все будет харашо.

Не умолкали телефоны — мобилка и внутренний. Контрагенты и клиенты хотели встречаться и обсуждать новые схемы сотрудничества, кредиты, инвестиции. Странички в ежедневнике быстро заполнялись записями о встречах. Опыт показывал, что если 1 % из всех предлагаемых проектов оказывался успешным, то это был очень хороший результат. Но приходилось рассматривать все, анализировать, просчитывать, тратить время, силы — а как иначе? Из сотни встреч продуктивна одна, из тысячи — десять, поэтому лучше найти энергию на тысячу. Тот же опыт позволял мне быстро вычислять попытки обмана, видеть человеческую глупость и жадность или элементарное непонимание рынка и производства. Не все партнеры и клиенты понимали, что такое скрытые расходы и подводные камни, имеющиеся в любом бизнесе.

Время за текучкой пролетело быстро. В начале первого появилась парочка: Леша и Алик с блестящим от пота лицом, жирными волосами. Он всегда был крупным, а в последнее время раздобрел еще больше, залоснился. Впрочем, сейчас на лоск не осталось и намека.

— Вот, привез штраф, — с понурым видом произнес наш директор филиала и протянул небольшой черный кулек. Я заметил темное полукружье пота у него под мышкой.

— Во-первых, добрый день. Во-вторых, это не штраф, а компенсация потерь акционеров, — пояснил я. — Штраф мы еще тебе определим. Сколько тут?

— Сто пятьдесят. — Алик старался не встречаться со мной взглядом.

— Разве Алексей не звонил, что нужно двести?

— Конечно, он сказал, но я не успел собрать, сумма немаленькая, потом довезу, — принялся оправдываться Алик.

— Хорошо, что привез, но как тебя угораздило такое большое количество нала выдавать? Само слово «миллиард» впечатляет, даже если это не доллары!

— Так я с Алексеем говорил, что увеличу обороты, — стал съезжать Алик.

Леше не понравилось, что его делают крайним:

— А вот не надо! Ты сказал, что филиал еле сводит концы с концами и ты больше в кассе будешь выдавать, но не столько же!

— И откуда ты взял такой поток безнала? — поинтересовался я. Хотя уже знал от управляющего, что деньги заходили из Харькова и Днепропетровска.

— Да вот, подвернулась пара крутых клиентов, — туманно ответил Алик. Ему очень не хотелось развивать тему. Мне тоже не особо улыбалось раскапывать чужие махинации, однако придется.

— Но это не бюджетные средства? — продолжал углубляться я. По нашим распечаткам было видно, что деньги приходили из каких-то непонятных фирмочек, а точнее — из вполне очевидных так называемых «прокладок». За содействие воровству из бюджета наказывали строго, поэтому тарифы на эти услуги были очень высокими и доходили до 50 % потерь, к тому же требовались сложные схемы. Нам сверху запрещали такими делами заниматься.

— Что ты, что ты, нет-нет! Я же знаю установку! — засуетился Алик.

— Смотри, сразу будешь крайним, если что! — пригрозил ему. — Чем эти клиенты занимаются?

— В Харькове — торговцы, наши, днепропетровцы, по металлу работают. — Алик сглотнул.

Хорошо, если все так, как он говорит.

— Когда же полтинник привезешь? — решил еще придавить его.

— Через неделю, клянусь! — пообещал Алик.

Я позвал водителя Сашу, сказал ему отнести в кассу пакет с деньгами — чтобы пересчитали, а затем велел спрятать в мою ячейку в банковском хранилище.

Сидели молча, Алик обливался по́том, хотя кондиционер давал прохладу. И он по-прежнему не смотрел в глаза, что было подозрительно. Позвонила завкассой и подтвердила сумму. Алик немного расслабился.

— Езжай, привезешь хвост, и будем дальше решать, что делать, — отпустил я его.

Алика как ветром сдуло.

Сидеть в офисе не хотелось, мне нужно было немедленно куда-то уехать, чтоб стряхнуть неприятный разговор. А поеду-ка я в зал! Вот это здравая идея. Я и так пропустил несколько тренировок, да и третий нижний позвонок начал беспокоить. С позвонком — давняя проблема, а тут и на машине долго путешествовал, и в офисе просиживал, да и стрессов выше головы. Словом, пора и спину растянуть, и тело встряхнуть.

Набрал Геннадия, тренера-ортопеда, спросил, можно ли ехать. Без его присмотра я в зале не тренировался. Гена ответил, что людей сейчас немного, и я обрадовался. Дело в том, что этот спортзал — специализированный, для тех, у кого определенные проблемы с позвоночником или суставами, поэтому Гена был нарасхват. Заниматься нужно только под контролем либо Геннадия, либо его помощников — что вполне понятно, ведь сюда приходят не попу качать, а здоровье восстановить. Естественно, и расценки были существенно выше, чем в обычных спортивных заведениях, однако мне нравилось, когда персонально мне уделяют внимание. Оксана и Аня подкалывали: «Ты без нянек не можешь». Хотя это смотря как повернуть. Для кого-то нянька, а для кого-то гуру или тренер, профессионал, которого надо слушаться и который ориентирует тебя в сфере, где ты ни черта не смыслишь. Что касается внимания — это правда, я любил, когда мной интересуются, ухаживают, заботятся. Что тут плохого? В каждом из нас есть своя нарциссическая часть, и мой нарцисс еще вовсе не требователен по сравнению с другими.

Было градусов 30, и мой внутренний голос робко предложил: «А, может, ну его? Жара, лучше не нагружаться, а пройтись у речки!» Однако я своего внутреннего лентяя не послушал. В просторном спортивном зале на последнем этаже ведомственной больницы прекрасно работали кондиционеры, и никакая жара никаким лентяям не могла помешать заняться своим телом. Доехали мы на Соломенку быстро, без пробок: город был полупустым, многие еще не вернулись из отпусков.

Достал из багажника спортивную форму (всегда вожу в багажнике несколько чистых комплектов), вошел в прохладный вестибюль, все-таки поддался лентяйскому искушению — так уж и быть! — и доехал до седьмого этажа лифтом, мысленно укоряя себя, что нужно бы пешком. Послушно надел бахилы, быстренько переоделся. Вышел в зал, поболтали с Геной про симпатичных барышень, что тренировались в разных углах зала, и я побежал на кардиотренажере, с удовольствием ощущая, как тело начинает наливаться приятной и упругой энергией. Потом перешел на пресс. И — раздался звонок. Вообще-то правила зала запрещали пользоваться телефонами во время тренировок, но Гена делал мне поблажку и не придирался.

Пару секунд раздумывал: брать трубку или махнуть рукой, но телефон продолжал звонить, и пришлось подойти к столу. Взял мобилку — кольнула тревога: звонок от Игоря, шефа нашей безопасности. Ничего хорошего это не предвещало, безопасник звонил или приходил, только когда возникали проблемы. У меня уже выработался рефлекс: если проявился Игорь — жди геморроя.

К сожалению, я не ошибся. Игорь, не здороваясь, закричал:

— Марк, у нас гости! Человек пятнадцать! Есть автоматчики!

— Игорь! Кто они? Какие у них бумаги? — Кажется, я тоже закричал, потому что люди в зале настороженно смотрели в мою сторону, а лицо тренера посуровело. Вышел в раздевалку, хорошо, что там никого не было.

— Очень странное постановление районного судьи, — понизил голос начальник безопасности.

— Блин! Зачем вы их пустили? Вызовите службу охраны, тяните время! — Я мерил шагами раздевалку.

— Сразу вызвали, охрана приехала, разговаривают у входа с их руководителем, но нам не помогают.

Понятно, что органы не будут мешать друг другу, хоть мы и подкармливали начальство охранной милиции.

Игорь продолжал:

— Никто им не открывал! Они с ходу высадили двери тараном, носятся по банку, ищут руководителей.

Я тихо возрадовался, что мы предусмотрительно не развешивали табличек, кто в каком кабинете. Этому нас научил опыт прошлых «масок-шоу», как в финансово-бизнесовых кругах называли подобные наезды.

— Пишите все на видео! — Совет излишний, я знал, что и так делается все возможное и невозможное.

— Да пишем, только они две камеры уже раздолбали в холле!

И этот вопрос мы у себя продумали — были камеры на виду, а были замаскированные. Дорогого оборудования было жалко, хотя, кажется, грядут расходы и покрупнее. Игорь в унисон моим невеселым мыслям сообщил:

— Сотрудников всех сгоняют в коридор, мобилки забирают. Тебя ищут!

— А ты сам где?

— Успел выскочить во двор через инкассаторский бункер! — отрапортовал безопасник. Вот уж точно, офицерская выучка СБУ даром не пропадает.

Адреналин ударил в голову, сковал руки, скрутил желудок. Как-то я прочел в статье, что в животе есть второй мозг, именно он первым реагирует на опасность. У меня так и происходит — хорошо, что в раздевалке был туалет, и я рванул туда. Успел крикнуть Игорю:

— Сейчас перезвоню, надо подумать!

Сижу в туалете, голова лихорадочно работает. Как такое могло произойти? Помимо платы за «генеральную лицензию» на самый верх мы не экономили на поддержке среднего звена, и даже прапорщики в группах захвата тоже получали нашу подкормку. А тут никто не предупредил, совершенно врасплох застали!

Позвонить никому невозможно, телефоны у людей забрали, обыскивают все кабинеты. Надо сосредоточиться, продумать ответные шаги, но нужно знать, кто нанес удар! Набираю Игоря.

Гудок идет, но почему нет ответа? Мы же только что разговаривали! Фух! Слышу Игоря:

— Что делать, Марк?

— Первое: постарайся узнать, что за люди приехали, почему? Но старайся сохранять свободу передвижения. Второе: позвони своим кротам, уточни, почему никто не предупредил?

Безопасник возразил:

— Кто ж об этом по телефону говорит? Надо ехать и разговаривать в забегаловке какой-нибудь.

Конечно, он тыщу раз прав, я и сам всегда требую минимизировать болтовню по телефону, а тут забылся. Нервы ни к черту.

— Ладно, Игорь, подумай, как узнать по косвенным данным, береги связь.

— Марк, я выйду на улицу, осмотрю все вокруг, а ты жми к «крыше» и жалуйся!

— Только не нарывайся! — и эти слова были излишними, впрочем, как и его совет «жать к «крыше». Мы оба все прекрасно понимали.

Все еще не слезая с горшка, набрал Сергея. Не отвечает! На важной встрече? Впрочем, неважных у него не бывает. Бегом переодеваться — и к нему в офис.

Да, а в офисе же остался Алексей, спохватился я. Как он там? Может, успел выскочить? Набираю его мобильный — гудки идут, ответа нет. Звоню на прямой городской номер, опять трубку не берут, Лене в приемную звоню — с тем же успехом. Твою мать!

Выскочил в раздевалку, чуть не врезался в парня, который переодевался. Извинился, торопливо натянул брюки, мокасины и тенниску, понесся к лифту. Обнаружил, что забыл в раздевалке спортивную форму. Но мне было не до формы сейчас.

Прыгнул в машину:

— Саша, гони в офис Сергея!

— Что, шеф, сильно жмут?

— А ты откуда знаешь?

— Ленка успела позвонить, что ломятся, да и по лицу вашему видно.

— А что же ты мне не позвонил?

— Так я звонил, и она тоже, занято было.

Да, действительно, на экране служебного айфона — куча пропущенных, много и на личном. Телефон в руках зазвонил. Игорь.

— Марк! Их два автобуса приехало с житомирскими номерами, стоят на соседней улице. И одни «Жигули».

Так вот почему киевляне не предупредили: специально пригнали группу захвата из другого города, чтобы местные не знали.

— Но хуже всего — Алексея увезли, была еще легковушка у них, на ней утянули его, в наручниках даже, — Игорь говорил спокойно, однако было понятно, что нервничает.

Дело принимало нешуточный оборот. Неужели Лешу потащили в Житомир? Там жуткий следственный изолятор, я слышал. Скорее найти Сергея! Набираю еще раз, долго жду, нет ответа. Пишу СМС: «Привет. Срочно позвони!!!»

Сам перекрестился: как же вовремя я смотался на тренировку, теперь могу действовать.

Телефон меланхолично зазвучал нежной инструменталкой — у Ани была своя мелодия:

— Марк! Что происходит?! У меня в офисе обыск, двери поломали! — Аня была напугана, срывалась в крик.

— А ты там сейчас?

— Нет, Бог миловал, в Ужгороде еще.

— Анечка, ты не волнуйся, сейчас порешаем все. — Надо ее успокоить, не рассказывать о том, что происходит.

Вот это ласковое «Анечка» меня выдало. Бывшая жена догадалась, что тут дела закручиваются не на шутку, и возмутилась. Уже не раз я наблюдал, как гнев, возмущение, ярость парадоксальным образом успокаивают человека: страх вытесняется другой, более здоровой эмоцией. Страх парализует человека, а возмущение, наоборот, разогревает, побуждает шевелиться, сжигает стресс. Пусть лучше возмущается.

— Сколько мне терпеть еще такое? Уже в разводе давно, а меня достают! — бушевала бывшая жена.

— Ну, прости, все будет в порядке, потерпи немножко.

— Опять компьютеры заберут, у меня там все каталоги картин, клиентская база! — продолжала нагнетать Аня.

— Потом вернут, — успокаивал я.

— В прошлый раз вернули через месяц, и они не работали, все сожгли внутри! — Аня кричала уже в полный голос.

— Я тебе опять новые куплю, более современные.

— А данные?! Данные! Они же будут утеряны! — Это да, для нее большой удар. Я потер лоб, голова начинала трещать.

— Послушай, я сейчас еду, ты догадываешься, к кому. Все будет хорошо. — Надо постараться ее успокоить, сейчас только истерик женских не хватало.

— Информируй меня, ты же знаешь, как я переживаю! — Ярость Ани утихла, снова вернулся испуг, голос задрожал.

Она всегда очень переживала, тревожилась, богатое воображение рисовало самые страшные картины, поэтому я старался скрывать от нее все превратности и нюансы моего бизнеса. Чаще всего Аня видела мою работу с приятного фасада: социальный статус, деньги, машины, жилье, влиятельные связи, заграничные путешествия. Оксана была другая. Она всегда спокойно реагировала на подобные наезды, считая их неотъемлемой частью украинского крупного бизнеса. Возможно, просто была по характеру более стрессоустойчивой и приземленной, в отличие от романтичной и чувствительной Ани. Или же многое узнала об изнанке отечественного бизнеса от мужа-налоговика, и это открыло ей глаза и закалило. Я перевел дух: если Оксана с Костей уехали, это замечательно, волны до нее нескоро докатятся.

Постучал телефоном по лбу, растирая точку между бровями, которая пульсировала тупой болью. То, что прибежали к Ане, было красноречиво и усугубляло ситуацию: если в банке нас было несколько акционеров, то офис принадлежал фирме, зарегистрированной на меня и Аню. Получается, цель — я? Или же они так подробно по всем учредителям банка пошли? Черт, черт, ну где же Сергей? Теряем драгоценное время! Опыт показывал, если не решим сегодня, завтра будет труднее и дороже! Все большее количество сотрудников компетентных органов будут завтра в курсе дела, все больше нервов и денег потянет этот снежный ком, грозящий превратиться в лавину.

Безмятежный полупустой летний город за окном лишь усиливал напряжение. В триллерах часто режиссеры работают на контрастах: какой-нибудь миленький пейзаж, а потом — бац! — и появляется монстр. Интересно, возможен ли в принципе бизнес без этих «бу-эффектов»?

Подкатили к офису Сергея, я пулей помчался в приемную: под крылом народного депутата безопаснее, чем на улице. Хотя и это не стопроцентная защита, но, во всяком случае, есть надежда, что тут не сразу достанут.

Рита, секретарша, сказала, что Сергей будет к четырем. Ждать почти час. Как по команде затрезвонили мои телефоны: клиенты уже узнали, что у банка проблемы. Я набрался терпения и, вложив в голос все ресурсы благожелательности, говорил, что волноваться нечего, это недоразумение.

Очень нелегко успокаивать чьи-то разгулявшиеся нервы, когда твои собственные натянуты до немыслимого предела и вот-вот лопнут.

Наконец появился Сергей, и по его взгляду я понял, что он в курсе. Взгляд был как у хирурга: серьезно-непреклонным и сочувствующим одновременно. Наверное, прочел все по моей физиономии и обо всем догадался в секунды — он был прирожденный психолог. А может, секретарша ему позвонила или еще кто-то.

— У нас кино крутят в банке! — вскричал я, как только Сергей подошел ближе. «Крутить кино» означало то же самое, что маски-шоу или форс-мажор: высшая степень наезда на бизнес-структуру с участием вооруженных спецслужб, обязательного обыска, изъятия денежных средств (на них охотились в первую очередь), компьютеров и другой техники.

— Минуточку подожди еще, пойду по спецсвязи поговорю с Генералом, что-то он мне звонил, — спокойно сказал Сергей. Я восхитился: ну и выдержка у него! Таким тоном хирург произносит: «Готовьте стол, сейчас начнем».

— Сережа, только скажи Генералу — они Алексея увезли, нельзя время терять!

Мы не сомневались, что Леша будет молчать или валять дурака, но лучше его оттуда вытащить поскорей: выдерживать допросы неприятно, а в камере еще хуже.

Сергей быстрым шагом ушел в свой кабинет, вернулся минут через пятнадцать. Теперь он выглядел как хирург, у которого во время операции что-то пошло не так. Потер озадаченно подбородок:

— Марк, что за херня? Совершенно непонятная ситуация, Генерал сам все узнал, только когда группа приехала из Житомира. Конкретная разработка нашего банка, тебя ищут. Алексея скоро отпустят.

Вот что значит — вовремя мы Генералу бонус за июль выплатили.

Сергей снова ушел в свой кабинет, я глянул на телефон, увидел, что названивал Игорь, набрал его.

— Марк, есть проблемы. Они вскрыли твою ячейку в депозитарии.

— Как это? Был ордер на обыск именно ее?

— Да нет, в том-то и дело, ордер только на обыск банка. Нас, оказывается, пристегнули к какому-то старому уголовному делу по какой-то неизвестной житомирской фирме, — Игорь пояснял сухо и бесстрастно. — Деньги все забрали.

— А чьи еще? Лешину ячейку тоже вскрыли?

— Нет, только твою.

Я расхохотался, испытывая невероятное облегчение: словно повернулся во мне какой-то рубильник и плотину прорвало, наружу хлынули потоки грязной мутной воды. Да, на дне остаются ил, грязь, мусор и прочая пакость, однако это уже обнажившаяся пакость, а значит, понятная.

— Марк, ты что? — обеспокоенно спросила трубка. Игорь, наверное, думает, что у меня нервный срыв.

Ах ты ж сука, ах ты ж хитрый, но тупой сучонок, Алик! На жадности погорел — знал ведь, куда положили его 150 тысяч долларов! Скурвился наш директор, выходит, окончательно. Так вот откуда ноги растут! Но для Алика это слишком крупная и быстро спланированная акция. Он действует явно не один, в этой истории участвуют люди поумней и поопытней.

— Ну, вы молодцы! Информатора твоего особо поблагодарим, а ты продолжай мониторить. Мы тут включились уже, — послал я ему позитив, остальное он поймет.

Зазвонил телефон. Леша!

— Вот мы снова на связи! — радостно сказал я. — Надо было и тебе из офиса уезжать.

— Да уж, — согласился он. Алексей был опытный боец и лишнего по телефону не болтал. — Раз я тебе звоню, это значит — вы там включились.

— Да, работаем все.

— Ну спасибо, поеду отсыпаться, — прозвучало как-то по-домашнему, словно мы болтали с ним после корпоративной вечеринки. Хотя я был уверен, что он помчится к своим агентам выяснять, что к чему. — Завтра увидимся.

— До завтра, — ответил я.

Как бы мне сейчас хотелось услышать слова поддержки от Оксаны, но где она? Тянуло уткнуться в теплое женское плечо, закрыть глаза, и чтоб весь этот кошмар со взломом ячейки и предательством Алика оказался дурным сном.

Набрал Аню:

— Что там у вас в офисе? Убрались уже?

Она уже немного успокоилась, и, хотя была явно расстроена, держала себя в руках:

— Уехали, ничего, конечно, не нашли и непонятно что искали. Компьютеры забрали, но разрешили скопировать на флешку списки клиентов и картин. А под конец очень вежливые стали, им кто-то позвонил, и они заметно переменились.

— Ты не нервничай, завтра дожмем их, — успокаивал я Аню и себя заодно.

— Марк… — Аня помолчала и вдруг ласково сказала: — Я верю в тебя!

У меня запершило в горле.

— А я в тебя, — прошептал. И добавил: — Спасибо тебе, целую тебя.

— Береги себя, Марк, — тоже перейдя на шепот, взволнованно произнесла Аня. — Ты же знаешь…

Она не договорила.

— Знаю, — ответил. — Как и ты…

Несмотря на годы, прожитые врозь, на периоды охлаждений, ошибки, обиды и недоразумения, наша духовная близость не рушилась. Чтобы убедиться в этом, я был готов пережить весь сегодняшний ужас снова.

Вошел Сергей, предложил:

— Оставайся на ночь здесь, домой тебе не стоит ехать. А я до завтра постараюсь разузнать, с чего вдруг на банк такие наезды.

Он был прав, и я остался.

Среди ночи проснулся в тревоге. Что же я сделал со своей жизнью? Мне 58 лет, я ночую в офисе чужого человека, прячусь от непонятно кого, из-за меня страдает моя первая любовь, моя первая женщина, с которой мы были счастливы, а потом вдруг стали несчастливы. Почему? Почему так вышло? Почему среди миллиона пропущенных звонков нет того единственного, который мне сейчас так нужен? Где женщина, поманившая меня в новую жизнь, давшая надежду, что все еще можно переиграть, переписать, что в жизни бывают черновики, на которых можно потренироваться, и что можно в любой момент написать чистовик — набело, красивым почерком, словно и не было клякс и зачеркиваний в прошлом…

Надежду дала мне Оксана или иллюзию? Но постой, разве она обещала мне вторую молодость и вторую жизнь? Разве не сам я ухватился за эту ниточку, страстно желая, чтобы она вывела меня из лабиринта — туда, где светит солнце, где я снова молод и нет никаких проблем? Оправдались ли мои надежды? Стоила ли моя вторая жизнь такой платы, как первая жизнь с Аней?

Сорвал с себя влажную майку, скомкал, обтер грудь, шею. Надо встать, умыться, но я был слишком скован тревогой, чтобы подниматься, включать воду — казалось, этими звуками я нарушу какую-то условную договоренность с дремлющими во мне монстрами, и они окончательно сведут меня с ума.

Даже не глядя на часы, я знал, что сейчас около четырех утра. Так и есть: 3.53. Время дьявола, оно же — время быка. Самое темное, самое жуткое. Говорят, в это время ангелы ненадолго покидают человека и его мыслями завладевают демоны. Действительно, чего только не лезет в голову перед рассветом! Днем потом удивляешься, если вспомнишь, конечно: это ж надо было до такого додуматься! Как-то я оказался в одной компании с профессором психологии, и он сказал, что этим предрассветным мыслям стоит верить больше, чем дневным. Помню, вся компания удивилась: «Но почему, профессор? Это же говорят наши страхи, наши демоны, зачем к ним прислушиваться?» Ученый мягко возразил: «В так называемый час дьявола с нами говорит подсознание. Не чей-то чужой голос извне нам нашептывает, а мы сами задаем себе те вопросы, которые сознание вытесняет, прячет от нас. То, что днем ночные мысли кажутся нам нелепыми, совершенно объяснимо: ведь психика старается помочь нам отвлечься от проблем, забыть о неудобных вопросах. Сознание наше — отличный лакировщик действительности, а вот подсознание — честное и бескомпромиссное. Именно подсознание безошибочно сканирует ситуацию, состояние человека и ночью выдает нам то, что мы предпочли бы не замечать».

С тех пор я не раз убеждался в верности слов профессора. Но с тревогой такой мощи, пожалуй, встречаюсь впервые. Что ж, Марк, видимо, пришло время заново осмысливать свою жизнь. Уж слишком много всего разного за последние две недели с тобой происходит впервые. Вот и в депутатском офисе ты впервые ночуешь. Я старался призвать на помощь чувство юмора, представлял, как выгляжу со стороны — скрюченный страхом, мокрый от пота, сжимающий телефон и предающийся философским размышлениям. Но было не до шуток.

Сердце стучало как бешеное, в голове метались вопросы, на которые у меня не было ответов: «Неужели это та жизнь, которую я хотел? Неужели это все и больше ничего нового и хорошего уже не будет? Я буду наблюдать, как растут внук и сын, время от времени буду спать с моделями; у меня будут появляться новые машины и новые морщины; я сношу пару сотен дорогих трусов размера XL; выпью, если повезет, еще сотню бутылок виски… И это все?!»

Хотелось кричать. Я уткнулся лицом в подушку и застонал. Звук моего стона в тишине чужого офиса показался таким диким, что я хохотнул. Что тоже было дико.

Марк, дыши. Я стал втягивать в себя воздух — прерывисто, с трудом, словно что-то в животе не давало воздуху входить в меня. Так, теперь считай и медленно выпускай — раз, два, три… Я открыл глаза. Комната кружилась. Блин, да что ж это со мной такое? Сердце стало давить, вот уже и рука вроде отнимается, сейчас меня кондратий хватит, что я буду делать? Бежать к охране? Остатками критического мышления я представил эту картину: всклокоченный полуголый дядька выскакивает с воплем из приемной народного избранника. Глас народа среди ночи. Марк, а ведь дед Лука прав! Тебе срочно надо разобраться, почему в твоей жизни все складывается именно так.

Мысль о Луке меня немного успокоила. Стало легче дышать. Может, еще не все потеряно? Да, многое в жизни я просрал, много накосячил, но ведь еще есть время и возможность что-то изменить? Я стал думать о трех тропинках возле колодца. В тот момент меня ведь тоже накрыло паникой, и «Скорую помощь» я не вызвал только из боязни опозориться, но потом же все прошло!

Тревога, сковавшая тело, ослабла. Я сел на диванчике, осторожно повертел головой туда-сюда. Комната больше не кружилась. Время моих демонов на сегодня вышло.

Утром меня разбудил Сергей.

— Ну привет, герой-любовник! — с загадочной улыбкой произнес он.

Что это он? При чем тут герой-любовник?

— Ты чего это расшутился? — заволновался я. В желудке закололо.

— Мы уже почти все выяснили, остались некоторые штрихи, — резко погасил улыбку Сергей. — Сегодня ты можешь перестать продавливать мой итальянский диван и ехать домой.

Меня отпустило.

— Супер! Спасибо! — Я перевел дух.

— Пойдешь в банк, — деловито продолжал Сергей. — Проведи инвентаризацию наших фирм, денег — ты знаешь, что делать.

— Ясно, — кивнул.

— Но это еще не все, — с нажимом сказал Сергей, — разберись со своей личной жизнью.

Колики в желудке усилились, словно я проглотил семью ежей, и они внутри выясняли отношения.

— Ты о чем? — Я стал растирать область желудка, стараясь успокоить рассерженных ежей.

— Тебе известен такой — Малышев?

Еще бы! Это же бывший муж Оксаны! В голове у меня с жестокой беспощадностью высветилась картина, которую последние дни я с таким усердием норовил запрятать в подсознание. Я решил повалять дурака, потянуть время — в какой-то детской наивной надежде, что все еще может оказаться иначе, что я ошибся в своих догадках.

— А кто это такой?

— Кто это? — Сергей разозлился. — А ты не знаешь?! Не делай из меня идиота! Это муж твоей телки!

— Не надо так говорить! Не телки, а любимой девушки, матери сына моего!

Притворяться дальше было глупо. Хорошо, если враг, наконец, обнаружен — теперь легче выстраивать стратегию и тактику борьбы.

— Ты почему о нем заговорил?

— Потому что это его операция! Это он организовал нападение на банк! Генерал во всем разобрался. Малышев все это затеял, сговорился с житомирцами, чтоб устроили маски-шоу. С днепропетровскими дела иметь не хотел, чтобы на него сразу не подумали. Пообещал житомирским, что миллионы в банке заберут, а они нашли только сто пятьдесят штук в ячейке твоей.

Ежи в желудке взбесились, заворочались, зацарапались. Мне стало очень не по себе.

Потеряны серьезные суммы, остановлена работа банка, которая приносила сверхприбыль, и неизвестно, сколько еще потратим на войну и сколько потеряем из-за нее. Я вспомнил давнее предупреждение маникюрши Нади о том, что муж Оксаны очень опасен.

— Марк, из-за твоего распутства мы теряем миллионы! — жестко сказал Сергей.

Я прекрасно понимал, что он прав.

— Ладно, компенсируешь все из своих будущих доходов. А пока надо думать, как вырулить.

— Сереж, конечно, все верну с работы. — Я на самом деле был готов компенсировать партнеру потери, раз уж каша заварилась из-за меня.

— Договорились, — и Сергей поднялся, давая понять: беседа окончена.

* * *

В глаза ярко светило солнце. Я поерзал по подушке в поисках места без солнца, но свет доставал везде, невыносимо горел под веками, не давал уснуть. Открыл глаза, подумал, что пора собираться на работу, но потом вспомнил, что суббота. Это было уже хуже: так бы в заботах, в коллективе перекантовался, а одному два дня наедине с раздумьями будет совсем тяжко.

Голову было невозможно оторвать от подушки, так она болела, а малейшее движение эту боль усиливало во стократ. Что я делал вчера? После Сергея приехал домой, принял душ, переоделся, потом поехал в банк, успокоил сотрудников. А затем мы с Лешей поехали в ресторан — ужинать и обсуждать текущий момент. Алексей, узнав о Малышеве, бушевал: «Марк, из-за баб ты загубишь банк!». То же самое говорил и Сергей. Я стрессанул и явно перебрал с выпивкой.

Во рту было сухо и как-то гадко, будто мы пили не качественные напитки, а прокисшую мочу. Надо все-таки попытаться еще поспать. Я старательно сжимал веки, даже прикрыл глаза ладонями (голова на это движение отозвалась дикой болью), но ничего не получалось. Вдруг на меня волнами стал накатывать ужас: а что, если партнеры решат исключить меня, потому что накликал на них неприятности и финансовые потери? Меня залихорадило. Выполз из кровати, поплелся на кухню, похлебал минералки, но стало только хуже — из глубины желудка поднялась тошнота такой мощи, что меня бросило в пот, казалось, я сейчас вывернусь наизнанку.

Бежать к унитазу я не мог — еле дошел, держась за рот, сдерживая лавину отвратительной горечи. Наклонился над унитазом с желанием очиститься, но из меня ничего не выходило, желудок спазмировал, разгоралась боль в правом боку. По лбу тек холодный пот. Я понял, что если буду еще напрягаться, из меня хлынет желчь. Содрогаясь от тошноты, вернулся на кухню, разыскал в аптечке алкозельцер, бросил две таблетки в стакан и выпил эту шипучку. Ноги дрожали, опустился в кресло, вяло подумал, чем себя отвлечь, занять. Ничего не хотелось — ни общения, ни чтения, ни тем более телевизора: я и фильм не смогу досмотреть, а от дебильных шоу и новостей еще больше блевать потянет.

Потихоньку таблетки начали действовать, голова не перестала болеть, а как-то онемела, боль стала тупой и вязкой. Кардинально таблетки не помогали, это только в кино они ставят героев на ноги. Перебрался в спальню и укрылся одеялом, попытался забыться, но удалось мне это только минут на сорок. Открыл глаза — снова тошнит и опять наплывает ужас: что со мной будет дальше?

Надо как-то взять себя в руки и поехать к внуку, поплавать с ним. Но сил не было. Встал, дошел до кухни, дернул ручку холодильника: и пиво немецкое, и шампанское французское, и водка русская, и, конечно, виски. На еду боялся смотреть, так тошнило. Что же взять? Отдавая себе отчет, что будет только хуже, откупорил «Вдову Клико».

Первый бокал подействовал буквально через десять минут. Улетучилась головная боль, пот высох, исчезла дрожь в руках и ногах, перестало тошнить. На радостях я осушил еще бокал, чтобы закрепить успех, и потянулся за айфоном.

— «И жить торопится, и чувствовать спешит!» — продекламировал я Леше вместо приветствия. — Хочу на шашлыки тебя раскрутить!

— Идея хорошая, но я уже играю в теннис, — отозвался Леша.

— Это же надо, такое здоровье! — восхитился я.

Допил шампанское, прилег на кровать и заснул. Но был это не крепкий сон, а так, смесь галлюцинаций с воспоминаниями. Меня ведут зимой в детский садик, а я одет в шортики, плотные чулки и пояс с резинками, рыдаю и сопротивляюсь. А вот красивый луг с райскими цветами, и я гуляю по нему с девушкой, а на девушке венок… Или это не девушка? Ангел?

Проснулся в худшем состоянии, чем днем, но я уже знал рецепт — еще бутылочка «Клико». Побрел к холодильнику, предвкушая, как через десять минут испытаю чудесное превращение, как в меня вольются жизненные силы. Вторую бутылку шампанского я выпил быстрее, чем первую. Эффект не заставил себя ждать: голова перестала болеть, тошнота исчезла. Появился кураж, в голову полезли мысли: что делать с Малышевым, какова его цель, кроме денег, почему он ждал больше пяти лет, чтобы нанести удар? Ответов пока не было, нужно с Оксаной поговорить, а ее нет.

Как и после первой бутылки, я впал в полудрему. Лежал на кровати, вытянув руки вдоль тела, наслаждался кайфом. Вспоминались «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева — у меня, так сказать, буржуазный вариант: вместо портвейна французское шампанское.

Очнулся, когда уже стемнело. Попробовал повернуть голову — и застонал от боли. Она была какой-то не такой, как днем, — в голову словно вбивали раскаленные гвозди, то в лоб, то в висок, то в переносицу. Ужас сковал тело: что будет завтра? После всего, что я выпил, как мне пережить завтрашний день? Я лежал, покрываясь ледяным потом и не зная, что предпринять. А что, если перехитрить организм — оглушить себя коньяком, проспать до утра, а там уже приводить себя в порядок. Мне показалось, я нашел гениальное решение: пока организм будет переживать похмелье, я буду спать. То есть я просто просплю самое неприятное. Как я здорово придумал!

Я воспрял духом, встал с кровати, промаршировал в гостиную, нашел бутылку коньяка и щедро налил себе бокал…

Оказывается, я вырубился прямо на диване в гостиной. Проснулся от рвотных позывов, со стоном помчался в туалет, однако из меня ничего не хотело выходить. Желудок выворачивало наизнанку, я корчился над унитазом, от тошноты, казалось, сейчас упаду в обморок. Вспомнилось, что прекрасный артист Даль умер, захлебнувшись во сне блевотиной в гостинице на Крещатике.

Я попал в страшный алкогольный водоворот: без выпивки очень плохо, когда выпьешь — легче, но потом еще хуже. Я выполз из туалета, держась за живот и соображая, что делать. На дворе ночь, шампанское закончилось, крепкие напитки отверг с ходу, не смогу даже пригубить, от мысли о коньяке начинало выворачивать. Решил удалить жажду пивом, откупорил бутылку и жадно выпил из горлышка прямо у холодильника.

И тут наступил пипец. Внезапно сорвался сердечный ритм. Пульс зашкаливал, сердце билось со страшной скоростью, но с нарушенным ритмом, как попало. Мерцательная аритмия плюс море выпитого алкоголя.

В панике я упал на диван, боясь пошевелиться. У меня и раньше бывали такие приступы, но гораздо слабее — при стрессах, физических перегрузках. Такой силы приступ со мной впервые. В аптечке были таблетки, которые помогали, но страшно было встать и пойти за ними. Каждую секунду казалось, что следующего удара сердца я не услышу. Лежал весь мокрый, в холодном поту, пытаясь задержать дыхание и остановить приступ. Бесполезно. Наконец, собравшись с духом, поднялся, пошатываясь, подошел к аптечке, заглотил две таблетки и рухнул на диван. Сергей Михайлович, мой врач, дал схему: две таблетки сразу, через два часа еще две и перед сном одну. Я лежал и ждал действия первой дозы. Было очень страшно, дыхание прерывалось, мысли о смерти подавили мысли и о работе, и о мстительном Малышеве. Ничего больше не было важным. Ничего, кроме моего сердца, бьющегося, как заяц в капкане, испуганно, заполошно.

Никогда в жизни не забыть мне те мучительные часы. Первая доза не подействовала, засадил еще две таблетки (видел бы меня сейчас Сергей Михайлович!) и снова, обливаясь холодным потом, думал о жутком конце, о Косте, Лизе, Вячеславе, Ане и Оксане. Прошло еще два часа — я по-прежнему чувствовал себя на грани жизни и смерти. Что делать? Пить по схеме пятую таблетку? Ее надо пить перед сном, а сейчас 5.30 утра, что делать? Я задыхался, пора, пожалуй, «Скорую» вызывать.

Решил позвонить Лизе. Дочка долго не отвечала, но вот, наконец, встревоженное:

— Папа? Что случилось? — Хорошо, она не выключила на ночь телефон.

— Аритмия сильная с мерцалкой, выпил таблетки — не помогает. Собираюсь «Скорую» вызывать, — сказал я.

— Папа, говори громче, ничего не слышно!

А мне казалось, я почти кричу.

— Аритмия и мерцалка, «Скорую» буду вызывать! — закричал в трубку.

— Жди меня, я сейчас приеду.

Я посчитал, что она будет через час, но звонок в дверь раздался через сорок минут. Значит, мчалась как сумасшедшая.

Держась за стену, добрался до двери. На пороге стояли Лиза с Аней, подхватили меня под руки и повели к кровати, аккуратно уложили. Сразу притащили тонометр — а я и забыл давление измерить.

— Зашкаливает, — озабоченный голос Ани, — двести двадцать на сто шестьдесят. Вот давай капельки капну на язык. — Я послушно открыл рот, на язык капнуло что-то горькое. — А потом выпьешь спазмалгон. — Анин голос успокаивал.

— Сил уже нет никаких, Лиза, вызывай сразу реанимацию! — взмолился я.

— Погоди, Марк. — Аня задумчиво смотрела на меня. — Я тебя спасу, но ты пообещай уже остепениться, не лакать виски в таких количествах и не бегать за каждой юбкой с длинными ногами, ты уже далеко не мальчик!

Анин голос звучал как-то по-новому. Таких ноток в ее голосе я не слышал никогда.

— Обещаю… — то ли прохрипел, то ли простонал, совершенно не понимая, что происходит и как она поможет.

Аня залезла на кровать и села мне на бедра. Затем взяла меня руками за виски, уставилась незнакомым взглядом в глаза и проговорила как заклинание: «Сейчас приступ закончится, сейчас приступ закончится, сейчас приступ закончится!»

И приступ моментально прекратился.

— Прошло! Прошло! — Я задышал полной грудью, плача и смеясь, рассматривая длинные стройные ноги Ани.

— Ну вот, теперь не балуй, а то снова заболеешь. Ты же знаешь, что я ведьма!

Это я знал точно. И бабушка ее ведьма была.

— И я ведьмочка, — встряла Лиза.

— А где Слава?

— С папой остался, тот даже на рыбалку не поехал, как собирался.

— Ну, тебе повезло, муж дома остался. — Я уже мог шутить.

— Дорогой ценой, — покачала головой дочка.

Аня взяла тонометр, надела мне на руку манжету, сто двадцать на 80, пульс 70. Идеально.

Я задремал. Лиза сидела рядом и гладила меня по руке. Сквозь приятную дрему успел подумать, что моя дочка не намного младше Оксаны, и крепко уснул.

Первое, что увидел, пробудившись, — сонное личико Лизы, которая спала рядом на кровати. Из кухни доносился аппетитный запах гречневой каши, которую я давненько не ел — пожалуй, с тех пор, как мы с Аней развелись. Аня готовила кашу так, что банальная гречка превращалась в лакомство — за уши не оттащишь. Наши друзья, попробовав эту кашу, требовали рецепт, Аня смеялась — ничего особенного, белые грибы да лук, да масла не жалеть, но друзья шутливо возмущались, что самую изюминку Аня от них скрывает. Думаю, так оно и было, только Аня не нарочно скрывала секрет. Просто она умела шаманить над плитой, чувствуя, когда надо добавить температуры, а когда прикрутить, с точностью до секунды улавливала момент, когда пора снять кастрюльку с плиты и дать каше отдышаться. Иногда я заставал Аню и вовсе за странным действием — она разговаривала с кашей, что-то нашептывая кастрюльке. Ясное дело — ведьма.

Стараясь не разбудить дочь, выбрался из постели. Как же прекрасно, что ушла тошнота, сердце стучит ровно и даже хочется есть! Испытывая благодарность всему миру, зашел на кухню. Аня сидела за столом, углубившись в книгу по искусству переговоров, она никогда не теряла ни минутки, не любила праздности.

— Марк, как ты себя чувствуешь?

— Спасибо тебе, очухался!

— Вот и хорошо. Есть сможешь? Я кашу твою любимую сварила.

— Еще как смогу, я ее сто лет не ел!

Уселся за стол, лопал кашу за обе щеки (даже без белых грибов, с одним только луком, который Аня разыскала у меня на кухне, гречка была необыкновенной) и рассказывал ей про деда Луку и Мусия.

— Да ты что?! Удивительно! Поразительно! — Аня слушала, открыв рот и ахая.

Когда я закончил рассказывать и попросил добавки каши, она подошла к плите и, наполняя мою тарелку, резюмировала:

— Марк, твой рассказ как из сказки, однако наша действительность покруче мистики будет. Ты бы решил, наконец, вопрос с Виталием Витальевичем.

— А это еще кто?

— Бывший муж Оксаны, Малышев!

Я так опешил, что чуть не выронил вилку.

— Ты-то откуда его знаешь?

— Он мне звонил вчера, жаловался, между прочим, что она плохо готовит, — ухмыльнулась Аня.

Совсем мужик охренел.

— И что ты ему ответила? — Я жевал кашу, уже не чувствуя вкуса.

— А что тут отвечать? Сказала, что меня ее кулинарные таланты не интересуют.

— Он бухой, что ли, был?

— Наверное. Но любит ее до сих пор. Чем она вас привораживает? — фыркнула Аня и громыхнула посудой в мойке.

«…взяла меня руками за виски…»

На этот вопрос я не мог дать ответа, хотя часто тоже думал: почему? Почему я так зависим от Оксаны, ее настроения, ее тона по телефону? Кстати, я не припомню, чтобы Оксана готовила. В самом деле — я ни разу не ел ничего, приготовленного ею. Мы ходили в рестораны или заказывали еду на дом.

Чтоб скрыть неловкость, принялся ругать Малышева:

— Ты понимаешь, что это он устроил наезд на нас? Негодяй! А какой материальный урон! Банк практически не работает!

— Дорогой, зри в корень! — пожала плечами моя умная Аня. — Ты у него жену увел, а он не может ее забыть, ясно, что будет мстить — как может и как умеет. Тут еще разобраться надо, кого или что любит твоя ненаглядная.

Это замечание не было шпилькой уязвленной женщины. Аня была слишком умна для таких дешевых выпадов, к тому же у нее все было в порядке с чувством собственного достоинства. Она высказала ту же мысль, что мучила и меня, но я гнал ее прочь.

Видимо, я побледнел, потому что Аня подошла, легонько помассировала мой затылок. Я был благодарен ей за то, что не продолжила ковыряться в открытой ране — другая бы женщина еще и каленым железом рану приложила. Аня предложила:

— Возьми, что тебе нужно, лекарства там, одежду для офиса, все остальное — и поехали к нам, отоспишься, отдохнешь.

Идея мне пришлась по душе, хотелось домашнего тепла и уюта, которого я сам себя лишил.

— И что, мы вместе будем спать с тобой? — Я игриво хлопнул Аню по бедру. Она отстранилась, сняв руку с моего затылка:

— Ну нет, постелю тебе у Славы в детской, вот он обрадуется.

А я как обрадовался!

Глава седьмая

Утром спал долго, действовала аура семейного дома. Постоял под душем и стал собираться в офис. Зашел к Ане в ванную комнату, она как раз сушила голову феном и не была настроена разговаривать, да и мне совсем не хотелось возвращаться к дискуссии о Малышеве. Я прикинул, удастся ли мне ее поцеловать, но тут Аня перехватила рукой фен, включила какую-то дополнительную ветродуйку, волосы закрыли ее лицо. Я прокричал:

— Спасибо, дорогая, за спасение и вообще за все! — Аня выглянула из волос, кивнула: мол, я в разобранном виде, иди-иди, не задерживайся.

И я уехал.

Только приехал в банк — дзенькнула СМС: абонент снова на связи и Оксанин номер. Я от неожиданности так растерялся, что задрожали руки. Прилетела! Что делать — звонить или ехать к ней домой?

Зазвонил телефон. Алик!

— Марк, как там у вас дела? — голос масляный.

— Дела зашибись — с твоей подачи! — рассвирепел я.

— Да я что, я ничего… Хотел как лучше. — Голос в телефоне потускнел.

— Лучше кому? Самому себе? Поживиться побольше!

— Я по делу звоню, — сказал Алик, — тут один человек серьезный хочет с тобой встретиться…

— Где это тут? И кто он?

— Ну… раньше он у нас был в Днепропетровске, теперь киевлянин уже… — Алик запнулся.

Я понял, о ком речь.

— Никак Малышев?

— Да, да, он самый! Как ты догадался? — обрадовался Алик.

Он или клинический идиот, или же ничего не знает, подумал я. Да Малышев этот со всех сторон нас обложил! Я раздраженно сказал в трубку:

— Нетрудно было догадаться. Хорошо, я с ним поговорю завтра вечером, — и нажал кнопку отбоя.

Но сначала я встречусь с Оксаной. Завтра она наверняка поведет сына в детский сад.

Назавтра мы с Сашей выехали в восемь, чтобы заранее занять позицию на подходе к детскому садику: если Оксана приедет на машине — увидим сразу, а если они с Костей придут пешком, то нам тоже хорошо видно дорожку меж домов.

Оставив водителя в машине, я принялся накручивать вокруг садика круги.

Оксана всегда приводила ребенка в садик к девяти. Мой расчет оказался верным: в 8.45 я увидел их на дорожке между домами. Оксана шла стремительной походкой, но Костя все равно успевал забежать наперед и со смехом помчаться навстречу маме.

Я раскрыл объятия и быстро двинулся к ним. Сын, завидев меня, просиял и побежал в мои руки с криком:

— Марк, привет! Мама, смотри, Марк! — Я обнял его, поднял и закружил.

— Привет, мой любимый мальчик! Как же я соскучился!

Костик был почти шоколадный, волосы сильно выгорели, совершенно белые, как у меня в детстве.

— А мы были на море! — Сын захлебывался от восторга.

Оксана радости сына не разделяла. Подошла, нахмурилась:

— Что ты тут делаешь, Марк? — Как будто она не исчезала, не скрывалась эти дни.

— Как это — что?! Куда ты пропала, я обезумел от тревоги! — Я не решился ее обнять, наткнувшись на прохладу во взгляде.

— Ах, ты обезумел! От бл… — присутствие сына заставило ее затормозить на полуслове, — от профурсеток своих точно с ума сошел! — Прохлада в глазах моментально превратилась в лед.

Костик растерялся, засуетился, не понимая, что происходит:

— Папа, а почему ты с нами не поехал на море? — Умный мальчик, спасибо за вопрос.

— Ты это, дорогой, лучше у мамы спроси. — Я погладил ребенка по голове, чтобы успокоить, а сам рассердился: зачем она при сыне устраивает разборки?!

— Папа всегда занят очень, ему не до нас! — Все ясно, Оксана заведена, ей все равно, как мы сейчас выглядим в глазах ребенка. — До свиданья, Марк! В Днепропетровске ты сильно скучал по нас, да?

С этими словами она ухватила Костю за руку и потащила ко входу в садик. Сын недоуменно смотрел то на маму, то на меня. У садика он помахал мне рукой. Я улыбнулся и помахал в ответ. А сам остался дожидаться Оксану у дверей, не хватало еще устраивать итальянские разборки при воспитательнице, нянечке и детях.

Когда я увидел ее на пороге — напряженную, рассерженную, с насупленными бровями и злым ртом, — все равно залюбовался: красота Оксаны, подчеркнутая загаром, ничуть не страдала от ее дурного расположения духа.

— Оксана, послушай ты меня, я там по работе был, у них в филиале куча проблем! — Надо продолжать отпираться, другой тактики в моем положении нет.

— Конечно, будут проблемы, когда у тебя одна похоть в голове! — громко заявила Оксана, вызвав интерес вахтера садика, которой отвлекся от своих дел и уставился на нас.

Я взмолился, покосившись на вахтера:

— Давай только здесь не шуметь, пойдем в кафе и спокойно все обсудим.

— У меня нет времени! Только разве что на пару минут, — неожиданно согласилась Оксана.

Мы подошли к машине, забрались на заднее сиденье, Саша приветственно заулыбался:

— Вот хорошо, что вы приехали, у нас тут такое делается!

Оксана повернулась ко мне:

— Что еще, Марк, у тебя? Что случилось? — Вроде встревожена, поняла, что тут серьезная история закрутилась.

— Да Алик в Днепропетровске напортачил, — ответил, а сам не могу оторвать взгляд от высокой груди, обтянутой футболкой. — И в банке маски-шоу!

Спасибо Саше, тему моих похождений удачно затмила тема наезда на банк. Спустя пару минут мы уселись за столик в кафе «Желток».

— Я так нервничал из-за тебя! Почему ты не сказала, что улетаешь?

— Нервничал? Из-за меня? Но ведь это тебе не помешало по бабам там бегать! Я все знаю, больше, чем ты думаешь!

— Послушай, я люблю тебя и только тебя! — Обычно признание срабатывало, но не сейчас. Оксана лишь гневно махнула рукой:

— Замолчи! Любишь и за каждой симпатичной юбкой волочишься?!

— Да я только о тебе думал! Я даже видел тебя!

— Где ты меня видел?

— Ты приехала на машине в бутик на Леси Украинки. Припарковалась… — Я подробно описал, где Оксана оставила машину, что на ней было надето, какая сумка в руках.

Она побагровела от возмущения, что с ней случалось крайне редко:

— Так ты следил за мной?! Или нанял кого-то?

— Нет же! Хотя следовало! — Вот как ей объяснить, что я увидел все это во сне после рюмки наливки деда Луки?

— А как же ты узнал?

— Приснилось. Представляешь? — Что-то в моем голосе убедило Оксану, что я не вру. Она недоверчиво протянула:

— Надо же…

Я понял, что она ничего не помнит из того сна, не помнит, как кричала на меня, пока я парил вверху над шумной улицей, словно на полотнах Шагала. Получается, помнит видение только тот, кто выпил магическое зелье.

— И что тебе еще приснилось? Что я еще делала? — В ее голосе мне послышалась легкая обеспокоенность. Во мне тут же вскипела, забурлила мутью ревность.

— Какого черта ты в Турции очутилась? И с кем?

— Да с мамой я была, с мамой! И с Костиком! Он уже с февраля все на море собирается!

Я успокоился. Почему-то мне стало ясно, что Оксана говорит правду.

— Слушай, у нас тут войнушка полным ходом, — и я подробно рассказал о событиях последней недели, предусмотрительно умолчав про пьянство, сердечный приступ и свое спасение.

— Да, серьезная фигня, — резюмировала Оксана.

— И это все из-за тебя!

— А я каким боком к вашим аферам?

— А таким! Это твой бывший все организовал, Малышев твой ненаглядный! — попер я. И тут же пожалел, глядя, как после этих слов Оксана сдулась, буквально сдулась на глазах. Молодая цветущая загорелая красавица сникла, как-то сразу выцвела. Теперь она походила не на красавицу на обложке глянца, а на ватную куклу. Опустила голову, положила руки на стол и стала их пристально рассматривать. Я почуял неладное.

— Ты виделась с ним? Он звонил тебе?

— Звонил… пару раз, — глухо произнесла она, не отрывая взгляда от рук.

— Зачем? Столько времени прошло, как вы расстались. — Я неприятно удивился.

— Он говорил, что я ему нужна…

— Что?! — Розовые сопли какие-то.

— Сказал, что не видит жизни без меня, никого найти не может и почти не пытается, — прошептала сквозь слезы Оксана. Я поразился: она была сильная женщина, всегда контролировала свои эмоции, я видел ее плачущей всего раз или два.

— Почему же ты мне не говорила? — вспыхнул я.

— Не знаю, не знаю, не была уверена… — Она еле выговаривала слова.

— Я с ним вечером встречаюсь, узнаю, что ему нужно! — В глубине души я понимал, что ему нужно и кто.

— Оставьте меня в покое… разбирайтесь сами… — Оксана поднялась и, ссутулившись, направилась к выходу.

Я вскочил, попытался взять ее под руку, но она вырвалась, пробормотала:

— Я сама… сама… сама… идите вы все… — и, пошатываясь, скрылась за дверью.

Набрал Сашу, попросил проводить Оксану домой. Сам вернулся за стол и понуро сидел, ошеломленный нашим нелепым общением. Я верил Оксане безоговорочно, абсолютно ей доверял, а, оказывается, она беседовала с Малышевым. И не раз. А, может, и встречалась.

В душе творился сущий ад. Мне был так плохо, как во время перепоя, только сейчас я был трезв. Было так больно, что даже не тянуло выпить — понимал, что, пока не проясню ситуацию, легче не станет. Миловидная официантка в коротком желтом форменном платьице, давно увлеченно наблюдавшая за нашим театром, подошла и любезно спросила:

— Не желаете ли чего-нибудь?

Подумал, а не взять ли все-таки виски, но впереди маячила встреча с Малышевым, и я попросил бутылку «Боржоми» и счет.

* * *

На улице зажмурился, яркое солнце сейчас меня бесило. Я был совершенно опустошен, и вместе с тем глубоко внутри зарождалась ярость.

Набрал Алика, он сразу взял трубку.

— Здорово! Слушай, а ты откуда Малышева знаешь, причем так хорошо, что он тебя просит встречу со мной организовать?

— Привет, так он когда у нас работал, мы с ним большие дела делали. — Алик ответил даже с некоторой гордостью за «большие дела».

— Ну что же, я с ним готов встречаться. Сейчас почти одиннадцать. Узнай, подходит ли ему время — пять часов в «Марио» на Саксаганского?

— Ок, сейчас спрошу и перезвоню, — откликнулся Алик с готовностью. Быстро перезвонил: — Он приедет обязательно.

— А как я его узнаю?

— Он тебя узнает. — Ну да, наружка вьется все время, конечно, есть фотогалерея, еще бы Малышеву меня не узнать.

…Приехал в «Марио» чуть раньше, однако Малышев уже был на месте. Официант провел меня к столику, за которым сидел брюнет в светло-синем костюме. Я приблизился:

— Виталий Витальевич?

— Да. Здравствуйте, Марк Борисович.

— Здравствуйте. Чем могу быть полезен? — Черт, что это я в чеховском стиле заговорил? Еще «сударь» бы сказал. И «полезен-с».

— Пришла пора пообщаться по-мужски, Марк Борисович, вот и пригласил вас.

— По-мужски — это хорошо, — протянул я, усаживаясь и рассматривая визави.

Симпатичный. О таких говорят «смазливый». Смуглый, глазки-маслины, красиво очерченный рот. Голос — вкрадчивый баритон. Да, такие «бандерасы» нравятся женщинам. Эффектный галстук с отливом. Кольнула ревнивая мысль: Оксана выбирала? Осадил себя: успокойся, выбирать ему галстук она могла пять лет назад, но ревность уже покусывала меня, как лисенок за пазухой спартанского мальчика.

— Итак, чему обязан встречей с нашими органами? — начал я.

— А вы не знаете? — Он внимательно меня разглядывал, тоже, наверное, размышлял, что Оксана во мне нашла, помимо денег.

— У меня есть информация, однако вы инициировали встречу, вы и объясняйте ее цель.

— У вас в банке самая настоящая ОПГ! — Малышев делано вскипел, но оставался хладнокровным, я это видел.

Ясно, решил переть буром. Пригласил меня на встречу, чтобы назвать банк организованной преступной группировкой? Хочет вывести меня из себя и что-то выведать. Что ж, я тоже буду хладнокровным, хоть это и непросто.

— Преступная группировка? Что за голословные обвинения? Где доказательства? — сухо спросил.

— Вы увели от налогов миллиарды гривен, и у нас есть список ваших фиктивных фирм. — Малышев подался ко мне, в его баритоне послышалась угроза.

— Эти фирмы вы с Аликом в днепропетровском филиале наплодили. И знаете, зачем: чтобы был повод зайти в банк с постановлением суда, все обыскать и деньги забрать. — Я увидел приближающегося официанта и понизил голос. Подумал: а ведь мы оба правы.

— Не надо законы нарушать! Грязные деньги, — неожиданно заявил Малышев. Как бабка на лавочке, честное слово.

— Послушайте, для такой беседы мы могли бы и не встречаться, — решил я закругляться. И не поверил своим ушам:

— Отпустите ее! — Виталий с мольбой смотрел на меня.

— Что? Я не понял.

— Отпустите Оксану! — пояснил он дрожащим голосом.

Я совершенно опешил.

— Как это? Почему вы ко мне с такой просьбой обращаетесь? Она взрослый самостоятельный человек, не рабыня, не крепостная.

— Я ее люблю! Очень люблю! Не могу без нее! — Его пылкость меня поразила. От хладнокровия не осталось и следа.

— Но я ее тоже люблю, у нас сын, в конце концов. — Я растерялся от неожиданности.

— Ваша первая жена, Анна, замечательная женщина, да и вообще много красавиц вокруг вьется. — Виталий говорил какие-то несуразные вещи.

— Вам это откуда известно? — возмутился я.

— Ну Марк Борисович, ну вы же умный человек! — улыбнулся Малышев. — Вы полгода в разработке, у нас большое досье на вас, портфолио ваше можно в модельное агентство передавать.

В его голосе зазвучало плохо скрываемое торжество. Ах ты тварь! Вот кто сдал меня в Днепропетровске! Вот почему Оксана психанула — ты сказал ей, что любишь, а я ей изменяю там с девицами!

Все прояснялось. Двадцать первый век не девятнадцатый. Пушкин стрелялся на дуэли, а мы обмениваемся видео- и аудиозаписями. Тоже смертельное оружие, но не благородное.

— Не будет у вас банка, не будет женщин. — Он уже и не пытался скрыть издевку.

— Это мы еще поглядим, кто и что у меня будет! — Я отодвинулся от стола, положил ногу на ногу. — И откуда у вас такая странная мысль? Просить меня вернуть вам Оксану? Что за бредовая идея?

— Она меня прислала, — вдруг признался он.

Это был шок! Очевидно, растерянность отразилась у меня на лице, а этого нельзя допускать.

— Вот так? Прислала вас зачем? Не понял, банк атаковать, что ли?

— Нет же! Попросить разрешения вернуться ко мне. — Его голос менял модуляции, словно принадлежал театральному актеру. Сейчас появился легкий надрыв.

— Оксана очень самостоятельная девушка, это совсем не в ее характере. — Я решил сворачивать тему. — Вы организовали наезд, чтобы вернуть жену? Или решили заработать? Или то и другое?

Малышев голосом диктора Центрального телевидения произнес:

— Я ничего не организовывал, огромные суммы по снятию наличности в днепропетровском филиале вашего уважаемого банка попали в поле зрения государственной службы финансового мониторинга, и они направили нам сигнал.

— А зачем вы захотели со мной встретиться? Зачем моей бывшей жене звонили? Почему Оксана мне ничего не говорила?

— Люблю ее, не могу забыть! — пошел он на второй круг.

— Я ее люблю сильнее! — добавил я финальную реплику в этот театр абсурда и встал из-за стола.

Запрыгнул в машину, бросив Саше:

— Помчали отсюда!

Саша сосредоточенно крутил руль, а я размышлял, перебирая в памяти разговор в «Марио». Малышев допустил серьезный прокол, сказав, что его контора получила сигнал о злоупотреблениях в нашем банке. Этого просто не могло быть: мы платили службе финансового мониторинга, Игорь исправно возил туда определенный процент от черного нала, и даже если бы они инициировали расследование в отношении нашего банка, то как минимум поставили бы в известность.

Посмотрел в окно и попросил водителя:

— Останови вон в парке Шевченко, выйду подышу.

— Шеф, что, сердце? — взволновался Саша.

— Нет, слава богу, хочу прогуляться, — успокоил его, выбираясь из машины.

Надо было пройтись, подумать. Свернул направо, в тень под каштанами. Набрал Оксану, она сразу же взяла трубку:

— Привет, Марк.

— Привет, чем занимаешься?

— Забрала Костю из садика, идем домой. — Голос был нормальный, не то что утром.

Я хотел сказать, что сейчас заеду за ними, и мы пойдем гулять в парк, есть мороженое, смотреть на пони, смеяться и обниматься, но вместо этого жестко спросил:

— Тебе бывший твой сейчас звонил?

— Нет, а должен был?

— Полагаю, да. Мы встречались только что, он признавался в любви к тебе.

Оксана молчала.

— А еще сказал, что это ты направила его ко мне! — Я был готов вспылить.

— И ты поверил? Марк, ты же умный всегда был…

Я все-таки сорвался:

— Был, да! Именно — был! Пока с тобой не сошелся!

— Марк, не верь ему! Я люблю тебя и только тебя! Мы с Костей тебя очень любим! Я все, все для тебя сделаю! — Оксана говорила с горячностью, вроде искренней. Но кто знает, что ее взволновало на самом деле?

— Ладно, целую вас! Все обдумаю — позвоню. — Разговаривать на таких эмоциях по телефону бессмысленно.

Развернулся и пошел к машине.

* * *

План практически созрел. Я решил встретиться с Оскаром, своим давним знакомым. Общение с ним было далеко не самым приятным, но в определенных случаях необходимым. Он брался за самые рискованные дела, его услуги влетали в копеечку, но дело того стоило. Связи у него были обширные, не было авторитета, с которым он не был бы знаком. Он мог позвонить кому угодно — хоть Могилевичу, хоть Тайванчику. Многие вопросы он решал поднятием телефонной трубки — при мне, бывало, набирал крутых мафиози по мобилке, и проблема исчезала.

Когда я приехал, Оскар уже кружил у входа в кафе с сигаретой в зубах.

— Нужна твоя помощь, — начал я. — Надо вытащить правду из моего сотрудника, кажется, он скурвился. Налоговая банк торбит, обыски проводят.

— Ладно, подумаю, готовь полтинник.

Я мрачно считал свои потери: забрали наличность, банк не работает, Генералу надо будет платить, эти 50 тысяч тоже из моего кармана.

— Согласен, это из уважения к тебе, Оскар. Но мы должны получить результат.

— Получим, если ты сам сопли не распустишь! Привози его завтра в ресторан «Под дубом» на Бориспольской трассе, я все подготовлю.

Когда Оскар ушел, я позвонил Алику:

— Жду тебя завтра обязательно, обсудим, как все разрулить.

— Планирую быть, — хнычущим голосом сказал Алик.

Завтрашний день должен стать переломным в нашей войне. Я почувствовал дикую усталость. Поехал домой, на душе неспокойно. Позвонил Оксане:

— Ты правда любишь меня? Не лукавишь?

— Марк! Очень люблю! Никого не слушай, я с тобой!

Но почему она не приглашает меня приехать? Все еще не может простить девиц в Днепропетровске?

— Дай с Костей поговорить.

— Привет, Марк, как день прошел? — От родного голоса тяжесть на душе стала рассеиваться.

— Хорошо, сынок, а у тебя как?

— Тоже хорошо, учил английский, меня хвалила воспитательница!

— Ты молодец, целую тебя, а ты маму поцелуй!

— Да, побегу мультик смотреть, — и Костя убежал, я услышал топот его ножек по паркету, а потом — гудки отбоя. Я задумался: как же так? Славных мальчуганов мы воспитываем и выращиваем так, что они потом готовы перегрызть друг другу горло за деньги? Алик, Малышев… Готов был уничтожить этих двух негодяев, а они точно так же относились ко мне. И все мы были когда-то милыми мальчиками, которых целует мама и хвалит воспитательница.

Написал Ане СМС: «Спасибо, ты меня спасла!» Уже лежа в постели получил ответ: «Держи меня, соломинка, держи!»

Выпил снотворное.

Еле проснулся в девять утра, завтракать не хотелось, жадно напился воды. Уж не диабет ли, мелькнула мысль, надо бы проверить уровень глюкозы. Что-то жажда меня мучает все чаще и чаще. Хотя, скорее всего, адреналин зашкаливает, от него тоже во рту пересыхает.

Приехал в банк, пригласил начальника службы безопасности:

— Игорь, есть просьба. Пробей этот номер телефона, — я протянул стикер с номером Оксаны, — звонил ли на него Малышев? У тебя есть его номер?

— У меня нет, но быстро могу найти, — заинтересованно откликнулся Игорь.

— Вот номер, с которого он моей бывшей жене звонил, может, это его личный? — дал Игорю еще один стикер, — хотя у него несколько номеров, думаю.

— Все узнаем и проверим! Мне нужен хотя бы день. — Игорь спрятал бумажки в карман.

— День у тебя точно есть, — согласился я.

Несмотря на крепкий кофе, я впал в состояние прострации. Сидел и разглядывал стену напротив, словно это был киноэкран. В голове шумело, во рту было сухо. Сердце стучало. Знакомый врач сказал мне как-то, что адреналин обладает психотропным эффектом, повышает тонус, настроение, прибавляет энергии — но до поры до времени. Переизбыток адреналина поначалу отбирает сон и покой, а потом разрушает здоровье. Адреналин и нормальная жизнь плохо совместимы. Но что такое — нормальная жизнь? Без нервов? Без переживаний? А как обойтись без переживаний, если покушаются на то, что ты любишь, на то, что ты ценишь?

— Алик приехал, — доложила Лена.

— Пусть заходит. — Я сделал глубокий вдох. План начал реализовываться.

Алик появился с маленьким пакетом в руках.

— Еле нашкрябал тридцатку, — извиняющимся тоном затараторил.

Для меня сейчас вопрос денег был не важен. Я принял пакет, посмотрел пачки.

— А когда остальное? — спросил для проформы.

— За недельку соберу, — кисло ответил Алик.

— С Малышевым общался после моей встречи? — Он выдержал мой взгляд:

— Нет, мы не общались.

— Ну ладно, ты голоден? Можем перекусить.

— Неплохо бы, я утром слабо позавтракал и в пути не ел.

— Вот и отлично, я тоже проголодался, поехали по шашлычку, знаю одно место.

Приехали в ресторан «Под дубом», по иронии судьбы он соседствовал со следственным управлением налоговой инспекции. Осмотрелся: пасторально. Отдельно стоящие хатки окружены плетеными заборчиками. На паркинге пусто.

Администраторша распахнула сбитую из досок дверь. Внутри домика никого не было. Деревянный стол, покрытый вышитой скатертью, скамейки.

— Сейчас официантка меню принесет.

Мы уселись, Алик увидел глиняную пепельницу и обрадовался, что можно курить. Внезапно дверь распахнулась, влетел верзила в черной футболке, следом ворвался седой краснолицый мужик в белой рубахе, а за ними неспешно появился Оскар. Цепко осмотрел Алика — от его пронизывающего взгляда даже мне, заказчику этого спектакля, стало неуютно — и протянул:

— Вот и встретились с нарушителем конвенции…

Алик заполошно воскликнул:

— Марк! Кто эти люди? Что им нужно от нас?!

— Не от нас — от тебя. — Я старался быть хладнокровным, но сердце учащенно забилось. Алик в панике смотрел на меня.

Амбал и краснолицый уселись за стол, Оскар остался стоять у входа.

— Хочешь знать, почему мы здесь? Твои пацаны платили нам за безопасность, а мы из этих денег поддерживали общество бывших зеков, — Оскар подбавил металла в голос, — а теперь Марк нас «обрадовал», сказал, что банк стал, выплаты прекратились!

— Ну стал, а я тут при чем? И я не знаю, кому и за что пацаны платят, они боссы, мне не докладывают. — Алик не собирался сдаваться.

Я решил вмешаться:

— Если хочешь быть ни при чем, расскажи, откуда взялись фиктивные фирмы в твоем филиале и как ты спутался с Малышевым?

— Не путался я ни с кем, он только попросил меня организовать встречу с тобой! — завопил Алик, доставая телефон. — Это подстава!

Амбал вырвал телефон и пихнул Алика, он сильно стукнулся спиной о стену и сполз на лавку, причитая:

— Я не знаю ничего, я не при делах…

Оскар угрожающе произнес:

— Или ты признаешься, пока цел — или тут под столом тебя и закопаем, — с этими словами он небрежно достал из кармана небольшой пистолет и зачем-то добавил: — «Вальтер» трофейный, в отличном состоянии.

Алик задрожал, щеки затряслись, зуб на зуб не попадал:

— П… п… пить дайте, где пиво наше? Пиво где?! — Он закричал, рассчитывая, что зайдет официантка и поднимет тревогу. Но никто не шел. Ясно, почему Оскар выбрал именно это заведение.

Пить хотелось до смерти, я готов был вслед за Аликом завопить: пиво где?! Но тут люди Оскара подбежали к Алику и принялись молотить по пояснице, по шее, а когда он упал — ногами в живот и в пах. Били грамотно, следов не останется.

— Марк, спаси меня, мы же вместе! — взмолился Алик.

— Если вместе, расскажи мне всю историю, ты же знаешь.

— Ничего я не знаю, пощадите, — стонал Алик, сотрясаясь от ударов.

Оскар снял пистолет с предохранителя и под носом у Алика передернул затвор. Затем поднес пистолет к паху Алика и между его ног выстрелил в пол. Выстрел был настоящим, не холостым.

— Говори, сука! Следующая пуля в колено пойдет!

В домике стало тихо-тихо. Оскар повел глушителем по бедру Алика к колену. Я похолодел: если он прострелит ему колено — это хана. А если убьет?! Тогда жизнь моя пошла под откос! Даже если нас не привлекут, то как с этим грузом жить?

Доски под Аликом темнели: между его ног расплывалось пятно. Кровь? Неужели неистовый Оскар все-таки его ранил? Присмотрелся: к счастью, не кровь. Моча. Алик описался.

«Оскар снял пистолет с предохранителя…»

Оскар прижал дуло к коленной чашечке Алика, и тот не выдержал:

— Это не я! Это все Виталик!

Я выхватил заранее захваченный диктофон:

— Что — Виталик? Что Малышев сделал?

— Предложил мне открыть счета фиктивных фирм, наладить обналичивание, а потом организовать уголовное дело и содрать с банка побольше денег! — Начав «петь», он уже не останавливался: — Обещал мне пятнадцать процентов с полученной от вас взятки!

Члены общества помощи зекам слушали с явным интересом.

Оскар даже начал гладить Алика по голове, чтоб у того зубы не стучали.

— Какой взятки?

— Надо было вас спровоцировать на взятку, — пояснил Алик.

— А ты давно Малышева знаешь?

— Да давно очень, он еще молодой опер был, прикрывал мои схемы по металлолому, я ему всегда платил!

Чувствуя себя дознавателем, я задал еще несколько вопросов и выключил диктофон. Мы подняли Алика и усадили его за стол, мирно переговариваясь, словно коллеги, только что выполнившие упражнение по тимбилдингу. Но запах мочи портил этот настрой. Я позвонил Саше и попросил принести мой спортивный костюм из багажника.

Довольный верзила великодушно успокаивал дрожащего Алика:

— Да ты не переживай, в такой ситуации каждый может облажаться, ты еще хорошо держался.

Подошел Саша с костюмом, я отдал ему диктофон и наказал хранить как зеницу ока.

Отнес Алику одежду, он пошел переодеваться. Улыбчивые официантки накрывали на стол.

Мы набросились на шашлык, запивали пивом и водкой. Захмелевший Алик укоризненно шептал:

— Марк, как же ты мог со мной так не по-дружески поступить?

— А ограбить банк, где тебя Леша пригрел в тяжелое для тебя время, — это по-дружески? — возмутился я. — Сиди пей, ешь и радуйся, что тебе яйца не отстрелили!

Алик замолчал и внял моему совету.

Утром приехал к Сергею, протянул диктофон, он включил воспроизведение.

Понеслись заикания Алика.

— Это кто, не понял? — удивился Сергей.

— Директор нашего филиала в Днепре, сдает Малышева с потрохами, — с гордостью пояснил.

Сергей довольно слушал.

— Хватит материала посадить Малышева? — спросил я.

— Глянь, развоевался! Какой кровожадный! Никто его сажать не будет. Пусть вернет наши деньги, и засунут его в сельский район — фермеров трусить, — развеселился Сергей.

— Ну да, я еще не слыхал, чтобы за такое сажали ментов.

Мы попрощались, и я поехал в банк.

Так, одно дело завершено, теперь посмотрим, что там с другим. Вызвал Игоря.

— Хорошая новость: наши проблемы скоро будут решены, — порадовал его.

— Отлично. — Лицо Игоря просветлело.

— Удалось узнать про звонки Малышева на тот номер?

— Да, он звонил вашей Оксане дважды: в середине июля и в начале августа.

— Откуда ты знаешь, что это Оксанин телефон? — восхитился работой коллеги.

Игорь лишь улыбнулся краешком рта.

— Спасибо тебе, ты очень помог! — Я вручил ему конверт.

Потом позвонил Алику:

— Ты как? Живой?

Тот прохрипел:

— Живой, слава богу! Только брюки в химчистку надо.

— Ну, чтобы больше они не пачкались, пиши заявление по собственному желанию! Даю тебе неделю передать дела и довезти оставшуюся двадцатку. Разойдемся тихо-мирно, — тоном, не допускающим возражений, объявил я.

Никто и не думал возражать.

На душе становилось легче. Оксана не обманула, бывший муж беспокоил ее действительно только два раза. Алик с Малышевым выведены на чистую воду. Все вставало на свои места, круговерть из догадок, подозрений, версий и прогнозов исчезла. Наступила ясность. Я подумал, что выражение «гора с плеч свалилась» вовсе не красивая метафора. У меня на самом деле расправились плечи, дышать стало легче, в голове перестали лупить по наковальням молоты.

И в этой приятной ясности возникло непреодолимое желание, которое все возрастало и вскоре превратилось в настойчивый зов. Ехать на хутор, к деду Луке, не мешкая!

— Саша, завтра рано утром выезжаем в Бутенки, — набрал я водителя.

— Есть, шеф! — радостно откликнулся тот.

Я почувствовал себя перелетной птицей, которая отправилась по маршруту предков.

Глава восьмая

Пес, завидев меня у калитки, приветственно махнул хвостом, опустил голову, медленно пошел в мою сторону, остановился, не дойдя до точки, когда цепь натянется, с явным наслаждением потянулся, опираясь на сильные передние лапы. И только проделав весь этот ритуал, коротко брехнул: здоров, мол. Что-то с псом снова было не так. Я присмотрелся: мускулистые лапы рыжеватые с проседью, да и на морде рыжие пятна. Он же был абсолютно черный!

— Вот это гость! — Из хаты, вытирая руки о фартук, шел дед Лука. — А я как раз куховарю, будто знал, что будет кого угощать.

А то не знал, подумал я. Конечно, знал! Я отворил калитку:

— Добрый день, Лука! А собака у вас та же, что и в прошлый раз была?

— Шарик? — Старик положил ладонь на лобастую башку пса, который подошел, услышав свое имя. — А как же! Шарик у меня девятый год. А что такое?

— Да… Показалось.

Я не стал объяснять, что видел Шарика совершенно разным — то угольно-черным, то медно-рыжим, а сейчас вот — с рыжеватыми пятнами. Собака оскалилась в улыбке, подошла ко мне и подставила голову. Я погладил. Пес завилял хвостом, хитро щурясь, и немного провел нас до хаты.

В доме я первым делом глянул на коврик. Иван-царевич и жаба были на месте. Выглянул в окно: ветки груши аккуратно подперты жердями.

— Решил подпереть ветки — так уродила груша, что может и не выдержать своего урожая, — сказал за спиной Лука. И добавил: — Так и люди порой не выдерживают своих мыслей или своего богатства — могут сломаться, если опоры нет. Ты ж банкир, ты должен знать, что деньги с человеком сделать могут.

А дед Лука вдобавок ко всему еще и философ. Я действительно хорошо знал, как калечат людей большие стрессы и большие деньги (да и небольшие тоже), но поддерживать разговор на эти скользкие темы не собирался. Мне не терпелось узнать то, за чем приехал. Но дед захлопотал у плиты, снял крышку с кипящей кастрюли, загремел, выдвинув шухлядку, ложками-вилками, и подступиться к сути дела было как-то неловко — словно рассказывать со сладким трепетом свой сон человеку, который смотрит в телефоне биржевые сводки.

На столе красовались вареники: ровными рядами возлежали на припудренном мукой льняном рушнике. Крупные, пузатые, набитые под завязку маковой начинкой, как я люблю. Меня всегда раздражали пирожки и булочки с маком, в которых мак присутствовал гомеопатическими дозами, никак не влияя на вкус выпечки, скорее, декорируя ее. В советском детстве покупные пирожки и рулеты с маком были именно такие — много теста и мало мака, а я всегда мечтал, чтоб наоборот. Пироги с маком — мои любимые, и я радовался как ребенок, когда удавалось полакомиться правильным пирогом, в котором тесто не подавляло начинку, а служило обрамлением великолепной маковой сердцевине.

— Какие роскошные вареники! Чтоб мужчина — и такие вареники умел делать! Да вы талантище, — от души похвалил.

— Сейчас попробуешь, сейчас, — довольно откликнулся Лука. И, неторопливо опуская в кастрюлю очередной вареник, как бы между прочим поинтересовался: — Ну как, нести наливочку?

Я понял, что терпения ждать, пока сварятся вареники, а потом остынут, а потом мы их съедим, а уж только затем начнем разговор — так вот, терпения у меня нет ни грамулечки, ни даже макового зернышка. Тем более старик первым подал подачу. И я ее принял:

— Несите, Лука, что вы спрашиваете? Только у меня один вопрос к вам.

— Оди-и-ин? — с деланым изумлением протянул хозяин. — Всего один? А остальное все понятно?

— Ой, не издевайтесь только. У меня и так ощущение, что схожу с ума.

И я рассказал о сне, в котором видел Оксану, и о встрече с Оксаной наяву, и о том, что, судя по всему, это был не сон и не галлюцинация, а что? Что же это было? Ну не мог же я телепортироваться на бульвар Леси Украинки, выпив рюмку грушевки в тихом полтавском селе?!

— Теле… порт… — Дед Лука запнулся. — Не понимаю, о чем ты, сынок!

Мне уже не в первый раз показалось, что старик немного наигрывает, выдает себя за простака, выживающего из ума, хотя на самом деле понимает даже больше, чем я могу предположить.

— Ну это когда человек или вещь в мгновение ока переносятся в другое место. Далеко переносятся, за десятки или сотни километров, — пояснил я. — Не мог же я из вашей хаты попасть в столицу за пять минут!

Лука помешал большой ложкой в кастрюле, затем вытащил откуда-то старый дуршлаг с отколотой местами эмалью и принялся перекладывать исходящие паром вареники в дуршлаг. Завершив процесс, полюбовался на вареники, повернулся ко мне и, не выпуская из рук деревянную ложку, невозмутимо заявил:

— А ты, Марк, не в столицу попал. Ты во внутреннее время попал.

Он как-то торжественно произнес «внутреннее время», и я замер. Мое состояние было таким… нетерпеливо-волнующим. В дамских романах его обычно описывают как «он стоял на пороге открытия тайны».

— Есть время внешнее, а есть внутреннее, только люди об этом не знают, а если и знают, не умеют пользоваться этим знанием. — Голос деда Луки звучал до странного деловито-звонко, словно я находился на сессии бизнес-коуча, в руках которого почему-то не маркер, а деревянная ложка, и за спиной не флипчарт, а кастрюля с варениками. — Внутреннее время идет не так, как внешнее. Оно может быть медленным, а может нестись очень быстро — сам человек влияет на эту скорость. Внутреннее время не имеет прошлого, настоящего и будущего, оно всегда одно и то же. И человек может попасть в любой момент своей жизни.

— И в будущее? — ахнул я. Хоть и был готов к любым сюрпризам, но перспектива заглянуть в будущее сладостно екнула в животе.

— Марк, вот про будущее забудь! — «Бизнес-коуч» стукнул ложкой по столу. — Забудь и не проси никогда, я и сам зарекся туда ходить, и тебя не пущу.

— Но почему?! Вы же, как я понимаю, предсказываете людям, что с ними будет. По крайней мере, раньше ведь занимались этим? Вы же сами про свой дар предвидения рассказывали! — От волнения я не мог усидеть, вскочил со стула и встал у окна.

— Ты не перебивай, а слушай. — Мой родственник со вздохом снял фартук и утер им лоб — ни дать ни взять наивный дедок! — но меня уже было не обмануть. — Я говорил тебе, что вижу несколько вариантов того, что будет дальше с человеком. Или же один вариант вижу, а их же много, тысяча или миллион или еще больше. И если разрешить тебе путешествовать в будущее, кто знает, в какой из вариантов ты попадешь? Никто не знает, какой вариант жизни он будет жить — есть только вероятности и возможности. Именно их я и вижу.

— А… От чего зависит, какой вариант реализуется? — Я совершенно обалдел: дед Лука, кажется, рассказывал мне о мультиверсе — квантовой теории мироустройства, которую любила обсуждать со мной Нина.

— А это уже от выбора человека зависит, — заявил дед, подтверждая мои подозрения насчет квантового многомирия. — Сам человек своими мыслями и действиями выбирает вариант. Причем сам не знает, что в эту минуту делает важный выбор.

Я помолчал, переваривая услышанное. Та-а-ак, допустим, мой родич действительно видит разные варианты будущего конкретного человека. Но как с этим связан мой сон и внутреннее время?

— Короче, в будущее заглядывать с помощью моей наливочки я тебе не разрешу, а в прошлое — пожалуйста, — продолжал старик. — В прошлом вариант всего один: то, что уже случилось. Зато ты можешь туда попасть и снова там пожить. Может, что-то прояснишь для себя. Может, ответы найдешь на свои вопросы. Ты говорил, хочешь узнать, почему живешь именно так, а не иначе?

Я кивнул.

— Вот и посмотришь на свое прошлое, что-то заново переживешь, обязательно ответ получишь. Главное — знать, на какой вопрос.

— А как же сон, в котором я увидел Оксану? Это же не прошлое, а настоящее. Да и не моя жизнь вообще. Как я попал в ее жизнь?

Дед показал рукой: вернись за стол. Я послушно опустился на стул. Передо мной поставили блюдо с варениками, крынку со сметаной, чашку с блюдцем и заварничек. Лука сел напротив, пододвинув ко мне вилку и ложку.

— Сынок, ты не дослушал про внутреннее время. Так вот, твое внутреннее время — это твое прошлое и настоящее одновременно. Все, что ты прожил раньше, существует параллельно с настоящим и влияет на него. Например, у тебя что-то не получается сегодня, ты психуешь, а это твое прошлое так проявилось. То есть это ты так называешь «прошлое», а на самом деле все во внутреннем времени происходит в один момент. Да не пугайся, не только у тебя, это у всех людей так. И с помощью внутреннего времени человек может попадать туда, куда хочет — при одном условии.

— Каком же? — Вот и условие появилось, совсем как в сказках. Сейчас окажется, что эти путешествия во времени — вернее, по времени — надо оплатить чем-то серьезным. Душу продать, «Лексус» заложить. Или «Лексус» продать, душу заложить.

— Условие такое: надо, чтобы человек очень хотел прояснить для себя что-то важное.

— И всего-то? — Я рассмеялся, подцепил вилкой вареник и стал жевать.

— Ты не смейся, Марк. Человек ведь думает, что его интересует одно, а на самом деле в глубине души его мучит совсем другое. Вот почему моя наливка помогает только тем, кому крайне необходимо найти ответ на вопрос, который не дает спать. А уж куда тебя внутреннее время заведет — это не мое дело. Если ты оказался в жизни Оксаны, значит, что-то не давало тебе покоя, что-то ты хотел узнать — то, что муляет, царапает тебе сердце и душу…

Я перестал жевать. Стало не до смеха. А ведь действительно, несмотря на увлеченность историей своего рода, я уже несколько дней был одержим вопросом: почему Оксана не берет трубку и не перезванивает? Однако спроси меня в тот момент, что для меня самое важное сейчас, я бы не задумываясь ответил: узнать побольше о своих предках. А, оказывается, муляло, как точно сказал дед Лука, меня другое.

Залаял Шарик — не просто от нечего делать, а требовательно, явно на чужого; старик поднялся и со словами «Гляну, кто там, а ты пока поешь» — вышел из хаты. Я отложил вилку. Очень хотелось ущипнуть себя за ухо, и я ущипнул. Ухо немедленно отозвалось болью. Протянул руку и прижал большой палец к белому гороху на боку заварничка. Горячо, очень горячо! Выдержал пару секунд, отдернул палец: подушечка покраснела и щемила.

Марк, кончай дурить. Ты не спишь.

Похоже, до сих пор у меня еще сохранялась надежда, что все фантасмагории прошлого визита были результатом перегрева на жаре и излишней впечатлительности. Все-таки родина предков да плюс общение со священниками, вот и расчувствовался, вот и случилось что-то вроде синдрома Стендаля, когда перевозбужденные от обилия впечатлений туристы впадают кто в транс, кто в истерику. Собираясь к деду Луке во второй раз, я, кажется, надеялся получить подтверждение, что мне все померещилось. А тут на тебе — такая фантастика, что куда там синдрому Стендаля!

Впрочем, почему фантастика? Я представил, что пересказываю Нине разговор с Лукой, используя термины «квантовая психология», «точка бифуркации», «расщепление пространства», «нелинейность времени». И окончательно и бесповоротно осознал: все это правда. Все, что наговорил мне мой родич, так и есть. В моем, разумеется, времени и пространстве.

Поговорить обо всем этом, не рискуя быть поднятым на смех, я мог только с Ниной. Именно от нее я однажды услышал о многомирии Вселенной, причем поводом вырулить на эту тему стал примечательный эпизод. Мы с Ниной сидели в лобби киевского отеля и ждали продолжения конференции. Нина была бледной до зеленоватого цвета и, постанывая, терла правый висок: разыгралась мигрень. Обычные болеутоляющие препараты не помогали, а свое лекарство Нина забыла дома — какие-то редкие таблетки, которые можно было купить лишь по рецепту, да и то не в каждой аптеке.

Было видно, что ей плохо. К счастью, о мигрени я знал понаслышке, однако вид приятельницы был куда как красноречив. Прикидывая, кому из знакомых медиков можно позвонить, я просматривал номера в телефоне. Нина ушла в дамскую комнату. Через десять минут вернулась и положила на стеклянный столик блистер с тремя ярко-голубыми таблетками. Кто-то оставил его на полочке в дамской комнате. Это было то самое лекарство, которое помогает Нине при мигрени.

Само собой, я поразился чудесному совпадению, однако Нина не сочла это совпадением. Она сказала что-то вроде: «Не удивляйся, Марк. Во Вселенной уже существуют все варианты решения наших проблем. Самое важное и самое сложное — сделать выбор». Честно говоря, первое, о чем я подумал, — что Нина увлеклась эзотерикой и прочим шаманизмом, однако она совершенно не была похожа на экзальтированную восторженную тетеньку, которые ездят на край света за просветлением, едят только сырые овощи и призывают мыслить исключительно позитивно.

Голосом, лишенным эмоций (головная боль уходила медленно, Нина чувствовала себя обессиленной), моя подруга поведала о физике и математике Хью Эверетте, который отстаивал множественность миров. «Ты веришь в параллельные миры?» Я здорово удивился тогда. И Нина сказала: «Это не детская фантастика, Марк. Если бы ты был внимательней, ты бы заметил, что твоя реальность все время меняется. Ты переходишь из одной реальности в другую — в зависимости от выбора, который делаешь. Зачастую ты даже не воспринимаешь этот выбор как судьбоносный».

Нина объяснила чудесное совпадение (я по-прежнему продолжал считать это совпадением) с лекарством так: будто бы она столь сильно хотела избавиться от головной боли, такой мощной энергией напитала это свое желание, что переключилась на ту реальность, в которой кто-то забыл в туалете нужный препарат. А когда мигрень совсем отпустила мою приятельницу и мы, выпив по стакану яблочного сока, пошли в зал заседаний слушать очередной доклад, Нина приглушенным голосом сказала: «Марк, а ведь в какой-то реальности мы с тобой — муж и жена, я чувствую». Я тогда счел это женским заигрыванием и неловко отшутился в том смысле, что до этой реальности — рукой подать, по крайней мере, до первой брачной ночи. Нина лишь улыбнулась.

Разумеется, я не от Нины впервые услышал о теории множественности миров, о которой рассуждали еще Демокрит, Циолковский и другие интересные личности. Однако заинтересовался темой именно после того разговора в отеле. Почитал статьи в мировых изданиях, познакомился с аргументами «за» и «против», и мы с Ниной еще пару раз зависали на телефоне, споря и отстаивая свою точку зрения. Я был против множественности миров, Нина — «за». Но приятельницу не смущала моя жесткая критика ее квантового мира. «Погоди, Марк, ты просто еще не дошел до точки бифуркации», — смеялась она.

Что ж получается — вот теперь я дошел до точки бифуркации? Именно сейчас мне открывается реальность, которую я вначале посчитал бредом разогретого жарой мозга, именно сейчас я получаю возможность… Стоп! А какую же я возможность получаю? Старик ведь ясно сказал: не пущу в будущее. Да и как теперь понять, где оно, будущее? В каком из вариантов счастливое, а в каком — не очень? В том, где черный пес, или в том, где рыжий? Умом можно тронуться. Я машинально взял вареник, откусил, прожевал ароматную сладость, налил заварки и, не разбавляя, выпил горький настой.

Как написали бы в дамских романах? «Он потрясенно осознал, как судьба занесла над ним свой благосклонный перст». А с чего я взял, что благосклонный? Но ведь Лука сам сказал, что я смогу получить ответы на «муляющие» вопросы. К тому же во мне крепло ощущение, что все идет как надо. Все неспроста, все снова сходилось в одной точке — Нина с ее увлечением квантовым мироустройством; Оксана с ее красноречивым молчанием и не менее красноречивым криком в моем сне; груша, подпертая жердями. Прав дед Лука: человеку нужна поддержка, иначе ветви могут сломаться.

— Соседка приходила груш набрать. — Дед вошел в хату, вопросительно посмотрел: — Ты что-то заволновался, Марк?

— Лука, вы когда-нибудь слышали о квантовой физике? — ляпнул и тут же пожалел: нашел время и место экзамен старому человеку устраивать. Но все еще казалось: а вдруг старику рассказал кто-то из заезжих студентов о параллельных реальностях и парадоксах времени и он, истолковав услышанное по-своему, теперь меня разыгрывает?

— Какая физика, о чем ты! А чего спрашиваешь?

Я смутился. Наколол вилкой еще вареник, стал есть, причмокивая: вкусно! С набитым ртом спросил:

— А можно заранее заказать себе… ну, сон заказать? Например, чтоб я перенесся по внутреннему времени в студенческие годы?

— Заказать нельзя, это по заказу не работает, — строго ответил дед. — Я ж сказал: попадешь туда, где тебя что-то царапает. А вот что с этим делать, поймешь на месте.

Слова «поймешь на месте» меня неожиданно успокоили и расслабили. Словно я собирался в поход по горам, причем не очень высоким и вовсе не опасным, а в дорогу меня напутствовал опытный инструктор.

В сущности, так оно и было. Только я понятия не имел, насколько эти горы высоки и опасны.

Дед Лука вышел из комнаты и вернулся со знакомой бутылочкой цвета жженого сахара. Из шкафчика на этот раз он достал не фиолетовую рюмку, а тонкостенный стакан с рисунком — яркими вишенками. Помедлил, рассматривая меня в упор.

Меня вдруг зазнобило. Дрожь в позвоночнике, с которой я за последнее время уже свыкся, была сильнее, чем обычно, а руки, казалось, сводило судорогой. Я попытался собрать вилкой рассыпавшуюся маковую начинку, но с грохотом уронил вилку на пол. А ведь вот он, момент выбора! Я могу сейчас встать из-за стола, выйти на улицу, сесть в машину и уехать в Киев. Что мне там нужно в прошлом? Что я там забыл? Зачем заново проживать то, что когда-то доставляло столько радости и столько боли — да и получится ли у меня снова прожить часть своей жизни? Что это вообще за выдумки, может, это не грушевка вовсе, а наркотик и дед — часть какого-то заговора?

Почему-то вспомнилось ощущение заведенного будильника — тогда, в далеком 2000-м, оно появилось впервые. Время уходит, будильник заведен. И лярва еще приходит по ночам.

— Наливайте, Лука. — Я наклонился, поднял вилку и со стуком положил на стол.

В стакан полилась зеленовато-желтая жидкость. Вишенки на стекле стали еще ярче, подсвеченные наливкой.

Я потянулся к стакану, однако дед положил на мою руку свою горячую шершавую ладонь.

— Не торопись, сынок. Успеешь. Путешествовать по внутреннему времени надо спокойно, а тебя вон, вижу, трясет как в лихорадке. Еще дров наломаешь.

— А как это — наломаю? Я же в прошлое отправлюсь? Оно же уже состоялось? Что я там могу наломать? Я вроде как зритель там буду?

Дед Лука не отнял ладонь, крепче прижал мою руку к столу и заглянул в глаза.

— Марк, теперь слушай. Зритель, между прочим, тоже способен сорвать киносеанс.

Слышать от старика слово «киносеанс» было уже и не странно, отметил я. Возьмись он сейчас цитировать нобелевских лауреатов, кажется, приму как должное. Цитировать лауреатов дед Лука не стал, впрочем, сказал такое, от чего и оргкомитет Нобелевки пришел бы в смятение. Или восторг.

— Слушай внимательно. Ты попадешь в то прошлое, в те отношения, которые не дают тебе покоя. Это я уже говорил. Ты должен был запомнить. Дальше: ты сможешь выяснить там то, что давно мучает тебя, не дает спать. Это ты тоже слышал от меня и запомнил. Да?

Я кивнул и осторожно шевельнул кистью руки. Старик и не думал убирать свою ладонь. Придвинулся ближе и, повысив голос, произнес:

— А вот чего я тебе не говорил, так это того, что ты можешь выбрать свое будущее.

Стало тяжело дышать. Я рывком освободил свою руку и от неловкости принялся растирать пальцы, словно они затекли.

— Занервничал? — Дед Лука, казалось, получал удовольствие, видя мою растерянность. Не будь он моим родственником, я бы сейчас послал его куда подальше и бросился прочь от всей этой мистики. Гоголевщины мне захотелось, видите ли. Альтернативы офисной рутине, так сказать. Сейчас такую альтернативу получишь, что небо с овчинку покажется. Снова мелькнула мысль: может, бросить все к чертям? Дать сейчас деду денег, вылить аккуратно наливочку обратно в волшебный графинчик, наесться от пуза гениальных вареников — и поехать себе восвояси, переваривая вареники и думая, какие машинки купить внуку и сыну? Перспектива оставить все как есть была настолько соблазнительной, что я даже закрыл глаза, преодолевая искушение уронить голову на руки.

— А как же лярвы? — Я открыл глаза. Лука прочел мои мысли, никаких сомнений. — Я тебя не заставляю. И я тебя сюда не вызывал телеграммой. Ты сам явился. Можешь поесть вареничков — да и уехать. Но как же быть с твоей ночной гостьей, а?

Я и сам знал, что не смогу уехать, не заглянув туда, в эту черную дыру, которая манила и пугала.

— А как мое прошлое связано с лярвами? Вы же говорили, их порождают мои дурные мысли и намерения? Говорили, что лярвы — это энергетические глисты, которые сосут мои силы?

— Так а глисты к кому прицепятся скорее, Марк? К ослабленному организму, правда? Паразиты же поселяются в том человеке, кому докучают инфекции, кто ест плохую еду, кто живет не в радости, а вечно в гонке, бежит куда-то…

— Я питаюсь правильно, — возразил как школьник, хотя ясно, что речь не о продуктах.

— До жопы твое питание, если душа замусорена и сердце не на месте! — махнул рукой дед. — Вот представь, что из прошлого в твою нынешнюю жизнь тянутся все неясности, как длинные липкие нити. Ты эти нити не видишь, а они опутывают твои мозги, твои ноги-руки, а ты думаешь, что так оно и должно быть — эта слабость, эта тоска твоя, беспокойство это твое! Ты думаешь, что такая она и есть, жизнь, — как будто тебя глиной обмазали, она присохла, и ты так и живешь с ней. А ее можно смыть, и дышать станет легче, да и жить будет интересней.

— Вот вы меня уже и уговариваете. — Я чувствовал себя героем сериала, которому предлагают вживить чип в мозг и совершить путешествие в параллельный мир. — А говорили, что не уговариваете.

— Я просто хорошо тебя вижу. Тебе нужен кто-то, чтоб сказал: Марк, это твое. А я твой родич, имею право.

По сути, дед Лука повторил то же, что и Аня с Оксаной: «Тебе нужна нянька».

— Ладно, решил я уже, решил!

— А раз решил, чого ж трясешься?

— Так вы толком скажите, что я там должен делать и чего не должен делать?

— Сынок, откуда же я знаю, куда ты попадешь и кого там встретишь! Главное — ничего не бойся. Выясняй все, что тебе нужно. Спрашивай то, о чем не додумался тогда спросить. Делай то, о чем сегодня сожалеешь, что не сделал.

— Ага, вас послушать, так просто сказка. Вечер вопросов и ответов. Камера смотрит в мир.

— Какая еще камера? — не понял дед Лука. — Фотографировать там бесполезно, ничего не выйдет.

— Да это я так… Слишком все легко получается. А вы же сказали, я могу выбрать себе будущее? Поэтому и трясет меня. От… ответственности. И от страха. Вдруг не то выберу?

— А ты вообще и знать не будешь, что делаешь выбор. Все само собой произойдет — если ты много себя вложишь.

— Как это? — Дрожь, которая, к моему облегчению, уже было сменилась любопытством, снова охватила меня.

— Ты же банкир, ты же знаешь о вкладах больше моего. Вот куда ты себя вложишь, в ту сторону и пойдет дальше жизнь. Знаешь, качельки такие есть — на пенек положить досточку? Где веса больше, туда и досточка качнется. А если будешь ближе к середине, то и перевеса не будет, но что это за жизнь — на одном месте торчать и не покачаться, согласен, Марк?

— Так это же равновесие — когда нет перевеса, это же хорошее состояние.

— Равновесие — это когда ты в жизни то вверх, то вниз, а в жизни всегда так и бывает. Когда ты раскачиваешься и радуешься этим качелькам. А стоять на месте и не двигаться — это закисать, разве не так?

— Погодите-погодите, как же я пойму, в какую сторону досточку наклонить?

— Так вот же самый главный секрет! — Лука всплеснул руками. — Никак ты влиять на это не можешь! Только чувствовать можешь — твоя это судьба или нет. Если не твоя — и лярвы будут донимать, и нервы шалить. А если твоя — радость появится. Много у тебя радостей в жизни сейчас?

Подумал. Сразу вспомнилась прогулка с внуком и трясогузка на тропинке. Сын, с которым давно не виделись — играть с ним радость. Скандал с Аликом и Малышевым — радость от того, что разобрались с тяжелой ситуацией. Хотя нет, какая же это радость. Облегчение — да. Кусок шоколадного торта после тяжелого дня — радость? Или все-таки просьба организма поднять уровень глюкозы и реакция на торт — банальная биохимия? Секс? Из того же разряда — давно уже биохимия, даже с Оксаной. Вот и все, пожалуй. Если быть честным.

— Мало, Лука, мало. — И меня отпустило. Дрожь унялась, появилось какое-то отчаянное спокойствие. Что я теряю, в конце концов? Я снова потянулся к наливке:

— Я готов к… путешествию.

— Воля твоя, — откликнулся дед. И пододвинул мне наливку.

Я взял стакан и выпил. Семь глотков, отметил механически — а мне сегодня налили щедрую порцию. В голове зашумело. Вспомнил, как впервые попробовал абсент — хлебнул от души, и крепкий напиток сразу же оглушил меня. Прислушался к ощущениям: нет, сейчас я не оглушен, скорее наоборот — включились какие-то дополнительные опции, какой-то эффект 3D. Еще чуть-чуть — и я открою в себе паранормальные способности вроде чтения мыслей или понимания языка животных. Во мне словно что-то накапливалось — стремительно и бесповоротно. Было слегка тревожно.

— Пойдем, приляжешь. — Дед Лука наблюдал за мной.

Я поднялся со стула, приготовившись к головокружению, однако все было в порядке. Твердым шагом прошел в комнату, лег на диван. Тревога ушла, стало смешно: вот сейчас старик голосом анестезиолога прикажет считать от десяти до одного. Он мягко погладил меня по голове и успокаивающе сказал:

— Все получится, сынок.

Я ему поверил, и меня тут же утащило в воронку, мерцающую, как ночной город с высоты птичьего полета.

Глава девятая

Очнулся. Не открывая глаз, потянул носом. Пахло дымом. Открыл глаза. Я сижу на летней площадке какого-то заведения. Осторожно повернул голову, осмотрелся. Так, это придорожный ресторан, вон за деревьями видна трасса, а по ту сторону — село, и на улице тлеют костры из опавших листьев. Сизый дым тянулся от дома к дому, переползал через шоссе, окутывал террасу ресторанчика горьковатым ароматом октября.

Поздняя осень пахнет сожалением, подумал я. Интересно, кто-нибудь придумал аромат с таким названием? (Простите, как называется ваш парфюм? — Regret. — Очень красиво!) «Сожаление» пахло бы утренней изморосью, сожженными листьями, перезревшими яблоками, лежащими кучей в саду. А еще в этом парфюме обязательно должен чувствоваться легкий запах дамского перегара. Он не такой вульгарный, как мужской, состоит из нот кисловатого брюта, пахучего кальвадоса и зрелого бургундского. И, конечно же, фруктовой жвачки, придающей женскому перегару стыдливость и то самое сожаление.

Стоп, а откуда я знаю, что октябрь? И при чем тут перегар со жвачкой? Внезапно я все узнал: и ресторан, и костры, и запахи. Марина! Это же тот самый ресторан, в котором пять лет назад она ошеломила меня новостью! Та-ак, а как же я тут оказался? Что было до этого?

Час назад я подъехал к клинике. Марина, как всегда, уже ждала у ворот, легко запрыгнула в машину, улыбнулась. Чмокнул ее в щеку — ее губы ловко увернулись от моих, и спустя мгновение стало ясно почему: по салону поплыл перегар, от запаха клубничной жвачки ставший еще очевиднее. Ничего не сказал — да и что тут скажешь? Захочет — сама расскажет, где это вчера так хорошо оторвалась. Искусный макияж не скрывал зеленовато-серую кожу лица и набухшие мешки под глазами. Марина отогнула зеркальце, посмотрела на себя, вертя головой влево-вправо, затем со вздохом вернула зеркало на место и достала из сумки солнцезащитные очки со словами: «Прошу тебя, поехали куда-нибудь за город».

Все это — клинику, Марину и зеркальце — я помнил так отчетливо, словно это действительно было час назад. А ведь прошло пять лет. Вдруг я сообразил: а ведь так и есть. Я нахожусь в том же времени, что и тогда. И я не вспоминаю, а живу — живу в той ситуации, в тех обстоятельствах. И сейчас я действительно сижу на террасе ресторана, и пяти лет как не бывало, и через минуту из дамской комнаты появится Марина. А что, если она будет не такой, как тогда? Старше на пять лет или какой-то другой? И что будет, если я признаюсь, что я из будущего? Да и вообще, вдруг она увидит, что я — это не совсем я? То есть это не тот я, что тогда? А, может, я сейчас моложе на пять лет? Посмотрел, что на мне надето — вот и куртка кожаная на мне из того времени, я ее уже не ношу, и джинсы, и кроссовки, которые я давно уже выбросил. Джинсы навели на мысль о пятнице. Точно, была же пятница — тогда, а сейчас? Не спрашивать же, как в фантастическом кино, у официанта, какой сейчас день и год! Полез в карман — телефонов нет, спасибо, хоть бумажник на месте. Открыл — деньги и кредитки есть.

Мысли трепыхались в голове, как птицы в силках, царапали мою бедную голову изнутри острыми коготками, раздирали мозг, мешали думать. Меньше думай, Марк, приказал сам себе. Будь что будет. Жаль, зеркальца у меня с собой нет. Я схватил со стола хромированную пепельницу и стал изучать свое отражение. Вроде не помолодел. Вот и морщины на лбу, и горький залом у рта — что Марина скажет? Я похолодел.

— Что вы делаете? — Марина незаметно появилась у столика и с любопытством смотрела на меня. Я быстро поставил пепельницу на стол и пробормотал:

— Да вот, в глаз что-то попало, смотрел.

— Давайте гляну. — Я в ужасе замотал головой, но Марина уже подошла, наклонилась, взяла мою голову в руки и стала внимательно изучать глаз. Я заерзал. Вот сейчас она воскликнет что-то вроде «Что с вами случилось, Марк?! Вы постарели!» и убежит. Но Марина, кажется, ничего не замечала. Дышала на меня своей фруктовой жвачкой и оттягивала веко вверх-вниз. Отстранилась, села на стул, сказала, борясь с зевком:

— Все в порядке, там ничего нет. Может, надуло просто. Если будет болеть, купите капли, я скажу какие.

Я приободрился. Марина ничего не замечала! Она выглядела в точности как тогда — тот же элегантный двубортный тренч песочного цвета, те же лакированные сапоги «под крокодила», которые с тренчем совершенно не вязались, но непостижимым образом все это вместе смотрелось стильно.

Сейчас она закурит и скажет что-то про туман.

Марина подозвала официанта, попросила принести сигареты Slim и плед. Насчет пледа — это что-то новенькое. В прошлый раз пледа не было. Или она не просила?

— Вы замерзли? — Мне было странно говорить ей «вы», однако во времени, куда я попал, мы были еще на «вы».

— Зябко. То ли телу, то ли сердцу, не пойму. Туман надвигается, — неопределенно ответила Марина. Фразу про тело и сердце я не помнил — или пять лет назад Марина ее не произносила? Так, надо перестать сравнивать прошлый раз с нынешним, так недолго и умом тронуться.

— Сегодня же пятница? — вырвалось у меня.

— Ну да, — рассеянно откликнулась Марина. — Пятница-развратница…

Туман и вправду быстро приближался, смешивался с дымом от костра, оседал влажной взвесью на капоте машины, на стульях, на щеках.

Пришел официант с сигаретами, поднес огонь, и я увидел, что тонкие пальцы Марины дрожат. Пять лет назад меня это удивило. Я нынешний знал, почему она нервничает. И сказал то, чего тогда не говорил:

— Марин, у те… у вас такой лак красивый. Белый перламутр мало кто сегодня выбирает. Вам идет.

— А… — Марина сделала жест, который после этих слов сделала бы каждая женщина: вытянула руку и полюбовалась аккуратными жемчужными ноготками. Они были коротко подстрижены — докторские, и белый перламутр очень хорошо смотрелся. Не старомодно и не дешево, как если бы ногти были длинными.

Марина стряхнула пепел и сказала:

— Такой лак сегодня очень модный. Сто лет о нем не вспоминали, а теперь во всех журналах. Перламутр — это не френч, он не всем идет. Форма ногтя должна быть подходящая, длина…

Она замолчала. Марина вообще была немногословна. Как-то я сказал ей об этом, она рассмеялась: «Болтливый врач еще хуже болтливого пациента». Меня это не раздражало и не смущало, она не надоедала пустопорожней болтовней, но иногда хотелось, чтобы она подхватывала мою волну в разговоре, о чем-то рассуждала, расспрашивала, что меня волнует, и сама бы рассказывала о себе. Но Марина была молчаливой.

Пять лет назад в эту осеннюю туманную пятницу (я не чувствовал разности реальностей и времен, и та пятница воспринималась как эта) я спросил Марину, отчего она так нервничает. Я никогда раньше не видел, чтоб у нее дрожали руки.

Она как всегда — без эмоций — ответила: «Вчера девичник гуляли».

«У кого? Где?»

«Я девочек собирала в кафе. Завтра замуж выхожу».

Настал черед моим пальцам подскакивать на столе.

«Мы долго гуляли, натанцевались», — невозмутимо продолжала она.

Меня давно ничем нельзя удивить, однако я испытал легкий шок. Марина нервничала все больше, ее руки тряслись, а я сидел как истукан, не понимая, что сказать или, вернее, что спросить. Как вести себя? В голову лезло банальное «Желаю счастья» и еще почему-то «Многие лета» в исполнении хора из Печерской лавры. Хорошо хоть, что не «Со Святыми упокой»!

«И что, действительно, завтра свадьба?» — выдавил.

«Ну да», — с недоумением ответила, будто удивляясь моему неверию.

«А почему раньше не сказали?»

«К слову не пришлось», — пожала плечами.

Я подозвал официанта. Марина заказала бокал пино гри, я — чай саусеп.

Мы были знакомы восемь месяцев, и я, имея семью, никоим образом не претендовал на ее личную жизнь. Но, естественно, появились вопросы.

«А кто этот счастливчик?»

«Ну, я же говорила вам, что живу с молодым человеком».

Допустим, она говорила, что у нее кто-то есть, но, как всякий мужчина, я пропустил эту информацию мимо ушей. Какое мне дело до других мужчин, если она — со мной?

«И давно вы вместе?»

«Четыре года».

Вот так.

«Выпьем за то, что вы его таки дожали!» Тост был обидный, но мне и хотелось обидеть.

Мы чокнулись: она бокалом с белым вином, я чашкой с чаем. Я решил не оттягивать логичный вопрос:

«Так мы прощаемся сейчас навсегда?» И помог прикурить очередную сигарету — третью или четвертую по счету.

«Почему же? Наоборот, это только начало…» — услышал и чуть не поперхнулся чаем. Поди разбери этих женщин!

Теперь, спустя пять лет, я знал: Марина не кокетничала, не шутила и не старалась потрепать мне нервы столь оригинальным ответом замужней без пяти минут женщины своему любовнику. Это действительно было только начало, и нас ждали годы романтических отношений, во время которых Марина не только вышла замуж, но и успела развестись.

Сейчас, в эту пятницу, я не стал спрашивать, почему она нервничает. Подозвал официанта.

— Марин, вы что будете?

— Бокал пино гри.

Надо же. И в этой реальности заказывает то же самое. Ну, и я поддержу традицию.

— Отлично. А мне чай саусеп.

Пока несли заказ, молча наблюдал, как она курит. И нервничает все больше и больше.

— Что вы так смотрите? — не выдержала.

— Любуюсь, — улыбнулся.

— Нечем любоваться, я перебрала вчера и с выпивкой, и с танцами. — Ага, бросает мне мячик: спроси, мол, что за повод был.

— Нестрашно, бывает. Красоту ничем не испортишь. — Я погладил ее пальцы, которые безостановочно двигались, поправляли пепельницу, разглаживали плед, щелкали зажигалкой.

— Я девичник устраивала! — с отчаянием в голосе выпалила Марина.

Надо же, в той реальности она сказала об этом невозмутимо. Вот она, точка бифуркации, в которой можно все изменить, Марк. Сейчас ты можешь остановить ее, сказать, что не желаешь слышать ни о каком замужестве, что бросишь жену, что вас ждет радостное будущее…

Или же, услышав о свадьбе, ты можешь грохнуть чашкой о стол, завопить, заругаться, послать ее на фиг со своей скрытностью — а как это, в самом деле, спать с одним и собираться замуж за другого! — и уехать отсюда, из этого наползающего тумана, и никогда больше не вспомнить о ней, запретить себе вспоминать…

Или… Потянуть время, накупить ей подарков, ну что там она хочет — машину, квартиру, и все это в обмен на ее свободу. Она же женщина, ей хочется всех этих игрушек, бриллиантов, дорогой одежды (она так радовалась этим «крокодиловым» сапогам, которые ты ей купил), шикарных авто, а какие игрушки на зарплату врача-кардиолога! Не душу ведь ты у нее купишь — а свободу. Отговорить ее, расстроить свадьбу — а там будет видно.

— Вы слышите? Я устраивала девичник, потому что завтра выхожу замуж! — отчеканила Марина и вдавила окурок в пепельницу.

Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш.

Сказала: «Знаете —

я выхожу замуж!»

Я откинулся на спинку стула и довольным тоном пояснил:

— Это Маяковский.

Сколько раз я прокручивал в памяти тот эпизод, когда Марина буквально сбивает меня с ног своим сообщением о замужестве! И сколько раз память подсовывала мне эти строки! И сколько раз я сожалел, что память не подсказала мне их тогда, пять лет назад, и что я был крепок задним умом, и досадовал, что не ответил эффектно на ее новость о замужестве.

Разве мог я подумать, что мне представится возможность переиграть эпизод по-своему?

— Марина, вы не знаете, есть ли духи «Сожаление»? — Я встал, подошел к ней и обнял сзади за плечи, укутанные пледом. Плечи вздрогнули.

— Марк, какие духи?! Я замуж выхожу! — Я впервые видел сдержанную Марину в такой ажитации. — Вы хотите подарить их мне на свадьбу?

Делай выбор, Марк. Ты сюда именно затем и попал.

— Марин… — Я легонько сжал ее плечи. — А чего вы ждете от меня сейчас? Только честно. Какая моя реакция сделает вас счастливой? Ведь вы сейчас ну никак не производите впечатление счастливой невесты!

Я не удержался, чтоб ее не подколоть. Это было мелкой местью за то, что она ошарашивала меня своими решениями — то она замуж выходит, то разводится. Было приятно смотреть на Марину из прошлого и чувствовать себя Вангой: я ведь знал, что ей предстоит развод. А она — нет.

Сигарета в руках Марины заплясала. Ну вот, слезы. Я ни разу не видел, чтоб она плакала. Хорошенькая миссия: вернуться в прошлое, чтоб довести любовницу до слез! Хватит уже этой неврастении, я не Вуди Аллен, чтобы режиссировать свою жизнь в мелодраматичном жанре!

Я понимал, что прячусь за злость как за щит. Прикрываюсь яростью и раздражением, потому что боюсь нашкодить, напортачить, сделать нечто глупое и непоправимое.

— В том-то и ужас, что я не знаю, что сделает меня счастливой, — всхлипнула Марина. — Даже если вы скажете, что готовы развестись с женой, меня это испугает. Я не хочу калечить жизнь вашей жене. И замуж не так чтоб рвусь. Но мне тридцатник уже, и мама все время спрашивает, и подруги давно все замужние…

Хорошо, что Марина не видит моего лица — я не смог сдержать довольной улыбки. Даже если она подначивает меня, все равно главное уже сказано: она не хочет разбивать мою семью. Я погладил ее плечи.

— Да и что у нас за семья получится? — Марина перестала плакать, энергично высморкалась и разговаривала, кажется, сама с собой. — Разница в двадцать трип года все-таки. У вас вон скоро внуки пойдут, вас маленький ребенок будет утомлять, а мне хочется малыша, и не одного…

У меня не только внук, а и сын маленький есть, и меня ничего не утомляет, чуть не возразил я, потом спохватился: на моих внутренних часах ведь прошлое, Вячеслав появится на свет только через два месяца (Марина как в воду глядела, я ей не рассказывал о беременности дочки), да и Костик через год родится. Знала бы Марина, что, кроме жены Ани, у меня еще есть Оксана, с которой я связан странными, запутанными, болезненными, но все же прочными живыми отношениями!

Меня словно молнией ударило: Марк, а ведь пять лет назад ты завел роман с Мариной, потому что отношения с Оксаной зашли в тупик. Не в силах ни порвать с Оксаной, ни уйти от Ани, ты бросился в третью сторону. Так женщина, одержимая идеей похудения, не может справиться с желанием съесть торт, не в состоянии преодолеть чувство вины — и откупоривает бутылку спиртного, наливает бокал, потом второй, третий. Она не хочет пить — она прибегает к альтернативе, которая усугубит ситуацию, добавит еще одну вводную, еще один фактор переживаний. Парадоксальный способ уйти от проблем, не так ли? Однако многие им пользуются, запутываясь еще больше, отвлекаясь на новые сложности и тем самым создавая иллюзию, что прежние как-то сами собой рассосались.

Надо сказать, какое-то время эта иллюзия работает. В начале нашего романа с Мариной болезненная история с Оксаной и впрямь отошла на второй план. Но, как любая иллюзия, вскоре она развеялась.

* * *

Впервые я увидел Марину при абсолютно не романтических обстоятельствах: в УЗИ-кабинете клиники. Напуганный словами кардиолога: «Сейчас сделаем УЗИ сердца», я был как никогда далек от мыслей о флирте. Я не представлял себе процедуру УЗИ сердца, не знал, что меня ждет, при этом не хотел выглядеть в глазах двух женщин — моего кардиолога и врача-узиста — слабаком.

Только начал раздеваться, как в темном проеме двери появилось какое-то видение. Удивительная игра дневного света, больничного освещения и темного коридора привела к впечатляющему эффекту — живой картине. Обрамленная светлым деревом дверных наличников, подсвеченная как софитами, в лучах солнца стояла женщина в белом. Она показалась мне сказочной красавицей, сошедшей с полотен Васнецова: высокая (метр восемьдесят, как выяснилось позже) блондинка со стрижкой каре и нереально плавными движениями — как в замедленной съемке.

Женщины в кабинете хором воскликнули:

— А, Мариночка! Входите, сейчас УЗИ делать будем, глянете тоже.

Незнакомка выступила из картины, то есть из двери, и улыбнулась мне. Васнецовская красавица оказалась кардиологом со звучной фамилией Градская — так ее отрекомендовала моя врач.

— Марк Гладкохатый, — представился я. — Вот на УЗИ пришел.

После этого комичного объяснения (как будто было неясно, зачем я здесь) я окончательно стушевался и принялся расстегивать пуговки сорочки, которые никак не желали поддаваться. Марина присела на стул и стала читать мою медкарту. Почему-то мне стало ужасно неудобно. Я втянул живот, чтобы не были видны дряблые складочки, подошел к кушетке и, стараясь не дрожать от холода и тревоги, улегся.

— Не волнуйтесь, — погладила мое плечо врач-узист. — Лежите спокойно и думайте о приятном.

Мою грудь намазали прохладным гелем. Зубы застучали, я крепко стиснул челюсти. Что-то щелкнуло, загудело, врач стала водить по груди датчиком. Я повернул голову — и увидел на мониторе свое сердце! Оно билось, я не мог оторвать взгляда от этого космического зрелища, пораженный и встревоженный одновременно. Узист стала диктовать кардиологу какие-то цифры.

— Ну, что там? — не выдержал я.

— Все у вас в порядке, не нервничайте так, вон пульс как частит, — ответила узист.

Я немного расслабился и стал рассматривать ноги Марины. Ноги были стройные, длинные. Достойные ноги врача — уверенные такие ноги, красивые настолько, чтобы даже отвлечь внимание мужчины от собственного сердца на мониторе.

— Не ерзайте, пожалуйста, — попросила узист.

Я замер. Подумал: какая беспомощная и нелепая поза для мужчины! Разве может женщина обратить внимание на самца противоположного пола, если он, весь в пупырышках от холода, валяется на кушетке, а его горячее сердце, жаждущее любви, обнажено и выставлено на всеобщее обозрение? Я улыбнулся своему пафосу насчет горячего сердца, жаждущего любви. Настроение улучшалось, я уже был готов шутить и отвешивать комплименты, как тут врач будничным тоном произнесла:

— Левый клапан подтекает.

Сердце остановилось, и я в панике посмотрел на монитор: нет, вроде там оно бьется. В груди остановилось, а на экране колотится как ни в чем не бывало!

— Что такое? — Врач увидела, что я занервничал.

— Подтекает? Клапан? И чем это грозит? — От волнения появилась одышка.

Не успела узист ответить, как Марина поднялась со стула, неспешно подошла к кушетке и чуть ли не ласковым тоном мягко сказала:

— Ничего страшного, не думайте об этом.

Ее тон показался мне очень подозрительным. Неужели все так плохо, что посторонний врач меня успокаивает, да еще так сердобольно? Я подскочил и сел на кушетке, рассердив узиста.

— Ну что за беспокойный пациент! — с досадой воскликнула врач.

— Вы, конечно, простите, но мне тревожно. Что значит — клапан подтекает? И что теперь делать? — спросил я.

— Забыть, — с удивительной для доктора беспечностью ответила Марина. Я в изумлении уставился в ее смеющиеся глаза, затем перевел взгляд на своего кардиолога. Она кивнула:

— Согласна с коллегой. Это распространенная особенность, у вас такая слабая степень выраженности, что нет никаких оснований волноваться. Можете раз в полгода делать УЗИ — для успокоения.

Я обвел взглядом всю троицу в белых халатах и, понимая, насколько позорно выгляжу, покорно улегся обратно.

На УЗИ я стал ходить чуть ли не каждую неделю. Нет, я не превратился окончательно в ипохондрика — я хотел видеть Марину, и часто мне это удавалось. Она заходила в кабинет, смотрела на монитор, все тем же ласковым тоном успокаивала меня — а я уже разыгрывал роль пациента-невротика вовсю, веселил врачей, шутил, словом, развлекал эту царевну с картин Васнецова как мог. У нее было хорошее чувство юмора, она хохотала над моими шутками, отпускала остроумные замечания.

Однажды мы столкнулись под кабинетом кардиолога, в коридоре никого не было, и я решился:

— Марина, приглашаю вас в кино. Какое вы любите?

— Что вы, спасибо, нет, не нужно, что вы. — Она скомкала ответ, чувство юмора ей изменило.

Я развел руками и попрощался.

В следующий раз я уже специально зашел к ней в кабинет. Марина спросила с легким, как мне показалось, вызовом:

— Марк, вы решили сменить врача?

— Марина, вы отказались пойти со мной в кино. Но ведь вы разрешите приносить вам фильмы? У меня отличная фильмотека. Так какое кино вы любите? Вы не признались в прошлый раз.

— Хорошее, — снова не слишком оригинально ответила она.

И я стал носить ей диски с фильмами. «Красотка» (она не видела этот фильм, я поразился), «Непристойное предложение», «Дневная красавица» — Марина была совсем не искушена в кино, не смотрела даже признанные хиты, радовалась каждой картине и просила еще. Она выходила из клиники, мы шли на прогулку (моя ипохондрия благополучно исчезла, и подтекающий клапан перестал меня ужасать), говорили — в основном о фильмах и книгах. Да, книги я тоже ей носил, и она запоем прочла Фаулза, а потом долго говорила о «Волхве», книга ее потрясла. Я тогда увидел, что Марина — не всегда молчунья, и если уж разговорилась, значит, ее что-то взбудоражило не на шутку.

Вскоре стало ясно, что она — алмаз, требующий шлифовки, огранки и прочего, что делает драгоценное сырье бриллиантом. Марина была благодатным алмазом — схватывала идеи артхаусных фильмов на лету, анализировала прочитанную литературу как заправский критик, живо мыслила и нешаблонно, свежо формулировала свои размышления.

Она была из очень небогатой семьи, снимала жилье в пригороде, и когда я впервые оказался в ее квартире, у меня защемило сердце, настолько скромным оказался быт докторши-трудяшки, которая производила впечатление балованной красотки.

Однако в этой бедной, чтоб не сказать убогой, квартирке я испытывал такие ощущения, которые не снились мне в люксах роскошных отелей. Помню, пошел в ванную — в «гостинке» была сидячая ванна, залез в неудобное тесное пространство, появилась Марина, взяла шампунь, мочалку, стала мыть меня, поливая теплой водой из гибкого душа. Так в детстве меня мыла мама, я затих под струями воды, закрыл глаза, и слезы смешивались с мыльной пеной, и я плакал то ли от попавшего в глаза шампуня, то ли от ласковых женских рук, которые гладили и растирали меня как маленького мальчика… Никогда, нигде, ни в каких джакузи мира я не испытывал подобного блаженства!

Она и в сексе была таким же алмазом без огранки: не слишком опытная, однако невероятно страстная и умеющая получать удовольствие. Когда она согласилась поехать со мной в отель «Интерконтиненталь», я не поверил своим ушам. Мы сидели в кафе на Севастопольской площади. К тому времени Марина уже соглашалась выходить со мной на обед или прогулки, обожала бродить в парке и в лесу. Я рассказывал о Париже, Аргентине, Бразилии, а Марина молча слушала, курила и пила маленькими глоточками белое вино. Она нигде не была, не путешествовала, не видела мир. Сказала, что мечтает куда-нибудь поехать, я удачно ввернул «А поехали пить кофе в место поуютней?» — и Марина неожиданно согласилась. Может, ее одолела тоска об упущенных возможностях, навалилась ностальгия по настоящему, как писал Вознесенский, и она решилась? Так или иначе, мы оказались сначала в баре отеля, а потом и в номере. И не пожалели об этом.

Наша первая близость получилась красивой — не могу подобрать другого слова. Есть выражение — «как некрасиво получилось», так вот, у нас получилось красиво. В номере отеля мы не торопились переходить к действиям. Я смущался и понимал, что это заметно, но Марина смущалась еще больше. К нам на выручку пришел room service: после бутылки вина с тарелкой французских сыров и моих настойчивых уговоров она, наконец, отправилась в ванную и вскоре появилась в белом махровом халатике, распахнутом на груди. При всей худощавости фигуры грудь у Марины была совсем не маленькая, с большими круглыми сосками орехового цвета.

Я в предвкушении помчался принять душ, с радостью отметив, что в ванной есть зубные щетки и паста: французские сыры, конечно, афродизиак, но свежесть дыхания надо вернуть. Вошел в комнату, Марина докуривала сигарету на диванчике. Быстро прыгнул в белоснежную постель, а она красивым движением сбросила халатик. Зрелище было потрясающее: стройные бедра, высокая полная грудь. Не успела Марина опуститься рядом, как я начал осыпать ее поцелуями от пальчиков ног до кончиков волос.

— Марк, я должна сказать очень интимную вещь, — донесся шепот.

Мне стало любопытно.

— Да, я весь внимание, — ответил, рисуя губами по шелковому животу и дрожа от желания.

— Мне будет по максимуму хорошо, если вы мне сделаете массаж ступней.

Я растерялся и замер, уткнувшись губами ей в пупок. Опыт у меня немалый, а такого еще не встречал.

— Конечно, буду стараться, я такой массаж еще никому не делал, — не скрыл удивления.

Должен признаться, это было нелегко. То я не так держал руки, то соскальзывали пальцы, а то ноготь задевал ее нежную кожу. Несмотря на то, что у меня был аккуратный маникюр, ногти то и дело царапали ее ступни, которые были просто сверхчувствительными. Я очень старался, но результата мы достигли только после перерыва в ласках. Когда взяли паузу, Марина выдала краткий курс, как нужно вести себя с ее ступнями, потом мы осушили еще бутылочку вина, принесенную завистливо поглядывающим на нас официантом.

Правильно доставлять ей наслаждение массажем я научился не раньше седьмого свидания. По сути, массаж был прелюдией, после которого мы переходили к другим, менее экзотическим, позам.

Марина в постели была очень любознательной, постоянно искала что-то новое. Хотела заниматься анальным сексом, но у нее никак не получалось. Читала литературу, рассказывала мне о каких-то «пробках», но мы расстались раньше, чем успели испробовать эту экзотику.

Однажды намекнула, что хотела бы иметь фаллоимитатор, и я подарил ей самый лучший, который порекомендовали в секс-шопе. Но когда мы принялись его осваивать вдвоем, желанного результата так и не получили. Потом Марина мне рассказывала, что получала удовольствие, садясь на секс-игрушку сверху.

Я знал, что у нее кто-то был. Какой-то мужчина, с которым она то ли жила, то ли часто встречалась. Шифровалась Марина неумело, по-детски. Не брала трубку по вечерам, а иногда и вовсе сбрасывала звонок. Делала вид, что телефон разрядился и она не может ответить тому, кто настойчиво звонит. Садилась в мою машину на заднее сиденье, бросив по сторонам настороженный взгляд. Когда она захлопывала дверцу, я со своего сиденья протягивал руку и клал ей на колено. Поначалу она дергалась, смущалась, отодвигалась, забивалась вглубь — так, чтоб я не достал. Как маленькая напуганная девочка. А потом осмелела, привыкла, позволяла мне оставлять руку на пару секунд, затем подольше. Иногда она клала свою руку на мою — и это уже была настоящая близость.

Рестораны и места для прогулок она тоже выбирала с мыслью, чтобы никто из знакомых не увидел. Мне ее ужимки были очень понятны, однако я не задавал лишних вопросов: зачем мне знать, кто у нее есть? Что мне с этой информацией делать? Я ведь не рассказывал ей подробности своей личной жизни — сообщил лишь, что женат, есть взрослая замужняя дочь. Про Оксану вообще ни слова не говорил. И Аня, и Оксана существовали в других пространствах, которые не пересекались ни друг с другом, ни с тем пространством, в котором обитала Марина.

Вообще-то я и сам шифровался — не только из-за Ани и Оксаны, но и потому, что испытывал легкую неловкость: на мой взгляд, Марина одевалась не так, как того заслуживала. У нее был хороший вкус, чувство стиля. Она умело миксовала разные цветовые оттенки, выбирала удачные фасоны. К тому же у нее была великолепная фигура. Если бы еще она одевалась столь же великолепно! Мне было стыдно за собственный снобизм, однако, приученный с детства мамой, а потом Аней и Оксаной к хорошим вещам, я ничего не мог с собой поделать. Ее одежда диссонировала с ее внешностью, словно шедевр живописи обрамили дешевой деревянной рамкой. Выглядела Марина эффектно, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что наряд с рынка.

Я понимал, что у нее нет средств на качественные брендовые вещи, однако появляться там, где нас могли увидеть мои знакомые, избегал. Я стеснялся ее белого «под кожу» платья в обтяжку — оно выигрышно смотрелось на стройной высокой Марине, подчеркивало соблазнительные изгибы, но все равно было видно, что это реплика, как деликатно называли глянцевые журналы добротные подделки вещей известных марок.

Однажды я под предлогом подарка к Новому году дал ей тысячу евро. Марина отнекивалась, краснела от неловкости, была, кажется, подавлена этой огромной для нее суммой.

— Купите себе, что хочется, — попросил я.

— У меня все есть! — взвилась Марина.

— Туфли. Или сумочку. Их никогда не бывает много.

Я имел в виду одну пару туфель или одну сумочку. Но Марина набрала на тысячу евро десяток вещей того же происхождения, что и белое «под кожу» платье, и радовалась как ребенок, показывая мне купленные на рынке обновки.

В ее день рождения я повел ее в бутик, и мы купили полусапожки, сумку и обтягивающее трикотажное платье благородного серого цвета. Марина засверкала в этом наряде, как окно в лучах рассветного солнца. В следующий раз я заманил ее в магазин хитростью: мол, надо выбрать подарок дочке, и не согласится ли Марина кое-что примерить. Отказаться от сапожек «под крокодила» ей не хватило духу.

Со временем Марина уловила то, о чем я не решался ей сказать: качественная одежда — вовсе не обязательно luxury марок, главное — чтобы у одежды была «родословная», чтоб ее сшили профессиональные руки из хорошей ткани, а не сляпали на коленке народные умельцы. Я ненавязчиво показывал ей фирменные магазины демократичных марок со словами: «Отлично, наконец-то они появились в Украине!» В одном из таких магазинов она купила тренч, и я его от души похвалил.

В этом тренче она и объявила мне, что выходит замуж. Я особо не огорчился — я женат, она замужем, никто никого не будет грузить, ни у кого нет ожиданий относительно совместного будущего. На безымянном пальце Марины появилось обручальное кольцо, а наши отношения стали качественно лучше: Марина стала раскованней в общении, смелее в постели. Мы словно вышли из комнаты на свежий воздух и задышали полной грудью. Видимо, оттого, что исчезла недосказанность, а с ней и неопределенность.

Марина очень не любила неопределенности. Еще в начале знакомства я заметил, что как врач она всегда стремится сообщить предельно ясную информацию, дать конкретные советы. Вот это распространенное докторское «Может быть, посмотрим, есть разные версии» ее раздражало. Ее врачебная стратегия была нацелена на прояснение всего, что можно прояснить в человеческом организме. Это был ее профессиональный пунктик. А личным пунктиком была болезненная чистоплотность: Марина протирала приборы даже в лучших ресторанах и сердилась, когда я в брюках садился на расстеленную постель. Она физически не могла лечь на это место. Однажды я ее спросил: «Вы, наверное, принципиально не делаете минет — с такой-то брезгливостью?» — «Ну почему, мужу делаю», — последовал простодушный ответ. А мне стало весело от фразы, в которой обращение «вы» соседствовало со словом «минет». (Что интересно: меня Марина осчастливила оральными ласками только после того, как развелась. Психоаналитик бы сказал: «Марк, теперь фигура мужа — ты. Со всеми вытекающими». И был бы стопроцентно прав.)

До развода было еще далеко, а пока мы упивались друг другом. У нас установилась та степень близости, когда очень ценишь человека, однако не боишься его потерять. Как сказал бы все тот же психоаналитик, сближение без слияния.

Мне было интересно с ней — Марина умела слушать, а это редкое качество, особенно для молодой женщины. Она была чуткой и благодарной, радовалась каждой мелочи, а когда я предложил съездить на выходные в Одессу, обрадовалась так, словно я принес билеты в Австралию. Мы провели три замечательных дня у моря. Остановились в «Аркадии», в новом отельном комплексе. «Что вы сказали мужу?» — «Семинар кардиологов».

Такие же «семинары кардиологов» были у нас в Каменце-Подольском, Львове, Черновцах. Мы ездили в Олесский и Мукачевский замки, бродили по Белгород-Днестровской крепости. Я смотрел, как радуется Марина, и думал: Аня и Оксана уже не всегда радуются и Парижу, если не та погода или не то настроение, а эта девушка счастлива, и сделал ее счастливой я!

Эти поездки все больше становились для меня наркотиком. И, если быть честным, зависел я не столько от секса с молодой красивой женщиной, сколько от ее неподдельного восхищения и искренней благодарности. Таких сияющих глаз я давно не видел ни у Ани, ни у Оксаны. Причем это не был восторг Золушки, которую фея приодела на бал, нет. Это была признательность женщины, прекрасно осознающей свою самость, с высокой самооценкой, профессионально и лично состоявшейся. Это была благодарность женщины, которой интересно вместе с мужчиной радоваться нехитрой повседневности. С ней не нужно было придумывать головокружительные маршруты для путешествий или заранее планировать затейливую развлекательную программу. Не надо было устраивать фейерверки и добывать с неба далекие звезды. Марина радовалась вкусному мороженому, купленному в киоске райцентра; увлекательной экскурсии; смешным котам, попавшимся на глаза. Ей легко было угодить. Вот он, понял я, вот секрет моей зависимости от нее: при всей своей ослепительности, эффектности и смышлености Марина не была капризной взбалмошной красоткой. Мне было легко с ней. Она воодушевляла. При этом вовсе не было ощущения, что мне, мастеру спорта, берущему приличную высоту, взяли и снизили планку. У меня было чувство, что за спиной крылья и я могу прыгать все выше и выше, однако взятия высоты от меня не ждут, вернее, не вменяют в обязанность, и это успокаивало. Мужчины меня поймут.

В отелях я всегда брал два номера по соседству. Когда мы первый раз отправились в Одессу, по пути я думал: а будет ли нам комфортно жить нос к носу эти три дня? Бурный секс и милый завтрак в постели — это прекрасно, но романтика плохо переносит чужой храп, чужие запахи, все то, что неизбежно присутствует, когда два тела поселяются бок о бок. К тому же эти тела не планируют в будущем совместную жизнь — так зачем же нам знать друг о друге больше, чем мы знаем? Видимо, в голове Марины мелькали подобные мысли, потому что она обрадовалась, узнав, что будет жить в отдельном номере. С тех пор мы так и жили в поездках — ходили друг к дружке в гости. У каждого было свое пространство, возможность без неловкости звонить близким. Я звонил Ане и Оксане, Марина — мужу. Нас устраивало такое положение дел.

Однажды я спросил:

— Как вы думаете, муж изменяет вам?

— Конечно, нет! — Ее категоричность меня позабавила.

— Ну а вы почему решились? — Я понимал, что веду себя беспардонно, однако любопытство взяло верх.

— Захотелось что-то поменять. — Марина посмотрела чистыми невинными глазами.

В одной из наших поездок она внезапно сообщила:

— А муж мне все же изменяет. Когда возвращаюсь, нахожу следы женщин в квартире. То волосы, то еще что-то подобное.

— Ну, вот вы и квиты, — рассмеялся я. — Давайте же ему мстить!

Мы долго не переходили на «ты», очерчивая этим чудачеством четко выставленные личные границы своих жизней. Зная, что не собираемся быть вместе и жить общую жизнь, мы продолжали общаться на «вы» четыре с половиной года.

При всей своей сексуальности Марина была религиозна. Ей очень нравилось, что я участвую в строительстве храма, дружу с батюшками, получаю церковные награды.

Однажды на Покрова мы с ней отправились в Почаевскую лавру. GPS выбрал самый короткий путь, но не самую лучшую дорогу, поэтому ехали медленно, заселились в отель поздно. И отправились на прогулку. По пути встретили цветочную лавку, и я подарил Марине большой букет роз. Она обожала розы и как-то призналась, что редко их получает.

После ужина разошлись по своим номерам. Она попросила меня ждать звонка. Я набрал Лешу, узнал, как прошел день в банке, затем принял душ, полистал каналы телевизора и уже начал слегка злиться, когда позвонила Марина и пригласила меня.

«…Марина стояла у выхода на балкон в бирюзовом прозрачном пеньюаре…»

Вошел — и замер. Ее полулюкс освещался свечами, расставленными по всему периметру комнаты, Марина стояла у выхода на балкон в бирюзовом прозрачном пеньюаре, а за ней горели огни соборов лавры.

Я пал на колено и воскликнул: «Мадам, вы покорили мое сердце навек!», Марина прыгнула в мои объятия, мы начали резвиться, свечи опрокинулись, ковровое покрытие загорелось, мы бросились тушить огонь. Погасить пламя удалось не сразу.

После бурного секса Марина в пеньюаре, несмотря на нулевую температуру, курила на балконе, я обнимал ее, а перед нами в свете прожекторов сверкала святая обитель.

Оказалось, что рядом с Почаевской лаврой находится источник Святой Праведной Анны, и Марина целенаправленно ехала, чтобы его посетить. Гид, интеллигентный школьный учитель, отвез нас к источнику. Был ясный солнечный день, довольно прохладный. У источника толпилось много народу. Мы купили длинную сорочку и платочек. Холод не остановил Марину, она переоделась в купальне и вышла окунуться в источнике. Мокрая сорочка облепила ее тело, придавая эротичности торжественному моменту.

Гид сказал, любуясь Мариной:

— Женщины купаются в этом источнике, потому что он излечивает от болезней и помогает в деторождении. У вас есть с супругой детки?

Я растерялся и невнятно пробурчал:

— У нее нет.

Гид сгладил неловкость, предложил заехать к нему купить меда. Мы так и сделали, мед оказался очень вкусным.

Наверное, купание в источнике задело какие-то струны в сердце, разуме или теле Марины: через несколько месяцев она затеяла бракоразводный процесс.

Я знал, что ее семейная жизнь дала трещину. Четыре года она, казалось, была вполне довольна замужеством, а потом что-то стало портиться. Мы никогда не говорили о наших семьях. И четыре с половиной года (полгода до ее свадьбы, четыре — время ее замужества) мы наслаждались нашими отношениями, не предпринимая попыток как-то нарушить установленные однажды границы. Марина стала приходить на свидания подавленной, уставшей, пару раз со следами недавних слез. Конечно, я интересовался, в чем дело. Оказалось, у ее мужа — финансовые проблемы, он влип с кредитом, кто-то его подвел, и теперь на него наезжают кредиторы, дома постоянная нервотрепка, скандалы. Я слушал, однако помочь не мог — это была чужая жизнь чужой, незнакомой мне женщины. Марину — чужую жену я не знал. Это были чужие запахи, которым надлежало не покидать пределы своего пространства.

И вот наступил день, когда Марина сообщила, что подала на развод. Я подумал, что режиссер фильма «Зимняя вишня» с Виталием Соломиным и Еленой Сафоновой оценил бы эту мизансцену: четыре года назад героиня объявляет, что выходит замуж, а теперь — что разводится, а герой-любовник произносит одно и то же: «Поздравляю!» Марина не смотрела «Зимнюю вишню» и не знала актеров Соломина и Сафонову — я подивился этому обстоятельству. Уже выросло поколение взрослых, которые не знают советский кинематограф.

Я предпочел не комментировать перемены в ее личной жизни. Оплатил все расходы по процедуре развода, затем стал оплачивать аренду квартиры, которую Марина себе подыскала. Жилье было получше той, мягко говоря, скромной «гостинки», в которой Марина жила до замужества и где она мыла мне голову в крохотной ванной. Наши отношения на первый взгляд не претерпели никаких изменений: мы все так же ездили гулять в лес, все так же путешествовали по Украине. Все было безоблачно, вот только Марина стала чаще желать мне спокойной ночи и доброго утра. До сих пор у нас не было такой традиции, и когда я стал получать от нее СМС каждые три-четыре дня, потом — через день, а потом и каждый день, понял, что этими милыми пожеланиями Марина скрепляет наш союз, переводя его в статус практически семейного. На первый взгляд — мелочь, однако теперь я ложился спать и просыпался, подспудно ожидая эсэмэски и все больше недоумевая.

В один прекрасный день недоумение сменилось обеспокоенностью. Мы пили кофе в недавно открывшейся кондитерской, и внезапно Марина спросила:

— А ты никогда не думал о том, что у нас может быть ребенок?

Я насторожился. Она впервые заговорила о детях и перешла на «ты». Честно ответил:

— Такая мысль мне и в голову не приходила.

Марина опечалилась, и я встревожился. Если она забеременела, только этого и не хватало. Маленький внук, маленький сын, еще и ребенок от Марины? Прочитав по моему лицу, о чем я думаю, она поспешно сказала:

— Я не беременна, не волнуйся. Просто уже часики тикают…

Беспощадные часики, расхожее обывательское выражение, которому уменьшительный суффикс придавал какое-то пошлое и зловещее значение. Часики. Старинные часики еще идут. Старинные часики — свидетели и судьбы.

— А я при чем? — не слишком вежливо отреагировал.

— Извини, конечно, ни при чем. — Марина окончательно расстроилась. Я молчал, ощущая: что-то безвозвратно ушло в эту минуту. И понял, что это — начало конца.

После этого разговора мы встречались еще полгода. Марина настойчиво заводила разговор о том, что ей нужна семья, что она хочет детей. Я упорно отмалчивался, чувствуя себя и негодяем, и жертвой одновременно. С одной стороны, я наслаждался ее красотой и молодостью, а с другой — не мог ей дать то, что превращалось для нее в идею фикс. Когда она раздраженно сделала мне замечание, чтоб не сутулился, я понял: финал не за горами. Раньше ее все во мне устраивало.

— Ты же знаешь, я не могу менять свою жизнь, — сказал я однажды.

— А разве я прошу тебя об этом? — Марина удивилась вполне искренне.

Разумеется, она не просила, но я не мог не понимать, что занимаю чье-то место, а точнее — место отца ее ребенка. Наши встречи становились похожими на дуэли — кто первый успеет нанести удар? Я специально рассказал Марине о том, что у меня родился внук, подробно расписывал его внешность, его характер — и жалел о своих рассказах, видя, как мрачнеет Марина. Она же, в свою очередь, принималась мечтать о том, какие у нас могли бы получиться дети, рассуждала с беспощадностью врача о том, какова вероятность родить здорового ребенка, если матери за 30, а то принималась рассказывать, что дети от родителей с большой разницей в возрасте — гениальны.

— Нам больше не следует встречаться, — заявила однажды Марина, пригубив свое любимое белое вино.

— Жаль, — откликнулся я. — А я только собрался пригласить тебя за границу. Пора расширять горизонты.

— У нас разные горизонты, — буркнула Марина.

Я промолчал.

Спустя три дня мой телефон дзынькнул эсэмэской. «Спасибо за все. Мы больше не увидимся. Прощайте навсегда!» Марина не удержалась от театральщины, и это мне помогло — выспренное «Прощайте навсегда!» забавляло. Я не запил, не бросился ее искать, не стал трезвонить. Подумал пару часов и ответил: Never say never.

Мне думалось, что я отвыкну от Марины, как от прекрасного песчаного пляжа в отпуске — да, было хорошо, да, это подарок судьбы, однако отпуск не может длиться вечно, пора возвращаться к куда более важным делам. Я и вернулся. Хлопоты с маленьким сыном — Костик болел, нужны были хорошие врачи, консультации, лекарства, аналогичная возня с внуком (дети все-таки очень одинаково растут, со схожими проблемами); плюс развод с Аней, долгие объяснения с дочкой, муторные разговоры с Оксаной о том, как нам жить дальше… Я словно попал в дешевый сериал для домохозяек с бесхитростными диалогами, простыми истинами, банальными выводами: дети маленькие — им приоритет; при разводе будь джентльменом; мужчина несет ответственность за тех, кого приручил, кого родил и кого посадил (деревья в смысле).

Я заботился о внуке и сыне, успокаивал дочку, был любезен с Аней, строил планы с Оксаной (наши отношения после рождения Костика и моего развода потеплели, хотя все еще были непростыми) — и мучительно тосковал по Марине. Мне ее не хватало. Не хватало, как простой, экологически чистой, понятной еды — без вкусовых добавок, с природным ароматом, не претендующей на мишленовские звезды, зато согревающей желудок и дающей силу. Спустя три месяца после нашего расставания я стал задумываться: а если бы мы были вместе? То есть не ситуативно, не от свидания к свиданию, а всерьез: стали бы парой, родили бы ребенка, далее по тексту — «в горе и в радости»? А что, если Марина — женщина, меняющая судьбу, а я этого не понял, не рассмотрел, не почувствовал?

Уймись, Марк, говорил мне здравый смысл. Ты же знаешь, что тоскуешь не по несостоявшейся судьбе, а по наркотику, знакомому каждому мужику, — по молодому телу, по неприхотливой неизбалованной женщине, которая была тебе благодарна за десятую или даже сотую часть того, что ты мог ей дать. Отпусти ее и забудь.

А что, если ты упустил Тот Самый Шанс, нашептывало мое сердце. И я сходил с ума, выскакивал за порог, прыгал за руль и мчался к дому, где она жила. Я понятия не имел, сменила ли она квартиру или осталась жить в той, за которую я раньше платил. Мне не удалось встретить ее возле парадного, как обычно бывает в рождественских фильмах. Окна ее (ее ли?) квартиры были темными, если я приезжал вечером. А я обычно вечером и срывался к ней, гонимый страхом: неужели я упустил что-то очень важное? Я парковался неподалеку, наблюдал за людьми, которые шли с пакетами из ближайшего супермаркета, вели за руку смеющихся или хнычущих детей, спускали с поводков собак, выведенных на прогулку, — и те принимались с энтузиазмом носиться по двору и обнюхивать кусты. Бесхитростная, неумолимая, такая одинаковая у всех и такая уникальная у каждого — обычная жизнь проходила перед моими глазами, пока я сидел со стучащим сердцем, облокотившись на руль своего джипа.

Не знаю, что бы я сделал, встретив Марину. У меня не было никаких планов. Возможно, проводил бы ее взглядом, завел бы мотор и уехал, так и не показавшись ей на глаза. А может, бросился бы навстречу с вопросом: «Как ты думаешь, мы будем счастливы вместе? Ты же врач, ты любишь конкретику и ненавидишь неопределенность. Ты видела мое сердце на мониторе. Скажи, у нас есть будущее?»

Прошло полгода, я уже не ездил к дому Марины. Но думать о ней реже не получалось. О ней напоминало многое: песня по радио, которую она любила; афиша кинотеатра, куда мы ходили; реклама медицинских центров… Даже красные сердечки-игрушки в детском магазине! Все вызывало ассоциации с Мариной. Ты ведь можешь ее разыскать в любой момент, говорил я себе. Эта мысль грела: в самом деле, никуда же она не исчезла с лица земли! Даже если у нее кто-то есть, это нам не помеха, как я уже убедился. Однако искать Марину я не торопился. Зачем? Что я ей скажу?

Так я и жил: тосковал по ней, ничего не предпринимал, чтоб вернуть ее, отворачивался от изображений сердечек в магазинах и ждал случая, который подтолкнет мою застрявшую в тоннеле тоску к какому-нибудь выходу.

И дождался деда Луку с его наливкой.

* * *

— Марк, вы заснули, что ли? — с неудовольствием спросила Марина, потянув меня за рукав куртки.

Я вздрогнул, поежился.

— Простите, Мариночка, задумался.

Она удивленно посмотрела на меня. Я никогда не называл ее Мариночкой, и сейчас это прозвучало официально-отчужденно. Собственно, так оно и было. Чтобы сгладить неприятный эффект, я положил ладонь на ее пальцы, сжал:

— Становится все прохладней. Марин, мы тут замерзнем и превратимся в заледеневших ежиков в тумане. И нас станут искать — ваш жених и моя жена. Найдут и всплеснут руками: так вот где они спрятались!

Ко мне вернулось хорошее настроение, тянуло дурачиться. Я был взбудоражен оттого, что пришел из будущего, которое только что пронеслось у меня перед глазами. В этом будущем (для нее) я уже прожил с ней пять лет и знал, какой она стала. И это давало мне упоительное преимущество, которое, впрочем, не имело никакого прикладного значения. Я провел пальцами по лицу Марины, погладил ее распухший от слез нос, легонько щелкнул по нему, как играют с ребенком:

— Ну что вы расстроились? Все ведь еще можно переиграть, все в наших руках! Вы же знаете, я волшебник. Хотите, устрою чудо?

— Какое еще чудо… — Марина отстранилась, потерла нос, вздохнула.

— А давайте я вас украду! Прямо из-под венца! Мы сейчас недалеко от Борисполя, я все устрою, мы улетим на частном самолете куда хотите! Вы куда хотите? Париж? Рим? Лиссабон?

— Какой еще Лиссабон… — Ее пластинку, похоже, заело. — А что наши близкие скажут?

— А мы им все по скайпу объясним! Потом я разведусь, мы поженимся, у нас будут красивые дети, и пойдут они в школу. Лиссабонскую. — Меня несло.

— Марк, перестаньте. — Марина досадливо махнула рукой. — Ну что за фантазии! Я завтра выхожу замуж. Без вариантов.

— И что, мне вас не отговаривать? Вы же врач, вы любите конкретику, скажите: есть у нас будущее?

— Бесполезно отговаривать. Нет у нас никакого будущего.

— А если вы разведетесь через пять лет? И прибежите ко мне? А? — Я испытывал почти физическое наслаждение от этой ирреальной беседы.

— Вполне возможно, что и разведусь, — вдруг согласилась Марина. И зло добавила: — Вот только к вам я не побегу, уж в этом я уверена!

— Это почему же? — Я почувствовал себя уязвленным.

— А что тут непонятного? — Марина засмеялась — трескуче, неприятно, закашлялась, отхлебнула вина. — Что тут непонятного? Через пять лет вам сколько будет? Шестьдесят?

— Почему шестьдесят? Пятьдесят восемь! — запальчиво воскликнул я и осекся.

— Какая разница, все равно шестьдесят! А мне тридцать пять будет! И вы думаете, что я к вам побегу?!

Я не думаю, дорогая моя, я знаю. Мне вдруг стало грустно и легко одновременно. Словно я носил за собой сундук с дорогими сердцу детскими книжками, утомил руки, натер мозоли, а потом взял да и сбросил сундук в овраг — вон он, перекатывается по склону, рассыпая книжки. И жалко, и легко.

— А чем вас так эта цифра пугает? — Я решил еще немного продлить психоаналитический сеанс. — Я полон сил, спортом занимаюсь, выгляжу неплохо, сердце в порядке, вы сами говорили, что левый клапан — это ерунда…

— При чем тут клапан? — Марина с кривой усмешкой рассматривала опустевший бокал. — Вы женаты. Вы намного старше. Я хочу семью и детей. Что вы можете мне предложить, кроме собрания сочинений Фаулза и шедевров мирового кинематографа?

— Ничего. — Я был совершенно искренен. — Вы правы, Марина. Больше мне вам нечего предложить. Поэтому я вас отпускаю. Отпустите же и вы меня…

Она так поразилась, что замерла с незажженной сигаретой во рту и уставилась на меня. Потом вынула сигарету и произнесла:

— Но я и не держу вас, Марк… Спасибо вам за все. Я вас всегда буду помнить. Это были лучшие полгода моей жизни. Пока что лучшие, — уточнила.

— У вас еще будут дни куда лучше, — сказал я, ощущая стремительно наваливающуюся сонливость. — Поверьте мне, я знаю. Будет еще лучше…

Я увидел, что туман вокруг словно ожил, заворочался. Огонек Марининой сигареты стал исчезать в сгустившейся дымке. Все заволокло влажной мутью, в которой лишь угадывался силуэт сидящей напротив женщины.

— Я верю вам, Марк, — донеслось из тумана. — И отпускаю…

Внезапно сырой воздух стал сухим и горячим, мои ноздри защекотал знакомый запах трав. Я замахал руками, стараясь разогнать туман, что-то звякнуло.

— Эй, эй, осторожней, ты чего размахался? — У дивана на стуле сидел дед Лука и держал чашку с чаем, которую я задел рукой.

Я рывком сел, принял чашку, глотнул. Посмотрел на деда и улыбнулся.

— Ну вот, видишь, все получилось, — сказал Лука. — С возвращением, космонавт ты наш!

Он шутил, но выглядел встревоженным. Я допил чай и наконец обрел дар речи:

— Лука, это же машина времени.

— Да хоть какая угодно машина, — отозвался тот и поднялся со стула. — Лишь бы только времени было достаточно. — Старик уже не выглядел обеспокоенным, улыбался.

А перед моими глазами стояла картинка: старый сундук сползает по засыпанному листьями склону на дно оврага. Все, больше он мне не пригодится.

— Лука, мне еще нужно, — просительно сказал я. И представил, как начну его уговаривать. Надо предложить ему деньги. Много денег. И тогда он согласится.

Дед меня ошеломил. Сразу сообразив, что именно мне «еще нужно», он кивнул:

— Знаю. Но чуть позже. Часок погуляй, подумай, а потом снова… В машину времени.

Я в нервном возбуждении вскочил на ноги. Как? Его не пришлось уговаривать! Лишь бы не передумал!

— Ш-ш-ш… — Мой локоть сжала сухая рука. — Что ты встревожился? Будешь пить наливку столько, сколько надо. Пока не скажешь: все, Лука, я во всем разобрался. А ты ж, вижу, только начал разбираться.

И мое путешествие во времени продолжилось.

Глава десятая

Я догадывался, куда именно в прошлом попаду и с кем там встречусь. Страха уже не было, его место заняло предвкушение. Наконец я узнаю то, что меня, по выражению деда Луки, муляет столько лет! Хоть он и говорил, что заказывать маршрут заранее невозможно, однако я чувствовал, что сейчас увижу Еву.

…Пронзительно верещали птицы. Еще не открывая глаз, я довольно улыбнулся: да, все правильно, так я и думал! Когда много лет назад я впервые проснулся в этом лондонском доме, разбуженный оглушительным чириканьем, посвистыванием и прочими трелями, очень удивился: откуда столько птиц? Ева тогда пошутила, что их специально разводят для района Мейфэр. Однако и в менее престижных, и в совсем не престижных районах тоже было полно птиц.

Лондон чистил перышки, снизу из кухни тянуло свежесмолотым кофе. Я с наслаждением вытянулся на прохладном шелке простыни — захрустели косточки, затем резким движением вскочил.

Тогда, почти 20 лет назад, я точно так же проснулся от щебета птиц и не торопился спускаться в кухню. Накануне вечером Ева сделала мне предложение. Выглядело это так.

«Марк, у меня идея».

«М-м-м? — Я сделал глоток белого вина. — Согласен на все».

«Вот как? — Ева казалась озадаченной. — Ну хорошо же, ловлю тебя на слове…»

Мы сидели в беседке внутреннего садика Евиного дома в центре Лондона, пили вино и лениво переговаривались ни о чем — вели ту прекрасную воркующую беседу, которая обеспечивает приятному вечеру безмятежный фон.

«Так что там за идея?» — Я подлил в бокалы вина и подмигнул Еве. Я пребывал в благодушном настроении. Как, впрочем, в каждый свой приезд в Лондон. Уже в аэропорту Гэтвик я буквально физически ощущал, как меня отпускает хроническое киевское напряжение, а киевские проблемы растворяются в дружелюбной лондонской атмосфере.

«Не уезжай, Марк», — произнесла Ева.

«Я же снова приеду, — удивился я и повторил: — Так что у тебя за идея?»

«Это и есть идея, — с нервным смешком ответила она. — Чтобы ты остался здесь. Со мной. В Лондоне. Навсегда».

Я изумился еще больше. Поболтал вином в бокале, пошутил:

«Это что же, ты делаешь мне предложение?»

«Да, Марк. Я делаю тебе предложение. Переезжай сюда, будем жить вместе».

«А бизнес?»

«А что бизнес? Ты знаешь язык, сможешь здесь вести тренинги по менеджменту. И вместе бизнес закрутим какой-то — деньги есть, ты же знаешь. А своей коммерцией ты сможешь отсюда заниматься — все крутые бизнесмены давно живут за границей и управляют делами дистанционно».

«Заманчиво… — протянул я. — И неожиданно…»

«Я тебя не тороплю, — улыбнулась Ева. — Даю тебе ночь на обдумывание, а утром за кофе сделаю предложение по всей форме. И услышу твой положительный ответ».

«Что, кольцо мне подаришь?» — игриво спросил я.

«Увидишь, — в тон ответила Ева. — Должна же невеста держать интригу!»

Мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим спальням. Нам обоим очень нравилось спать в своих отдельных пространствах, причем моя комната была на третьем этаже, а Евы — на втором.

Ночью я ворочался с боку на бок, не в силах самому себе признаться, что решение уже принято. От сладкого ужаса обмирало сердце, судорогой сводило живот. Я раз пять бегал в туалет, раз десять открывал-закрывал окно, то задыхаясь от духоты, то дрожа от ночной свежести. Навсегда переехать в Лондон! Да не просто переехать, а угнездиться в элитном районе Мэйфэр, завтракать в респектабельных ресторанах, небрежно кивая официантам — мол, мне то же, что и всегда. Раскланиваться с аристократической публикой, читающей утренние газеты под первую чашку кофе. Выходить на вечернюю прогулку с любимой женщиной и нашей собакой — первым делом надо обязательно завести собаку! Рыжий дурашка спаниель будет носиться по соседским клумбам, мы с Евой будем счастливо хохотать и предлагать таким же благополучным соседям совместно распить в качестве извинения бутылочку отличного виски…

А как же Аня и Лиза? Что я им скажу? Как только в своих мыслях я доходил до этого места, мне переставало хватать воздуха. Я вскакивал, подходил к окну, распахивал его настежь, держался рукой за левый бок и тяжело дышал, ощущая удары сердца. Но ведь Аня уже давно догадывается о том, что у меня есть Ева: я часто уезжаю в командировки, остаюсь в Лондоне на недели, однажды прожил тут целый месяц. Лиза, конечно, поначалу будет дуться, но перспектива приезжать ко мне в Лондон, а потом поступить сюда в колледж ей наверняка понравится.

Под утро, совсем измочаленный ответственностью момента и взбудораженный крутой переменой участи, я заснул.

Меня разбудило верещание птиц. Я потянулся на шелковых простынях, и в солнечном сплетении сладко екнуло: у меня меняется судьба! Снизу тянуло свежесмолотым кофе. Я не торопился спускаться в кухню, предвкушал сюрприз, который приготовила Ева. Неужели она действительно купила нам кольца? Сказала же, что утром повторит предложение по всей форме. Что это значит? Посмотрел в окно, полюбовался пригожим летним днем, принял душ. Одуряюще пахло кофе. Пора спускаться. Ева ведь наверняка сама измаялась — она же не знает, какое решение я принял.

«Привет», — окликнула меня из садика Ева. Она вынесла кофейник и чашки на столик в беседке. Я чмокнул ее в подставленные для поцелуя губы, взял чашку с кофе.

«Джем? Масло?» — «Да, спасибо». — «Что пишут?» — Ева закрылась от меня газетой. Растягивает удовольствие, держит свою интригу, вот актриса!

«Да так, ничего особенного». — Она бросила на меня быстрый взгляд поверх газеты.

Я намазывал тосты джемом, ел яйца всмятку, заговаривал с Евой — она отвечала односложно, словно нехотя. В конце концов мое приподнятое настроение улетучилось. Переигрывает, с раздражением подумал. Зачем? Мы же взрослые люди, к чему эти театральные паузы? Может, самому сказать, что я принял решение? Но как-то странно получится, да и всю режиссуру ей поломаю. Ладно, посмотрим, что она придумала.

«Чем займемся? — вдруг спросила Ева. — У нас еще пара часов до аэропорта. Может, кино посмотрим?»

Мы выбрали какой-то детективный сериал и уселись смотреть. Мое недоумение росло. Почему она молчит? Выглядит какой-то напряженной, даже взвинченной. Может, решила в аэропорту повторить мне предложение? Но какой в этом смысл? Мы могли бы сейчас приятно обсуждать наше будущее, а не смотреть дурацкий сериал.

Досмотрели кино, вызвали такси, доехали до Гэтвика. Ева почему-то суетилась, покупала то воду, то жвачку, то бегала в туалет.

«Ну, до следующего раза?» — произнесла она нашу традиционную прощальную фразу, и я зашагал по «рукаву» в самолет.

Больше она никогда не вспоминала о своем предложении.

И сейчас, когда прошло 20 лет, я с большим любопытством спускался вниз. Настроен я был решительно и даже весело. Чуть ли не вприпрыжку выскочил в садик.

— Привет, — окликнула меня из беседки Ева. Я хорошо помнил, что в тот раз я легонько чмокнул подставленные для поцелуя губы, сейчас же я долго и смачно целовал ее пахнущий кофе рот, затем плюхнулся в кресло и с аппетитом стал завтракать.

Мой поцелуй не произвел на Еву никакого впечатления. Она бросила в рот карамельку и закрылась газетой как щитом. Я удивленно посмотрел на вазочку со сливочными конфетками: что-то я их не припомню в той реальности. Наверное, не обращал внимания.

— Что пишут? — щелкнул пальцем по The Times.

— Нифефо офобенного, — шепеляво из-за карамельки ответила Ева, бросила на меня короткий взгляд и снова уткнулась в газету.

— Как — нифефо? — передразнил я. — А разве там нет объявления о нашем бракосочетании? Я ночью его давал, должно там быть!

За газетой судорожно вздохнули. Потом Ева медленно сложила страницы и, прожевав конфету, спросила:

— Какое бракосочетание, Марк?

— Как какое? Как какое? — весело вскричал я. — А предложение руки и сердца? Я его принимаю и готов переехать в Лондон хоть завтра! Да я уже переехал, в общем — слетаю в Киев за зубной щеткой и трусами, и вот я уже твой навсегда. Ну давай, делай мне предложение по всей форме, как обещала — становись на колено, протягивай коробочку с кольцом на бархатной подушечке!

На Еву было жалко смотреть. Она потерянно выдавила:

— Марк… Ты, конечно, извини меня. Но… Я вчера поторопилась. Я… В общем, я передумала.

— За ночь передумала?

— Да.

— Почему?

— Потому что все, кого я любила, погибли. Рядом со мной опасно находиться. Я — черная вдова, Марк.

— Любимая, меня это не пугает, я с тобой, нам ничего не грозит, я буду тебя защищать всегда! — в лучших традициях водевиля горячечно воскликнул я.

— Нет, Марк, нет! — В ее голосе проскользнула досада. — Пусть все останется как было. Разве нам сейчас плохо?

Не без злорадства я наблюдал, как Ева выкручивается ужом на сковородке. Задать ей вопрос, который мучил меня все эти годы? Да что сомневаться — ведь для этого я и пил наливку деда Луки!

— Ева, посмотри на меня. Ева. — Я взял ее за подбородок и слегка притянул к себе. Она замерла — кошка, которую схватили за шкирку.

— У тебя есть еще кто-то, Ева? Не только я? Так ведь? — Она сердито дернулась — теперь это была кошка, пойманная на воровстве котлеты со стола.

— Марк, что за допрос? Ты мне не муж, так ведь?

— Жених, любимая! Ты ведь вчера сделала мне предложение!

— Я же сказала, что беру его обратно!

— Почему, Ева?

— Потому! — Она со злостью швырнула газету на пол. — Хочешь знать? Пожалуйста: да, у меня есть… Один человек. А на что это влияет?

— А вчера что, его не было?

— Вчера мне показалось, что мы можем быть счастливы вместе, — хмуро пробурчала Ева. — Сегодня я в этом уже не так уверена.

Я задумчиво разглядывал ее мрачное лицо, ее рот, который я только что целовал. У меня было ощущение, что все эти годы я знал ответ, но предпочитал мучительно искать его в разных темных местах, не включая фонарь. Зачем я постоянно пережевывал этот эпизод? Почему изводил себя бесплодными сожалениями? Сколько нервных клеток я угробил, думая, что все могло сложиться совсем иначе, если бы я тогда переехал-таки в Лондон!

— Ты помнишь, как мы познакомились? — спросил я ее.

— Марк, к чему это ты? Хочешь сказать, мы расстаемся навсегда?

— Нет. Хочу просто вспомнить все хорошее, что у нас было. — Подумав, я добавил: — И будет.

* * *

Это было в начале 90-х. Мой бизнес по тренинговым программам для менеджеров хорошо пошел, и мы с партнерами решили открыть филиал в Питере. Родственник моего школьного товарища Леши сказал, что знает очень крутых питерских людей, и предложил меня с ними познакомить. Родственника звали дядя Гена, и мы с Лешей к его мнению прислушивались. Я с радостью согласился: в то время знакомство с крутыми людьми определяло всю перспективу в бизнесе, а то и в жизни. Впрочем, как и сейчас.

Однажды дядя Гена позвонил: «Едем в Москву, там будут питерцы, ты с ними встретишься». В январской Москве было холодно и сыро, мы замерзли, поэтому очень обрадовались, добравшись до гостиницы «Комсомольская». Радовались рано: в номере практически не топили, и мы сидели, не снимая верхнюю одежду. Вскоре в дверь постучали. Пришел высокий молодой человек в модной дубленке, которого дядя Гена представил как Олега из Петербурга. Поговорили о моих тренингах, при этом Олег вел себя довольно раскованно, улегся прямо в дубленке на кровать, а потом неожиданно предложил: «А что тут в холоде разговаривать? Поехали уже в Питер, там все и обсудим».

То ли перспектива ночевать в верхней одежде нас напугала, то ли хотелось быстрее закрутить бизнес, однако мы тем же вечером сидели в поезде на Питер.

Утром нас встретил тесть Олега и отвез в гостиницу на Каменном острове. Уютная вилла в прекрасном парке приятно удивила: номеров в старинном особняке было совсем мало, и камерная атмосфера ни в какое сравнение не шла с «колхозной» и выстуженной «Комсомольской». Сегодня такие гостиницы называют отелями-бутиками, но тогда мы таких слов не знали.

Меня поселили в отличный двухкомнатный люкс. «Отсыпайся после поезда, — улыбнулся Олег. — Бизнес обсудим позже».

Если по дороге в отель я мечтал, как упаду в кровать и усну, то спать резко перехотелось, когда я увидел, кто сидит за столом администратора. Красивая девушка с гладкими темно-русыми волосами, похожая на актрису Людмилу Чурсину, была одета нетипично для отельного администратора: темная водолазка, мини-юбка, туфли на шпильках. Впрочем, ведь и сама гостиница была нетипичной. Имя администраторши тоже не подкачало.

— Ефросинья, — представилась девушка. — Однако все зовут меня Евой.

Ефросинья рассказала, что на втором этаже отеля есть сауна и бильярдная, и не без гордости сообщила, что сюда любят приезжать звезды: вот недавно Пугачева была, Янковский останавливался. Я оценил тот факт, что на стенах не было видно пошлых фото звездных постояльцев с их банальными автографами. Гостиница радовала: сдержанная, стильная, что называется, «для своих».

Я распаковал вещи, принял душ, посмотрел в окно — оттуда наблюдал за мной тихий зимний парк — и стал искать повод выйти и поговорить с администратором. Собственно, повода и не требовалось: я жутко проголодался.

Ефросинья оторвалась от амбарной книги, в которой что-то писала, и моментально включила улыбку:

— Как устроились?

— Замечательно, — искренне ответил я. — А где можно перекусить?

— Скажите, что вы хотите, вам подадут в номер.

Все в этой гостинице было необычным. Отсутствовал ресторан, прекрасная администраторша сама принимала заказ на яичницу с ветчиной и чай с лимоном. Происходящее мне нравилось.

Вернулся в номер, вскоре принесли завтрак, я с аппетитом его съел и понял, что спать мне перехотелось окончательно. Вышел в холл. Ефросинья усиленно делала вид, что занята амбарной книгой.

— Я вас не отвлекаю? — поинтересовался.

— Отнюдь, — улыбнулась она, и в этот раз улыбка не включилась профессиональным тумблером, а неспешно расцвела, и сразу стало понятно, что девушке от силы лет 30 и что ее напускная холодность и солидность — всего лишь издержки имиджа.

— Вам, наверное, надоели вопросы, откуда такое редкое имя? Впервые встречаю реального человека, а не литературную героиню!

— В моем имени ничего литературного, — засмеялась она. — Меня назвали в честь маминой мамы. Бабушка жила в деревне под Орлом, там Ефросиний, наверное, было много. А я теперь всю жизнь отвечаю на вопросы. Но меня это не напрягает. К тому же все меня называют Евой, и я все чаще при знакомстве представляюсь именно так.

Я попросил разрешения присесть в кресло рядом с ее столом. В холле никого не было, Ева кивнула. Я уселся. Девушка скользнула взглядом по моим черным джинсам и ковбойским сапогам, и я мысленно похвалил себя за то, что решил нарядиться в командировку, а не похватать с полок шкафа что попало. Хотя, вообще-то, продуманный образ предназначался для будущих партнеров, а не для русоволосых барышень с диковинным именем.

«…Ева внимательно слушала, в ее глазах светился искренний интерес…»

— Можно похвастать? Эти сапоги я купил в столице Техаса, они настоящие ковбойские, — Ева неподдельно (по крайней мере, так казалось) восхитилась.

Я с воодушевлением продолжил:

— В Остине, столице Техаса, находится знаменитая компания по подготовке менеджеров. Это мои партнеры. Надеюсь, и в Питере у меня появятся партнеры, и я буду чаще здесь бывать.

Не знаю, зачем я это сказал с интимной многозначительностью — про то, что буду чаще бывать здесь. И вообще, почему вместо того чтобы отдыхать после поезда, я торчал в холле и заливался соловьем? Марк, какой Техас, оставь ее в покое — таких командированных у нее десятками в неделю, да еще Пугачева с Янковским, что ты хвост распустил! Однако Ева внимательно слушала, в ее глазах светился искренний интерес, и я рассказывал о своих поездках, своей работе и, слыша себя со стороны, удовлетворенно отмечал, что у меня, оказывается, очень интересная жизнь.

— Знаете, Ева, однажды мы возили в Америку делегацию «Аэрофлота», это был проект по обмену опытом. — Я придвинул кресло поближе к ее столу и продолжил: — И мы побывали в штаб-квартире «Юнайтед Эйрлайнз» в Колорадо. А оттуда летели в Лос-Анджелес на одну из авиадиспетчерских баз. Зная, кто мы такие, экипаж самолета приветливо к нам отнесся и даже пригласил руководителей делегаций в кабину пилотов. И меня как переводчика тоже. Мы пролетали над Гранд-каньоном — зрелище было изумительное!

Ева слушала, от Гранд-каньона я перешел к Санта-Монике и закатам над Тихим океаном, к невероятной красно-желтой луне — такую луну я видел впервые в жизни. Я до того разошелся, что выпалил:

— Хорошо бы нам с вами вместе посмотреть на эту луну!

На что Ева неожиданно ответила:

— Замечательная идея, я не против.

Умолкнув, я посмотрел на нее. Девушка улыбалась слегка иронично. Пароль принят? Доступ открыт? Я решил, что переборщил и что пока на этом стоит притормозить, поднялся из кресла и ушел к себе. Пошатался по комнатам, посмотрел из окна на парк и, подхваченный каким-то безумным порывом, резво выскочил из номера.

Холл по-прежнему был пуст. Ефросинья смотрела на меня вопросительно.

— Ева, пока еще мы с вами доберемся до луны! Может, давайте поужинаем вместе? — бухнул я, глядя в ее распахнувшиеся от удивления глаза.

Это был ход из разряда «была — не была», но меня несло и остановиться было трудно. Я уже готов был вежливо извиниться за нахальство, как вдруг Ева, перелистнув страницу своей амбарной книги (что там можно изучать все время?), произнесла:

— Сегодня я занята, а завтра, может, и получится.

— Отлично, буду ждать с нетерпением, — обрадовался я.

Хотя я не планировал оставаться еще на один день, отъезд решил отложить.

Тем временем холл стал оживать. Какие-то люди, переговариваясь, поднимались в бильярдную, пожилая женщина, похожая на Агату Кристи, принялась расспрашивать Еву о ближайших магазинах. Вокруг все задвигалось, зашумело, словно до этого момента пространство выжидало, когда мы договоримся об ужине, и не хотело нам мешать. Я ушел к себе в номер, размышляя о том, что в детективах Агаты Кристи часто фигурируют именно такие отели — камерные, немноголюдные, спрятанные в парках от шумных улиц и любопытных глаз.

С этими мыслями уснул, предвкушая приключение.

Вечером приехал Олег, мы поднялись в бильярдную.

— Знакомьтесь, это Генрих, мой старший партнер. — Я протянул руку крепкому высокому блондину, не подозревая, что знакомлюсь со знаменитым Генрихом Перовым, одним из руководителей Тамбовской организованной преступной группировки (об этом мне рассказали позже).

Питерцы приняли меня радушно, мы поговорили о Киеве, о нашем бизнесе, решили, что я буду проводить семинары по менеджменту, а Олег и люди Генриха помогут мне в этом. На том и сошлись. Все складывалось удачно — настолько удачно, что Генрих предложил мне открыть в Киеве сеть казино. Олег с энтузиазмом его поддержал и принялся меня соблазнять открывающимися перспективами. Однако я, прекрасно понимая, насколько это дело непростое, поблагодарил за предложение и пообещал обсудить с партнерами, когда вернусь домой (в Киеве меня отговорили влезать в этот криминальный бизнес, о чем я иногда до сих пор нет-нет да и сожалею — может, мафиозные разборки обошли бы меня стороной, да и вообще судьба сложилась бы иначе).

Разговоры о делах исчерпались, Генрих вернулся к бильярдному столу, мы с Олегом наблюдали за партией, потягивая коньяк.

— А кто эта Ефросинья? — как можно небрежней поинтересовался я.

— Даже не думай! — вскинулся Олег. — Ничего у тебя не выйдет. Она пока еще жена одного очень крутого человека, криминального авторитета.

— Что значит — пока еще?

— Идет процесс развода, там большие страсти кипят. Так что на свидания она не настроена, поверь мне. Фрося — подруга моей жены, мы ее Фросей зовем.

Я промолчал о том, что Ева-Фрося практически согласилась со мной поужинать. Но теперь, после слов Олега, засомневался: может, просто так сказала, а завтра съедет с темы?

— А почему разводятся? — Новость о разводе меня обрадовала.

— У мужика того давно другая женщина, и ребенок там родился, так что с Фросей он решил расстаться. А поскольку у него нефтяной бизнес, есть недвижимость в Москве и в Лондоне, можешь представить, какой геморрой этот бракоразводный процесс.

Я подумал, что ужин с соломенной вдовой криминального авторитета никого ни к чему не обязывает, допил коньяк и ушел к себе в номер.

* * *

Утром проснулся в легком волнении. Вчерашние переговоры с местными мафиози, романтическая близость Черной речки, где состоялась дуэль Пушкина, Фрося-Ева, оказавшаяся женой нефтяного бизнесмена, — сюжет закручивался любопытный. Заказал в номер завтрак, позвонил в Киев и отдал распоряжения по бизнесу. Жаль, не взял книгу с собой — но кто ж знал, что задержусь тут?

Зазвонил гостиничный телефон, я вздрогнул от резкого звука. Кто это может быть?

— Доброе утро, это Ева, — мягкий голос звучал обещанием, — хочу сказать, что принимаю ваше предложение.

— Смотреть на луну в Санта-Монике? — Я не смог скрыть ликование.

— И на луну тоже. А пока что — ужин, — улыбнулись в трубке.

Так все и началось.

Я не знал питерских ресторанов, место для ужина выбрала Ева, зарезервировала столик. От нетерпения я мерил шагами холл, по десятому разу перечитывал разложенную на журнальном столике прессу. Несмотря на бездельничанье, время до четырех часов пролетело быстро. Если ты не зависишь от человека, если он не пустил в тебе эмоциональные корни-ниточки, за которые может больно дергать, то ожидание встречи с ним вовсе не напрягает. Я не знал эту женщину, был абсолютно независим от ситуации, поэтому время бежало, а не плелось еле-еле.

Мы встретились на Аничковом мосту. Ева была одета под стать интровертной питерской зиме: классическое английское пальто из толстой шерсти, высокие черные сапоги с коричневым отворотом, на голове — вязаная шапочка.

— Что за чудесный аромат? — спросил я, поцеловав ее в щеку.

— Angel. — Ева взяла меня под руку, и мы отправились в ресторан.

Когда по пути нам встретился валютный парфюмерный магазин, я предложил:

— Зайдем? — Наверное, Ева решила, что я хочу купить подарок жене, и с готовностью кивнула:

— Конечно.

В магазине я купил Angel, расплатившись карточкой American Express — и, когда мы вышли на улицу, вручил гладенькую от натянутого целлофана коробочку Еве. Она умела принимать подарки: не растерялась, не стала отнекиваться и суетливо краснеть. Взяла, с достоинством поблагодарила, сказав, что тронута. Спустя пару минут добавила:

— Мне повезло. Или вам повезло. Эти духи так просто не купишь, а тут зашли — и они стоят на витрине.

В ресторане была приветлива, рассказывала о городе, расспрашивала о тренингах по менеджменту. Разумеется, затронули личные темы. Я сказал, что женат, растет дочка. Что занимаюсь, помимо тренингов, еще коммерцией — как и все в 90-е, стараюсь заработать. Ева мне нравилась все больше и больше: интеллигентная, эрудированная, с живым острым умом. Я не удивился, узнав, что по образованию она журналистка, ей очень шло это амплуа. Ева призналась, что журналистского опыта у нее мало, она рано вышла замуж, муж занялся бизнесом, возникли конфликты со спецслужбами, обыски, ему пришлось уехать в Москву, затем в Лондон — и в конце концов у него появилась вторая семья.

Она рассказывала спокойно, будничным тоном, однако чувствовалось, что очень устала — от проблем, которые неизбежно возникают при больших деньгах, от тягомотного развода, от питерской сырости и долгой зимы. Пила мартини, и вскоре я заметил, что моя девушка увлеклась. Официант приносил бокал за бокалом, Ева, казалось, не хмелела — монотонно рассказывала о своей жизни и внимательно слушала о моей.

В какой-то момент я почувствовал, что нахожусь в измененном состоянии. Ева что-то негромко рассказывала, уже не особо прислушиваясь, подаю ли я ответные реплики, в воздухе носились звуки и запахи хорошего ресторана: приглушенный кокетливый смех, интимные мурлыкающие интонации, звяканье посуды, ароматы приправ и дорогих сигар. Где-то вдалеке играла приятная музыка. Атмосфера словно ввела меня в транс, я увидел себя со стороны — и остался доволен! Я был доволен всем: тем, как выгляжу, во что одет, где нахожусь и что ем. Я был доволен качеством своей жизни. У меня достаточно денег, чтобы позволить себе не только то, что считаю необходимым, но и то, что хочется — просто хочется, и больше не требуется никаких аргументов. Я вдруг осознал, что панически не хочу возвращаться туда, где денег меньше, а качество жизни ниже, и готов грызть землю, чтобы сохранить нынешний уровень. Пусть не повысить его — конечно, буду рад, если уровень жизни будет расти, о чем речь! — однако я готов пахать денно и нощно, лишь бы сохранить то, что есть. Это не был снобизм нувориша, желающего во что бы то ни стало сохранить невероятно дорогую машину и роскошные курорты. Это был страх потерять легкость и удобность бытия — иметь возможность легко перемещаться по миру, легко решать вопросы, легко покупать в валютных магазинах то, что купить практически невозможно… Деньги, казалось, дали мне крылья — я смог летать и наблюдать за миром с высоты.

Именно тогда, в Питере, сидя напротив малознакомой пьянеющей женщины, я осознал, нет, я прочувствовал великую истину: большие деньги — не только головокружительная романтика, большие деньги — наркотик, дающий упоительную легкость. И слезать с иглы больших денег невыносимо трудно. Если вообще возможно.

Надо отдать Еве должное — она вовремя остановилась и отказалась от очередного бокала, предложенного официантом. Хоть она и была изрядно подшофе, однако держалась уверенно, поддерживала беседу, в такси рассказывала о тех местах, которые мы проезжали. У красивого старинного дома, где жила Ева, мы мило попрощались, чмокнув друг друга в щечку.

Я улетел домой. В самолете, перебирая события этих двух дней, вспомнил слова Евы: «Не будьте слишком откровенны и не доверяйте безоговорочно всем, с кем вас знакомили». В ресторане Ева рассказала, что отель принадлежит одному из партнеров ее мужа, а она работает администратором, потому что хочет себя обеспечивать сама — мало ли как там с разводом выйдет. Добавила, что на заработок журналиста особо не пошикуешь, к тому же, если честно, она в журналистике и дня не провела, так что по профессии устроиться будет трудно, но сидеть дома красивой куклой и ничего не делать — это не для нее. Ева отлично разбиралась в устройстве криминального мира, ориентировалась в его законах и правилах, при этом оставалась типичной интеллигентной петербурженкой, которая точно так же дорожит уровнем качества жизни, как и я. И точно так же подсажена на иглу больших денег, дающих легкость бытия.

Прошло три дня, и мне захотелось позвонить Еве. Мы светски поговорили, положили трубки, и я решил — приеду в Питер, позову ее на свидание. Придумывать повод для поездки не пришлось: с тренинговыми программами все складывалось, как и задумывалось, наше сотрудничество развивалось, на май был запланирован мой семинар в Питере. А пока что я писал Еве письма — ни к чему не обязывающие коротенькие письма ручкой на бумаге, иногда открытки. Писал о том, как прошел мой день, что нового прочел, какие фильмы посмотрел. Она на письма не отвечала, однако в телефонных разговорах благодарила и просила писать еще.

В Питере жил мой двоюродный брат, и однажды я попросил его вручить Еве от моего имени большой букет роз. Кузен все сделал, как просили, — и влюбился! По телефону Ева рассказывала, что брат приглашал ее на свидание, звонил каждый день, пока до него не дошло, что он навязчив, и вообще ему ничего не светит. Узнав об этом, я не удивился, так как и предполагал что-то в этом роде: Ефросинья была магнетической барышней и запросто очаровывала с первого взгляда.

На первомайские праздники случилось несчастье: убили мужа Евы. Какие-то криминальные разборки. Она рыдала в трубку, я утешал, как мог, обещал приехать при первой же возможности.

Семинар перенесли с мая на июнь, и в начале лета я на неделю прилетел в Питер. Мы с Евой гуляли в Летнем саду, ездили на берег Финского залива, ходили ужинать в ресторан на Васильевском острове. Я поражался ее живому уму и эрудиции, что вкупе с недюжинным интеллектом делало ее прекрасной собеседницей. Рассказывая о Питере, она становилась артисткой: это были настоящие моноспектакли, и их героями были подвалы Эрмитажа, крыша Казанского собора, залы Михайловского замка, Исаакий, Кунсткамера…

Она похудела, временами казалось, что она на грани нервного срыва, впрочем, волю эмоциям не давала. Я хорошо понимал причины ее нервозности: поскольку развод не успел завершиться, Ева осталась вдовой убитого и наследницей его немалого состояния. Гражданская жена бизнесмена объявила, что будет бороться за наследство — ведь есть ребенок, и наняла адвокатов. Ева была настроена мирно, сказала, что поделится наследством, однако, пока ситуация разруливалась, очень нервничала.

От этих событий я был в легком шоке. Голова шла кругом: Ева оказалась владелицей особняка в престижном районе Лондона, на который гражданская жена не претендовала, к ней отошли половина банковских счетов и нефтяной бизнес.

— Ты теперь нефтяной магнат! — оторопело шутил я.

— Я хочу все-таки стать журналисткой, — качала головой Ева.

В этот приезд я остановился в другом отеле: Ева объяснила, что будет чувствовать себя неловко, если я буду жить там, где она работает. Меня ее заявление обрадовало: это означало, что она решилась на близкие отношения. Я не ошибся. Ева оставалась у меня на ночь, утром мы неспешно завтракали и договаривались, как сегодня проведем свободное время. Нам было комфортно вместе. Я понимал, что имею дело с богатой женщиной и меня не рассматривают как дядю-банкомат. Мы ходили по магазинам, делали покупки, я обратил внимание, что Ева, как и я, отлично разбиралась в брендах, умела одеваться, ценила качество одежды и обуви, качество еды и качество отношений. Нас объединял вкус к жизни.

— Как ты теперь будешь жить? — спрашивал я ее.

— Не знаю, — пожимала она плечами. — Пусть только все закончится, а там посмотрим.

На нервной почве у Евы начались проблемы с почками, она загремела в больницу, ей сделали операцию. Я звонил, слушал ее тихий голос, из которого словно выкачали все силы, подбадривал:

— Хватит киснуть, пора состояние проматывать, а для этого богатырское здоровье нужно!

В августе я прилетел в Питер, остановился в «Астории». Ева стеснялась шрама на животе, я боялся активничать в постели, и в конце концов наш интим свелся к тому, что мы лежали, обнявшись, и разговаривали. Как и при первой встрече в ресторане, я подробно рассказывал о своей жизни, Ева — о своей. Она снова рыдала — взорвали ее близкого друга, тоже по каким-то криминальным делам.

Я возвращался в Киев поездом (билетов на самолет не удалось достать, несмотря на связи — отпускной сезон!), много курил в тамбуре, вспоминая наши с Евой встречи, а в голове беспрестанно крутились строчки Александра Кочеткова:

Как больно, милая, как странно,

Сроднясь в земле, сплетясь ветвями, —

Как больно, милая, как странно

Раздваиваться под пилой.

Не зарастет на сердце рана,

Прольется чистыми слезами,

Не зарастет на сердце рана —

Прольется пламенной смолой.

Вернулся в купе, попробовал заснуть, а в перестуке колес мне продолжало слышаться: «С любимыми не расставайтесь, с любимыми не расставайтесь…»

Не успел я доехать до Киева, как зарезали хорошего знакомого Евы — средь бела дня, в подворотне.

— Марк, я не хочу оставаться здесь. Я уеду, Марк, — плакала она в трубку: бедная богатая женщина, не понимающая, как жить дальше.

Я приезжал в Питер раз в два-три месяца. Догадывался, что у Евы, кроме меня, еще есть любовник, может, и не один. Однажды мы слетали вместе в Нью-Йорк, остановились в доме у общих знакомых. Ева не захотела спать со мной в одной комнате, и я понял: опасается, что информация дойдет до кого-то, кому не надо знать о наших отношениях.

Из Нью-Йорка мы полетели в Вашингтон, и там я познакомил Еву со своим знакомым журналистом — Дэниелом.

— Вы журналист? — радостно воскликнула Ева. — Да вы мне просто небесами посланы! Я ведь тоже журналистка, правда, несостоявшаяся, но это вопрос времени, я думаю.

— Уверен, вас ждет отличная карьера в журналистике, — жизнерадостно заверил Дэни.

Спустя пару месяцев Дэни приехал в Питер. Я попросил Еву показать гостю город, на что Ева отреагировала с таким энтузиазмом, что, как и в случае с кузеном, меня кольнуло предчувствие. Так и вышло. Дэни приехал — и влюбился в Еву. Она рассказывала об этом подчеркнуто-равнодушно, и это старательное безразличие наводило меня на мысль, что Ева имеет на американского журналиста виды.

Дэниел уехал, Ева наконец вступила в права наследства и засобиралась в Лондон. Она вникала в бизнес мужа, обрастала деловыми связями, и я подумал, что от незавершенного гештальта юности — журналистики — уже ничего не осталось.

Когда Ева переехала в Лондон, в наших отношениях ничего не изменилось. Я прилетал к ней, оставался на дни и недели, мы с наслаждением ходили гулять, смотрели театральные премьеры или выбирались на концерты рок-звезд.

В Лондон часто звонил Дэниел. Однажды Ева была в ванной, и я взял трубку домашнего телефона.

— Привет! — Дэни не удивился, услышав меня. После обмена любезностями он сказал:

— А ты знаешь, Ева отлично пишет!

— Где же она пишет? — поинтересовался я.

— Как, она разве не говорила тебе? Ведет колонки в одном издании Вашингтона!

Ева вышла из ванной, взяла трубку и ушла в другую комнату. Затем вернулась и, стянув с головы полотенце, произнесла:

— Дэни поверил в меня, в мой талант и помог устроиться колумнисткой в одну редакцию.

— О чем же ты пишешь? — Мне стало смешно, что богатая женщина, имеющая нефтяной бизнес, с такой гордостью говорит о своей колонке в американской газете.

Она уловила скепсис, сухо произнесла:

— Да так… Обо всем. Тебе будет неинтересно.

— А Дэни, значит, интересно! — вскипел я.

— Марк, ты что, ревнуешь? — расхохоталась Ева так искренне, что у меня отлегло от сердца. — Дэни всего-навсего мой приятель, и самое привлекательное для меня в нем — его профессия, больше ничего!

Наши отношения длились четыре года — начались в Питере, завершились в Лондоне. После того случая, когда Ева вечером сделала мне предложение, а утром словно забыла о нем, я ездил к ней еще четыре раза.

А потом Ева вышла замуж за Дэни и уехала в Вашингтон.

— Поздравь нас, Марк! — кричали они наперебой в трубку, когда у них родился сын. Я тоже кричал что-то жизнеутверждающее, пообещал немедленно выпить шампанского, однако, нажав кнопку отбоя, налил полстакана виски, сел в кресло и задумался. Почему она не повторила свое приглашение тем далеким летним утром? Как сложилась бы наша жизнь, если бы я не ждал от нее повторного предложения, а сам сказал, что решил остаться навсегда? Эта история под названием «Второго раза может и не быть» не давала мне покоя. Сладкая притягательность несбывшегося — завтраков в ресторанчиках Мэйфер, веселого рыжего спаниеля, благополучной и оттого незаметной совместной старости в особняке Лондона — мучила, часто не давая заснуть, укоряя насмешливым «Ну что же ты, ну как же ты все проворонил, а счастье было так возможно…».

Не проворонил! Я ничего не проворонил! У нее был другой. Она взвешивала, прикидывала, с кем ей дальше жить, спать, заводить рыжего спаниеля и благополучно стареть, и она выбрала не тебя, Марк. Только и всего. Вот тебе и ответ.

— С кем это ты говоришь? Кого ты не проворонил? — Я медленно повернул голову и посмотрел на деда. Он с любопытством повторил: — Кого ты не проворонил, а?

— Себя, Лука! Себя! — Я еле удержался, чтобы не заключить старика в объятия.

— Ну, вижу, удачно ты в прошлое прогулялся, — усмехнулся Лука и предложил: — Давай, может, поешь чего-нибудь, а потом продолжишь?

Однако я вошел во вкус.

— Лука, давайте я еще раз выпью наливку, а потом уже сделаем перерыв, о’кей?

— О’кей, — покладисто откликнулся он.

Я прислушался к себе и понял, что в этот раз совершенно не представляю, где окажусь и с кем встречусь. Ну что ж, тем интересней.

Глава одиннадцатая

От обрушившегося на меня в один миг грохота и холода я инстинктивно вжал голову в плечи. Холод именно что обрушился: тело словно обдавало ледяными волнами. Я попробовал открыть глаза и от приступа головокружения испытал такую дурноту, что быстро зажмурился снова. В глазах плясали разноцветные круги, в ушах стоял противный звон, желудок выворачивали наизнанку чьи-то безжалостные руки. Вдобавок раскалывалась голова, а сердце частило так, словно я беспробудно пил неделю. Я испугался. Неужели отравился наливкой? А вдруг старый ведьмак специально разрешил мне пить сколько угодно грушевки, зная, что живым я от него не выберусь?

Страх парализовал, сердце застучало так, что стало больно дышать. Я судорожно стал хватать ртом воздух, ощущая странный привкус соли и металла, как будто глотаю кровь. Мое тело кто-то подбрасывал и швырял о стены, но кто? Кто этот невероятной силы садист, задавшийся целью расплющить меня, отбить, словно котлету? И за что? Я застонал. Лука, почему? Почему вы не предупредили меня, дурака, что наливка ваша опасна, что надо и тут знать меру, иначе отравишься своими воспоминаниями?

Сквозь непонятный грохот ухо уловило протяжный стон — кто-то откликнулся на мой скулеж. Я взялся за голову, уперся мизинцами обеих рук в веки и подтянул вверх, к бровям. Взгляд уткнулся во что-то похожее на окно, но с углами сглаженными, как аквариум, и в этом окне блестели брызги воды. Пару секунд я тупо смотрел, как в стекле мелькают то серые тучи, то серые волны, а потом, смутно догадываясь, куда попал, и испытывая от этой догадки колоссальное облегчение, попытался встать на ноги. Меня немедленно швырнуло о стенку, я больно ударился, прикусил губу — видимо, не в первый раз, и, совершенно счастливый, сполз на пол. Дед Лука, простите, беру свои слова обратно. Наливка тут ни при чем.

Я находился в каюте бывшего советского исследовательского гидрографического судна «Григорий Михеев», которое храбро сражалось со штормом в проливе Дрейка где-то между Огненной Землей и Антарктидой.

А коли так, значит, где-то тут валяется в отключке Даша — моя подружка и компаньонка по путешествиям, в том числе и таким экстремальным, как это. Смотаться в Аргентину, Чили, а затем через пролив в Антарктиду — эта идея привела ее в восторг. Нас не испугало даже то, что пролив Дрейка называют форточкой множества ветров и кладбищем множества кораблей; даже то, что это самый опасный морской путь в мире, потому что тут штормит практически каждый день, и штормит не по-детски! А единственный месяц в году, когда можно хотя бы с относительной безопасностью проскочить пролив, — ноябрь. Мы и отправились сюда в ноябре. Дашка такая же жадная до острых ощущений, как и я. Правда, шторм в проливе Дрейка — это по шкале остроты ощущений, пожалуй, на верхней строчке.

Придерживая голову, внутри которой, казалось, перекатывались волны Тихого и Атлантического океанов вместе взятых, я встал на четвереньки и осторожно пополз. Вот уж сыграла со мной шутку грушевка деда Луки! Это же надо — оказаться именно здесь и сейчас, во время мощного шторма! Нельзя было перенести меня днем раньше в какой-нибудь аргентинский ресторанчик, а?

Пол перед глазами выгнулся, вздыбился и ухнул вниз. Я лег лицом на пол, раскинул руки и ноги в позе морской звезды. Рядом раздался тихий стон. Встал снова на четвереньки и подполз к ближайшей койке. Там, скрючившись, лежала Даша. Глаза закрыты, спутанные волосы прилипли к влажному от пота лбу. Кожа нездорово желтая, с зеленоватым отливом на висках, губы коричневые. На полу валяется скомканное полотенце, под боком Даши — еще одно.

Я поморщился от затхлого запаха в каюте. Да, в том ноябре 1999-го пролив Дрейка показался Даше последним днем жизни. Она напилась всевозможных таблеток от укачивания, однако ничего не помогало, она очень страдала. Я чувствовал себя тоже паршиво, хотя и не так ужасно, как она. Дашу тошнило, я вытирал ее влажными полотенцами. Позже, когда шторм закончился и мы немного пришли в себя, Даша призналась: «Слушай, я и впрямь думала, что мне конец. Так погано еще никогда в жизни себя не чувствовала».

«Я находился в каюте… судна… которое храбро сражалось со штормом…»

Добрался до своей койки и рухнул. Каюта плясала перед глазами, в окнах-аквариумах бесновался океан. Закрыл глаза, попробовал сосредоточиться. Итак, раз я оказался здесь, значит, именно здесь я могу прояснить для себя то, что мучило меня все эти годы. Но что я могу выяснить, если рядом — практически Дашин труп? Насколько я помню, мы в этой поездке не вели никаких таких важных разговоров о наших отношениях. Да мы вообще их никогда не обсуждали, наши отношения! Вот влип так влип. И что мне теперь делать? Болтаться тут до самой Антарктиды? А потом?

Послышались утробные звуки. Перевесившись через край койки, Даша сотрясалась в судорогах. Ее тошнило, но желудок был пуст, и получался только сухой кашель. Почувствовав кратковременное облегчение, Даша со стоном повалилась на подушку. Волосы ее, всегда роскошные, ухоженные, выглядели немытыми и больными.

Вся ситуация выглядела немытой и больной, вдруг подумал я. Почему я испытываю отвращение к этой женщине? Почему не могу преодолеть брезгливость, подняться, намочить полотенце и протереть ее потное лицо и шею? Что же я за скотина такая, если вид болеющей любимой женщины вызывает во мне желание отвернуться?

И ведь я отнюдь не чистоплюй и не маньяк-эстет. Физиологические нюансы, неизбежные, когда мужчина и женщина занимаются сексом, вместе едят, спят и ходят по очереди в один и тот же туалет, меня никогда не возмущали и не раздражали. Более того, я считаю: принимать человека нужно вместе с его запахами, звуками и прочими телесными спецэффектами.

Принимать — если любишь.

Мое тело отторгало тело Даши — внезапно понял я. И тут же с удивлением сообразил, что ужасная качка на меня уже не действует. Ушла тошнота, голова перестала раскалываться, желудок встал на место, ноги налились силой. Я спокойно встал с койки и, пошатываясь (каюта продолжала ходить ходуном), подошел к выходу в коридор. Я помнил, что над нами располагался капитанский мостик. Наша каюта была премиум-класса, из нее можно было попасть прямиком на капитанский мостик. Даше это чрезвычайно нравилось. Ей все чрезвычайно нравилось, что было премиум-класса.

Отворил дверь в коридор. Где-то близко ревел океан и вызывал меня свежим воздухом наружу: хватит анализировать и барахтаться в своих комплексах, выходи на простор, лови волну! Да, подумал я, и правда какое-то барахтанье. Все эти годы после нашего с Дашей расставания я мучился чувством вины за то, что ушел от нее, причем толком ничего не объяснив. Впрочем, Даша и не требовала объяснений. Единственное, в чем она меня упрекнула в нашу последнюю встречу, это «Ты так и не купил мне квартиру!». Я удивился: у Даши была прекрасная квартира в самом центре Киева, и она вовсе не нуждалась в улучшении жилищных условий, к тому же никогда мне об этом не говорила.

Хотя Даша, казалось, спокойно восприняла мое решение расстаться — без истерик и слез, чувство вины меня грызло постоянно. Я оставил женщину, с которой мне было хорошо, и оставил без видимых причин. Я сам не понимал, почему больше не хотел с ней ничего делать вместе — не хотел путешествовать, есть, спать. И это непонимание меня мучило.

И только сейчас, спустя столько лет, болтаясь в адской ловушке между стихиями океанов, я понял: мое тело умнее меня. Оно не хотело и не принимало Дашу. Сколько раз раньше я ловил себя на мысли, что мне неприятно наблюдать, как Даша ест, как пьет вино, оставляя на бокале жирный след помады. Да что помада — мне неприятно было и во время секса, когда я чувствовал запах ее слишком обильной смазки, буквально плавая в ней.

Тело с самого начала знало, что Даша меня не любит и ее интерес ко мне вызван исключительно коммерческими причинами: у меня были деньги; я любил путешествовать и с удовольствием брал ее с собой; я нуждался в ком-то, кто оценил бы по достоинству и мой статус, и мою страсть к путешествиям.

Даша умела ценить и то, и другое.

Однако мое тело знало больше, чем моя душа.

Я высунул голову за дверь и вдохнул свежий колючий воздух. Кожа стала чувствительной, словно в лицо бросили горсть ледяной крошки, из глаз непроизвольно потекли слезы. Так вот оно как, подумал я. В этот раз я путешествую во времени молча. То есть я не буду разговаривать с Дашей. Мне не о чем ее спрашивать. Все ясно и так. Вот интересно, знал ли дед Лука, что мой третий прыжок в прошлое окажется самым экстремальным и в то же время самым простым? В этот раз загадка прошлого разрешилась очень быстро, мое тело само открыло мне глаза на разгадку.

Даша за моей спиной заворочалась и то ли всхлипнула, то ли вскрикнула. Я подошел к ее койке, аккуратно вытащил из-под нее полотенце, поднял с пола еще одно, свернул их в ком, вынес в санузел и бросил на пол. Намочил свежее полотенце, подошел и вытер ей лицо, руки, шею. Вернулся в санузел, взял с полочки заколку для волос и сделал Даше хвостик, чтоб волосы не лезли в рот. Она лишь что-то промычала, не открывая глаз. Я достал из бара бутылку минералки, налил в стакан и попробовал ее напоить. Даша глотнула, чуть не подавилась, смешно хрюкнула и перевернулась на другой бок.

Я взял стакан, сел на свою койку и уставился в окно. Несмотря на то что «Григорий Михеев» трещал и гудел, натужно сопротивляясь океану, на душе у Марка Гладкохатого воцарился полный штиль.

* * *

С Дашей Дацюк я познакомился, когда она еще была не раскрученной селебрити, а совсем юной начинающей моделью.

Я был в командировке, жил в гостинице украинского посольства в Москве, вел переговоры с Московской школой бизнеса по отправке их учащихся в США на обучение. Утром, направляясь к машине, встретил давнего знакомого Валерия с двумя красавицами. Они меня очень заинтересовали; пока любовался ими, приятель радостно подскочил ко мне: «Марк, как хорошо, что мы встретились! Я с невестой и ее подругой здесь транзитом по дороге в Америку, девочкам нужно привести себя в порядок после поезда, а мест нет». Естественно: в этот отель поселяли по высокой брони, и странно, что его будущий тесть — министр обороны — не справился. Несмотря на то, что время поджимало (хотя жутких пробок тогда еще не было), я проявил живое участие к путешественницам. Мне даже больше понравилась Яна, невеста Валеры, но Даша, блондинка с длинными волосами, тоже была супер.

Завел их в свой номер люкс и умчался на переговоры, во время которых больше думал о гостьях, чем о комплектации группы директоров крупных предприятий России. Несмотря на рассеянность, мне удалось договориться обо всех условиях с бывшими комсомольцами — руководителями школы: стипендии, экскурсии, обязательный шопинг, 15 % откатов партнерам. Приехал в отель — ключ у администратора, но небольшие чемоданчики на колесиках были в номере. Значит, девушки не уехали.

Уселся за телефон звонить в Штаты — порадовать компаньонов, в Киев — сотрудникам, чтобы связывались с москвичами по комплектованию групп. Через пару часов появились девушки, я пригласил их на ужин, они вежливо отказались: пора было ехать в Шереметьево, чтобы успеть зарегистрироваться на вечерний рейс в Нью-Йорк. Мило-невинно поцеловались и распрощались.

Валера вскоре женился на Яне, они перебрались в Майами, а о Даше до меня доходили интересные слухи. У нее случился яркий роман с молодым американцем-мулатом. Американец снял огромный офис в столичной гостинице «Салют», объявил себя крупным инвестором в агросектор Украины и под этим флагом собирал крупные суммы у разных доверчивых чиновников и простых граждан. Даша проживала в люксе и ездила учиться в университет на персональном «Кадиллаке». Ее кавалер проводил активный PR и не сходил с экранов телевизоров и страниц газет. Дашино счастье омрачала только красотка-соперница — сестра известной в городе рестораторши из Марокко. Горячее сердце американского инвестора было открыто и для красивой блондинки, и для яркой брюнетки. В конце концов, собрав приличную сумму, предприимчивый американец ударился в бега, и в Нью-Йорк с ним улетела марокканка.

Мой друг, консул в Нью-Йорке, рассказывал мне, как вытаскивал из американской кутузки крутых ребят, командированных кинутыми вкладчиками в Штаты — разобраться с мошенником. «Бизнесмен» записывал их угрозы и сдавал в полицию. Впрочем, больших успехов он не достиг.

Даша не поехала с ним в Америку, потому что не решилась оставить маму и бабушку. И хорошо, что не поехала: карьера ее складывалась успешно, она ездила по крупным контрактам в Японию, Китай, Италию. Потом организовала с Володей, владельцем рекламного бизнеса, модельное агентство «Моделс Элит». Подруга моей дочки, работавшая у Володи в рекламном агентстве, утверждала, что они любовники, а Даша это всячески отрицала. Хотя часто появлялась вместе с Володей на выставках, спектаклях и светских мероприятиях.

Летели годы; я занимался подготовкой менеджеров, затем создал свой банк, переживал различные интриги и интрижки… Однажды на концерте модной зарубежной группы (спонсором концерта был заемщик нашего банка) в VIP-зоне я снова увидел Дашу. «И вот опять явилась ты». Вся в черном, на высоких каблуках, в сопровождении двух подружек, брюнетки и шатенки, она стремительно появилась у своего столика, привлекая внимание гостей. Я поздоровался, она не ответила, гордо поднятая голова отвернулась. «Ну что же, пора уложить тебя в постель», — подумал. Мысль упорно не хотела исчезать, будоражила, не давала покоя. Я понимал, что заполучить Дашу будет очень непросто. Но не представлял — насколько непросто.

Не откладывая в долгий ящик, приступил к делу. Моя приятельница, ресторатор Вита, часто играла с Дашей в боулинг. Позвонил ей, договорились кофе попить. Стояли солнечные августовские дни, мы встретились в ее ресторане за Оперным театром. Как только я обмолвился, что интересуюсь Дашей, Вита понимающе хмыкнула:

— Никогда ты, Марк, не угомонишься! Ладно, поехали.

Решил, что едем к Даше в агентство, а мы приехали в какой-то дизайнерский магазин, где мне пришлось купить оригинальный столик. Потом я с улыбкой прочел в каком-то глянце интервью Виты о том, как она выбрала и купила этот стол и как платила сама.

В магазине, когда мы договорились о доставке столика, Вита обещала подумать о моей просьбе, но предупредила, что это сложный номер — героиня ведь замужем, причем счастливо.

— А как же Володя, ее партнер? — с досадой спросил я. Столик ей купил, а она мне — героиня замужем.

— Сплетни это, — заступилась Вита за подругу. Договорились пойти поужинать в пятницу.

К концу дня в пятницу я забрал Марьяну, успешную бизнес-леди, будущего депутата Верховной Рады, и мы отправились в модный ресторан «Хуторок» на Днепре. Вита ждала нас там. Вкусный ужин, хорошее вино — нам было весело и легко. Вот только у Виты без конца разрывался телефон. Марьяна не выдержала и сделала ей замечание:

— Ответь уже, может, у людей срочное дело!

— Дело, как же, — фыркнула та. — Дашка наяривает, ждет в боулинге.

Было ли это удачным совпадением или умелой режиссурой светских дам, не знаю до сих пор.

Я не растерялся и предложил всем, не мешкая, отправиться в боулинг. Марьяна меня поддержала, я оплатил счет, и мы поехали.

Даша была с теми же моделями, что и на концерте: Леной и Илоной. Лена впоследствии вышла замуж за француза и укатила в Лион; Илоне я много лет спустя пару раз предлагал свидание, на что она отвечала: у них с подругами уговор — не спать с кавалерами компаньонок, даже с бывшими.

Заказал шампанское, выпили по бокалу, и я, внезапно застеснявшись собственной неуклюжести, закурил сигару, исподволь рассматривая симпатичную компанию. Поймал чужие взгляды: нас во все глаза рассматривали с соседних дорожек. Еще бы: компания девушек была весьма живописной.

Во время небольшого перерыва Даша подсела ко мне, я напомнил ей о нашей первой встрече в Москве, и за пятнадцать минут мы пронеслись с ней по городам, странам, морям и океанам — поездок и впечатлений у каждого было много.

Часа в два ночи мы разъехались, расцеловав друг дружку с веселыми улыбками. Проезжая по проспекту Победы, я увидел на автозаправке Илону — она заправляла машину, прикинул, не остановиться ли — однако водитель умчал меня. А я подумал: кто на самом деле мне нужен сейчас? Или, точнее — что мне нужно? Конкретно Даша и никто, кроме нее — или же я ищу новые вкусы и новые ощущения, как гурман, мечущийся в поисках изысканного неизвестного блюда?

Ночью мне приснилась Даша: в коротком черном платье-сетке она шла по кромке ярко-голубого океана. Пенился прибой, шумели пальмы, слепило солнце. Утром позвонил хозяйке бутика, спросил, есть ли у них платья-сетки, на что получил ответ: «Одно осталось, скидка для тебя, Марк». Посчитал это хорошим знаком: сон, одно оставшееся платье, да еще и нужного размера.

В понедельник водитель Саша отвез платье Даше в офис и оставил у охраны.

Во вторник позвонила Вита.

— Что это за платье нескромное ты Даше прислал? — строго спросила.

— А что такое? Мы с ней говорили о дальних странах, я выбрал наряд для пляжа, — про вещий сон решил ей не рассказывать.

— Даша не принимает подарки от незнакомых, — голосом пресс-секретаря отрезала Вита.

— Я ее знаю почти десять лет, больше, чем ты.

— То-то она тебя не припомнит, — стрела попала в цель.

— Ладно, ок! Больше ничего дарить не буду, а это, если что, заберу, — примирительно сказал Вите и решил сделать паузу, не активничать.

Наступил сентябрь, элегически дождливый. Я стоял у окна в своем офисе на Андреевском спуске и наблюдал, как дрожит под крупными каплями листва деревьев возле Исторического музея. Позвонила Марьяна, ей понадобился совет моего консультанта из налоговой.

— Марьяна, я его завтра приглашу сюда, заезжай, все решим. А кстати, вы в боулинг с девочками еще ездили? — Я не собирался спрашивать, вырвалось само. Не иначе дождливый сентябрь спросил.

— Я не была, занята очень, а они там каждую пятницу. А что?

— Да я тогда классно поболтал с Дашей, а теперь пауза какая-то глухая вышла, — продолжал гнуть романтическую линию сентябрь.

— Она завтра в два часа дня будет у меня в офисе, можешь увидеть ее.

Опять совпадения или опытные интриганки пристраивают подружку? Тогда я даже не думал об этом, а теперь уверен во втором.

Марьяна занимала несколько этажей в середине Андреевского спуска, это ниже дома, где жил Булгаков после свадьбы и где был мой офис.

На следующий день я пришел ровно в два часа. Шел дождь. Он и не прекращался со вчерашнего дня. Даша уже была в приемной. Я бросил украдкой взгляд: высокие сапоги, светлый плащ. Отметил, что она почему-то напряжена. Поздоровались — сухо, официально. Я, удивленный сухостью, с ходу стал звать ее на ужин, обед или в романтическое путешествие. На что она почти зло ответила:

— Ну что вы такое говорите, я замужем. Это нехорошо!

Что за чеховские церемонии, рассердился я, быстро попрощался и ушел под дождь.

Прошло несколько дней. Опять Марьяна набирает:

— Марк, ты умчался тогда, а я налоговика твоего жду.

— Да ты знаешь, меня Даша выбесила, начала строить из себя целку-невидимку! — Я нарочно был груб, чтобы скрыть, как меня достает эта ситуация.

— А что ты хотел — переспать с ней у меня в приемной? Она приличная очень девушка!

Я прикусил язык, чтобы не брякнуть о любовнике — молодом мулате да и о Марьяниных похождениях не упомянуть в придачу.

— Ну, раз она такая сильно приличная, пусть сидит при своем супруге, который, я слышал, гуляет направо и налево, с дискотек не вылезает! — Я выпустил пар.

А погода сентябрьская все хандрила, не торопилась наладиться, бабье лето заставляло себя ждать. Я смотрел на листья клена во дворе и удивлялся, что они все еще зеленые, совсем не желтеют.

Пискнул телефон, я в недоумении уставился на СМС с незнакомого номера: «Весь день льет дождь! А как ваше настроение?» Сразу же перезвонил. Низкий мелодичный женский голос:

— Это Даша Дацюк, слушаю вас, — так она отвечала на незнакомые звонки.

И понеслась душа в рай! Мы начали общаться по телефону, писать приятные, но ничего не значащие СМС. Не более. Мне не удавалось добиться даже самого «безопасного» свидания, никаких совместных обедов, ужинов, походов в кино или на выставки.

Неслышно подкралась зима. Однажды в бутике на Красноармейской, хозяйка которого взяла у нас в банке кредит, я увидел очень красивую дубленку и попросил доставить ее Даше. Через час раздался звонок:

— Марк, убедительно прошу не присылать мне подарки! — недовольно сказала она. Я молчал. Она смягчилась:

— Если мне что-то понадобится, я вам сама скажу. У меня свой стиль в одежде.

Я снова промолчал.

Больше всех расстроилась владелица магазина.

Случай вскоре представился. Даша собралась в командировку в Лондон и попросила меня купить для нее фунты, передала деньги. Я быстро все сделал и от себя в конверт добавил довольно крупную сумму. Несколько дней ждал возмущенного звонка, но его не было. Маловероятно, что Даша не пересчитала деньги. Ага, возликовал я, так вот чем можно тебя приручить! Взял и пополнил ей счет телефона, придумал аргумент, если спросит: чтобы можно было поболтать, пока она за границей.

Даша улетела — и тишина в эфире. Через пару дней набрал — тишина, попробовал вечером — без ответа, утром — тоже. Еще через день раздался звонок, номер — с британским телефонным кодом:

— Привет, вот и я, купила на ваши деньги подарок — рюкзачок, спасибо большое!

— О, привет! Мне приятно тоже, но почему не отвечаете на звонки? Деньги же есть на счету, а этот звонок, смотрю, с городского номера. — Я обрадовался.

— Да вот, звоню из автомата, все время занята.

— А поздно вечером или утром? Я всегда на связи, могу позвонить.

— Извините, не могу, мы с Володей в одном номере живем.

На меня вылили ведро холодной воды. Сказать, что я опешил, это ничего не сказать. Я просто выпал в осадок! Подтвердились рассказы Тани, Лизиной подружки, работавшей у Володи в рекламном агентстве, о том, что они «в отношениях», как теперь модно говорить.

Я онемел, мой шок передался Даше, она затараторила:

— У нас отдельные кровати, ничего между нами нет, это все из экономии!

Ее детский лепет лишь все ухудшил. Понятно, что довольно успешный рекламщик не сорит деньгами, но не настолько же. Мне стало противно. Даша вела себя как школьница, которая прогуляла урок и теперь пытается убедить и родителей, и учителей, что уроков в этот день не было. Я не желал слушать, как она выкручивается.

— А вот я бы не смог жить в одном номере с красивой женщиной без секса, — ответил и нажал отбой.

В моей голове кружился хоровод мыслей. Со мной не хочет обманывать мужа, но обманывает с компаньоном? Почему вступила в «невинное» общение со мной? Почему приняла деньги в подарок и похвастала рюкзаком известного бренда? А главное — зачем сказала про общий номер в лондонском отеле?

Понятнее стали ее отказы во встречах. Не собиралась отвечать на мои ухаживания. Я чувствовал себя одураченным, в душе теснилось горькое разочарование вперемешку с озлоблением. Не было никакого желания продолжать общение с Дашей.

* * *

Приближался Новый год, нас с Лешей и женами пригласила к себе в новогоднюю ночь София Ротару. Она и ее сестра были акционерами банка, а муж сестры входил в наблюдательный совет.

Я договорился с руководством железной дороги, и нам выделили в аренду вагон-люкс с несколькими спальнями, столовой, телевизором и даже ванной. Весьма успешно закончив трудовой год, 30 декабря в составе поезда Киев — Симферополь мы двинулись навстречу празднику. Вернее сказать, праздник поехал с нами! Взяли суши, виски, водки, икры и гуляли на славу.

Утром нас встретил Руслан, сын Софии Михайловны. Мы погрузились в минивэн «Мерседес» и помчались в Ялту, подзаправившись на перевале шашлыками. Руслан поселил нас в Юсуповском дворце, в котором на Ялтинской конференции 1945 года проживала советская делегация. Нам с Аней достались апартаменты Сталина: огромная гостиная, столовая, небольшая спальня с ванной, маленький кабинет с письменным столом, покрытым зеленым сукном, на столе — старинный черный телефонный аппарат; еще одна ванная примыкала к столовой. Леша поселился в апартаментах Молотова.

Заселились, поехали в сауну на берегу моря, снова веселье и алкоголь. Вернувшись во дворец, улеглись подремать пару часиков — а потом нас ждал дом Софии Михайловны в Никитском ботаническом саду. Мне не спалось, тем более что ореховая кровать Иосифа Виссарионовича была мне совсем коротка.

Поворочавшись с боку на бок, я встал с кровати и, чтобы не будить Аню, отправился в дальнюю ванную и улегся в пенную воду. Ванная была с окном. Уже совсем стемнело, в парке волшебным светом зажглись фонари. На меня снизошло что-то вроде полного расслабления и ликования одновременно. Приняв ванну, я решил побриться и вдруг отчетливо услышал скрип старинного паркета в большой комнате. Кто-то мерил шагами этот зал. Наверное, Аня проснулась, решил я. Добрился, вышел — темно и пусто. Зашел в спаленку вождя, жена была в другой ванной.

— Ань, слушай, а что ты делала в большом зале?

— А я там не была, проснулась — и сразу сюда под душ. А почему ты спрашиваешь?

— Да нет, просто так. Показалось…

Мне стало не по себе. Когда мы выходили к машине, я спросил у охраны, не заходил ли кто в номер. Ответили — никто, да и я точно знал, что входная дверь была заперта на ключ изнутри.

Новый год мы встретили очень весело, танцевали, пели, запускали фейерверк. Когда пробили куранты, пришло поздравление от Даши. Видимо, у меня все отразилось на лице, потому что София Михайловна, которая за столом сидела по правую руку, внимательно на меня посмотрела и шепнула на ухо:

— Марк, не делай глупостей.

Очень умная и проницательная женщина.

Мы вернулись в Юсуповский дворец уже под утро. Все улеглись спать, а мне не спалось. Я отправился гулять в красивейший парк, ароматы растений чувствовались даже зимой. Звонила Даша, я смотрел на экран телефона и не отвечал. Мне нечего ей было сказать.

В обед приехала София Михайловна с Русланом и его женой Светой, веселье продолжалось. Ротару пела и играла на пианино, а потом мы с ней фотографировались в сталинском кабинете с черной телефонной трубкой в руках. История про шаги в большом зале ее тоже поразила. Был ли это призрак Сталина или Распутина, застреленного князем Юсуповым?

Ночью мы с Аней занимались любовью на кровати вождя и чуть ее не сломали.

А второго января голубой вагон унес нас в Киев навстречу новой жизни, которую всегда обещают новогодние праздники.

Вернулся в сонный и вальяжный Киев — таким беспечным город бывает только первую половину января. Долго обдумывал, как повести себя с Дашей. С одной стороны, были противны ее увертки, а с другой — желание обладать и амбиции брали верх. В конце концов отправил на Рождество СМС с поздравлением и моментально получил ответ с благодарностью. В крещенские праздники удалось вытащить Дашу на ужин в ресторан. Так как она намекала, что не хочет афишировать нашу встречу (интересно, от мужа желает скрыть или от любовника, подумал я с неприязнью), я заказал VIP-зал в ресторане «Токио»: там были уютные диванчики, низкий столик, большой экран, а самое главное — вкусная кухня.

VIP-зал Даше польстил. Вечер пролетел быстро, мы увлеченно болтали, она сделала вид, что не заметила, как я глажу ее руку. Оказалось, что у нас совпадают вкусы и настроения: после закрытия ресторана мы оба намеревались поехать дальше развлекаться. Так и поступили: поехали в ночной клуб — Даша на своей машине, я на своей. И очень хорошо, что мы поехали врозь: в ночном клубе ждал сюрприз — мой товарищ познакомил меня с Дашиным мужем, который случайно тоже оказался сегодня в этом клубе. Муж почему-то был в черных очках и выглядел довольно нелепо. Я отправил Даше СМС: подколол насчет мужниных очков. Ответа не получил.

Вот так у нас закрутился платонический роман.

Время от времени я предпринимал попытки затащить ее в постель, однако Даша то отшучивалась, то отмораживалась, то вообще принималась изображать оскорбленную добродетель. Наши визиты в ресторан «Токио» стали уже традиционными. Мы беседовали, вкусно ели, я гладил Дашу по руке и невинно целовал в щечку при прощании.

Много лет спустя я спросил себя: Марк, а на фига тебе это все было нужно? И честно ответил: охота. Я был охотником, а дичь бежала практически под ногами, ловко уворачиваясь от меня. Это злило, заводило, будоражило. Вечный спорт и вечный спор мужчины и женщины.

Однажды в апреле я пришел в боулинг с длинноногой красоткой в обрезанных по самые ягодицы шортах. Не то чтобы я специально устраивал для Даши театр, однако выбрал тот день, когда она там бывает. Даже для теплого апреля моя спутница выглядела вызывающе и очень сексуально. На гладкие безупречные ноги красотки пялился весь боулинг, и я получил хоть какую-то сатисфакцию: Даша нервничала и злилась.

И вот так мы то ли дружили, то ли встречались до начала лета. Я уже напропалую ерничал и куражился, подсмеиваясь над нашими пионерскими отношениями. Это стало своеобразной игрой — подкалывать Дашу: мол, ну что, и сегодня мне не светит?

Солнечным июньским днем мы на ее машине ехали в какой-то магазин. Я по обыкновению шутливо ныл и уговаривал Дашу отдаться. Внезапно она резко развернула машину через двойную осевую и понеслась в сторону моего дома с возгласом:

— Все! Согласна!

Я обалдел от неожиданности и очень обрадовался.

Уже в лифте мы накинулись друг на друга, начали страстно обниматься и целоваться, и если бы я жил на двадцатом этаже, Даша отдалась бы мне уже между шестым и десятым.

В квартире пробежали в спальню, упали на кровать. Извиваясь в объятиях и страстных поцелуях, сорвали друг с друга одежду. Даша оказалась в эффектном тигровом белье, что навело моего внутреннего циника на мысль: она заранее знала, что сегодня согласится, срежиссировала эту мизансцену, одевшись «на выход».

Секс был страстным и очень громким, думаю, соседи во дворе получили удовольствие. Время до позднего вечера пролетело стремительно, я и не заметил, что уже вечер, но Даша вдруг начала собираться в гости к друзьям. Мне этот план совсем не понравился, хотел оставить ее до утра. Но — увы. Даша не хотела менять решение. Даже такое событие, как первый секс, не заставило ее потерять голову и изменить свои планы на вечер.

Она оделась, подошла к окну и стала рассматривать двор, укутанный светлыми летними сумерками. Я приблизился сзади, обнял и стал ласкать грудь. Даша порывисто опустила свои шелковые шаровары вместе с трусиками, и я вонзился в нее. Мы ритмично двигались, она воскликнула:

— Вот так! Вот так я давно мечтала сделать!

Наши свидания были нерегулярными: Даша часто не соглашалась из-за различных мероприятий или семейных дел. Я прекрасно понимал, что она не влюблена в меня — потому что влюбленная женщина, выбирая между тусовкой и мужчиной, примчится к любимому или найдет возможность сбежать с мероприятия пораньше. В романтическую поездку Даша тоже не соглашалась ехать. Правда, однажды она вырвалась на Кипр вместе с Илоной, жили девушки в другом отеле, хотя я уговаривал обеих поселиться в моем люксе. Но мой коварный план не сложился. Зато Даша провела несколько ночей со мной. При этом периодически будила Илону, наяривая ей среди ночи и переживая, не звонил ли в отель ее муж.

— Что ты волнуешься? Он же на мобилку позвонит, — удивлялся я.

— Он всегда в номер звонит, — обеспокоенно отвечала Даша.

Беспокоилась она напрасно. Не знаю, как насчет «всегда звонит», но в тот раз на Кипр никто не звонил: ни муж, ни любовник. Как потом я узнал от знакомых, муж веселился в Ялте, а «всего лишь партнер по бизнесу» обхаживал красивую телеведущую.

С Кипра мы на яхте пришли к соседнему островку, где от души наелись red fish, по-нашему — барабульки. На обратном пути попали в шторм, что не помешало нам заняться сексом, пока Илона вырубилась в другой каюте. На прямой вопрос о сексе втроем Даша ответила, что она не против, но только там, где ее не знают. Потом мы много ездили по экзотическим странам, но там бушевал СПИД, и местные кадры совсем не хотелось привлекать.

Если бы меня спросили, как ко мне относится Даша, я бы не смог ответить. Ей было со мной приятно — вне сомнений. Но сколько в этом «приятно» было эмоциональной привязанности, а сколько банальной женской корысти? Я давал ей деньги, и довольно неплохие. Практически платил ей приличную зарплату. Покупал ей дорогую одежду, которую она часто относила обратно в магазин и меняла на то, что считала нужным. Когда мы стали ездить по всему миру, оказалось, что она удобная компаньонка: с ней приятно появиться в хорошем ресторане, загорать на палубе яхты, перебирать вещи в бутиках люксовых брендов.

Насколько она дорожит нашими отношениями? Я не понимал этого. Однажды ранней весной мы с Дашей ехали на обед — каждый в своей машине, переговариваясь по телефону. Даша ехала по проспекту Победы, я по параллельной улице. И в районе Центрального загса меня вдруг накрыло: я испытал чувство такой силы, что закружилась голова. Это была вселенская любовь к жизни и вселенская благодарность высшим силам: за то, что я живу, за то, что у меня есть Даша, за то, что прекрасный день, светит солнце, и мы едем вместе есть вкусный обед… Меня затопило всеобъемлющее счастье. Когда мы с Дашей встретились, я не смог удержать распирающего меня восторга и нежности. И она откликнулась, отозвалась, ответила на мой поцелуй, сказала, что тоже любит.

Любовь ли это была или умелая мимикрия? Я не могу обвинить Дашу в фальши. В тот момент, подхваченная вихрем моего счастья, она могла верить, что любит. Мимикрия — это ведь не желание обмануть. Мимикрия — это желание соответствовать обстоятельствам.

И Даша изо всех сил старалась соответствовать. Почему-то она утаила тот факт, что муж ее оставил. Ей удавалось скрывать это от меня довольно долго. Я узнал, лишь когда мои приятели начали мне рассказывать и расспрашивать. Радости мне эта ситуация не принесла. У них не было детей, и Дашин муж ушел к девице, от которой, оказывается, имел ребенка. Предлог придумал нетривиальный: предложил Даше принять гиюр, побрить голову, носить парик и регулярно посещать синагогу. Естественно, Даша отказалась: какой гиюр, если она — светская львица, известная модель, не вылезающая из тусовок? И муж ушел.

Даша страдала. По-моему, муж был единственный мужчина, которого она искренне любила. Всегда с восторгом вспоминала, как он подарил ей кабриолет, обвязав авто ленточками на глазах участников вечеринки в ресторане «Майами». Правда, потом возникли проблемы: машина оказалась ворованной! Мне пришлось тратить деньги, обращаться к представителю Интерпола и знакомому судье, чтобы кабриолет не изъяли. Муж подарил, а я решал проблему. Но это не повлияло на ее чувства к нему. Женщины помешаны на красивых жестах.

Однажды Даша позвонила и загадочным тоном сообщила:

— Я прошла плановый осмотр у гинеколога.

— И что? — насторожился я, подумав о беременности.

— Врач спросила, занимаюсь ли я анальным сексом, — радостно продолжила Даша. — Конечно, я призналась, что да.

— А как она определила? — глупо спросил я, не понимая, куда она клонит.

— Обнаружила кишечную палочку в посеве! — Даша неуместно веселилась.

У меня перехватило дыхание: значит, и у меня эта гадость.

— Теперь будем пользоваться презервативами, — заключила Даша.

— Обязательно, — выдохнул я.

Спустя годы после расставания она при встрече бросила: «Ты всегда предохранялся, поэтому у нас нет детей». Я не стал спорить, однако тихо порадовался этому факту. К тому времени у меня в голове уже прояснилось, я понял, кто такая Даша Дацюк и как она ко мне относится.

«Марк, любчик, я забочусь не только о тебе, я не забываю и о своей любви к фейерверкам!»

«Марк, спасибо, эти деньги… Очень! Очень! Любонька-голубонька, спасибо тебе за внимание, да еще в таком масштабе».

«Обожаю деньги. Обожаю тебя».

«Твое вечернее сообщение выбило меня из колеи. Убедительно прошу тебя не делать из меня слив для негативных эмоций. Я не губка для всего этого. Я понимаю твои настроения, но это не значит, что на меня можно выливать это все».

«Любчик, ты последний из романтиков».

Я перечитывал ее СМС и убеждался, что Даша меня никогда не любила. Возможно, она и хотела бы влюбиться как девчонка, но была уже слишком опытна и расчетлива, чтобы позволить себе безоглядное чувство. Один серьезный бизнесмен, клиент нашего банка, рассказал мне однажды, что Даша занималась поставкой девушек-моделей высшему руководству. И я понял, откуда у нее была точная информация о разных событиях, связанных с моим бизнесом.

И все же, и все же. Несмотря ни на что, мне было с ней хорошо. Даша умела быть заботливой, нежной и незаменимой собеседницей. Комфортной спутницей. И безбашенной оторвой в постели.

Даша согревала меня в палатке ночью на сафари в Кении, лечила от ожогов медузы на Занзибаре, массажировала позвоночник после карнавала в Рио-де-Жанейро, лечила от отравления в Варанаси, успокаивала, когда я психовал, что в Фесе нас поселили не в тот отель… Однажды пролетом из Марокко мы пошли ужинать в ресторан Le Cinq в Париже. Столик заказал парижский коллега Даши — места в этом ресторане бронируют за месяцы, но, к сожалению, он не предупредил о дресс-коде. Когда я заявился в льняных брюках, шелковой цветной рубашке и легкомысленной курточке, нас пустили с большим скрипом. Я всерьез расстроился, а Даша смеялась и успокаивала:

— Дурачок! Зато у тебя самая красивая спутница в этом зале! Улыбнись, наконец!

И я улыбался, наплевав на то, что вокруг все были в костюмах и галстуках. Потому что быть рядом с ней — это незабываемый драйв, думал я, победительно оглядываясь по сторонам.

А затем драйв стал меркнуть, слабеть, тускнеть. Даша, которая часто говорила о себе, что она — женщина-праздник, потихоньку превращалась в фейк праздника. Ну хорошо, не в фейк, а в реплику — качественную, сшитую по правильным лекалам, с аккуратными стежками, но все же реплику знаменитой вещи. Праздник что-то стало омрачать, появился (или стал явным?) неприятный фон, словно сквозь мелодичную музыку пробивалось скрежетание по стеклу. Меня стало раздражать то, что не должно раздражать мужчину в женщине, и наоборот — если они пара, конечно. Мне не нравилось, как она ест, как пьет, как рассказывает последние светские новости.

Мне перехотелось быть на этом празднике.

Последней каплей стало интервью Даши в популярном сетевом глянцевом журнале. Лиза прочитала журнал и с нескрываемым презрением швырнула его мне:

— Почитай, какая твоя Даша!

— Какая?

— Двуличная! — выкрикнула Лиза.

Дочка знала о наших отношениях с Дашей и очень ревновала, поэтому я не удивился ее агрессии. Однако когда прочел интервью, рассердился сам. Слащавое, формата «сопли в сахаре», лживое от первой до последней буквы. Даша рассказывала о себе легенду, причем тривиальную, незамысловатую, сплошь состоящую из клише и шаблонов вроде «Красота спасет мир». Она рассуждала о семейных ценностях — «Надо работать над отношениями», о профессии — «Мое призвание — дарить радость людям». Да уж, подумал я, твое призвание не только в этом. Хозяйка борделя — вот твое призвание.

Справедливости ради надо признать, что призвание Даши — быть женщиной-призом. Однако с «Оскарами» не живут, ими хвастают и прячут в шкаф. Живут с другими женщинами. Возможно, Даша права и я последний романтик. Ну и пусть.

И я перестал звонить. Какое-то время Даша писала и звонила сама, а потом поняла, что «притяженья больше нет», как поется в песне. Наше общение свелось к примитивному «Куда ты пропал?» — «Да вот занят, нет времени».

Когда, мучаясь от вины, я все-таки пригласил Дашу на прощальный ужин и сообщил, что нам лучше расстаться, она огорчилась, но не слишком. Подколола меня:

— Да ты уже и так не спишь со мной — может, у тебя проблемы? Не стесняйся, скажи!

— Может, и проблемы. — Я был готов выглядеть в ее глазах импотентом, лишь бы не объяснять, что больше не хочу с ней спать.

И вот тогда она упрекнула:

— Ты так и не купил мне квартиру!

— А должен был? — удивился я.

Даша досадливо передернула плечиками.

Я молчал. Молчал и дед Лука. Наконец я медленно встал, потянулся, сделал несколько приседаний. Старик наблюдал за мной.

— Лука… — выдохнул я. — Спасибо вам за все…

— Я так понимаю, это последнее путешествие было? — спросил старик, поднимаясь со стула. — Все выяснил, что хотел?

— Все…

— Ну и молодец.

— А теперь что делать? — вырвалось у меня.

— Как что? — неподдельно удивился дед Лука. — Жить да радоваться. Радоваться да жить. Пойдем обедать.

— Поеду я. — Меня обуяло желание немедленно что-то делать, двигаться, ехать.

Он понимающе кивнул.

Я уехал, исполненный благодарности — в том числе и за то, что старик не стал меня задерживать и расспрашивать.

Глава двенадцатая

По дороге в Киев позвонил Оксане — надо же объяснить, куда исчез. Но она не ответила. «Неужели снова конфликт?» — кольнула неприятная мысль. Ведь только нашли общий язык — и опять по новой? Господи, как же они изматывают, эти недомолвки, эти ссоры, это игнорирование звонков!

Ожил телефон, я обрадовался, подумал — Оксана, однако это был Сергей.

— Марк, привет! Куда ты подевался?

— Срочно пришлось уехать к дальнему родственнику, старенький уже очень. Еду на Киев.

— Ладно, тогда завтра в десять встречаемся в банке — подведем итоги драматических событий.

Хотя голос Сергея был спокойно-дружелюбным, мне стало не по себе — словно укусил бутерброд, разжевал и понял, что колбаса несвежая. Совещание ничего хорошего мне не сулило.

— Конечно, конечно, — покивал головой, будто Сергей мог меня видеть, и, услышав гудок параллельного вызова, быстренько закруглился. Оксана!

— Марк, наконец-то, я волновалась, где ты!

Противный вкус во рту словно смыло свежей колючей газировкой с сиропом. Я почувствовал прилив сил, гнетущего настроения как не бывало.

— Опять ездил в Бутенки, оставались незавершенные дела. Но теперь — на свободу с чистой совестью! — весело ответил. — Как там Костик поживает? Безумно соскучился по нему!

— Я отвезла его к родителям на пару дней погостить.

— Умница, правильно. Давай завтра в хорошем месте поужинаем после работы?

— Ой! Я с удовольствием! — Мурлыкающие интонации намекали на последующий «десерт». Я окончательно успокоился. Завтрашнее совещание перестало тревожить, сгустившиеся пару минут назад тучки разбежались, небо снова стало ясным.

Так и доехали до дома — в чудесном настроении.

Уже укладываясь спать, подумал о завтрашних разборках на совещании: придется держать удар. Однако, несмотря на усталость от дороги, чувствовал себя окрыленным. Во мне появилась сила, удовлетворенно подумал. Сила и уверенность.

Спал как убитый: то ли дорога убаюкала, то ли количество выпитой грушевки давало о себе знать. Утром проснулся свежим, радостно отметил, что вчерашнее ощущение окрыленности никуда не делось.

Когда приехал в офис, все уже собрались в зале переговоров и выглядели строго и неприступно. Были Сергей, Алексей, председатель правления. Мажоритарные акционеры отсутствовали, к моему счастью.

Даже Леночка сегодня выглядела как преподавательница филфака: узкая юбка-карандаш, лаконичная блузка, сдержанный макияж. Она предлагала чай-кофе, но все почему-то отказывались и пили минеральную воду. Меня это насторожило: люди, совместно пьющие кофе или чай, все-таки относятся друг к дружке гуманней. Атмосфера располагает. А если все хором отказываются от «семейного» чаепития — значит, настроены решительно и беспощадно.

Мои психологические экзерсисы прервал Сергей.

— С чего начнем, — бодро поинтересовался он, — с финансов или оргвопросов?

Естественно, всем интереснее были финансы.

— Наши потери существенны, — начал Сергей. — Снизились обороты, сбежали VIP-клиенты. Валюта баланса меньше обычного на тридцать процентов, есть риски снижения регулятивного капитала. Плюс еще надо платить завышенные проценты нашим спасителям из дружественного банка. Я удрученно слушал. Ясно, что все потери взвалят на меня, и поделом.

— Если говорить о прямых расходах на «войну», — продолжал Сергей, — это тысяч сто пятьдесят долларов — Генералу, затем нашим друзьям из органов среднего звена…

— Я не собираюсь платить! — завопил Алексей. — Это все Марка бока!

— Персонально никто из нас не будет участвовать в расходах, кроме Марка, — спокойно сказал Сергей, но это спокойствие было убийственным.

— Послушайте! Тут минимум полмиллиона долларов! Где я их возьму сейчас? — взмолился я.

— Не плачь, дадим тебе кредит на пару лет, и будешь выплачивать со своих доходов, — миролюбиво предложил Сергей, все согласно закивали. — Будет стимул бороться за их повышение для всего банка. Изыскивай резервы, придумывай схемы.

Сергей даже позволил себе улыбнуться: мол, мы тут все свои, мы же не звери, поможем тебе, однако выкручиваться ты будешь один.

Сила и уверенность, Марк. Уверенность и сила приехали вместе с тобой из Бутенок. Я улыбнулся в ответ:

— Что ж, готов компенсировать. Но когда можем приступать к активной работе?

— Если больше не случится никаких эксцессов, то через пару месяцев, — уточнил Сергей. Мне показалось, с облегчением.

На лицах заиграли улыбки. Я тоже выдохнул: конец года — самое прибыльное время, если постараться, смогу треть долга погасить.

— А что наши враги? — спросил Леша. Правильно спросил: если наши враги будут продолжать строить козни, хрен собачий мне удастся вернуть, а не долг.

— Утихомириваем, — заверил Сергей. — Малышев поедет «на район», а чтобы не сильно злился, определят ему доходное место. Алика увольняем уже, он строго предупрежден, чтоб не пытался нагадить. Подпишет бумагу о неразглашении.

Все удовлетворенно внимали словам Сергея.

— А нас не прослушивают, не пасут? — спохватился Алексей.

Сергей усмехнулся:

— Привыкните, наконец, к тому, что на нашем уровне слушают всех. Меньше трындите по телефону. Только про девушек. Хотя кое-кому сейчас не до девушек. Да, Марк?

— Да уж, поскорее бы все решилось, — вздохнул я. — Страшно жить в постоянном напряжении, ожидая стука в дверь, как в тридцать седьмом году.

Завибрировал мой телефон, я глянул — СМС от Оксаны, обрадовался. Читать было неудобно, но на душе посветлело. Да справлюсь я со всеми долгами! Все разрешилось как нельзя лучше: Малышева отправляют в ссылку, пусть и на доходное место, Алика вышвыривают вон. А деньги я заработаю.

— Потерпите месяц, пока все не причешем, — сказал Сергей, и я, вдохновленный СМС от Оксаны, горячо воскликнул:

— Спасибо за помощь! Неприятности уже позади, впереди — только приятности, и никак иначе!

— Вот и прекрасно, — и Сергей попросил у Леночки кофе, что означало: переходим в «семейный» режим.

Оксана редко писала, тем более в рабочее время. Любопытство взяло верх, и я украдкой глянул под столом СМС.

«Вовочка, я тебя люблю! Целую!»

Ничего не понял, смотрю еще раз — текст не изменился.

Я остолбенел, кровь рванулась по сосудам, сердце бешено заколотилось, в висках застучало.

— Марк, что с тобой? — обратил внимание Леша, он лучше всех знал реакции моего организма. — Ты весь красный стал! Неужели из-за денег? Не дрейфь! Еще заработаем!

— Все нормально, — еле выдавил.

Мозг лихорадочно работал. Я не понимал, что происходит. Точнее, отказывался понимать. Что за Вовочка?! Откуда он взялся? Почему она мне это написала? Да не тебе она это написала, сказал кто-то в моей воспаленной голове, она ошиблась адресом. А значит, у нее любовник!

— Марк, на тебя страшно смотреть, прими что-то от давления, — посоветовал Сергей.

А я испытывал острое желание опрокинуть стакан вискаря. Но я же дал обещание Ане! Обещание обещанием, а тут такой сюрприз! Мы с Малышевым устроили битву титанов из-за этой сучки, а она любит и целует Вовочку какого-то!

— Ребята, извините, я выйду на минутку, — прохрипел.

— Иди, иди, — закивали все. — Мы тут пока кофеем побалуемся.

Я вышел, вернее, выполз, держась за стену и пошатываясь.

Лена, увидев меня в приемной, схватилась за щеки:

— Шефочка! Что с тобой? Чем тебе помочь?

— Срочно таблетки от давления и для удержания ритма приготовь, — а сам по стенке пополз в туалет: были позывы на рвоту и слабило живот.

Едва успел закрыть за собой дверь, начался кошмар. От стресса меня стало рвать, затем скрутило живот, и я корчился от расстройства желудка. Адреналин разрывал сосуды, давление зашкаливало, сердцебиение не давало дышать. Ужас! Романтический букет, сука! Полный ступор!

Сколько времени провел в туалете, не понял. Когда вышел, Лена сказала, что все разошлись, повестка дня исчерпана. С состраданием глядя на меня, сообщила:

— Я им передала, что у тебя отравление.

Хороший диагноз: любовь — яд!

Конечно, все подумают, что меня заглючило от жадности. Но называть истинную причину еще позорнее.

Я чувствовал себя раздавленным. От окрыленности не осталось и следа. Выпил таблетки, взял телефон и написал Оксане: «Пошла ты на хуй!»

И упал в кресло. Без сил, без мыслей, без эмоций.

Через несколько минут телефон взорвался. Звук все еще был отключен (я на совещании убрал), и эта безмолвная истерика телефона меня пугала. Было ясно: происходит что-то очень неприятное, меняющее жизнь.

Быстро среагировала, вяло подумал. А раньше днями и неделями молчала.

Пару раз сбросил, настойчиво звонит. Отвечу, все равно надо прояснить ситуацию.

— Марк, что такое? Что ты пишешь?

— А что пишешь ты? Явно не мне! Вот и иди к нему.

— Это ошибка, выслушай меня! — Она зарыдала.

— Нет, я тебе ясно написал. Костю буду растить, а ты устраивай жизнь свою с Вовочкой!

Рыдания усилились.

— Ошибка это, ошибка! Я сейчас приеду, выслушай меня только!

Я дал отбой. Звонки продолжались.

Лекарства подействовали, начал успокаиваться, вернее, затормозился. В голове полная каша. «Что посеешь — то и пожнешь», «И на старуху бывает проруха», «Сила действия равна силе противодействия» — народную мудрость и законы природы не обойти, как ни старайся, даже с помощью денег.

Зашла Лена, личико обескураженное:

— Шеф, как ты себя чувствуешь? Что-нибудь принести еще? — Голос сладкий, заботливый.

— Нет, спасибо, прихожу в норму.

— Тут Оксана в приемной, вся в слезах, что случилось?

— Ничего не случилось, пошла она!

— Как это — пошла? У вас же мальчик такой прекрасный! — Лена искренне переживала.

— Удивительно, мальчик чудесный, а мама змея подколодная. Может, он и не мой совсем!

— Марк, ну что ты придумываешь такое? Он же твоя копия!

— Копию сможет подтвердить только генный анализ, — упорствовал я.

В приоткрытую дверь проскользнула Оксана. Глаза красные, нос распух, щеки мокрые от слез. Я ее такой некрасивой никогда не видел.

Лена быстренько ретировалась. Очевидно, она все-таки была на ее стороне — из женской солидарности, зная мои похождения. Плюс Оксана баловала ее подарочками, вытягивая взамен дополнительную информацию обо мне.

Оксана всхлипывала:

— Марк, я тебя умоляю, успокойся! Мне плохо и больно, почему ты меня послал? И еще грубо так?

— Так тебя форма не устроила? Могу вежливо послать!

— За что, за что?

— Ты не читаешь, что пишешь? Бот какой-то пишет вместо тебя?

— Я хотела вызвать твою ревность и написала так. Ты меня и сына игнорировал!

— Когда я вас игнорировал?

Она замялась, потом воскликнула:

— Последние недели!

— Я тут бился с твоим муженьком любимым, а ты себе еще нового подыскала! Вовочку?

— Неправда! Я хотела зацепить тебя…

— Зацепила за живое! Я чуть не умер на совещании, вон спроси у своей шпионки.

— Прости, не знала, что ты такой чувствительный.

— Не знала, потому что тебе наплевать на мою душу! На мое сердце и на мои сосуды тоже. Я не верю тебе.

— Поверь, я тебе не изменяю!

Таблетки продолжали на меня действовать или влияли ее неубедительные оправдания, а может, я устал, но мне вдруг стало весело от этого опереточного скандала.

— Вот икона висит, забожись на нее, что не изменяешь!

Оксана не была набожной. Более того, как все ведьмы, она избегала заходить в церкви. А сейчас встала перед иконой и трижды перекрестилась.

— Веришь теперь?

Я не верил ее никуда не годным оправданиям. Однако непривычно жалкий и покорный вид Оксаны вдруг вызвал желание такой силы, что я набросился на нее и повалил на диванчик в кабинете.

Это был секс-расправа, секс-порабощение, секс-реванш. Вся первобытная сила, всколыхнувшись во мне, зажигала каждую клеточку, каждую молекулу тела Оксаны, я это чувствовал своими клетками. Все-таки это моя женщина, успел подумать, прежде чем в финальном рывке сам разлетелся на молекулы и улетел в космос, — моя! На уровне генов, на уровне древних родовых преданий кто-то там, в глубине веков, связал нас невидимыми глазу, однако хорошо видимыми душой и телом нитями. Правда, нити эти иногда становятся удавкой, иногда — веревками узника, иногда — шелковыми лепестками, а иногда — пахнущими домашним уютом махровыми полотенчиками…

— Езжай домой. — Мне было трудно говорить. Да и не хотелось.

— А ты, Марк? Что будешь делать ты?

Оксана неожиданно задала тот самый вопрос, который давно крутился в моем взбудораженном мозгу. Она оправила одежду и выжидала. Стало ясно: сбита с толку и не понимает, «кто был охотник, кто добыча».

— Езжай домой, — повторил я. — Потом поговорим.

Она кивнула и ушла, аккуратно притворив дверь. Леночка не заходила — сейчас небось утешает свою приятельницу.

Я понимал, что надо встать и уехать из офиса, но не мог. Смотрел на диван, который только что раскалялся от наших тел, и думал, думал… Как объяснить, что к одной женщине тебя влечет постоянно, а к остальным ты остываешь, едва стихает огонь страсти и ослабевает излучение феромонов?

Вот ты встречаешь свою единственную половинку, свою Еву. Ты полюбил, но не сразу понял, что это она, твоя единственная, и продолжил гонку за очередными трофеями. Она, естественно, недолго горевала, вопреки народным сказкам и любовным романам: современные Евы горды и у них все хорошо с самооценкой. Однако неотвратимая сила тянет вас друг к другу, вы чувствуете притяжение генов, голос предков и просто-таки мистическую общность судеб. Получается, ребро прикипает к твоему телу, Марк. Но что делать, если ребро это способно на обман, предательство? Отдирать его от себя — с кровью и слезами? Или смириться — пусть уже так и будет, пусть врет, пусть выкручивается, но это же мое ребро, не чужое…

Или все-таки выдрать эту женщину из себя — с хрустом костей — и, оправившись от болевого шока, искать другую?

Будильник заведен, Марк. Ты помнишь?

Мелькнуло воспоминание. Когда утром ехал на неприятное совещание, мой джип остановился на светофоре. Навстречу по тротуару шагал мальчик лет пяти. Маечка, шортики. Малыш радостно и гордо улыбался, держа за руку, очевидно, своего дедушку — тот выглядел больным, тяжело шаркал ногами, был бедно одет. Внук не осознавал этого, он был счастлив прогулкой с любимым дедом. Мальчик был в восторге от того, что у него есть дедушка. Маленькие дети любят своих родителей, братьев, сестер, дедушек, бабушек, других членов семьи просто так — потому что они есть.

Маленький сын или внук, придя из садика, не спросит меня: «Марк, а сколько ты платишь Саше, своему водителю?» Сель социального неравенства еще не обрушился на детей, они только начинают становиться его жертвами, а постигнут уже в школе — лучше, чем математику и литературу, и будут чувствовать неудовлетворение всю жизнь.

Что нас вдохновляло раньше? Мы искали, где бы почитать или купить хорошую книгу и увидеть классный фильм. А теперь приезд компаньона на новеньком «Бентли» вызывает легкую язву, и собственный «Лексус» уже не так радует, а свой стальной «Ролекс» кажется очень скромным на фоне чужого золотого «Улисс Нардэн» с несколькими циферблатами.

Какие на хрен несколько циферблатов? Твой будильник заведен, Марк.

Вселенское заблуждение — полагать, что красавица селебрити будет лучшей спутницей жизни! Поход на тусовку со съемками для нее важнее домашнего ужина. Бабушка говорила: «Марк, женись на медсестре!» И я понял ее наконец, сидя в опустевшем офисе — сам опустошенный и одновременно полный смутных предчувствий и надежд.

«Правдивая и печальная» история Оксаны не вызвала у меня никакого доверия. Невыносимо остро потянуло за утешением к внуку, дочери… и к Ане. Она ведь недавно спасла меня, мы много пережили: огонь, воду и медные трубы.

В голове словно молния сверкнула. Решено! Вернусь к домашнему очагу. Вот что будет правильно. Я же люблю Аню, с ней жизнь целая прожита!

От радостного нетерпения я вскочил и стал бегать по кабинету, торопливо хватая со стола вещи — телефоны, блокноты. Как же я раньше не понял, что решение — вот оно? Больше времени буду проводить с Вячеславом, читать ему книги про мушкетеров, водить в музеи, в зоопарк, познакомлю его с Костиком, втроем будем путешествовать — Диснейленды в Орландо и Париже, Лувр…

И никакой заведенный будильник меня не испугает!

Я ожил, попросил кофе у Лены, она с серьезным лицом принесла чашку. От любопытства ее распирало, но я ее ничем не обрадовал.

Позвонил дочери, с трудом выдержал долгие гудки, она не сразу взяла трубку.

— Привет, как вы поживаете?

— Привет, папа! Да так, ничего…

— Собрался вас навестить, привезти что-нибудь?

— Возьми арбуз и мороженого, у нас закончилось.

— А мама дома уже?

— Мама не дома, — странным голосом ответила Лиза.

Утомленный фокусами Оксаны, я не уловил тонкости интонации.

Кроме заказанного арбуза и фисташкового мороженого, купил персики и виноград. Саша помог занести пакеты в дом. Счастливый внук бросился обниматься:

— Деда, деда! Пошли гулять на луг, как в прошлый раз!

— Конечно, идем, мы теперь будем там часто гулять, искать нашу путеводную звезду. — Я прижал Вячеслава к себе.

Сейчас эта прогулка была мне в тысячу раз важнее, чем ему.

Со второго этажа спустилась Лиза, чмокнули друг друга.

— Давай поедим мороженого с фруктами, и я пройдусь на луг со Славой. Если мамы нет, еще раз почаевничаем, когда приедет.

Лиза протяжно вздохнула.

— Пап, ты присядь вот в кресло. — Ее тон и выражение лица насторожили меня. Уселся в кресло, вжался поглубже.

— Что ты такая многозначительная, Лиза?

— Есть чего… Мама ушла от нас.

— В смысле? Куда это ушла?

— В самом прямом смысле, собрала чемоданы и ушла, потом еще пару раз за вещами приезжала, свои любимые чашки забрала, гобелены, несколько картин.

— Как?! Почему?!

— Сказала: ухожу от вас, пришла пора пожить для себя, — пожала плечами Лиза.

Если бы я не сидел, наверное, упал бы. Хорошо, что принятые ранее лекарства немного обуздывали мои нервы.

— С подругой теперь живет, у той дом тут неподалеку, — сообщила дочка.

После экспериментов деда Луки я думал, что меня уже ничем нельзя удивить, однако ошибся.

— К-к-к… Как это живет с подругой? — От неожиданности я стал заикаться.

— Простым каком! — разозлилась Лиза. — Живут вдвоем, та развелась с мужем, сына отправила в Штаты на учебу, и с мамой теперь они… Сад у нее красивый, ухоженный, и дом поболе нашего!

Даже в такой момент Лиза сравнивала, у кого что круче.

— А ты уверена, что «живут»? В смысле, что у них отношения?!

— Абсолютно! — беспощадно заявила дочь. — Мама позвала нас на ужин всех в «Тандыр», сама пришла с этой Татьяной, так та ее обнимала и целовала, не стесняясь никого!

— Вот как? — Я окончательно растерялся.

— В любви ей признавалась: «Анечка, я люблю тебя! Только я одна!» — В голосе Лизы послышались слезы.

У меня потемнело в глазах, подкатила дурнота.

Спас меня Вячеслав, потянув настойчиво за руку:

— Дедушка, ну пошли уже гулять на луг, пошли! Нас там трясогузка ждет, помнишь?

И я пошел, стараясь ни о ком и ни о чем не думать, кроме трясогузки, которая всегда ждет нас с внуком где-то на лугу.

Эпилог

— Я знал, что ты еще придешь, — прошептал, отмечая, что могу двигаться. Раньше, когда появлялась лярва, на меня нападал паралич. Сейчас же все в порядке. Разве что щекотно в ребрах — там, где чувствую ее ноги.

Она, как обычно, сидела у меня на груди. Но ее поза — единственное, что было как обычно. Да еще время то же, половина пятого утра. Все остальное было совершенно другим. Сильная полнотелая лярва превратилась в высохшую анорексичку. Костлявые ноги безвольно касались моего тела. Жалкие груди уныло болтались на запавшем морщинистом животе.

А самое поразительное — лярва заговорила:

— Прощай, я ухожу. — Лица ее по-прежнему не рассмотреть, его скрывали то ли волосы, то ли тень. Голос мало напоминал человеческий: шелест, скрежет, так говорят механические куклы старого образца.

Как вести себя с ней? Страха не было, сердце, рванувшееся было вскачь, быстро успокоилось. Я ровно дышал и рассматривал иссушенные груди, которые находились прямо перед моими глазами. Принюхался: несмотря на отвратительный вид, от лярвы пахло приятно — сушеный мох, скошенное сено.

— А раньше зачем приходила? — Голос мой все-таки дрогнул: не каждый день, вернее ночь, приходится вести беседы с сущностями из параллельного мира.

— Не понял до сих пор? — Лярва пошевелилась. — Кормиться к тебе приходила. Вкусный ты был.

— А сейчас невкусный?

— Сейчас ты без вкуса. Ты чистый лист. Пустота. Нечем в тебе поживиться. Ухожу.

— Скатертью дорога, — осмелел я. И тут же пожалел. Острой сухой коленкой лярва уперлась мне в грудь:

— Я ведь вернусь. Как только появится еда для меня — жди в гости. Не забывай!

Она наклонилась ко мне, и я снова испытал до жути знакомое оцепенение: парализованный, не мог ни пошевелиться, ни слова сказать. В страхе я замычал, проклиная собственную тупость. Нашел кого дразнить! Внезапно навалившуюся сонливость я воспринял как величайшую благодать.

* * *

Около семи очнулся. Голова была тяжелой. Приснилось? Однако в комнате явственно пахло сушеным мхом и скошенным сеном, да я и так знал, что лярва недавно была здесь. Пошлепал босыми ногами на кухню и по дороге замер, увидев себя в зеркале. Почудилось, что отражение мое — нечеткое, расплывчатое, дрожащее, как заставка на неисправном компьютере. Испуганно включил свет, подскочил к зеркалу. Физиономия тревожная, однако я вполне нормальный. С четкими контурами.

«На мен я пристально смотрел пес»

Выпил воды и отчетливо осознал, что хочу немедленно увидеть Луку. Нулевая отметка, в которой я оказался, радовала и тревожила одновременно. Если я все правильно понял, то, проведя ревизию своего прошлого и настоящего, я остался один. Ушло чувство вины. Исчезла неопределенность. Рассеялись сомнения. Я разобрался со всем, что меня мучило. Я законопатил пробоины, сквозь которые утекала энергия. Лярва сказала, ей больше нечего жрать — очень хорошо, значит, я действительно избавился от страхов и сожалений.

Но что дальше? Дед Лука напутствовал: «жить да радоваться». Легко сказать. С чего мне начать? Чем заполнять чистый лист?

В лихорадочном порыве набрал водителя.

— Саша, давай ко мне, едем в Бутенки!

Если Саша и удивился, то виду не подал.

* * *

— Вы ко мне? — От хаты, приложив руку козырьком к глазам, шел дед Лука.

— Лука! Это я, забыл у вас спросить кое-что! — Я взялся рукой за калитку, но старик не спешил отворять, настороженно глядел на меня.

— А вы кто будете? Откуда меня знаете? — Темные глаза были чужими.

Меня пробрала дрожь. Не веря своим ушам, громко сказал:

— Это же я, Марк! Марк Гладкохатый!

Старик внимательно изучал мое лицо. Нет, так убедительно притворяться он не может. Лука смотрит на меня, будто впервые видит. Я беспомощно оглянулся на машину, словно Саша мог чем-то помочь, и, волнуясь, спросил:

— Вы меня совсем не помните? — Что-то меня удерживало от напоминания: да я же у вас был недавно!

— Как я могу вас помнить, если впервые вас вижу, — заявил дед. — А что вы хотели?

— Я… Тут где-то хутор моих предков… — непослушными губами начал я. И внезапно спросил: — А у вас тут кино часом не снимают? Мы только что казака на коне видели, и волк с ними.

В глазах деда Луки промелькнуло странное выражение — не то удивление, не то удовлетворение.

— Вот оно что… Волк, говорите? Ну что ж, пойдем в дом, водичкой из колодца угощу, вкусная водичка.

Старик отворил калитку, я пошел к хате. За спиной звякнула цепь.

Я резко обернулся. На меня пристально смотрел пес.

Белый, без единого пятнышка.

Content

Вячеслав Мусиенко
Три цвета белой собаки

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог