Олег Добровольский

День славы к нам идет

Историческая повесть

УТРО В ДОМЕ СТОЛЯРА ЛЕВАССЕРА

Небольшое семейство гражданина Симона Левассера, столяра-санкюлота[1], собиралось завтракать. Вернувшаяся с рынка жена его Франсуаза принесла из кухни салат, продолговатый хлебец, небольшой кусок холодной вареной говядины; сын Жан расставлял на столе фаянсовые чашки для чая. Окна и прикрывавшие их снаружи деревянные жалюзи были распахнуты, свет ясного июньского дня проникал в комнату, где было мало мебели: стол да несколько плетеных стульев, старый ореховый шкаф и корзина для белья в углу, а в простенке между окнами висело тусклое зеркало. Папаша Симон спустился по скрипучей лестнице из своей мастерской, а вслед за ним неслышно сошел вниз большой рыжий кот Капет, покрытый застрявшими в шерсти стружками, на которых он обычно лежал под верстаком. Капетом его назвали оттого, что он был толстый и важный, как король Людовик XVI, носивший такую фамилию…

— Где же Поль? — спросил Левассер.

— И в самом деле, где Поль? — повторила Франсуаза, пряча под белый чепчик выбившуюся прядь волос.

Малыш Поль играл во дворе, мощенном изрядно выщербленными от времени торцами, где у стены дома с отвалившейся штукатуркой и обнажившейся кирпичной кладкой стояло несколько бочек, валялись доски. В длинных, до щиколоток, штанишках он бегал по двору, размахивая деревянной саблей, которую сделал ему дядя Симон. За ним увивалась, визгливо лая, белая собачонка.

Жан привел Поля за руку, и вся семья села завтракать. Мама Франсуаза налила в чашки дымящийся чай, плеснув в него молока из кувшина. Кофе Левассеры давно уже не пили: цена на него, так же как и на сахар, сильно поднялась.

— Знаете ли вы, — сказал столяр, набивая табаком трубку, — завтра ровно год, как пытался сбежать король? Я вспомнил, когда проснулся… А тебе, жена, видать, и в голову не пришло?

— Экая важность! — ворчливо произнесла Франсуаза. — Только мне об этом думать! У меня забот хватает…

— А я вспомнил, — продолжал невозмутимо. Симон, закуривая трубку. — Ровно год. Да… Утром камердинер раздвигает занавески и видит — постель короля пуста!.. Капет уехал! Сбежал… Вместе с Антуанеттой, детьми и сестрой.

— Это все Австриячка подстроила.

— Какая разница кто подстроил? Они действуют сообща. Но как все обрадовались, вздохнули свободно, когда узнали, что король арестован в Варение.

— Говорили, он задержался в одном местечке под Варенном, чтобы отведать свинячих ножек — их там отлично готовят. А если бы не задержался, его не схватили бы…

— Выходит, король попался из-за свинячих ножек!..

— Да, — кивнула жена столяра, — толстяк любит поесть. Это его и подвело…

— Король переоделся лакеем, был в сером сюртуке, но в местечке Сен-Менегу его узнал сын начальника почты Друэ, бывший драгун. И пока Людовик расправлялся в харчевне с этими свинячими ножками, Друз поскакал во весь опор напрямик через лес в соседний Варенн, чтобы предупредить граждан. И беглецов стали там поджидать. Птички попались в силки. Вот как было дело, дорогая женушка…

По улице зацокали копыта, и донесся стук колес экипажа. И разом все смолкло. Жан и Поль бросились к окну. Перед их домом остановилась карета. Такой изящный экипаж увидишь на узких и грязных улицах Сент-Антуанского предместья не часто. Дверца открылась, и из кареты вышла, словно выпорхнула, молодая женщина в белом платье. Ее пышные волосы золотились на солнце.

— Мама! Мама! — закричал Поль.

— Поль! Друзья мои…

Женщина исчезла в подворотне, которая вела во двор. Это была Мадлен Флери, сестра Симона Левассера. Она играла на сцене, была постоянно занята и не могла воспитывать сына, поэтому мальчик жил в семье ее брата.

Актриса стремительно вошла в комнату. Она подхватила Поля, подняла, прижала к себе, целуя в тугие розовые щеки, в русые кудри.

— Как я рада, что наконец выбралась к вам! — сказала Мадлен, опуская сына на пол. — Подвернулась эта карета. Она отвезет меня обратно. Вечером спектакль…

Мадемуазель Флери была так молода и так красива в своем легком платье из белой кисеи с кружевами, стянутом в талии черным бархатным пояском. Белокурые, с золотистым блеском волосы ее вились кольцами.

— Мама, наша Маркиза умеет стоять на задних лапах… — сказал Поль.

Маркиза — собачка, с которой мальчик не разлучался. Он играл с ней и пытался учить, дрессировать.

Франсуаза, в кофте и серой юбке из нанки, смотрела с восхищением на золовку.

— Какое у тебя чудесное платье! — осторожно притронулась она к невесомой полупрозрачной кисее. — Как хорошо, наверное, быть актрисой! Все любуются тобой и твоими нарядами…

— Ах, милая Франсуаза, это только так кажется. У меня нет ни минуты свободного времени. Мы, актеры, не принадлежим себе. Каждый день — спектакль: то комедия, то мелодрама, то водевиль… Репетиции… И эти поклонники, от них нет отбоя… Сегодня мне играть в новом спектакле — «Два охотника и молочница». Комедия с песенками… Я молочница, и я пою…

— У тебя прекрасный голос. Ну, ладно… Садись с нами завтракать.

Мадлен приняла приглашение, и разговор возобновился за столом.

— Вот что… Давайте отправим Поля в деревню к бабушке, — сказала актриса. — Пусть подышит свежим деревенским воздухом. Летом в городе невыносимо…

— Ура! — обрадовался Поль. — Мне будет весело в деревне.

— Пусть едет, — согласился столяр. — В деревне не только воздух лучше, там спокойнее, чем в городе. Париж сейчас — как пороховая бочка, к которой поднесли зажженный фитиль. Дело просто так, миром не кончится. Нас заставят взяться за оружие…

И санкюлот Симон Левассер, член секции[2] Кенз-Вен, крепкий и сильный сорокалетний мужчина с темными волосами, уже тронутыми сединой, бросил многозначительный взгляд на стоявшую в углу, изготовленную здесь же, в Сент-Антуане, двухметровую пику с железным наконечником.

— Я могу отвезти Поля в деревню, — предложил Жан, которому шел шестнадцатый год и который чувствовал себя вполне самостоятельным человеком. — Мы сядем на галиот и поплывем по Сене…

— Жан, голубчик, а это не опасно? Он не свалится в воду?..

— Что вы, тетя! Ведь я буду рядом.

— Я хочу ехать с Жаном, — умоляюще посмотрел на свою мать Поль.

— Хорошо, — сказала актриса. — С Жаном мне не страшно тебя отпустить.

— А можно, я возьму Маркизу?

Находившаяся в комнате собачка, услышав свою кличку, подбежала к мальчику.

— Ты должен спросить об этом дядю. Это его собака.

— Не возражаю, — сказал Симон. — Пусть Маркиза едет в деревню с Полем. Они друг без друга жить не могут.

Так, в мгновенье ока, судьба Маркизы была решена. Кот Капет, относившийся к собаке с надменно-холодным равнодушием и вынужденный мириться с ее существованием, мог отныне занять в доме подобающее ему место. Сейчас он дремал на подоконнике, возле горшка с распустившейся розой, и время от времени приоткрывал глаза с таинственными зеленоватыми зрачками.

— Завтра — 20 июня — состоится большая манифестация, — сообщил Левассер. — Мы пойдем вместе с нашим батальоном национальной гвардии во главе с Сантером к Законодательному собранию и будем протестовать!

— Против чего? — спросила Мадлен.

— Против недостойных действий короля. Господин Вето наложил запрет на декреты Собрания. Он не хочет, чтобы сослали священников, не присягнувших на верность революции, тех, кто помогает нашим врагам. Он не желает, чтобы был создан лагерь федератов под Парижем. Он уволил в отставку трех министров-патриотов… Он…

— Я не разбираюсь в политике, — перебила брата актриса. — И не читаю газет.

— Очень плохо, сударыня! Следует знать, что происходит. Чего добиваются король и аристократы, эмигранты, засевшие в Кобленце, заговорщики, и к чему стремится народ. У нас революция, время суровое и опасное…

— Что ты нас пугаешь? — упрекнула мужа Франсуаза.

— Я не пугаю. Но нелишне напомнить…

Завтрак был окончен, все встали из-за стола.

— Когда начнется манифестация? — спросил у отца Жан.

— Предместья выступят утром.

— И я пойду…

— Конечно.

Мадлен Флери простилась с родными, расцеловала Поля и уехала в золоченой карете с красными колесами. Симон Левассер поднялся к себе наверх, и скоро из его комнатушки послышался равномерно-резкий звук рубанка.

КОРОЛЮ СТАНОВИТСЯ ЖАРКО

На следующий день улицы Сент-Антуанского предместья заполнили толпы возбужденных людей. Многие были вооружены. Кто прихватил с собой пику, кто саблю, а кто топор, вилы, дубину… Солдаты национальной гвардии, в синих суконных мундирах, с красными воротниками и обшлагами на рукавах, в белых гетрах, стояли возле пушек, собираясь везти их за собой.

Жан увидел Сантера. Это был высокий полный мужчина, с приятным лицом, карими глазами. Его знали все предместья, знал весь Париж. Владелец пивоварни, он три года назад, в 1789 году, вместе со своими рабочими, другими жителями Сент-Антуана участвовал в штурме Бастилии, мрачной крепости-тюрьмы с восемью башнями, которая потом камень за камнем была разобрана, разрушена до основания. Этот добрый по природе человек был очень популярен. Его любили. Называли «королем предместий». Он командовал батальоном национальной гвардии секции Кенз-Вен.

В этом предместье, на правом берегу Сены, жили рабочие, ремесленники, мастеровые. И сейчас эти люди в потертых куртках, в грубых башмаках, в красных фригийских колпаках, в старых, выцветших шляпах, женщины в белых чепцах громко разговаривали, жестикулировали, смеялись…

Утро было прекрасное. Над Парижем, над его предместьями и богатыми кварталами в центре, с высокими домами, дворцами, садами и парками, над Сеной с перекинутыми через нее красивыми каменными мостами, над славным городом Парижем, казавшимся тогда просторным и строгим, светило солнце и простиралось голубое небо с застывшими белесыми облаками.

Граждане танцевали и пели. «А, са ира́, са ира́, са ира́![3] На фонари аристократов!..» Честные патриоты, санкюлоты… Члены секций. Гвардейцы в треуголках. Мальчишка с маленьким барабаном. Усталые женщины в поношенных платьях из бумазеи. Веселая цветочница с корзинкой гвоздик и роз. Мужчина в распахнутой на груди куртке, держащий трехцветное, с поперечными синей, белой и красной полосами, знамя. Рыбные торговки, пропахшие селедкой. Молчаливые силачи, грузчики Центрального рынка. Молодой патриот, поднявший пику с надетым на нее красным колпаком. Неизвестно как затесавшийся в эту толпу человек в зеленоватом сюртуке и с тростью. Дама в батистовом чепчике с розовыми лентами. Расклейщик афиш. Мулатка в желтом платье…

Люди запаслись провизией. Закусывают, жуют хлеб с сыром.

Но вот все двинулись, неторопливо пошли по главной улице к центру, к Тюильрийскому дворцу, к Собранию, которое помещалось в здании манежа. К гражданам Сент-Антуана присоединились жители Сен-Марсельского предместья, перешедшие с левого берега по Новому мосту.

Жан шел рядом с отцом, но на одном перекрестке толпа разлучила их, и они потеряли друг друга из виду. Раздавался непрерывный стук башмаков по мостовой. Неумолимая грозная поступь предместий… Жан слышал, как переговаривались идущие возле него люди.

— Вы какой секции?

— Попенкур.

— А вы?

— Кенз-Вен.

— Значит, мы соседи.

— Извините, гражданка, я, кажется, вас толкнул?

— Не беспокойтесь, в такой толчее немудрено…

Откуда-то несется женский крик:

— Мария-Жанна! Мария-Жанна!.. Где ты? Я здесь, Мария-Жанна…

— Куда мы идем, товарищи?

— Нет, вы только поглядите на него! Ты что, с луны свалился? Растолкуйте ему, куда и зачем мы идем.

На углу, у стены дома, обклеенной афишами, — мальчишка с кипой газет.

— «Друг народа»! «Друг народа»! Купите газету, граждане! Король наложил вето…

— Святоша нас обманывает…

— Двуличный человек. На словах одно — на деле другое…

— Король нас предал! Ему нельзя доверять!

— Нужно заточить его в монастырь!

— Вместе с Австриячкой!

— Да! Она ненавидит народ!..

— Долой короля!

— Да здравствует нация!

— Да здравствуют санкюлоты!

С площади Карусель, где был вход в один из дворов замка Тюильри, людские массы потекли к зданию манежа. Этот манеж предназначался прежде для обучения молодого короля верховой езде. Теперь здесь заседало Законодательное собрание. Манифестанты прошли перед трибуной Собрания. Они передали депутатам петицию, в которой патриоты разоблачали козни заговорщиков-роялистов, требовали вернуть уволенных королем министров.

Манифестанты выражали также в петиции возмущение тем, что армия не ведет активных действий в войне с Австрией. Эту войну Франция объявила два месяца назад — в апреле 1792 года. Она была неизбежной. После внезапной смерти 1 марта императора Леопольда II Австрия начала открыто вмешиваться во внутренние дела Франции. Новый император Франц I намеревался в союзе с другими европейскими монархиями поскорей начать интервенцию, покончить с революцией во Франции и восстановить там абсолютизм, прежние порядки. Однако Франция не была тогда подготовлена к войне, войска недостаточно обучены и плохо снабжены, генералы, офицеры-роялисты предпочитали не наступать, а отступать. Французы терпели на фронте неудачу за неудачей…

Жан задержался на Карусельной площади: он встретил своего приятеля-сверстника, сына лодочника Пьера Танкрэ. Тот выглядел весьма живописно — в красном жилете, рваных штанах, в фетровой шляпе. Пьер выше Жана на целую голову, лицо усеяно веснушками, ресницы почти белые, и из-под шляпы вылезают рыжеватые волосы.

— Где ты взял шляпу… этот… дурацкий жилет?

— Он вовсе не дурацкий. Купил в лавке старьевщика, возле Крытого рынка…

— У тебя завелись деньги?

— Я продал голубей. Надоело с ними возиться… Смотри, народ возвращается. И по-моему, не собирается уходить с площади. Все идут к воротам. Что-то сейчас произойдет… Уж не хотят ли они пожаловать во дворец? Вот будет потеха! Ты видел короля?

— Не приходилось.

— Я тоже не видел.

Жан рассеянно слушал Пьера. Он думал о другом.

— Подожди, Пьер… Я хочу тебя кое о чем спросить. Мне надо отвезти Поля в деревню. И я решил плыть на галиоте. А не лучше ли отправиться на лодке вместе с тобой? Это куда интереснее, чем на галиоте с людьми. В лодке мы сами хозяева. Отец разрешит тебе взять ее?

— Я и спрашивать не стану. Возьму, и все… У нас две лодки. На одной папаша перевозит пассажиров через реку. А другая свободна. Когда поплывем?

— Послезавтра утром. Пораньше, часов в семь.

— Буду ждать тебя и Поля на берегу.

Между тем все многолюднее становилось на площади и особенно возле ограды, у входа в Тюильри. Ворота внезапно открылись, и толпа хлынула во двор. Жан и Пьер, подхваченные людским потоком, даже не успели заметить, как очутились в просторном высоком дворцовом вестибюле с мраморными колоннами. Мужчины, над чьими головами колыхался частокол пик, женщины, подростки вваливались в огромный зал и поднимались по большой лестнице с широкими ступенями. Несколько санкюлотов вкатили пушку и потащили ее к лестнице, намереваясь поднять в королевские апартаменты.

Людовик XVI был в зале совета. Опасаясь, что толпа затолкает его и увлечет за собой, он взобрался на деревянный сундук в нише круглого окна и стоял на нем, прищурив близорукие глаза, растерянно взирая на проходивших мимо него, совсем рядом, граждан. Раздавались яростные возгласы:

— Санкционируйте декреты!

— Верните министров-патриотов!

— Прогоните ваших священников!

— Выбирайте между Кобленцем и Парижем!

Рабочие, ремесленники, их жены, дети первый раз в жизни оказались во дворце и, проходя по задам, скользя по хорошо натертому паркету, с любопытством разглядывали роскошное убранство — тяжелые шелковые занавеси, зеркала, кресла и стулья, украшенные золотистой бахромой, статуи, вазы, картины и огромные гобелены, запечатлевшие сцены из мифологии.

Жану и Пьеру хотелось получше рассмотреть короля, и они, с трудом выбравшись из медленно двигавшейся по залу толпы, встали у стены, неподалеку от ниши. Было душно; в снопах света, проникавшего через высокие окна, клубилась пыль. Король задыхался, вспотел, рот его был полуоткрыт, парик съехал чуть набок. Национальный гвардеец протянул ему бутылку вина. Людовик, запрокинув свое полное лицо, сделал большой глоток, и красные капли упали ему на грудь.

— Король пьет! — весело крикнул кто-то.

Какой-то простолюдин, рабочий или мастеровой, протянул Капету пику с болтавшимся на ее острие красным колпаком. Король взял колпак и надел его на свои напудренные волосы. В эти минуты он хотел казаться добрым патриотом. Но вовсе не собирался выполнять требования граждан. Он улыбался, но чувствовал себя скверно, его мучила жажда, не утоленная глотком дешевого вина, которого он отведал, наверное, впервые. Людовик XVI думал о том, когда же иссякнет эта бесконечная толпа, когда очистит зал эта распоясавшаяся чернь, прижавшая его к амбразуре окна. Революция, народ сдавили его точно тисками, загнали в угол, сделали пленником в собственном дворце. А граждане предместий всё шли и шли, и так будет продолжаться до позднего вечера…

Кто-то нахлобучил фригийский колпак на белокурую голову дофина — наследника престола. Рядом с мальчиком в темном камзольчике, с голубой лентой через плечо, стояла с бледным, бесстрастно-невозмутимым лицом его мать — Мария-Антуанетта, Австриячка, как называли ее в народе, которая не переставала плести сеть заговоров и интриг, направленных против революции…

Друзья расстались на набережной Сены. Над городом опускались сумерки, и в небе высыпали первые звезды, отразившиеся в потемневшей реке.

ВНИЗ ПО СЕНЕ

Жан еще издали заметил Танкрэ. Он сидел на груде просмоленных канатов вблизи причала, поджидая его с Полем. Пьер сменил роскошный красный жилет на обыкновенную куртку с оловянными пуговицами. Несмотря на ранний час, набережная не была безлюдной: водоносы несли полные ведра, торговцы перебирали свой товар, женщины с корзинами спешили на рынок. Грузчики вытаскивали из баркаса на берег тяжелые мешки с мукой.

Пьер пошел к лодке. Жан нес сверток с едой, которой снабдила их мама Франсуаза. Поль бежал впереди с Маркизой.

Сели в лодку. Пьер отвязал канат и оттолкнулся веслом от причала. От реки тянуло свежестью. Вода отсвечивала тусклой желтизной. По Сене плыли галиоты, ботики, шлюпки, лодки, нагруженные зерном, свежей рыбой, овощами и фруктами. На прачечных плотах, возле берега, женщины, нагнувшись, стирали белье. Проплывали под мостами. Под их сводами было сумрачно, но вскоре яркий свет ударял в лицо, заставляя зажмуриваться. На воде играли солнечные зайчики.

Пьер налегал на весла, он был опытный гребец, часто помогал отцу перевозить людей с одного берега на другой. Плывя по течению вниз по Сене, миновали остров Сите с собором Парижской богоматери; остался позади справа королевский сад Тюильри с партерами, водоемами, мраморными статуями, вековыми каштанами, где много серовато-желтых горлиц… Медленно отступали назад дворцы, огромные четырех-пятиэтажные дома с высокими каминными трубами. И Елисейские поля с их зелеными лужайками, где пасутся козы, с рощами, кофейными домами, с гуляющей публикой…

Маркиза вела себя беспокойно, вертелась под ногами, встав на задние лапки, скребла передними по борту, стараясь высунуться наружу, но потом улеглась на дно лодки и затихла. Жан сменил друга, сел за весла, а Пьер, разминая уставшие руки, стал рассказывать историю, которая, как он уверял, произошла с его отцом:

— Раз ночью один человек будит отца и просит, чтобы он перевез его с приятелем на другой берег. И сует горсть монет. Папаша сразу смекнул, что тут дело не чисто… Но все же согласился. На берегу стоит другой незнакомец, и возле него — большой узел. Луна взошла, все хорошо видно. Эти два типа подгоняют отца, торопят, велят, чтобы он не мешкал. Сели в лодку, поплыли… Папаша еще к середине реки не выгреб, как стали они ссориться, оба схватились за узел, и каждый тянет к себе. Лодка закачалась… И вдруг тот, что стоял на берегу с узлом, толкает изо всех сил своего товарища, и бедняга летит в воду, начинает барахтаться, кричать… «Ну, — думает отец, — влип в историю!.. Что делать?» А человек в лодке выхватывает у него весло и бах тонущего по голове… И тот преспокойно идет ко дну. Убийца передает отцу весло и приказывает быстрей грести. И говорит: «Держи язык за зубами, не то…» Пристали к берегу, он схватил узел, выскочил из лодки и поминай как звали… Вот как было дело. Постойте-ка, а чем это пахнет?

Пьер зашмыгал носом, принюхиваясь.

— Очень вкусный запах. У меня тонкий нюх, даже лучше, чем у вашей собаки. Вот она лежит и ничего не чует. А я чувствую… Жареным пахнет…

— Ты прав, — сказал Жан, — в этом свертке, что подле тебя, половина жареного гуся. Его прислала нам в подарок тетя Мадлен.

— Гусь! — оживился Пьер. — Жареный! Я так и знал. Я обожаю жареного гуся… Может… может, сейчас закусим, а? Мы долго плывем… Вот и Булонский лес позади…

— Нет, Пьер. Давай подождем. Впереди Сен-Клу, а потом пристанем к берегу и позавтракаем.

— Ладно… Только у меня уже слюнки текут… Глянь-ка, Поль задремал. Его укачало. Эй, Поль!

Мальчик открыл глаза.

— Я не спал. Просто мне показалось, что мы, уже в деревне и бабушка режет пирог…

— У тебя тоже разыгрался аппетит. Перед тобой возник пирог. Бабушка режет его, он еще теплый… А я вот недавно видел сон, такой сон…

— Что же ты видел? — спросил Жан.

— Приснилось, будто я летаю. Как птица…

— Это оттого, что ты насмотрелся на своих голубей.

— Голубей я продал. Я говорил тебе…

— Помню.

— Представь себе… Залез я на крышу; стою вытянувшись, потом взмахиваю руками, отталкиваюсь и начинаю медленно подниматься… Все выше и выше. Воздух меня держит. Я не падаю… Гляжу вниз, а там, внизу, все такое маленькое — дома как шкатулки, коробочки, табакерки, люди как букашки… А я все поднимаюсь, и уже облака подо мной… И вдруг попадаю в какой-то сад, большой, зеленый, и на деревьях красные яблоки. Много-много красных яблок…

— Погоди, — сказал Жан, — сады на земле, а ты летишь в небе.

— Чудак! Ведь это райский сад… Понимаешь? Я в рай попал!..

— Ого! Кто тебе поверит!

— Да пойми, ведь это сон. Не наяву, а во сне. Во сне все можно увидеть… Иду я по дорожке в саду и вижу… вижу… впереди стоит вся в белом… моя дорогая матушка, протягивает ко мне руки…

Пьер всхлипнул и вытер заблестевшие в глазах слезы.

— Бедная моя мамочка! Она умерла. Я был тогда таким, как Поль.

Малыш удивленно смотрел на внезапно заплакавшего Пьера. Но тот недолго горевал, через минуту снова смеялся. Он опять взялся за весла. Скоро показался Сен-Клу: парк, фонтаны, аккуратно подстриженные деревья, зеленые газоны.

Стало жарко. Солнце, поднявшееся высоко в небе, заливало ослепительным светом широкую равнину с лугами и рощами, садами и парками, старинными замками, с разбросанными там и сям небольшими деревушками, с излучиной спокойной, неторопливо текущей Сены.

— Я хочу пить, — сказал Поль.

Жан достал бутылку с водой, которую предусмотрительно припасла для них Франсуаза.

Путешественники устроили привал на пологом, поросшем свежей травой берегу, в тени деревьев. Жан развернул промаслившуюся бумагу, в которую был завернут жареный гусь. Маркиза с умилением глядела на него и вертела хвостом. Левассер разломил гуся на большие куски, и все стали с удовольствием есть сочное мясо, покрытое румяной хрустящей корочкой. Получила свою долю и собака — ей достались кости от птицы.

— Если бы я был королем, — сказал Пьер Танкрэ, облизывая свои покрытые жиром пальцы, — то каждый день ел бы жареного гуся… На серебряном блюде…

— А я бы каждый день ел пирожные, — признался Поль. — Но мне не хочется быть королем. Мне хочется быть пирожником…

— Здравствуйте, юные господа! Здравствуйте…

Из-за деревьев вышел высокий здоровенный человек в соломенной шляпе. Лицо у него темно-шоколадного цвета, он улыбался, показывая белые зубы. Это был негр!.. Жан, Пьер и Поль вскочили, пораженные неожиданным появлением чернокожего человека. Маркиза пронзительно залаяла, подбежала к мужчине, но тут же отпрянула, решив очевидно, что ей лучше держаться на некотором расстоянии.

— Меня зовут Доминик, — сказал негр, с достоинством поклонившись.

Ребята молчали, уставившись на него. Они еще не пришли в себя от изумления. Откуда он взялся? Что здесь делает? Чего ему от них нужно?

— Теперь я свободный человек. Как вы, как все…

— Вы здесь живете? — спросил Жан (ведь надо было как-то поддержать разговор). К тому же вид у негра был вполне добродушный.

— Я живу неподалеку отсюда, на постоялом дворе, несколько дней. Моя родина — Мартиника. Я плыл во Францию на корабле. Целый месяц. Корабль «Сен-Жак»…

— Так долго? — изумился Пьер. — Вот это я понимаю! Это не то что болтаться в лодчонке на Сене… Вы и в шторм попадали?

— Один раз.

— А что такое ваша… как это… Мар… Марти…

— Мартиника. Это остров. Очень красивый. У нас круглый год лето. Растут пальмы, бананы, ананасы… На равнине, возле берега, плантации сахарного тростника, какао, табака. На них трудятся негры. Тысячи рабов… И все это — и плантации, и рабы — принадлежит белым колонистам.

— И вы были рабом?

— Был. Но теперь я свободен…

— Вы бежали?

— Нет, не бежал… У моего хозяина — господина Клерона — была плантация сахарного тростника и небольшая табачная плантация, где выращивался табак сорта «макуба». Около города Сен-Пьера. Хозяин — добрый и справедливый человек, он хорошо обращался с неграми. Я прожил у него двадцать лет. Он ни разу не ударил меня, даже не обидел, не сказал грубого слова. А многие плантаторы били и истязали своих рабов… И вот однажды прибыл в Сен-Пьер корабль, и все узнали, что у вас во Франции революция… Мой хозяин решил вернуться на родину. Но скоро между белыми началась борьба за власть. И только нынешней весной господин Клерон смог покинуть остров. Он предложил мне вместе с ним и его дочерью отправиться во Францию. Памела выросла на моих глазах… Она родилась на Мартинике. Год провела в монастыре в Сен-Пьере… Я с радостью принял предложение господина Клерона. Оставалось несколько дней до нашего отъезда. И вдруг страшная весть: мой хозяин убит!.. Да, убит ночью неизвестными лицами. Преступники скрылись… Бедняжка Памела! Но что было делать? Мы сели на корабль… И через месяц сошли на берег в Бресте. Оттуда поехали в почтовой карете. В пути моя хозяйка заболела. Врач сказал, что это сильный приступ малярии, и нам пришлось задержаться здесь, на постоялом дворе. Теперь Памела уже лучше себя чувствует. Она сказала, что на днях мы уедем в Париж… А я вот гуляю, мне нравятся здешние места, поля, река… Должен только сказать, что у вас совсем нежарко… Я вышел на берег и увидел вас… Это ваша лодка?

— Да, — ответил Пьер. — Мы приплыли из Парижа и сейчас поплывем дальше.

Он первым влез в лодку, а за ним Поль и Жан, подхвативший Маркизу.

— Счастливого пути! — крикнул Доминик.

Он стоял на берегу, огромный, темнолицый, улыбающийся, и размахивал широкополой соломенной шляпой.

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Бабушка Агнеса всю жизнь провела в деревне под Парижем. У нее и ее мужа был собственный клочок земли: с трудом накопив деньжат, они выкупили его еще до революции у сеньора, владельца деревни. Старушка давно овдовела и теперь жила в своем домишке вместе со старшей дочерью и ее мужем. У них не было детей, и они обрабатывали крошечное поле, сеяли хлеб, жали, вязали снопы…

Деревня раскинулась на берегу Сены. За крестьянскими домами желтела поспевающая пшеница, вдали зеленели виноградники. На невысоком холме виднелся окруженный парком замок. Трое усталых путешественников шли по улице, мимо старых вязов, отбрасывавших длинные тени. У входа в трактир с вывеской «Черная лошадь» стояли крестьяне в полотняных блузах и деревянных башмаках — сабо.

Бабушка обомлела при виде внуков, больше года прошло после их последней встречи. Она нашла, что Жан вырос и окреп, а Поль такой красавчик, весь в мать. Добрая женщина суетилась, не зная, чем угостить ребят. Она принесла деревянную миску, полную темно-красных вишен. Что за сладкие, сочные были вишни! Они набросились на них, вымазав алым соком губы и подбородки.

— Кто живет сейчас в замке? — спросил Пьер, деликатно сплевывая косточку в ладонь.

— Никто нынче не живет, — ответила Агнеса. — За замком присматривает наш старшина. Сеньора давно нет, уехал, скрылся, и, где сейчас, никто не знает. Да мы и не жалеем, что он нас покинул. Наоборот, рады! Суровый человек — граф де Брион… Все его боялись. Бывало, наступит жатва, а он велит управляющему, чтобы тот послал наших мужчин бить камень на дороге, что ведет к поместью. Ремонт в такую горячую пору… Или понаедут гости, господа, и начинается охота, трубят в рог, лают псы, и охотники на лошадях скачут где попало, по полям, ломают изгороди, топчут посевы… И все надо было терпеть, сносить молча. Кому пожалуешься? Некому… Часть урожая мы должны были отдавать графу. И еще налоги, подати. Пошлина на соль, налог за вино… А если неурожай? Что тогда?.. Хорошо, что сеньор уехал. И пускай не возвращается…

Поль остался с бабушкой, а приятели отправились к замку, им хотелось осмотреть поместье сбежавшего после революции сеньора. Старый замок — приземистое здание с башнями, высокой черепичной крышей, галереей, с конюшней, псарней и другими дворовыми службами — находился возле пруда. В парке бегали, играли, лазали по деревьям деревенские ребятишки. В водоеме, где цвели белые кувшинки, плавали утки.

По аллее шел высокий и худой, даже тощий, как жердь, неряшливо одетый человек, с длинным, заостренным на конце носом. Заметив подростков, он остановился, пристально посмотрел на них и, сойдя с аллеи, исчез за деревьями.

— Я знаю этого долговязого! — сказал Танкрэ. — Видел возле Крытого рынка. Интересно, для чего он сюда явился?

— А ты догони его, спроси…

Жан и Пьер пробыли в деревне три дня. Просыпались, разбуженные криками петухов. Старая Агнеса, в переднике, обсыпанном мукой, с засученными по локоть рукавами, ставила в печь хлеб. Поднималось солнце. Над Сеной таял туман. Взяв с собой Поля, они после завтрака гуляли по деревне и окрестностям. Малыш был в восторге, что брат и Пьер не уехали сразу в Париж. Опьяненная свободой Маркиза носилась по тропинкам и лужайкам. Местные собаки встречали ее громким лаем.

На третий день, поздно вечером, два друга, возвращаясь в деревню, заметили свет в окне заброшенного строения, рядом с кладбищем. Неужели тут кто-то живет? Они подошли поближе и услышали голоса. Заглянули в окошко… В освещенном свечой помещении разговаривали двое мужчин. Один — в черном сюртуке, с красивым бледным лицом. Другой… тот самый человек, которого они видели в парке.

Они притаились у стены и стали слушать.

— Уже месяц, как я в Париже. Мне так хотелось побывать в своем поместье, увидеть замок! И вот я здесь… Но вынужден появиться тайком, как… как беглый каторжник. О боже, что за времена! Тебе известно, Шольяк, что я вне закона. Да, да, вне закона! Согласно недавнему декрету этого дурацкого, шутка ли сказать, Законодательного, ха-ха, собрания, я заочно приговорен к смертной казни. Если меня обнаружат, если меня кто-нибудь узнает, я пропал!.. Но ничто не остановит меня, даже угроза смерти. Надо действовать! Нельзя больше ждать… Мария-Антуанетта — сильная, стойкая женщина. Король же слаб и нерешителен…

Я бросил наших глупцов-эмигрантов, которые бездельничают, предаются разгулу под крылышком у курфюрстов на берегах Рейна. Потому что не болтать надо, а действовать. Пусть прольется кровь! Недаром у нас, защитников королевского трона, на шляпах в виде эмблемы — череп. Мы будем мстить. Жестоко мстить!..

Мне нужны, — продолжал бывший владелец замка, — надежные люди, на которых можно положиться. Я доверяю тебе, Шольяк. Иначе не взял бы тебя с собой… Кстати, друг мой, я все забываю спросить: у тебя, кажется, есть прозвище?

— Да, ваша милость, есть, — послышался скрипучий голос «надежного» человека. — Шольяк — моя последняя фамилия. У меня их несколько… А прозвище одно — Дырявое брюхо. Шольяк — Дырявое брюхо, если вам будет угодно… У многих наших ребят есть прозвища. Так у нас принято. Одного зовут Белоглазым, другого — Плешивым, третьего — Волчьей пастью, четвертого — Лимонадом: он обожает этот напиток… А меня прозвали Дырявым брюхом оттого, что один негодяй пырнул меня ножом в живот. Так было дело. Но я выжил, а того, кто воткнул в меня нож, тогда же прикончили…

— Хорошо, хорошо. Я люблю храбрых, отчаянных людей, тех, кто не дрожит за свою шкуру. Именно поэтому взял тебя на службу. Ты помнишь наш уговор, Дырявое брюхо? Собирай приятелей, я не поскуплюсь, не пожалею денег, а деньги, ты знаешь, у меня есть. Я говорил тебе уже, что ты должен делать вместе с собутыльниками. Повторю снова. Сейте в народе смуту, распускайте ложные слухи, устраивайте поджоги, подстрекайте толпу к выступлениям против новой власти… А как оружие?

— Припрятано в надежном месте. В подвале возле Крытого рынка. Ружья, пистолеты, порох, патроны…

— Молодец! Смотри, чтобы кто-нибудь не пронюхал, что у нас там склад.

— Будьте спокойны, господин де Брион. Ни одна душа не узнает. А узнает, — хихикнул Шольяк, — так отправим мы ее, эту душу, прямехонько в тартарары… На вечное поселение…

— Вот именно! Ты, Шольяк, человек решительный. Это мне нравится. Старайся и будешь вознагражден за свои старания.

— Можете не сомневаться в моей преданности.

— Хорошо, очень рад. Это, дружище, только философы, просветители говорят: «Люди равны от рождения», а нынешние узурпаторы власти добавляют: «…и должны пользоваться равными правами». Обе части этой формулы неверны. Люди не равны от рождения, целая пропасть отделяет графа или маркиза от крестьянина или ремесленника. А права у тех, у кого тугой кошелек… Не так ли?

— Сущая правда, господин граф.

— Ох! Ох!.. — застонал Пьер. — Я сейчас… чих… чихну!

— С ума сошел! — зашипел на него Жан.

— Но я ничего… не могу… ап… ап… апчхи…

И хотя Танкрэ чихнул в кулак, его услышали.

— Что такое? Кто там?

— Не беспокойтесь. Нам показалось…

— А вдруг… Выйди, Шольяк, посмотри.

— Извольте, господин граф. Но уверен, там никого нет. Место это надежное. Сюда никто не придет. Наверно, собака…

— И все же нам лучше уйти. Береженого бог бережет! Туши свечу, и пошли…

Жан и Пьер быстро поползли в траве и, поднявшись, бросились в темноту. Перед ними выросла невысокая каменная стена. Они подтянулись на руках и перелезли, упав на какие-то кусты. Замерли, едва переводя дыхание. Все было тихо. В полумраке вырисовывались могилы, кресты. Это было кладбище — самое спокойное место на земле. Пахло травой, листьями, цветами. Где-то монотонно кричала ночная птица.

— Пьер, надо схватить графа! Он заговорщик. Вне закона…

— Будет он тебя ждать!

ПАМЕЛА

Встали рано: нужно было возвращаться домой. Поль еще спал. Бабушка Агнеса поцеловала внука и его приятеля. Пьер понравился ей, добрый малый, все расспрашивал о том о сем, а она охотно отвечала, потому что любила поговорить. Одна лишь Маркиза, бодрая и неугомонная собачонка, провожала их к реке, успевая по пути что-то обнюхивать. Они спустились на берег. Но где же лодка?

— Где она?.. — всполошился Пьер. — Мы вытащили ее на песок к этому камню. Куда, черт возьми, она подевалась? Что молчишь? — напустился он на Жана, будто тот виноват, что лодка пропала. — Что теперь делать? Как вернемся назад? И что скажет папаша, когда узнает, что лодки нет? Чего улыбаешься? Тебе можно улыбаться, лодка-то ведь не твоя…

— Да не улыбаюсь я вовсе… В самом деле, как мы доберемся домой? И кто мог увести ее из-под нашего носа? Кому она понадобилась?

— Может, Шольяк с этим паршивым сеньором смылись в ней?

— Вряд ли. Ночью…

— При чем здесь ночью? Можно и ночью, если приспичит… Да какая разница, кто украл лодку. Факт тот, что ее нет.

— Придется идти пешком.

— Я не дойду, у меня подметка отвалится.

И Пьер, приподняв ногу, показал другу свой старый башмак с медной пряжкой, который действительно был в плачевном состоянии.

— Ничего… — сказал Жан. — Часть пути можешь пройти босиком. Летом — одно удовольствие…

— Если тебе так нравится ходить босиком, то иди себе на здоровье хоть до самого Парижа. А башмаки свои отдай мне…

И все же возвращаться им пешком не пришлось. Бабушка Агнеса, узнав о случившемся и высказав предположение, что лодку похитили разбойники, дала внуку десять ливров.

— Поезжайте в дилижансе, — сказала она. — Но не вздумайте идти пешком ради того, чтобы истратить потом эти деньги на какие-нибудь пустяки. Упаси вас господь — на наших дорогах полно бродяг и разбойников…

За деревней ребята увидели ехавшую по дороге громоздкую неуклюжую наемную карету. Парижане называли ее «ночным горшком». Эти дилижансы связывали столицу с окрестностями, дальними и ближними селениями. Постильон в темном камзоле, сидя на козлах, щелкал бичом, погоняя лошадей, которые, впрочем, не очень-то слушались его и не торопились, полагая очевидно, что спешить в такой прекрасный летний день ни к чему. Жан сделал знак рукой, и экипаж остановился. Дилижанс был рассчитан на десять пассажиров, а ехало в нем лишь пятеро. Постильон разрешил подросткам сесть, не забыв при этом спросить: «А деньги у вас есть?» И когда Жан достал из кармана и показал ему ливры, кучер успокоился, хлестнул бичом заднего, справа, гнедого норовистого жеребца, крикнув: «Вперед, Аристократ! Вперед, ленивцы!» — и карета, покачиваясь из стороны в сторону, двинулась дальше по неровной проселочной дороге, поднимая за собой облако пыли.

Довольно скоро остановились на постоялом дворе. Все вышли из дилижанса, чтобы поразмять ноги. Возле дома, сложенного из грубого серого камня, с высокой кирпичной трубой, стояла девушка в желтом платье, смуглолицая, с темными волосами. Слуга вынес из дома большой кожаный чемодан, а вслед за ним (кто бы мог подумать!) показался не кто иной, как Доминик, в шляпе, на сей раз украшенной трехцветной кокардой. Он держал в каждой руке по баулу. Вещи были прочно привязаны к задней стенке кареты, новые пассажиры сели на свободные места, и заметно потяжелевший экипаж, выехав с постоялого двора, потащился, уже без остановок, в сторону Парижа. И только тут озабоченный Доминик, вглядевшись в Жана и Пьера, радостно произнес:

— О, это вы, господа! Мы познакомились несколько дней назад на берегу?

— Да, — подтвердил Пьер Танкрэ. — Совершенно верно. Мы вас сразу узнали.

— Еще бы! — рассмеялся Доминик. — Меня легко узнать, ведь я негр, а в вашей стране живут белые. Я не встречал здесь ни одного человека с темной кожей.

— Еще встретите. В Париже… Там можно увидеть кого угодно.

— Госпожа, — обратился Доминик к своей спутнице, — это два молодых человека, о которых я вам рассказывал.

— Рада познакомиться… — сказала приятным грудным голосом девушка с красной гвоздикой в густых черно-смоляных волосах. От нее веяло терпко-сладковатым ароматом не то каких-то цветов, не то пряностей, не то духов.

Жан слегка поклонился, а Пьер, не учившийся, как его друг, в приходской школе и не знавший правил вежливости, смотрел с открытым ртом на молодую хозяйку негра.

— Госпожа Памела ездила в Париж и сняла два номера в гостинице.

— Да, — сказала девушка, — в гостинице «Прованс», на улице Сент-Оноре. Недалеко от Нового моста.

— Уверен, наш город вам понравится! — заметил Жан.

— Он мне уже понравился, ведь я побывала в нем и успела кое-что повидать, правда пока немногое. Такой огромный и красивый, и дома такие высокие, и столько экипажей на улицах! Только очень шумно…

— Не как у нас в Сен-Пьере, — добавил Доминик.

Пассажиры, трясясь в карете, с любопытством поглядывали на негра; пожилая дама, в чепчике с отделкой из фландрских кружев, шептала что-то на ухо соседу, наверно мужу, в рединготе орехового цвета.

— Я все хочу спросить, где ваша лодка? Вы оставили ее в деревне?

— Если бы так! — ответил негру Пьер. — Ее украли. Это лодка моего отца, и он взбесится, узнав о пропаже…

— Ваш отец — суровый человек? — поинтересовалась Памела.

— Не то чтобы суровый. Но кулаки у него чугунные…

— Он способен вас ударить?

— Можете не сомневаться…

— Послушайте… Не откажитесь принять от меня вот эти экю. Быть может, они смягчат гнев вашего отца… — И Памела протянула Пьеру несколько серебряных монет. — Возьмите, прошу вас! Мне не хотелось бы, чтобы у вас были неприятности из-за этой лодки…

— Что вы, гражданка! — Пьер взволнованно заморгал белесыми ресницами. — Уберите толстяка… — И он показал пальцем на изображенного на монетах короля. — Поберегите деньги. Они еще вам пригодятся в Париже…

— У моей госпожи доброе сердце, — сказал негр и с грустью добавил: — Такое же было у покойного господина Клерона, да пребудет душа его вечно в раю!

Девушка низко склонила голову. Доминик невольно причинил ей боль, напомнив о недавних событиях, о гибели отца, который участвовал в гражданской войне на Мартинике между роялистами — приверженцами королевской власти — и сторонниками революции, примкнув к последним, и был предательски убит накануне возвращения в Европу.

Дочь колониста взяла золотой медальон, висевший на цепочке на груди в вырезе платья, открыла его и поднесла к губам. В медальон был вставлен миниатюрный портрет ее отца.

Памела (ей исполнилось недавно 17 лет) была креолкой — белой, родившейся и выросшей на острове Мартинике в Карибском море. И отец и мать ее — французы, отправившиеся некогда в числе других переселенцев к далеким Антильским островам в тропики в поисках удачи и счастья, в надежде разбогатеть.

Она росла смелой и вольнолюбивой девочкой. Не знала светских условностей, не хитрила, не скрывала своих чувств, была искренней и откровенной. Живя среди плантаторов, владельцев сахарных заводов, колонистов, она рано, еще в детстве, столкнулась с жестокостью и произволом белых поселенцев по отношению к неграм. Рабов не считали за людей. Рабство не осуждалось, не подвергалось сомнению. Негры были бесправными существами, обреченными на непрерывный, до самой смерти, тяжелый, изнурительный труд. А смерть поджидала их очень рано: они умирали не только от каторжного труда, побоев, но и от различных болезней. От дизентерии, желтой лихорадки, оспы, которые были распространены на острове и поражали в первую очередь массы рабов, живших в тесноте в бараках и хижинах. Раб был вещью: его можно было продать и купить, обменять. Его можно за любой пустяк, или по подозрению, или просто так, без всякого повода, подвергнуть наказанию. На Антильских островах — Сан-Доминго, Мартинике, Гваделупе — бывали случаи, когда негров убивали, вешали, сжигали на кострах. Один колонист, прибегнув к изощренной пытке, медленно умерщвлял своих рабов, заставляя их проглатывать горячую золу…

И в такой обстановке сердце Памелы не ожесточилось, она сочувствовала неграм и помогала им чем могла. Она видела, как они страдают, и ей хотелось хоть как-то облегчить их участь. Она возилась с ребятишками, ухаживала за больными.

Родители Памелы разошлись вскоре после ее рождения, мать ее вернулась в Европу. И господин Клерон поручил своему слуге Доминику, жившему в его доме, заботиться о дочери и оберегать от опасностей, которые подстерегают европейца на тропическом острове. Девочка любила проводить время с негром, не отходила от него, сильно привязалась к нему.

Весть о революции во Франции вызвала у Доминика восторг и пробудила радужные надежды. В колониях началось освободительное движение. В 1791 году восстали негры Сан-Доминго: запылали дома колонистов, их кофейные и сахарные плантации, много хозяев было убито. Рабы мстили за страшные десятилетия бесчеловечного рабства. Восстание было подавлено, сотни мятежников преданы смерти, но волнения на острове продолжались. Революция в Париже окрылила негров Антильских островов, толкнула их к вооруженной борьбе, вселила веру в освобождение. До далеких колоний дошли страстные слова Робеспьера, его призыв предоставить гражданские права всем людям, независимо от цвета кожи. В Париже существовало «Общество друзей чернокожих», созданное еще накануне революции. Оно требовало покончить с работорговлей и постепенно освободить невольников.

…Общественная карета под не очень благозвучным названием «ночной горшок» приближалась к Парижу. Пассажиры разговорились. Мужчина в рединготе рассказывал о том, как неважно обстоят дела на фронте.

— Мы будем сражаться, защищать нашу землю! — пылко произнес Жан.

— Сражаться? Вам-то, молодой человек, еще рано думать о сражениях…

— Но мы располагаем сильной армией, — заметил один из пассажиров. — Она еще себя покажет!

— Посмотрим, посмотрим…

— Что вы, господа! — сказал Доминик. — Мой юный друг прав. Мы все возьмем в руки оружие и спасем революцию!..

И негр неожиданно выхватил из кармана куртки пистолет и энергично потряс им.

— Боже мой! — воскликнула женщина в кружевном чепчике. — Остановите его! Это ужасно! Он застрелит нас!..

— Не беспокойтесь, сударыня. Пистолет не заряжен. — И, обращаясь к Жану и Пьеру, добавил: — Это подарок господина Клерона…

Дилижанс ехал по широкой и ровной, обсаженной деревьями Версальской дороге. Из окошек кареты можно было увидеть расстилавшийся впереди город, смутные очертания зданий, устремленные ввысь шпицы и купола. Слева открывался вид на холм Мартр с множеством ветряных мельниц, махавших своими крыльями. Карета остановилась у заставы — небольшого красивого каменного дома с колоннами. Начальник поста, сержант национальной гвардии, открыл дверцу, заглянул внутрь экипажа и, тут же захлопнув ее, махнул рукой постильону. Колеса заскрипели, и дилижанс покатил через луг к Елисейским полям.

ПИВОВАР САНТЕР

Папаша Симон долго смеялся, когда сын рассказал, как негр напугал даму в нарядном чепчике. Но историю, приключившуюся с ребятами в деревне, выслушал нахмурившись.

— Значит, аристократ Брион вернулся? Но он еще пожалеет, что покинул Кобленц. Революция сметет со своего пути всех врагов!

Франсуаза, обрадовавшись, что Жан наконец вернулся (она уже начала беспокоиться), приготовила вкусный обед.

— Да, совсем забыл! — сказал столяр. — Жена Сантера попросила, чтобы мы одолжили ей на два-три дня нашего Капета: у них в доме развелось много мышей, а своей кошки нет…

— Вот еще! — недовольным тоном проговорила мама Франсуаза. — Поль взял Маркизу в деревню. Жена Сантера хочет забрать Капета. Так мы лишимся наших животных…

— Всего лишь на несколько дней. Выловит мышей и вернется. Следует подумать и о Капете — это его любимое занятие. А у нас он всех мышей разогнал. И стал ленивым бездельником. Ему нужно встряхнуться.

— Ты уж скажешь! Говоришь так, будто Капет человек…

— Нет, он кот, но очень умный и все понимает. И сейчас, уверен, согласен со мной. Взгляни, как он прислушивается к нашему разговору…

Рыжий толстый Капет, разлегшийся на ворохе грязного белья, брошенного в корзину, не спал. Зеленые глаза его волшебно мерцали.

— Возьми его и отнеси к Сантерам, — сказал Левассер сыну. — Я зайду к Антуану чуть попозже.

Жан погладил кота по пушистой спине, что, видимо, не доставило тому особого удовольствия, так как он лишь передернул ушами. Завернув кота в поношенную шаль матери, Жан понес его к командиру батальона национальной гвардии. Капет, философски относившийся к жизни, подчинился и не оказал сопротивления…

Сантер жил в доме с балконом, перед которым росли деревья. Жан постучал дверным молотком. Ему открыла служанка. Она провела его к жене пивовара. Это была довольно молодая женщина. Он развернул шаль и выпустил Капета. Дама поблагодарила, подошла к раскрытому окну, выходившему во двор, и крикнула:

— Антуан! Левассеры прислали кота! Его принес их сын.

— Вот и прекрасно! — послышался сильный звучный голос. — Пусть Жан идет сюда. Я хочу на него посмотреть.

Жан спустился во двор, где на одном из небольших зданий висела вывеска с позолоченными буквами: «Сантер, пивовар». Это и была знаменитая в Париже пивоварня. Сам хозяин, полнолицый, представительный, в сюртуке черного сукна, стоял у распахнутых ворот конюшни.

— Что нового, Жан? — спросил он, крепко пожав руку подростка.

Левассер сказал, что отвозил Поля в деревню и провел там несколько дней. А перед этим побывал вместе со всеми во дворце и видел короля.

— Да, этот день запомнится нам надолго, — заметил пивовар. — Народ дал понять Людовику, что не намерен сидеть сложа руки, не остановится на полпути, доведет революцию до конца.

— А сторонники короля, заговорщики, эмигранты очень опасны? — спросил Жан.

— Конечно. Это наши враги. Они хотят восстановить старые порядки, вернуть себе утраченные привилегии, родовые поместья, замки, имущество, богатство… Почему ты спрашиваешь об этом?

— Да так…

— И все-таки почему? Тебе что-то известно! Вижу по глазам. Ты, друг мой, еще в том счастливом возрасте, когда трудно что-либо скрыть, трудно замаскировать свои чувства. Скажи, ведь мы свои люди и у нас общие интересы.

И Жан сообщил о подслушанном разговоре в деревне, о графе-заговорщике и Шольяке, о складе оружия…

— Видишь, я оказался прав. Тебя все это тяготило, мучило, а теперь ты открыл мне свою тайну, и тебе стало легче…

Сантер посоветовал выследить бродягу у Крытого рынка и запомнить дом, в который тот войдет.

— Если тебе это удастся, сразу дай мне знать… А, вот и Левассер-старший, — весело произнес он, увидев вошедшего во двор через ворота отца Жана. — Рад тебя видеть. Мы тут беседуем с твоим сыном…

— Я ненадолго. Думал, наверняка увижу Антуана во дворе, возле конюшни, где его любимые лошадки. Так и есть…

Столяр, прислонившись к большой пустой бочке из-под пива, задымил своей старой, потемневшей от огня и никотина трубкой.

— Как возмужал Жан! — сказал Сантер.

— Да, время бежит… Помнишь, Антуан, как шли мы на Бастилию? Будто недавно это было. А уже три года минуло…

В памяти Жана навсегда остался жаркий июльский день, трескотня ружейных выстрелов, громовые раскаты пушек, толпы вооруженных людей на улицах, возбужденные голоса, крики, а вечером — иллюминация, всеобщее ликованье. Бастилия пала!.. Восставший народ одержал победу!

Этот день стал звездным часом в судьбе Сантера, определил всю его дальнейшую жизнь.

Он был из семьи потомственных пивоваров. Отец его приехал в Париж из маленького городка Сен-Мишель и вскоре приобрел пивоварню на Орлеанской улице в Сен-Марсельском предместье, на левом берегу Сены. Антуан поступил в коллеж Грассен, где с особым интересом изучал историю, физику и химию. Потом купил пивоварню в предместье Сент-Антуан, женился. Но жена его Мария-Франсуаза, дочь богатого пивовара, которую он очень любил, через год умерла. Пять лет спустя Сантер женился вторично, это была его нынешняя жена, которой Жан передал Капета…

Пивоварня Сантера процветала: Антуан первым применил паровую машину для просушивания проросшего ячменя — зеленого солода, использовал для топки кокс… В предместье говорили, что он «дает возможность жить многим людям». Так оно и было. Он всегда был готов помочь ближнему. К рабочим относился как к равным себе.

…Народное восстание произошло в Париже 14 июля 1789 года стихийно, но оно было закономерным и неизбежным.

Феодальная Франция переживала тяжелый кризис. Сельское хозяйство было отсталым, промышленность и торговля плохо развивались. Избранное меньшинство купалось в роскоши, богатело, а народ терпел нужду и лишения. Только два сословия — духовенство и дворянство — пользовались привилегиями и прежде всего были освобождены от основных налогов. Третье сословие, к которому относилось все остальное население, было, по существу, бесправным. Крестьянство влачило жалкое существование, задавленное всевозможными повинностями, налогами и платежами. В столь же невыносимых условиях жили рабочие и ремесленники в городах. Стихийные бедствия, засухи, суровые зимы еще более ухудшили положение бедняков. Особенно трудной оказалась последняя перед революцией зима, когда люди умирали от голода и холода. Дальше так продолжаться не могло. В разных местах страны вспыхнули бунты. В апреле 1789 года в Париже, в предместье Сент-Антуан, толпы голодных, отчаявшихся людей разгромили дома богатых фабрикантов Анрио и Ревельона…

Королю пришлось созвать Генеральные штаты — собрание трех сословий, не собиравшееся с 1614 года. Надо было обсудить финансовый вопрос, попытаться найти выход из кризиса. Народ, однако, ждал от Генеральных штатов несравненно большего — неотложных мер, реформ, чтобы спасти страну от катастрофы. Главным врагом Франции был феодализм, большинство французов отчетливо понимало это.

Представителям третьего сословия — фабрикантам, торговцам, адвокатам, врачам — была предоставлена в Генеральных штатах половина мест. Их поддерживали самые широкие слои населения, возлагали на них большие надежды.

Торжественное открытие Генеральных штатов состоялось 5 мая в Версале. Людовик XVI, сидя в кресле, не сняв шляпы с перьями, зачитал краткую речь. Он дал понять, что не одобряет «опасных нововведений»… Речь эта разочаровала депутатов третьего сословия, разочаровала Францию. Но события развернулись совсем не так, как того хотели король и его приближенные.

Депутаты третьего сословия провозгласили себя Национальным собранием, которое вскоре стало Учредительным. Оно должно было подготовить и принять Декларацию прав человека и гражданина и Конституцию. Такое собрание, разумеется, не устраивало короля, и он решил его разогнать. В Париж были вызваны войска. Обстановка сильно накалилась. Король еще больше сам обострил ее, уволив в отставку популярного министра финансов Неккера и призвав к власти ярых реакционеров. Они готовы были жестоко расправиться с бунтовщиками.

12 июля весь Париж вышел на улицу. В саду Пале-Руаяль молодой журналист Камилл Демулен обратился к народу с горячим призывом:

— К оружию! Нельзя терять ни минуты!.. Сегодня вечером швейцарские и немецкие полки двинутся с Марсова поля, чтобы уничтожить нас, у нас один выход — взяться за оружие!..

На рассвете следующего дня раздался набат. Парижане бросились в лавки оружейников, хватали ружья, пистолеты, ножи… Из музеев уносили старинные сарацинские пики. И они пригодятся… Восстание разгоралось, охватывая квартал за кварталом. Войска, не выдержав натиска вооруженного народа, начали отходить.

Утром 14 июля многотысячная толпа ворвалась в Дом инвалидов, проникла в его арсенал — подвалы и забрала около 30 тысяч ружей…

Уже фактически весь город находился в руках революционных масс. Кроме Бастилии. Раздавались крики: «На Бастилию, граждане! На Бастилию!..» Народ спешил к крепости-тюрьме, которая как бы напоминала о деспотизме и произволе.

Особенно ненавидели Бастилию жители Сент-Антуана. Жерла ее пушек были направлены на рабочее предместье, словно держа его под постоянным прицелом.

Толпы вооруженных граждан приблизились к старой крепости с толстыми стенами. Сантер расположил своих людей на бульваре. Они стали вести оттуда огонь по осажденным. Но из крепости грянули пушечные залпы, и картечью было убито и ранено несколько человек… В окнах домов, расположенных на площади, особенно в верхних этажах, заняли места самые опытные стрелки. Как только между зубцами башен показывался кто-нибудь из королевских солдат или швейцарских наемников, охранявших крепость, в него летели пули.

Рядом с Сантером находился один паренек лет пятнадцати. Звали его Гоми. Он был сыном рабочего-бедняка, и Антуан не раз нанимал его в качестве слуги, чтобы спасти от нищеты. Гоми раздобыл высокую лестницу, приставил ее к стене и стал быстро взбираться вверх. Но когда достиг середины лестницы, выстрел сразил его…

После взятия Бастилии жители Сент-Антуанского предместья торжественно вручили Сантеру ключ к воротам переднего двора крепости. И избрали его командиром батальона национальной гвардии.

Он продолжал заботиться о народе, помогать несчастным. Осенью 1789 года начался голод. Пивовар купил в Париже и нескольких портах сотни мешков риса, приобрел стадо овец. Во дворе его заведения стали варить в котлах рис и баранину. Еду раздавали порциями голодающим. Они с утра до вечера толпились перед домом Сантера. Особенно много было женщин, истощенных и измученных, не знавших, чем накормить ребятишек…

…Пивовар и столяр говорили о делах своей секции. Жан заглянул в конюшню. Оттуда послышалось ржание.

— Антуан, покажи своего самого хорошего коня, — попросил Левассер.

— Я плохих не держу. Мои лошади чистых кровей. Вот хотя бы Счастливчик…

Он вошел в конюшню и вывел во двор прекрасного арабского жеребца соловой масти — желтоватого, со светлым хвостом и гривой. У него была длинная гибкая шея, высокие бабки. Шерсть с золотистым отливом казалась атласной.

— Если бы я не был пивоваром, — сказал Сантер, — то непременно стал бы жокеем…

Все в предместье знали, что он очень любит лошадей, они — его страсть. Знали также, что, проявляя смелость и ловкость, он умеет укрощать самых строптивых и норовистых скакунов.

Сантер отвел Счастливчика в стойло.

Из окна дома высунулась жена:

— Антуан, что ты собираешься делать?

— Да вот хочу сходить с Левассером в секцию.

— Зачем? Вечно ты со своими крикунами! Не посидишь дома…

Жена пивовара не разделяла его революционных взглядов.

ПРОИСШЕСТВИЕ У НОВОГО МОСТА

Это было самое бойкое место старого Парижа, Крытый рынок у Нового моста, вблизи длинной и грязной улицы Сент-Оноре. Жизнь здесь не затихала ни днем ни ночью. Днем шла шумная оживленная торговля. Ночью сюда тянулись тяжело нагруженные повозки крестьян, огородников. В темноте скрипели колеса, цокали копыта, слышались хриплые голоса.

Возле рынка расположились ряды мелких лавчонок, где торговали поношенными вещами. Сбывалось здесь и краденое…

Кого только нет в этой толчее! Служанки, носильщики, рассыльные, нищие, калеки, попрошайки, бродяги… Дома здесь обшарпанные, с подозрительными подвалами, вонючими лестницами, мрачными подворотнями.

Жан приходил сюда несколько раз. Ведь Пьер сказал, что видел Шольяка где-то вблизи Крытого рынка. Однажды он встретил приятеля. Танкрэ стоял возле маленькой лавки и обмахивался веером.

— Нет, — возвратил он веер старьевщику. — Эта штука не подойдет для невесты моего брата. Ручка поломана…

— Могу предложить другой.

— Не нужно. Пойду поищу трость…

— У меня есть и трости.

— Я передумал. Обойдусь без трости…

Жан толкнул Пьера в бок. Танкрэ обернулся.

— Пойдем, поговорить надо.

Они отошли в сторону, где было меньше народа.

— Как дела? — спросил Жан.

— Что имеешь в виду?

— Лодку!

— Обошлось… Кричал, ругался, замахнулся веслом, да я убежал. А потом остыл, ничего… Зачем пришел?

— Я тут уже третий раз. Ищу Шольяка…

— Я тоже искал.

— Ну и как?

— Не попадался…

И вдруг Жану повезло! Он заметил в толпе высокую и тощую фигуру бродяги. Вздрогнул от неожиданности, сердце лихорадочно забилось, затрепетало, как маленькая птица в ладонях…

Наконец-то! Вот он! Только бы не упустить! Человек торопливо пробирался по узкой улице, покрытой нечистотами и отбросами. Левассер незаметно шел за ним, не выпуская из вида, прячась за спинами прохожих. Шольяк (преследователь был уверен, что это он!) свернул в пустынный переулок и ускорил шаг. Почувствовав очевидно, что за ним кто-то идет, долговязый, плохо одетый мужчина обернулся… и Жан понял, что это вовсе не Шольяк. Может, тоже бродяга, вор или какой-нибудь скупщик краденого. Но не Шольяк. Теперь Левассер был в этом уверен: ведь он хорошо запомнил испитое лицо Шольяка, его длинный, острый на кончике нос.

На следующий день он снова оказался в этих местах. Словно какая-то неведомая сила влекла его сюда. Он стоял у Нового моста и раздумывал, в каком направлении продолжить поиски. Красивый и, несмотря на свое название, самый старый мост в Париже украшен фантастическими головами, высеченными из серого камня. Здесь, на этом мосту, как всегда, полно прохожих, зевак. Чистильщики наводят щетками глянец на туфли, сапоги, башмаки. Торговки в фартуках и чепчиках продают яблоки, вишни. Под мостом тихо струится, течет Сена.

Левассер медленно перешел по мосту на левый берег и стал прохаживаться там, приглядываясь к людям. Он обратил внимание на девочку в изодранном, похожем на тряпку платье, сидевшую в тени каштана. Девочка плакала. Слезы катились по ее смугловато-бледным щекам. Жан подошел к ней.

— Отчего ты плачешь? Тебя кто-нибудь обидел?

Девочка молчала, всхлипывая и размазывая грязной рукой по лицу слезы.

— Скажи хоть, как тебя зовут?

— Николетта, — тихо проговорила она.

— Сколько тебе лет?

— Десять.

— Ты бездомная?

— Нет, у меня есть дом. Только не в Париже…

— А где?

— В Марселе.

— Кто же твои родители?

— Отец — нотариус. Мишель Леблан. А мама давно умерла…

— Но как ты оказалась в Париже и в таком виде?

— Меня обманом увела из дома одна женщина-воровка. Уже полгода она не отпускает меня. Заставляет попрошайничать. Ее имя — Тереза. Так она сказала. Но здесь, в Париже, ее приятели называли Совой. Она и вправду похожа на сову.

— Ты убежала от нее?

— Да. Сегодня утром. И она меня, конечно, ищет. Я боюсь…

— Не бойся! Я не дам тебя в обиду.

Николетта с надеждой, с внезапно пробудившимся доверием посмотрела на подростка. Ее мокрые от слез глаза блестели, как два черных алмаза.

Жану было жалко девочку, его возмутило людское коварство, и он уже возненавидел эту Сову, так подло и бессовестно поступившую с Николеттой.

— Что же ты будешь делать дальше? — спросил он.

— Мне надо вернуться поскорее в Марсель, к отцу. Я так люблю его! Так соскучилась! Но как я доберусь туда? К кому обратиться? Кто поможет?

— Я помогу! — твердо произнес юный Левассер.

Он чувствовал, что не может бросить Николетту, оставить одну в огромном, совершенно незнакомом ей городе и спокойно возвратиться домой. Он никогда не простил бы себе этого.

— Идем ко мне… Я живу с отцом и матерью в Сент-Антуане. — И он показал на противоположный правый берег Сены. — Вставай, не будем терять время.

Николетта поднялась с земли и стояла в нерешительности, думая, как поступить. Согласиться, пойти с этим, видимо, добрым юношей или отказаться — ведь она совсем его не знает? Она выглядела немного старше своих десяти лет: худая, огромные черные глаза на бледном, почти прозрачном лице, густые темные волосы.

— Пошли, — повторил Жан. — Никто не причинит тебе зла. Наоборот, о тебе позаботятся.

— Мне стыдно…

— Чушь! Глупости! Почему тебе стыдно?

— Это грязное, рваное платье… — И она провела рукой по своим лохмотьям. — Меня принимают за нищенку и подают милостыню…

— Вот если не послушаешься, не пойдешь со мной, то превратишься в настоящую нищенку. И никогда не вернешься в свой Марсель, никогда не увидишь отца. Да и эта Сова может снова тебя сцапать…

— Но что скажут ваши родители?

— Не беспокойся…

— Они скажут: «Кого ты привел?»

— У меня добрые родители. У нас, в Сент-Антуане, принято выручать друг друга.

Жан уговорил Николетту, и они направились к Новому мосту, чтобы перейти на правый берег. Но не успели подойти к мосту, как его опасения подтвердились. Сзади раздался истошный женский крик:

— Вот она! Моя дочка! Дочурка! Дорогая! Единственная! Наконец-то я нашла тебя!..

К ним бежала почтенного возраста женщина, тряся седоватыми космами волос. Когда она приблизилась, Жан убедился, что мошенница действительно похожа на сову: большие выпученные глаза и нос, загнутый, как клюв.

Левассер, почувствовав себя рыцарем и защитником девочки, заслонил ее собой, взяв за руки.

— Не бойся! — шепнул он. — Я тебя не брошу!

Сова, запыхавшись, подбежала к ним.

— Что же ты стоишь, милая? — заговорила она громко, стараясь собрать вокруг себя толпу. — Разве ты не рада, что я нашла тебя? Ты потерялась, заблудилась, и я чуть не сошла с ума… Думала, больше не увижу тебя, мое сокровище!.. О, господь, ты внял моим молитвам!

Прохожие, наблюдавшие за этой уличной сценкой, выражали женщине сочувствие, которым та и хотела воспользоваться. Но Жан не отпускал от себя Николетту, и Сова бросала на него испепеляющие взгляды.

— Кто это держит тебя? Чего ему надо? Почему он не дает мне расцеловать мою дочурку? Что же это делается, граждане? Какой-то бездельник, юный повеса хочет разлучить дитя с матерью?

— Не верьте ей! — обратился Жан к толпе. — Она похитила эту девочку в Марселе и таскает за собой!

— Нет, вы послушайте только, что говорит этот прощелыга! Что он выдумал? Я честная женщина, правда бедная, но честная… Я воспитываю Николетту. А ты убирайся с моей дороги. Иди прочь!..

Публика была на ее стороне.

— Несчастная женщина! Нашла дочь и не может увести домой…

— Почему он не отпускает девчонку? Зачем она ему?

— Она молчит, будто в рот воды набрала. Напугана…

— Кто ее напугал?

— Как кто? Этот дуралей, что не пускает ее к матери.

— Бледная… Тощая… Плечики дрожат… Вся в отрепьях. Ох, нелегко живется беднякам!

— Послушай, отпусти девочку! Пожалей старую мать…

Сова, почувствовав поддержку, перешла в наступление. Она схватила упиравшуюся Николетту за руку и потащила к себе… Жан не знал, что делать, тоскливо озирался по сторонам. Еще минута, и старуха скроется вместе с девочкой… Но тут он чуть не подпрыгнул от радости, увидев Доминика.

— Доминик! — закричал Левассер. — Доминик!..

Чернокожий слуга креолки, живший неподалеку, на улице Сент-Оноре, быстро зашагал к толпе. Лицо его выражало недоумение, смешанное с каким-то простодушным любопытством: кто это его зовет? Толпа, состоявшая в основном из женщин, при виде негра расступилась, а кое-кто, оробев, отошел подальше.

— Жан, какая неожиданная и приятная встреча! Но что случилось? Отчего вы так взволнованы?

— Доминик, сейчас здесь может свершиться страшная несправедливость. Вот эта женщина заманила, похитила эту девочку. И теперь, когда девочка вырвалась на свободу, хочет снова ее закабалить… Но мне никто не верит. Говорят, что я хочу разлучить дочь с матерью. Да какая она ей мать! Она — чужая, посторонняя женщина. Ведь правда, Николетта? Чего же ты молчишь?

— Правда, все это правда…

Слова Николетты прозвучали так тихо, что многие, наверно, их не расслышали.

— Как нехорошо! Как нехорошо! — воскликнул Доминик. — О, женщины, добрые и великодушные женщины! Почему вы не верите вполне порядочному молодому человеку, но верите подозрительной пожилой особе, которая выдает себя за мать. Я знаю этого юношу и могу поручиться за него: он не способен обмануть, совершить дурной поступок…

Стараясь доказать свою правоту, Доминик прикладывал ладонь к сердцу, размахивал руками. Он возвышался надо всеми. Темное лицо его блестело на солнце.

Слушая негра, толпа заколебалась, поддавшись его пылким уговорам.

— Может, и вправду она хочет нас одурачить…

— Девочка ее боится…

— Черный человек убедил меня. Я ему верю!

Но Сова, хотя и была ошеломлена внезапным появлением негра, не собиралась сдаваться.

— Как можно верить этому идолу? Это дьявол в человеческом образе! Да откуда он взялся?.. Идем, моя голубка! Идем, моя девочка, — потянулась она к Николетте. — Тебя напугал этот черномазый!

— Оставь девочку! — загремел голос Доминика. Обидные слова вывели его из себя. Он рассвирепел, горячая негритянская кровь ударила в голову… Он дико вращал темными зрачками. — Я — черномазый?.. Я — дьявол?..

И бывший раб, сжав могучие, похожие на огромные темно-коричневые груши кулаки, шагнул к воровке. Та отшатнулась и не оглядываясь побежала, издавая вопли:

— Дьявол!.. Дьявол!.. Черный дьявол!..

А женщины в чепчиках, торговки, прачки, поденщицы, возвращавшиеся с рынка хозяйки, только что сочувствовавшие старухе, стали весело и озорно кричать ей вслед:

— Держите ее! Держите!.. Вот он сейчас тебе задаст!..

И какой-то мальчишка в грязной рубашке и грубошерстных штанах пронзительно засвистел.

Толпа быстро разошлась, и Жан, Николетта и Доминик остались одни.

— Теперь в путь! — сказал Левассер. — Николетта согласилась пожить у нас, пока ее отец не приедет из Марселя и не заберет с собой.

— Где ваш дом? — спросил негр.

— В Сент-Антуане.

— Это далеко?

— Не очень. Но все же порядочно…

— Пойдемте сначала в гостиницу. Это совсем близко. Николетта должна немного отдохнуть, она едва держится на ногах…

Девочка и в самом деле нуждалась в отдыхе, страх еще таился в ее печальных, затравленных глазах.

Они миновали Новый мост и пошли по улице Сент-Оноре к отелю «Прованс».

«Я хотел найти Шольяка, а нашел Николетту, — размышлял Жан. — Ну ничего… Нельзя было не помочь бедняжке. А Дырявое брюхо от нас не уйдет. Мы его разыщем!»

КАК ОПАСНА ИЗЛИШНЯЯ ДОВЕРЧИВОСТЬ

Нетрудно догадаться, как изумилась Памела, когда Доминик привел в ее номер не только Жана, с которым она познакомилась в дилижансе по пути в Париж, но и совершенно незнакомую девочку-замарашку в рваном платье… Узнав, что произошло, она прежде всего накормила беглянку, а потом достала из шкафа зеленую юбку и кофту и сказала, что переделает их для Николетты, чтобы ей было в чем выйти на улицу. И тут же приступила к делу. Повела девочку в другую комнату, и через несколько минут Николетта вышла оттуда, путаясь ногами в длинной юбке. Памела попросила ее встать на стул и начала отмечать булавками, где и насколько нужно сузить, укоротить, подобрать, подрезать.

— Доминик, ножницы! — скомандовала она.

Негр тотчас подал ножницы, и Памела не долго думая стала кромсать подол…

— Доминик, нитки, иголку и наперсток!

И дочь колониста Клерона принялась прямо на Николетте что-то пришивать. Скоро забавное одеяние было готово, и Николетта, с легким румянцем, заигравшим на ее бледном лице, выглядела в нем несколько странно, но, в общем, не так уж плохо, во всяком случае, несравненно лучше, чем в своем рубище.

— А теперь рассказывай, — сказала Памела.

— Что рассказывать?

— Расскажи нам свою историю.

— Хорошо.

И Николетта поведала новым друзьям о своих злоключениях. С чего же все началось?

Она жила с отцом в небольшом доме с садом, на окраине Марселя. Несколько лет прошло после смерти жены, но нотариус Мишель Леблан не женился вторично, опасаясь, что женщина, которая выйдет за него замуж, может невзлюбить его дочь, будет плохо к ней относиться.

Как-то Николетта играла возле дома (отец уехал по делам в другой город). Назавтра он должен был вернуться, и девочка ждала его с нетерпением, зная, что он не приедет с пустыми руками, привезет подарки… Улица была пустынна, вокруг ни души. У их дома остановилась повозка с парусиновым верхом, и из нее вылезла пожилая женщина.

«Здесь живет нотариус Леблан?» — спросила она. «Да, — ответила Николетта. — Но он уехал и возвратится только завтра». — «Какая жалость, что я его не застала. Мне нужно его повидать. Он меня знает. А ты кто?» — «Я его дочь, Николетта…» — «Неужели? — всплеснула руками незнакомка, изобразив на лице радостное удивление. — Конечно же, ты дочь Мишеля Леблана, ты так на него похожа! Как я сразу не догадалась? Такая красивая и умненькая девочка…»

Николетте было приятно, что ее хвалят, и она подумала: «Наверно, я действительно такая хорошая, красивая и умная…» Но будь девочка повнимательней, то заметила бы, что круглые глаза женщины смотрят настороженно и она озирается по сторонам.

«Я хочу подарить тебе бусы, — сказала нежданная гостья и надела на шею Николетте нитку разноцветных стекляшек. — Они тебе очень идут. Ты такая хорошенькая! Мое солнышко, мой цветочек, моя ласточка!.. Я бы с удовольствием еще побыла с тобой, но, к сожалению, мне надо ехать». — «Может, вы зайдете в дом, — спросила обрадованная подарком девочка, — посмотрите, как мы живем?» — «Нет, в отсутствие хозяина неудобно. Ничего, я еще навещу вас. И расскажу твоему отцу, как мы познакомились, как ты мне понравилась».

Она подошла к повозке, и кучер с черными усами, протянув руку, помог ей взобраться. «Хочешь, Николетта, проводить меня немного, прокатиться, — предложила женщина. — Хоть вон до тех кипарисов. Это недалеко. Ты быстро вернешься назад». Девочка согласилась. Она влезла в повозку и села рядом с доброй тетушкой, подарившей ей бусы. Кучер с места стал погонять лошадь. Повозка понеслась, громыхая по каменистой дороге.

Они не остановились у кипарисов, промчались дальше. Женщина крепко держала рукой Николетту, прижимая к себе. Девочка стала кричать и вырываться. Она укусила похитительницу в руку, и та, вскрикнув от боли, влепила ей пощечину…

Город остался позади. Дорога была безлюдна. Николетта поняла, что ее обманули, завлекли хитростью, но для чего это сделано, с какой целью, чего хотят от нее, зачем ее похитили, она не знала.

А между тем ничего таинственного тут не было: мошенница, воровка по кличке Сова, появившаяся в этой местности, решила подыскать себе маленькую помощницу, и выбор ее пал на дочку нотариуса Леблана, о котором она предварительно выведала все, что было нужно. Ей легко удалось выполнить задуманное, и теперь она радовалась, увозя свою жертву все дальше и дальше от дома.

Примерно через час повозка остановилась у подножия холма, поросшего деревьями. «Приехали…» — сказала Сова. Николетта, сойдя на землю, бросилась бежать, но женщина быстро догнала ее, схватила и потащила к повозке. «Не будь дурочкой! — сердито проговорила она, сжав, будто клещами, запястье девочки. — Ты должна хорошо себя вести и слушаться меня, подчиняться во всем, делать то, что я прикажу. Тогда и тебе будет хорошо. Если же ты станешь противиться, поступать по-своему, выходить из повиновения, то сама пожалеешь об этом. Я с тебя три шкуры спущу… Отныне мы будем жить вместе, не расстанемся, куда я — туда и ты, поняла?» — «Зачем вы увезли меня? — всхлипывая, глотая слезы, спросила Николетта. — Отпустите меня… Отпустите, пожалуйста…» — «Нечего хныкать, — оборвала ее Сова. — Я обхаживала тебя, привезла сюда не для того, чтобы выпустить, как пташку, на волю. Будешь работать! Я тебя воспитаю, как надо…» И женщина вся затряслась от грубого отрывистого смеха. Она сбросила маску: пропали елейный голосок, добродушие. Перед Николеттой стояла авантюристка, с выпученными глазами и крючковатым носом.

Сова расплатилась с владельцем повозки, и тот, подкрутив темные усы и даже не взглянув на плачущую девочку, уехал. Женщина повела Николетту за собой. Они вошли в лес, стали подниматься по тропинке в гору. Здесь росли дубы, каштаны; среди темновато-серых камней бежал прозрачный ручей, терявшийся где-то внизу, в зеленых зарослях кустарника и папоротника.

Они провели в пути целый день. Поднявшись на гору и спустившись с нее, пришли к вечеру в небольшой городишко. Здесь прожили несколько дней. Потом Сова отправилась с Николеттой в другой город, где была ярмарка. Она заставила девочку попрошайничать. Сначала Николетта наотрез отказалась. Сова заперла ее в чулан и два дня не давала есть. Девочка вынуждена была согласиться. Воровка велела ей раздеться и надеть изодранное платье. Она разлохматила ей волосы, посыпала дорожной пылью и стала учить, как надо клянчить у прохожих.

«Протяни руку, — сказала она, — и жалобным голосом: «Подайте на пропитание, пожалейте сироту! У меня ни отца, ни матери…» — «Я так говорить не буду! — заупрямилась Николетта. — У меня есть отец…» — «Вот глупая девчонка! Не все ли равно? Это для того лишь, чтобы разжалобить людей. Впрочем, если уж так хочется, не говори, что у тебя нет отца…»

Николетта собирала подаяние в городе и на ярмарке. Все добытое за день отдавала Сове, которая нередко обыскивала ее: вдруг помощница утаит несколько лиардов…

Сове хотелось, чтобы Николетта начала воровать. Раз она поручила ей снять белье, развешанное на одном дворе. Девочка не подчинилась, сказала, что никогда не станет воровкой.

«Ах ты гордячка! — разозлилась Сова. — Я ее кормлю, даю кров, а она, видите ли, такая тонкая и благородная особа, что не может протянуть руку и взять с веревки несколько простынь и сорочек… А я что, по-твоему, воровка? Да, я беру то, что плохо лежит, что без присмотра. У каждого свое ремесло. Мое ремесло меня кормит, не дает сдохнуть с голоду. Кормит, кстати, и тебя, негодница! Раз мы, воры, существуем, значит, мы нужны. На этом свете все связано между собой. Не будь воров, не было бы жандармов и судей… Мы кормимся за счет простаков и зевак, а жандармы и судьи кормятся за наш счет… Учу, учу я тебя разуму, да ты, бестолковая, ничего не хочешь понять…»

Но никакие уговоры и угрозы не помогали. Николетта настояла на своем. Она не украла ни одной вещи.

Мысль о побеге не покидала ее, она тосковала об отце, о своем доме, городе, где родилась и выросла, о подружках. Но Сова так неусыпно-строго следила за ней, что вырваться на свободу было трудно. И все же однажды девочке удалось бежать. Но Сова поймала ее и в первый раз жестоко избила…

Бродяжничая, побывав во многих селениях и местечках, в маленьких и больших городах, они продвигались с юга на север и добрались до Парижа.

Вот и вся история…

Девочка закончила свой рассказ, и все некоторое время молчали, думая о ее горькой судьбе. Жан стал прощаться и благодарить Памелу и Доминика.

— Я провожу вас, — сказал негр. — На всякий случай. Так будет спокойнее…

Николетта радостно улыбнулась, она поверила в силу и могущество этого темнолицего великана, от которого убежала в страхе ее мучительница Сова.

— И я с вами. Можно? — спросила Памела.

— Конечно! — сказал Жан. — Идемте все к нам. Я вас приглашаю.

Они вышли из отеля на шумную улицу Сент-Оноре, где, как и повсюду в Париже, тогда не было тротуаров. Прохожие шарахались, спасаясь от мчавшихся карет и кабриолетов. Слышалось постукивание тросточек, с которыми не расставались в те времена многие мужчины. Люди с любопытством смотрели на довольно странную маленькую процессию: негр, красивая смуглая девушка, подросток и девочка в смешной, явно не по росту одежде…

Достигли улицы Риволи и пошли по ней: она вела в Сент-Антуанское предместье.

Доминик с интересом глядел по сторонам, был в прекрасном настроении, шел и улыбался. Подмигивал мальчишкам, игравшим возле каменных тумб, рассматривал на ходу, что выставлено в витринах лавок и магазинов, смотрел, запрокинув голову, на башни и купола церквей, на украшенные флюгерами каминные трубы домов.

— Мне нравится Париж! — говорил он своим спутникам. — Я чувствую себя здесь свободным человеком. На родине, в Сен-Пьере, я не смог бы так беззаботно расхаживать вместе с белыми. А здесь я такой же, как все эти люди, не хуже и не лучше… Мы равны. У всех белая кожа, а у меня черная. Ну и что? У меня такая же голова, такие же руки, ноги, такое же сердце, такая же красная кровь течет в моих жилах… Все мы люди, братья, живем вместе на этой земле. А как, оказывается, велик этот мир, друзья мои! Я даже представить себе не мог. И понял, лишь когда переплыл океан, увидел новые земли, города…

ДА ЗДРАВСТВУЕТ САНКЮЛОТ ДОМИНИК!

Симон и Франсуаза ждали одного сына, и вдруг нагрянуло столько гостей. Да каких! Жан стал знакомить с ними родителей.

— Это Памела, она приехала с острова Мартиники… Это Доминик, он тоже приехал с Мартиники. Вместе с Памелой… А это Николетта… Полгода назад ее похитила одна мошенница, и сегодня утром Николетте удалось от нее бежать.

— Но как же вы все встретились? — недоумевала Франсуаза.

— Очень просто. Сначала я увидел девочку у Нового моста. С этого все и началось… А потом, на наше счастье, появился Доминик.

— Да, именно так и было, — подтвердил негр, чья темная курчавая голова доставала почти до самого потолка комнатушки, где сразу стало тесно.

— Бедняжка! — сказала Франсуаза. — Какая худенькая и бледная! Жестокие, бессердечные люди! Да покарает их господь!

— Не знаю, покарает ли их бог, — заметил ее муж, — это от нас не зависит… Но мы должны сообщить родителям Николетты, что их дочь нашлась. И сделать это следует побыстрей, не откладывая. Они ведь, наверно, думают, что их ребенка уже нет на свете.

— Николетта жила с отцом в Марселе, — сказал Жан. — Ее мать умерла.

— Нужно написать отцу. Николетта, ты помнишь название своей улицы?

— Да, улица Ришелье.

— И дом?

— Номер пятнадцать.

— Прекрасно! Сынок, завтра же напиши письмо в Марсель…

Франсуаза предложила Николетте:

— Пока мужчины разговаривают, давай я тебя искупаю. — И тут же спросила: — Кто напялил на тебя эту несуразную зеленую юбку и кофту?

— Тише, мама, — негромко произнес Жан. — Это вещи Памелы, она их наспех переделала…

Жена столяра смутилась, а креолка, очевидно услышавшая этот нелестный отзыв о наряде Николетты, лишь улыбнулась.

Уходя на кухню, Франсуаза шепнула сыну:

— Почему он такой черный?

— Потому что он негр. Он черный, но душа у него светлая…

Нагрев на кухне воду, Франсуаза позвала Николетту.

— Иди, моя девочка, — сказал Симон. — Жена хорошенько тебя искупает в деревянном корыте. Она теперь купает в нем Поля, а когда-то, уже очень давно, купала Жана. Это корыто — наша семейная реликвия, и его подарила моя матушка, что живет в деревне, где из своего родового замка после революции сбежал сеньор, который, как утверждает мой сын, снова появился в этих краях…

Скоро из кухни, через полуоткрытую дверь, послышалось плесканье воды и причитание Франсуазы:

— Одни косточки, одни ребрышки… А как выпирают лопатки! До чего довели тебя эти изверги!.. Ничего, милая, мы подкормим тебя, ты окрепнешь, и щечки твои станут круглыми и румяными.

Памела, заметив на подоконнике горшок с красной розой, сказала Жану:

— Я люблю цветы. У нас на острове их столько, что вы даже себе представить не можете… Никогда уже я не увижу столько цветов…

— Скучаете о родине?

— Немного. Но с той жизнью покончено, меня ждет здесь другая жизнь. Я уже никогда не вернусь на остров…

Креолка замолчала, задумавшись, а потом спросила:

— Как поживает ваш друг? Не попало ли ему от отца за украденную лодку?

— Нет, выкрутился…

Симон и Доминик тем временем вели неторопливую беседу.

— Ваш табак приятно пахнет, — сказал негр. — Готов поклясться, господин Симон…

— Не называйте меня господином, — перебил его столяр. — Называйте гражданином или просто по имени.

— Хорошо, гражданин Симон… Готов поклясться, что ваш табак выращен на моей родине. На Мартинике много табачных плантаций, они принадлежат белым хозяевам. У нас прекрасный табак «макуба»…

— Вполне возможно, — согласился Левассер, — что табак, который я курю, именно этого сорта…

Негр, заметив в углу пику, спросил:

— Госп… гражданин Симон, что это?

— Оружие бедняков, людей предместий. Оружие свободы… Такие пики куют кузнецы нашего квартала. Они еще нам пригодятся…

— Мы с моей госпожой, — сказал Доминик, — совсем недавно в Париже, и я еще многого не знаю и не понимаю, плохо разбираюсь в ваших делах. Но мне кажется, что-то должно произойти…

— Вы не ошиблись. Будет драка, большая драка! Это я вам говорю, Симон Левассер, член секции Кенз-Вен. А я, поверьте мне, разбираюсь в политике. Король запятнал себя бесчестными поступками, он должен быть смещен, низложен, и власть должна перейти в руки народа… Тогда и с рабством в колониях будет покончено!

В комнату вошла Николетта, с влажными волосами, чистая, словно родившаяся заново. Золушка, превратившаяся в принцессу… Ну если и не в принцессу, то в милую и привлекательную девочку. Конечно, эта великоватая зеленая юбка и кофта не очень ей шли… Памела, еще раз критически посмотрев на свою работу, весело рассмеялась:

— О, какая же я дрянная портниха! Не сумела переделать, перешить вещи. Правда, мы торопились. Ничего, дорогая Николетта, завтра я куплю и подарю тебе платье по росту, и туфли, и чулки…

Девочка поблагодарила креолку взглядом и подошла к Капету, осторожно дотронулась до него. Кот снисходительно воспринял этот знак внимания.

Франсуаза пригласила гостей к столу. Еда была обычной: на первое — суп, на второе — рагу из говядины с петрушкой.

После обеда столяр предложил выйти на воздух, погулять. Перед домом, где жили Левассеры, уже собрались соседи, каким-то образом успевшие узнать о негре… Целая толпа. Мужчины в коротких куртках, женщины в юбках и кофтах из дешевой материи, молодые девушки в простых белых платьях и чепчиках, украшенных лентами. Левассер представил им гостей.

Доминик попросил слова:

— Можно мне сказать? Хочется, чтобы вы узнали, о чем я думаю, что у меня на душе…

— Говори! Не стесняйся! Ты среди своих…

— Граждане! Я прожил нелегкую жизнь, был рабом. Я приехал издалека. Вы даже не можете себе представить, как это далеко. Моя родина — остров Мартиника. Да! Я плыл на корабле целый месяц. Наш корабль попал в шторм. Огромные волны кидали его, как щепку… Океан казался бесконечным. Мне не терпелось сойти на берег. Хотелось поскорее увидеть вашу страну. Я рвался к вам, я знал, что в Париже три года назад произошла революция, что народ восстал и добивается свободы, справедливости, человеческих прав. И вот я с вами! Я хожу по улицам и вижу ваши симпатичные лица. Вижу рабочих и мастеровых, их жен, ребятишек. И я уверен, вы победите. Такой народ не может не победить!

— Молодец! Правильно говорит, сущую правду!

Все обступили гостей столяра Левассера, пожимали им руки, обнимали. Кто-то заиграл на скрипке. Начались песни и танцы, возник хоровод. Первая красавица квартала, жена гравера, работавшего на медных досках, темноволосая женщина в розовой юбке, подошла к негру, схватила его за руку и потащила в круг. Доминик был смущен. Но, подчинившись мелодии и ритму, увлеченный общим весельем, стал приплясывать.

Пришел живший неподалеку винный торговец, очень толстый и добродушный человек. Над ним все потешались, говорили, что он похож на короля, жирного, как каплун… Толстяка тоже увлекли в хоровод.

Был воскресный день, и ремесленники, рабочие позволили себе повеселиться и развлечься. Да и повод какой замечательный! И ничего, что жарко, что струится пот, — плясать так плясать, жить и радоваться жизни!.. Когда музыка смолкла, мужчины вытирали платком, тяжело дыша, виски и шею, а женщины, девушки обмахивали рукой разгоряченные, покрасневшие лица.

А потом один ткач вручил Доминику красный шерстяной колпак. Негр был растроган подарком. Надел фригийский колпак свободы себе на голову. Он оказался ему в самую пору. Доминик радовался, как дитя. Памела смотрела на него и смеялась.

— Ура! — закричал кто-то. — Да здравствует санкюлот Доминик! Ура!..

НИКОЛЕТТА ЗНАКОМИТСЯ С ПАРИЖЕМ

Через несколько дней неожиданно вернулся маленький Поль. Мадлен Флери легко поддавалась настроению, совершала поспешные, необдуманные поступки, за что брат частенько ее бранил. Она вдруг заскучала о сыне, мигом собралась, поехала в деревню и привезла его в город.

Мадлен удивилась, встретив у Левассеров маленькую незнакомку. Ее история взволновала актрису. Она приласкала Николетту, подарила ей шелковую косынку. Поль и Николетта быстро подружились. Они вместе играли. Малыш усаживал девочку на деревянную скамеечку, которую смастерил племяннику Симон, и заставлял Маркизу проделывать разные номера. Он говорил, подняв палец: «Раз, два, три — Маркиза, умри!» — и собачка валилась на пол и задирала вверх лапки…

Жан знакомил Николетту с Парижем.

Раз, встав пораньше, они пришли на Елисейские поля. Зеленели лужайки, влажные от росы. Козы щипали траву. В небольших рощах пели птицы. Совсем как в деревне, а между тем отсюда до дворца Тюильри — рукой подать! По главной дороге, проложенной через этот длинный обширный луг с маленьким лесом и рощицами, и по аллеям уже гуляла публика.

Навстречу Жану и Николетте шел молодой человек в напудренном парике, со светлыми, стального оттенка глазами. На нем — голубой сюртук, короткие нанковые штаны, белые чулки. Шел он довольно быстро, не глядя по сторонам, строгий и сосредоточенный. «Смотрите, Робеспьер! Робеспьер!» — произнес кто-то из публики.

Папаша Симон рассказывал сыну о неутомимом борце за права народа, но увидел его Жан впервые.

Вождь якобинцев жил в доме столяра Дюпле на улице Сент-Оноре, недалеко от отеля «Прованс», где остановились Памела и Доминик. У Мориса Дюпле было четыре дочери, и поговаривали, что старшая, которую звали Элеонорой, влюблена в знаменитого революционера.

Максимилиан Робеспьер родился и вырос в Аррасе, главном городе провинции Артуа, на севере Франции, а учился, получил образование в Париже. Рано осиротевшему мальчику удалось поступить в столичный коллеж Людовика Великого. Максимилиан был беден, ходил в башмаках со сбитыми каблуками, сверстники — дети аристократов и богачей — смотрели на него свысока… Но этот худощавый болезненный подросток серьезно и упорно занимался, прочитал множество книг и, обнаружив блестящие способности, стал первым учеником. Он проявлял особый интерес к истории античного мира, и один из наставников, поддерживавший и развивавший в нем это увлечение, назвал его Римлянином. И это прозвище за ним осталось.

В 1775 году в жизни Максимилиана произошел любопытный случай. Людовик XVI, возвращаясь с Марией-Антуанеттой в Париж после коронации в Реймсе, посетил коллеж на улице Сен-Жак. Первому ученику поручили произнести приветственную речь… И вот вереница карет остановилась на площади перед входом в огромное сероватое здание. Воспитанники выстроились, как солдаты на параде… Шел мелкий дождь, и молодой монарх не пожелал выйти из своего роскошного экипажа. Максимилиан, соблюдая этикет, опустился на колени и, развернув лист бумаги, стал читать текст. Людовик с рассеянно-скучающим видом смотрел в окно кареты на тщедушного, невзрачного подростка. Что это он там бубнит? Ничего не слышно… Римлянин все еще читал приветствие, а королевская карета и за ней экипажи придворных шумно тронулись, уезжая с площади…

Новый король Франции не знал и не мог знать, что только что видел одного из будущих вождей неумолимо надвигавшейся революции!..

Молодой адвокат из Арраса считал себя учеником великого просветителя, писателя и философа Жан-Жака Руссо, страстного поборника политического и социального равенства граждан. Он посетил Руссо незадолго до его смерти в Эрменонвиле. Они беседовали под вековыми развесистыми деревьями до глубокой ночи. Впоследствии Робеспьер скажет, что Руссо научил его познавать себя самого.

Он беззаветно и горячо любил свободу. Был наделен колоссальной внутренней силой и энергией. Почти не было дня, чтобы не выступал с трибуны Собрания или Якобинского клуба. Умел убеждать людей, доводы его были неотразимы. Известный деятель революции Мирабо как-то сказал о нем: «Он пойдет далеко, потому что он верит всему, что говорит».

Неподкупный, как называли Робеспьера, первым заявил в своем клубе, что нужно низложить короля, уничтожить монархию. Провозгласил, что народ сам должен решать свою судьбу. Неутомимо проповедовал идеи народовластия, был сторонником всеобщих выборов. Предлагал после отстранения короля от власти учредить народный, подлинно национальный Конвент.

Яростным защитником народа был и Марат, врач и ученый, философ и журналист. Он был небольшого роста, с желтовато-смуглым лицом, орлиным носом и тонкими, плотно сжатыми губами. С детских лет Марат остро ощущал любую несправедливость, проявлял непокорный характер. Однажды отец за какую-то провинность запер его в комнате, и мальчик, считавший это наказание незаслуженным, распахнул окно и бросился со второго этажа. На лбу его навсегда остался шрам…

Марат говорил о себе: «Я часовой свободы». И действительно, как часовой, он зорко стоял на страже интересов революции. Тяжелая неизлечимая болезнь не сломила его. Он сражался, не зная передышки. Постоянно подвергался преследованиям, был вынужден эмигрировать, находился в подполье. Враги боялись и ненавидели его. Врагам он внушал ужас, народу — любовь.

Вскоре после революции Марат начал выпускать газету «Друг народа». «Истина и справедливость — единственное, чему я поклоняюсь на земле», — писал он в одном из номеров. Он разоблачал козни двора, предателей и изменников, обрушивался на политику, проводимую умеренными буржуазными либералами. Ему было трудно, отчаяние порой овладевало им. Но он не сдавался, не отступал от своих принципов. Его поддерживала молодая жена Симона, дочь плотника.

Широко был известен и Дантон, происходивший из крестьян. Адвокат по профессии, как и Робеспьер; гигант с некрасивым, грубым, но мужественным лицом, с маленькими, живыми и веселыми глазами. Пламенный трибун, оратор; его могучий голос, раскатистый бас повергал врагов в бешенство и вселял энтузиазм в единомышленников. Дантон верил в революционный дух народа. В одной из своих речей в Якобинском клубе он сравнил народ с совершающим подвиги Гераклом: «Нация, возрожденная к свободе, напоминает легендарного героя, который раздавил змей, несущих ему гибель. Он закончит все свои работы только тогда, когда уничтожит врагов!»

В грозное лето 1792 года три великих якобинца — Робеспьер, Марат и Дантон — выступали вместе. Они обличали генералов-изменников, призывали к решительным действиям, руководили могучим революционным движением масс.

…В то утро, когда Жан и Николетта встретили Неподкупного на Елисейских полях, он, совершая прогулку, обдумывал свою очередную речь.

На другой день они навестили Пьера Танкрэ. На Николетте белое, в полоску, платье, подаренное Памелой. Трудно было узнать в этой опрятной, аккуратно причесанной девочке маленькую нищую, которая плакала у Нового моста.

Девочка рассказывала, как она у себя дома, в Марселе, каталась верхом на осле и как осел, вначале смирный и послушный, вышел из повиновения, начал дрыгать задними ногами и сбросил ее на землю.

— Я не ушиблась, — сказала она, — но мне стало так смешно, я так смеялась, что не могла подняться. Лежу и смеюсь, а осел скачет во всю прыть, убегает по дороге… Потом…

Николетта внезапно замолчала и, вскрикнув, прижалась к Жану.

— Что с тобой? — спросил Левассер, почувствовавший, как она вся дрожит.

— Спрячь меня! Спрячь скорей!

— Да скажи, что случилось? Кто тебя напугал?

— Там… там… ты видишь… возле повозки… Сова!..

— Какая же это Сова? Это совсем другая женщина. Торговка селедкой… Видишь, она потащила свою корзину…

— Неужели мне показалось?

— Конечно. Успокойся и не думай об этом. Никакая Сова тебе больше не страшна!

И Жан, прикоснувшись рукой к мягким, слегка вьющимся волосам Николетты, неожиданно для себя наклонился и поцеловал ее в щеку…

Пьер потрошил и чистил ножом свежую рыбу, распластав на дощечке, и, небрежно бросив в таз одну, принимался за другую. Его руки и даже лицо были в блестках чешуи.

— Здравствуй! — сказал, подходя к нему, Жан. — Как поживаешь?

— Сам видишь. Работаю… Ты не один? Это та самая девочка?

— Да, это Николетта.

— Пьер! — крикнула вышедшая из дома лодочника женщина. — Поторапливайся, чего так долго возишься?

— Мачеха волнуется… — усмехнулся Танкрэ. — Серьезная женщина. Улыбается не больше трех раз в году. Вот когда жива была моя родная матушка, все было по-другому…

— О, я вас хорошо понимаю, — сказала Николетта. — У меня не было мачехи, но росла я без мамы, она умерла, когда мне было пять лет…

Пьер кивнул, продолжая с ожесточением чистить рыбу.

— Пьер! Принеси воды! — послышался опять голос мачехи.

— Нет мне покоя… — сокрушенно произнес он, бросил нож, вытер тряпкой руки и, взяв ведро, пошел к реке.

— Бедный Пьер… — пожалела его Николетта.

— Что ты! — возразил Жан. — Его не так легко обидеть, он умеет за себя постоять.

Танкрэ отнес в дом ведро с водой и снова принялся скоблить рыбью чешую.

— Пьер! Да закончишь ли ты когда-нибудь? — раздался знакомый крикливый голос.

— Сейчас! — откликнулся сын лодочника. — Сейчас принесу. Осталось совсем немного… Нет, надоела мне такая жизнь, — сказал он Жану и Николетте. — Убегу!

— Куда убежишь?

— Не знаю… Куда-нибудь…

Пьер разделался наконец с рыбой и отнес таз мачехе. Потом опять пошел к реке, снял куртку, рубашку и стал мыться. Вернулся чистый, без чешуи, но рыбой от него все равно пахло.

— Куда пойдем? Надо скорей улизнуть, а то она заставит меня еще что-нибудь делать…

Они удалялись от берега Сены. Пьер шел молча, опустив голову. Вдруг он остановился и торжественно произнес:

— Я кое-что сочинил!

— Что? — спросил Жан.

— Про Николетту…

— Вы поэт? — удивилась девочка.

— Вряд ли… Хорошо, когда получается складно…

Николетта, Николетта,

Как красиво ты одета!

У тебя сияют глазки,

И пришла ты к нам из сказки…

— Николетта пришла не из сказки, — сказал Жан. — Она вырвалась из лап мошенницы, старой ведьмы…

— Ну и что же? Так именно и бывает в сказках…

Гуляя, они оказались возле сада Тюильри, обнесенного оградой с острыми, как копья, прутьями. В глубине сада возвышался королевский дворец. Вдоль ограды прохаживались верные Людовику XVI гренадеры, в высоких медвежьих шапках, из батальона Фий-Сен-Тома. Здесь Пьера снова охватило вдохновение:

Хочу проведать короля,

А мне кричат: «Нельзя, нельзя!»

Ну что ж, готов я подождать,

Ведь мы придем сюда опять.

И очень, очень скоро…

И уж тогда, друзья, мы с ним

Поговорим, поговорим…

Николетта захлопала в ладоши.

— Браво, Пьер!

Потом они вышли на просторную, пустынную восьмиугольную площадь, между Елисейскими полями и Тюильрийским садом. В центре ее стояла статуя короля Людовика XV, деда нынешнего монарха. Эта статуя доживала там последние дни: скоро она будет низвергнута восставшим народом.

МАДЛЕН ФЛЕРИ НА СЦЕНЕ

— Пьер, ты был когда-нибудь в театре? — спросил Жан своего приятеля.

— В театре? Это где поют и молотят языком всякую чепуху? Признаться, не был…

— Хочешь сходить?

— Ради любопытства можно, да денег нет.

— Моя тетя актриса. Она пригласила нас.

И вот они пришли в театр.

Было пять часов вечера. Зал полон зрителей. Публика самая разная: и состоятельные люди в прекрасно сшитых сюртуках из дорогого сукна, и нарядно одетые дамы — жены фабрикантов, банкиров, биржевых маклеров, владельцев магазинов, дельцов, — и ремесленники, разносчики, цветочницы, девушки из простонародья.

Никогда еще театр в Париже не пользовался такой популярностью, как в годы революции. На бульварах, в центре и в предместьях открывались, росли, как грибы, новые театры. Шли оперы, мелодрамы, комедии, трагедии, водевили… Многие пьесы откликались на текущие события. Они пользовались особым успехом, вызывая восторг у зрителей. Об этих спектаклях говорили, спорили… Они никого не оставляли равнодушным. «Бастилия», «Клуб эмигрантов, или Курьер в Кобленце», «Первый пушечный выстрел на границе», «Пики», «Сахар и кофе»… Немало было и просто развлекательных спектаклей — «Рауль, или Синяя борода», «Никодем на Луне», «Робер, предводитель разбойников»…

В этот вечер должны были показать веселую комедию с музыкой и песнями. Белокурая актриса Мадлен Флери исполняла главную роль. Жан и Пьер с нетерпением ждали, когда поднимется занавес. Публика в партере и ложах оживленно разговаривала, смеялась, люди ели яблоки, апельсины, из какой-то ложи слышался пискливый лай: некоторые дамы приходили тогда в театр со своими моськами. Спектакль все еще не начинался, и зрители принялись стучать ногами и кричать…

Наконец заиграла музыка, и занавес поднялся, открывая сцену с декорациями. Появилась Мадлен Флери, в сиреневом платье, которое плотно обтягивало ее стройную фигуру, с пышным узлом из крепа на спине. Зал встретил ее аплодисментами. Пьер весь подался вперед, не спуская глаз со сцены, внимательно наблюдая за тем, что там происходит.

А на сцене шла правдоподобная, похожая на настоящую, жизнь. Мадлен кормила птичку в клетке, примеряла перед зеркалом ожерелье… Потом в комнату вбежал молодой человек в белой рубашке с кружевами и стал объясняться ей в любви, прижимая руку к сердцу. Он упал на колени. Мадлен велела ему встать, они обнялись, и актриса, отойдя к окну, запела своим чистым приятным голосом. А дальше события развивались стремительно и бурно… Прибежала перепуганная служанка, зашептала что-то на ухо хозяйке, и та, всполошившись, распахнула дверцу шкафа и принялась заталкивать туда молодого человека. В комнату ворвался мужчина в длинном сюртуке, начал кричать на Мадлен и подступать к ней с кулаками…

— Сейчас он ее ударит! — громко произнес Пьер. — Чего сидишь? Беги, уйми грубияна! Спасай свою тетю!..

Во время последнего, третьего, акта в ложу рядом со сценой вошел человек благородной наружности, в сюртуке оливкового цвета с позолоченными пуговицами. Он сел в кресло и, облокотившись о бархатный барьер, стал смотреть на сцену, где действие близилось к счастливой и веселой развязке. Жан и Пьер заметили этого показавшегося им знакомым человека и, следя за игрой актеров, забавными проделками Мадлен Флери, поглядывали на ложу. Находясь в партере, недалеко от сцены, они хорошо видели его красивый профиль.

Пьер первым высказал вслух то, о чем каждый из приятелей подумал про себя:

— Бьюсь об заклад, это Брион!..

— Мне тоже показалось…

— Его нужно задержать!

— Но как? Скоро кончится пьеса, и он смешается с толпой… Ищи тогда!.. Послушай, Пьер, а вдруг это не он! Если мы обознались?

— Не может быть! Вылитый граф!

— Ты уверен? Не забудь, что мы видели его ночью, при свече…

— Ну и что? Он это, он!..

Так, споря и препираясь, Жан и Пьер досидели до конца спектакля, и последние картины прошли перед ними, как в тумане, их перестали интересовать события на сцене.

Грохот рукоплесканий вернул их к действительности. Зрители кричали:

— Мадлен Флери! Мадемуазель Флери! Флери! Флери!..

На сцену летели цветы. Актриса кланялась, прижимая к груди букет гвоздик. Горели глиняные плошки, бросая на партер, на ложи, на восторженные лица людей дрожащие блики неяркого света. Высокая прическа на голове Мадлен была похожа на золотистую корону.

Когда зал понемногу успокоился и актриса удалилась, простившись со зрителями, на сцену вышел (Пьер схватил Жана за колено и сильно сжал, но постепенно пальцы его слабели, и он убрал руку)… вышел мужчина в сюртуке оливкового цвета, с блестящими пуговицами, в жилете из полосатого атласа. Тот самый, что появился в ложе в середине последнего акта.

— Граждане! — сказал он. — Мы благодарим вас за то, что вы так тепло приняли наш спектакль, и надеемся увидеть вас снова в этом зале. Приглашаем в следующую среду на новую комедию — «Женитьба кюре»…

— Кто это? — спросил Жан у соседа.

— Гражданин Дансар, директор театра.

— Я говорил, что это не Брион! — сказал Левассер Пьеру. — А ты: «Это он, это он…»

— Всякий может ошибиться… Но согласись — ведь похож! Дьявольски похож!

— Да… Иначе мы не приняли бы его за графа…

Жан и Пьер пошли за кулисы к Мадлен Флери: она пригласила их зайти к ней после спектакля. В небольшой уборной актрисы горели белые восковые свечи, отражаясь в овальном зеркале, освещая разбросанные в беспорядке на стульях и кушетке платья, юбки, накидки, косынки, стоявшие в вазах и лежавшие повсюду цветы. Мадлен у зеркала поправляла обнаженными по локоть руками свою замысловатую прическу.

— Ну, как комедия? — спросила она.

— Что надо! — ответил Пьер. — Я первый раз в театре. И теперь понял, что люди сюда не зря приходят. Музыка веселая… И песенки… Я не прочь прийти еще разок…

— Что ж, твое желание нетрудно будет осуществить, — сказала с улыбкой Флери. — А я-то тебе понравилась?

— Еще как!

— Спасибо. Твоя искренняя похвала дороже оваций.

Прощаясь, Мадлен сказала:

— Жан, возьми любой из этих букетов и передай от меня Франсуазе. И ты, Пьер, тоже возьми…

— Мне не для кого брать, — заметил Танкрэ. — Мачеха обойдется без цветов. Да и зачем они ей? Никто еще никогда не дарил ей букетов. Если я приду домой с цветами и скажу: «Это вам!» — она подумает, что я спятил…

ВАЖНАЯ НОВОСТЬ

Симон Левассер ушел в церковь Воспитательного дома, где обосновалась секция Кенз-Вен, и Жан с Николеттой, как это было уже не раз, поднялись в его мастерскую, где пахло свежими стружками и столярным клеем. Окно в мансарде было открыто, свежий утренний воздух вливался в помещение. Жан стал рассказывать о том, какую веселую и смешную комедию видел вчера в театре и как замечательно играла Мадлен, сестра его отца. И заметил, что Пьеру, который впервые попал в театр, очень понравилось.

— Мне тоже хотелось бы побывать в театре! — призналась Николетта. — Я была в Марселе с отцом в театре только два раза. Правда, я часто видела фокусников и акробатов на ярмарках. Очень интересно наблюдать за ними, они показывают такие удивительные фокусы, ходят на руках, кувыркаются, но, признаться, театр мне больше по душе, особенно где поют и танцуют…

— Ты обязательно побываешь в театре. Я попрошу тетушку Мадлен…

— О, это было бы чудесно! И вообще, Жан, как мне посчастливилось, что я попала в ваш дом! Твоя мама Франсуаза так любит меня, и папаша Симон называет дочкой…

— Да, если бы я не встретил тебя у Нового моста, неизвестно, что бы с тобой стало. Скорее всего, это негодяйка Сова поймала бы тебя и увела с собой. Тебе надо было бежать подальше от тех мест, а ты уселась под каштаном у всех на виду…

— Я так обессилела, что не могла идти.

— Сова уже, конечно, примирилась с тем, что лишилась тебя… Слушай, а отчего ты никогда не рассказывала, как тебе жилось у нее здесь, в Париже?

— Плохо. Очень плохо… Вспоминать не хочется. Жили в каком-то старом заброшенном доме. В комнатах грязные стены, паутина, мусор. Дверь из коридора вела прямо во двор, но она была всегда заперта. Открывал и закрывал ее горбун в рваном солдатском мундире. Говорили, что он подобрал его на какой-то свалке. Он был как бы привратником. Впускал и выпускал кого надо.

Здесь нашли пристанище какие-то странные люди. По-моему, такие же воры, как Сова. Они уходили куда-то, исчезали, отсутствовали иногда и день и два, а потом возвращались, чаще всего поздно вечером или ночью, и приносили с собой разные вещи, узлы, мешки, чемоданы.

А однажды один из них притащил… Ты даже не можешь себе представить! Гроб!..

— Гроб?

— Ну да. Гроб из белых досок. Кто-то спросил его: «Зачем?» А он ответил: «На всякий случай. Может пригодиться…» Я боялась этих людей, хотя они меня не обижали. Над Совой они насмехались. Называли старой ведьмой. И она тоже не церемонилась с ними. Обзывала каторжниками и висельниками. Бродяги ссорились между собой, бранились и, случалось, даже дрались. Они пили что-то из бутылок, прямо из горлышка, играли в карты на деньги… Потом укладывались спать, ложились на тюфяки, набитые соломой, и громко храпели. Некоторые разговаривали во сне, вскрикивали. Я долго не могла заснуть. А тут еще эти крысы… Ночью слышно было, как они бегали по коридору…

— Ясно, что ты попала в настоящий воровской притон, — сказал Жан.

— Конечно. Я думала, что мне никогда не удастся вырваться оттуда. Старуха выводила меня в город, я должна была просить подаяние, а сама она стояла невдалеке, следила за мной. Потом брала за руку и вела в этот дом, похожий на тюрьму. Иногда закрою глаза, и все это возникает передо мной. Полутемный коридор, большая грязная и душная комната. Бродяги и воры, их грубые красные лица, всклоченные волосы… Они называли друг друга не по именам, а по прозвищам, словно у них не было имен. Одного, помню, звали Плешивым. Это тот, что приволок белый гроб…

— А кто же был у них главный? — спросил Левассер. — Кто вожак этой шайки? Кто ими командовал?

— Был там один худой, длинный-предлинный человек. Очень противный. Его звали… Постой, как же его звали? К нему обращались по имени. Забыла… Нет, сейчас вспомню… Ага, вспомнила… Его звали Шольяк.

— Как ты сказала? — вскричал подросток. — Шольяк?! Ведь это тот самый бродяга, которого мы с Пьером разыскиваем. И пока безуспешно. У него припрятано оружие. И заговорщики хотят использовать это оружие против народа. Скажи мне сейчас только одно. Ты смогла бы найти, узнать этот дом?

— Думаю, что смогла бы. Там, возле рынка, в начале небольшой улицы — фонтан. Из него жители квартала берут воду. И на этой улице — подворье, где огромные лошади и повозки…

— Подворье для ломовых извозчиков, — уточнил Жан.

— Да. И как раз почти напротив него — дом, в котором я жила.

— Пока никому ни слова! — Левассер приложил палец к губам. — Я должен кое-что предпринять… — И бросился из мастерской, затопав по деревянной лестнице.

Он поспешил к Пьеру, чтобы сообщить ему эту потрясающую новость, которую узнал совершенно случайно. «Несомненно, это Шольяк, — рассуждал он про себя по дороге. — Другого тощего и длинного Шольяка быть не может. Как жаль, что Николетта не рассказала об этом сразу, и я не расспросил ее. Прошло уже, наверно, недели две. Что могло случиться за эти дни? По-прежнему ли Шольяк со своей шайкой занимает этот дом? Не встревожило ли его то, что Николетта сбежала от Совы и может сообщить о них властям? Хотя сомнительно, что он опасался этого: ведь девочка наверняка показалась ему такой запуганной и беспомощной… А раз так, то шайка, скорее всего, обитает там же…»

Договорившись с Танкрэ, что тот явится пораньше завтра к ним в Сент-Антуанское предместье, он в тот же день, к вечеру, разыскал Сантера и рассказал обо всем. Командир батальона национальной гвардии в суматохе дел и забот, которые одолевали его, не забыл историю, приключившуюся с двумя подростками в деревне под Парижем.

— Шайку нужно задержать, Шольяка — арестовать, оружие — изъять, — по-военному кратко высказался Антуан Сантер.

Полный приветливый мужчина, с длинными светло-русыми волосами, добрым выражением карих глаз, он казался мягким и уступчивым, но такое впечатление обманчиво: у него твердый характер и сильная воля. Это человек действия.

— Да, трудное время переживает наша революция, — заметил он. — Париж наводнен заговорщиками-роялистами, тайными агентами короля, «рыцарями кинжала». На юге и юго-востоке вспыхивают мятежи роялистов. Неудачи на фронте. Но внутренние враги — самые опасные. Поэтому с ними надо беспощадно бороться… Завтра я дам вам трех национальных гвардейцев и вы отправитесь с ними в район Крытого рынка. Желаю успеха!

ОРУЖИЕ

Сантер сдержал слово. Ребят сопровождали три гвардейца во главе с пожилым капралом, у которого была нашивка на рукаве мундира. Гвардейцы в треуголках, а Пьер Танкрэ — в фетровой шляпе, той самой, что надевал в торжественных случаях, при особых обстоятельствах. Он не отставал от них, шагал с ними рядом. Вероятно, вообразил себя солдатом, и это доставляло ему удовольствие.

Жан искоса посматривал на Николетту. Сумеет ли она отыскать дом? Эта мысль беспокоила его. А Николетта? Она улыбалась, радуясь солнечному утру, словно не сознавала взятой на себя ответственности…

Но Левассер зря волновался. Девочка не оплошала, хотя им немало пришлось походить по разным улочкам и переулкам возле Крытого рынка, прежде чем она привела их на небольшую улицу с фонтаном и подворьем для ломовых извозчиков. Вступив на эту улицу, она оробела. Ей представилось, наверно, что каждое мгновенье здесь может появиться Сова. И хотя была под защитой национальных гвардейцев, Николетта почувствовала беспокойство и страх.

— Это здесь, — сказала она, остановившись у темной подворотни.

— Ты останься с девочкой на улице, — сказал капрал Пьеру, — а мы пойдем…

Жан вместе с солдатами вошел во двор, грязный и зловонный, заваленный всяким хламом и рухлядью. В глубине его стоял мрачный, в два этажа дом. Входная дверь, как и следовало ожидать, была заперта.

— Эй, отворите! — крикнул капрал, застучав кулаками. — Именем закона!

Послышался какой-то шум, приглушенные голоса.

— Откройте, говорю я вам! Или мы выломаем дверь!

Раздались осторожные шаги, и лязгнул отодвигаемый засов. Дверь приоткрылась. Выглянул низкорослый человек. Капрал оттолкнул его и первым вошел в длинный сумрачный коридор. Гвардейцы и Жан последовали за ним.

В доме находилось пятеро бродяг. Шольяка, а также Совы здесь не было. Задержанных собрали в большой комнате, где на полу валялись пустые бутылки, остатки еды. Капрал подошел к ворам.

— Где ваш главарь?

Они угрюмо молчали.

— Отвечайте! Где он?

— Нету его… — нехотя проговорил один из них, с редкими короткими волосами на облысевшей голове.

«Должно быть, Плешивый!» — подумал Жан.

— Вижу, что нет. А куда он отправился?

— Не знаем, — ответил за всех Плешивый.

— Он должен вернуться?

— Придет…

Капрал тихо сказал Жану:

— Нужно искать оружие. Чую, оно где-то тут припрятано…

Он оставил бродяг под присмотром гвардейца и сам вместе с двумя другими солдатами и Жаном вышел в коридор. У стены стоял горбун в синем изодранном мундире, который впустил их в дом.

— Здесь есть подвал? — спросил капрал.

— Нет. Подвала нет…

— А не врешь ли ты, братец? Не может быть, чтобы его не было. Веди нас туда, не то мы сами найдем вход, и тогда тебе не поздоровится! — И старый вояка, чуть вытащив из ножен саблю, со стуком задвинул обратно.

Испугавшийся «привратник» по каким-то полутемным переходам привел их к двери, на которой висел замок.

— Открывай! — приказал капрал.

— Ключа нет.

— Как нет? Неси живо ключ и фонарь.

Горбун исчез и вскоре прибежал со связкой ключей и фонарем. Дверь была отперта, и все вошли в темное подземелье, откуда сразу повеяло могильной сыростью. С маленькой площадки вниз вела каменная лестница. Зажженный фонарь тускло освещал покрытые плесенью стены, выложенный каменными плитами пол. Капрал велел зажечь две прикрепленные к стене плошки, наполненные маслом, которое выделывают из кишок животных. Сразу стало светлее.

— Ну, ребята, теперь за дело!

Стали обшаривать подвал. Жан, взявший у горбуна фонарь, заметил ход в небольшой тупик. Там возвышалось нечто громоздкое, покрытое каким-то тряпьем. Он сбросил эту грязную ветошь и увидел крышку сундука.

— Идите сюда! Я что-то нашел!..

Подошли капрал и гвардейцы. Один из них ударом ружейного приклада сбил замок. Приподняли крышку. При желтоватом свете фонаря блеснуло оружие! Ружья, пистолеты… И здесь же мешочки с порохом, боевые патроны.

— Хорош клад! — заметил сразу повеселевший капрал. — Где только эти дворяне-заговорщики не хранят оружие! У одного мы обнаружили целый арсенал в спальне…

Он закрыл крышку сундука.

— Конфискуется в пользу народа и революции! Пошли, ребята, наверх. Нужно отвести этих разбойников куда следует. А нам с тобой придется задержаться, — сказал он Жану. — Ты знаешь этого Шольяка в лицо?

— Еще бы!

— Прекрасно. Подождем его здесь.

Жан побежал к Пьеру и Николетте, которые остались на улице, у подворотни.

— Что вы так долго возитесь? — набросился на него Танкрэ. — Надоело ждать! Для чего я пошел с вами? Чтобы сторожить Николетту?

— Не горячись, Пьер… Мы нашли оружие!..

— Не врешь? Замечательно! Виват! Как жаль, что меня там не было… А Шольяк?

— Его в доме не оказалось.

— Вот бестия! Он неуловим…

— А Сова? — спросила Николетта.

— Ее тоже нет. Должно быть, покинула навсегда этот притон.

— Было бы еще лучше, если бы она вообще убралась из Парижа.

— Ты права. Думаю, так и будет… А сейчас пусть Пьер отведет тебя домой. Я должен еще здесь задержаться.

— Ну вот, то сторожи Николетту, то отведи домой… — недовольно пробурчал Танкрэ.

— Конечно, вам скучно со мной… — вздохнув, сказала девочка из Марселя.

— Нет, отчего же… Мне приятно… Ты такая хорошенькая, что на улице на тебя заглядываются… Ладно, пошли. Ради тебя я готов на все…

Пьер расшаркался перед Николеттой и, сняв шляпу, отвесил глубокий поклон…

Вскоре национальные гвардейцы увели бродяг. В доме остались четверо: капрал, один гвардеец, Жан и горбун. Прошло несколько часов в томительном ожидании. Шольяк не появлялся.

— Если он сегодня не придет, — сказал капрал, — нас сменят другие. За домом будет установлено наблюдение.

Он вынул из внутреннего кармана мундира серебряные часы.

— Половина девятого. Подождем еще…

Горбун в горестном унынии сидел возле двери на ветхом, ободранном стуле. Он знал, конечно: если Дырявое брюхо проведает, кто помог национальным гвардейцам проникнуть в подвал, где хранилось оружие, то не простит этого и расправится с ним. Поэтому горбун хотел, чтобы Шольяка схватили и отправили в тюрьму. Ведь тогда он почувствовал бы себя в безопасности.

— Шольяк придет, обязательно придет! — сказал он с уверенностью.

— Надеюсь, — отозвался капрал.

— Только не упустите его! Он ловок и хитер…

— Не беспокойся! От меня еще никто не убегал… Вижу, ты боишься этого разбойника. Зачем же ему прислуживал?

— Зачем? Здесь я хоть не голодал, и крыша над головой…

Но вот наконец послышались шаги. Кто-то шел по двору, приближаясь к дому. Стук в дверь. Капрал кивком головы показал «привратнику» на засов. Дверь открылась, и на пороге возникла высокая фигура. Это был Шольяк! Жан сразу его узнал. Капрал шагнул ему навстречу. Главарь шайки отпрянул, но капрал успел схватить его за отворот куртки и рывком потянул к себе.

— Ни с места! Ты арестован!

Находившийся с ними солдат положил руку на плечо Шольяка. Дырявое брюхо понял, что сопротивляться бессмысленно и покорился судьбе.

— За что меня задержали? — спросил он своим неприятным гнусавым голосом. — Я ни в чем не виноват…

— Скоро узнаешь.

Арестованного повели в ратушу, на Гревскую площадь. Был теплый июльский вечер, но еще довольно светло. И улицы еще не опустели. Парижане не спешили расходиться по домам.

Шольяка допрашивали в продолговатой комнате с высоким окном. Жана попросили присутствовать на допросе. Он впервые оказался в ратуше, где помещался муниципальный совет столицы.

Вопросы задавал молодой офицер, сидевший за столом, покрытым зеленым сукном. Горели, освещая комнату, свечи в бронзовом шандале.

— Ваша фамилия?

— Дугадо.

— Вы в этом уверены?

— Да, ваша милость. Как вы понимаете, у меня нет паспорта. Но я Дугадо…

— Допустим… Судя по вашему ремеслу, у вас много имен… Вы знаете этого человека? — спросил муниципальный офицер у Жана.

— Да, знаю. Это Шольяк. По прозвищу Дырявое брюхо. Я вместе со своим другом случайно подслушал в деревне его разговор с графом де Брионом, бывшим владельцем замка… — И Жан кратко передал содержание этого разговора.

— Первый раз вижу этого молодца! — возмущенно произнес Шольяк. — Он меня с кем-то путает…

Глаза его беспокойно бегали. Он вытер рукой выступивший на лбу пот.

— В доме, где вы поселились, — продолжал офицер, — только что найдено оружие. Вы признаете, что хранить его вам поручил эмигрант де Брион, тайно вернувшийся во Францию? Этот аристократ согласно декрету Законодательного собрания об эмигрантах должен быть предан суду за измену.

Шольяк молчал, опустив голову.

— Скрывая правду, вы только усугубите свою вину.

— Эх, да что теперь… — Шольяк со злостью стукнул костлявым кулаком по столу. — Приперли меня к стенке… Зачем связался с этим аристократишкой?

— Он вам платил?

— Больше обещал…

— Он велел вам и вашим дружкам распространять в народе ложные слухи, устраивать поджоги… Вы выполняли то, что он требовал?

— Да что вы, ваша милость!.. Ей-ей, мы этим вовсе не занимались. Какие поджоги? У нас своих дел хватает.

— Воровских?

— Ну да… Если вам угодно так их называть…

— Вам известно, где граф проживает в Париже?

— Нет. Готов поклясться! Не удостоил такой чести… Сказал, что, если я ему потребуюсь, мне сообщат об этом…

…Жан Левассер возвратился домой лишь на рассвете. Он очень устал, но был радостно возбужден. Сколько событий за один день! Найдено оружие! Шольяк арестован! Правда, граф пока еще разгуливает на свободе. Но в конце концов и он не ускользнет от революционного правосудия… И какая молодчина Николетта! Привела всех к притону Шольяка… Жану очень захотелось поговорить с девочкой, похвалить ее, чего он не успел сделать вчера, но Николетта крепко спала, и Левассер не стал ее будить.

КАБАЧОК «ЗОЛОТОЕ СОЛНЦЕ»

В июле в Париж начали прибывать из разных департаментов федераты. Они вступали в город батальонами, и их размещали в казармах и на частных квартирах. Эти люди были избраны народными обществами в Лиможе, Арле, Нанте, Бордо и других городах среди наиболее твердых и смелых патриотов.

25 июля парижане торжественно и радостно встретили батальон из Бреста. Со дня на день ожидалось прибытие федератов из Марселя, они находились в пути уже около месяца.

В Сент-Антуанском предместье, на площади, где еще три года назад возвышалась крепость Бастилия, в честь федератов был устроен банкет. Установили столы с простой едой — вареным мясом, хлебом, фруктами. Сантер прислал несколько бочек свежего пива. Сотни федератов в синих мундирах с красными воротниками пришли на площадь. Братская трапеза, начавшаяся вечером, продолжалась до поздней ночи. Солдаты пели песни свободы, песни своих провинций. Далеко были слышны их сильные, грубоватые голоса. В одном месте звучали баскские скрипки. В другом — федераты исполняли овернский народный танец буррэ… Была зажжена иллюминация, ярко горели фонарики, выхватывая из тьмы душной летней ночи столы с угощением, смеющиеся лица.

Жан Левассер вместе с другими жителями Сент-Антуана помогал расставлять столы, раскладывать тарелки и потом остался посмотреть, как веселятся солдаты. Сантер присутствовал на банкете, но лишь вначале. Когда стало смеркаться, он покинул площадь. Жан пошел вместе с ним, пивовар еще днем предупредил: «Не теряй меня на банкете из виду. Ты мне понадобишься».

Сантер быстро шагал по главной улице предместья. Он был молчалив и задумчив. У кабачка с вывеской «Золотое солнце» остановился и один вошел в эту небольшую харчевню. Через минуту вышел и сказал:

— Подождем немного. Трое уже здесь, остальные сейчас появятся.

И действительно, вскоре стали подходить один за другим какие-то люди. Их лица в полутьме трудно было разглядеть. Они молча пожимали руку Сантеру и входили в кабачок. Один гражданин держал на плече, как ружье, что-то похожее на длинный шест.

— Это ты, Фурнье? — тихо спросил пивовар.

— Я, Антуан…

— Что ты несешь?

— Знамя. Нужно снять чехол…

— Жан, помоги…

Левассер и Фурнье сняли чехол, развернули полотнище, и Жан, наклонив древко, внес знамя в кабачок. В комнате, освещенной свечами, сидели и негромко разговаривали друзья Сантера. И тут Жан и все, кто находился в кабачке, увидели, что знамя ярко-красного цвета. Зыбкие блики свечей играли на алом полотнище…

— Знамя революции! — воскликнул один из присутствующих. — Оно обагрено кровью жертв…

— Борцов! — поправил кто-то.

— Да! — послышался еще голос. — И немало прольется крови, но мы победим!

Жан вышел на улицу. Сантер сказал:

— Стой здесь и будь начеку! Никто из посторонних не должен войти в кабачок. Если заметишь что-то подозрительное, предупреди меня… Мы будем совещаться. Это очень важно! О нашем разговоре не должна узнать ни одна живая душа…

В харчевне «Золотое солнце» собрались на заседание члены тайной директории готовившегося восстания. Она была назначена Центральным комитетом федератов, созданным двенадцать дней назад. Вместе с Сантером в маленьком кабачке Сент-Антуана были Александр, в прошлом биржевой маклер, командир батальона национальной гвардии в соседнем, на левом берегу Сены, рабочем предместье Сен-Марсо; поляк Лазовский, бывший инспектор мануфактур, капитан канониров этого батальона; эльзасец Вестерман, простой писец из Гагенау, который впоследствии отличится в борьбе с контрреволюционными мятежниками Вандеи; принесший знамя Фурнье, по прозвищу Американец, названный так потому, что некоторое время жил в Сан-Доминго, одной из американских колоний Франции на Антильских островах, и еще несколько мужественных и решительных патриотов. Они говорили о том, как свергнуть с престола Людовика XVI, обсуждали план общего восстания, осады и штурма Тюильрийского дворца, заключения короля в Венсенский замок.

Пока Жан стоял у дверей кабачка, всматриваясь в ночную мглу, прислушиваясь к каждому звуку, каждому шороху, члены тайной директории, склонившись над картой Парижа, договаривались о совместных действиях. Было решено, что вооруженные отряды двинутся тремя колоннами: первая по Сент-Антуанской улице направится прямо к королевскому дворцу, вторая овладеет ратушей на Гревской площади, третья, выйдя из Сен-Марсельского предместья, проследует через мост Людовика XV и соединится с первой колонной на площади, названной в честь этого короля, у сада Тюильри. А затем все вместе атакуют дворец…

Когда совещание окончилось, члены директории тотчас разошлись. Сантер и Жан возвращались домой вместе.

— Скоро ударим в набат! — сказал пивовар.

— Дядя Антуан, вы меня не забудьте…

— Не забуду…

Однако оперативный план восстания, принятый в кабачке «Золотое солнце», не был осуществлен. Двору удалось узнать об этом плане, и от него пришлось отказаться; сроки восстания были отодвинуты. Король и его окружение, преданные ему войска, швейцарские наемники, дворяне-роялисты стали лихорадочно готовиться к обороне.

Внутренние враги не дремали. Действовали и враги внешние. В начале июля Пруссия, заключившая военный союз с Австрией в феврале 1792 года, вступила в войну против Франции. Прусской армией командовал герцог Брауншвейгский. К пруссакам присоединился корпус французских эмигрантов во главе с принцем Конде, шедший под белыми стягами монархии. Австрия, находившаяся в состоянии войны с революционной Францией еще с апреля 1792 года, заметно увеличила численность своих солдат в Бельгии. Сардинское королевство тоже направило армию к французской границе. Союзники стремились нанести смертельный удар революционным силам и помочь Людовику XVI укрепить его сильно пошатнувшийся трон.

Законодательное собрание приняло акт, в котором отечество объявлялось в опасности.

22 июля, в воскресенье, в шесть часов утра, прогремел выстрел из вестовой пушки у Нового моста. И этот залп повторялся каждый час до семи часов вечера. В городских кварталах барабанщики били сбор, призывая вооруженных граждан на их посты. На Гревской площади, возле ратуши, собрались все шесть легионов парижской национальной гвардии. И, разбившись на два кортежа, двинулись по городу… Муниципальные чиновники, опоясанные трехцветными шарфами, объявляли на площадях и мостах о том, что родина в опасности. Тысячи парижан вышли на улицы. Люди были взволнованы. Не только женщины, но и мужчины не могли сдержать слез.

Началась запись добровольцев. За два дня в Париже вступили в армию пятнадцать тысяч человек.

Герцог Брауншвейгский издал манифест. (Людовик XVI и Мария-Антуанетта заранее знали об этом манифесте, составленном эмигрантами.) Герцог заявил от имени императора Австрии и короля Пруссии, что их войска осуществят вторжение во Францию, чтобы положить конец анархии и восстановить законную власть, вернуть королю безопасность и свободу. Манифест был составлен в угрожающем, оскорбительном для французов тоне. В нем говорилось, что если король, королева и королевская фамилия подвергнутся малейшему насилию, малейшему оскорблению, то войска союзников «предадут Париж военной экзекуции и полному уничтожению, а бунтовщики, виновные в посягательствах, будут подвергнуты заслуженным наказаниям…».

Этот манифест вскоре стал известен в Париже и вызвал всеобщее возмущение. Имя генералиссимуса герцога Брауншвейгского сделалось ненавистным французскому народу.

Настал час тяжелых испытаний. Приближалась последняя решительная схватка между революцией и королевской властью.

МАРСЕЛЬЦЫ

— Николетта, — сказал утром Симон Левассер, — сегодня прибудут твои земляки.

— Из Марселя?

— Да, из Марселя.

Девочка весело закружилась по комнате.

— Может, я что-либо узнаю об отце. Вдруг попадется кто-нибудь, кто его знает! Дядя Симон, а где будут встречать людей из Марселя?

— Они вступят в город через наше предместье. Их ожидают в полдень. Думаю, что много народа соберется на площади…

— Я обязательно пойду! Вместе с Жаном.

И Николетта посмотрела вопросительно на Левассера-младшего.

— Хорошо, — согласился Жан. — Не будем отставать от других.

— Мне тоже хочется с вами! — сказал Поль. — Давайте и Маркизу возьмем.

— Нет уж! — решительно воспротивился Жан. — Тебя затолкают в толпе, а Маркизе отдавят лапы.

Поль сел на свою скамеечку и заплакал. Собака подбежала к нему и стала лизать в лицо.

К полудню на площади, где была разрушена Бастилия, собрались жители Сент-Антуана. Многие мужчины прихватили с собой пики. Марсельских федератов встречали также члены Якобинского клуба. Их было здесь более тысячи.

Жан и Николетта, протиснувшись вперед, стояли в первом ряду и, разделяя общее нетерпение, ждали, когда покажутся марсельцы. И вот пронесся крик:

— Идут! Идут!

Толпы парижан заволновались, зашумели…

— Марсельцы!..

— Наконец-то!

— Как долго они шли!

— Двадцать семь дней!

— Чего удивляться! Они пересекли всю Францию!..

На улице, ведущей к площади, появился батальон марсельских волонтеров. Они шли плотными рядами. Стучали барабаны. Храбрые южане в сине-красных мундирах, с ружьями за плечами. Молодые, выносливые люди: ремесленники, грузчики, лодочники, рыбаки… Они готовы сражаться и, если понадобится, умереть за революцию. У них загорелые обветренные лица. Они провели столько дней под палящими лучами июльского солнца…

Федераты вступили на площадь с песней. Эту грозную, призывную песню, полную мужества и ликования, в Париже еще не знали. Ее сочинил апрельской ночью того памятного, 1792 года в Страсбурге, при объявлении войны Австрии, двадцатилетний капитан инженерных войск Руже де Лиль. Он написал и слова, и музыку. Это был походный марш Рейнской армии. Один студент-медик, по имени Мирер, исполнил песню свободы на банкете в марсельском клубе «Общество друзей Конституции» по случаю выступления в поход добровольцев. Она так понравилась, что марсельцы стали распевать ее, идя по дорогам страны, сделав гимном своего батальона. Они первыми принесли в Париж марш Руже де Лиля. Скоро он получит название «Марсельезы». Ее узнает и будет петь вся революционная Франция.

Федераты юга твердо ступали по площади, как будто не чувствуя усталости после долгих и утомительных переходов, после многодневного тяжелого пути, и бодро, дружно звучали их мощные, чуть хрипловатые голоса:

Вперед, отечества сыны,

День славы к нам идет,

На рубежах родной страны

Кровавый стяг встает…

Впереди колонны развевалось трехцветное знамя, на котором начертаны слова: «Марсель, свобода или смерть». На полотнище изображены также форт на скале и под ним несколько пушек и мортир. На древко надет красный колпак.

Послушайте, как над полями

Ревет свирепый их солдат,—

Тираны там не пощадят

Ни дев, ни жен с их сыновьями…

К оружью, граждане, вперед, сомкни ряды!

Пусть вражья кровь напоит борозды

Родной земли!

Жители рабочего предместья, якобинцы, санкюлоты радостно приветствовали марсельцев. Николетта жадно всматривалась в худые, потемневшие от загара лица проходивших мимо нее солдат-добровольцев. Они, отвечая на приветствия, кричали:

— Да здравствует свобода!

— Да здравствует народ!

Марсельцы улыбались, бросали на встречавших их людей доброжелательные взгляды.

— Куда они идут? — спросил Левассер у стоявшего рядом с ним гражданина.

— Не знаю, — ответил тот. — Хорошо бы им промаршировать вблизи дворца. Уверен, это не доставило бы удовольствия королю!

— Да, если бы Капет увидел их, — раздался голос сзади, — то у него сразу испортилось бы настроение… Но федераты идут сейчас к мэрии на Гревскую площадь.

Николетта слышала этот разговор.

— Пойдем, Жан, тоже на Гревскую площадь.

И они поспешили вслед за уходящим батальоном, за двумя пушками, которые везли от самого Марселя измученные лошади.

Перед ратушей была сделана остановка. Командир дал команду разойтись. Строй распался. Солдаты разбрелись по площади, стояли группами, беседуя, обмениваясь впечатлениями. Большинство их оказалось в Париже впервые.

Девочка шла по площади вместе с Жаном. Кто среди этих темноволосых темпераментных южан может знать ее отца? Вполне вероятно, что такого человека здесь вообще нет! Или есть, но она пройдет мимо него… Наконец, набравшись храбрости, Николетта подошла к одному из федератов:

— Скажите, не слышали ли вы в Марселе о нотариусе Мишеле Леблане?

— Нет, дочка, — ответил солдат. — А ты спроси еще кого-нибудь. Ведь нас здесь много…

Другой марселец, к которому она обратилась с таким же вопросом, покачал головой. Третий тоже ничего не мог сказать.

— Пойдем, Жан, домой… — грустно промолвила Николетта.

— Не горюй, — стал утешать ее Левассер. — Твой отец уже должен получить наше письмо. Скоро придет от него ответ, или, вероятнее всего, он сам приедет. Представляешь, открывается дверь, и входит…

— Неужели так будет?

— Не сомневаюсь.

— А я уж перестала верить, что увижу его…

В тот день все Сент-Антуанское предместье да и весь Париж говорили о марсельцах, которые вошли в город, распевая новую песню, гимн революции, наполнявший сердца безудержной отвагой.

— Ну как марсельские федераты? — спросил вечером Симон сына и Николетту. — Ведь герои! Таким молодцам сам черт не страшен, а что уж говорить о толстяке Капете… Но что же вы молчите, носы повесили?

— Мы разговаривали с несколькими солдатами, — сказал Жан. — Но все без толку… Никто его не знает.

— Ах, вот оно что… Но ведь несколько солдат — это еще не батальон. Я вот что предлагаю. Давай, Жан, завтра пойдем на Антенское шоссе, в казарму, где разместились марсельцы, и хорошенько расспросим их. Поговорим с командирами. Твой отец, Николетта, нотариус. Не может быть, чтобы его никто не знал… Поэтому, девочка, не падай духом, приободрись и ложись спокойно спать. Утро вечера мудренее…

И Симон, притронувшись своими загрубевшими от работы пальцами к нежным смуглым щекам Николетты, вытер на них слезинки.

ВСТРЕЧА

Антенское шоссе протянулось за улицей Сент-Оноре. Жан с отцом пришли туда на следующий день в полдень. Но часовой, охранявший вход в казарму, не пропустил их.

— Кто такие? — сурово спросил он.

— Я Симон Левассер, столяр, член секции Кенз-Вен, что в Сент-Антуанском предместье. А это сын мой Жан… Я санкюлот, брал Бастилию…

— Что из того? Пускать посторонних не велено.

— Послушай, товарищ, нам очень нужно. Понимаешь? Нужно…

— Да что вы хотите?

— Надо поговорить с солдатами, с командиром Муассоном…

— Нашего командира сейчас здесь нет.

— А помощник?

— Гарнье на месте.

— Ну вот видишь… Помоги, брат! Здесь, в Париже, затерялась одна девочка из Марселя. Мы хотим узнать об ее отце. Ты сам из Марселя или из селения?

— Я горожанин, — ответил солдат. — Кровельщик я. Такое у меня ремесло…

— Может, ты ненароком слыхал о человеке, которого зовут Мишель Леблан?

— Нет, не приходилось.

— Он нотариус.

— Мы кровельщики. Нотариусов не знаем… Но я могу позвать Гарнье…

Пришел помощник командира батальона, молча выслушал столяра.

— Как зовут отца девочки? — переспросил он.

— Мишель Леблан.

— Мишель Леблан… Знакомая фамилия… Где-то я ее слышал. У нас больше пятисот солдат, и я, конечно, не могу всех знать по фамилии. Пойдемте со мной…

Жан и его отец вошли вместе с Гарнье в помещение казармы. Они увидели федератов в мундирах и белых нательных рубахах, койки, покрытые серыми одеялами, солдатские ранцы, ружья. Кто неумело, по-мужски орудуя иглой, чинил одежду, кто чистил шомполом дуло, кто перебирал, разглядывал кремни, кто складывал в лядунку патроны…

Гарнье вызвал писаря и велел ему принести списки батальона. Жан затаив дыхание смотрел, как командир водит пальцем, сверху вниз, по ротным спискам добровольцев. Неожиданно палец Гарнье остановился, замер.

— Вот, — сказал он. — Леблан Мишель — вторая рота… Ведь я вам говорил, что эта фамилия мне знакома. Ну, а уж в лицо я этого Леблана непременно знаю…

— Покажите, — попросил Жан, все еще не веря, что им сразу так повезло. Ведь они и не предполагали даже, что отец Николетты окажется в числе прибывших в Париж марсельцев. Возможно ли такое?

Да, черным по белому, красивым писарским почерком выведены эта фамилия и имя.

Жан все еще сомневался:

— А если все же это не тот человек, который нас интересует?

— В самом деле! — сказал столяр. — Вот, например, я… Моя фамилия Левассер. И конечно, в Париже очень много Левассеров. Думаю, что и Лебланов в Марселе немало…

— Сейчас вы поговорите с ним и узнаете, тот это Леблан, который вам нужен, или не тот.

И вот подошел высокий сухощавый человек в солдатском мундире. Он с удивлением посмотрел на Двух штатских — немолодого мужчину и похожего на него подростка.

— Вы Мишель Леблан? — спросил его Симон.

— Да, это я. Что вам угодно?

— Мы хотим кое-что сообщить…

Жан заметил: какая-то тревога промелькнула в темных глазах марсельца.

— Слушаю вас.

— Но прежде скажите: у вас есть дочь?

— Да! Да!.. — Леблан шагнул к столяру и в волнении схватил его за руку. — Вам что-то известно о моей дочери? Уже полгода, как она исчезла, пропала… Где она? Что с ней? Что вы знаете о ее судьбе? Да говорите, говорите, ради бога!.. Умоляю вас!

— Ее зовут…

— Николетта…

— Все правильно! Значит, вы и есть тот самый человек, о котором мы спрашивали. Успокойтесь, гражданин Леблан… Ваша Николетта жива и здорова, она в Париже и живет в моем доме. И вы скоро, надеюсь сегодня же, ее увидите!

— О небо! — вскричал марселец и бросился обнимать Симона и Жана. — Какое счастье! Какую радостную весть вы принесли!..

Гарнье поздравил солдата. Скоро вся казарма, все, кто здесь находился, узнали, что произошло. Товарищи окружили Мишеля, кто-то сказал, что это доброе предзнаменование — счастливое событие, случившееся на следующий же день после вступления батальона в Париж, — сулит им удачу… Возвратившийся из города командир батальона Франсуа Муассон тоже поздравил Леблана и разрешил ему тотчас же отправиться к дочери.

Симон Левассер был человек предусмотрительный и решил воспользоваться благоприятным моментом для того, чтобы обратиться к командиру марсельцев с просьбой:

— Гражданин Муассон, раз уж так все хорошо получилось: ваш солдат нашел свою дочку, то разрешите ему остановиться у меня, хоть на несколько дней. Он будет ночевать, а все остальное время проводить здесь, среди товарищей, выполнять свой солдатский долг. Пусть побудет с дочерью. Столько времени не видел!

Муассон разрешил.

По дороге в предместье Мишель Леблан успел все узнать о Николетте. Он горячо благодарил Жана…

— Нам помог негр Доминик. — Левассер-младший не стал преувеличивать свою роль в спасении девочки. — Если бы не он, неизвестно еще, как бы все обернулось…

Они уже приближались к дому.

— Надо подготовить Николетту, — сказал Симон, — внезапная встреча может сильно взволновать ее. Ты, сынок, иди вперед, поговори со своей подружкой…

Увидев Жана, Николетта кинулась к нему с вопросом:

— Ну как?

— Мы разговаривали с помощником командира батальона Гарнье… — начал осторожно, издалека Левассер.

— И что он сказал? Не знает отца?

— Не совсем так…

— Что все-таки сказал этот Гарнье? Отец в Марселе? Он здоров? С ним ничего не случилось? Почему не ответил на письмо?

— Успокойся, Николетта. Не задавай сразу столько вопросов. Я расскажу все, как было.

— Тогда рассказывай. Чего ты тянешь?

— Так вот… Пришли мы на Антенское шоссе, что за улицей Сент-Оноре. Ты знаешь эту улицу, там гостиница «Прованс», где живут Памела и Доминик, мы там были…

— При чем тут гостиница?

— Слушай дальше. Подходим мы с отцом к казарме, а часовой нас не пускает. Мы стали его уговаривать, просить. Тогда он позвал Гарнье…

— Того самого?

— Да. Гарнье велел часовому пропустить нас в казарму…

— А дальше? Дальше что было? Ты, Жан, рассказываешь все по капельке… Это на тебя не похоже. Ты скрываешь от меня что-то?

— Говорю чистую правду. Одним словом, Николетта, Гарнье приказал принести списки батальона и нашел в них Мишеля Леблана!

— Не может быть!..

— Представь себе…

— Однофамилец?

— Нет, Николетта. Ты только не волнуйся. Это твой отец!..

— Жан! Жан! Как тебе не стыдно! Ты смеешься надо мной? Разыгрываешь меня?..

— Что ты, глупенькая… Как я могу смеяться над тобой? Разве с этим шутят?

— Но ведь мой отец не солдат и никогда не был солдатом…

— Ты права, но не совсем. Нотариус Мишель Леблан месяц назад в Марселе вступил добровольцем в батальон федератов, и теперь он вместе с батальоном в Париже. Понимаешь, в Париже! Он здесь, и скоро ты увидишь его…

— Когда?

— Через несколько минут!

Мишель Леблан не вошел — он вбежал, ворвался в комнату. Схватил Николетту, приподнял и стал целовать в лицо, в волосы, в шею…

— Николетта!.. Дочка!.. Николетта!

Они оба плакали от счастья, а в углу на табуретке плакала Франсуаза. Ведь не всегда плохо, когда люди плачут. Разные бывают слезы… Навсегда запомнилась Жану эта сцена: марселец, обняв Николетту, прижал ее к себе, мать улыбается сквозь слезы, отец стоит, держа погасшую трубку, Поль, воспользовавшись общим смятением, прикасается ручонкой к сабле Мишеля, а проворная Маркиза бегает, носится по комнате, и лишь один рыжий Капет спокойно и невозмутимо лежит на плетеном стуле с видом мудреца, который все видел, все знает и уже ничему-ничему не удивляется.

ПОСТОЯЛЕЦ, КОТОРОМУ ВСЕ РАДЫ

Теперь в комнате пахло кожей, оружейным маслом. Поль сильно привязался к Леблану и, когда тот появлялся, не отходил от него. Мишель показывал ему ружье, саблю, сумку, в которой лежали патроны, длинные бумажные гильзы, начиненные порохом и свинцовой пулей… Франсуаза пугалась и просила убрать эти опасные штуки подальше. Папаша Симон посмеивался. Жан был горд, что в их доме живет марсельский федерат. Мама Франсуаза радовалась, что Николетта встретилась с отцом. Она относилась к ней с материнской нежностью. О Мишеле Леблане говорила: «Наш марселец» — и, рассказывая о нем соседкам, так и называла его.

Отец Николетты был высок ростом, строен и красив. Мундир хорошо сидел на нем. Казалось, он давно служил в армии, участвовал в походах. Но в его облике, поведении не было той грубоватости, что присуща бывалому солдату. Черты смуглого от рождения лица тонки и изящны. Нос с горбинкой. Большие черные глаза добры и задумчивы…

Мишель рассказал о том, что пришлось ему пережить, о походе в Париж.

— Когда, вернувшись домой, я не обнаружил Николетты, — сказал он, — то не знал, что и подумать. Все вещи стояли на своих обычных местах, — значит, никто из посторонних не входил к нам. Стал расспрашивать соседей, не известно ли им, куда делась дочь? Они отвечали, что вчера утром видели ее, а после она не попадалась им на глаза. В страшной тревоге провел я ночь и наутро отправился в город, надеясь что-нибудь разузнать. Обратился в мэрию. Но тщетно… Николетта исчезла! Прошел еще один день, другой, третий… Прошла неделя… Она так и не появилась. Трудно описать вам мое отчаяние! Я одолжил у соседа лошадь и верхом объездил окрестности, побывал в разных селениях. Ничего утешительного для себя я так и не смог узнать.

И все эти месяцы, после того как пропала Николетта, — продолжал Леблан, — провел в каком-то оцепенении. Жизнь потеряла для меня всякий смысл. Я не мог примириться с тем, что потерял дочь. Порой мне хотелось выть по-волчьи, кричать, биться головой о стену… Но время залечивает даже самые страшные душевные раны. Постепенно боль притупилась. Я начал бывать в городе. И вот, узнав, что добровольцы вступают в отряд, направляющийся в Париж на подмогу нашим братьям, пришел в муниципалитет и попросил, чтобы меня записали. «Я лишился дочери, — думал я, — одинок… Ничто не удерживает меня больше в Марселе. Я могу распоряжаться собой. С первых дней революции — я на ее стороне. Буду сражаться за свободу!»

Второго июля мы выступили в поход, покинули Марсель, наш родной город, где трудно найти человека, который не питал бы ненависти к королевской власти. Мы все республиканцы, против монархии. В батальоне было 516 человек. Народ провожал нас. Мы взяли с собой две пушки и три повозки, нагруженные разным багажом. Шли берегом вдоль стремительной полноводной Роны, совершали переходы, ночуя в деревнях, небольших городах, под открытым небом. Я смотрел на звезды и думал о том, что ждет меня, думал о своей жизни, печальной судьбе, о тебе, моя Николетта… Вспоминал, как хорошо и весело жилось нам, пока не случилось это несчастье…

Марселец замолчал и опустил голову. Все с интересом и волнением слушали его рассказ. Николетта сидела на деревянной скамеечке Поля и не сводила глаз с отца. Франсуаза вздыхала и всхлипывала. Симон ходил по комнате. Мадлен Флери, приехавшая навестить сына, хотя и спешила, как всегда, в театр, все же задержалась, чтобы дослушать до конца эту историю.

— Что же вы замолчали? — спросила она марсельца.

— Да почти все уже рассказал… Мы шли и распевали новую песню. Она очень нравилась жителям тех мест, где мы проходили. Они начинали подпевать, подхватывая ее… Товарищи мои танцевали фарандолу. Наконец на двадцать седьмой день мы пришли в деревню Шарантон. Там переночевали, а на следующее утро, вернее, в полдень вступили в столицу. Остальное вам известно…

— Об этом можно написать пьесу, драму, — задумчиво произнесла Мадлен.

— Возможно… В последнее время я начал размышлять о будущем, мечтать. Я мечтаю о новой Франции, где не будет разделения на богатых и бедных, не будет нищеты и несправедливости, голода и страданий, где навсегда воцарятся свобода и равенство, где все люди будут счастливы, будут работать, трудиться, жить по совести, по законам добра и братства, воспитывать детей и радоваться солнцу, свету дня, украшать землю делом рук своих и разума. Революция должна приблизить это время всеобщего благоденствия. И вот почему я прошел пешком пол-Франции и оказался здесь, в Париже. Я хочу защищать революцию, потому что она — это наше будущее, наша надежда, наш идеал. И готов отдать ради нее жизнь. Я выполню свой долг. Ведь мы рождаемся для того, чтобы совершить что-то хорошее, полезное, нужное, добрый поступок, деяние, подвиг, оставить след в памяти людей…

— Наши враги, — сказал Симон Левассер, — боятся федератов: и тех, кто находится в Париже, и тех, кто остается пока в лагере в Суассоне. Но особенно, Мишель, они опасаются марсельцев. Еще когда вы были в пути, роялисты старались вас оклеветать, очернить в глазах народа. Хотели запугать граждан. О чем они только не писали, какие только слухи не распускали! И что ваш батальон, все ваши восемь рот состоят из клейменых каторжников, бежавших из тюрем Тулона, и что многие из вас — разбойники, высадившиеся на побережье Средиземного моря… Уверяли, что, двигаясь на север, вы наводите на всех ужас, занимаетесь грабежами, хватаете все, что попадет под руку…

— Какое гнусное вранье! Что же касается того, что роялисты боятся нас, то для этого у них есть основание: они знают, что пощады им от нас не будет! Мои товарищи рвутся в бой! Нужно свергнуть короля с престола! Терпение народа иссякло. Король не оправдал доверия граждан. Больше ждать нельзя. Иначе будет поздно! Дальнейшее промедление может нас погубить…

— Патриоты настроены решительно. Вчера в церковь Воспитательного дома, где мы проводим общие собрания нашей секции, принесли связки пик. И мужчины быстро их разобрали.

— Хорошо, что граждане вооружаются. Настанет час, когда потребуются не только ружья и пушки, но и пики, ножи, дубины…

— И даже каминные щипцы? — спросила не без иронии Мадлен. — Правда, Симон?

— Конечно! Каминные щипцы — тоже оружие. Только ты, сестра, забываешь, что в домах наших кварталов нет каминов, а поэтому нет и каминных щипцов.

— А у меня есть камин! — весело, с вызовом проговорила актриса.

— Ну ты у нас аристократка!

— Я такая же аристократка, как ты — маршал Франции… Я не аристократка. Я актриса! И если понадобится, сумею выступить в роли маркизы или графини. Для меня это не составит труда. А сразу после этого сыграть роль прачки или рыночной торговки…

— И королеву могла бы изобразить? — подзадорил Мадлен брат.

— Марию-Антуанетту? Вполне! Надену богатое платье, приму горделивую осанку… Вот так…

И Флери, перевоплотившись в королеву, вскинула голову и обвела присутствующих холодным, Надменным взглядом.

— Ведь и вправду похожа на Австриячку! — поразилась Франсуаза.

— Похожа, — согласился ее муж. — Только, сестричка, не советую тебе выступать в этой роли. Тебя закидают тухлыми яйцами.

Все засмеялись.

— Мадлен, — сказал Симон Левассер, — ты легкомысленна, как все актрисы. Мы говорим о серьезных вещах, а ты…

— Может, мне хочется вас развеселить!

— Зачем? У нас и так хорошее настроение. Дела наши идут неплохо. Санкюлоты, члены секций, федераты объединяются для совместных действий. Мы — вооруженный народ, мы — сила!

— Марсельцы не подведут! — сказал Мишель Леблан. — Мои товарищи — напористые, отчаянно храбрые люди. На днях два наших солдата пришли в мэрию и потребовали, чтобы им выдали патроны, поскольку запас их в батальоне ограничен. Муниципальный офицер, к которому они обратились, медлил с ответом, и тогда один из них выхватил пистолет и приставил дуло к своему виску: «Патронов! И немедленно! Иначе я пущу в себя пулю!» Это сразу подействовало, и было дано распоряжение выдать батальону пять тысяч боевых патронов.

— Если у вас все такие, как этот солдат, — заметил Симон, — то нашим врагам несдобровать, и теперь я понимаю, почему вас так боятся роялисты…

ЗАПИСКА ОТ ПАМЕЛЫ

Отца не было дома, и Жан в мансарде строгал на верстаке доску, собираясь изготовить полку для кухни. Николетта вместе с Полем смотрела, как работает Левассер, как весело стучит по доске рубанок, как вылезает из него пахучая белая стружка. Ленивый Капет покинул свое привычное любимое место под верстаком и, подняв, распушив хвост, ходил по тесной мастерской.

— Жан! — донесся снизу, из комнаты, голос Франсуазы. — Тут тебя спрашивают.

— Кто же может меня спрашивать?

— Это, наверное, Пьер, — обрадовалась Николетта.

— Нет. Тогда бы мама сказала.

Жан спустился по лестнице и увидел незнакомого мальчика в серой курточке.

— Вы Жан Левассер?

— Да. Зачем я тебе?

— Вам записка. Вот… — И мальчик протянул сложенный вдвое листок.

— Записка? От кого?

— Там написано.

«Дорогой Жан, — стал читать про себя Левассер, — вы и ваш друг Пьер — самые близкие мне люди в огромном, как море, Париже. Мне необходимо срочно вас повидать, чтобы посоветоваться по одному весьма важному и неотложному вопросу. Очень прошу прийти ко мне в гостиницу». И подпись: «Памела Клерон».

«Раз Памела прислала записку с посыльным, — подумал Жан, — значит, дело действительно важное и срочное. Нужно быстрей идти…»

— Что это за бумажку тебе принесли? — спросила с любопытством Франсуаза.

— Письмо от Памелы.

— От какой еще Памелы?

— Неужели ты не помнишь? Она приходила к нам с негром Домиником…

— Так бы сразу и сказал. Только разве ее зовут Памелой? Странное имя… И что же она пишет?

— Что-то стряслось у них. Просит прийти…

— Ох, Жан, смотри не попади снова в какую-нибудь историю. Я так боюсь за тебя!

— Не бойся! Не маленький…

Левассер, выйдя на улицу, отправился сначала к Пьеру.

День был жаркий и душный. В небе застыли тяжелые, громоздкие облака, похожие на стадо причудливых белых слонов. Танкрэ оказался дома. Жан прочитал ему коротенькое письмо креолки.

Они сразу, без промедления пошли на улицу Сент-Оноре, где в отеле «Прованс» их ждала дочь колониста Клерона. Пьер подгонял друга:

— Быстрей! Не отставай! Сказать по правде, Жан, мне очень хочется увидеть Памелу. Ведь я не встречал ее с тех пор, как мы ехали вместе в «ночном горшке»… Какая она красивая! И добрая… Хотела дать несколько экю для папаши, чтобы он не отдубасил меня за лодку… У нее в волосах была красная гвоздика… Помнишь, Жан?

И разоткровенничавшийся, размечтавшийся Танкрэ замедлил шаг и остановился, словно забыв о том, что нужно торопиться. Рыжеватый, веснушчатый Пьер стоял и улыбался, часто моргая белесыми ресницами.

— Ты что? — дернул его за рукав Жан. — То несся как угорелый, а теперь замер как истукан.

И тут Пьер, как это было уже не раз, вдруг заговорил стихами:

Буду дерзкий, буду смелый!

Заслужу любовь Памелы…

— Чудак! Тоже мне поэт… Ну ладно, пошли…

Памела обрадовалась их приходу. Она была в желтом платье, в том самом, какое было на ней, когда она появилась на постоялом дворе. Оно так шло к ее смуглому лицу и черным вьющимся волосам…

— Что случилось? — спросил Жан.

— Доминик заболел…

— Такой великан заболел?

— Да, и великаны болеют. Ведь они такие же люди, как все…

— Что с ним?

— Пойдемте к нему. Он сам расскажет…

Они пошли в соседний номер, где жил слуга креолки. Доминик лежал на кушетке на спине, подложив под голову руки и приподняв колени, потому что кушетка была недостаточно длинна для его роста, и если бы он вытянул ноги, то они стали бы свисать… Увидев вошедших к нему Памелу и гостей, он сел и хотел подняться, но девушка остановила его:

— Не вставай, Доминик. Наши друзья тебя простят. Ведь ты болен, а больным полагается лежать.

— Нет, я не могу лежать в вашем присутствии. Разрешите мне сидеть, и сами садитесь.

Памела и оба подростка расположились возле него на стульях.

— Что с тобой, Доминик? — спросил Жан. — Что у тебя болит?

— Душа болит, друзья мои…

— Посмотрите, как осунулось у него лицо, — сказала Памела. — Он плохо ест, редко выходит на улицу, почти все время лежит и смотрит в потолок.

— А это оттого, моя добрая госпожа, что у меня душа болит…

— Вот заладил — душа, душа… — не очень-то вежливо заметил Танкрэ. — А как она болит, если уж на то пошло?

— Ноет… Грустно мне и скучно…

— Это дело поправимое. Мы тебя, Доминик, сейчас развеселим.

— Нет, друг мой. Когда душа…

— Опять!..

— Ну хорошо. Я скажу, отчего заболел, хотя если быть откровенным, то у меня ничто не болит в отдельности: ни голова, ни грудь, ни бок, ни живот… И все же я болен. Меня тоска гложет, и не дает покоя одна мысль…

— Какая мысль?

— Что я здесь никому не нужен…

— И даже Памеле?

— О, Памеле я буду служить до конца своих дней… Но мне хотелось бы приносить пользу людям. Революции… Все чем-то заняты, что-то делают. Вот, например, отец Жана гражданин Симон…

— Да, отцу скучать не приходится, — сказал Левассер. — Он член секции Кенз-Вен.

— Вот видишь… А я…

— Но, Доминик, осталось ждать совсем немного, — таинственно понизил голос Жан. — Скоро Париж снова восстанет, чтобы навсегда покончить с королевской властью. Иначе зачем прибыли к нам марсельцы, другие федераты? Зачем беспрерывно, каждый день, с вечера до поздней ночи, заседают секции? Зачем… — Он хотел рассказать о секретном совещании в кабачке «Золотое солнце» в ту ночь, когда Сантер велел ему стоять у входа в харчевню, о развернутом красном знамени, которое пламенело, переливалось при свечах алым цветом, но вовремя спохватился. — Одним словом, скоро и для тебя, Доминик, найдется занятие. Недаром у тебя красный колпак… — И Жан показал на головной убор патриотов, красовавшийся на видном месте, на небольшом столе. — Ты тоже санкюлот…

— Санкюлот в гостинице? — усмехнулся негр. — Печальное зрелище…

— До поры до времени…

И внезапно Жана осенило:

— Мне пришла в голову одна идея! Почему бы тебе, Доминик, не вступить в батальон национальной гвардии? Например, в батальон нашего предместья, секции Кенз-Вен, которым командует Сантер. Сам Сантер!

— Дельная мысль! — сказал Пьер. — И тогда твою болезнь как рукой снимет…

— Вы так считаете, друзья? — Доминик сразу оживился, поднялся с кушетки и заходил по комнате. — Вы считаете, что я должен вступить в батальон национальной гвардии? А что думает об этом моя дорогая хозяйка?

— Тебе решать. Ты свободный человек…

Негр остановился, задумавшись, похожий на огромное темное изваяние, и через минуту с волнением спросил Жана:

— И если я вступлю в батальон, мне дадут ружье?

— Обязательно!

— И саблю?

— Непременно!

— И мундир?

— Вне всякого сомнения!

— Но вдруг меня не примут? Вдруг откажут?

— Я поговорю с отцом. А отец передаст твою просьбу Сантеру. Впрочем, я и сам могу сказать Сантеру, он меня хорошо знает… — не удержался Жан от того, чтобы немного не прихвастнуть.

— И все же, — подмигнул Пьер креолке, — пусть с Сантером поговорит твой отец…

Когда они вышли на улицу, уже вечерело, слышалось глухое рокотание грома.

— Идем скорей! — сказал Жан. — Будет гроза.

— Я люблю грозу! — громко провозгласил Пьер. — Когда гроза, мне весело. Я не боюсь грозы!

— Я тоже не боюсь. Но зачем мокнуть под ливнем?

— Послушай, Жан. Я хочу тебе кое-что сказать…

— Что именно?

— Не будешь надо мной смеяться? Обещаешь?

— Обещаю.

— Я вот о чем думаю. Поступлю я добровольцем в армию, отправлюсь на войну, буду участвовать в сражениях… Совершу подвиг. Меня произведут в офицеры. И я вернусь в Париж и… женюсь на Памеле!

— Что, что ты сказал? — Жан закатился со смеху. — Женишься на Памеле?

— Эх ты, обещал не смеяться…

— Я не мог удержаться…

— Разве, по-твоему, я не могу жениться на Памеле?

— Пойди спроси у нее — можешь или не можешь…

— Что ты! Разве я могу об этом спросить? Да и зачем сейчас спрашивать? Ты не понял меня. Ведь не теперь, а через несколько лет, когда я стану офицером и, может быть…

— Генералом?

— А что? Может, и генералом. Если не убьют, конечно…

— И Памела будет тебя ждать, пока ты не станешь генералом?

— Думаешь, не будет? Только, Жан, прошу тебя, ей ни слова! Если проговоришься, если хоть намекнешь — нашей дружбе конец! Понял?

В потемневшем небе ослепительным зигзагом сверкнула молния. Точно пушечный залп ударил гром. Упали первые тяжелые капли дождя. И тут они услышали знакомую песню. Это была «Марсельеза». Не обращая внимания на грозу, как бы бросая вызов небу, по улице шагал батальон марсельцев. При блеске молний, под грозные раскаты грома шли смуглые южане в синих мундирах и пели яростную песнь революции:

Вперед, отечества сыны,

День славы к нам идет…

Впереди — их командир Муассон, а в одной из шеренг, с краю, — высокий и стройный Мишель Леблан, отец Николетты. Он смотрел прямо перед собой и не заметил Жана, остановившегося с товарищем на опустевшей улице.

СЕКЦИЯ ПОСТАНОВИЛА…

Они ждали Доминика в половине шестого вечера у церкви Воспитательного дома. Жан сообщил отцу, что негр хочет вступить в национальную гвардию, и столяр рассказал об этом Сантеру. Пивовар велел передать Доминику, чтобы он пришел на собрание секции Кенз-Вен и что собрание решит, как с ним быть.

Жан и Пьер еще издали увидели бывшего слугу плантатора Клерона. Он спешил, очевидно боясь опоздать, и на голове его красным пятном выделялся фригийский колпак, который подарил ему ткач из Сент-Антуанского предместья. Они вошли в церковь, где проходили собрания секции. Здесь было прохладно и довольно сумрачно. На дубовых скамьях с высокими спинками сидели граждане — члены секции Кенз-Вен, вблизи входа на трибунах, простых, грубо сколоченных лавках, — публика, которой недавно разрешили присутствовать на секционных собраниях: в большинстве своем женщины и подростки. Стол председателя покрыт тяжелой темной скатертью. На столе — два канделябра с зажженными свечами.

Симон Левассер заметил сына и его друзей и подозвал их к себе: возле него оказались свободные места. Люди еще входили в церковь и рассаживались, чувствуя себя здесь привычно, как дома.

Большинство парижских секций выражало тогда интересы народных масс. Некоторые из них были революционными по своему духу, и прежде всего секция Кенз-Вен в Сент-Антуанском предместье и секция Гобеленов в предместье Сен-Марсо, где жили рабочие королевской зеркальной мануфактуры и большой мануфактуры гобеленов. Летом 1792 году секции стали играть важную роль в политической борьбе. Они заседали ежедневно, и их граждане — в первую очередь рабочие, ремесленники, мастеровые — призывали к самым решительным действиям.

Самовольно устранив имевшиеся прежде ограничения, секции дали возможность бедноте, трудовому люду свободно и беспрепятственно вступать в батальоны национальной гвардии.

Только что выбранный председатель собрания подошел к столу и позвонил колокольчиком, призывая к тишине и порядку. Он сказал, что сегодня обсуждается вопрос о низложении короля. Шум одобрения прошел по рядам. На трибуне раздались голоса:

— Правильно! Низложить Капета!

— Он и Австриячка в сговоре с пруссаками!

— Они готовят над нами расправу!

— Тише, граждане! — поднял руку председатель. — Прошу членов секции высказываться по этому вопросу. Кто хочет говорить первым?

Начались дебаты. Все единодушно требовали отрешить Людовика XVI от власти. Сидевший за отдельным столом секретарь, который был избран вместе с председателем, записывал речи ораторов. Граждане аплодировали, выражая свое согласие с выступавшими. Сент-антуанцы, собравшиеся в этот августовский вечер в церкви Воспитательного дома, хорошо понимали: теперь решается судьба революции — либо, покончив с королем и монархией, она окрепнет, наберет новую силу и пойдет дальше, либо будет растоптана врагами.

И именно этого — низложения Бурбона, а также созыва Национального конвента — несколько дней назад потребовал в своей речи Максимилиан Робеспьер, выступая в Якобинском клубе.

Дальние углы церкви были погружены в полумрак, и огонь свечей в канделябрах мигал, колебался от легкого ветерка, сквозившего через раскрытые двери, освещая неспокойные, озабоченные лица. Председатель стал читать решение секции Кенз-Вен, и голос его громко и отчетливо раздавался под высоким церковным сводом:

— «Секция будет терпеливо и мирно ждать до 11 часов вечера будущего четверга ответа Национального собрания о низложении короля, но если к 11 часам вечера будущего четверга Законодательный корпус не выскажется о судьбе короля, не воздаст должное справедливости и праву народа, то в тот же день, в полночь, ударят в набат, пробьют общий сбор и все разом восстанут…»

— Какое сегодня число? — спросил Пьер, сидевший между Домиником и Жаном.

— Четвертое, суббота, — ответил молодой Левассер.

— Четвертое августа, значит…

— Это значит, что, если через пять дней Собрание не выскажется за низложение короля, тогда произойдет восстание!

— Верно говоришь, — заметил папаша Симон, — это может начаться в ночь с девятого на десятое. С четверга на пятницу… Другие секции поддерживают нас. Мы действуем сообща.

— Выходит, гражданин Левассер, — сказал Доминик, — я вовремя решил записаться в батальон национальной гвардии? Через несколько дней здесь, в Париже, будет жарко…

— Вот именно, мой друг.

— Но когда же достопочтенные граждане секции скажут, могу ли я вступить в отряд?

— Немного терпения, дорогой Доминик. Дойдет очередь и до тебя.

В этот момент в церковь Воспитательного дома вошла депутация секции Гравилье. Шедший впереди человек, в черной шляпе с трехцветной кокардой, приблизился к председателю и положил перед ним на стол какую-то бумагу.

— Наша секция, — сказал он, — предлагает немедленно выделить вооруженных людей для охраны застав и просит вас поддержать это предложение, последовать нашему примеру.

Собрание продолжалось. Заменили догоревшие в канделябрах свечи. Было уже девять часов вечера. Часть публики, в основном женщины, обремененные домашними делами и заботами, покинула церковь.

Наконец, председатель объявил:

— Теперь послушаем гражданина Симона Левассера, члена нашей секции. Мы все хорошо его знаем…

— Знаем, знаем!

— Говори, Симон! Что ты хочешь нам сказать?

— Эй, Симон, а где твоя трубка? Ты ведь никогда с ней не расстаешься…

— Трубка при мне или я при ней, — пошутил столяр, подходя к столу председателя. — Только курить в церкви не полагается. Не будем нарушать обычая… Я хочу вам сказать, граждане, немного, совсем немного. Вот здесь, среди нас, находится патриот Доминик. Он был рабом и приехал в Париж с острова Мартиники… Да некоторые, возможно, его видели. Он уже бывал в нашем предместье, на Сент-Антуанской улице. Ну-ка, Доминик, покажись собранию.

Негр встал и повернулся лицом к членам секции и публике. В знак приветствия и дружбы он поднял обе руки, сжал их и потряс над головой. Потом взял свой красный колпак и поцеловал его на виду у всех.

— Можете сесть, гражданин, — сказал председатель.

— Патриот Доминик, — продолжал Симон Левассер, — негр, он родился и вырос в колонии. Он наш друг, такой же санкюлот, как и все мы… Доминик, граждане, обращается к вам с просьбой. Он хочет вступить в наш батальон национальной гвардии. Я говорил с Сантером. Он не возражает. Сказал — пусть решает собрание секции. Мое мнение, если хотите знать, — зачислить Доминика в народную гвардию…

— Пусть вступает!

— Такие люди нам нужны!

— Гигант!

— Он один может тащить за собой пушку!

— Но он чернокожий! — крикнул кто-то из задних рядов. — Он негр!

— И что из этого? — спокойно возразил Симон. — Да, он негр, у него темная кожа. А у тебя белая. Так что же, по-твоему, поэтому он хуже тебя? Цвет кожи, приятель, здесь ни при чем. Можно быть белым и в то же время весьма и весьма скверным человеком, и можно быть черным, таким черным, что чернее и не придумаешь, и быть благородным, с чистой совестью. Впрочем, я не хотел тебя обидеть…

В церкви послышался смех.

— Я хочу только сказать, — серьезно заметил Левассер, — что все мы братья, все боремся за то, чтобы народу жилось хорошо и свободно. И Доминик хочет быть вместе с нами, он рвется в бой. Так кем же мы будем, если оттолкнем его от себя? Нельзя этого допустить! Правильно я говорю? Вы согласны со мной, граждане?

— Согласны!

— Нечего раздумывать!

— Принять негра в батальон нашей гвардии!

Симон Левассер отошел от стола председателя и вернулся к своим. Он сел рядом с Домиником, который, слушая одобрительные крики, растерянно улыбался, и дружески похлопал его по колену.

Председатель собрания, владелец небольшой переплетной мастерской, сказал, протянув руку туда, где сидел гость с далекой Мартиники:

— Гражданин Доминик, собрание секции Кенз-Вен решило позволить вам вступить в батальон Воспитательного дома. Поздравляю! Поздравляю от всего сердца! А ты пиши, — напомнил он секретарю, который вел протокол, низко наклонив над листом бумаги свою голову с русыми взъерошенными волосами.

Члены секции и публика, которая еще не разошлась, зашумели, вставая со своих мест, чтобы вновь увидеть негра. На стенах церкви, в отблесках дрожащего пламени свечей, заплясали тени. Доминик снова поднялся и стал слегка кланяться, поворачиваясь в разные стороны. Шум голосов усилился.

Председатель отчаянно затряс колокольчиком. Постепенно все угомонились, сели на свои места.

— Собрание не кончилось, — сказал переплетчик, — у нас есть еще ряд вопросов. Теперь…

— Постой-ка! — остановил его кто-то из присутствовавших. — А мундир?

— Какой еще мундир?

— Как какой? Где взять мундир такого большого размера? Нет таких мундиров!

Жан не утерпел и, вскочив, крикнул:

— Ничего страшного! Мундир для Доминика сошьет портной. Снимет мерки и сошьет. Если надо будет — за один день!

— О, Жан! У тебя мудрая голова! — похвалил юношу Доминик.

Когда они вышли из церкви, было уже поздно. Темно-синий бархат неба был утыкан крошечными золочеными гвоздиками несметных звезд. Легкий ветерок гулял вдоль нагретых за день домов, над теплыми камнями мостовой.

— Итак, друзья мои, сегодня одним национальным гвардейцем стало больше! — весело сказал Симон Левассер, обнимая новоиспеченного солдата батальона Сент-Антуанского предместья.

«Я ПОКАЖУ ВАМ ВСЕ…»

Жан зачерпнул ковшиком воды из ведра, чтобы полить на руки Николетте, приготовившейся умываться, но в это время во дворе появился соседский петух.

Он был великолепен, этот старый драчун и забияка огненной окраски! С достоинством ступал, настороженно поворачивая в разные стороны маленькую голову с крепким клювом и свесившимся набок лиловым гребешком. Николетта, полюбовавшись красавцем, взяла кусочек мыла, и Жан плеснул из ковша в ее розовые ладони. Намылив руки, она положила обмылок рядом, на камень. Вода лилась сверкающе-стеклянной струей…

Петух между тем подошел к девочке и стал клевать мыло. Очевидно, оно показалось ему вкусным… Николетта оттолкнула его ногой. И тогда… шумно хлопая крыльями, он взлетел, опустился ей на плечи и клюнул в затылок… Она закричала, стараясь скинуть его с себя… Жан бросился на помощь. С трудом удалось ему избавить ее от разъяренной птицы. Выскочившая из дома Маркиза с громким лаем начала носиться за петухом, кружившим по двору. Николетта плакала, на ее тонкой смуглой шее краснели царапины от когтистых петушиных лап. Франсуаза схватила метлу и тоже погналась за злодеем. Собака, почувствовав поддержку, с еще более пронзительным лаем устремилась на врага. Наконец лютый соседский петух, горланивший на рассвете, был с позором изгнан, и от него, как напоминание о схватке, осталось на темных торцах, которыми был вымощен двор, несколько багряных перьев…

Левассер сбегал в дом, схватил свою чистую, выстиранную мамой Франсуазой рубашку, оторвал от подола лоскут полотна и, быстро спустившись во двор, приложил его к царапинам на шее Николетты. К счастью, они оказались неглубокими, пустяковыми, и вот девочка уже улыбается, рассказывая Жану и Франсуазе о том, как она перепугалась, когда петух набросился на нее, налетел подобно коршуну.

Спокойствие было восстановлено. Но тут все увидели входившего через нишу ворот во двор Доминика. Вошел не просто Доминик — вошел бравый солдат. На нем синий форменный сюртук национального гвардейца с красным воротником, на ногах — белые гетры, на голове — треуголка. Темное лицо его сияло — счастливое и довольное. Негру не терпелось показать себя в новом, сшитом по заказу мундире. Франсуаза ахнула от восхищения. Николетта, казавшаяся такой маленькой по сравнению с Домиником, потрогала золоченую пуговицу.

— Какая красивая! Как блестит!..

— Да, детка. — Негр провел по пуговицам своей большой рукой, будто вырезанной из черного тропического дерева. — Они новые. Оттого и блестят.

— Как жаль, — сказала Франсуаза, — что Симона нет дома, ушел куда-то спозаранку. Ему было бы приятно увидеть вас в форме, гражданин Доминик.

— Вам нравится мундир? Мне, признаться, тоже. И скажу вам, друзья, по секрету, это подарок моей доброй госпожи. Памела заплатила портному.

Жан и Николетта пошли проводить Доминика. Поль, глядевший на него, как на чудо, как на сказочного богатыря, увязался за ними. Вместе с Маркизой. На улице все обращали внимание на гвардейца-негра. Некоторые сент-антуанцы узнавали его, дружески приветствовали:

— Здравствуйте, патриот Доминик!

— Здравствуйте, гражданин! — отвечал бывший раб и приветливо кивал головой в треуголке.

Одна молодая женщина высунулась из окна, что-то крикнула и послала ему воздушный поцелуй. Доминик, смутившись, глядел на незнакомку в окне. И пока он раздумывал, как поступить, Жан вывел его из затруднения: сам ответил красавице несколькими воздушными поцелуями… Николетта, в коротком полотняном платье, вела за руку Поля. Маркиза бежала впереди, будто она гуляла одна, вполне самостоятельно, и эти люди, шедшие сзади, не имели к ней никакого отношения…

В начале улицы Риволи, которая была как бы продолжением Сент-Антуанской улицы, Доминик подошел к торговке фруктами и купил три крупных желтовато-румяных персика. Для малыша Поля, для Николетты и для Жана. Они остановились, чтобы полакомиться нежными, сладкими плодами. Под шершавой кожицей персика, покрытого пушком, таилась сочная, ароматная мякоть, как бы вобравшая в себя горячие лучи солнца, свежесть прозрачного деревенского воздуха, холодок чистых родников и ручьев. И персики были такие большие, что не сразу можно было нащупать зубами их твердую как камень, всю в извилинах косточку.

Маркиза, сидя на задних лапах, смотрела зачарованно, как эта троица с таким удовольствием ест, должно быть, что-то очень-очень вкусное. Доминик достал из кармана маленький кусочек сахару и, нагнувшись, протянул собачке.

— Я специально взял для нее, но, когда пришел к вам, забыл угостить…

Благодарно вилявшая хвостом Маркиза быстро грызла сахар, он хрустел на ее острых зубах. Потом она долго облизывалась.

— Да, сахар… — задумчиво произнес Доминик. — Я знаю, что это такое. Знаю, как нелегко он достается. Обнаженные по пояс спины работающих на плантациях рабов блестят от пота… Да… Нужно вырастить сахарный тростник, срезать его, собрать урожай. А потом отвезти на завод. Сахарные заводы на Мартинике тоже принадлежат белым хозяевам. Разные у нас заводы, есть большие, а есть маленькие. На маленьких с полсотни рабочих, а на больших — в несколько раз больше.

— Доминик, а как из тростника получается сахар? — спросила любознательная Николетта.

— Я и сам толком не знаю. Знаю только, что для этого нужны особые мельницы, перегонные кубы, разные такие штуки для очистки, сушильные камеры… Они есть на каждом заводе.

— Что бы мы еще увидели на Мартинике?

— Многое, деточка. Очень многое… Наш остров такой красивый! Но люди, мои собратья, несчастны… А природа прекрасна! Какие горы, долины, поля, леса, деревья, цветы, морской берег! Наше море… Пойдемте, я расскажу…

И Доминик стал рассказывать друзьям о своей родине, которую любил и не забывал. И, слушая негра, Жан видел перед собой далекий остров с роскошной тропической природой, его лесистые холмы, зеленые поля, плантации, яркие цветы. Видел негритянские хижины на изрезанном, с изгибами и излучинами морском берегу, среди высоких кокосовых пальм, бананов, видел заросли бамбука, опутанные лианами деревья, фруктовые сады…

— Как было бы хорошо, — заметил Доминик, — если бы после того, как наша революция окончательно победит, мы все вместе, друзья мои, отправились на Мартинику! Сядем на корабль и поплывем в сторону теплых южных морей… Вы не возражаете против такого путешествия?

— Что ты, Доминик! Это так интересно! Я согласен…

— Я тоже согласна! — объявила Николетта.

— А как же я? — грустно спросил Поль. — Вы не возьмете меня?

— Возьмем, малыш. Обязательно возьмем! Я покажу вам всё… Только должен предупредить: у нас очень жарко и душно, часто идут дожди, ливни…

— Ничего, мы привыкнем, — сказал Жан.

— Но у нас бывают ураганы. Бешеный ветер разрушает хижины, сносит крыши с домов, валит деревья. Небо темнеет, гром гремит… Все заливает… Будто море поднялось в небо и обрушилось на землю!

— Буря нас тоже не испугает. Да и продолжается она не так уж долго.

— Конечно, ураган пронесется, умчится куда-то и море постепенно успокоится. А наутро вроде и не было никакой бури: голубое небо, солнце и щебечут птицы… Да, но я еще не сказал вам, что люди на нашем острове очень страдают ночью от укусов москитов. Их неисчислимые полчища…

— Москиты? Что это такое? — спросила Николетта.

— Я знаю, — поспешил ответить Жан. — Это такие мелкие насекомые, вроде комаров. Они сосут кровь у человека и животных. И этим питаются…

— Совершенно верно, — подтвердил Доминик. — Очень зловредные насекомые. И знаете, я заметил, что они предпочитают кусать белых — наверно, у белых более нежная и тонкая кожа, чем у нас, негров… Но все же вы побывайте на Мартинике… Ну, спасибо, друзья, что проводили. А теперь возвращайтесь домой. Мне кажется, Поль устал…

Ребята простились с национальным гвардейцем и повернули назад. Жан ясно представил себе, как они выйдут на корабле в открытое море, как он будет стоять рядом с Николеттой на палубе и смотреть на синий простор, на небо и свежий соленый ветер будет дуть им в лицо…

БЫЛА ЯСНАЯ НОЧЬ…

И вот наступило 10 августа 1792 года — день восстания, о котором говорилось в постановлениях секции Кенз-Вен и других революционно настроенных секций.

В ночь на десятое Сент-Антуанское предместье не спало. Бодрствовало и предместье Сен-Марсо. Весь Париж был охвачен волнением. Народ готовился к штурму Тюильри. Санкюлоты, члены столичных секций, федераты-добровольцы, прибывшие из разных городов, батальоны национальной гвардии рабочих окраин — все они, объединив свои силы, решили низложить Бурбона. Покончить раз и навсегда с королевской властью, существовавшей во Франции на протяжении тринадцати веков, считавшейся священной и неприкосновенной. Восстание 10 августа было подготовлено и осуществлено народом, секциями Парижа. Робеспьер, Марат, Дантон и другие видные деятели Якобинского клуба, честные, преданные идеалам революции якобинцы присоединились в этот решающий момент к восставшим, оказали им всемерную поддержку…

Светился огнями в ту ночь и Тюильрийский дворец. Защитники трона — дворяне, рыцари святого Людовика, швейцарская стража, поддерживавшие короля национальные гвардейцы, гренадеры, жандармерия — рассчитывали удержать замок, отразить натиск повстанцев. А король, испуганный и озабоченный, с покатым лбом и тройным подбородком, в небрежно надетом парике, и королева, возбужденная, взволнованная, в темном платье, с волосами, поседевшими год назад, после неудачного бегства и задержания в Варение, с бледным лицом и покрасневшими от слез глазами, надеялись, что хранившие им верность войска сумеют оградить их от неистовства вооруженных толп, этого дикого, разнузданного сброда… Людовик XVI и особенно Мария-Антуанетта, любимая дочь австрийской императрицы Марии-Терезии, возлагали большие надежды на 80-тысячную армию коалиции, состоявшую главным образом из пруссаков и австрийцев, которой командовал герцог Брауншвейгский. Она приближалась к границам Франции, готовясь к вторжению в эту страну, охваченную революционной смутой…

Еще вечером к Жану пришел Пьер. Его куртка была расстегнута, пряди рыжеватых волос прилипли к вспотевшему лбу.

— На улице страшная духотища. Повсюду люди. Никто, видать, не собирается расходиться по домам. Шумно, как днем…

— Я был уверен, что ты придешь, — сказал Жан. — Ждал тебя.

— Как у вас тихо и спокойно… Я не привык к тишине: мачеха почти каждый день ругается с отцом. Вот и сегодня…

— Пьер, у вас разорван рукав, — сделала замечание Николетта.

— Ерунда! Стоит ли обращать внимание на разорванный рукав или оторванную пуговицу, когда, того и гляди, могут оторвать голову…

— Что ты говоришь, Пьер! — ужаснулась Франсуаза. — Кто может оторвать голову? Чью?

— Это я так… К слову пришлось. Пойдем, Жан…

— Куда это вы собрались так поздно?

— Мы погуляем, мама. Если я задержусь, не беспокойся. Завтра наш праздник… Одну ночь перед праздником можно и не поспать.

— Какой еще праздник? Что-то я не припомню…

— Праздник проводов короля…

— Не выдумывай… А то не пущу. Поль уже спит. И мы с Николеттой скоро ляжем…

Друзья вышли на улицу. Была теплая, ясная ночь. Луна поднималась над Парижем. От ее призрачного света звезды, высыпавшие в небе, казались бледными, словно притушенными… Многие окна домов Сент-Антуанской улицы освещены. Возле дверей, у подворотен — вооруженные граждане. Проходят и проезжают пикеты национальной гвардии.

— Идем к церкви, — сказал Жан. — Там все узнаем…

— Который теперь час?

— Наверное, скоро полночь.

— Где бы раздобыть пику? Или, на худой конец, обыкновенную дубину? Не идти же нам против короля с голыми руками…

— Обойдешься без пики… Да тебе с ней и не управиться. Она такая длинная…

Подходя к церкви Воспитательного дома, они услышали далекий басовитый удар колокола. Первый. За ним второй, третий… Понеслись тревожные, призывные звуки набата.

— Как думаешь, где звонят? — спросил Пьер.

Жан пожал плечами.

Это подал свой могучий голос большой бронзовый колокол монастыря Кордельеров на левом берегу Сены, вблизи Нового моста. В церкви монастыря с 1790 года помещался народный клуб Кордельеров, где выступали с речами члены этого клуба — Дантон, Марат, Демулен и другие известные революционеры. Вот уже несколько дней в монастыре был расквартирован батальон марсельцев, покинувший казарму на Антенском шоссе, чтобы быть в центре Парижа. Без четверти двенадцать звонари по личному приказу Дантона начали бить в колокол.

И почти сразу загудели колокола других церквей.

— Вот здорово! Как в деревне… Помнишь, Жан? Сначала чуть свет прокричит один, самый горластый, и неутомимый петух, и тут же в ответ ему заголосят другие…

Теперь начали трезвонить и колокола Сент-Антуанского предместья — церквей святой Маргариты и Воспитательного дома. Грозный набатный гул плыл в эту светлую, ясную ночь над Парижем, призывая к восстанию. Так повелось издавна — набат поднимал народ на борьбу. Разбуженная ударами бронза колоколов ревела, распространяя звуковые волны, будоража сердца людей, взявших в руки оружие…

При звуках набата на главной Сент-Антуанской улице и в примыкавших к ней длинных и глубоких тупиках все пришло в движение. Стоявшие у своих домов жители возбужденно, громко заговорили, заторопились и, шаркая башмаками, зашагали по мостовой, потянулись отовсюду, из глухих улочек и мрачных тупиков, к церкви Воспитательного дома, месту сбора повстанцев предместья.

Санкюлоты кричали:

— Начинается! Начинается!

— Дело пойдет!

— К оружию! К оружию, граждане!

— Долой Бурбона!

— Да здравствует народ!

Застучали барабаны. Не умолкал рев колоколов. Проскакал патруль. Заржала напуганная шумной толпой лошадь. Какой-то бледнолицый человек в красном, заломленном назад колпаке заиграл на флейте… Прошла группа граждан с горящими факелами. Трепетало белесое пламя, бесполезное в эту лунную ночь. И так все хорошо видно… Серебряное сияние луны, мерцание далеких звезд сливались с желтоватыми огнями в окнах, озаряя все вокруг каким-то странным, зыбким светом.

У церкви толпился народ. Невдалеке стояли национальные гвардейцы из батальона предместья.

Жан увидел Сантера. В мундире и треуголке с кокардой, он держал в поводу своего любимого арабского жеребца Счастливчика, покрытого красным суконным чепраком, и объяснял что-то обступившим его патриотам. Гладкая шерсть коня лоснилась, золотисто переливалась в лунном свете.

Левассер и Танкрэ подошли поближе, чтобы услышать, что говорит пивовар.

— Мы не готовы сейчас выступить, — убеждал он своим рокочущим басом собравшихся, поглаживая шелковистую гибкую шею Счастливчика, который нервно вздрагивал и нетерпеливо перебирал стройными ногами. — Я жду батальоны секций Монтрей и Сицилийского короля. Когда они подойдут, у нас будет три батальона. Тогда мы двинемся к замку… Я не могу рисковать, дорогие граждане… Лучше мне самому погибнуть, чем подвергнуть вас риску. Придется подождать. Наберитесь терпения… Мы столько ждали этого дня, столько приложили усилий, чтобы он наконец наступил! Лучше как следует подготовиться к атаке, чем поспешить и провалить все дело. А если мы не захватим дворец, если сторонники и защитники короля разобьют нас, то под угрозой окажется наша революция. Мы потеряем все, что завоевали. Прусская и австрийская армии войдут в Париж и вместе с роялистами устроят нам Варфоломеевскую ночь… Скоро, скоро уже должны появиться батальоны Монтрей и Сицилийского короля…

— Послушай, Жан, о каком он еще короле говорит? Разве мало нам Капета? С одним Бурбоном хлопот не оберешься…

— Чудак! — засмеялся Левассер. — Так называется секция… Сицилийского короля… А на самом деле никакого короля там нет. Просто название.

— А где она, эта секция?

— Недалеко отсюда, на нашем берегу.

— А другая?

— Секция Монтрей тоже тут, в предместье. По соседству… Давай поговорим с Сантером…

И, взяв Пьера за руку, Жан протиснулся к пивовару, поздоровался с ним.

— И ты здесь… Молодец! Кто это с тобой?

— Друг мой Пьер.

— Танкрэ, — представился Пьер. — Сын лодочника.

— Сын лодочника и сын столяра, — улыбнулся командир батальона секции Кенз-Вен. — А я пивовар, сын пивовара. Прекрасная компания! Что вы поделываете?

— Ждем, — сказал Жан. — Как и все…

— И мы пойдем вместе со всеми, — добавил Пьер.

— Я так и думал. Вы славные ребята! Только будьте осторожны. Вам еще рано драться наравне со взрослыми… Но придет и ваш черед. И очень скоро. Родина призовет вас под знамена революции. А пока назначаю вас… назначаю вас… тебя, Жан, моим адъютантом, будешь выполнять мои поручения. Держись около меня, далеко не отходи. А ты, Пьер, будешь барабанщиком. Эй, Жак! — крикнул пивовар. — Дай барабан этому парню…

— Но я никогда не стучал в барабан, — сказал в замешательстве Танкрэ.

— Ничего, научишься. Бей в него вместе с другими барабанщиками. И все будет хорошо…

Национальный гвардеец, по имени Жак, подошел к Пьеру, держа военный барабан, желтый, с двумя голубыми ободками, стянутыми веревкой. Он повесил ему на шею ремень, установил высокий барабан, почти касавшийся колен Пьера, немного наискосок и вручил две деревянные палочки. Танкрэ ударил по туго натянутой, будто литой, беловатой коже, и раздались глубокие, гулкие звуки, вылетевшие из пустого барабанного чрева…

— Везет же тебе, Жан! Ты адъютант, а я всего-навсего барабанщик… А что это такое — адъютант?

— Я и сам толком не знаю, — признался Левассер.

Возле церкви становилось все многолюднее. Только и слышалось со всех сторон: «Сколько можно ждать? Когда в путь?» Но ни один батальон еще не прибыл.

— Пойдем к Доминику, — предложил Жан.

— Где наш доблестный гвардеец?

— Где же ему быть, как не среди солдат национальной гвардии? Видишь — вон они…

Отыскать негра не составило труда. Он был так заметен… Стоял как монумент. В полной экипировке, при сабле.

И вот «монумент» дрогнул и устремился им навстречу.

— Друзья! Как я рад, что снова вижу вас! О Пьер, какой красивый у тебя барабан! Я очень люблю, когда барабанят. Душа радуется, эти звуки волнуют… Хочется веселиться, танцевать, петь!.. Это во мне, наверно, говорит кровь предков. Ведь они — выходцы из Африки…

— Из Африки? — поразился Жан. — Вот бы где еще хотелось мне побывать!

— Тебя-то только там и не хватало! — насмешливо произнес Пьер. — Но, Доминик, выходит, твоя настоящая родина не Мартиника, а эта самая Африка?

— Мартиника тоже родина, я там родился. Но первая родина — Африка…

— Разве может быть у человека две родины?

— Случается… Моих предков работорговцы привезли на корабле с «черным грузом» очень давно, лет полтораста назад. Первые колонисты начали тогда осваивать остров, выжигать леса, удобрять землю пеплом. Они нуждались в рабочей силе… Да, друзья мои… А все-таки как это прекрасно быть барабанщиком!

— Я предпочел бы быть просто солдатом, — сказал Пьер. — Но мне вместо ружья всучили этот здоровенный барабан. Ну что ж… Раз так надо, я не возражаю. Буду стучать палочками. До тех пор, пока не сломаю их или пока не прорвется кожа. Но она такая прочная, как кожа у слона… Доминик, не выгляжу ли я смешно с этой пузатой штукой на животе? Как будто у меня два живота…

— Что ты… Выглядишь превосходно! Правда, Жан?

— Я бы не сказал…

Пьер пропустил обидные слова мимо ушей.

— Жалко, что меня не видит сейчас Памела… Бедняжка!.. Она одна-одинешенька… И скорее всего, не спит. Эти дьявольские колокола кого угодно разбудят… Она проснулась, сидит на кровати. Или подошла к окну… А вдруг ей страшно?

— Моя хозяйка не из пугливых, — сказал негр. — Видели бы вы, как она скачет верхом!

— Как бы мне хотелось, чтобы Памела была сейчас с нами!

— Нет, пусть уж лучше она скучает одна, но не выходит на улицу. Когда людей так много и у них столько оружия — это опасно. Завтра, вернее, сегодня мы овладеем замком, и Памела пойдет на прогулку, будет радоваться вместе со всеми нашей победе…

ПРЕДАТЕЛИ

В четыре часа начало светать. Звезды пропадали в посеревшем небе: словно пробежал неведомый небесный фонарщик и погасил их… И вот уже на востоке, там, где прежде поднималась угрюмая Бастилия, занялась заря. Ее поначалу узкая алая полоска постепенно расширялась, поднималась вверх, и скоро почти полнеба заполыхало кроваво-красным пожаром…

Первым пришел батальон буржуазной секции Сицилийского короля. Его командир Лабурер, звеня шпорами, подошел к Сантеру.

— Согласно решению моей секции я привел батальон. Но для того лишь, чтобы воспрепятствовать его движению к замку. Крайне рискованно…

— «Крайне рискованно»! «Воспрепятствовать»! — передразнил его пивовар и, задев Лабурера плечом, оттолкнув, поспешил к выстроившемуся батальону.

Жан, помня его приказание, последовал за ним.

Остановившись перед молчаливыми шеренгами солдат, Антуан сорвал с головы треуголку и, размахивая ею, крикнул громовым голосом:

— Граждане! Товарищи! Братья! Слушайте меня. Я пивовар Сантер, командир батальона секции Кенз-Вен. Мы стоим здесь, на площади возле церкви, всю ночь, ждем вас и гвардейцев батальона Монтрей, чтобы вместе двинуться к королевскому дворцу. И вот вы пришли, но ваш командир Лабурер заявил, что не поведет вас к Тюильри и не допустит, чтобы вы направились туда. Лабурер — предатель!.. Я не боюсь произнести это слово.

Сегодня, патриоты, десятого августа, в пятницу, окончательно решится судьба нашей революции. Король должен быть низложен! Нужно спасти Францию! Пруссаки и австрийцы, эмигранты у нашего порога, угрожают вторжением. Роялисты, предатели хотят погубить революцию, расправиться с народом, пролить потоки крови… Если они победят, то превратят деревья Тюильрийского сада в виселицы и воткнут головы санкюлотов на острые прутья ограды… Месть врагов будет ужасна…

Солдаты! Братья! Я призываю вас присоединиться к нам и идти вместе к замку. Не подчиняйтесь приказаниям вашего командира. Он предал интересы народа…

Короткая взволнованная речь Сантера всколыхнула солдат батальона, заставила сделать окончательный выбор.

— Пойдем к замку!

— Лабурер — предатель!

— Слава Сантеру!

Струсивший Лабурер незаметно скрылся.

Было совсем уже светло, когда подошел батальон сент-антуанской секции Монтрей. Его командир Бонно, подобно Лабуреру, тоже пытался удержать своих солдат от выступления, ссылаясь на то, что якобы не хочет нарушить Конституцию. Но его заставили подчиниться народной воле и идти к Тюильри вместе с батальоном.

Теперь все батальоны были налицо. Национальные гвардейцы проверяли оружие, снаряжение, говорили о предстоящем деле — захвате дворца.

К Сантеру подбежал вестовой:

— Батальон Монмартра спускается с холма и идет сюда!

— Хорошее подкрепление! Но ждать его мы не можем. Пора в путь!

И Сантер приказал бить общий сбор. Жан услышал резкую и стремительную барабанную дробь и подумал о том, как, наверное, старается сейчас Пьер, стучит палочками, не желая отстать от других барабанщиков.

Взошло солнце. Утренняя свежесть, первые солнечные лучи подбодрили повстанцев, вселили в них надежду…

Столяр Симон Левассер пробирался в толпе, держа древко с красным знаменем. Широкое полотнище касалось его плеч, как бы обнимая.

— Отец!

— Жан!

Сын прижался к широкой отцовской груди, к куртке, от которой так знакомо и привычно пахло стружками и табаком.

— Давно ты здесь?

— Всю ночь… Я не один. Пьер тоже пришел. Мы видели Доминика. Разговаривали с Сантером…

— Как мать?

— Она не догадалась о том, что затевается.

— Тем лучше… Что сказал вам Сантер?

— Сказал, что родина скоро призовет нас с Пьером… Он назначил Пьера барабанщиком, а меня своим адъютантом.

— Поздравляю!

— Что я должен делать?

— Делай что прикажет Сантер. Вот и все… Слушайся его и не своевольничай. Прощай, сынок! Или лучше — до свидания… Может, встретимся на площади Карусель…

И с этими словами Симон Левассер вместе с красным знаменем исчез в толпе.

Сантер сидел на золотисто-рыжем Счастливчике. Три батальона построены, готовы к выступлению. Тихо, едва заметно шевелятся над солдатскими треуголками штыки. Жители предместья — краснодеревцы, столяры, обойщики, мраморщики, рабочие мануфактур — вооружены пиками, топорами, молотами. Лишь у немногих ружья и сабли.

И вот длинная колонна тронулась с места, пошла по Сент-Антуанской улице, застучали деревянные сабо, затопали солдатские башмаки. Впереди санкюлоты, гвардейцы тащили за собой три пушки. Ехала повозка с порохом и повозка с ядрами. Развевались красные флаги, трехцветные знамена…

Сантер часто оборачивался, оглядывался на далеко растянувшуюся колонну. Жан шел в толпе возле пивовара, медленно ехавшего на коне. Кто-то говорил:

— Идем мы до ратуши, а оттуда — на улицу Сен-Никэз и на Карусельную площадь.

— А батальон Гобеленов?

— Тоже придет туда. И батальон марсельцев, и батальон федератов из Бреста…

— Откуда знаешь?

— Раз говорю, значит, знаю…

— Вот сколько соберется нас на площади! Неужто, граждане, не возьмем дворец?

— Возьмем! Бастилию взяли в восемьдесят девятом. И Тюильри возьмем!..

Оба предместья — Сент-Антуанское и Сен-Марсельское — действительно, должны были соединиться на Карусельной площади, у ворот Королевского двора. Но в то время, когда небольшое войско Сантера еще находилось в пути, батальон секции Гобеленов, которым командовал энергичный биржевой маклер Александр, марсельцы, размещенные в монастыре Кордельеров, и бретонские федераты уже стояли со своими пушками перед замком. Они выступили раньше сент-антуанцев и перешли с левого берега Сены на правый через мост Сен-Мишель и Новый мост.

…Жан был недоволен, чувствовал даже некоторую обиду. Пьер — барабанщик; отец несет знамя и готов сражаться; Доминик в строю гвардейцев. И только он, Жан, остался как бы в стороне. Сантер назначил его адъютантом. Но когда он ему понадобится — неизвестно…

Он продолжал идти за Счастливчиком, на котором восседал солидный, немного грузный Сантер, когда неподалеку от Гревской площади к командиру подошли два муниципальных офицера.

— Гражданин Сантер! — сказал один из них. — Коммуна назначила вас командующим национальной гвардией и требует, чтобы вы немедленно явились в ратушу.

— Но я не могу оставить батальоны, — ответил, несколько растерявшись, пивовар, слезая с лошади.

— Таков приказ новой, только что образованной Коммуны.

— Но где командующий национальной гвардией Мандат?

— Мандат убит. Он совершил предательство!

— Что же он сделал?

— Он расположил преданные королю войска перед ратушей, у аркады Сен-Жан и у Нового моста. Они должны были пропустить отряды предместий, а затем напасть на них сзади, в то время как защитники дворца, швейцарские наемники нанесли бы им удар на Карусельной площади. Вы все оказались бы таким образом в капкане и были бы разгромлены…

— Каков же негодяй, этот Мандат! Я давно подозревал, что он ненавидит революцию, народ и только ждет удобного случая, чтобы осуществить свои коварные замыслы… И все же как я брошу своих солдат? В такой момент, перед самой атакой, когда вот-вот начнут греметь пушки, я должен удалиться в мэрию и сидеть там в безопасности… Что подумают обо мне товарищи?

— Вы обязаны подчиниться приказу, — твердо сказал один из офицеров, а другой добавил сурово:

— Несколько потерянных сейчас минут могут погубить дело революции. Гражданин Сантер, вы назначены новой Коммуной на пост командующего национальной гвардией Парижа единогласно. Вы не смеете отказаться. Не имеете права! Если откажетесь — предадите родину!..

— Хорошо. Я пойду в мэрию. Но прежде отдам распоряжение командиру батальона секции Гобеленов Александру…

Тут же, положив листок бумаги на бронзовый ствол пушки, он написал карандашом несколько слов. И, подозвав Жана, сказал:

— Быстрей на Карусельную площадь! Лети стрелой! Разыщи там Александра и вручи мой приказ. Передай также устно: пусть сейчас же идет сюда, чтобы повести мои батальоны к замку.

НА КАРУСЕЛЬНОЙ ПЛОЩАДИ

Левассер, взяв приказ, припустил чуть ли не бегом на площадь. Он понимал, какое важное и ответственное поручение выполняет. Единственное, о чем сожалел, — что ни отец, ни Пьер ничего не знают и что он не смог сообщить им об этом…

Сантер вместе с муниципальными офицерами направился в Дом коммуны, как называли тогда ратушу.

В ту ночь там произошли важные события. Все началось с того, что накануне поздно вечером состоялось собрание секции Кенз-Вен. На нем присутствовали представители других парижских секций — Пуассоньер, Гобеленов, Монтрей, Гравилье, Моконсей, Попенкур, Арсенала… Прозвучал призыв к восстанию для «немедленного спасения общественного дела»… Было решено, что каждая секция назначит трех комиссаров, и они, собравшись вместе, будут руководить восстанием. С этим решением согласились 28 секций. Их комиссары постепенно, один за другим, начали прибывать в ратушу. Ранним утром 10 августа там возникла повстанческая Коммуна. Она заменила прежнюю, «умеренную», которая стремилась не допустить низложения короля. Новая Коммуна взяла в свои руки всю полноту власти в революционном Париже.

Комиссары сместили командующего национальной гвардией, шестидесятилетнего капитана Мандата, бывшего маркиза. Было зачитано его письмо. В этом письме он приказывал открыть огонь по восставшим с тыла, когда они будут двигаться от Гревской площади к замку. Мандата арестовали. Когда предателя повели в тюрьму Аббатства, кто-то выстрелил в него в упор из пистолета, размозжив голову. Тело бросили в Сену.

Новая Коммуна без колебаний назначила командующим национальной гвардией популярного вожака санкюлотов, героя штурма Бастилии пивовара Антуана Сантера…

…На Карусельной площади собрались солдаты-марсельцы и бретонцы, гвардейцы и санкюлоты Сен-Марсельского предместья. Площадь невелика, окружена большими зданиями. Конюшни короля, отели Лонгвиль, Эльбеф и Брион… За каменной стеной с запертыми главными воротами — молчаливо-настороженный Тюильрийский дворец, где засели защитники королевского трона. В сторону площади обращен центральный павильон дворца. Его называли «павильоном часов»: в верхней части фасада — круглые башенные часы.

Жан чувствовал, как взмокла от пота рубашка, хотелось чуть передохнуть, отдышаться, но он, не теряя ни минуты, расспрашивая граждан, пошел разыскивать командира батальона секции Гобеленов. Он быстро нашел его и передал приказ, сообщив на словах то, что велел сказать Сантер. Александр с отрядом в двести человек тотчас же покинул площадь. В девять утра он снова появится перед замком во главе батальонов Сантера и вооруженных жителей Сент-Антуана.

Левассер подошел к стене, за которой был один из трех внутренних дворов Тюильри. Санкюлоты и федераты начали стучать кулаками и ногами в ворота. Кто-то, размахнувшись, ударил изо всех сил молотом. Но прочные дубовые ворота лишь затряслись.

Человек двадцать швейцарских наемников в красных мундирах взобрались на стену и уселись там, на виду у всех.

— Ишь, красавцы! — закричали из толпы. — Защитнички Капета… Откройте ворота, не то мы их выломаем!..

Недалеко от входа стояли марсельцы. Жан узнал их командира Муассона. Подойдя ближе, увидел Мишеля Леблана. Они не встречались несколько дней: Мишель квартировал теперь с земляками в монастыре Кордельеров.

— Как Николетта? — спросил он.

— Весела и здорова. Играет с Полем во дворе…

— Я скучаю о ней. Мне очень хотелось увидеть ее, побывать у вас, но сам знаешь, какие наступили дни… Не то время, чтобы ходить в гости. Даже к единственной любимой дочери… Скажи, Жан, а твоя милая тетушка Мадлен не навещала вас?

— Давно ее не было. Она очень занята в своем театре. Выступает каждый вечер. Играет и поет. У нее такой голос! Чистый и звонкий, как колокольчик… Вам надо обязательно сходить в театр и увидеть Мадлен на сцене.

— Непременно схожу. Вот возьмем замок, и пойду в театр. Мадлен… Мадлен Флери… — мечтательно произнес Мишель. — Так зовут актрису?

— Да. Мадлен Флери. Звучит, по-моему, неплохо.

— Как музыка… Мадлен красива…

— Пожалуй… Бог, как говорится, не обидел.

— Какие у нее волосы! Я ни у одной из женщин не видел таких волос! Как расплавленное золото… Послушай, Жан, не мог бы ты передать ей…

— Что?

— Если случится…

— Что передать?

— Передай… Нет, не надо. Я передумал. А впрочем…

Но они не смогли закончить этот разговор: командир приказал построить батальон. У ворот поднялась толчея, суматоха. Швейцарец-привратник, то ли поддавшись уговорам осаждающих, то ли испугавшись их бешеного натиска, непрекращающихся ударов, открыл ворота Королевского двора. Марсельцы бросились туда вместе с гвардейцами батальона секции Гобеленов. Они вкатили во двор четыре пушки и нацелили их на окна замка.

ВЫЛАЗКА ШВЕЙЦАРЦЕВ

Жан остался на площади. Она заметно опустела и стала как бы просторнее. Адъютант Сантера ждал оглушительных и раскатистых пушечных залпов, ожесточенной пальбы из ружей, но было тихо. Люди предместья и марсельские федераты проникли на Королевский двор, и он точно поглотил их. Эта тишина казалась странной и зловещей.

Но что это? Какой-то резкий звук. Будто вылетела пробка из бутылки. Из одной и через мгновенье — сразу из нескольких… Зачастили, затрещали выстрелы.

А потом со двора повалил народ. Людской поток стремительно увеличивался. Разгоряченные, потные, гневные лица. Вопли, стоны, яростные крики.

— Ловушка!

— Швейцарцы напали на нас!

— Мы не хотели кровопролития! Не собирались стрелять!

— Можно было мирно договориться!

— Нам ответили свинцом!

Толпы отступавших увлекли Жана за собой. Он побежал вместе со всеми, сам не зная куда. Ружейные выстрелы раздавались все ближе, гремели, отдаваясь в ушах. Над площадью повис сизоватый дым, запахло пороховой гарью. Швейцарцы, приняв боевой порядок, неся знамена с белыми крестами, преследовали бегущих людей, стреляя на ходу. Спасаясь, инсургенты покидали площадь, растекаясь по прилегающим к ней улицам.

Но вылазка швейцарцев не увенчалась успехом.

Загрохотали пушки: канониры стоявших на площади орудий картечью отразили их атаку.

Жан очутился среди солдат и санкюлотов на улице Сен-Никэз, расположенной параллельно Карусельной площади. Люди постепенно приходили в себя, тяжело переживая случившееся.

Один солдат сказал:

— Швейцарцам приказали стрелять офицеры. И они подчинились, потому что у них строгая дисциплина.

— Нам от этого не легче, — заметил другой солдат. — Сколько наших полегло!

— Надо было дождаться Сантера, батальонов с правого берега. Тогда не пришлось бы удирать, как зайцам…

— Да, поспешили… Хотелось побыстрей захватить дворец.

— А что с Муассоном?

— Командир ранен! В ногу…

— Я видел, как его вынесли из замка, а потом со двора…

Жан понял, что находится среди марсельцев.

Федерат, с окровавленной повязкой на голове, говорил, жестикулируя, обращаясь к товарищам и толпившимся вокруг патриотам:

— Ведь все вначале было хорошо. Разве мы желали зла швейцарцам? Они такие же солдаты, как и мы. Из простого люда… Правда, они охраняют короля и получают за это жалованье. Ну и пусть… Каждый зарабатывает на жизнь как может… Мы хотели, чтобы они перешли на нашу сторону. Или чтобы хотя бы не мешали нам подняться по лестнице в покои короля. Не пускали в ход оружие. И солдаты швейцарской стражи с сочувствием отнеслись к нам. Их можно было уговорить…

— Да, так было дело, — подтвердил санкюлот со скуластым лицом. — Я плотовщик. Мы, плотовщики, пришли с баграми… Я вместе со всеми вбежал во двор. Двери в замок открыты. Наши идут туда, и я за ними. Там уже полно народа. Я огляделся. Колонны, высоченный потолок. Светло от солнца. Красиво. У этого Бурбона хорошее жилье… Красные мундиры, скажу я вам, не собирались в нас стрелять. Я своей длинной палкой с крючком на конце зацепил одного за кожаный пояс и притянул к себе. Он смеялся… Мы обнялись…

— А что потом? — спросил Жан, с жадным вниманием слушавший этот разговор.

— Потом, малец, все и началось… — сказал провансалец с серьгами в ушах. — Солдаты стали поддаваться уговорам. Я видел, как Гарнье и Жиро, наши командиры, поднимаются по лестнице к королевской часовне, говорят что-то наемникам… И понимаешь, они заколебались… Ведь внизу, в вестибюле, уже происходило братание. Несколько швейцарцев вышли во двор в обнимку с нашими. Другие в знак дружбы и миролюбия бросали из окон второго этажа патроны… И тогда офицеры дали команду открыть огонь… Солдаты не посмели их ослушаться. Палили из ружей в вестибюле с лестницы. Из окон во двор, где было много наших… Рядом со мной падали товарищи… Что было… что было… Трудно описать! Как уцелел я, не знаю…

— Наши вели себя геройски, — снова заговорил марселец с перевязанной головой. — Бедняга Гоше был смертельно ранен. Я склонился над ним, и он, умирая, сказал: «Поищи в моих карманах, там остались патроны. Возьми их. Они тебе пригодятся…»

— Король во дворце? — спросил кто-то.

— Почем я знаю, — ответил раненый. — Наверное… Замок большой, есть где спрятаться…

Но Людовика XVI уже не было в Тюильри. Он сидел в ложе скорописца в здании Законодательного собрания и ел персик. В этой небольшой нише в стене, позади председательского кресла, логограф, то есть писец, записывал во время заседаний речи депутатов. Теперь этот закуток занимали король и его семья. Пройдя по аллее сада Тюильри, покрытой рано опавшими в том году листьями, Капет явился в манеж искать защиты и спасения у Собрания. Он был в фиолетовом сюртуке (а этот цвет, как считалось тогда, означает траур королей), при шпаге. Фальшивые локоны парика падали ему на плечи. Он ел персик, и пухлые красные щеки его еще больше надувались, шевелились… Мария-Антуанетта держалась по-прежнему гордо и надменно. Нижняя губа на холодном лице слегка оттопырена. В ложе логографа были также королевские дети — голубоглазый белокурый наследник, дофин, с такой же, как у матери, ослепительно белой кожей, юная принцесса и сестра Бурбона — благочестивая, набожная мадам Елизавета…

Король заблаговременно покинул Тюильри, а между тем замок был хорошо защищен. Его обороняли несколько сотен дворян, бывших телохранителей, кавалеров ордена святого Людовика, в темных и цветных сюртуках, раздобывших пистолеты, карабины, мушкетоны, сабли… Около тысячи жандармов в черных мундирах, свыше двух тысяч преданных в той или иной степени национальных гвардейцев, и в их числе готовые идти за короля в огонь и воду гренадеры батальонов Фий-Сен-Тома, Пети-Пер и Бютт-де-Мулен. Даже слугам, дворцовой челяди, раздали кинжалы и пистолеты…

И наконец, девятьсот пятьдесят швейцарских наемников, пользовавшихся репутацией храбрых солдат. Они были из кантонов Берна, Люцерны и Фрибурга, говорили по-немецки. Ими командовал полковник Пфиффер, человек волевой и властный. Офицеры настраивали их против революционного народа Парижа. Спрашивали: «Хороши ли у вас кремни? Хорошо ли заряжены ружья?» И внушали: «Действуйте смело и решительно. Сегодня надо победить!» Солдаты получили по новенькому золотому экю. Вместо положенных по уставу трех боевых патронов каждому выдали по восемьдесят. Туго набиты патронные сумки. Пакеты в карманах.

Первая вылазка швейцарцев на Карусельную площадь показала, что защитники замка в состоянии отразить атаки повстанцев.

Но уже слышался шум и нарастающий гул голосов — это подходило к улице Сен-Никэз войско Сантера, которое вел биржевой маклер Александр. Санкюлоты Сен-Марсо, федераты, бежавшие с площади, воспрянули духом.

— Ура! Предместье идет!

— Подкрепление!

— Зададим жару прихвостням короля!

Толпы отступивших граждан хлынули обратно на площадь. Жан вместе с ними.

ДВОРЕЦ ВЗЯТ!

Площадь кипела и бурлила, как вода в огромном чане. Люди обоих предместий соединились. Все с нетерпением ждали начала новой атаки. Настроение было бодрое. Разнеслась весть, что королевские канониры, отряды конной жандармерии переходят на сторону народа.

Санкюлоты смешались на площади с солдатами. Синие мундиры с красными воротниками и серовато-белая одежда простолюдинов. Темные треуголки и алые, как капли крови, фригийские колпаки, черные шляпы. Сверкающие на солнце штыки, блеск обнаженных сабель. Множество пик. Они колышутся, будто хлебные колосья под набежавшим ветром…

Где отец? Где Пьер, барабанщик Пьер Танкрэ? Где Доминик? Попробуй найди их в этой толчее!

Вид у Жана растерянный. Какой-то гвардеец посоветовал ему:

— Иди домой. Шальная пуля может шлепнуть, и поминай как звали…

Жан хотел сказать, что он — стреляный воробей и попал сюда не случайно, что он адъютант Сантера, принес его приказ командиру батальона секции Гобеленов… Но промолчал. Зачем рассказывать о себе постороннему, незнакомому человеку? Еще не поверит, станет смеяться…

Люди вокруг возмущались:

— Чего медлим? Больше ждать некого.

— Вот он — замок. Перед нами… И ворота открыты… Надо пойти всем вместе, навалиться, и делу конец!

— Ишь какой храбрый! Королевские наемники шутить не будут. Видел, сколько уже убитых и раненых?

— Как только войдем в замок, нужно арестовать Капета.

— Говорят, его там уже нет…

— Где же он?

— В Собрании.

— Ох, не очень-то доверяю я этому Собранию…

— А я не успокоюсь до тех пор, пока Бурбон и Австриячка не окажутся в тюрьме…

— Эх, сир… Спета твоя песенка!

Жан заметил, что в окнах дворца появляются белые облачка. Точно распускаются белые бутоны. Это защитники Тюильри стреляли по площади, заполненной народом.

— Глядите! — закричал санкюлот, потрясая железной палкой. — Они и на крыше…

Пристально всмотревшись, Жан увидел там маленькие красные фигурки, прятавшиеся за каминными трубами и стрелявшие оттуда.

— Сейчас мы им покажем! — сказал солдат.

Он вынул из сумки патрон, разорвал его и стал заряжать ружье, насыпал пороху на полку, закрыл стальное огниво и затолкнул шомполом в ствол круглую свинцовую пулю… Опустившись на колено, он поднял ружье, прицелился и выстрелил. Другие солдаты последовали его примеру. Красные фигурки швейцарцев скрылись за высокими пирамидами кирпичных труб…

Все это было похоже на какую-то детскую забаву, игру. Не верилось, что ружья настоящие и пули тоже настоящие, с которыми шутки плохи…

На куртку Жана опустилась бабочка. Вот чудеса! Откуда она взялась? Залетела по ошибке из Тюильрийского сада? Небольшая, нарядная, она сидела с беспечной доверчивостью у него на груди, и светло-коричневые крылышки ее, с темными пятнами, тихонько вздрагивали. Жан пошевелился, и бабочка вспорхнула, полетела над шумной толпой и скоро исчезла, как бы растворилась в жарком уже, струящемся воздухе…

— Жан! Это ты, черт возьми!..

Левассер повернулся на крик и увидел Пьера. И показалось, что не на площади встретились они, среди выстрелов и гвалта вооруженных толп, а где-нибудь, в тихое мирное время, на берегу Сены, у дома лодочника, или на Сент-Антуанской улице… Хорошо, что друг рядом! В такие минуты быть вдвоем в тысячу раз лучше, чем одному.

— Когда мы шли сюда, — сказал Пьер, — я успел поговорить с Домиником. Знаешь, что он подарил мне, вернее, одолжил на время? Вот!

И Пьер вытащил из-за пояса под курткой пистолет, которым негр напугал до смерти пожилую даму в чепчике из фландрских кружев, когда они возвращались из деревни в дилижансе.

— Дай посмотреть.

— Осторожно, он заряжен… Жалко, что у меня нет к нему патронов. Я могу сделать лишь один выстрел…

Жан подержал в руке пистолет, заглянул в темный смертоносный зрачок дула и с сожалением вернул приятелю.

Пьер взял оружие и небрежно засунул за пояс.

Только тут Жан заметил, что у Танкрэ нет барабана. Он забыл, что тот — барабанщик.

— Где барабан?

— Надоел он мне. Надоело таскать. Я вернул его этому Жаку…

— Но ведь Сантер назначил тебя барабанщиком. А ты бросил инструмент.

— Не бросил, а передал…

— Барабан — твое оружие!

— Что болтаешь! Какое, к чертям, оружие? Пузатый бочонок с натянутой кожей да деревянные палочки… Оружие у меня за поясом!

— Говори что угодно, но ты нарушил приказ командира. В военное время… За это знаешь что бывает?

— Ты мне надоел! И зачем я только тебя встретил?..

Друзья, слово за словом, чуть не поссорились, но внезапно раздавшийся грохот положил конец их перепалке. Это канониры поднесли к пороховым запалам зажженные фитили, открыли картечный огонь по дворцу из пушек обоих предместий, составленных на площади в одну батарею. Мощные удары. Огненные вспышки и пороховой дым.

Начинался штурм Тюильри. Над Королевским двором поднялось густое темное облако.

Патриоты, держа ружья со штыками, длинные пики, снова, во второй уже раз, двинулись к замку. Борьба завязалась во дворе, возле бараков — казарм швейцарцев, вдоль внутренней стены ограды, а потом в вестибюле здания, на широкой мраморной лестнице, в королевских апартаментах. Сражение продолжалось более двух часов.

К полудню дворец был захвачен восставшим народом.

Швейцарцы и дворяне бежали. Они сломали запертую решетку внизу лестницы королевы и выходили по двое через небольшую железную дверь на террасу Тюильрийского сада. Но, отступая по аллеям, попали под огонь гвардейцев и федератов. Пули летели со всех сторон… Некоторые спаслись через разводной мост. Дворяне, хорошо знавшие внутреннее расположение замка, все его секреты, бросились также в галерею Лувра, а оттуда — к потайной лестнице Екатерины Медичи, которая вела на набережную…

ПЬЕР РАСПЕВАЕТ КУПЛЕТЫ

Масса простых людей стекалась отовсюду на Карусельную площадь. Весть о взятии замка разнеслась по всему Парижу. Многие видели утром клубы дыма, поднимавшиеся над Тюильри, с тревогой ждали, чем все это кончится. Каждому не терпелось взглянуть на место сражения, на дворец, в котором бесславно закончилось царствование Людовика XVI. Но это было не простое любопытство. Граждане предместий и окраин беспокоились о своих близких: у многих отцы, мужья, сыновья, братья дрались на этих камнях и, быть может, обагрили их своей кровью. Они бродили по площади, по двору, по аллеям сада, шли в замок, где значительная часть граждан уже побывала во время грандиозной манифестации 20 июня.

Жан и Пьер увидели на Королевском дворе потемневший, закопченный фасад павильона часов с выбоинами от снарядов и ядер, дымящиеся обугленные развалины казарм швейцарцев. Под ногами хрустело разбитое стекло, вылетевшее из окон при обстреле дворца. Лежали убитые в синих и красных мундирах, в одежде санкюлотов. Валялись треуголки, шляпы, фригийские колпаки…

Они подошли к подъезду. Из замка выходили национальные гвардейцы, участвовавшие в захвате Тюильри. У них были возбужденные, выпачканные сажей лица. Солдаты громко разговаривали и смеялись.

— Доминик! — заорал Пьер.

Чернокожий гвардеец остановился. Заметив друзей, закричал:

— Жан, Пьер! Какой день! Какой замечательный день! Замок наш! Победа! Победа!..

И в два прыжка очутился перед ребятами. От него пахло дымом, кисловато-едким порохом и потом. На лбу запеклась кровь.

— Доминик, ты ранен?

— Пустяки. Царапина…

— Ты не видел моего отца?

— Видел, но в самом начале, когда мы вбежали сюда, во двор. Досталось нам, ох как досталось… Враги стреляли не только спереди — из окон замка, но и сзади — из бараков, где засели швейцарцы. Мы могли все погибнуть… И тогда гражданин Симон, твой отец, Жан, крикнул: «Ребята! Скорей хватайте возле этих пушек зарядные картузы, кидайте их в окна бараков и стреляйте туда!..»

— Какие еще картузы? — спросил Пьер.

— Это небольшие мешки с порохом для пушек. Ну вот… Побежал я, схватил два мешка, вернулся к своим, стою и не знаю, что делать… Растерялся… А Симон кричит: «Доминик! Чего ждешь? Бросай картузы в окна! Не то пуля попадет в них, и тебя разнесет на куски!..» Я опомнился и швырнул эти самые картузы. Товарищи мои начали тут же стрелять… Раздался взрыв, стены барака опрокинулись, крыша слетела, огонь, пожар, дым, крики… Бой продолжался. Потом мы ворвались в замок. Но моего друга Симона я больше не видел…

— Ты герой, Доминик! — сказал Пьер. — Взорвал казарму! Но если бы пуля попала в этот… как его… зарядный картуз? Ведь от тебя бы осталось мокрое место…

— Я об этом тогда не думал.

У входа в замок толпился народ. Многим хотелось побывать в нем. Теперь это никому не возбранялось. Каждый желающий мог войти во дворец, осмотреть залы, заглянуть в комнаты короля и членов его семьи и даже посидеть на широкой кровати, скрытой занавесками алькова, где недавно еще видел тревожные сны монарх, любивший весело и беззаботно провести время. Заядлый охотник, убивший на своем веку великое множество фазанов, уток, куропаток, зайцев… До последнего дня своего царствования Людовик XVI и Мария-Антуанетта жили в привычной для них роскоши. Гардероб королевы-модницы, питавшей неумеренную страсть к туалетам, насчитывал сотни пышных парадных платьев из шелка, парчи, муслина, тафты, лионского газа… В шкатулках хранились драгоценности — украшения из бриллиантов, изумрудов, сапфиров, ожерелья из белых и черных жемчужин… Семью Бурбонов обслуживал целый легион слуг: горничные, камердинеры, метрдотели, повара, ламповщики, мальчики для мелких услуг, которым полагалось, например, нести скамеечки для ног королевы… А также — парикмахеры, портные, кружевницы, прачки… Врачи, хирурги, аптекари… И еще — учителя танцев, музыканты, играющие на клавесине, скрипке, арфе… И конечно, целый штат придворных. И капелланы, священники, духовники…

И теперь, в одно жаркое летнее утро, Людовик и его жена, близкие сразу лишились всего этого. Раз и навсегда. Все великолепие королевского двора, придворной жизни растаяло, как мираж…

— Расступитесь, граждане! Расступитесь! — прокричал национальный гвардеец, спускаясь по ступенькам.

За ним понуро брели несколько простолюдинов. Сзади шел солдат с обнаженной саблей.

В одном из задержанных Жан узнал Плешивого. Вот где оказался бродяга из шайки Шольяка!

— Что это за люди? — спросила женщина в старом, вылинявшем платье. — Неужто они защищали короля?

Солдат, шедший впереди, остановился и сказал, обращаясь не только к этой женщине, но и ко всем стоявшим вокруг гражданам:

— Нет, эти люди не защищали короля… Но они совершили мерзкий поступок — пытались украсть золотые жетоны и серебряные кубки… Они проникли во дворец вместе с народом, вместе с честными патриотами и занялись своим гнусным ремеслом. Они опозорили бы нас всех, если бы их не схватили на месте преступления…

— Вот канальи! Наши мужья сражались, умирали, а эти потом являются и начинают грабить! Судя по их лицам — это мошенники и пройдохи, каких еще свет не видывал! Охраняйте их! Как бы не разбежались…

— Не разбегутся! — успокоил гражданку гвардеец. — Мы ведем воров на Вандомскую площадь. Пощады им не будет!

— Хотелось бы знать, — сказал Пьер, — что делает теперь король? Я ему не завидую. Думаю, скверно он себя чувствует… Послушайте, что я сочинил…

И Танкрэ стал громко декламировать, чуть нараспев:

Сидел на пышном троне

Капет-толстяк в короне.

Народ ему пинка поддал,

Король в испуге побежал…

Корона вмиг свалилась,

Со звоном покатилась.

Эх, тру-ля-ля, эх, тру-ля-ля!

Остались мы без короля…

— Ай да Пьер! — поощрил поэта Доминик. — Какая складная песенка! Неужто, друг мой, ты сам придумал?

— Конечно, дядюшка Доминик. Для меня это сущий пустяк…

— Как это — «на троне»… «Капет в короне»… Ну-ка, повтори еще раз. Мне очень понравилась твоя песенка!

И Пьер не без удовольствия прочитал, а вернее, пропел свои незамысловатые куплеты.

Солнце стояло в зените. В замкнутом дворе, обнесенном стеной, дым еще не рассеялся, висел тяжелым облаком. Негр и его юные друзья вышли из ворот на площадь.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МИШЕЛЯ

Доминик увидел своих товарищей — солдат из батальона секции Кенз-Вен и, простившись с Жаном и Пьером, пошел к ним.

— Подожди, Доминик! — остановил его Пьер. — Возьми пистолет. Мне, к сожалению, не пришлось им воспользоваться…

— Так воспользуйся сейчас, — предложил негр. — Пусть это будет салют в честь нашей победы…

— Правильно! Так я и сделаю…

И Пьер, подняв руку с пистолетом, выстрелил в воздух. После чего вернул оружие владельцу. В то утро столько было пальбы, что на этот одиночный выстрел никто не обратил внимания.

Когда приятели остались вдвоем, Пьер сказал:

— Замок взят, король в манеже… Мне здесь больше нечего делать. Пойду домой, расскажу отцу и мачехе, что тут было…

— Да, нужно возвращаться, — согласился Жан. — Но постой… Вон стоят марсельцы. Давай спросим об отце Николетты.

Они подошли к группе федератов из Прованса. Один из них сказал:

— Это тот самый, у кого нашлась в Париже дочка? Я видел его на Королевском дворе. Но что с ним и где он сейчас — не ведаю… Такая была потасовка! Нас разметало в разные стороны. Мы, сынок, потеряли много наших. Говорят — больше двадцати человек…

Жители рабочих окраин подбирали своих раненых и убитых. Они находили их во дворе, на Карусельной площади, в Тюильрийском саду, где стволы деревьев были повреждены, кора вспорота пулями, цветники вытоптаны, а на головы мраморных статуй надеты красные колпаки… Граждане увозили убитых и раненых в свои кварталы.

Но Мишель был здесь, на площади. Он сидел на земле, прислонившись к лафету пушки, и ждал, когда его увезут в госпиталь. Он был ранен в руку, потерял немало крови. Жан с Пьером прошли с другой стороны орудия, почти рядом с марсельцем, но не заметили его. И они так бы и ушли, если бы внимание Пьера не привлекло темное, чугунное, похожее на мяч ядро, валявшееся на брусчатке площади. Он подтолкнул его ногой, и оно покатилось, слегка постукивая по камням. Пьер нагнулся, взял ядро, приподнял и, сгибаясь от тяжести, понес назад, к пушке. Жан тоже вернулся и теперь заметил раненого солдата. Мишель!.. С серым лицом и полузакрытыми глазами, он сидел в накинутом на плечи мундире, прижав к груди правую руку, перевязанную куском окровавленной бумазеи. Левассер наклонился над ним:

— Мишель! Это я, Жан…

Марселец проговорил тихо, не выразив удивления, будто они недавно расстались:

— Это ты, Жан? Хорошо, что пришел. Эта проклятая рука так болит, так ноет… Что-то я совсем ослаб…

— Побудь с ним, — сказал Жан Пьеру. — Я попробую найти повозку. Надо отвезти его к нам домой…

В противоположном конце площади Левассер отыскал колымагу, в которой сидело несколько раненых санкюлотов, как выяснилось, из секции Монтрей Сент-Антуанского предместья. Он попросил распоряжавшуюся здесь женщину, в кофте и юбке из грубого полосатого тика, жену одного из раненых, захватить с собой федерата. Повозка, поскрипывая двумя большими колесами, пересекла площадь и остановилась у пушки, где находились Пьер и Мишель. Марсельца посадили в повозку, и она медленно выехала с площади. Ребята вместе с другими гражданами пошли за этой телегой с высокими деревянными стенками. Ее тащила старая кляча.

Улицы, по которым они двигались, полны ликующих людей. Одно слово у всех на устах — Тюильри! Замок в руках народа! Король и королева — в Собрании, ожидают решения своей участи. Крики, возгласы, веселое оживление. Патриоты обнимаются. Подбрасывают вверх красные колпаки. Все с почтительным уважением смотрят на проезжающую повозку с ремесленниками и рабочими, раненными при захвате дворца.

— Братья! Наши герои! Они пролили свою кровь! Родина их не забудет! Да здравствуют санкюлоты! Да здравствует народ!

Жан решил расспросить раненых, может, они знают что-то об отце. Ведь это люди из Сент-Антуанского предместья, только из другой секции.

— Симон Левассер, столяр? — переспросил один санкюлот. — А кем он тебе доводится?

Жан не стал говорить, что это его отец…

— Знакомый… Из нашего квартала…

— Раз так, то можно сказать. Столяр Симон Левассер убит.

— Не может быть!..

— Увы, убит… Я видел, как в него выстрелил швейцарский офицер и он упал. Пуля пробила голову…

— Что ты мелешь? — возразил другой раненый. — Какой же это столяр Левассер? То был Дидо… Башмачник… Чего зря напугал парнишку? Смотри, он весь побелел… Может, этот столяр — его близкий родственник…

Ехали долго. Наконец повозка остановилась перед домом Жана. Мишелю помогли выйти из нее. Остальных раненых повезли дальше, в кварталы секции Монтрей.

Мама Франсуаза и Николетта проснулись в ту ночь, разбуженные звуками набата, и больше уже не ложились. Утром они с замиранием сердца прислушивались к отдаленному гулу канонады, с нетерпением ждали возвращения Симона и Жана… И теперь Франсуаза бросилась к сыну, обняла, стала ощупывать, как бы стараясь убедиться, что он цел и невредим. Николетта улыбалась и плакала одновременно. Так бывает, когда идет теплый летний дождик и светит солнце… Она радовалась, что отец вернулся живым, но ее пугало его бледное, осунувшееся лицо, окровавленная повязка…

Мишеля уложили в постель. Жана послали за хирургом. Он жил в соседнем квартале. Мадлен Флери (она пришла в полдень, тревожась за брата, зная, что Симон, вне всякого сомнения, участвовал во взятии замка) и Николетта ухаживали за раненым. Актриса, засучив обшитые кружевами рукава своего шелкового платья, бегала на кухню, возвращалась, подходила к окну, смотрела, не идет ли племянник с врачом. Поль, помнивший, как марселец играл с ним, показывал ружье, саблю, сумку с патронами, стоял возле раненого и испуганно смотрел на него.

Наконец Жан привел хирурга. Тот сделал операцию и извлек пулю — казавшийся таким безобидным маленький свинцовый шарик…

А потом, уже к вечеру, вдруг отворилась дверь и вошел Симон Левассер. Спокойно-невозмутимый, как обычно. Словно вернулся от соседа или из церкви Воспитательного дома, с собрания секции Кенз-Вен… Вид, правда, у столяра был измученный, лицо в пятнах копоти, глаза воспалены.

— Как дела, мои дорогие? Я вижу: вы все в сборе… И наша красавица Мадлен здесь… Привет, сестричка! И милый дружок Поль… И Николетта… И Пьер… Мой славный сын Жан… Что ты плачешь, Франсуаза? Зачем плакать? Ведь мы победили… Не плакать надо, жена, а веселиться… Кто это лежит в углу? Мишель? Он ранен?

— О, Симон!.. — жалобно заговорила Франсуаза, утирая слезы кончиком передника. — Я так ждала тебя и Жана. Но Жан давно уже пришел, а тебя все нет и нет… Скажи по правде — это было очень опасно?

— Я бы не сказал… Если и опасно, то самую малость… Ну, постреляли немного и захватили замок. Вот и все…

— А король и Австриячка?

— Думаю, что их отправят в тюрьму — в Консьержери или Тампль… Теперь все, баста! У нас не будет больше короля, не будет монархии. У нас будет республика!

Столяр устало опустился на стул, вытянув ноги в запыленных башмаках, И тут же рыжий пушистый Капет прыгнул к хозяину на колени и улегся, замурлыкав.

— Он тоже ждал меня, — сказал Симон, погладив кота. — Эх, Капет, Капет, вот ты, лентяй, лежишь, нежишься, а тезка твой изгнан из дворца, и не сидеть ему больше в мягких креслах, и не лежать на пуховиках в алькове…

Столяр усмехнулся и обвел взглядом родных и друзей. Он заметил печаль в темных глазах Николетты.

— Не горюй, девочка. Твой отец — настоящий мужчина. Он сражался за свободу, не прятался за чужими спинами… Его ранили, но рана скоро заживет. Молодцы, марсельцы! Славные ребята! Первыми ворвались на Королевский двор, первыми приняли на себя удар…

Мишель Леблан застонал и, очнувшись, открыл глаза. Он попросил пить. Николетта поднесла к его сухим, запекшимся губам фаянсовую кружку с водой. Мадлен осторожно приподняла голову. Марселец с благодарностью посмотрел на дочь и актрису.

— Это вы, Мадлен! — прошептал он. — Как… как я рад, что снова вижу вас…

ТРУДНЫЕ ДНИ

Они вошли — пожилые и совсем молодые люди, безусые юнцы, все пока в гражданском платье, не успевшие надеть мундиры и получить оружие, солдатские ранцы, лядунки для патронов. Они шли по двое, друг за другом, к председательскому месту, и впереди — их командир, сержант с седой головой, державший треуголку в руке. Все, кто находился в церкви Воспитательного дома, зааплодировали, и под высокими сводами гулко раздались крики:

— Да здравствует нация!

— Жить свободными или умереть!

Волонтеры, остановившись, повернулись лицом к собравшимся, и сержант сказал:

— Граждане! Патриоты! Эти люди, которых я привел, — из вашего овеянного славой предместья. Они только что вступили добровольцами в армию. Они станут солдатами. Они будут защищать родину. Я прошу секцию Кенз-Вен взять под свое покровительство и защиту жен и детей этих храбрых граждан, которые отправляются на границу, чтобы разгромить тиранов — врагов свободы…

Эти слова потонули в шумных возгласах одобрения. Тут же к столу председателя быстро подошел, вернее, подкатил низенький полноватый человек и, обратившись к собранию, горячо заговорил:

— Меня зовут Вивье. Я булочник. Многие из вас, наверное, меня знают. Так вот… Торжественно заявляю, что беру на себя заботу о сыне добровольца Моро, моего соседа, который пришел сюда вместе со своими товарищами. Друг Моро, будь спокоен, я позабочусь о твоем маленьком сыне…

Потом начался сбор пожертвований. Они стали поступать от граждан уже вскоре после взятия Бастилии, но теперь, в августовские дни девяносто второго года, поток их особенно возрос. Люди приносили кто что мог — и в секции, и в Собрание…

Один гражданин положил на стол председателя, серебряные пряжки от туфель. Другой — 25 ливров и погремушку сына… Жена слесаря — свой крест и медную ступку. Жена обойщика — несколько рубашек для солдат. Школьник принес небольшой ящик, наполненный медалями. Каменотес — саблю. Ученик гравера — маленькое офицерское ружье, которое подобрал, возможно, после сражения на Королевском дворе или на Карусельной площади…

— Кто еще хочет принести дар родине и революции? — спросил председатель.

— Я! Я хочу! — послышался голосок Николетты, пришедшей на собрание секции вместе с Жаном, Пьером и Памелой.

Девочка поднялась с места и, выбравшись из своего ряда, подбежала к председателю, перед которым на столе лежали разные вещи и деньги.

— Вот!

И она протянула ему что-то в ладони. Это были серебряный наперсток и золотой луидор. Наперсток ей подарила тетушка Франсуаза, а луидор — отец.

— Как тебя зовут?

Она назвала себя.

— Ты из нашего предместья?

— Я живу здесь у друзей.

— Ты чья? Кто твой отец?

— Солдат батальона марсельских федератов.

И снова шумные аплодисменты.

— Теперь уж моя очередь, — решительно произнесла Памела. Она передала председателю блеснувшее желтизной женское украшение.

— Памела Клерон, — громко объявил он, — приносит в дар родине золотой браслет и триста ливров — для полной экипировки трех волонтеров. На эти деньги можно купить все, что нужно солдату.

— Я уже видел эту юную гражданку! — крикнул кто-то. — Она приходила в гости к столяру Левассеру. Вместе с негром, которого мы недавно принимали в наш батальон.

— Это Доминик. Он брал замок!

Отбросив упавшую на глаза прядь волнистых темных волос, креолка сказала:

— Мой отец был убит на Мартинике врагами свободы. Но если бы он был жив, то одобрил бы мой поступок…

Возбужденная, со смуглым румянцем на щеках, она вернулась на свое место, к друзьям.

— Жан, а ты что подаришь? — спросил Левассера Пьер Танкрэ.

— У меня ничего нет подходящего…

— И у меня тоже. В нашем доме пусто. Если что и было, то отец давно пропил… Есть кое-что… Глиняный горшок, корзина для рыбы… Запасные весла. Деревянное распятие, что висит на стене над кроватью, где спят отец с мачехой… Дырявая фетровая шляпа… Белый ночной колпак… Кому все это нужно? Разве что мой красный жилет, который я купил по дешевке в одной лавчонке у Крытого рынка? Да и он уже порван, весь в пятнах… Нет, нам нечего пожертвовать, подарить родине…

— Кроме себя, своей жизни, — сказал Жан.

— Кроме себя… Это верно, — согласился Пьер.

Наступило трудное время. Через девять дней после взятия Тюильри и через шесть после того, как король и его семья были заключены в тюрьму Тампль, старую мрачную башню с бойницами, — 19 августа — прусская армия перешла границу и вступила на территорию Франции. Войска коалиции спешили, пока не поздно, оккупировать страну, раздавить революцию. 23 августа Пруссаки захватили крепость Лонгви и двинулись к Вердену. Они были настроены воинственно, верили в успех. Интервенты и эмигранты с высокомерной издевкой отзывались о солдатах революции, одетых в синюю форму, называли их «синим фарфором». Ближайшее будущее покажет, насколько они ошибались — «фарфор» оказался прочным, как железо, — но в те дни тревога охватила всех патриотов.

Герцог Брауншвейгский с главными силами шел на Париж.

Столица революционной Франции в опасности! И вот над ратушей поднят огромный черный флаг — знак надвигающейся беды. И снова, как в ясную ночь перед взятием дворца, загудел набат. И прогремели выстрелы из вестовых пушек. Был объявлен набор в армию. Тысячи парижан записывались добровольцами. Батальоны волонтеров, готовых умереть за отечество, шли к границе. Они должны были усилить линейные войска. В домах и церквях женщины шили солдатскую форму, мастерили палатки, щипали корпию, которая в те времена заменяла марлю и вату.

Народная революционная Коммуна постановила реквизировать оружие, колокола, бронзу, лошадей, хлеб, фураж, подводы — все, что могло понадобиться для обороны… Были закрыты заставы, через которые люди выезжали и въезжали в Париж. Дантон, выступая в Собрании, потребовал разрешить обыски в домах, чтобы достать припрятанное оружие и арестовать изменников. Он призвал ко всенародной борьбе: «…Пора сказать народу, что он должен всей массой обрушиться на врага… Французский народ захотел быть свободным, и он будет свободным…»

Но ничто, никакие испытания и опасности не могли погасить галльской жизнерадостности и остроумия. Патриоты распевали на улицах новую песню «Карманьолу», родившуюся после захвата Тюильри: «Мадам Вето могла грозить нас всех в Париже истребить, но дело сорвалось у ней — все из-за наших пушкарей…»

А мадам Вето, Мария-Антуанетта, пребывала в это время вместе со своим супругом за толстыми стенами Тампльской башни, охрана которой была поручена командующему национальной гвардией Парижа Антуану Сантеру…

Ранняя осень пришла в Париж. Из-за жаркого лета кроны деревьев преждевременно высохли и пожелтели. Под ногами шуршали опавшие листья. Падали со стуком каштаны…

…Четверо друзей, после пожертвований, принесенных ради спасения родины, покинули церковь и спустились к Сене. Они подошли к воде, мутной, зеленовато-желтой, которая почти незаметно текла к мостам в центральной части города. Веяло сыровато-пресным речным запахом. Они присели на старую, очевидно уже отслужившую свой срок, перевернутую вверх дном лодку. Вода плескалась почти у самых ног. Слышно было, как на плотомойне громко переговариваются, смеются, бьют деревянными вальками по мокрому белью женщины…

— Как отец? — спросил Николетту Пьер.

— Рука заживает. Врач сказал, что через несколько дней снимет повязку. Он вернется в свой батальон. А потом мы уедем в Марсель…

— Это будет нескоро, — сказал Жан.

— Почему?

— Потому что у нас слишком много врагов… И для твоего отца найдется дело в Париже или на фронте. Я слышал, что пруссаки уже подошли к Вердену… А что, тебе так хочется поскорее вернуться домой, в Марсель?

— Не знаю. Конечно, мне и здесь неплохо…

— Вот именно! Оставайся у нас навсегда, на всю жизнь… — с жаром проговорил Пьер. И тут же тихо добавил: — Жаль только, что скоро нам придется расстаться. На некоторое время…

— Как расстаться?

— Да. Представь себе…

— Вы уезжаете?

— Мы решили…

— Ничего мы еще не решили, — не дал ему договорить Жан. — Молчи… Смотрите, вон галиот с солдатами. Куда они плывут?

Все стали глядеть на реку, на галиот с вооруженными людьми… И Николетта уже больше не обращалась к Пьеру с вопросами, не придав, вероятно, его словам особого значения. Но Левассер отвел приятеля в сторону и сердито сказал:

— Кто тебя тянул за язык? Ведь мы договорились пока не разглашать нашу тайну…

— Я нечаянно… Совсем забыл. Да что такого, если она узнает? Можно попросить, чтобы никому не говорила.

— Женщины не умеют хранить секреты. И ты тоже… Если моя мать узнает, что я хочу записаться добровольцем, то зальется слезами и станет умолять, чтобы я остался… Она всего боится…

— А у меня не так. Отец с мачехой, наверно, даже обрадуются… Потому что им больше не придется меня кормить…

— О чем это вы там шепчетесь, как заговорщики? — окликнула их Памела. — Не пора ли нам возвращаться?

— Пора, — сказал Жан.

МАРСОВО ПОЛЕ

Левассер и Танкрэ пришли на Марсово поле в тот день, когда стало известно, что пруссаки захватили крепость Верден. Враг двигался к Парижу. Начало сентября, первого в истории Франции сентября без короля, было очень тревожным. Революция должна либо защитить себя, либо погибнуть… Это ясно понимал каждый патриот. Нужно было оружие, его собирали где могли, искали повсюду; из колоколов и бронзовых статуй святых отливали пушки. Нужны были солдаты. И граждане в Париже и в маленьких деревушках вступали добровольцами в армию.

Вот и сейчас на Марсовом поле шла вербовка солдат. Здесь, на зеленоватой равнине, протянувшейся до самой Сены, в центре Парижа, отмечались революционные праздники, годовщины взятия Бастилии. Теперь тут возвели деревянные помосты, где записывали волонтеров. Многие мужчины явились с женами и детьми. Мелькали белые чепчики. Девушки в скромных бумазейных платьях грызли жареные каштаны. Мальчишки размахивали трехцветными флажками. Где-то пели «Карманьолу»…

Они поднялись на помост и направились к столу, за которым сидело несколько муниципальных офицеров и писарь в круглой шляпе. Позади стола — палатка, украшенная флажками и гирляндами из дубовых листьев. А слева и справа стояли солдаты, держа в руках боевые знамена батальонов.

Левассер волновался, а Танкрэ беспечно тихо насвистывал, словно был уверен, что его непременно возьмут в армию, и, возможно, именно потому, что он почти на голову выше приятеля.

Пьер первым подошел к столу, и один из офицеров его спросил:

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать…

— Уже исполнилось?

— Не совсем… Исполнится в ноябре…

— А ты знаешь, что закон запрещает брать в армию граждан моложе шестнадцати?

— Слышал… Но ведь мне не хватает каких-то двух месяцев…

— Допустим… И все же если мы запишем тебя, то нарушим закон…

— Что закон, когда родина в опасности!

— Он крепкий парень, держится уверенно… — заметил другой офицер.

— И за словом в карман не полезет…

Они стали между собой совещаться, бросая взгляды на Пьера.

— Хорошо, — сказал офицер, первым заговоривший с Танкрэ. — Мы запишем тебя. Но ты еще совсем юнец… И не думай, что через неделю будешь сражаться. Сначала надо стать солдатом. Капралы и сержанты обучат тебя военному ремеслу. Поздравляю!

И офицер, поднявшись из-за стола, пожал ему руку. А писарь записал фамилию и имя и выдал удостоверение о поступлении на военную службу. Счастливый и улыбающийся, рыжеволосый Пьер сошел с помоста.

Жан, расправив плечи и выпрямившись, приблизился к столу и остановился, чуть-чуть приподнявшись на цыпочках.

— Еще один… — с неудовольствием, как это показалось Левассеру, произнес тот самый офицер, который придирчиво отнесся к Пьеру. — Вы что, пришли вместе?

— Да, мы друзья…

— И не станешь ли ты утверждать, что тебе тоже шестнадцать или скоро будет?

— Будет в декабре…

— Нет уж, нет… Ты еще маловат. Подрасти немного…

— Но мне в самом деле в декабре стукнет шестнадцать. Почему вы не верите?

— Верю. Вот когда стукнет, тогда и приходи. Кто следующий?

Но растерявшийся, не ожидавший такой немилости фортуны, Жан не отходил от стола, ноги его будто приросли к месту.

— Я был на Карусельной площади, когда народ атаковал дворец. Я уже понюхал пороху и знаю, как свистят пули…

— Тебе не то еще придется узнать и увидеть, — сказал офицер. — Но всему свое время…

— Разве справедливо разлучать друзей? Одного взяли, а другому отказали…

— Бывает и так… — промолвил несговорчивый офицер и в этот момент приподнялся, здороваясь с кем-то, кто подходил к столу из-за спины подростка.

Жан увидел полную фигуру в синем мундире с эполетами. Командующий национальной гвардией Парижа был в этот день на Марсовом поле и наблюдал, как идет запись волонтеров.

— Жан, и ты хочешь вступить в армию?

— Хочу… Да вот меня не записывают. А Пьера записали…

— Пьер — сын лодочника, которому я велел дать барабан? — вспомнил Сантер, у которого была прекрасная память.

— Да, он здесь… Мы решили записаться вместе. Думали, будем в одном батальоне…

— А отец с матерью знают?

— Отец не станет возражать. А мать я уговорю…

— И все-таки надо было с ними прежде посоветоваться… Мне знаком этот юноша, — сказал пивовар, обращаясь к муниципальным офицерам. — Он невелик ростом, но зато не робкого десятка… Это я могу засвидетельствовать. Жан хорошо выполнил мое поручение, когда мы шли брать Тюильри… Думаю, что его можно записать добровольцем…

Никто не осмелился возразить командующему национальной гвардией. Сантер сам вручил Левассеру удостоверение.

— Ну теперь держись! Туго придется — вспомнишь, как я помог тебе вступить в армию, и помянешь меня недобрым словом. Скажешь себе: «Лучше бы я сидел дома и слонялся по Сент-Антуанской улице…» Солдатская доля сурова, ты сам убедишься в этом…

— Я все вынесу! — сказал Жан, с благодарной любовью, почти с обожанием глядя на Сантера. — Ведь я не один…

— Вот это верно. Посмотри — сколько здесь, на Марсовом поле, волонтеров! Когда все вместе, чувствуешь локоть товарища, то легче переносить трудности и невзгоды. И не так страшно. Недаром говорят — на миру и смерть красна… Разве я, пивовар, не прав? — повернулся Сантер к сидевшим за столом офицерам мэрии. Он говорил, как всегда, громко, своим густым басом, и все его слышали.

— Сущая правда! — сказал строгий офицер и, обращаясь к Жану, проговорил повелительным тоном: — Можешь идти, но подожди внизу вместе с другими добровольцами. Скоро вас отведут в ратушу и там скажут, в какую казарму и в какое время вы должны прибыть завтра…

Жан быстро спустился с помоста.

— Записали? — спросил Пьер.

— Все в порядке!

— Что-то долго с тобой разговаривали…

— Там Сантер!

— Где он?

— Да вон высокий, в мундире с эполетами. Ты же его знаешь…

Добровольцы толпились у подножия амфитеатра. Их собралось уже человек тридцать. Они разговаривали с женами, шутили, некоторые держали на руках маленьких ребятишек.

Сантер сошел с помоста, и его сразу окружили. Он улыбался, разглядывая новобранцев.

— Ну что, ребята, остановим пруссаков и австрийцев? Намнем бока герцогу Брауншвейгскому?

— А ты как думал? Для того мы и пришли сюда. Для того завербовались… — сказал коренастый доброволец с рябым лицом.

— Не сомневаюсь, что так и будет… Эх, вот победит революция, все успокоится, и я снова буду варить пиво… Ведь я пивовар…

— Знаем… Тогда уж, как рассеем врагов и вернемся в Париж, угости нас пивком. Оно, говорят, у тебя отменное…

— Обязательно угощу!

Но не придется ему больше варить пиво. В следующем году он будет участвовать в подавлении контрреволюционного мятежа в Вандее. Он станет генералом, будет командовать республиканской армией.

— Верно ли, что тебе поручили охранять короля и королеву в тюрьме? — спросил волонтер.

— Да. Охрана поручена мне.

— Они не могут убежать?

— Из Тампльской тюрьмы не убежишь… Это тебе не дворец Тюильри. У башни толстые стены и на окошках железные решетки…

— А что будет с Людовиком Последним и Австриячкой?

— Поживем — увидим…

Четыре месяца спустя, в холодное туманное январское утро, Сантер выведет войска на бывшую площадь Людовика XV, названную теперь площадью Революции, раздастся барабанная дробь, и король, признанный виновным в заговоре против свободы нации и в посягательстве на общую безопасность государства, медленно взойдет на эшафот, поддерживаемый аббатом, его духовником…

Муниципальные офицеры собрали только что записавшихся в армию добровольцев, устроили по списку перекличку и повели их в ратушу…

ПРОЩАНИЕ

Батальон волонтеров, направлявшийся к границе, покидая Париж, приближался к воротам Сен-Дени, в северном предместье столицы. Жан шагал, стараясь не сбиться с ноги: несколько занятий по маршировке во дворе казармы еще не научили его чувствовать себя достаточно уверенно в походном строю. Висевший за спиной ранец был тяжеловат, постоянно напоминал о себе. В казарме их экипировали: выдали мундир из дешевого синего сукна, жилет, штаны, черные (на зиму) гетры, грубые солдатские башмаки на гвоздях. Но с того момента, когда Жан надел на себя форму, прошло слишком мало времени, и он еще не привык к ней. Он и Пьер уже познакомились с военным делом, ремеслом солдата. Но это было лишь самое первое знакомство, первые навыки, первые военные упражнения. Помимо маршировки, их учили, как нужно обращаться с оружием, действовать штыком.

Известие о том, что Жан вступил добровольцем в армию, явилось для родителей полной неожиданностью. С отцом проще: он ругал сына главным образом потому, что тот предварительно не посоветовался с ним, не попросил разрешения. Однако по глазам Симона было видно, что он одобряет патриотический поступок Жана, хотя вслух этого не сказал. Мать же страшно разволновалась. «С ума сошел! — кричала она. — Сам, по своей воле идешь на войну! Ты мал еще, тебе еще нет шестнадцати… Сиди дома. Не бросай меня!..» Но материнские слезы и уговоры одуматься, отказаться от ненужной, опасной затеи на Жана не подействовали. Он заявил, что теперь говорить об этом поздно — он вступил в армию, и показал удостоверение. Чтобы хоть немного успокоить жену, столяр сообщил, что Жан и другие новобранцы будут, скорее всего, в резерве, а это совсем не опасно. Но мама Франсуаза продолжала волноваться и переживать и так себя неважно чувствовала, что не смогла даже прийти проводить его к воротам Сен-Дени: Жан простился с ней, а также со своей очаровательной тетушкой Мадлен и Полем накануне, получив разрешение покинуть на короткое время казарму. Мишель Леблан, чья рука почти совсем зажила, уже вернулся к своим марсельцам.

У ворот Сен-Дени, на широкой улице, по обеим сторонам которой протянулись трехэтажные дома, собрался народ. Батальон здесь был остановлен, и новобранцам дали возможность проститься с родными и друзьями. Жан и подошедший к нему Пьер быстро отыскали в толпе папашу Симона, Николетту, национального гвардейца Доминика и Памелу: все вчетвером они стояли у бакалейной лавочки, вблизи монументальных ворот. Левассер и Николетта уже видели Жана в форме, когда он вчера приходил домой, а Памела и Доминик увидели его и Пьера в солдатских мундирах первый раз.

— Вас не узнать! — сказала креолка. — Если бы я встретила вас на улице, то, наверно, прошла бы мимо — так вы изменились…

— Вам военная форма к лицу, — проговорил с улыбкой негр.

— Как, впрочем, и тебе, Доминик, — любезно заметил Жан.

Он не отрывал глаз от отца и друзей. Когда он снова встретится с ними, увидит их? Как жалко, как грустно, как тревожно расставаться с ними, с Парижем, оставлять все родное, привычное, близкое. Ему хотелось навсегда сохранить в памяти образ тоненькой черноглазой Николетты. Она была в белом платье, из-под которого виднелись ее маленькие ножки в плоских туфлях из прюнели. Хотелось запомнить облик смуглолицей креолки с буйными, темными, вьющимися волосами, подвязанными красной лентой.

— Знаете что, — сказала Памела, — я бы охотно отправилась вместе с вами…

— К сожалению, женщин в армию не берут, — вздохнул Пьер.

— А я умею ездить верхом, стрелять из пистолета (меня научил на Мартинике отец). И вообще я ничего не боюсь!

— И все же женщинам не место в армии, — сказал Жан. — Они могут лишь сопровождать войско, как маркитантки, торговки съестными припасами…

— Быть маркитанткой я не согласна!

— Ничего, Памела… Придется тебе остаться в Париже. Мы с Пьером вернемся…

— Но когда? Через месяц, через полгода, через год? Сколько может произойти событий!

— Что может произойти! Николетта немного подрастет. Ты хорошо узнаешь Париж, заведешь новых знакомых…

— Старые друзья лучше новых…

— Значит, ты нас не забудешь?

— Не забуду! Мы с Николеттой будем вас ждать.

— Будем ждать… — печально повторила девочка.

— Что-то вы загрустили, друзья мои, — вступил в разговор столяр. — Грустить не надо… Видите — солнце выглянуло из-за тучи. Оно предвещает нам успех. Мы победим! Врагам нас не одолеть. Они исчезнут. Как исчез граф де Брион, сеньор моей матушки, тот самый, которого вы, Жан и Пьер, имели удовольствие увидеть однажды неподалеку от замка. Граф ускользнул от вас, но зато вы помогли найти оружие и арестовать его подручного Шольяка. Разумеется, при твоей помощи, милая Николетта… Честь вам и хвала!

— Что значит — граф исчез? — спросил Жан.

— Убит… По приговору народного суда в тюрьме Консьержери, куда его заключили после взятия дворца. Казнен вместе с многими дворянами — изменниками и заговорщиками, которые находились в Консьержери и восьми других городских тюрьмах, захваченных народом. Это, конечно, жестоко, но посудите сами… Распространяются слухи о заговоре аристократов, содержащихся в тюрьмах. Всем известно, что пруссаки и австрийцы наступают, идут на Париж. Враги народа готовятся поднять мятеж, собираются нанести удар, когда тысячи мужчин, вступив в армию, покинут столицу и отправятся на фронт. В такой тяжелой и опасной ситуации нужно было обезопасить себя, защитить революцию.

— Но как же все-таки де Брион оказался в тюрьме?

— Очень просто… Как и следовало ожидать, он был в числе дворян, аристократов, защищавших Тюильри, и, когда мы ворвались во дворец, пытался бежать через сад вместе со швейцарцами и роялистами. Он переоделся, надел красный швейцарский мундир, чтобы сойти за простого солдата… И те, кто его схватили, думали, что это один из королевских наемников. Но когда стали обыскивать, увидели, что на нем тонкое белье, которое солдаты не носят… И нашли маленькую голубоватую карточку — пропуск для входа во дворец на имя де Бриона… И не только эту карточку, но и письмо. От одного из роялистов-заговорщиков, которые пытались поднять мятеж на юге. В письме говорилось, что защитники трона должны выступить вместе и покончить с революционной анархией, с «якобинским сбродом», вернуть королю былое могущество. Вот каким образом, друзья, граф попал за решетку…

Но хватит о нем. Поговорим лучше о вас, Жан и Пьер… Что вам сказать, что пожелать? Берегите свою честь санкюлота, солдата революции. И помните, что вы идете вершить новую историю мира!..

Солнце скрылось за серовато-сизым дымчатым облаком, и стал накрапывать дождь. Но вот снова засияли лучи и осветили дома, пеструю толпу, синие мундиры волонтеров.

Чувствуя, что наступают последние минуты перед разлукой, Жан попросил отца поцеловать маму и передать ей, чтобы она не беспокоилась, что он напишет, пришлет письмо. И, взяв за руку Николетту, тихо сказал:

— Живи у нас. Мои родители любят тебя. Видишь — дело затягивается, и неизвестно еще, когда ты сможешь со своим отцом вернуться в Марсель… Мне хотелось бы, чтобы ты дождалась моего возвращения…

Доминик, огромный темнолицый Доминик, которого Жан и Пьер совсем еще недавно повстречали на берегу Сены, но который стал для них дорогим и близким другом, растерянно говорил, обнимая подростков:

— Как же я буду без вас? Я так к вам привык! Так люблю! Я уже немолод… Но у меня нет детей. И никогда не было. Вы будто мои дети, мои сыновья… Я мог бы быть вашим отцом… Когда вы вернетесь — это будет самый счастливый день в моей жизни! Поверьте мне, поверьте своему другу, негру Доминику! Я буду думать о вас и просить бога, если он только существует, чтобы он оградил вас от беды…

Памела протянула Пьеру маленькую записную книжку в красном переплете:

— Я знаю, что ты сочиняешь стихи и песенки. Дарю на память эту книжечку: записывай в нее, что захочешь…

— Судя по тому, как нас муштровали в казарме, — сказал Танкрэ, — мне, наверно, теперь будет не до стихов. Да и пишу я плохо, это Жан у нас грамотей… Но за подарок, дорогая Памела, спасибо. Я никогда не расстанусь с ним…

И Пьер, взяв записную книжку, погладил ее красный кожаный переплет. Ему, должно быть, было приятно, что она находилась в руках Памелы…

Прощание было недолгим. Уже подали команду, и волонтеры начали строиться. Первым обнял сына и Пьера, крепко прижал их к груди столяр Симон. Потом они попали в могучие объятия Доминика. Негр, бывший раб, получивший свободу, штурмовавший Тюильри, долго их не отпускал, словно хотел, чтобы оба подростка почувствовали, как он к ним привязан и как любит. Памела, презиравшая дамское жеманство, сама поцеловала юного Левассера и Танкрэ, мечтавшего стать генералом. Кстати сказать, эта его мечта в ту бурную революционную эпоху вполне могла осуществиться, во всяком случае в ней не было ничего несбыточного. История знает немало примеров, когда простолюдины становились генералами, командовали республиканскими армиями, выигрывали сражения. Генерал Жан-Батист Клебер был сыном каменщика, генерал Лазар Гош — сыном сторожа королевской псарни и в детстве занимался поденной работой у одного садовника в Версале… Так что сын лодочника, если бы у него обнаружились военные способности, вполне мог получить генеральский чин…

Огромные темные глаза Николетты были подернуты влагой, и казалось, слезы вот-вот брызнут, но девочка сдерживала себя, не плакала. Жан взял ее за плечи и поцеловал…

Батальон построился перед аркой ворот, и из толпы раздались крики:

— До свидания, Анри!

— Не забывай нас, Жак!

— Андре, возвращайся скорей с победой!

Новобранцы пошли, мерно стуча тяжелыми башмаками, и Жану захотелось обернуться, бросить последний взгляд на отца и друзей. Но он был в строю, шел в ногу с товарищами и уже знал, что вертеть головой и оборачиваться не полагается…

ПИСЬМО ЖАНА

«Верден. 10 октября 1792 года.

Дорогие мама, папа, Поль и Николетта!

Я пишу вам из освобожденного Вердена. Враг сдал его без боя, так же как и Лонгви, и уже пересек границу, покинул нашу территорию. Жители встретили нас ликованием, песнями, музыкой. Над окнами домов развевались флаги… Сколько событий, сколько впечатлений! Но начну все по порядку…

Мы двигались походной колонной. Идти с тяжелым ранцем за спиной утомительно, и в конце дня мы чуть не падали от усталости. Некоторые новобранцы натерли ноги, стали прихрамывать, и унтер-офицер разрешил им сесть в повозку. Ночевали мы в деревнях, небольших селениях… Еда солдатская грубая, но вкусная, особенно после того как прошагаешь целый день по бесконечной дороге… Мы черпали ложкой похлебку из общего котла. Кроме похлебки, получали увесистый ломоть хлеба и кусок вареного мяса. Это называется порцией. Все это запивали чистой холодной водой. Крестьяне относились к нам хорошо, спрашивали о короле, о том, куда и зачем мы идем, желали нам удачи, чтобы мы поскорей остановили и разбили неприятеля… Некоторые бойкие ребята из нашего батальона любезничали с крестьянскими девушками…

Я уже работал на кухне, не раз был часовым. Должен признаться, что стоять одному в ночной темноте, хоть и с ружьем, страшновато! Кругом такая непроницаемая мгла… Что-то скрипнет, и кажется, кто-то подкрадывается к тебе, хочет напасть сзади… Но теперь я привык и спокойно несу караульную службу по ночам…

В некоторых деревнях мы задерживались на один-два дня. И командиры использовали это время, чтобы продолжить наше обучение. Мы стреляли в цель, маршировали. Военные упражнения не всем сразу удаются. Но меня и Пьера наш сержант похвалил… Нас называют «маленькими солдатами». Оттого, вероятно, что мы самые молодые в батальоне. Здесь есть добровольцы, которым по 18–20 лет, но немало стариков, которым больше тридцати… А одному даже за сорок… Кое-кто из них в свободное время, тайком от командиров, спешит в деревенский трактир, чтобы распить бутылочку красного вина. Мы же с Пьером предпочитаем съесть темную солдатскую галету, запивая ее вкусным густым молоком…

Нам приходилось ночевать и в палатках. В дождливую погоду в них холодно и сыро. Дождь нудно и монотонно шуршит по полотну… Чтобы согреться, мы жгли в палатке на жаровне угли. Но от дыма было трудно дышать.

В одном городке, неподалеку от лесистых Арденн, мы провели три дня. Здесь Пьеру не повезло: он опоздал на вечернюю перекличку и был арестован за это на сутки, отведен на гауптвахту. Меня бог пока миловал…

Двадцать восьмого сентября нас расквартировали в одном селении вблизи гор. Нам сообщили, что мы в резерве (ты, папа, верно предсказал), что уже целую неделю недалеко отсюда, на холме Вальми, где деревушка со старой мельницей, армия генерала Келлермана ведет затянувшееся сражение с пруссаками. И действительно, мы постоянно слышали гул артиллерийской канонады.

Погода испортилась. С утра до вечера и ночью моросил дождь. На следующий день мы покинули деревню. Шли в промокшей насквозь одежде, с трудом передвигая ноги в грязи… Канонада усилилась. Унтер-офицеры подбадривали нас, говорили, что армия Келлермана насмерть стоит на холме Вальми, отражает артиллерийским огнем, картечью беспрерывные атаки прусской пехоты…

На привале мы разожгли костры, чтобы хоть немного обсушить одежду. Последние дни с едой стало плохо. Пьер жаловался, что у него от голода подвело живот, и мы вспоминали, как лакомились жареным гусем, которого подарила тетушка Мадлен, когда, плывя в лодке по Сене с Полем и Маркизой в деревню, к бабушке Агнесе, отдыхали на берегу… На этот раз нам дали по краюхе солдатского хлеба и немного полусгнивших овощей…

Наверное, это были самые тяжелые дни в моей жизни. Но скоро распространился слух, что прусская армия, не сумев сломить сопротивление Келлермана, начала отходить от Вальми, отступать на северо-восток, к границе. Что у неприятеля много убитых и раненых, много больных дизентерией, или «прусским поносом», как здесь говорят. Об этом «поносе» столько рассказывают смешных и забавных историй…

Нам сказали, что батальон должен влиться в армию Келлермана, который, одержав победу при Вальми, преследует отступающих пруссаков. Настроение наше сразу улучшилось, все повеселели, никто уже не обращал внимания на скверную погоду, серое сумрачное небо, затяжные дожди, скудный рацион. Все радовались победе и жалели лишь о том, что не смогли принять участия в сражении. Но наш сержант сказал, что у нас все еще впереди, что, хотя непосредственная угроза Парижу устранена, война продолжается и нам еще представится немало возможностей для того, чтобы отличиться, проявить мужество и храбрость…

Я уже знаю, какие события произошли у вас в Париже. Командир батальона, собрав нас, сообщил, что вместо Законодательного собрания избран Конвент и что провозглашена Республика! Мы стали кричать «ура!» и обнимать друг друга. Итак, у нас Республика! И нет больше монархии, нет королевской власти…

Обо мне не беспокойтесь. Я помню вас всех и люблю. Передайте большой привет от солдата Жана Левассера тетушке Мадлен, а также Памеле, Доминику и Мишелю, если он еще в Париже. Пьер Танкрэ всем вам кланяется.

На этом я заканчиваю письмо, потому что спешу на вечернюю перекличку. Опаздывать нельзя, и я не хочу угодить, как Пьер, на гауптвахту…»

…Для Жана и Пьера начиналась новая жизнь. Перед ними словно открылась дверь в будущее, и они с надеждой переступили порог. Оба друга не расстанутся, не разлучатся. Много испытаний выпадет на их долю. Волонтеры девяносто второго года, они будут защищать революцию, Республику, пройдут трудными дорогами войны. Настанет день, и они вернутся в Париж, встретят там тех, кого оставили. Но все это — совсем уже другая история.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Так называли бедноту, участников революции, носивших длинные брюки, в отличие от дворян, щеголявших в коротких штанах — кюлотах.

2

Революционный Париж был разделен на 48 секций, которые являлись первичными органами городского управления.

3

Дело пойдет! (франц.)

Content

Олег Добровольский
День славы к нам идет
Историческая повесть

УТРО В ДОМЕ СТОЛЯРА ЛЕВАССЕРА

КОРОЛЮ СТАНОВИТСЯ ЖАРКО

ВНИЗ ПО СЕНЕ

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

ПАМЕЛА

ПИВОВАР САНТЕР

ПРОИСШЕСТВИЕ У НОВОГО МОСТА

КАК ОПАСНА ИЗЛИШНЯЯ ДОВЕРЧИВОСТЬ

ДА ЗДРАВСТВУЕТ САНКЮЛОТ ДОМИНИК!

НИКОЛЕТТА ЗНАКОМИТСЯ С ПАРИЖЕМ

МАДЛЕН ФЛЕРИ НА СЦЕНЕ

ВАЖНАЯ НОВОСТЬ

ОРУЖИЕ

КАБАЧОК «ЗОЛОТОЕ СОЛНЦЕ»

МАРСЕЛЬЦЫ

ВСТРЕЧА

ПОСТОЯЛЕЦ, КОТОРОМУ ВСЕ РАДЫ

ЗАПИСКА ОТ ПАМЕЛЫ

СЕКЦИЯ ПОСТАНОВИЛА…

«Я ПОКАЖУ ВАМ ВСЕ…»

БЫЛА ЯСНАЯ НОЧЬ…

ПРЕДАТЕЛИ

НА КАРУСЕЛЬНОЙ ПЛОЩАДИ

ВЫЛАЗКА ШВЕЙЦАРЦЕВ

ДВОРЕЦ ВЗЯТ!

ПЬЕР РАСПЕВАЕТ КУПЛЕТЫ

ВОЗВРАЩЕНИЕ МИШЕЛЯ

ТРУДНЫЕ ДНИ

МАРСОВО ПОЛЕ

ПРОЩАНИЕ

ПИСЬМО ЖАНА

Примечания