Александр Дмитриевич Прозоров

Любовь литовской княжны

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Прозоров А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Пролог

26 октября 1382 года[1]

Москва-река в среднем течении

В русские земли успела прийти зима. Деревья на берегах потеряли листву, взамен которой их ветви распушились легкой изморозью; стоячая вода под берегом, над омутами и между листьями кубышек покрылась прозрачной корочкой, но самое неприятное – наледью прочно прихватило бечевник, оставшийся влажным лишь в самых солнечных местах. Тропа стала скользкой до полной непроходимости, бурлаки падали с ног и съезжали в реку даже без каната, а потому тянуть ладью были неспособны. Пришлось пробиваться против течения на веслах – медленно и нудно, упрямо отвоевывая у воды версту за верстой.

Обнаженные по пояс гребцы меняли друг друга на банках каждые четверть часа. Отработавшие смену мужчины без сил падали на мешки и узлы, сложенные возле бортов, и, несмотря на мороз, обтекали потом. Отдышавшись, брели на корму, жадно пили из ведра ледяную воду, снова падали на спину и закрывали глаза – чтобы через полчаса опять вернуться на гребную банку и изо всех сил навалиться на черную влажную рукоять…

Никто не жаловался. Поздняя осень коварна, и любая ночь способна обрушиться на путников трескучим морозом, каковой превратит реку из торного пути в неодолимую преграду. Если ледяные мостики перехватят стремнину даже в редких местах – пробить их окажется не так-то просто. На веслах, да против течения – даже через корку в палец толщиной кораблю уже не пройти. Зимовать же на диком берегу вдали от родного жилья никому из корабельщиков совсем не улыбалось. В этом году ласки от русских людей татарам явно не дождаться. Оказавшись надолго в их власти, нетрудно и вовсе сгинуть, и следов никаких средь темных безлюдных чащоб не останется.

– Москва… – внезапно произнес кормчий, укутанный в овчинный тулуп. Смуглый старик с морщинистым безволосым лицом повел плечами, облегченно поцеловал ноготь большого пальца, резко отвел его в сторону и повторился: – Москва!

Отдыхающие гребцы резко подняли головы, многие даже встали – однако ничего интересного окрест не заметили. По берегам тянулся все тот же низкий и густой заиндевевший осинник, похрустывал от расходящихся волн тонкий ледок, шелестел меж ветвей слабый ветер.

Через несколько мгновений у стоящей на корме небольшой надстройки, обитой кошмой и увенчанной посередине начищенным медным навершием, распахнулась дверь, на палубу вышел широкоплечий мужчина лет пятидесяти на вид, среднего роста, с окладистой рыжей бородой, острым носом и ясными голубыми глазами. Голову его украшала остроконечная шапочка, сверкающая золотой вышивкой, на плечах лежала соболья, крытая парчой шуба, распахнутая на груди. Разошедшиеся полы открывали взглядам корабельщиков стеганый халат из драгоценного, синего с розами шелка. Бархатные шаровары уходили в красные сапоги мягкого войлока с загнутыми вверх носками, украшенными вдобавок серебряными наносниками. Опоясывал мужчину широкий ремень, весь сверкающий от золотых с рубиновыми вставками накладок, полированной пряжки с изумрудом, множества золотых клепок на поясной сумке, что складывались в замысловатый узор, похожий на арабскую вязь; ножны сабли и косаря матово белели резными накладками из слоновой кости, а рукояти желтели солнечным янтарем. Весь облик путника доказывал, что в путешествие в столь неурочную годину отправился не просто знатный и богатый человек – а воин невероятно знатный и богатый.

– Почтение и повиновение, мурза Карач, почтение и повиновение! – Сидевшие гребцы склонились в поклоне, лежащие встали на колени, ткнувшись лицом в тесовую палубу.

Не обращая на них внимания, мурза прошел на нос ладьи и остановился там, закинув руки за спину. И, словно бы испугавшись прогневать властного гостя, Москва-река вильнула у длинной травяной отмели, леса шарахнулись в стороны – и за излучиной пред взорами корабельщиков раскинулись просторные луга, пусть и прибитые морозом, черные грядки огородов, редкие низкие стожки, а далеко впереди, примерно в двух верстах, широкой белой полосой с золотистыми луковками сверху предстала богатая и великая Москва, столица великого князя Дмитрия Ивановича.

Близость последнего на долгом пути причала взбодрила гребцов. Весла стали взмахиваться чаще, врезаться в воду со свежей силой, и уже через час одинокая ладья прошла под самыми стенами города, сложенного из белого известняка, под черными жерлами пушек и хмурыми взглядами одетых в кольчуги караульных, опирающихся на длинные рогатины.

Мурза Карач, не проявляя спешки, оглянулся через плечо. Убедился, что на корме стоит воин с его бунчуком – два седых волчьих хвоста и коричневый пучок лошадиного волоса между ними – под бронзовой звездой, украшающей длинное копейное древко. Проверив, что все в порядке, путник чуть скривился и опустил ладони на пояс, заправив за него большие пальцы рук и разведя плечи. Он знал – прямо сейчас, в эти самые минуты, где-то там, в крепости, бегут со всех ног вестники, дабы сообщить князю Дмитрию Московскому о прибытии на Русь ордынского воеводы. И потому гость северных земель вел себя так, как и надлежало выглядеть прибывшему в столицу поверженного врага полномочному послу великого и непобедимого царя Тохтамыша: спокойно и уверенно, излучая снисходительность и безмятежность. Мурзе Карачу нечего было бояться в русских землях. Ведь его защищала не сабля на поясе и не копья нескольких телохранителей, а вся мощь великой степной державы, стоящей за его плечами!

Ладья приткнулась к причалу, что выступал в реку сразу за оборонительным рвом, двое корабельщиков спрыгнули на жердяной помост, торопливо примотали канаты к причальным быкам, бросили на борт сходни. По ним царский посол спустился с корабля, первым сойдя на берег. Поднялся на крутой склон, остановился там, оглядываясь по сторонам.

Несмотря на то что со дня ухода ордынской армии миновало всего два месяца, никаких следов войны мурза нигде не видел. Чистенькие стены белокаменной крепости без следов грязи и копоти, золотистые шатры над башнями, широкие подъемные мосты у ворот. И далеко окрест – многие десятки, если не сотни таких же беленьких срубов под двускатными крышами, крытыми свежей влажно-белой дранкой. Все вокруг пахло едкой смолой, влажной свежестью и немного – луком и соленьями. Словно бы и не случалось здесь никакого разорения, сражения и штурма, словно бы и не сжигали русские горожане своих посадов, дабы лишить вражескую армию крова и материала для осадных работ.

Душу ордынского посла кольнула зависть: небеса были слишком милостивы к русским! Они одарили их всем: полноводными реками для путешествий, рыбалки и водопоев, густыми лесами, позволяющими в считаные дни строить крепости и целые города взамен уничтоженных либо возводить твердыни просто по княжеской прихоти. Одарили бездонными болотами, полными драгоценной железной рудой и глиной для домниц, в которых сия руда превращалась в железо. Небеса щедро одарили русских всем тем, о чем в его родных степях можно было только мечтать: водой, домами, оружием… Всем тем, что татарам удавалось добывать токмо арабским серебром либо мучениями, отвагой и большой кровью.

В этот раз степнякам все-таки удалось пройти по русской земле огнем и мечом, гневом и разорением. Интересно, смирятся ли местные жители перед обрушившейся на них неодолимой силой? Склонят ли головы перед великим Тохтамышем, потомком Солнца, царем Волжской и Заяцкой Орды? Признают ли власть непобедимого царя, согласятся ли заплатить за мир? Насколько князь Дмитрий Иванович страшится нового разорения и как сильно желает покоя?

Мурза Карач покосился на мост, опущенный от Фроловских ворот через широкий ров.

Великий князь, несомненно, уже знал о его прибытии. Выйдет ли он сам, дабы поклониться посланцу ордынского царя, или пришлет кого-то из своих слуг? Пригласит ли к себе отдохнуть после долгого пути али просто проводит до Ордынского подворья? В посольском деле важна каждая мелочь! Коли правитель спешит первым поклониться царскому послу – значит, полностью сломлен случившейся бедой, страшится ее повторения и ради мира готов согласиться на любые условия. Целовать крест на верность, платить дань, выходить на службу. Именно сего в таком случае на переговорах требовать и следует. Коли князь присылает слуг, бояр – выходит, стремится сохранить честь и достоинство и вполне способен взять в руки меч ради их защиты. Такой на службу не согласится, но дань платить станет. Что до клятвы верности – то это уж как переговоры сложатся…

Посол посмотрел на небо, плотно затянутое белесой дымкой, позволил упасть на лицо нескольким крохотным снежинкам, изредка соскальзывающим с небес. Покосился на мост.

Но тот оставался пустым.

Зашелестела мерзлая травка, рядом с мурзой остановился бритый воин, одетый в крытый цветастым атласом стеганый халат, с опушенной горностаем железной мисюркой на голове. Алые сапоги, ножны с резными костяными накладками и поясная сумка с сандаловыми палочками вместо застежек. Одеяние вроде скромное – но недешевое. Мурза Карач следил за этим лично, ибо по внешности телохранителей судят о достатке их хозяина. Коли дом богат – то в нем даже самый последний раб не бедствует.

Воин шумно ударил древком бунчука о мерзлую землю и замер рядом с господином.

Посол опять покосился на мост. Крылья его носа шелохнулись, мурза вздохнул чуть глубже – однако в остальном продолжал сохранять внешнее спокойствие. Ведь ничего оскорбительного покамест не случилось. Гость только что прибыл, сошел на берег. Теперь разминает ноги, осматривается. Ожидает, пока слуги выгрузят его багаж. Обычные хлопоты любого путника…

Мурза Карач снова посмотрел на мост, пригладил ладонью бороду – и нервно передернул плечами.

Даже если великого князя нет в Москве – кто-то ведь должен выразить свое уважение ордынскому послу! Иначе это выйдет совсем уже полное пренебрежение, граничащее с поруганием!

Наконец послышался конский топот – но на мосту появилась вовсе не делегация русских бояр, а одинокий всадник в халате и округлой меховой шапке, ведущий в поводу двух оседланных скакунов. Спешившись в десятке шагов перед послом, слуга низко поклонился, подошел ближе, опустил голову снова:

– Мое почтение, досточтимый мурза! Долгие тебе лета, здоров…

– Князь Дмитрий в городе? – перебил татарина посланник всемогущего Тохтамыша.

– Да уж месяц безвылазно сидит, досточтимый мурза, – воин приложил ладонь к груди, словно бы клялся в своих словах. – Восстановлением столицы занимается, мертвых поминает, снаряжение ратное подвозит.

– Месяц, выходит… – Татарский посол уже откровенно скривился.

В любом другом случае мурза Карач просто развернулся бы и уехал, не входя в ворота.

Коли правитель не боится войны – пусть получает войну!

В степи достаточно храбрых воинов, хватит вразумить любого непокорного бунтаря!

Но, увы, царь Тохтамыш прислал его сюда, в Москву, заключать мир – а не искать новых ссор! Правителю Волжской и Заяцкой Орды были нужны беляны[2] и оружие. И то, и другое русские изготавливали долгими мирными месяцами – и потому никаким, даже самым удачным набегом добыть всего этого было невозможно. Только покупать, заверяя северян в своей вечной и искренней дружбе.

Будучи умным и дальновидным властелином, Тохтамыш и вовсе не стал бы воевать с Русью. Однако пять лет назад великий князь Дмитрий Московский сам, своею волей, первым напал на Орду[3] и захватил Булгар. Взяв в татарских землях богатую добычу, северянин присвоил себе весь прикамский улус и посадил на Волге своих мытарей. Стерпеть подобной обиды и унижения полновластный царь, понятно, не мог – и этим летом вернул захваченные русскими земли обратно, попутно наказав виновника грабительским набегом…

Но теперь Орде требовался мир! Каковой и надлежало добыть ему, полномочному послу Карачу…

– Я привел лошадей, досточтимый мурза… – с поклоном прервал затянувшееся молчание здешний слуга.

Посол в задумчивости кивнул, медленно прошел к одному из скакунов, поднялся в седло. Следом, на вторую кобылку, спешно запрыгнул воин с бунчуком. Мурза тронул пятками коня и повернул к мосту.

Ордынское подворье находилось почти сразу за Фроловскими воротами, по правую руку. Тын из бревен в ногу толщиной отгораживал от посторонних глаз хоромы в три жилья высотой, две конюшни да три амбара для разного добра: отдельно для рухляди, отдельно для хлеба, отдельно для прочих припасов. Здесь обитали ордынские стряпчие, присланные на Русь по той или иной надобности, татарские купцы, обычные путники и, понятно, приезжающие в Москву знатные посланники. От причалов до ворот двора было от силы три сотни шагов, если не менее – но тут дело заключалось не в расстоянии, а в достоинстве. Не должен знатный мурза ходить по улице пешком! Хоть сто верст, хоть сто шагов – но путешествовать надлежало верхом.

Продолжая размышлять над поведением московского князя, посол степенно проехал по мосту, не глядя на отвернувшихся стражников, по толстому тесу настила, положенного внутри крепости поверх земли, миновал широко распахнутые створки подворья. Натянул поводья и пригладил свою любовно вычесанную бороду, думая над ответными действиями.

Итак, первую схватку великий князь Дмитрий у него выиграл! Встречать ордынского посла не вышел – давая знать, что готов к продолжению войны. Выходит, клятву верности или дань просить у него бесполезно. Все равно получить не удастся – токмо опозоришься многими прямыми отказами. Если невозможно истребовать большого – значит, придется добиваться малого.

Посол уже понял, что первыми русские не поклонятся. И чем дольше мурза станет ждать их посыльного – тем глупее будет выглядеть, когда в конце концов придется переступить через свою гордость. Посему правильнее всего начать игру первым, выдавая вынужденную уступку за простую торопливость.

– Скачи в княжеский дворец, воин! – повернулся ко встретившему его слуге мурза Карач. – Скажи, в столицу великого князя Дмитрия Ивановича прибыл мурза великого и непобедимого царя Тохтамыша, каковой желает скорейше его видеть! Хотя нет, постой… – Татарин немного поколебался, размышляя. Спешился, бросил поводья кому-то из дворни, отер подбородок, но решил ничего более к своему посланию не добавлять. Хлопнул скакуна по крупу и кивнул: – Скачи!

Мурза Карач усмехнулся, пригладил бороду: пусть теперь у русских голова болит – как проявить учтивость к знатному, но враждебному гостю, не уронив при том своей княжеской чести.

– Баню, пирогов, хмельного меда и квасу в парную! – распорядился мурза в сторону суетящихся слуг и устало потянулся.

Он знал, как хорошо умеют отдыхать русские, и раз уж его занесло в сии северные чащобы – мурза намеревался в полной мере получить все возможные удовольствия!

* * *

Расчет бывалого дипломата оказался точен.

Московский князь достаточно ясно показал, что готов продолжать войну до победного конца – однако до прямой грубости не унизился и даже прислал к ордынскому послу слугу, каковой побеспокоился от имени Дмитрия Ивановича насчет здоровья гостя после долгого пути, пожелал ему хорошо отдохнуть, а также передал бочонок хмельного меда и крупного, целиком запеченного оленя от княжеского стола мурзе Карачу – угоститься с дороги.

Посол в тот же день отдарился большим коробом сладкого полупрозрачного персидского баслюка и рассыпчатой бухарской халвы – сластями, для Руси редкостными, привозными.

После чего говорить об унижениях, причиненных русским князем ордынским гостям, стало бессмысленно. Какие обиды, коли правитель и посол подарками обмениваются, здоровьем беспокоятся и уважительные послания друг другу посылают?

Может статься, именно поэтому великий князь не стал мурыжить татар долгим безвестным ожиданием – и уже пятнадцатого ноября мурза Карач, облаченный в драгоценный халат, крытый изумрудным шелком и опушенный соболем, а также в синюю чалму, украшенную страусиным пером и усыпанную крупными самоцветами, вошел по цветастым персидским коврам в просторную посольскую палату великокняжеского дворца, щедро залитую солнечным светом, что струился сквозь большие слюдяные окна.

Дмитрий Иванович, великий князь московский, выглядел совсем молодо, не больше тридцати лет на вид. Широкое лицо с мягкими чертами, синие глаза, черная борода, расчесанная на два хвоста с заплетенными на кончиках косичками. Волосы прятались под остроконечной войлочной шапкой, сплошь состоящей из золотого шитья, на широких плечах лежала пурпурная мантия, из-под которой выглядывала коричневая бархатная ферязь. Великий князь восседал на резном троне из красной вишни, поднятом на пьедестал из трех ступеней, и явно не собирался спускаться ордынскому послу навстречу.

Мурза остановился в нескольких шагах перед московским правителем, с усмешкой скользнул взглядом по богатой княжеской свите, стоящей по сторонам и чуть позади трона: угрюмые бородачи в плащах и с мечами на поясе напряглись, словно бы намеревались вступить в битву с тремя безоружными татарами! Мурза Карач улыбнулся, сделал еще шаг, приложил ладонь к своему сердцу и чуть склонил голову.

– Мой повелитель, храбрый и непобедимый царь Тохтамыш прислал меня к тебе, великий князь, дабы поведать о великой горести, – негромко начал посол тщательно продуманную речь. – Больше века, со времен великого царя Батыя, внука Солнца, между нашими державами не случалось ни войн, ни ссор, ни разногласий. Несокрушимые нукеры великой Орды всегда с готовностью приходили на помощь русским князьям, защищая ваши земли от нападения врагов или поддерживая законных правителей супротив бунтовщиков и изменников. Мы испокон веков помогали вам, вы помогали нам. И чем крепче была наша дружба, тем острее стала обида моего царя, когда он услышал о том, как ты, великий князь Московский, внезапно ворвался в земли Волжской Орды и отторг под свою руку Булгарский улус, убив при том множество татарских воинов и вывезя в Москву все тамошние пушки!

– Мне непонятна обида твоего господина, мурза Карач, – опустив руки на подлокотники, вскинул подбородок князь Дмитрий. – Ведь когда я вторгся в волжские пределы, он еще не носил царского титула. Ордою правили люди, каковых Тохтамыш самолично называл самозванцами! Посему своим миролюбивым походом я всего лишь избавил Булгарский улус от беззаконной власти, даровав дружескому булгарскому народу свое покровительство и защиту.

Многоопытный дипломат даже улыбнулся от восхищения, услышав столь изящную, совершенно безупречную отговорку!

Разумеется, все отлично понимали, что в словах московского правителя ложью является все, от первого до последнего слова! Великого князя ничуть не беспокоили ни покой булгарского народа, ни законность правления ордынских царей. Князь Дмитрий просто ощутил в себе достаточно сил, чтобы разгромить Орду – а потому взял меч и оттяпал себе столько чужих владений, на сколько хватило желания. И тем не менее придраться к его ответу было невозможно. Дмитрий воевал ровно с теми же самозванцами, с каковыми сражался и сам Тохтамыш. Так какие в сих обстоятельствах могут быть попреки?!

Однако…

– Однако, великий князь, – вскинул голову татарский посол, – ныне законный правитель Орды, праправнук Батыя и потомок Солнца, взошел на свой наследный трон! Все права на царский титул и ордынские земли принадлежат ему, моему господину, непобедимому и премудрому Тохтамышу!

В посольской палате наступила тишина.

Московский правитель промолчал – и мурза Карач облегченно перевел дух.

Князь Дмитрий Иванович явно не собирался оспаривать ни титула царя Тохтамыша, ни его прав на Булгарский улус. Похоже, готовность русских воевать ограничивалась их стремлением сохранить свою честь и свои собственные, отчие владения. Они желали сохранить свое – и после случившегося разгрома больше не искали чужого. А значит – ничто не мешало заключению между обеими державами прочного и долгого мира.

– Из уважения к нашим отцам и дедам, великий князь Дмитрий, к их долгой дружбе и вековому союзу, – в этот раз посол поклонился куда ниже и почтительней, – мой господин готов простить случившиеся обиды. Недавние войны стали нарушением древних обычаев. Они достались нашим державам в наследие от самозванцев, пробравшихся на ордынский престол. Нужно остановиться, пока вражда не стала непримиримой. Пусть на наши земли вернется мир! Царь Тохтамыш готов прежним порядком покупать на Руси оружие и иные товары и оказывать тебе ратную помощь, коли ты обратишься к нему с подобной просьбой. Мой господин готов забыть возникшее непонимание и вернуться к прежней дружбе, если ты поступишь так же, великий князь Дмитрий Иванович!

В посольской зале снова воцарилась тишина. Московский правитель размышлял. Однако – совсем недолго.

– Мир всегда лучше войны, а дружба лучше ненависти, – пригладил подлокотники великий князь. – Да будет так! Коли царь Тохтамыш готов забыть обиды и вернуться к прежней дружбе, я согласен поступить точно так же. Пусть на волжские земли вернется мир!

– Мой господин будет рад твоему выбору, великий князь, – приложил ладонь к своему сердцу мурза Карач. – К сожалению, царь Тохтамыш совсем не знает тебя, Дмитрий Иванович, и не ведает, насколько твердо твое слово. Но это совсем несложно исправить. В богатом и многолюдном Сарае, столице великой Волжской Орды, проживают лучшие ученые и воспитатели обитаемого мира, лучшие арабские каллиграфы и христианские священники. Если ты пришлешь туда на воспитание своего сына Василия, то мой повелитель с радостью примет сего гостя. Общение с твоим наследником поможет царю лучше узнать тебя и твою семью. Твой сын получит хорошее образование, а отношения наших держав снова обретут прежнее доверие и близость. Столь же тесные, каковыми они были при наших отцах и дедах.

Посол поклонился совсем уже низко и улыбнулся как можно доброжелательнее.

Как и в большинстве случаев, дипломатическая речь имела вовсе не тот смысл, что несли прозвучавшие слова. Устами своего посла ордынский правитель сообщал, что не доверяет обещаниям русского князя, однажды уже нарушившего сложившийся веками мир. И потому, в качестве гарантии твердости нового договора, Тохтамыш требовал к себе в Орду надежного заложника. Старшего сына московского правителя Дмитрия Ивановича.

Мурза Карач понимал, что великому князю понадобится время на обдумывание подобного условия. Посему, не дожидаясь ответа, он еще раз учтиво поклонился и вместе со своей скромной свитой покинул посольскую палату.

21 ноября 1382 года

Москва, Кремль

Своего сына великий князь нашел по громкому детскому смеху, что раскатывался по всему дворцу, доносясь из внутреннего дворика. Мальчишки играли там в «шапки» – носились друг за другом, пытаясь сбить с голов меховые треухи с завязанными наверх наушами.

Несмотря на веселую беззаботность баловства, игра имела важное воспитательное значение, приучая будущих воинов тщательно оберегать голову, угадывая опасность, с какой бы стороны она ни угрожала, – и потому оба дядьки, приставленные к княжичу для воспитания, не вмешивались в ребячью забаву, отдыхая на сваленных под стеною березовых чурбаках.

Когда князь появился в дверях, один из отроков, встав на четвереньки, крутился и громко гавкал. Собравшиеся вокруг мальчишки громко хохотали и трясли над ним горностаевым комком. Одетые только в рубашки и ферязи – длинные, до колен, богато расшитые дорогие безрукавки, – пареньки раскраснелись, дышали горячим паром и явно не ощущали опустившегося на Москву мороза.

– Держи! – Сотоварищи бросили проигравшему его меховой треух и тут же прыснули в стороны, на ходу пытаясь сбить ушанку с подвернувшихся поблизости друзей. Игра началась снова, и теперь больше не зевай! Ныряй, уворачивайся, отскакивай, крути головой во все стороны – и сразу лупи по макушке любого зазевавшегося. В сем баловстве титулы не в чести. Гавкать приходится любому, за званием от проигрыша не спрячешься.

Дмитрий Московский остановился и невольно улыбнулся, наблюдая за детьми и вспоминая свою, столь же беззаботную юность. Шапки, пастила, соколиная охота, прыжки через костер в ночь великой Купавы, прятки в камышах во время жарких русалий… Знал бы он тогда, чего лишается и какие заботы обретает, всходя на вожделенный русский трон! Предложили бы сейчас вернуть все по-прежнему – не колебался бы ни единого мига!

Но увы – детства не вернуть. И все, что может сделать отец для своего ребенка, – так это подарить ему то счастье, каковое сам испытал в малые годы…

От последней мысли настроение Дмитрия Московского тут же испортилось, и он громко кашлянул.

– Великий князь! – прозвучали сразу несколько голосов.

Игра оборвалась. Мальчишки зачем-то шарахнулись в стороны – словно мальки от щуки – и только потом склонились в поклоне.

Оба дядьки вскочили с дровяных чурбаков и тоже согнулись в поясе.

Властитель Москвы подошел к пареньку в синей ферязи, ростом едва достающему ему до груди, снял с него рысью шапку, растрепал влажные русые кудри:

– Ишь как взмок-то! Сколько раз гавкал?

– Дважды, батюшка, – недовольно нахмурился мальчонка лет десяти на вид и выпятил губы.

– Какие твои годы… – вернул шапку на место великий князь. – Пока не саблей сбивают, можно и потренироваться… – Дмитрий Иванович тяжело вздохнул, кивнул на ворота: – Пойдем со мной, сынок.

От дровника, слегка прихрамывая, к княжичу поспешил Копуша и набросил на плечи мальчика подбитый горностаем плащ.

Для дядьки он выглядел молодо – ни в рыжей бороде, ни в каштановых волосах еще не пробилось и признака седины. Однако в ноге Копуши оставила когда-то широкий глубокий шрам новгородская стрела, три ребра сломала тверская булава, челюсть изуродовала литовская сабля. Посему этого своего холопа – хрипящего, с трудом евшего и быстро устающего – князь в походы больше не брал. Однако, снисходя к храбрости и преданности умелого воина и зная его ратное мастерство, Дмитрий Иванович приставил слугу к старшему сыну воспитателем.

– Вот, чадо, – оправил плащ дядька. – А то как бы не простудился, распаренный-то.

Князь кивнул и предупреждающе вскинул руку, давая знать, что желает остаться с сыном наедине. Однако, с чего начать разговор, не знал – и поначалу просто пошел рядом с княжичем по крепости. Так, неспешно, они дошагали до сложенной из крупных известняковых плит южной стены, поднялись наверх к Боровицкой башне, перед которой уж много лет не шумело никаких боров. Остановились возле одного из зубцов, оба посмотрели наружу, хотя и по разные стороны от боевого укрытия.

– Царь Тохтамыш предлагает нам заключить мир, сынок, – наконец проговорил великий князь.

– Разве это плохо, отец? – Мальчишка нутром ощутил неладное в голосе Дмитрия Ивановича.

– Это хорошо, – столь же мрачно ответил великий князь. – Сим летом татары сожгли четыре пороховые мельницы из шести, уничтожили почти все маслобойные фабрики, переломали половину кузниц и железоварочных мастерских, не считая прочего убытка. Теперь года три придется все это восстанавливать. Мельница не изба. Плотину, колесо, привода, механизмы за день не срубишь. Дабы вернуть прежние доходы, нам надобен мир.

– Но ведь Тохтамыш на него согласен, батюшка! – еще больше удивился тревоге отца паренек.

– Ордынский царь очень желает сговориться о вечном мире и дружбе, Василий, – вздохнул Дмитрий Иванович. – И в знак своего расположения он приглашает тебя к себе в гости. Обещает почет и уважение, самое лучшее мектебе[4] ойкумены, самых мудрых учителей обитаемого мира, самых знатных друзей.

– Если между Ордой и Русью случится новая война, он отрежет мне голову, отец! – чуть ли не выкрикнул мальчик, сразу уловив самое главное в сем приглашении.

– Вася… – Князь на несколько мгновений прикусил губу, затем признал: – Если я не отпущу тебя в Орду, Тохтамыш никогда не поверит моей клятве о вечном мире!

– Ну и пускай! – горячо выкрикнул одиннадцатилетний отрок. – Тохтамыш не столь силен, как хочет казаться! Вспомни, он смог взять токмо Переяславль да Звенигород! В Москве же он стен не одолел, сломался! Его впустили предатели!

– Посмотри туда, сынок, – обнял княжича за плечо Дмитрий Иванович и указал другой рукою вниз. – Видишь эти новые дома, Василий? Готовясь к осаде, воевода Ольгерт сжег все посады. Теперь их приходится отстраивать заново. Округ города снесены все слободы, порушены причалы, сломаны заколы, утоплены ладьи. И так округ всех крепостей, возле которых побывали степняки. Все фабрики и мастерские стоят на реках. Мельницы не люди и не скот, их невозможно спрятать за городские стены. А еще опустошению предаются поля, деревни, путевые амбары… Война хороша только на чужих землях, сынок! Когда она приходит к тебе в дом, то это сплошное разорение, даже если ты победишь всех своих врагов.

– Отец, мне отрежут голову! – снова закричал княжич. – Как ты не понимаешь?! Даже если ты хочешь мира, война может случиться против твоей воли!

– Только не между нами, – покачал головой великий князь. – Не между Ордой и Русью. Царь Тохтамыш, едва взойдя на престол, ухитрился поссориться со своим покровителем, эмиром Тамерланом. Это два могучих правителя, равных своими силами. Между ними случится тяжкая война, уже началась. И она растянется на много лет. Орде нужен твердый, надежный тыл. Им нужно, чтобы мы не ударили в спину, им нужно оружие, которое куется из нашей руды, им нужны припасы, каковые можно купить только у нас. Тохтамышу очень нужен мир с Русью, и он не позволит разгореться серьезной войне из-за каких-нибудь копеечных убытков или мелких порубежных стычек! На ближайшие десять-пятнадцать лет он совершенно точно станет самым безопасным нашим соседом.

– Коли так, то это ты должен требовать от ордынцев заложника! Этот мир намного нужнее им, чем нам!

– Именно поэтому, из-за того, что мир нужнее им, Тохтамыш и желает иметь твердую уверенность в моей клятве, Василий, – вздохнул Дмитрий Иванович. – Мой обман станет для него смертельным. Удара с двух сторон Орда не выдержит. Тохтамышу нужна полная надежность в моем миролюбии!

– Нам-то что до его тревог, батюшка? – княжич повернулся лицом к отцу. – Пусть боится!

– Ты слишком молод и прямолинеен, Васька, и не замечаешь даже того, что лежит на поверхности, – укоризненно покачал головой великий князь. – Тохтамыш пришел к нам за миром потому, что ему надобно развязать руки на севере для войны на юге. Но если он не получит желаемого, то вполне способен поступить ровно наоборот. Выпросить перемирия у эмира и обрушиться всеми силами на нас. И тогда минувший летний набег покажется нам невинной шалостью! У Тохтамыша освободятся силы, каковые летом сдерживали Тамерлана, и его армия увеличится втрое. Он сможет нападать постоянно, год за годом, пока не разрушит все! Даже если мы выстоим, через несколько лет Русь будет лежать в руинах, бессильная и окровавленная. Безопасная даже для нурманов и чухонцев. Так или иначе, но Орда добьется своего. Скажи, сынок, разве второй путь нравится тебе больше, нежели мир сейчас, когда наша держава сильна, многолюдна и обильна? Зачем нам проливать свою кровь, если есть возможность стравить двух опасных для нас зверей между собой? Отойти в сторонку и посмотреть, как они загрызут друг друга до смерти? Поклянемся им в вечной дружбе, станем помогать им оружием и снаряжением! Война всегда хороша, когда она идет на чужой земле. Просто подождем, когда степняки ослабнут от драки, а потом придем и заберем все, чего только пожелаем. Всю обитаемую ойкумену!

– Но в Орду придется ехать мне, а не тебе, отец!

– Ты мой сын и наследник, Василий, – напомнил Дмитрий Иванович ребенку. – Все плоды нашей победы достанутся тебе. Ты станешь повелителем всего обитаемого мира! Но добиться подобного возвышения невозможно без некоторых жертв.

– Папа, я не хочу уезжать! – мотнул головой мальчишка. – Не нужна мне вся эта дурацкая ойкумена! Я хочу остаться дома. С мамой, с тобой, с друзьями!

– Не нужна?! – вскинулся великий князь. Глаза Дмитрия Ивановича полыхнули яростью, лицо побледнело, подбородок вздернулся, на щеках заиграли желваки.

Но уже через миг лицо московского правителя смягчилось. Отец вспомнил, что перед ним стоит всего лишь малый ребенок, а вовсе не воевода или властитель. В одиннадцать лет любящий поцелуй мамочки всегда будет казаться дороже любого, самого великого царствия.

Великий князь слабо улыбнулся и положил ладонь на плечо сына:

– Конечно, Василий. Я никогда и никуда не пошлю тебя против твоей воли. – Он взял княжича пальцем под подбородок, приподнял его лицо и заглянул в глаза. – Однако ты должен кое о чем помнить, сынок. Ты не простой смертный, мой мальчик. Ты урожденный князь, будущий правитель Москвы и будущий властитель многих тысяч людей. Княжеское звание есть не токмо великая честь, но и великий долг. От твоих поступков, от твоих решений будут зависеть многие жизни и судьбы. Так же как и сейчас. Ты любишь своих преданных слуг, своих знакомых и друзей и желаешь остаться с ними? Но ты должен понимать, что, оставшись, ты принесешь гибель им самим и всей их родне. Ты принесешь нашей земле войну, долгую и кровавую. Разорение и беды. Мучительную смерть.

Дмитрий Иванович отпустил княжича и повернулся к слободе, опершись обеими руками на край стены. Глубоко вздохнул:

– Мне жаль, что я так рано лишаю тебя детства, сынок. Но судьба безразлична к нашим желаниям и надеждам. Завтра я спрошу твоего согласия снова, но токмо уже при всех московских боярах, мамках и знатных гостях из иных земель. Я надеюсь, ты ответишь мне достойно, как надлежит урожденному князю из ветви Ярославичей и наследнику московского престола. Ты понимаешь меня, княжич Василий Дмитриевич?

– Хорошо… батюшка… – полушепотом согласился мальчик и громко шмыгнул носом. – Я понимаю…

7 апреля 1383 года

Москва, Татарский причал возле Фроловских ворот

Весна в сем году выдалась поздняя. Только в середине марта лопнула ледяная корка, укрывающая реку под кремлевскими стенами, сдвинулась к излучине и собралась там в высокий затор, целую неделю перекрывавший течение реки. Вода поднялась так высоко, что плескалась даже внутри крепостных стен, в нескольких местах подняв мостовую и затопив подклети. В слободах же – там и вовсе всплыли многие дома, снесло сараи и местами раскидало плохо закопанные частоколы.

Но однажды ночью ледяная плотина прорвалась – и уже к утру улицы стали просто раскисшими, дома всего лишь мокрыми, а Москва-река вернулась в русло, удивляя людей своею девственной чистотой. Ледоход внезапно закончился – и только редкие льдинки напоминали о том, что зима царствовала везде и всюду не так уж и давно.

Купцы, корабельщики, рыбаки принялись спускать свои посудины на воду и снаряжать для нового сезона: ставить мачты, натягивать канаты, проверять конопатку, закладывать весла, снаряжение, дорожные припасы.

Ладья ордынского посла – за зиму тоже хорошенько просмоленная, прокрашенная олифой, обновленная и похорошевшая – заплескалась на речных волнах еще в конце марта. Подведя корабль к причалу, слуги застелили его на корме коврами, в нижних светелках обили борта и перегородки кошмой, после чего без спешки загрузили носовые кладовые. Часть трюмов – из княжеских амбаров, часть – со складов Ордынского подворья.

В первые дни апреля судно уже было готово в дорогу, и седьмого числа мурза Карач первым поднялся на борт, расположившись в кормовой надстройке.

Княжич с отцом и свитой появились на причале около полудня. Трое хорошо одетых холопов стали деловито разгружать кибитку – крытый серой парусиной длинный возок. В жилые комнатки на корме переправились два крупных сундука с окованными железными полосами углами и один сундучок небольшой, обшитый медью и украшенный костяными накладками поверх лакированной дубовой древесины. И сверх того – пяток мягких тюков с какими-то вещами.

Ведь Василий Дмитриевич отправлялся в Орду вовсе не в неволю, а гостевать! И посему, само собой, снарядился в дальний путь с вещами, одеждой и личными слугами. Да и одет был соответственно: алый шерстяной плащ с собольей опушкой, из-под которого проглядывали шитая золотом ферязь и сверкающая самоцветами пряжка ремня, а также толстая драгоценная цепь на шее. Голову мальчишки грела бобровая шапка с рубином на лбу, на пальцах сверкали перстни, на запястьях – браслеты. Издалека видно – отрок из знатного рода! Такому лучше сразу низко кланяться и постараться не дерзить.

– Надобно года три вытерпеть, сынок, – негромко сказал великий князь. – Или хотя бы два. А там видно будет…

Княжич сглотнул и тихонько кивнул.

Отец и сын крепко обнялись, постояли так несколько мгновений, отступили друг от друга.

К чему долгие расставания? Главное прощание случилось еще вчера, во дворце. На причале же Дмитрий Иванович княжича просто проводил.

Василий поджал губы и, стараясь сохранить хотя бы внешнее спокойствие, поднялся по белым широким сходням на ладью.

Корабельщики торопливо затянули на борт снятые с причальных быков канаты, гребцы толкнулись от близкого дна веслами, затем быстро заняли свои места на банках. Широкие лопасти вспенили прозрачную воду – и ладья величаво выкатилась на стремнину реки.

Ордынский посол закинул руки за спину и широко улыбнулся. Он пребывал в прекрасном настроении. В трюме ладьи находилось восемь тысяч наконечников для стрел, восемьсот копейных пик и восемьдесят великолепных булатных клинков для ордынской армии. В нижних комнатах сидели в просторных клетках два драгоценных двинских сокола, направленных от князя Дмитрия в подарок царю Тохтамышу.

Но самое главное – он вез своему господину мир, вечный мир! Самый твердый из всех возможных! Ибо его подкрепляла голова наследника московского престола…

Мурза Карач покосился на мальчишку, крепко вцепившегося пальцами в борт корабля и смотрящего на проплывающие мимо кремлевские стены. Усмехнулся, подошел к нему и встал рядом. Положил ладонь на плечо:

– Не грусти, Василий Дмитриевич. Впереди тебя ждут только радости, а вовсе не испытания, – сказал он. – В родном доме сидеть, рядом с отцом да матушкой, оно, конечно, хорошо. Но в неведомых странах, в дальних путешествиях жить завсегда интереснее! Много увидишь, много узнаешь. Сюда вернешься уже не наивным чадом, а мудрым бывалым мужем, всем прочим на зависть. Не печалься. Все, что ни делается, оно завсегда к лучшему.

Часть первая

Заложник

24 августа 1385 года

Сарай, столица Волжской Орды

Княжича, сладко почивающего с головой под одеялом, разбудил переливчатый колокольный звон, которым сотни столичных церквей созывали прихожан к заутрене. Василий широко зевнул, потянулся, перекатился на край постели, зевнул снова и наконец все-таки откинул тонкое войлочное одеяло из верблюжьей шерсти.

В ордынских землях вообще чуть ли не всё было из шерсти: шерстяные постели, плащи, рукавицы и сумки; ковры на полах, кошма на стенах; войлочные попоны, войлочные штаны, сапоги, шапки, душегрейки. Даже доспехи, и те татары делали из войлока! Причем, нужно отдать должное,прорубить такую броню было отнюдь не просто. Войлок в палец толщиной держал удар не хуже легкой кольчуги. Если же надеть кольчугу поверх войлочной брони – воин становился и вовсе практически неуязвимым.

То, чего не получалось сделать из шерсти,татары мастерили из земли и шкур: лепили из глины кирпичи, каковые сушили на солнце, а потом возводили из этой сыромятины стены; крыши покрывали соломенными связками, местами же и вовсе конскими шкурами. Вот только перекрытия в домах, особенно больших, хочешь не хочешь – а сооружали из бревен, сплавленных из далекой и богатой северной Руси. И чем солиднее и знатнее хозяин, чем роскошнее его жилище – тем больше в нем было древесины. Кто-то обходился на весь дом десятком слег – только-только чтобы крыша над головой держалась, а кто-то крыл черным, пропитанным дегтем тесом всю кровлю, делал деревянное крыльцо с толстыми резными столбами из цельных бревен, да еще и полы возносил высоко над подклетью, выстилая их стругаными сосновыми досками, глянцево поблескивающими от янтарной олифы. И уж самая высшая роскошь – это окна из радужно переливающейся слюды, заправленной кусочками размером с ладонь в медные рамы и для пущей надежности залитой на стыках свинцом.

Опочивальня наследника русского престола выглядела аккурат самым драгоценным образом. Слюдяные окна – да еще и с позолотой на раме! Толстенные бревна перекрытий над головой, да еще и толстый тес под ногами – каковой, правда, выглядывал из-под многоцветного ковра только возле стен. Не просто ковра – а персидского, с высоким мягким ворсом! Кошма же на стенах была не грязно-коричневой, а складывалась в красно-сине-зеленый рисунок из крадущихся через густой лес гривастых могучих львов. Под стеной напротив постели стоял низкий столик из красного дерева на резных ножках, на котором дожидались внимания хозяина куски чуть желтоватой брынзы в фарфоровой китайской пиале и выложенные на серебряное блюдо толстые ломти алого сахарного арбуза.

Осенью в Орде арбузы заменяли все – и еду, и питье, и сласти, и соления. Прочие кушанья рядом с ними становились всего лишь закуской.

Паренек сел на краю постели, опустил ноги в мягкий ворс и чуть пошевелил ступнями, наслаждаясь нежным прикосновением теплых шерстинок. Сладко зевнул последний раз и снова потянулся изо всех сил – аж до легкого похрустывания в костях.

– Нехорошо, Василий Дмитриевич, службы во храмах пропускать, – укоризненно пробормотал седовласый и седобородый Пестун, старший из дядек княжича, и протянул воспитаннику бархатные порты.

– Уж кто бы говорил! – усмехнулся паренек, натягивая штаны. – Сам-то вон, по сей день Перуну требы приносишь! Клыков кабаньих, глянь, штук семь ужо в косяки дверные забил.

– Мне что, мое дело холопье, – пожал плечами старик и подал воспитаннику мягкие войлочные, с бисерной вышивкой на голенищах сапоги. – Распятый бог есть вера княжеская да боярская, мне она не по чину. Однако же здесь, в Сарае, люди ее любят. В церквях крестовых, вона, иной раз и вовсе не протолкнуться. Ты сын великокняжеский, на тебя все смотрят, каждый жест, каждый взгляд примечают. А ты к службам не ходишь. Нехорошо! Слухи могут пойти, что от веры отринулся. Отцу донесут, в боярах сомнения появятся…

– Что же мне, каждый день, что ли, причащаться да исповедоваться?! – возмутился Василий. – Суббота случится, тогда и схожу.

– По субботам к причастию по обязанности ходят, а не по вере, – встряхнул престарелый дядька опушенную соболем темно-бордовую ферязь из дорогого индийского сукна. – По вере же надобно и в иные дни в святилища заглядывать да молиться и жертвы богу оставлять. И хорошо бы в разные храмы-то заглядывать, дабы тот самый найти, каковой позволит самую душу открыть.

– Сам-то часто в святилища ходишь?! – опять не выдержал паренек.

– Я холоп, с меня спросу нет, – невозмутимо парировал старик. – А ты – великий князь будущий. Тебя люди видеть должны, знать. Кланяться тебе лично, прикасаться, руку целовать, суда твоего и милости просить. Верить, что помыслы твои и вера, надежда твоя с ними общие. Я понимаю, Василий Дмитриевич, дело твое молодое. В четырнадцать годков о богах небесных и душе вечной никто не задумывается. Но коли не по вере, так хоть по званию своему и долгу княжескому ты в разные храмы крестовые хотя бы раз на два дню заглядывать изволь!

С этими словами слуга протянул своему господину наборный пояс из янтарных и яшмовых пластин, с подвешенным к нему на шелковом шнуре замшевым мешочком.

Пестун считался отличным ратником еще при Иване Ивановиче, отце великого князя Дмитрия. За разумность и мастерство был поставлен дядькой при Дмитрии Ивановиче и доверие оправдал, воспитал воина умелого и правителя разумного.

В последнем, понятно, не одного холопа заслуга – однако же и дядька, неотлучно при княжиче живущий, свою немалую лепту в дело сие внес. И потому, когда у самого Дмитрия родился первый из сыновей, великий князь доверил его своему любимому учителю, давно разменявшему шестой десяток лет. И еще неизвестно, кто пользовался у московского правителя большим доверием: старый воспитатель или юный собственный сын. И чьим словам он поверит более, коли в отправляемых домой с оказиями письмах нежданно обнаружатся те или иные разногласия.

Посему, слуга слугой – но перечить холопу княжич не стал. Молча опоясался, позволил надеть себе на шею две увесистые золотые цепи, после чего не без ехидства согласился:

– Коли в церковь проводишь, дядька, так и схожу! Одному мне ведь несолидно получится, правда?

Довольный собою Василий радостно рассмеялся, наклонился к столу, забросил в рот два кусочка едко-соленой брынзы, заел сладким, как мед, и хрустким, как капуста, арбузом, кинул в рот еще кусочек брынзы и выскочил из опочивальни. Кивнул склонившимся в поклонах Копуше – второму из дядек, – и Зухре, юной зеленоглазой и широкобедрой персидской невольнице с густыми и жесткими длинными черными волосами.

Девушка приехала не из Москвы. Ее подарил знатному заложнику царь Тохтамыш, дабы служанка следила за чистотой и порядком в комнатах гостя. Не мужчинам же, понятное дело, посуду мыть, одежду с постелью стирать да пыль и грязь вытирать?!

Миновав горницу, княжич вышел на гульбище[5], на миг остановился, опершись на перила и подняв глаза к небу.

Огромный царский дворец, возвышавшийся в центре Сарая, состоял из шести таких вот дворов, каждый сорока шагов в длину и тридцати в ширину. От жаркого солнца их спасала виноградная лоза, что плелась по натянутым наверху веревкам, да сделанные в центре пруды с прозрачной водой. В одном из дворов в таком пруду даже плавали разноцветные китайские рыбки размером с упитанного суслика. Двери всех покоев выходили сюда, во дворы. А наружу смотрели лишь редкие окна да оборонительные зубцы, стоящие по краю крыши.

Из одного двора в соседние можно было добраться прямо по верхнему жилью через специальные коридоры – и потому спускаться вниз княжичу не понадобилось. Вскоре он точно так же сверху наблюдал за одетыми в шелка и бархат мальчишками, с криками и смехом играющими в пятнашки вокруг выложенного мрамором прудика. Вскоре появился тощий и длиннобородый ходжа Тохтан в свисающем набок, красном остроконечном колпаке, в серо-коричневом стеганом халате в клеточку и с толстым-претолстым свитком под мышкой. Учитель письма громко прокашлялся, отчего детвора сразу притихла и сбилась в кучку – и вслед за мудрецом засеменила в дальний тенистый угол.

– Хорошего тебе дня, княже Василий!

– И тебе удачи и везения, царевич Джелал! – повернулся на голос сын московского правителя и чуть склонил голову.

Джелал ад-Дин, старший сын Тохтамыша, был Василию одногодком, однако успел вымахать на пол-головы выше и на ладонь больше раздаться в плечах. Русые волосы, большие синие глаза, острый длинный нос и острый подбородок с вертикальной ямочкой; алая атласная рубаха под суконной ферязью с золотым шитьем, пояс с самоцветными накладками и золотая цепь на шее, серебряные браслеты и перстни с дорогими камнями. Наследник ордынского трона выглядел столь же достойно, сколь и наследник великокняжеского титула.

– Домашнее задание сделал? – чуть понизил голос царевич.

– Да где я тут дерево найду? – развел руками Василий.

– Я тоже, – ухмыльнулся Джелал. – Мы с братьями сели на лошадей, взяли соколов и до самой темноты искали деревья, искали, искали… Искали. Нашли двух зайцев, пять куропаток и двух журавлей. Зря ты с нами не поехал, Васька.

Княжич тяжело и глубоко вздохнул, чуть поморщился:

– Самому обидно. Но надобно было грамоту отцу отписать. Оказия выдалась с тверскими купцами. Вот токмо пришлось поспешать… Ты со всеми братьями охотился?

– Не-е, Вась, – мотнул головой царевич. – Дождя почти все побоялись. Тучи, помнишь, какие гуляли? Токмо с Керимом да Кепеком.

Братьев у Джелал ад-Дина было целых восемь. Причем почти все – погодки. У всесильного царя Тохтамыша имелся очень обширный гарем, и он щедро одарял любовью всех своих жен.

– Значит, на троих? – Княжич снова вздохнул. – Славно поохотились.

– Так давай завтра еще раз птичек проветрим? Теперь уже все вместе! – с готовностью предложил царевич. – Соколам сие токмо в радость, а мне в удовольствие.

– Истрахан идет! – указал вниз Василий, и знатные мальчишки поспешили во двор.

Остальные ученики уже собрались здесь: шестеро старших сыновей царя Тохтамыша да еще около десятка отроков тринадцати-шестнадцати лет из разных знатных родов – бухарских, казанских, самаркандских, ногайских. Все они низко склонились перед премудрым муллой Истраханом, известном во всем обитаемом мире своими трактатами по географии и счислению.

Достойный мулла носил халат, крытый изумрудным китайским шелком, и пышную чалму с изумрудом во лбу и ниспадающим на плечо длинным матерчатым концом. Его смуглое морщинистое лицо было совершенно чистым – без усов, бороды и даже без бровей. Узкие темно-карие глаза, узкие коричневые губы, впалые щеки. И узкая длинная линейка в ладонях с тонкими пальцами.

– Кто смог измерить здешнее дерево, мелкие бездельники? – сурово поинтересовался мулла, окинув мальчишек взглядом.

– Да не растет в Сарае деревьев, учитель! – поторопился ляпнуть юный Идигу, темноволосый сын бухарского эмира неполных тринадцати лет, и тут же получил несколько раз линейкой по голове, испуганно втянув голову в плечи.

– А умом, умом пораскинуть, бестолочь?! – громко возмутился мулла. – Нечто во всем Сарае уже и померить нечего? Ни минаретов нечто нет в городе, ни колоколен, ни куполов над святилищами? Неужели неясно, что не деревья в упражнении сем важны, а старания в труде с астролябией?!

И премудрый Истрахан еще несколько раз треснул мальчишку по вышитой бисером войлочной тюбетейке.

Мулла считался добрейшим из учителей дворцового мектебе. Удары линейкой по шапкам и одежде совершенно не причиняли боли. Главное – пальцы по глупости не подставить.

А вот ходжа Тохтан бил за провинности дубинкой, оставляющей синяки даже под ферязью. И при сем развлечении Тохтан любил приговаривать, что битые во время школьного учения места после смерти воссияют в раю небесным светом, а очутись несчастные в аду – не станут гореть негасимым пламенем. И потому он, ходжа Тохтан, ныне заботится о бессмертных душах своих учеников. Остальные же учителя и вовсе, не моргнув глазом, назначали фалаку[6] за любую провинность.

Посему премудрого Истрахана с его линейкой подростки любили и старались попусту не раздражать. Однако недавно приехавший в царский дворец круглолицый Идигу сего правила еще не усвоил.

Устав лупить бедолагу по голове, мулла развернулся, прошел в северный угол дворца и уселся на разложенных там ногайских войлочных коврах, поджав под себя ноги. Дождался, пока спешащие следом ученики разместятся перед ним, покрутил в руках линейку и спросил:

– Кто еще не догадался найти дерево для домашних измерений? – Чуть помолчал и, не дождавшись ответа, внезапно спросил: – Вот скажи, княжич Василий, как справился с заданием ты?!

– Измерил смотровую башню дворца, учитель! – с готовностью выкрикнул заложник из Москвы. – Получилось девять саженей!

– А как ты мог исчислить высоту с такой точностью, чадо, – с подозрением прищурился старик, – коли к основанию сей башни не подойти, ибо она посередь крыши воздвигнута?

– Я астролябию на посох саженной высоты поставил, учитель, и угол на высоту башни замерил. Опосля на десять саженей назад отступил и еще раз измерил, – бодро отчитался княжич. – По разнице углов получившихся удаление и определил. А по углу и удалению – высоту!

– М-м-м… – не без удивления поджал губы мулла.

– Ты чего, вправду мерил? – наклонившись к заложнику, шепотом спросил царевич.

– Зачем, Джел? – так же тихо ответил Василий. – Мне твой отец еще в первый день ее высотой похвастался!

– Смотрите и восхищайтесь, бездельники! – громко заговорил премудрый Истрахан, вскинув палец к усыпанной налитыми гроздями виноградной лозе. – Заезжий северянин понимает важность древнего знания и постигает его с достойным прилежанием! В отличие от вас, крикливых ленивых бакланов! Попомните мое слово, пустоголовые чибисы, эти северяне, мудрость отцов ваших изучив, еще вами же править и помыкать вскорости станут!

– На что мне вся сия премудрость, учитель, – не выдержал царевич, – коли я завсегда могу слугу с заданием послать, и он сию высоту мне в точности измерит?!

– Вестимо затем, чадо, что за высоту минаретов али башен твоя казна каменщикам звонким серебром платит, – чуть понизив тон, наставительно ответил мулла. – И коли ты излишне на слова слуг полагаться станешь, то они с легкостью сажень, а то и две к высоте припишут, а плату меж собой поделят. Либо ширину реки преувеличат и плату за лишние сажени возьмут али площадь крепости преувеличат. И потому облик властителя, самолично в астролябию смотрящего и высоты али расстояния самолично с легкостью исчисляющего, весьма сильно слугам честности добавляет, а казну бережет!

Премудрый Истрахан обвел мальчишек назидательным взглядом и вдруг спросил:

– Как определить ширину реки с помощью астролябии?

– Так же как и высоту, учитель! – снова выкрикнул без спроса нетерпеливый Идигу. – Надобно токмо набок ее положить!

Мулла резко вскинул линейку, и мальчонка втянул голову в плечи. Однако премудрый Истрахан лишь одобрительно потряс своим инструментом.

– Истинно так, сообразительное чадо! Вестимо, не иссякли еще умы в наших землях, есть еще надежда на грядущее процветание державы и славу ордынского имени! Молодец! Ну, а чтобы проще было простым смертным измерения произведенные сложить, в астролябии специальные диски имеются, каковые умножать и делить позволяют с изумительной легкостью. Сегодня я вам о них расскажу и покажу все в подробностях…

Премудростями арифметического счета с помощью астролябии мулла утомлял знатных мальчишек почти до полудня и распустил учеников лишь перед самым обедом, – успев к сему часу заметно охрипнуть.

Обед в царском мектебе был общим для всех. Слуги вынесли во двор огромный казан плова – еще горячего и парящего, как политый водою костер, а также поставили большущий короб с арбузами. Больше ничего и не требовалось – ибо пиалы, по древнему обычаю, татары всегда носили с собой.

Первыми угощение из котла зачерпнули, понятно, самые знатные из детей: царевич Джелал ад-Дин, наследник ордынского трона, и княжич Василий Дмитриевич, наследник трона русского. Вместе зачерпнули и как равные сели бок о бок на ступенях идущей на гульбище лестницы, пальцами переправляя в рот горсти горячего ароматного варева.

– Так чего, на охоту завтра скачем? – поинтересовался заложник. – Или ты так, к слову предложил?

– Я бы и сегодня сорвался, Вася, – с пришепетыванием ответил полным ртом сын Тохтамыша. – Да токмо сегодня нам бек Салак опять родословную сказывает. Нудный он и болтает много. Токмо к сумеркам, верно, и избавимся. На охоту же надобно самое позднее после полудня отъезжать, сильно не задерживаясь. А как завтра учение сложится, не помню… Коли второго учителя не будет, тогда сразу на соколятню бежим, на конюшню и в степь! Ага?

– Ага! – лаконично согласился княжич, вытряхнул остатки плова из пиалы в рот и отправился за добавкой.

Бек Салак еще не успел добраться возрастом к пятидесяти годам, но всячески старался выглядеть истинным, умудренным долгой трудной жизнью дервишем. Он носил длинную и очень узкую бородку, вроде бы как седую – вот только волосы у самого подбородка подозрительно темнели. Халат его выглядел совершенно ветхим, местами вытертым до дыр, с заплатами на локтях, а опоясывался бек толстой пеньковой веревкой. Невероятную скромность учителя особо оттенял тощий тюрбан из выцветшего зеленого атласа.

Зеленый головной убор означал, что его владелец посетил Мекку и поклонился священной Каабе.

Хотя старшие ученики сильно сомневались и в этом. Коли мужчина красит бороду и таскает на себе древнее тряпье, получая от казны девять дирхемов в неделю, – можно ли верить всему остальному, что он сказывает и чем хвастается?

Хотя слушать его все равно приходилось терпеливо и с прилежанием, ибо речь шла об основателе царского рода Чингизидов:

– …и победив людей с собачьими головами, великий сын солнечного света направился в поход к восходящему солнцу. На пути туда он перевалил высокий Каменный пояс и столкнулся там со странными людьми, что проводили всю свою жизнь в битвах и дальних походах. Они сражались каждый день по многу раз, и оттого левые их руки, постоянно держащие щиты, скрючились и ссохлись, совершенно закостенев, а правые руки стали столь сильными и толстыми, что превосходили размером ногу сильного мужчины. Взмахом клинка они рассекали своего врага пополам, брошенные же ими копья летели вдвое дальше, нежели стрелы из булгарских луков[7]…

Бек Салак рассказывал все это заунывно и однотонно, полуприкрыв глаза и раскачиваясь из стороны в сторону. Все вместе взятое вгоняло учеников в дремоту – но спать было нельзя, ибо заснувшему на уроке, посвященном великим предкам царя Тохтамыша и основателю всего царского рода, полагалась не просто фалака – а таковая, после которой преступник неделю не способен встать на ноги!

– …и победив народ разноруких воинов, всемогущий Чингис добрался до самого дальнего восточного берега, где на краю земли жили дикие люди, сразу поклонившиеся великому потрясателю вселенной. Но задерживаться там правитель не пожелал, ибо каждое утро там с невероятным грохотом выкатывалось на небеса ослепительное солнце, и стоял такой шум, что никто не мог расслышать стоящего рядом товарища. И потому развернул потомок солнечного луча свою великую армию и двинулся на юг, к горячему морю…

– А может, просто удерем с обеда – да в степь? – наклонившись к товарищу, шепотом предложил Василий Дмитриевич.

– Тебе хорошо сказывать, у тебя до отца полный месяц спешного пути, – тихо хмыкнул царевич. – А моему уже через час соглядатаи донесут, в седло подняться не успею. Нас после такового до осени от соколятни отлучат. А то и вовсе до весны. Может, в субботу, аккурат на рассвете, да на полный день?

– Мне нельзя, в церковь ходить надобно, – настала очередь Василия недовольно морщиться из-за нудных княжеских обязанностей. – Коли пропущу, дядьки враз в Москву отпишут. Плакали тогда мои сокола и моя охота. Под замок посадят, да еще и крестовое Священное Писание зубрить вынудят. Мало мне этого…

Заложник указал подбородком на качающегося с полузакрытыми глазами дервиша, монотонно скулящего:

– …восемьдесят дней шла армия великого Чингиса по пустыне, обессилев от голода. И тогда, дабы спасти своих воинов, повелел потрясатель вселенной бросить меж храбрецами своими жребий. И в каждом десятке убили товарищи одного из друзей своих и приготовили, и съели, и тем набрались сил и бодрости, и с великим воодушевлением вырвались из оной пустыни в обитаемые земли…

– Так давай сразу после заутрени? – пожал плечами царевич. – У христиан моления ранние, все едино почти весь день впереди останется! К Ахтубе сразу повернем, к верхнему броду. Я там на Рыжий остров с самой весны не заглядывал. Гусей да уток там, мыслю, несчитано!

– Точно! – загорелись глаза у княжича. – Я крапчатого своего возьму. Он мал, да стремителен. Уток бьет по три за вылет!

– Так уж прямо и по три за единый раз!

– Клянусь клыком Перуна, два раза сие случалось!

– А давай ты мне не клыком кабаньим поклянешься, а своим наборным поясом? – ехидно прищурился царевич. – Мой пояс против твоего, что не возьмет твой крапчатый трех уток за вылет? Ни разу за всю охоту?

– Ну, так всего дважды за все время такое вышло, – заколебался Василий. – Сие есть дело случая. Вдруг не повезет?

– Коли дважды по две возьмет, тогда и в три поверю, – чуть понизил ставку Джелал ад-Дин и протянул руку: – Идет?

– Идет! – решился княжич и пожал протянутую руку.

– Керим, разбей! – кивнул брату царевич.

– Чего «разбей»?! – оборвав свое повествование, вскинулся бек Салак. – Кто тут болтает на уроке?!

Керим, куда более смуглый, круглолицый и упитанный, нежели брат, и к тому же на голову ниже, быстрым взмахом разорвал рукопожатие и тут же громко выкрикнул:

– Наш великий прадед разбил всех своих врагов!!!

– Прадед? – В первый миг учитель возмущенно набрал полную грудь воздуха… Но уже во второй сообразил, где именно читает свои уроки, и закашлялся, хрипло выдохнул и кивнул: – Да, царевич, твой предок был мудр и непобедим! Э-э-э… И вот послал он караван со своими товарами в богатую Бухару. А правил тогда в ней великий и могучий падишах Мухаммед…

– О чем спорили? – тут же спросил Керим. – Разбивальщик завсегда правоту в споре определяет!

– Васька поклялся, что его крапчатый за одну охоту дважды собьет двух уток за один вылет!

– И когда?

– В субботу… Вы ведь с Кепеком с нами поедете?

– Знамо, поскачем! – ни мгновением не колебался царевич. – И Кепек не откажется. А где уток брать собираетесь?

– На Ахтубе. В камышах у Рыжего острова.

– Это верно! Там уток по осени тьма! – встрепенулся круглолицый паренек и жадно повторился: – Я с вами! Обеих своих птиц возьму! Пусть отдыхают по очереди.

– Мы не с рассветом отправимся, токмо после христианской заутрени, – немного осадил его раж старший из царевичей. – Хорошо, коли токмо к полудню на остров поспеем.

– Ништо! Там дичи много, вдосталь до сумерек развлечемся. Дорога знакомая, в темноте не заблудимся. Вернемся после заката.

– Тоже верно, – согласился Джелал ад-Дин.

– Да отродясь такого не случалось! – внезапно раздался громкий выкрик. И как обычно, удержать языка за зубами не смог юный Идигу. – Откуда у нас в Бухаре сто тысяч воинов?! Да у нас простых-то горожан с детьми и бабами вместе тридцати тысяч не наберется! Какие у нас слоны?! Откуда вся эта чушь?!

– Да как ты смеешь спорить, отрыжка шайтана?! – Учитель Салак взревел подобно дикому зверю и вскочил на ноги. – Ты подвергаешь сомнению слова премудрого Рашид ад-Дина?! Ты подвергаешь сомнению подвиги великого Чингиса, священного потомка солнечного луча?! А ну, бегом к дверям и снимай сапоги! Фалака – это меньшее, чем ты сможешь расплатиться за подобную дерзость!

Сын бухарского эмира моментально осекся – но было уже поздно. Учитель злобно толкал его к дверному проему, возле которого бедолаге пришлось снять мягкие войлочные сапожки и лечь на спину. Бек Салак ловко обмотал веревкой одну щиколотку мальчишки, затем вторую. Зацепил петлю на конце за крюк возле одного косяка, потом возле второго и отступил в сторону.

Невоздержанный на язык паренек оказался лежащим на полу с задранными вверх босыми пятками, надежно удерживаемыми на весу.

– Ты и ты! – указал на двух крепких учеников фальшивый дервиш. – Возьмите палки, дайте каждый по двадцать ударов!

И когда мальчишки начали с размаху бить свою жертву, бек Салак присел на корточки возле Идигу и принялся размеренно напоминать:

– Когда всемогущий Чингис, потомок солнечного луча, покорил город Бухару, в ней находилось сто тысяч одних только воинов бухарских и двадцать боевых слонов. Запомнил? Когда Чингис покорил Бухару, в ней было сто тысяч воинов и двадцать боевых слонов… Повтори!

Мальчик стонал и морщился, но молчал.

– Повторяй! Иначе получишь еще сорок палок по пяткам! – требовал учитель. – А ну, повторяй! Я вобью свое учение в твою пустую голову! Коли через уши не влезает, так хотя бы через ноги вколочу!

Княжич тем временем отошел в центр дворика, к пруду, наклонился и ополоснул лицо прохладной чистой водой. Снял шапку, смочил волосы и надел обратно.

В августовском Сарае даже в тени виноградной лозы было невыносимо жарко.

Вскоре сюда же дохромал и чуть смугловатый, лупоглазый Идигу, присел на край пруда, опустил в прохладу светло-розовые ноги и блаженно застонал.

– Зря ты с Салаком споришь, – тихо укорил его княжич. – Мало ли какую чушь несет этот тупой дервиш? Плюнь и забудь. Пятки целее останутся.

– Когда стану эмиром, – зло ответил мальчишка, – прикажу найти его и утопить в нужнике…

Бухарец еще немного поводил ступнями в воде, вытянул ноги наружу, отер ладонями и осторожно надел сапоги.

Наказание закончилось, и ученики снова рассаживались на коврах вокруг бека Салака, дожидаясь продолжения урока. Дервиш поджал ноги, расправил по сторонам полы драного халата, опустил веки, начал слегка раскачиваться и снова однотонно заскулил:

– Когда каан во второй раз устроил большой курултай и назначил совет об уничтожении и истреблении прочих непокорных, то победило его желание завладеть странами Булгара, асов и Руси, каковые лежали по соседству от становища Бату и еще не были покорены и гордились своей многочисленностью. Царевичи для устройства своих войск и ратей отправились каждый в свое становище, а весной выступили из своих кочевий и поспешили опередить друг друга. В пределах Булгара царевичи соединились. От множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные. Сначала царевичи силою и штурмом взяли город Булгар, каковой известен был в мире недоступностью местности и большою населенностью. Для примера подобным им, жителей его убили али пленили. Оттуда они отправились в земли Руси и покорили области ее до города Рязань, жители которого по многочисленности своей были словно муравьи и саранча, а окрестности были покрыты болотами и лесом до того густым, что там невозможно проползти даже змее. Царевичи сообща окружили град сей с разных сторон и сперва с каждого бока устроили столь широкую дорогу, что по ней могли проехать рядом три-четыре повозки, а потом, супротив стен его выставили метательные орудия. Через несколько дней они оставили от этого города только имя его и нашли в нем много добычи. Они отдали приказание отрезать убитым людям правое ухо. Сосчитано было двести семьдесят тысяч ушей. Оттуда царевичи решились вернуться…

– Что за дикий бред?! – не стерпев услышанной дури, выкрикнул Василий и вскочил на ноги. – У нас на Руси отродясь даже в стольных городах больше пяти тысяч жителей никогда не собиралось! И какой полоумный построит город в непроходимом лесу среди болот?!

– Да как ты смеешь, отрыжка шайтана?! – завыл учитель Салак и тоже вскочил. – Ты подвергаешь сомнению слова премудрого Рашид ад-Дина?! Ты подвергаешь сомнению подвиги великого Чингиса, священного потомка солнечного луча?! А ну, шагай к двери и снимай сапоги! Надеюсь, фалака вправит тебе мозги!

– Рязань же и вовсе тысячи три, от силы четыре в лучшие времена населяло! – рявкнул княжич Василий.

– К дверям, наглый щенок! К дверям и ложись на пол!

Драный дервиш кинулся к московскому заложнику, опрокинул и сам сдернул сапоги, зло намотал веревку, дернул к косяку и закрепил петли на крюках. Указал пальцем на ближних учеников:

– Возьмите палки! Бейте его со всей силы!

Одним из выбранных оказался Идигу. Он взмахнул в воздухе ивовым хлыстом в полтора локтя длиной и с большой палец в толщину, поднырнул под веревку и наклонился к Василию:

– Сказываешь, дервиш несет всякую чушь? – шепотом спросил он. – Плюнуть и забыть?

– Начинайте! – рявкнул бек Салак, и юный бухарец с размаху ударил Василия палкой вдоль ступни. Мальчишка бил не со всей силы, княжич это ощутил. Однако все равно было очень больно. Тут никуда не денешься, если стучать совсем слабо – это заметно, и можно быстро оказаться в петлях фалаки на месте жертвы, каковую пожалел. Посему наказание в любом случае выходило болезненным.

Учитель присел на корточки рядом с заложником и наставительно повторил:

– Двести семьдесят тысяч отрезанных ушей! Ты понял? Двести семьдесят тысяч! В городе, стоящем среди непроходимых болот и лесов. Ты запомнил? Дороги к нему проложили токмо царевичи, дети Чингиса! Повтори!

– Когда я стану князем… – вздрагивая после каждого удара, процедил сквозь зубы Василий. – Я прикажу найти тебя и утопить в нужнике…

Дервиш заметно побледнел. Похоже, он только теперь сообразил, кого именно столь унизительно наказывает. Однако все равно чуть-чуть выждал, позволив случиться еще трем ударам, и только после этого распрямился, взмахнул рукой:

– Достаточно! Это станет для тебя хорошим уроком, дерзкий смутьян! Я никому не позволю оскорблять память великого Чингиса, всесильного предка нашего царя! Я никому не позволю подвергать сомнению победы его рода!

Княжич не стал ему отвечать. Дождался, пока освободят ноги, после чего дохромал до прудика и опустил ступни в воду. Возвращаться на занятие он не пожелал. Даже если из-за этого придется опять стерпеть фалаку.

По счастью, новой жертвы не потребовалось. Дервиш, не прощаясь, ушел – и это означало, что урок закончился.

Выждав, пока боль отпустила, Василий достал ноги из пруда, развернулся. Чуток посидел, давая ступням время подсохнуть, затем натянул сапоги и побрел в свои покои, благо идти было недалеко. Пару минут спустя он уже проковылял в опочивальню и рухнул на постель.

– Что, Василий Дмитриевич, тяжко учение здешнее дается? – Пестун прошел в светелку следом за ним. – Ноги совсем не держат? А я-то думал сегодня в церковь какую-нибудь с тобою заглянуть!

– Давай завтра, дядька? – взмолился княжич.

– Воля твоя, Василий Дмитриевич, завтра так завтра, – не стал спорить старик и недоуменно почесал в затылке: – И чем это вы там занимаетесь в своей школе, чадо княжеское, что ты опосля уроков ноги еле-еле волочишь? Вроде ведь должны сидеть смирно-тихонько да пером по бересте водить!

– Ты не поверишь, дядька, но чистой дурью маемся! – зло ответил подросток. – Лучше бы я дома остался да за куропатками с луком охотился! Больше бы пользы получилось.

– Тебе виднее, княже… – не стал спорить дядька и отступил.

Вместо воспитателя в опочивальню скользнула невольница. Сверкнув глазами, она опустилась на колени у постели заложника и стала стягивать с хозяина сапоги. Сперва за пятки, носок, потом скользнула теплыми пальцами по голени, по икрам, проведя ладонью по коже под штанинами…

От этих прикосновений у княжича возникло немного странное, щекочущее ощущение. Вроде как и приятное – но непривычное и потому слегка пугающее.

– Что-то не так, мой господин? – удивилась девушка, заметив, как паренек чуть поддернул ноги.

Василий хрипло кашлянул и не ответил.

Зухра прислуживала заложнику вот уже два с половиной года – но сладковато-тянущее чувство от ее прикосновений, от вида ее крупной груди и широких бедер стало возникать под желудком у княжича только этим летом. Чувство и томительное-медовое, и непонятное, незнакомое. Пареньку хотелось одновременно и коснуться персиянки, привлечь – и оттолкнуть, избавиться от странных впечатлений.

– Я поставлю их сушиться, мой господин, – с поклоном вышла невольница.

Княжич еще немного полежал, чуть шевельнул пальцами на ногах и неожиданно понял, что ступни больше не болят. Щекочущие прикосновения девушки непонятным образом совершенно выветрили все воспоминания о случившемся наказании.

Василий поднялся, прошелся по мягкому ворсистому ковру. Чуть подумал, толкнул дверь и громко сообщил:

– Уговорил, Пестун, собирайся! Пойдем молиться, коли уж оно так надобно. Выходную ферязь и пояс с саблей подайте! Давай поспешать, пока не стемнело.

Спустя полчаса княжич, одетый в темно-бордовую, шитую золотом ферязь из индийского сукна и опоясанный широким кожаным ремнем с золотыми клепками, на котором красовались два ножа, сабля в ножнах с накладками из слоновой кости и расшитая египетским бисером поясная сумка, – покинул царский дворец в сопровождении обоих холопов. Слуги обошлись одеждой простенькой: штаны из крашеного полотна, рубахи из атласа, на вытертых поясах только ножи да сумки, из которых выглядывали деревянные рукояти то ли кнутов, то ли кистеней. Оружия простенького – но очень страшного даже в неумелых руках.

После тенистых дворцовых двориков на улице Сарая в лицо сразу ударило жаркой пыльной сухостью. В первый миг паренек даже поперхнулся и закашлялся, но быстро пришел в себя и широко зашагал вперед, не особо задумываясь куда. Здесь, в столице крупнейшей православной епархии, христианские храмы стояли на всех улицах и переулках. Какой-нибудь, но вскоре обязательно встретится.

Пыльная серая дорога, пыльные серые заборы, пыльные и серые глухие стены домов.

В нищей степи не имелось дров для обжигания кирпича – и потому татары строились из глиняных брусков, просто обсушенных на солнце. После нередких в Поволжье ливней эти стены слегка размывались и слипались в единое целое, потихоньку лишаясь оставшихся после кладки швов. И все стены и заборы превращались в монолитную глиняную твердь.

Идущие навстречу прохожие, увидев знатного человека, торопливо отступали в стороны и низко кланялись. Иные – в тяжелых чалмах и плотных стеганых халатах, иные – в легких атласных или посконных рубахах и шапках. И говоря по совести – Василий по сей день не знал, какая одежда лучше спасает от здешней жары. Русская – легче. Татарская – по утрам смачивалась водой и потому сама по себе очень долго даровала прохладу.

Наверное, только женщины выглядели практически одинаково и на юге, и на севере: серый верх с выцветшей вышивкой и просторными рукавами до запястий да длинные серые юбки, шерстяные или холщовые, снизу. Вестимо, так получалось потому, что на улицы, на торг или по иным делам самолично выходили только служанки или нищенки. А бедняки выглядят одинаково во всех краях земли.

– Церковь Успения, – немного ускорив шаги, громко сказал Пестун и указал вперед.

Разумеется, здешний храм тоже был слеплен из глины пополам с камышовой сечкой и отличался от обычного жилья лишь смотрящими на все четыре стороны окнами – татары в своих домах окна прорезали только во двор. А еще возле церквушки имелась вознесенная на четырех бревенчатых столбах звонница с остроконечным шатром из толстого черного теса и луковка, крытая золотистой липовой дранкой.

Поднявшись на ступени низкого крыльца, паренек размашисто перекрестился на икону Георгия Победоносца, висящую над дверью, поклонился и нырнул в темную, пахнущую ладаном и гарью комнатенку, размерами всего двадцать на двадцать шагов и с высотой потолков в два человеческих роста.

Не обращая внимания на шепотки по сторонам, княжич прошел вперед, встал в четырех шагах перед алтарем, снова перекрестился, сложил ладони перед собой и склонил голову.

– Это Василий Дмитриевич… Василий, княжич московский, – наконец опознали нежданного гостя немногочисленные прихожане. – Сын Дмитрия, каковой Булгарию завоевал… Заложник… Заложник…

Паренек не услышал в их словах ничего, кроме любопытства. Ни восхищения, ни жалости, ни тревоги. Немного интереса – и не более.

– Господь всемогущий, спаси помилуй и сохрани грешного раба твоего Василия… – перекрестился княжич. – Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое, да приидет царствие твое. Да будет воля твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам днесь, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого, ибо царствие твое есть и сила и слава вовеки веков… – Княжич вздохнул и закончил: – Аминь!

– Да пребудет с тобою милость Господа нашего, Иисуса Христа…

Московский заложник повернул голову и увидел священника – в темной рясе, невысокого и тощего, со впалыми щеками и коротенькой седой бородкой клинышком. Большего в сумерках храма разглядеть было невозможно.

– Благослови меня, отче, ибо я грешен, – заученно произнес Василий и склонил голову.

Батюшка перекрестил нежданного прихожанина и протянул руку для поцелуя.

Паренек наклонился, коснулся губами запястья. Затем расстегнул поясную сумку, достал небольшой, но солидно звякнувший мешочек, вложил в руку священника:

– Помолись, отче, за здоровье и благополучие мое и моих родителей.

– Конечно же, отрок, мы молимся за них ежеутренне и ежевечерне, – спрятал кошель за ворот заметно повеселевший попик. – За здоровье и долгие лета всемогущего государя нашего великого Тохтамыша, защитника веры христианской и покоя люда православного, за здоровье и благополучие великого князя московского Дмитрия Ивановича и княгини Евдокии… – Священник на краткий миг запнулся, и тут же поправился: – Рабы божьей Евдокии. И за твою душу, наше возлюбленное чадо…

– Надеюсь, московское серебро поможет вам обновить свой храм и воодушевит на искренние молитвы, – чуть поклонился паренек, отступил, развернулся и быстро вышел из церкви.

Холопы поспешили следом.

Василий оглянулся через плечо, замедлил шаг и бросил нагнавшему его Пестуну:

– Мы зря стараемся, дядька. Они никогда не станут моими слугами. Их родина Сарай, их царь Тохтамыш. Им нет дела до наших тревог, их дом здесь!

– Мы с ними одной веры, Василий Дмитриевич! – поспешил напомнить Пестун. – Мы их защита и опора!

– Митрополит Сарайский входит в свиту Тохтамыша, за оскорбление христианской веры по ордынским законам полагается смертная казнь, все дела и все добро, земля и здания православной церкви свободны в здешних землях от любого тягла и мирских законов, Пестун, – громким шепотом ответил холопу паренек, покрутил кистью руки в воздухе и пожал плечами: – Зачем им наша защита, Пестун? Они скорее Орду от нас оборонять станут, нежели помогут нам бороться с ордынцами!

– Ты торопишься с выводами, княже!

– Ты полагаешь? – Сын московского правителя снова оглянулся через плечо, наклонился вперед и скрипнул зубами: – Все, что они помнят о моем отце, так это то, что он разгромил Орду и отнял у нее Булгарский улус! Наш поход помнят, а вот набега Тохтамыша на наше княжество никто из здешних прихожан даже не помянул! За Тохтамыша они молятся в первую голову! Проклятье, да они ведь даже не помнят имени моей матушки! Мы для них чужие! Хорошо еще, коли за врагов не считают. И никакие молебны, никакие подарки и совместные службы сего их мнения не переменят. Ты можешь сколь угодно называть их русскими, называть православными, но все они есть такие же татары, как и прочие басурмане! Просто придерживаются истинной веры. Надежда сделать из них союзников есть пустые старания! Я скорее Джелалу, сыну Тохтамыша, поверю, нежели любому из них!

– Джелал один, княже. У него могут быть добрые желания, могут быть плохие. Могут поменяться одни на другие в ту или иную сторону. А здешние православные люди – это целый народ, великая сила. И их желания неизменны, их опора в их искренней вере! – попытался урезонить разгорячившегося Василия воспитатель. – Если понять, чего они хотят, если привлечь их на свою сторону, Орда станет перед нами беззащитной!

– Я живу здесь два с половиной года, дядька, – криво усмехнулся паренек. – Я старался следовать твоим советам и пожеланиям отца. Молился, улыбался, стоял заутрени и вечерни. И что? Хоть что-то за эти годы изменилось? Хоть кто-то из здешних горожан приходил ко мне как к православному наследнику? Кто-то жаловался на притеснения, обиды, просил заступничества? Хоть кто-то хоть чего-то просил или спросил? Хоть кто-то меня князем признал?! Я как был для них чужим, так и остался! И мой отец им тоже не интересен. И они даже не помнят имени моей матери! – повторился паренек.

Юный Василий Дмитриевич снова скрипнул зубами, поморщился и передернул плечами. Затем глубоко вздохнул:

– Ты знаешь, дядька… Пожалуй, не пойду я послезавтра к заутрене. Выйдет куда больше пользы, коли я с царевичами на охоту сгоняю! Они меня хотя бы признают!

Они прошли еще с полсотни шагов, когда паренек снова замедлился, спохватившись, и полуобернулся:

– Ты не пытаешься спорить, Пестун?

– Ты княжич, Василий Дмитриевич, и такова твоя воля, – пожал плечами старик.

– Но ты напишешь об этом отцу… – сделал вывод московский наследник.

– Ты княжич, – снова пожал плечами дядька. – Ты волен поступать по своей воле. Но тебе придется принимать последствия своих решений.

Паренек остановился вовсе, опустил обе ладони на рукоять сабли и прищурился на своих холопов-воспитателей. Затем усмехнулся и кивнул:

– Да будет так! Послезавтра мы скачем на охоту. С рассветом! Я так решил!

– Воля твоя, Василий Дмитриевич, – поклонились ему слуги. – Едем!

26 августа 1385 года

Сарай, столица Волжской Орды

Охота – это вам не учеба и не молебен! На охоту Василий проснулся сам, проснулся еще задолго до рассвета, сам же вскочил и даже начал одеваться, натягивая оставленную с вечера у постели одежду. А поскольку таковыми были все подростки, то с самыми первыми утренними лучами кавалькада из полусотни всадников уже стремительно пронеслась по пустым и пыльным улицам Сарая. Четверо царевичей, княжич, сокольничие и конюшие, телохранители и просто слуги – и еще несколько заводных скакунов. На всякий случай.

Отряд вырвался в степь – к концу лета совершенно высохшую, серую от пожухлой травы и шариков перекати-поля. Всадники развернулись в широкий полумесяц, промчались на рысях к зеленой полоске кустарника, за которым величаво текла широкая, но мелководная Ахтуба. Царевичи чуть придержали коней, осторожным шагом въехали в реку, быстро ее пересекли, выбивая из мягкого песчаного дна желтые облачка, тут же уносимые течением.

Здесь брод был практически везде, на добрую версту вверх и вниз по течению, посему всадники ехали бок о бок, внимательно приглядываясь к ивняку по ту сторону водной ленты.

– Кажется, еще не поднялись, – немного удивился Джелал ад-Дин, в этот раз одетый в льняную рубашку, поверх которой был наброшен каракулевый плащ, оглянулся на княжича и задорно подмигнул: – Ты не забыл свой пояс, братишка? Тогда вперед, славному гостю первый ход! Посмотрим, сколько хвостов принесет тебе твой хваленый крапчатый ястреб.

Московский заложник посмотрел на него, затем на едущего неподалеку сокольничего. Достал из-за пазухи и надел на правую руку перчатку из толстой сыромятной кожи, отвел ее в сторону. Хорошо знающий свое дело малорослый слуга подъехал ближе, посадил ему на кисть небольшого, чуть меньше локтя размером, явно молоденького еще сокола-балабана, белого с темными пятнышками, в замшевом клобуке, украшенном двумя алыми рубинами.

– Вперед! – махнул рукой царевич, и охотники дали шпоры коням, стремительно перемахнули Ахтубу и с ходу врезались в кустарник на том берегу. – Эге-ге-й!!!

Из травы за зарослями взметнулась огромная стая отдыхавших там уток – и княжич тут же снял с птицы клобук, подбросил сокола в воздух.

Балабан расправил крылья, в несколько быстрых взмахов набрал высоту, тут же спикировал на ближнюю из уток, цапнул когтями, ударил клювом по голове – и обмякшая тушка, обретя вес, вырвалась из лап неумелого еще охотника. Однако сокол не растерялся, вильнул в сторону и вцепился в другую птицу. На сей раз достаточно крепко, чтобы удержать добычу даже после смертельного удара.

– Ты видел, Джел?! Ты видел?! – торжествующе закричал княжич. – Две! Он взял двух уток в одном полете! – И Василий засмеялся: – Ты не забыл прихватить свой пояс, братишка?

Но царевич не слышал его, наблюдая, как два могучих коричневых ястреба стремительно ворвались в птичью стаю и решительно вырвали из нее горячую трепещущую добычу. Это братья Керим и Кепек тоже присоединились к забаве. Вернее – их охотничьи соколы.

– Моего кречета!!! – яростно потребовал наследник ордынского трона.

Но к тому моменту, когда сокольничий посадил ему на руку драгоценную птицу, утки уже успели прижаться к земле и над самым ивняком умчаться куда-то к Волге.

Джелал ад-Дин шумно втянул носом воздух, покрутил головой, указал вниз по течению и скомандовал:

– Туда!!!

Всадники все дружно ринулись через кустарник, и вскоре из травы и редкого низкого камыша ввысь взметнулась еще одна стая.

– Ату! – Царевич сдернул со своего кречета клобук и с такой силой метнул в высоту, словно это была сулица, а не птица. Сокол не подвел – увидел дичь, метнулся вперед, шумно рубя воздух крыльями, и уже через миг вогнал в жирную тушку кряквы длинные острые когти… – Е-есть!!!

Птицы было так много, что юные охотники подбрасывали своих соколов чуть ли не сразу, едва тех сажали им на руки – и уже через пару часов пернатые хищники банально выдохлись, крепко цепляясь за перчатки, хлопая крыльями, но отказываясь взлетать. И хотя своего азарта царевичи еще не утолили – волей-неволей пришлось устраивать привал.

Слуги расстелили на прибрежном песке ковры, расставили серебряные миски, в которые насыпали курагу, сладкий прозрачный баслюк, халву и чернослив, порезали на блюдах неизменные пузатые арбузы и вязкие сладкие дыни. Царевичи полулегли по краям, потянулись к угощению. Василий тут же напомнил:

– Я говорил, мой крапчатый по две утки с легкостью берет, говорил?!

– Сие покамест токмо един раз случилось! – Джелал выбрал крупный кусок арбуза и жадно в него вгрызся. Сплюнул в сторону косточки и закончил: – А уговор был на два!

– На два за день! – не отступил от своего княжич. – А еще даже не полдень! Будет и еще удачный вылет. Просто ныне вся птица на острове уже пугана. Две за раз просто не найти.

– Это точно! – солидно подтвердил царевич Керим, по подбородку которого стекали струйки арбузного сока. – За полный день должно случиться два броска с двойной добычей. Один я уже засчитал.

– Надо выждать… – откинулся на спину московский заложник. – Пусть утки успокоятся, в стаи собьются. И чур, я опять первый в спугнутую стаю крапчатого пускаю!

– Ты его сперва уговори, – добродушно рассмеялся Джелал. – Они все, вон, крыльями еле-еле шевелят! – Царевич зевнул, тоже откинулся и заложил руки за голову: – Как же тут, однако, хорошо! И солнце, и свежо, и никакой мошки. Иногда так хочется превратиться в дерево… Расти себе да расти, грейся на солнышке. Ни забот тебе, ни хлопот, ни бека Салака с его нудятиной, ни Истрахана с его астролябиями…

– Царевичи, царевичи!!!

Громкий крик и плеск воды заставили его поднять голову, прищуриться в сторону Ахтубы. Там через брод, вздымая тучи брызг, мчался всадник, в шароварах и войлочной жилетке на голое тело.

– Накаркал… – сделал вывод наследник ордынского престола.

И оказался прав. Выбравшись на берег, всадник скатился с седла, опустился на колено и склонил голову:

– Государь Тохтамыш скорейше призывает вас к себе, царевичи! Без промедления!

– Внимание и повиновение… – тяжело вздохнул Джелал ад-Дин и поднялся на ноги, на правах старшего отдав решительный приказ: – Воля моего отца закон. Братья, по коням!

– А как же пояс? – не понял княжич.

– Ты его покамест наполовину выиграл, наполовину проиграл, – сурово, как надлежит судье, сказал царевич Керим. – Уговор был на два удачных вылета за день. Коли нас прервали, теперь всю охоту придется сызнова начинать…

Паренек поднялся и развел руками.

– Послезавтра? – предложил сверху уже поднявшийся в седло Джелал ад-Дин. – Пусть птицы отдохнут.

– Заметано! – согласился княжич, ставя ногу в стремя.

– Государь ждет… – напомнил гонец.

– Мы на рысях, с одною стражей, – ответил царевич и ударил пятками тонконогого арабского скакуна. – Геть, геть, геть!

Бросив слуг прибираться на месте привала, четверо знатных охотников стремительным галопом промчались по пляжу, в облаках брызг пересекли Ахтубу и, на добрую сотню саженей оторвавшись от телохранителей, понеслись к городу.

Государь великой Орды встретил юношей в восточном дворике, выложенном полированными гранитными плитами, с мозаичными стенами под толстой коричневой лозой и с многоцветными карпами кои, плавающими в позолоченном прудике в центре прохладного зала. Одет Тохтамыш был в легкий шелковый халат, расписанный танцующими цаплями, темно-синие шелковые шаровары и в войлочные шлепанцы на босу ногу. В руках царь держал серебряный кубок, покрытый витиеватой чеканкой с самоцветами. Над краем сосуда вился белесый дымок с далеко растекающимся ароматом корицы.

Гладко выбритую голову одного из величайших правителей ойкумены покрывала серая войлочная тюбетейка с вышитыми арабской вязью молитвами, большие синие глаза смотрели пронзительно и остро. Остальные черты лица были тонкими, изящными, можно сказать – нежными. Розовые узкие губы, прижатые к черепу резные уши с длинными мочками, остренький носик; тщательно выбритые белые щеки и короткая бородка клинышком. И если бы не эта самая бородка – Тохтамыша, несмотря на возраст сильно за тридцать лет, можно было бы принять за миловидную девицу.

– Ты звал нас, отец? – от имени всех запыхавшихся парней спросил царя Джелал ад-Дин.

Правитель Орды, неспешно прихлебывая из кубка, прошел мимо знатных мальчишек, остановился перед княжичем Василием и, глядя ему в глаза, неожиданно спросил:

– Не вижу ни Кадыра, ни Джоббара, ни Чокре… Где они?

– Мы были на охоте, отец, – ответил Джелал. – Они еще слишком молоды…

– Молоды для охоты?! – быстро перешел к нему царь. – Да я в свои десять уже отправился в первый поход! А в четырнадцать первый раз повел кованую сотню в копейную атаку на мордвинскую дружину! Молоды, молоды… Это какими же хлюпиками растут нынешние дети? В десять лет они еще слишком маленькие? Стыдоба! Куда катится этот мир? В наше время…

Тохтамыш внезапно осекся, повернулся, отступил. Задумчиво произнес:

– Нам никогда не сравняться с нашими отцами. Ладно, раз четырнадцать в наше время считается детством, так тому и быть. Пусть развлекаются. Взрослым же детям своим повелеваю на рассвете выступить в поход в полном ратном снаряжении! Пришло время и вам пролить кровь во славу отчей державы!

– Да, отец! Как прикажешь, отец! – на разные голоса отозвались царевичи и кинулись к уходящей наверх лестнице. Ведь все жилые покои находились наверху.

Правитель Орды поставил кубок на столик возле пруда. Прищурился на рыбок и, глядя на них, спросил:

– Сколько тебе лет, княжич Василий Дмитриевич?

– Скоро будет пятнадцать, – с неожиданной для себя самого хрипотцой ответил паренек.

– То есть четырнадцать, – сделал вывод Тохтамыш и самыми кончиками пальцев пощупал кончик бородки.

– В четырнадцать ты уже водил свою сотню в копейную атаку, великий царь! – резко выкрикнул княжич и ощутил на спине неожиданный колючий холодок, словно бы за шиворот свалился с еловой ветки изрядный шмат подтаявшего крупянистого снега.

– Да, водил, – криво усмехнулся правитель, поднимая на него голубые глаза. – Но ведь ты здесь гость, а не союзник, и тебе незачем отдавать живота своего за мою державу. Хотя я понимаю твои чувства. Все друзья отправляются воевать, и тебе не хочется показаться в их глазах трусом, тебе не хочется остаться одному среди несмышленых малолеток. Но я поклялся твоему отцу в твоей полной безопасности! Что мне ответить великому князю, если с тобою вдруг случится беда?

– Ты поклялся моему отцу, что я получу самое лучшее образование, великий царь! – напомнил Василий. – Разве ратное искусство не обязательно для будущего правителя? Разве умение общаться с астролябией для князя важнее навыков управления полками и походами?

– Я вижу, княже, тебе за словом в карман лазить не надобно… – Властитель великой Орды снова пригладил бородку кончиками пальцев. – Что же, воля твоя. Ты гость в моем доме, и долг честного хозяина обязывает меня прислушиваться к твоим желаниям. Коли ты готов обнажить свой меч во славу великой Орды, я с радостью возьму тебя в свою свиту. Передай своим слугам, я прикажу выделить тебе походный возок. Пусть спросят на хозяйственном дворе. Выступаем на рассвете. Будь готов!

– Благодарю, государь, – поклонился княжич и тоже поспешил к лестнице.

* * *

Царь Тохтамыш вместе с малой свитой всего из полусотни ближних советников и воевод выехал из ворот дворца с первыми лучами солнца, просторным торговым трактом проскакал к нижнему броду, переправился через Ахтубу, широкой походной рысью миновал полуголые песчаные острова, на которых не росло ничего, кроме камыша и редкого ивняка, и к полудню спешился у причалов, стоящих на широкой, как море, полноводной Волге. Здесь он с сыновьями и княжичем взошел на борт расписанной языками пламени и выстеленной коврами ладьи, величественно уселся на установленный на корме трон, запахнувшись в темно-коричневый стеганый халат, вскинул указательный палец.

Корабельщики тут же втянули на борт причальные канаты, оттолкнулись от берега, выпростали весла, вспенили ими воду. Поднимать паруса, несмотря на попутный ветер, они не стали. Царь явственно никуда не спешил, поглядывая с высоты прочного кресла, как выше и ниже по течению могучую реку пересекают еще многие и многие десятки больших и малых суденышек.

Без спешки переправа заняла больше двух часов – ладья привалила к причалу из толстых сосновых бревен, корабельщики скинули сходни. И едва нога Тохтамыша ступила на сушу, слуги тут же подвели ему высокого вороного скакуна с вышитым потником под седлом и упряжью, украшенной золотыми клепками и серебряными колокольчиками.

Однако княжича больше всего удивило не это, а то, что и ему тоже подвели породистого серого коня. Незнакомый татарин придержал стремя, помог подняться в седло и отступил в сторону, легонько стукнув ладонью по крупу.

Василий присоединился к царевичам, все вместе они на рысях помчались вслед за Тохтамышем, а спустя несколько мгновений вокруг знатных путников сомкнулась вся остальная свита, переправлявшаяся на других кораблях, и сверх того – около сотни всадников в броне, в сверкающих начищенными пластинами куяках и мисюрках с кольчужными бармицами, да еще и с длинными остроконечными пиками у стремени.

Три часа стремительной скачки – и незадолго до заката кавалькада оказалась на просторной луговине со множеством костров, пылающих вокруг большой юрты.

Ордынский царь натянул поводья возле входа, но первым спешился не он, а телохранитель с треххвостым бунчуком – два рыжих конских хвоста и один волчий. Спешился, ударил ратовищем в землю, замер. Следом соскочил и сам Тохтамыш, а за ним – татары из многолюдной свиты.

Василий, покинув стремя, привычно отпустил подпруги, огладил коня по шее, успокаивая и благодаря, взял под уздцы и медленно пошел вперед. Уставшего скакуна, известное дело, сперва обязательно выходить надобно, а уж потом поить и на выпас отпускать.

Однако уже через пару минут к княжичу подошел пожилой воин в ватном халате и лисьей, несмотря на жару, шапке, почтительно поклонился, приложив ладонь к груди, а затем уже забрал поводья. При всем том – не произнес ни слова. Вестимо – ни русского, ни арабского языка татарин не знал, а заговаривать с иноземцем на своем не стал и пытаться.

Княжич огляделся, направился к юрте, поклонившись у входа бунчуку, откинул полог. Прищурился, оказавшись с яркого света в душном полумраке.

– Вася, сюда! – взмахнул рукой Кепек, сидевший почти у очага.

Княжич пробрался к царевичам, опустился на ковер. Здесь стояло блюдо с порезанным мясом и – само собой – еще одно с арбузом.

– Ты же не погонщик худородный, княжич, чтобы в степи на попоне спать, – сказал царевич. – Ляжешь рядом с нами.

Наследник московского престола молча пожал плечами, выдернул нож и наколол себе кусок вареной убоины…

На рассвете путники перекусили холодным мясом и арбузами – а за пологом юрты их уже ждали оседланные скакуны. Осталось лишь подняться в стремя и дать шпоры.

День пути – и перед закатом они снова спешились возле уже поставленной юрты, внутри которой лежали ковры, горел огонь и ждала путников горячая говядина.

Сон под общей крышей, совместный завтрак – и оседланные лошади снаружи.

Еще день пути – юрта, мясо, сон… И новый рассвет с новым переходом…

На четвертый день ордынский царь, сблизившись с заложником, неожиданно спросил:

– Тебя что-то тревожит, княжич Василий?

– Нет-нет, государь, все в порядке, – уважительно поклонился паренек.

– Если желаешь чему-то научиться, княжич, надобно уметь задавать вопросы, – приободрил его Тохтамыш. – Разве не за этим ты отправился в наш поход?

– Если мы в походе, государь, то где армия? – все же не сдержал удивления московский заложник. – Все знают об огромной армии Орды, исчисляющейся многими тысячами всадников! И где же она? Я не вижу окрест даже пяти сотен! Да мой отец легко соберет многократно большую дружину!

– А что ты скажешь, княже, коли узнаешь, что наша армия исчисляет девяносто сотен воинов? – без тени гнева ответил Тохтамыш. – Только воинов! Не считая слуг и всякого рода прилипал, вроде мелких торговцев и гулящих девиц.

– Но где же они тогда? – Василий снова обвел взглядом полупустую степь.

– А если подумать, недовольное чадо? – подмигнул ему царь великой Орды, вскинул руку и поманил пальцем сыновей: – Джелал, Керим, Кепек, Кадыр… Подъезжайте ближе, вам тоже будет полезно сие услышать. Итак, Джелал, где наша армия?

– Вокруг, – пожал плечами его старший наследник и пояснил: – Девять тысяч воинов – это двадцать тысяч коней и примерно пять тысяч возков с припасами и снаряжением. Каждый возок – это еще две лошади. Коли собрать их всех вместе, лошади за час сожрут всю траву и осушат все водопои, а потом просто сдохнут от жажды и бескормицы. Люди же ослабеют и станут бесполезны для похода. Их без труда перебьет любая шайка.

– Как это «вокруг»? – не понял Василий.

– Двадцать сотен с заводными скачут вдоль берега Волги, – загнул один из пальцев Тохтамыш. – У них вдосталь воды, но тамошним пастбищам больше не прокормить. Полторы тысячи идут ногайской тропой. Им легче всего, это удобный тракт с колодцами и водопоями, обустроенными стоянками и запасами корма. Пять сотен скачут кочевьями. Там много травы, но нет родников, а колодцам больше тысячи голов не напоить. Тридцать сотен выступили еще половину месяца назад, они двигаются дальним путем, через Терек, тысяча скачет вдоль Ахтубы и вскоре переправится возле Астрахани. А обоз в двух днях пути немного правее от нас.

– Как тебе удается все это запомнить, государь? – искренне удивился паренек.

– Нам с советниками пришлось долго размышлять, готовясь к этой войне, – пожал плечами ордынский царь. – Или ты полагаешь, княжич, для ратного похода достаточно просто отдать приказ? Увы, подобная простота возможна лишь в том случае, когда у тебя под рукой всего сотня или две воинов. Сотня воинов прокормится всего лишь парой деревенских коров, а их лошадям хватит любого пастбища или сметанного крестьянами стога. Две сотни могут скакать вперед, ни о чем не задумываясь, и легко находить себе кров и стол на каждом привале. Если же у тебя тысяча воинов, то они уже не живут под рукой у тебя во дворце, они обитают в большинстве в своих кочевьях, и для похода их надобно собрать, а также снарядить обозы, ибо не во всякой деревне наберется еда сразу на тысячу человек, пастбищ же на две тысячи лошадей нигде не найдется совершенно точно. Припасы придется везти с собой.

Василий прикусил губу. Созвать армию, снарядить обоз и выступить с ними на врага – это было как раз про великого князя Дмитрия Ивановича и московскую дружину.

Впрочем, почему только про Москву? Никто из князей или королей не способен созвать под свою руку больше тысячи, либо каким-то чудом – двух тысяч ратников!

– Но когда твоя армия превышает пять тысяч всадников, – невозмутимо продолжил ордынский царь, – ты вдруг понимаешь, что для нее уже не хватает дорог, ибо походная колонна растягивается на расстояние дневного перехода, и в тот час, когда голова рати будет входить в вечерний лагерь, замыкающие воины еще не успеют выйти из лагеря вчерашнего. Ты вдруг понимаешь, что для твоего войска попросту не хватит воды на водопоях и даже места на пастбищах, не говоря уж о траве, и что никакой обоз не способен увезти достаточное количество припасов.

– Как же тогда ты воюешь, великий царь? – с некоторой грустью спросил Василий.

– Когда твое войско, княжич, исчисляет многие тысячи нукеров, – не без гордости вскинул подбородок царь Тохтамыш, – твой поход начинается с того, что ты высылаешь вперед доверенных и хорошо обученных лазутчиков, каковые изучают пути, дабы понять, сколько путников они способны принять, а также ищут и размечают удобные места для стоянок. В эти места к назначенному сроку купцы доставляют потребные припасы… Дрова, скот, сено… А если нужно, то и работников, каковые разделают мясо и разобьют лагерь. И токмо в этом случае твои полки смогут мчаться вперед по сорок верст в день, лошади будут свежи и стремительны, а люди постоянно бодры и сильны для битвы.

– Государь! Но если обоз с ратным снаряжением находится от нас в двух днях пути, то что случится, коли на нас внезапно нападут вражеские полки? – полуповернулся в седле Василий, обращаясь к Тохтамышу. – Ведь мы почти что безоружны!

– В двух днях пути впереди идут дозоры, – небрежно пожал плечами правитель Орды. – Коли они заметят врага, нам достаточно просто остановиться. Обозы нас догонят, правое и левое крылья армии подтянутся к нам, воины получат броню и стрелы, и мы встретим подступившего врага отдохнувшими и во всеоружии!

– Но при этом мы опоздаем к следующей назначенной стоянке! – напомнил княжич.

– Когда случается битва, сие не является главной заботой, – рассмеялся Тохтамыш. – Но ты прав, порою нарушаются самые лучшие из планов. Однако же, как ты помнишь, без обоза моя армия все-таки не передвигается. У нас всегда есть припасы на две-три недели. А там… Либо ты победил, и все остальное уже не так важно, ибо армию можно распускать для изгона[8], либо…

Здесь правитель Орды запнулся и своей мысли не завершил.

– Я полагаю, стоянки удается готовить заранее токмо на своей земле? После перехода вражеских рубежей сие уже не получится? – поинтересовался Василий.

– Ну почему же? – не согласился Тохтамыш. – Не везде подданные так уж любят своих правителей, чтобы отказываться от хорошего прибытка, не везде местные жители догадываются, зачем чужеземцы платят им за убережение их же пастбищ от потравы. Во многих местах полки просто встречаются на переходах с заранее высланными к нужным переправам или городам торговцами, как бы случайно везущими товары, пригодные для армейской стоянки. Орда собирает многотысячные армии уже не первый век, и мы умеем водить их в дальние пределы. Если начать подготовку к походу за полгода, а лучше за год до войны, то несложно довести даже двадцатитысячную армию хоть от волжского Булгара и до самого Танжера!

– У тебя умелые воеводы, великий царь… – склонил голову перед ордынским правителем московский заложник.

Василий Дмитриевич впервые начал ощущать все могущество державы, раскинувшейся к югу от московской Руси. Державы, собирающей для походов тысячи нукеров с такой же легкостью, с какой русские князья собирали сотни, и главное – умело этими тысячами управляющей. Ведь московская дружина всегда просто и бесхитростно шла лесными трактами вслед за великим князем! Ела то, что везла с собой, и сражалась там, где сталкивалась с врагом. На чем вся боярская ратная наука и заканчивалась.

И от сего тоскливого понимания настроение будущего правителя русской державы как-то сразу ухудшилось. Небо стало казаться выцветшим, трава мертвой, земля каменной, а лошадь – совсем даже не ходкой и непослушной…

13 сентября 1385 года

Приморская степь в одном переходе к югу от Терека

Однообразное походное движение царского отряда прервалось около полудня появлением запыхавшегося гонца – без шапки, одетого в изрезанный до состояния лохмотьев бурый халат, без щита и копья, однако опоясанного добротной саблей с обмотанной кожаным ремешком рукоятью. Серый низкорослый скакун татарина хрипло дышал, готовый упасть на землю, а его шкуру покрывали крупные хлопья розовой пены.

Скатившись с седла, нукер упал на колени, ткнулся лбом в сухую гулкую землю:

– Передовые дозоры столкнулись с черкесами, государь! – выдохнул он.

– Столкнулись или сразились? – натянув поводья, уточнил Тохтамыш.

– Во славу твоего имени отдали свои животы многие храбрые воины, государь! Но мы не смогли взять пленника для допроса, государь! Мы виноваты, великий царь, смилуйся над нами!

– Я вижу, ты тоже дрался и пролил свою кровь. – Тохтамыш расстегнул поясную сумку, достал сверкающую золотом монету и бросил гонцу: – Вот, купи себе новую броню вместо испорченной. Пусть твоя будущая храбрость искупит случившуюся неудачу. Ты можешь отдохнуть.

– Благодарю, великий царь. – Сцапав награду, нукер снова ткнулся лбом в землю, а Тохтамыш тронул пятками коня, переводя его на широкий походный шаг.

К нему приблизился престарелый воевода Нур-Берды: седовласый, с белой же окладистой курчавой бородкой на морщинистом выцветшем лице. Одевался воин на русский манер: парчовая ферязь поверх атласной рубахи вместо халата, полотняная округлая шапочка с собольим хвостом на боку и лайковые сапоги вместо войлочных. По слухам, воевода происходил откуда-то из Булгарского улуса и вполне мог оказаться кем-то из московских переселенцев.

– Похоже, друг мой, черкесы боятся персов больше меня, – скривившись, сказал правитель Орды. – И вместо того, чтобы мирно пропустить наши тумены, они возжелали сечи. А ведь я предупреждал, что острие моего копья направлено не на них! Или, может статься, эмир Абу Мухаммед или шах Шуджа[9] прислали им помощь?

– Купцы из Дербента не видели проходящих через город полков, государь, – степенно ответил старый воин. – Иначе они обязательно прислали бы весточку. В Астрахани сидят наготове несколько гонцов с лучшими арабскими скакунами на тот случай, коли понадобится доставить важные сообщения. Но вестей нет. Посему, полагаю, здешние князья собрались сражаться в одиночку.

– Без помощи со стороны им не собрать больше двух тысяч всадников!

– Местные князья еще не испытывали твоего гнева, государь, – слегка склонил голову воевода, – и потому они куда больше опасаются персидской обиды, коли пропустят тебя без битвы, нежели сражения с твоими туменами.

– Значит, пусть испытают, – кивнул Тохтамыш. – Стягивай крылья для битвы.

– Впереди, в одном переходе, течет Сулак, – вытянул руку куда-то влево Нур-Берды. – Если мы перейдем реку и встанем за ней, то у нас будет вода, а у черкесов нет. Но тогда надобно свернуть с размеченного пути и скакать до поздней ночи.

– Отдохнем там, – без промедления решил ордынский правитель. – Прикажи поворачивать!

Этот вечер стал первым, когда знатные путники ночевали без крыши над головой, да еще на голодный желудок. Дойдя под звездным небом до назначенного воеводой места и перейдя вброд широкую, шагов пятьдесят, но мелководную – только стремена намочили – реку, всадники сами расседлали лошадей, отпустив их с коноводами, расстелили попоны прямо на сухую траву и легли спать, подложив седла под голову вместо подушек. Все – даже великий государь Волжской и Заяцкой Орды Тохтамыш.

Однако уже к полудню нового дня возле озера появились кибитки с припасами: дровами, арбузами, вяленой рыбой, еще через пару часов в центре стоянки выросла крытая алым и желтым атласом юрта – и походная жизнь вернулась в привычное русло.

Ордынская армия стремительно разрасталась – что ни час, к лагерю подходили с разных сторон отряды в несколько сотен, а то и тысяч всадников. Татары спешивались, скидывали походные вьюки – и отдавали скакунов коноводам, каковые уводили лошадей куда-то за горизонт. И да – трава вокруг лагеря стремительно исчезала под копытами и в желудках многих тысяч голодных животных.

На третий день впереди, верстах в пятнадцати, возникла темная полоса, каковая в ночи тоже расцветилась множеством костров.

В ордынский же лагерь тем вечером наконец добрался огромный ратный обоз. Копуша и Пестун, отыскав княжича, в порыве радости даже обняли паренька, забыв на миг о его знатности и своем холопьем положении.

– Сказывай, Василий Дмитриевич, как ты тут? – придирчиво ощупал воспитанника Пестун. – Как поход, что видели, что случилось, каково тебе середь ордынцев?

– Скучно, – пожав плечами, кратко ответил заложник. – Спим, едим да скачем. Право слово, в мектебе сидеть и то интереснее.

– Ну, сие ненадолго, – развязывая узел одного из мешков, пообещал Копуша. – Коли царь полки вместе стягивает, стало быть, сеча завтра-послезавтра случится. Татары долго на месте стоять не способны, у них от бескормицы кони дохнут. Им либо наступать надобно, либо драпать. Третьего не дано…

Воспитатель вынул увесистый замшевый сверток, откинул края и достал на свет княжеский доспех. Встряхнул, развернул на мешках.

Это был юшман: кольчуга панцирного плетения с закрепленными на груди чернеными пластинами, на которых на двух языках, на русском и на арабском, золотом была наведена надпись: «Да пребудет милость Божия на Его воинстве!»

– Пластины толстые, крепкие, – тут же торопливо напомнил дядька. – Скользящий удар сдержат легко. Но под прямой укол лучше не подставляйся! Кольца порваться могут. И поминай тогда как звали! Ради облегчения позади плетение тоньше сделано, с размаху даже мечом прорубить возможно. Посему, почуешь опасность – крутись, али щит на спину забрасывай!

– Да помню, Копуша, помню, – кивнул княжич. – Ты меня сему все годы, сколь тебя знаю, учишь. Напрыгался с мечом вдосталь, не зазеваюсь.

– С учителем али с друзьями попрыгать, деревянной сабелькой махая, это одно, – наставительно произнес Пестун. – Ан в сече настоящей оказаться ужо совсем другое.

– Поддоспешник! – встряхнул длинную, почти до колен, серую войлочную куртку Копуша. – Материал тут, сам видишь, в палец толщиной. Не всякий нож даже без кольчуги прорежет. Да еще на груди запах. Почитай, вдвое толщина увеличена. На спине же, опять выходит, все тоньше.

– Да я спину ворогу показывать и не собираюсь! – натянуто засмеялся Василий, в животе которого зашевелился какой-то неприятный холодок. Словно бы там появился голодный червячок, сосущий силы юного княжича.

– Прямо сейчас и надевай, – еще раз встряхнул поддоспешник дядька. – Дабы потом, коли нужда срочная возникнет, в броню скорее забраться.

– Да жарко же, Копуша! И чего я един среди всех в броне ходить стану?

– Жарко не холодно, – мотнул головой холоп. – Надевай!

– Лучше быть потным, да живым! – поддержал Копушу Пестун. – Давай, давай, застегивай!

Не дожидаясь ответа, они распустили воспитаннику ремень, сняли с него ферязь, накинули поверх рубахи поддоспешник, запахнули, зацепив медными крючками за петли на боку, опоясали. Княжич волей-неволей подчинился – но, едва вырвавшись из рук дядек, тут же ушел в царскую юрту.

К его удивлению, большинство татар здесь тоже сидели в поддоспешниках – кто в простых войлочных, как у него, либо в пухлых стеганых, прошитых для прочности проволокой и конским волосом, а иные – и в нарядных, крытых атласом и шелком, украшенных шитьем и парчовыми накладками. Такими поддоспешниками, в каковых и на царский прием явиться не стыдно.

Княжич попал на самый разгар воеводского совета – командиры отдельных тысяч и сотен оживленно спорили по поводу грядущей битвы.

– Нас больше почти впятеро! – горячо доказывал розовощекий воин лет тридцати, в пухлой атласной жилетке, прошитой ромбиками. Причем вместо нити там поблескивала серебряная проволока. – Развернуться широкой лентой, двинуться всем разом, охватить с краев, окружить да уничтожить!

– Черкесы тоже не дураки, бек Чалтан, – возразил ему умудренный опытом Нур-Берды, стоящий чуть позади и слева от государя. – Коли они увидят, что мы пытаемся их окружить, они сразу отпрянут и уйдут! И гоняйся потом за ними по всем землям, вместо того чтобы поход продолжать. А коли прозевать ворога – отпустить, не уничтожив, – так опосля черкесы станут отряды наши тревожить и обозы походные разорять. Посему нельзя нам их упускать! Здесь, на месте, истребить надобно!

Тохтамыш, сидевший, поджав ноги, на ковре, молча перевел взгляд на другого татарина, могучего телом, особенно в области живота, непривычно желтолицего и с узкими раскосыми глазами. Тот кашлянул, пожал плечами:

– Выставить вперед малый отряд, остальные спрятать. Когда черкесы в сечу ввяжутся, главные силы в обхват пустить и пути отхода им отрезать!

– А то им неведомо, какова наша армия размером! – тут же возразил Нур-Берды. – Засадный полк – сия уловка всем давно известная, и черкесы ее будут ждать.

– Ты токмо ругаешь всех, мурза, а сам ничего не предлагаешь! – обиделся узкоглазый толстяк и обеими руками с силой дернул себя за ворот халата.

– Широким охватом надобно идти, – мрачно поведал седовласый Нур-Берды. – Не дожидаясь сечи, отправить на рассвете двадцать сотен степью по большой дуге и к вечеру за спину черкесам зайти, пути отхода накрепко заступив!

– А то у них дозоров в степи нет! – чуть ли не радостно подхватил желтолицый толстяк. – Заметят черкесы охватный отряд, развернутся да всей силой на него и обрушатся! А поскольку число воинов там выйдет равным, то удержать ворога нашим нукерам не получится. Крови прольется много, сотни татар голов и животов лишатся, ан черкесы все едино уйдут, и их придется ловить да искать по всем концам света! Посему коли уж охватывать, то здесь, на месте! Здесь мы завсегда своим отрядам, в беду попавшим, помощь оказать сможем!

– Надобно просто в лоб ударить да изрубить! – неожиданно вмешался в спор юный Джелал ад-Дин, тоже переодевшийся в поддоспешник, и тоже в войлочный, однако с вышивкой по подолу. – Атаковать и бить, покуда все черкесы не кончатся! А побегут – так гнать и рубить!

Воеводы примолкли – спорить с сыном царя и наследником престола никто не рискнул.

Тохтамыш негромко хмыкнул, огладил ладонями лицо и негромко сказал:

– Однако сие есть самое разумное за весь вечер предложение. Ударить в лоб и стоптать! Правда, и в нем имеется сильный недостаток, Джелал. Коли атаковать ворога в лоб, то потери твои выйдут никак не меньшими, нежели потери чужака. А главное искусство войны состоит в том, чтобы уничтожить армию врага, сохранив свою. Нукеры, каковым придется полечь в этой сече, мне надобны в Персии. Каждый меч и каждое копье!

– Да, отец, – склонил голову Джелал ад-Дин.

– Да, государь! Да, великий царь! – подхватили его слова остальные воеводы.

– Скажи мне, старый воин, – вскинув руку, указал пальцем себе за спину Тохтамыш. – Если бы у тебя был малый отряд супротив большой армии, как бы ты сражался за свою победу?

Василий невольно поежился: «малый отряд» в понимании ордынцев был размером с полностью исполченное войско Московского княжества, считая сюда и ближних союзников.

– Я? – Воевода задумчиво потер пальцем кончик носа. – Вестимо, я бы всей силой ударил в сторону вражеской ставки. Коли зверю голову отсечь, то от тела прочего опасности нет, как бы сильно и когтисто оно ни было. Коли повезет, может и получиться.

– А ты, бек Чалтан?

– Премудрый Нур-Берды глаголет истину.

– Ты, мурза Аластай?

– Истинно так, государь, – развел руками странный толстяк. – Надобно бить в голову.

– Вестимо, черкесы захотят того же самого, – огладил подбородок Тохтамыш. – Потребно им в сей задумке помочь. Завтра на рассвете мы выстроим всю армию, не оставляя засадных полков, по плану бека Чалтана, в очень длинную, но тонкую ленту. Для окружения общим наступлением. Пусть черкесы увидят, что прорвать наш строй не составит большого труда. Ты, мой славный Нур-Берды, выбери в полках три сотни самых лучших лучников и поставь их пешими между ставкой и строем конницы. Черкесы их за всадниками не разглядят. И позаботься, чтобы колчаны сих лучников были полны, как никогда! Посмотрим, насколько хорошо черкесы умеют сражаться с ливнем стрел. На этом все, воеводы! Поезжайте к своим сотням, готовьте их к сече. С рассветом выстраивайтесь к битве!

Воеводы, склонившись перед повелителем, все дружно направились к входному пологу – Василий поспешно метнулся в сторону, к стене, пропустил татар мимо себя.

– О, княжич! Ты здесь, дружище! – Джелал подошел к московскому заложнику, крепко его обнял: – Ну что, брат, завтра деремся?

Нездоровый смешок, каковым сопровождались эти слова, подсказал княжичу, что его друг тоже очень сильно волнуется.

* * *

Холопов в царскую юрту, понятное дело, не пускали. Но едва поутру Василий вышел за полог, как дядьки тут же его поймали, отвели в сторону, натянули через голову юшман, застегнули крючки на плече, затем насадили поверх войлочной тафьи туго сидящий остроконечный шлем, расправили бармицу, затянули ремни под подбородком.

– Вот, личину в сумку кладу, – показал маску с прорезями для глаз Копуша. – Перед самой схваткой ее надевай. У наносника крепеж.

– Я помню…

– Щит вот с золотым львом на червленом поле, – показал выточенную из легкого тополиного теса «капельку» Пестун. – Ремни я проверил, прочные, сшито на совесть.

– Хорошо…

– В сечу не рвись, тебе в татарских распрях искать нечего. Себя, главное, блюди. Ну, и мы рядышком будем, коли что…

Однако быть с Василием рядом у дядек не получилось. В знатную свиту, что стояла под прикрытием разделенных на два полка телохранителей, худородных русских воинов не пустили – холопам пришлось остаться в стороне, позади ставки. Даже не в войске – а среди простых обозников, пришедших посмотреть на редкостное кровавое зрелище с ножами, да кнутами, и мешками заплечными. Драться возничие, коноводы да слуги не собирались – но вот пограбить после сражения были отнюдь не против.

Армия уже выстроилась поперек степи, когда царь Тохтамыш вышел из своей юрты, поднялся в седло вороного жеребца и в окружении ближайших советников, сыновей и самых близких слуг поскакал к замершим в строю нукерам. Сверкающие золотом и серебром доспехи, алые и желтые плащи, шелковые халаты, высокие бунчуки как государя, так и старших воевод… Даже самый глупый прохожий на много верст окрест обязательно заметил бы блеск невероятной роскоши и догадался, что на ратное поле выехала не просто еще одна ратная полусотня – а знатнейший из знатных властителей ойкумены!

– Мы слишком близко! – встревожился седовласый Нур-Берды, когда до линии ордынских всадников осталось всего лишь три сотни саженей.

– Черкесы должны видеть цель и верить в ее достижимость, – спокойно ответил Тохтамыш.

– Они заподозрят ловушку!

– Не заподозрят. У меня ведь впятеро больше войск! Я имею право на беспечность.

Ордынский царь натянул поводья только возле самых лучников, в двух сотнях саженей от передовых нукеров, и закрутил головой:

– Где мой щит? Я хочу, чтобы он был на луке седла! Мало ли, удача отвернется и дарует врагам шанс скрестить со мной клинки?

Василий от этих слов еще крепче взялся за рукоять своей «капельки», сдвинул ее вперед, прикрывая опускающимся вниз кончиком левую ногу.

Вместе с царевичами он стоял слева от Тохтамыша, почти вплотную. Ибо – являлся третьим по знатности человеком во всей татарской армии. Его не имели права обгонять даже царские телохранители – кроме особых случаев, разумеется. Но сейчас – личная охрана государя просто стояла недалече в степи, пусть и на ратном поле. А значит, первое место, во главе свиты и армии, занимал правитель; второе – его первый наследник, Джелал ад-Дин, а третье – наследник трона соседней державы.

Он, Василий Дмитриевич, будущий великий князь русских земель!

И даже остальные ордынские царевичи находились позади него…

А в полуверсте впереди плотной темной массой покачивалась дружина здешнего правителя: прямоугольник примерно из полутора тысяч всадников, первый ряд из которых поблескивал кольчугами и куяками – броней из нашитых на кожу железных пластинок. Половина шлемов остроконечные, явно русской ковки. Другая половина – приплюснутые мисюрки, похожие на железные тюбетейки. Несколько воинов носили наведенные серебром или золотом маски-личины.

– Личина! – внезапно вспомнил княжич, полез в поясную сумку. Но застежка, как назло, запуталась в петле. А когда Василий поднял голову – черкесы уже неслись во весь опор в атаку.

– Началось… – коротко хохотнул Джелал ад-Дин и потянул из ножен саблю.

Василий торопливо потер зачесавшийся нос, словно это могло избавить от скрутившей живот холодной судороги, положил руку на рукоять своего оружия. Но вынимать пока не стал – ведь Тохтамыш и его свита вели себя совершенно спокойно.

Нукеры в стоящей поперек степи ратной линии вскинули луки, и воздух потемнел от тысяч взметнувшихся в небо стрел.

Черкесы оглушительно взвыли, опустили копья. В их плотной лавине тут и там стали кувыркаться вперед всадники, заржали от боли раненые скакуны, взбрыкивая и вырываясь из строя. Однако, потеряв за время скачки около сотни воинов, здешние дружинники все равно врезались в линию татар – где-то нанизывая степняков на копья, а где-то сами оказываясь на пиках. Удар разогнавшейся тысячной конницы был все-таки очень силен. Частью сразив ордынских нукеров, частью просто их растолкав и опрокинув, и лишившись в быстротечной стычке еще примерно трех сотен человек – черкесы прорвались за спины своих врагов… И – оказались в самой гуще бесчисленных лучников.

Запели, загудели тугие тетивы. Выпущенные почти в упор длинные стрелы с гранеными бронебойными наконечниками легко прошивали насквозь тела одетых в стеганые халаты всадников, глубоко вонзались в кольчуги, в головы людей, в шеи и крупы лошадей. Крайние черкесы падали один за другим – кто вываливался из седла, кто рушился вместе с верным конем. Могучая тысячная дружина в считаные мгновения превращалась в небольшой отряд из пары-тройки сотен ратников – но эти сотни продолжали рваться вперед, буквально стаптывая лучников перед собой.

– Им и вправду повезло, – удивленно вскинул брови царь Тохтамыш и нарочито медленно потянул клинок на свет.

Василий резко повернул голову влево, на телохранителей. Личная стража ордынского властителя привставала на стременах, переглядывалась, вскидывала копья, но…

– Карачун мне на свадьбу… – сглотнул княжич. – Они не смогут нас спасти! У них на пути стоят лучники…

Холодный комок в животе московского наследника внезапно сменился обжигающим жаром, и паренек торопливо рванул саблю, перевел взгляд на врага.

До черкесов оставалось всего два десятка шагов. Они падали один за другим – но самая сердцевина их дружины, около сотни всадников, гнали и гнали коней, раскидывая и подминая лучников, словно хрусткие камыши.

То есть нет – до них оставалось уже десять шагов… Даже пять… И прямо на княжича мчался воин в начищенном колонтаре, в золоченом шлеме, а усатая личина расплывалась в широкой мертвенной улыбке. Щит, копье, зеленый плащ за плечами. А справа и слева от ворога ломились к цели мужчины в халатах, кольчугах, войлочных панцирях. Вот откинулся в сторону со стрелой в ухе один, вот выронил копье и вылетел из седла другой, вот вздрогнул от боли третий – но до черкесов оставалось уже всего лишь три шага.

– А-а-а-а!!! – грозно заорала личина.

– А-а-а-а!!! – невольно отозвался во весь голос паренек.

В его голове единой молнией промелькнули все бессчетные тысячи уроков ратного мастерства – нырков, уходов, парирований, перебросов, отбиваний. Только вот сейчас он стоял в строю, прочно зажатый между Джелалом и Керимом, не в силах ни сдвинуться, ни покачнуться, с одной лишь саблей и щитом против длинного крепкого копья! Против сверкающего, остро наточенного наконечника, направленного ему точно в сердце.

Василий ощутил, как сжался и замер живой комочек в его груди, и его разум вдруг вспомнил:

– Отбить вверх!

Мальчик вздернул щит, надеясь поддеть, подбросить наконечник, – но не рассчитал, сделал сие слишком рано и просто закрылся. Щит содрогнулся, затрещал и разошелся, сверкающая сталь прошла сквозь него под самой рукоятью и ударила паренька в грудь.

«Зачем?!» – одновременно со страшной болью вспыхнула в его разуме острая обида, а затем наступила бархатистая, теплая и мягкая, даже ласковая темнота…

* * *

– Живой? Живой! Живой-живой-живой…

Княжич ощутил, как от холода на лице на миг перехватило дыхание – закашлялся и открыл глаза.

– Живой! Живой! – на два голоса загомонили Пестун и Копуша, помогая ему подняться. – Слава небесам, княже, ты живой!!!

– Ой, мама… – жалобно простонал паренек, вскинул руку к груди. – Что случилось?

– Повезло… – коснулся пальцем его груди старший дядька. – Пластину аж в обратную сторону выгнуло и пробило. Милостью Перуна, неглубоко. Щит напополам порвало, но главный удар он все-таки принял. А потом пластина, аккурат в середину. Было бы между, по кольцам, проткнуло бы насквозь. Но пластина крепкая. Повезло.

– Надобно снять. – Копуша потянул кольчужную юбку наверх. – Вдруг наконечник все же до тела достал?

– Да, пластина пробита… – Пестун тоже забеспокоился, помог скинуть юшман, распахнул поддоспешник, задрал рубаху… – Н-н-да-а…

– Что?! – встревожился княжич.

– Шрам останется, – тяжело вздохнул холоп. – Быть нам с тобою поротыми, Копуша, когда вернемся. Не уберегли.

– Я ранен? – повысил голос Василий.

– Хуже, – поднялся дядька. – Таковые сильные удары обычно ребра ломают. Если тебе трудно дышать, это верный признак. Надобно очень плотно замотать грудь. Хотя бы на месяц. Дабы срослось. И как можно быстрее. Иногда после таких ран ратники начинают кровью кашлять, а опосля умирают в страданиях. Посему советую потерпеть повязку.

– Хорошо, – прохрипел княжич. – Мотай.

Дышать ему удавалось только мелко-мелко, и все равно через боль.

– Тогда пойдем к возку. Давай помогу…

– Нет, только не это! – вскинул руки паренек и полушепотом продолжил: – Не прикасайтесь… Меня от этого… Словно на куски рвет… Сам пойду… Ноги у меня не болят…

Он чуток отдышался мелкими вдохами и выдохами, словно перегревшаяся на солнце собака. Поднялся на колени, потом распрямился во весь рост. Посмотрел по сторонам.

Орда спокойно и невозмутимо жила своей жизнью. Нукеры стаскивали убитых в одну кучу – уже ограбленных, полураздетых. Вестимо, это были черкесы – своих сотоварищей татары, наверное, уже увезли. Тохтамыш и царевичи куда-то пропали, слуги навьючивали коней и укладывали возки, другие разделывали убитых лошадей и тут же жарили над кострами парное мясо. Не пропадать же еде и драгоценным в степи дровам!

И никому не было дела до того, что он, наследник русского престола, находится на грани жизни и смерти, что он только что едва не погиб! И что сражался он за проклятую Волжскую и Заяцкую Орду, едва не отдав за нее, за них за всех, за диких степняков, своего живота!

Но тем не менее – для всего прочего окружающего мира ничего, совершенно ничего не изменилось! Татары собирались продолжить свой путь, они думали о водопоях и еде, они беспокоились лишь о насекомых в старых халатах и мечтали о добыче!

Пожалуй что – для мира вокруг ничего не изменилось бы, даже если бы он погиб!

Тохтамыш же и царевичи, похоже, уже отправились дальше на юг, не особо беспокоясь о состоянии своего знатного гостя. Бросив его посреди степи, словно обычный кусок мяса!

* * *

Тщательно стянув грудь княжича длинной полотняной лентой, дядьки попытались уложить его в кибитке – но не тут-то было. При передвижении повозки каждый толчок отдавался в теле раненого такой невероятной болью, что тот сам поднялся и выбрался наружу. Потребовал лошадь и с помощью холопов поднялся в седло.

Мягкий широкий шаг скакуна оказался именно тем, что надо, совершенно не беспокоя Василия, – и дальше паренек двигался верхом. Правда – рядом с обозом, ибо остаться в своем состоянии без слуг наследник московского престола пока что опасался.

Жизнь при обозе мало напоминала роскошь, окружавшую царскую свиту. Тут не имелось никаких юрт на привалах – путники спали либо на потниках и попонах прямо на земле, либо на возках, на мешках и узлах, коли сваленный там груз был достаточно мягким, чтобы не врезаться в животы и ребра. Тут не имелось дров – и потому ни о вареном, ни о жареном мясе никто даже не мечтал. Обозники ели солонину, сыр, а также всякие вяленые или сушеные припасы, закусывая арбузами либо черпая воду на водопоях, рядом с лошадьми.

Но, в общем-то, воды хватало всем, голодать не приходилось, а ночлег на сухой земле теплыми сентябрьскими ночами не являлся особым испытанием даже для знатного паренька.

Так, без спешки и приключений, за восемь переходов обоз и докатился до Дербента, влившись в обширный ратный лагерь.

Дербентская крепость оказалась уникальна. Это была просто длинная прямая стена, протянувшаяся на полверсты от высокого горного откоса до самых морских волн, в которые она даже погружалась, уходя на полторы сотни саженей от берега. А поскольку оба подвесных моста, открывающих путь вдоль побережья, горожане подняли, не желая пропускать армию великой Орды на юг,пятнадцать вкопанных в землю пушек размеренно долбили сию стену тяжелыми гранитными валунами. Выпускаемые с оглушительным грохотом и облаками дыма каменные снаряды легко крошили известняковые блоки в мелкую крошку и к моменту появления здесь княжича уже выгрызли в кладке выемку в полторы сажени глубиной и примерно пяти в ширину.

Паренек пришел к месту стрельбы просто из любопытства, посмотреть. Узнать, как в Орде обращаются с огненным зельем и осадными тюфяками. Мало ли чего интересного и полезного удастся проведать? Никого знакомого московский заложник увидеть тут не ждал. Как вдруг…

– Василий, братишка, ты здесь?! Откуда?! – Джелал ад-Дин, стоявший за пушкарями, заметил княжича первым, кинулся к нему…

– Не-ет!!! – закричал паренек, но было уже поздно. Радостный царевич порывисто сжал Василия в своих объятиях, и крик испуга сменился болезненным стоном.

– Ой, прости! – отпрянул Джелал. – Совсем забыл. Царский лекарь сказал, у тебя сломаны ребра. Что до зимы ты все едино не сможешь сражаться и тебя надобно отпустить домой. Отец очень тревожился о тебе, повелел окружить заботой. Мы полагали, ты вернулся в Сарай. Откуда ты здесь, почему?

Царевич в удивлении широко развел руками.

– Вы упреждали о сем моих холопов? – после краткой заминки поинтересовался Василий.

– М-м-м-м… – задумался знатный паренек и безразлично махнул рукой: – Да какая разница? Что ни делается, все к лучшему! Ты здесь, а это главное. Нужно рассказать отцу, он будет рад твоему приезду! Он очень о тебе тревожился.

– Но только чур меня никто не станет обнимать! – предупредил Василий. – У меня все нутро болит от любого прикосновения.

– Не беспокойся, братишка! Тебя осмотрят лучшие лекари ойкумены, и вскорости исцелишься. Неделя-другая, и ты снова сможешь взять в руки меч!

Василий молча кивнул.

Он был рад видеть своего друга и рад тому, что безразличие царевичей разъяснилось так легко и просто. Оказывается, царь Тохтамыш по совету лекарей отпустил раненого восвояси – однако Пестуну и Копуше о сем никто ничего не сказал. Вестимо, между дядьками и властителем Волжской Орды в момент осмотра княжича лекарями находилось с полсотни телохранителей. А когда Василия вернули слугам – просвещать их никто и не подумал. Не снизошли до худородных чужаков.

Так что никакого небрежения со стороны Тохтамыша и царевичей не случилось – попрекать их совершено нечем.

Вот только еще раз встречать чужие пики своей грудью Василию отчего-то все равно больше не хотелось. И особенно – в ордынском строю.

Умирать с переломанными костями просто за компанию с друзьями?

Нет уж, хватит… Одного урока вполне достаточно!

– Отец назначил меня повелевать Большим Нарядом! – не дожидаясь ответа, похвастался царевич. – Я должен разрушить дербентскую стену! Ты когда-нибудь видел, как стреляют пушки? Это такая мощь! Это невероятно!

Толстые стволы снова громыхнули, выпустив облака дыма, и еще пятнадцать валунов стремительно врезались в кладку, выбив из нее сразу три плиты и заставив растрескаться еще несколько.

– Потрясающе, – согласился Василий.

Как стреляют пищали и тюфяки, княжич много раз видел еще в Москве – но ему не хотелось разочаровывать своего друга. Тем паче что сии стволы превышали отцовские многократно. Отцовские были толщиной с мужское бедро. В ордынские – человек мог запросто забраться целиком! И скрыться в них с головой!

Булгарские пушкари тем временем тщательно прочистили стволы после залпа влажными тряпками от догорающей, еще дымящейся сажи, заложили в них несколько вощеных мешочков с огненным зельем, затем загнали деревянные пыжи – увесистые липовые чурбаки, обмотанные сыромятной кожей, – хорошенько прибили их толстыми слегами, затем закатили валуны, каждый пудов по пять весом, добавили еще пыж, закатили еще по каменюке.

Не прошло и часа, как стволы снова были готовы к выстрелу.

Послышался оглушительный гром, расплылись в стороны белые облака – и от стены снова полетели в стороны куски кладки и известняковая крошка.

– Теперь, после изобретения булгарами этих штук, – указал на стволы царевич, – более уже ни одна крепость ойкумены не сможет устоять перед мощью наших армий! Еще два, самое позднее три дня, и я смогу сделать пролом. И тогда ничто не сможет защитить персов от наших острых мечей! Мы разгромим их начисто! Перебьем всех, ако черкесов у Сулака!

Джелал ад-Дин ошибался. Когда наконец ядра проломили остатки древней кладки и татарские сотни устремились вперед – они встретили пустоту.

Защитники крепости, сознавая свое бессилие перед многотысячной ордынской армией, оставили укрепления и ушли сразу после появления у моря пушечного наряда. Так что все это время Дербент сдерживал Тохтамыша без людей, в одиночку.

Но теперь ворота поверженной твердыни распахнулись – и неисчислимые ордынские тумены хлынули в богатые персидские пределы…

Княжичу Василию Дмитриевичу, вернувшемуся в царскую свиту, обнажать своей сабли в новых сражениях не пришлось. На открытую битву против могучего врага никто из местных правителей не рискнул. Все они попрятались по крепостям и городам, надеясь на прочность высоких стен. Однако под залпами огромных тюфяков твердыни сыпались или сдавались одна за другой, и к концу ноября царь Тохтамыш овладел всей провинцией Ширван, а в декабре покорил своей воле древний, как сама Персия, город Тебриз и окружающие его улусы. После чего, убедившись, что никакого серьезного сопротивления больше не ожидается,победитель распустил татарские сотни для изгона.

Великая Орда и ее повелитель обогатились новыми, многолюдными и плодородными землями, а казна царя Тохтамыша наполнилась звонким золотом до самых краев. И слава несокрушимого воина разлетелась во все уголки обитаемого мира, повествуя смертным о доблести победителя всех народов юга и севера!

27 января 1386 года

Сарай, столица Поволжской Орды

Зима в степи – мертвое время. Снег укрывает землю толстым сверкающим одеялом, и выпущенным на тебеневку табунам и отарам приходится тратить все дни от рассвета до заката, дабы дорыться до скрытой под ним мерзлой чахлой травы. Тратя на это занятие все свои силы, скот все равно слабеет и тощает и совершенно не пригоден ни для какой работы. Поэтому зимой степняки никогда не путешествуют, не воюют, не устраивают праздников. Они сидят в кочевьях возле жарких очагов, беседуют и слушают сказания, сочиняют песни и работают. Мужчины готовят к новому лету снаряжение, оружие и упряжь, валяют кошму, а женщины ткут ковры и шьют одежды.

Зима в степи – мертвое время. Зимой в степи нет дорог и пищи – а потому многотысячным туменам царя Тохтамыша некуда было возвращаться. Они предпочли остаться в северных провинциях Персии до весны, наводя здесь новый порядок и набивая добычей чересседельные сумки.

Однако царевичей в многолюдной ордынской столице дожидались мектебе и мудрейшие из учителей. Посему после того, как у Большого Наряда истощилось огненное зелье, а вялое сопротивление врагов окончательно сошло на нет – Тохтамыш повелел сыновьям возвращаться в Сарай.

С небольшим отрядом телохранителей, несясь и на рысях от одного постоялого двора до другого, отроки добрались до Волги всего за две недели. Война в тылу ордынской армии давно считалась законченной, а потому амбары и сеновалы дворов были полны, путников везде ждали теплые постели и горячая еда. Так с чего бы при таких удобствах и не мчаться по утоптанным дорогам со скоростью стрелы?

Четырнадцатого января знатный отряд пересек по прочному, звенящему льду устье великой реки, торжественно въехав в Астрахань. Здесь царевичи несколько дней отдохнули, после чего двинулись вверх по Ахтубе уже с обычным торговым караваном, везущим с собой все потребные для них припасы: сено для лошадей и еду для путников.

На девятый день пути, двадцать пятого января, все они благополучно въехали в ворота царского дворца.

А двадцать седьмого января вышедший во двор премудрый Истрахан, обведя знатных учеников взглядом, наставительно спросил:

– Я надеюсь, вы догадались взять с собой астролябии?

– Сейчас? – не понял его Василий.

– Как я понял, чада мои, вы изволили прокатиться за южное море в известный своею мудростью город Тебриз? – сложил ладони на груди досточтимый мулла. – Я полагаю, вы догадались взять с собою свои астролябии и измерить тамошнюю высоту Полярной звезды, а также высоту полуденную солнца, дабы сравнить свои результаты со здешними наблюдениями?

– Мы ездили туда не развлекаться, учитель! – гордо расправил плечи, прикрытые бархатным плащом, Джелал ад-Дин. – Мы сражались и покоряли врагов нашей великой Орды, мы убивали персов и дербентцев, мы разрушали тамошние крепости! Княжич Василий, к примеру, в битве на Сулаке сразил черкесского князя, а я командовал Большим пушечным Нарядом!

– Так это же прекрасно, храбрый отрок! – обрадовался премудрый Истрахан. – Расскажи же нам скорейше, как ты исчислял удаление до цели и как определял угол установки стволов?

Царевич промолчал, растерянно приоткрыв рот.

– Ты что, отрок? – зловеще поинтересовался мулла. – Ты хочешь сказать, ты стрелял на глазок? Я пять лет учил вас всех измерять расстояния и высоты, определять углы, окружности и дуги, и после всего этого, оказавшись старшим в пушечном наряде, ты стреляешь по крепостям на глазок?! – уже во весь голос закричал премудрый Истрахан, и ученики сразу поняли, что на этот раз одной линейкой провинившийся явно не обойдется.

– Ох, Джелал, Джелал, – прошептал княжич и толкнул приятеля локтем в бок. – Лучше бы ты, братишка, промолчал.

Жизнь быстро вернулась в свою привычную колею. В обычные дни Василий познавал в мектебе географию, алгебру, вопросы чеканки и обращения денег, счет чисел и хитрости использования астролябии; житие Чингиса и науку трансмутации камней, руд и элементов. Если же оставалось свободное время – сражался на мечах, топорах и копьях с Копушей и Пестуном. Иногда поодиночке, а иногда против обоих дядек сразу.

Ребра княжича все еще продолжали ныть, напоминая об осенней ране – и Василий не хотел повторения подобной неприятности.

По субботам и воскресеньям княжич посещал церковные службы и пытался беседовать со священниками и прихожанами. Не потому, что внезапно поверил в поддержку далекой северной Москвы здешними христианами. Просто – иных развлечений в Сарае как-то не находилось.

Ведь зима в степи – мертвое время.

Однако дни бежали. Прошел февраль, миновал март. Следом подоспел апрель, и под теплым весенним солнцем снежное одеяло быстро осело, превратив огромную степь в одну бескрайнюю непролазную глинистую жижу.

Непролазную – зато зеленую.

Поначалу зеленую – а затем внезапно набравшую густой рубиновый цвет. В один из дней степь покраснела от края и до края, и бесчисленные бутоны тюльпанов подсказали, что земля подсохла и теперь способна выдержать всадника и даже не особо нагруженный возок.

И новым утром из ворот царского дворца вылетели в сей агатово-алый простор два богато одетых всадника:один в бордовой ферязи с золотым шитьем, второй – в крытом синим шелком, стеганом халате; оба с драгоценными поясами, сверкающими от золотых накладок, самоцветов и резных пластинок слоновой кости; упряжь скакунов звенела множеством серебряных бубенчиков, седла покрывал пурпурный бархат, а потники под ними поражали густой вычурной вышивкой.

– Ты уверен, Джел? – спросил княжич, когда они уже миновали улицы пробуждающегося города.

– Отца нет в городе, – отмахнулся царевич. – Не станет же мулла посылать гонца в Персию из-за моего прогула? А когда папа вернется, все уже давно забудется. Давай левее, по весне там открывается родник!

Всадники перешли на широкий походный шаг, внимательно глядя по сторонам, – в то время, как их скакуны весело сбивали бутоны тюльпанов, разбрасывая в стороны, словно крупные капли крови, сочные красные лепестки.

– Геть!!! – Царевич внезапно дал шпоры коню, пуская его с места в галоп, привстал на стременах: – Геть, геть, геть!

– Где? – Княжич тоже послал коня в галоп.

Джелал ад-Дин тем временем уже вытягивал из ножен кривую узкую саблю:

– Геть, геть, геть… Х-ха! – Царевич резко наклонился, рубанул, промчался дальше, поворачивая по широкой дуге, спрятал саблю и резко наклонился вниз, подхватив с земли серую мохнатую тушку, привстал на стременах и поднял полулинялого зайца высоко над головой: – Первый есть!

– Черный Карачун… – поморщившись, ругнулся Василий и закрутился в седле, глядя по сторонам.

– Геть!!! – Царевич снова сорвался с места во весь опор, стремглав промчался по алой равнине, выхватил саблю и на всем скаку рубанул землю. Спрятал оружие, вернулся, поднял добычу: – Васька, да их тут полно!

Княжич недовольно зашипел сквозь зубы, снова привстал на стременах.

– Я же говорю, тут весной родник пробивается, – подъехал ближе его товарищ. – К нему со всей округи зверье и тянется. Вижу!!! Геть!!!

– Проклятый Карачун! – чуть не во весь голос ругнулся московский заложник… И вдруг заметил какое-то шевеление в сотне саженей слева. И тут же дал шпоры пегому аргамаку: – Геть!!! Геть, геть, геть!!!

Конь сорвался с места, широкими скачками разгоняясь в указанном направлении. Зверек кинулся наутек – но сравниться в скорости с крупным животным явно не мог. Уже через считаные мгновения расстояние сократилось вдвое, затем еще вдвое. Василий потянул из ножен саблю, снова подогнал скакуна шпорами.

– Еще немного… Еще чуть-чуть… Н-на! – Он наклонился и рубанул мелькающую между тюльпанов мохнатую спину, достав ее самым кончиком клинка. – Есть!

Промчавшись по инерции дальше, княжич спрятал саблю, потянул левый повод, по широкой дуге на рысях вернулся к добыче, резко наклонившись, поднял тушку… И ругнулся сквозь зубы:

– Проклятый Карачун!

– Отличная лиса, братишка! – расхохотался царевич. – Есть нечего, зато шкура на воротник пригодится!

– Она же еще не полиняла… – скривился княжич… И вдруг увидел за Джелалом торчащие из красного ковра длинные серые уши. И тут же что есть силы пнул пятками аргамака в живот: – Геть! Геть!

Скакун сорвался с места, дважды прыгнул вперед, едва не опрокинув царевича. Княжич рванул саблю, наклонился и быстро, словно кончиком хлыста, щелкнул уносящуюся прочь макушку. Зверек кувыркнулся, и княжич, скача во весь опор дальше через цветы, восторженно закричал:

– Есть!

Он вернулся, подхватил добычу и просунул лапки в петлю у луки седла. С напускным безразличием сообщил:

– Первого взял.

– Упитанный… – уже серьезно похвалил добычу царевич. – Когда только успел отожраться?

Но княжич уже успел заметить среди тюльпанов еще одну серую черточку и дал шпоры коню:

– Этот мой!!!

К полудню возле седел охотников болталось примерно по полтора десятка ушастых тушек. Мальчишки все еще горели азартом – но с их скакунов уже падала розовая пена, и хочешь не хочешь всадники повернули в город, размеренным шагом двигаясь через бесконечный алый ковер.

– Ты был прав! – тяжело дыша и улыбаясь, признал княжич. – Это лучшая охота, на каковой я когда-либо побывал! Брать зверя самому на скаку – куда как веселее, нежели просто смотреть за развлечением ястреба!

– Ты мне, кстати, еще пояс должен! – вспомнил царевич.

– Ты его еще не выиграл!

– Так поехали на уток!

– Так они еще жира не нагуляли!

– Ну… – наследник ордынского престола зачесал в затылке.

– Слушай, а если мы завтра мектебе прогуляем, твоему отцу донесут али нет?

– Не стоит испытывать судьбу, братишка, – после малой заминки вздохнул царевич. – Давай лучше в субботу?

– А тюльпаны еще три дня простоят? Сам сказываешь, как бутоны опадать начнут, зайца в степи уже и в трех шагах не разглядеть!

– Еще три дня, надеюсь, выдержат, – неуверенно ответил Джелал ад-Дин.

– А может, леший с ним, с отцовским гневом? – неожиданно сказал княжич. – Весна и тюльпаны случаются токмо раз в году! Ну, накажут. Ну и пусть! Зато какая славная охота! Возьмем завтра пару заводных и умчимся в степь до самого вечера!

– Следить за заводными надобен слуга.

– Так возьми! Ты царевич или нет? Мои холопы, к примеру, часто ругаются и об отцовской воле вспоминают. Но приказов все едино слушают.

– Я сам напишу отцу! – внезапно решился Джелал ад-Дин. – Скажу, что таково было мое желание и я поступил согласно своей воле! Решено, братишка. Завтра мы едем на охоту!

– Я тоже возьму холопов, – ответил Василий. – И пусть доносят батюшке, сколько захотят!

Въехав во дворец, отроки спешились, отдали поводья лошадей дворне и обнялись:

– До завтра, брат!

– До завтра!

После чего усталые, но довольные, разошлись по своим покоям.

Толкнув дверь в горницу перед опочивальней, княжич встретил удивленные взгляды дядек и, отрезая себе пути к отступлению, решительно объявил:

– Готовьтесь, воины, завтра отправляемся на охоту! Костров жечь не станем, посему токмо сухой перекус с собой прихватите. Фиников там, орехов, кулебяку да квасу пару бурдюков. Труда от вас особого не надобно, за лошадьми заводными токмо приглядеть.

– Чего-то рано ты сегодня из мектебе вернулся, Василий Дмитриевич, – ущипнув себя за седую бородку, задумчиво проговорил Пестун.

– Зато зайчатинкой свежей за ужином побалуемся, – весело ответил паренек. – Я десятка полтора на кухню отдал, пусть разделывают. Шкурки негодные никуда, линялые. Однако ж мясо весной токмо вкуснее!

– Прогулял, стало быть, учение сегодняшнее… – так же задумчиво сделал вывод старший дядька.

– Степь лишь раз за год на неделю цветет! Ученьем же ходжи и мудрецы здешние наш ум зимой и летом беспрерывно забивают! Ничего не случится, коли дня три-четыре отдохнем. Посему завтра мы едем на охоту! Такова моя воля. Князь я или нет?

– Воля твоя, княже, – пожал плечами Пестун, – однако же, коли нас в ордынскую столицу…

– Тихо! – внезапно оборвал его Копуша и вскинул палец. – Слышите?

– Ты о чем, дядька? – не понял Василия.

– Звуки странные… – прохрипел холоп и потер глубокий шрам на подбородке. – Померещилось, будто из пушки кто-то пальнул… Вдалеке… Пойду-ка я на крышу, на город гляну.

Бывалый воин отложил новый пояс, каковой плел из десятка сыромятных ремешков, поднялся с сундука и прохромал к двери, бесшумно скрывшись снаружи.

– Дозволь, княже, плащ твой принять? – осторожно, из уголка, прокралась к хозяину невольница. – Почистить его, вестимо, надобно.

Василий скользнул взглядом по бархатным зеленым шароварам на ее ногах и бедрах, синей атласной рубашке и короткой черной войлочной жилетке, каковую распирала спереди крупная грудь, что-то вспомнил и усмехнулся:

– Надобно тебе, Зухра, мех какой-нибудь подарить. А то одежда у тебя вовсе без опушки. Нехорошо.

– Благодарю за милость, княже. – Персидская красавица расстегнула фибулу на вороте хозяина и приняла его плащ. Провела ладонью по дорогой ткани, проверяя, нет ли глинистых пятен, аккуратно сложила…

Дверь с грохотом распахнулась, в горницу ввалился встрепанный раскрасневшийся Копуша:

– У причалов сеча! Пестун, сундуки!

Пожилой дядька, не заставляя повторять дважды, кинулся в угол, вскинул кованую крышку, стал выбрасывать на пол пояса с саблями, кистени, звякающие тяжелые узлы. Оба холопа подняли взгляд на Василия, на миг замерли, а затем подхватили его с двух сторон, придвинув к стене, быстро надели на воспитанника войлочный поддоспешник с памятным разрезом, окруженным запекшейся кровью, на груди. Сверху так же быстро и ловко натянули юшман.

– Дяденьки, как же так?! – жалобно заскулила невольница. – Что же сие творится?! Почему, зачем?

– Нечто сама не ведаешь, кто с реки на города нападает? – бросил через плечо Копуша. – Знамо, опять ушкуйники наведались! Больше некому!

Княжич заметно вздрогнул.

Новгородские ушкуйники – бич и ужас всех известных и неведомых земель; речные разбойники, грабившие во всех краях любые города и веси, невзирая ни на веру, ни на родство, ни на звание своих жертв. Великая Орда не раз жаловалась в Москву, что ушкуйники разоряли Булгар и Жукотин[10], Сарай и Казань и добирались даже до далеких персидских берегов. На севере плакались о набегах свейская Стекольна и немецкий Штетман, финская Або[11], датский Копенгаген и рыцарский Аренсбург. Доставалось и московским городам – Костроме, Ярославлю, Бежецку, Нижнему Новгороду. Однако великого князя Дмитрия, отца Василия, новгородцы все-таки опасались. Русь близко, ее армия сильна, дорогу на Волхов знает хорошо, не первый век с буйными соседями воюет. Но вот дальние пределы – Заволочье, Орду, всякую неметчину – ушкуйники разоряли часто и нещадно.

– Может… обойдется? – сглотнула Зухра.

– Это кому как, – хмыкнул бывалый воин. – Город большой, нищие окраины никто не тронет. Чего с голытьбы возьмешь? Сокровища, они ведь во дворцах. Но уж сюда-то тати влезут обязательно!

– Да-а?! – жалобно простонала девица, теребя края жилетки.

Наверное, впервые в своей жизни Зухра пожалела о своей юности и красоте.

Холопы же, снарядив для битвы княжича, так же споро сами облачились в чешуйчатые куяки, застегнув броню на боках, опоясались саблями.

Совсем рядом послышался сдвоенный грохот.

– Кажись, перебили ужо новгородцы портовую стражу-то, – сделал вывод Копуша. – Тюфяки к дворцовым стенам доволокли.

– Здесь все из глины, – пробормотал княжич. – Пушками с первого залпа разнесут.

– Больших стволов на ушкуе не увезти, – покачал головой Пестун. – Разбойничьи пищали камнями размером с кулак стреляют, не более. Раз десять стрельнуть придется, пока ворота али угол какой расковыряют.

– Или един раз из десяти стволов шарахнут, – поправил его Копуша, перекладывая что-то из сундука в поясные сумки, себе и Пестуну. – На долгую задержку не надейтесь, вскорости будут здесь.

Холопы выжидательно посмотрели на паренька.

Молчание затянулось, и Копуша поторопил:

– Что делать станем, Василий Дмитриевич? Ты князь, тебе решать. Сказывай свою волю!

По телу паренька пробежал колючий озноб.

Хорошо свою волю объявлять, коли на охоту собираешься поехать али службу церковную прогулять! Но сейчас… Сейчас он должен был сказать своим воспитателям и холопам, как именно им надлежит поступить. То ли спускаться вниз, к воротам, и сложить головы, защищая царский дворец от новгородских разбойников, то ли забыть о дворце и заботиться о своих жизнях. Сейчас от решения паренька зависела вся их общая судьба. И судьба каждого в отдельности…

Василий потер внезапно занывшую грудь – хотя и не ощутил прикосновения через толщину брони, – прикусил губу, прислушиваясь к нарастающей снаружи и во дворе суете.

По ушам ударил протяжный перекатистый гром, подсказывая, что тюфяков у стен царского дворца собрано уже несколько штук.

– Я здесь не слуга и не союзник, – словно бы размышляя вслух, произнес паренек. – Я здесь даже не гость! Я заложник. И проливать за Орду своей крови мне ни к чему.

– Уходим! – поняли холопы, подхватили один из сундуков и метнули в окно. Рама вылетела с такой легкостью, словно бы и вовсе никак не крепилась к стене. Пестун выглянул наружу, отпрянул, быстро огляделся. Рванул кошму со стены, выдернул нож, располосовал войлок на три широкие полосы: – Помоги!

Копуша встал с другой стороны, и вдвоем они быстро скатали в свиток одну ленту, другую, связали между собой. Один конец примотали к боковой рукояти сундука, второй выпростали наружу. Копуша, держась за скрученную кошму, тут же прыгнул вперед.

– Княже! – кивнул на окно Пестун.

Василий вскочил на подоконник, глянул вниз.

Высота тут была всего сажени четыре – четыре человеческих роста, и примерно на сажень сделанная наскоро веревка до земли не доставала.

– Черный Карачун… – тихо ругнулся паренек, схватился за кошму и прыгнул наружу. Соскользнул до узла, чуть задержался, потом до второго и дальше – пока край войлока не вырвался из рук.

– Эй, куда это вы собрались?! – От дальнего угла дворца к беглецам кинулись несколько бородачей в островерхих шлемах, в кольчугах, с прямыми мечами и круглыми щитами в руках.

– Да мы свои, русские! – чуть разведя руками, крикнул Копуша.

– Свои у нас дома на лавках сидят! – вытянул вперед меч крупный воин с окладистой ухоженной бородой. – А здесь токмо басурмане! Сумку снимай, тогда поверю!

– Бери, мне не жалко, – не стал спорить холоп.

– Хорошая сабелька, малыш, – другой разбойник оценил оружие Василия. – Снимай, тебе она ни к чему.

«Семеро… – вскользь пересчитал ушкуйников княжич, и в животе его опять возник противный сосущий холодок. – Все со щитами, а я нет…»

И в этот миг Копуша взмахнул рукой. Как оказалось, вместо пряжки ремня он взялся за безобидную на первый взгляд деревянную рукоять. Рывок – ремень кистеня развернулся в полете, и стальной грузик хлестко врезался бородачу в скулу под виском, чуть ниже края шлема. Хрустнула кость разбойника – холоп же присел, разворачиваясь, и второй удар смертоносного шарика пришелся другому новгородцу в голень.

Ушкуйник перед Василием повернул голову – княжич рванул из ножен саблю и хлестко, словно улепетывающего через степь зайца, рубанул самым кончиком клинка душегуба по виску. Левой рукой схватился за край щита, потянул к себе, чуть подбросил, поворачивая, и поймал за рукоять.

На душе паренька внезапно стало легко и спокойно.

Сабля, щит, широкая улица – и всего четверо врагов! Клинок и свободное место – это вам не зажатым в строю на месте стоять, ожидая, пока тебя на копье нанижут. Сражаться на мечах княжич умел, сражаться на мечах его учили с самого малого детства.

– Ах ты поганец! – увидев смерть своего товарища, на паренька, высоко вскинув меч, кинулся рыжебородый ушкуйник.

Василий чуть повернул щит, ставя сшитые доски вертикально, позволил лезвию меча засесть глубоко в край, тут же потянул к себе, одновременно делая шаг вперед и полуоборот, срубил держащую рукоять кисть руки, толкнул плечом чужой щит, выводя врага из равновесия, сделал еще шаг вперед и кольнул татя острием клинка в глаз. Прикрылся от удара слева, полуповернулся и отступил, обходя еще одного новгородца с правой стороны, придержал краем своего щита его деревянный диск, позволил разбойнику замахнуться – а сам чуть откинул назад голову, выставляя грудь. Пластины юшмана выдержали скользящий удар без труда, вражеский меч ушел вниз, и паренек тут же рубанул оставшееся открытым горло ушкуйника. Резко отступил, пока его самого никто не уколол и не ударил, прикрыл грудь щитом, выглядывая из-за его края.

– Я тебя убью, поганец! – пообещал разбойник, одетый в шлем, похожий формой на яйцо, и с длинным медным наносником. Морщинки под глазами, обветренное лицо… Наверное, воин опытный. – Будешь издыхать долго и мучительно!

Но из окна аккурат ему за спину очень вовремя спустился Пестун, быстро подступил и буднично резанул новгородца ножом по горлу.

Куда исчез еще один тать, Василий не заметил. Наверное, с ним управился Копуша.

Послышался жалобный визг – это сверху соскользнула Зухра и спрыгнула рядом с Пестуном.

– Эй, что у вас? – закричали от угла дворца.

– Татарку поймали! – сцапав невольницу за горло, Копуша повернулся на звук, прикрываясь ее сочным телом. – Пыталась сбежать со товарищи!

Девица завизжала так, что у княжича заложило в ушах.

– А-а-а… – Вышедшие на улицу ушкуйники отправились обратно, один из них призывно махнул рукой: – Давай сюда! Одна створка уже повисла, сейчас рухнет.

Уловка холопа сработала. При разбое беглые и пойманные девицы, трупы на улицах – дело обычное. Оружие, броня княжича и его воинов были новгородцам знакомыми, северными; речь – русской. Выходит – свои. А кого там свои в этот раз порубали – чего к мертвецам приглядываться?

– Замолчи, я сейчас оглохну, – отпустил Зухру дядька. – Уходим!

Беглецы поспешили прочь от дворца по пыльным пустым улицам.

– И куда мы теперь? – спросил Копуша.

– В церкви укрыться можно, – предложил Пестун.

– Не нужно. В храмах всегда чего-нибудь ценное найдется, их во первую голову грабить начнут.

– Надобно не в самой церкви, а у прихожан схорониться.

– Я им не верю, – подал голос княжич. – Нет здесь московских сторонников.

– Ну-у… у ушкуйников друзей тут всяко еще меньше, – мотнул головой пожилой холоп. – Так что местные им никого не выдадут. Даже тех, кого сами не любят. Надобно на окраины выбираться, к бедноте. Там в какой-нибудь церкви помощи попросить. Нищие дома никто не грабит, туда тати новгородские даже не заглянут.

– Это смотря насколько задержатся, – отозвался прихрамывающий дядька. – Коли на день заскочили, то токмо дворец да дома богатые разорят. Коли дня на три, то центр и храмы разграбят. Если же на неделю остановились, то весь город до норы мышиной перешерстят. Это же ушкуйники, они грабежом живут, добро искать умеют. Да не бегите вы так, я не успеваю!

Миновав зажиточный центр ордынской столицы, беглецы пробирались теперь узкими улочками между крытыми камышом хибарками и двориками, окруженными кое-как слепленными из глины и соломы заборами. Они уже чувствовали себя почти спокойно – когда в очередном проулке вдруг наткнулись на тощего и высокого старика в темном, дурно пахнущем халате. Чахлая бородка ордынца болталась, словно клок застрявшей на репейнике ваты, ноги тонули в кожаных безразмерных шлепанцах, руки с тонкими и длинными пальцами походили на двух огромных пауков. Старика окружали примерно с десяток девиц и детей разного возраста, моментально устроивших истошный вой. Хозяин же сего крикливого выводка упал на колени, вскинул руки перед собой:

– Пощадите, во имя всех богов небесных и земных! Берите все, чего пожелаете, токмо детей не троньте! Стану молиться за вас по гроб жизни, пыль следов ваших целовать, имена восхвалять, токмо не дети!

– Чего с тебя брать-то, голодранец? – хрипло выдохнул запыхавшийся Копуша. – Куда тебя вообще несет в такой недобрый день?

Старик осекся, настороженно водя глазами. О чем-то напряженно думая. Вестимо, он был не так прост и нищ, как старался выглядеть.

– Кто ты такой, татарин? – прищурился на него Пестун. – Куда бежишь, почему не прячешься? Отчего сокровища свои прятать и закапывать не спешишь? Пушки на три версты вокруг грохочут! Нечто ты про ушкуйников не услышал?

– А вы… Не? – неуверенно мотнул головой горожанин.

– Они еще со дворцом царским не покончили, – княжич положил руку на рукоять сабли. – Ты разве не слышал вопросов моих воинов?

– Мехмед я, рыбак с Жемчужной улицы, – облизнув губы, признался старик. – Про душегубов ведаю. Вот, бегу. Лодка у меня…

– Тебе-то чего новгородцев бояться? – хмыкнул Копуша. – На тебя глядючи, подаяние кинуть хочется, а не пояс и подолы щупать.

– Юная девица у купцов дороже китайского шелка ценится, храбрый нукер. Лучшие красавицы не токмо в богатых дворцах рождаются, но и в лачугах нищенских… – осторожно ответил старик.

– Я же сказывал, Пестун! – торжествующе вскинул палец хромой холоп. – Хороший ушкуйник даже в самой нищей дыре добычу найти сумеет! Коли разбойники в Сарае задержатся, обязательно в каждый нужник свой нос засунут! Не жемчуга самоцветные, так хоть прелестниц юных у голодранцев убогих отберут.

– Показывай, старик, – дернул подбородком княжич.

– Смилуйся, царевич! – вскинул руки к небу старый рыбак.

– Да не девиц, бестолочь! – поморщился Василий. – К лодке отведи!

Старик чуть успокоился, приободрился, поднялся с колен и спешно засеменил по проулку.

Лодка старого Мехмеда, спрятанная среди камышей в полуверсте ниже Сарая, оказалась весьма солидной:двухмачтовая, сшитая из лиственного теса, она имела не меньше полутора саженей в ширину и добрых шести саженей в длину, плюс к тому с надстройками на носу и на корме. В общем – нищета старика и вправду оказалась показной, а его драный халат и безразмерные шлепанцы были надеты именно на случай встречи с разбойниками. И да – в вонючем грязном поясе татарина наверняка было вшито несколько серебряных, а то и золотых монет на самый крайний случай.

– Ты знаешь, старик, что у тебя все дно дырявое?! – громко поинтересовался Копуша, когда путники уже поднялись на борт. В центре корабля через распахнутые люки просвечивало сквозь переплетную ивовую лозу песчаное дно Ахтубы.

– Знамо, дырявое, – не стал спорить рыбак. – А как бы я иначе улов из лиманов в город свежим доставлял? Живую добычу в трюм, снулую в бочку с солью. Так и живем… Айрат, поднимай кормовой, мы отплываем! А потом закрой щитами трюм, наши гости волнуются.

Айратом был четырнадцатилетний курносый мальчуган, стороживший корабль, пока отец бегал за семьей. Вестимо – один из сыновей Мехмеда. Маленький рыбак быстро и умело вздернул небольшой треугольный парус, после чего замахал на пассажиров, указывая на корму, схватился за длинное весло с узкой лопастью. Люди послушно прошли вдоль судна, корма просела, нос подвсплыл, мальчишка толкнулся от травы – и лодка соскользнула на стремнину.

Парус, как понял Василий, требовался только для управляемости этим довольно крупным судном. Беглецы спасались вниз по течению, и Ахтуба весьма бодро уносила путников и без всякого ветра.

– Куда мы, Мехмед? – спросил княжич, глядя на проплывающий мимо кустарник.

– Вверх по реке нельзя, царевич, – чуть поклонился удерживающий кормовое весло рыбак. – Там разбойники. Мыслю, на Волгу лучше тоже не показываться. Ушкуйники, коли уж пришли, завсегда всех путников грабят, царевич. Мимо них не проскочить.

– Я не спрашивал, почему мы плывем вниз, Мехмед, – покачал головой Василий. – Это и так понятно. Я хочу знать, куда ты направляешься?

– Внизу много проток и заводей, царевич, скрытых островов и камышовых полей, – пожал плечами татарин. – Я хорошо их знаю. Укроемся там и переждем до середины лета.

– Так долго? – удивился паренек.

– Ушкуйники после Сарая к Астрахани пойдут, посему спешить нам некуда, – потянул рулевое весло на себя старик. – Чем дольше в камышах просидим, тем спокойнее, царевич. Новгородцы после Астрахани либо дальше, в Персию, поплывут, либо обратно к Вятке. Посему через месяц надобно будет на разведку сплавать, царевич. Коли разбойники дальше на юг пошли, придется улов распродавать и обратно в протоки прятаться. Они ведь осенью все едино обратно двинутся и опять грабить станут. А коли ушкуйники домой повернут, то и нам в Сарай возвертаться можно, царевич.

– Вижу, у тебя есть опыт, Мехмед.

– Всю жизнь на воде, царевич, – признался рыбак. Немного помолчал. Спросил: – Ты спрячешься со мной, царевич? Я все сие время полагал ставить снасти, а семью оставить на одном из островов в полной скудости и скуке, царевич. Там токмо шалаши да соль. Дров нет, костра мы на ловах не разводим. Боюсь разочаровать тебя, царевич. Хотя, конечно, сие убогое укрытие станет на лето самым безопасным местом в Орде… Царевич… Да?

Княжич промолчал, задумчиво глядя на проплывающие мимо берега. Он пытался переварить, переосмыслить все случившееся с ним за последние пару часов. А произошло очень и очень многое. Пожалуй что, даже больше, нежели за всю минувшую зиму и весну.

Во-первых – сегодня он не стал сражаться против ушкуйников.

Сиречь – схватиться с новгородцами Василию все-таки пришлось. Однако – он не стал сражаться за Орду! Княжич дрался только за себя.

И во-вторых – сегодня он скрылся из Сарая.

Теперь московский заложник пытался понять: что из всего этого случилось само собой, а что – по его собственной воле.

Пареньку не хотелось признаваться даже самому себе, что он струсил, что попытался сбежать, дабы снова не оказаться в сече. Что испугался возможной смерти… И уговорить себя оказалось легко – ведь пару часов назад Василий лично сразил троих из новгородских разбойников! Не сбежал, не сдался – а вступил в битву и победил!

Но тем не менее – сейчас он плыл прочь из города, в котором находился по уговору своего отца и царя Тохтамыша! Плыл из шумного богатого Сарая, в котором остались его друзья, его учителя, в котором ему нравилось, к которому он привык. В котором ему было хорошо!

Поэтому больше всего на свете княжичу Василию хотелось вернуться туда, во дворец. Вернуться домой!

Но как можно внятно и правдоподобно описать все случившееся царю Тохтамышу и его сыновьям? Как оправдать свое исчезновение в час опасности и возвращение спустя несколько месяцев?

Причем вернуться раньше середины лета, похоже, никак не получится.

Здесь было над чем подумать… Пока мимо проплывают заросли камышей и редкие кроны осин, серебристый кустарник и полоски проток между топкими заболоченными островами.

Прошло больше часа, прежде чем княжич Василий Дмитриевич наконец-то принял правильное решение. Трудное, но единственно возможное.

– Ты должен немедленно доставить меня в Персию, Мехмед! – прервал свое долгое молчание паренек.

– В Персию?! – от удивления рыбак даже забыл добавить свое неизменное «царевич». – Прямо сейчас?!

– Ты сам сказал, Мехмед, что после Сарая ушкуйники направятся к Астрахани, а потом через море. Мне нужно успеть туда раньше. Так быстро, чтобы покинуть Тебриз до появления новгородцев.

– Но я… Мы… – Старик пожевал губами. – Но у меня нет припасов для столь долгого пути! И мне… Мне надобно кормить семью, царевич. Я не могу бросить ловы и уплыть на столь долгий…

– Пестун! – громко окликнул холопа княжич. – Ты ведь прихватил с собой кошели с серебром? Дай рыбаку аванс. Мы плывем в Персию!

– Воля твоя, Василий Дмитриевич, – приблизился седой дядька. – Я могу спросить зачем?

– Отец сказывал, – размеренно ответил паренек, – что я должен потерпеть в Сарае хотя бы пару лет, дабы Русь оправилась от татарского разорения. Лучше года три. Ныне же прошло аккурат больше трех. Мне пора возвращаться домой, Пестун. К моему любимому отцу и матушке. Нам всем пора ехать обратно в Москву.

– Но при чем тут Персия, княже?

– Так ведь на Волге засели ушкуйники, дядька! – напомнил паренек. – По ней на север не пройти. Придется ехать вокруг.

– Через Персию?

– Не беспокойся, дядька, не заблудимся, – рассмеялся Василий. – Я же не просто так целых три года зубрил землеустройство обитаемого мира! Теперь выйдет хоть какая-то польза от болтовни старого беззубого Фархада.

Часть вторая

Беглец

2 июня 1386 года

Персия. Город Энзели, провинция Тебриз

Пузатый двухмачтовый корабль, подобрав паруса еще в сотне саженей от берега, с разгона подкатился к пляжу и мягко уткнулся носом в песок на мелководье. Через борт спрыгнули прямо в воду трое мужчин и одна девушка – все в атласных рубахах и шерстяных штанах. Путники, стоя по колено в воде, приняли два сброшенных следом заплечных мешка, закинули за спину и побрели к суше. А корабельщики, отталкиваясь веслами, ушли обратно на глубину, повернулись бортом к персидскому берегу. Мачты быстро побелели, белая ткань поймала боковой ветер, натянулась и повлекла рыбаков обратно в море.

Пришельцы же выбрались по широкому песчаному пляжу к утоптанной тропинке. Остановились, переводя дух.

Вскоре на берегу появился мальчишка в длинной полотняной рубахе, ведущий за собой ишака с хворостом. Пожилой, седобородый и седовласый мужчина обратился к нему на хорошем арабском языке:

– Скажи мне, отрок, в вашем селении есть постоялый двор?

Мальчишка попятился, поморщился, дернул ослика за поводья и спешно обежал старика стороной, бегом устремившись дальше по тропе.

– Грубиян! – бросил ему вслед путник.

– Не ругайся, Пестун, – сказал самый молодой из странников. – Возможно, он просто не знает арабского. Нужно найти человека более взрослого и солидного, образованного.

– Или просто торговца, – добавил третий мужчина, каковой, прихрамывая, только сейчас нагнал своих товарищей. – Все купцы знают арабский!

– Обычно рынок или возле причалов, или в центре деревни. – Пестун оглянулся на юного спутника: – Куда пойдем, Василий Дмитриевич?

– В поселок, – решил княжич и первым двинулся вперед.

Спустя четверть часа тропа вывела заморских гостей к крайним домам – крытым соломой низким глиняным мазанкам, между которыми тянулись знакомые по Сараю глиняные заборчики с редкими калитками, сплетенными из толстых ивовых прутьев. Возле одной из таких калиток сидели на крытой циновкой приступке два совсем уже ветхих старца с белыми, как снег, бородами, в белых чалмах и белых же полотняных рубахах длиною почти до пят. Пестун повернул к ним, уважительно пообщался и вскоре вернулся к остальным.

– По сей тропе надобно топать до дома с черепичной крышей, – пересказал он ответ стариков, – за ним повернуть налево, идти по улице, постучать в третьи ворота, спросить досточтимого Каната.

– Вот уже и торг не надобен, – сделал вывод Копуша. – Сами постой найдем.

Чем дальше бежала вдоль селения тропинка, тем богаче, выше и опрятнее становились дома. Заборы выросли до высоты в полторы сажени, а глухие стены строений – до трех ростов человека; ворота и калитки зачернели пропитанным дегтем тесом, кровли перестали топорщиться соломой, и что там лежало, спасая жилье от дождя, – снизу стало не разглядеть. Поэтому на улочку с добротными дворами путники повернули практически наугад, отсчитали третьи ворота, и Копуша громко постучал кулаком в черную калитку.

Вскоре створка приоткрылась, наружу выглянул одетый во все белое мужчина лет сорока, с русой бородкой клинышком и идущими вниз от ушей, аккуратно подбритыми снизу и сверху баками. Оглядев гостей, хозяин недовольно поморщился, и княжич не выдержал, громко рявкнув:

– Да, да, я знаю, мы все провоняли рыбой! Поэтому нам нужна баня, чистая одежда, две комнаты и сытный ужин. Это постоялый двор или нет?

– Запах гостя всегда чудесен! – Презрительная гримаса хозяина моментально сменилась заискивающей улыбкой, он всплеснул руками, затем низко поклонился и широко распахнул калитку, впуская посетителей: – Милости просим!

Здешняя баня оказалась непривычной для русского человека: слегка теплая, с выложенным известняковыми плитами полом – причем полом, чем-то снизу подогреваемым! Без очага и каменки – но зато с большущей бочкой с горячей водой, в которую можно было погрузиться целиком; с ковшами пахнущего летним лугом разноцветного щелока и с широкими гранитными скамьями для отдыха у обшитых можжевеловыми реечками стен.

Вестимо, гранитные лавки здесь считались дешевле деревянных.

Накупавшись до полного блаженства, несколько раз натеревшись щелоком и ополоснувшись, путники наконец-то избавились от въевшегося в тела рыбного духа – после чего облачились в чистые полотняные рубахи непривычного покроя: длиною до пят, но с разрезами внизу с обеих сторон почти до бедер и без застежек с завязками, просто с разрезом на вороте.

А сразу после бани гостей уже ждал накрытый на свежем воздухе, на гульбище, большой стол, заставленный блюдами с копченой рыбой, с финиками, изюмом и курагой, плошками с медом и лежащими стопкой лепешками, с халвой и белесым, вязким баслюком. В кувшинах пенилась холодная бражка – то ли перестоявший сок, то ли недозревшее вино, то ли просто неведомый местный напиток. Но напиток этот освежал и был приятен на вкус.

Постоялый двор досточтимого Каната выглядел как сильно уменьшенный сарайский царский дворец: дом вокруг двора с прудиком в центре и с виноградной лозой на натянутых сверху веревках. Однако только здесь и сейчас путники осознали всю мудрость подобной конструкции. Здешняя лоза дарила тень и плоды, а вот прудик – не только прохладу, но и свежую воду для скота. Постоянно свежую – ибо аккурат в то время, когда наследник московского престола обедал с холопами на заплетенном виноградом балконе, мальчишка внизу сливал в пруд запряженную осликом водовозную бочку, в итоге наполнив выемку всего наполовину. Получалось, что на все хозяйственные хлопоты здесь уходило по две бочки воды в день. В общем – пруд явно не застаивался.

– Дозволь спросить, Василий Дмитриевич, – с наслаждением отъедаясь белой рассыпчатой копчушкой, произнес Копуша, – каковым путем ты полагаешь возвертаться в Москву? Бо объяснений Пестуна я так и не понял.

– Все очень просто… – Княжич разорвал лепешку, сложил кусочек пополам и макнул в мед. – Отсюда на запад, через османские земли до Царьграда, а оттуда на север, домой.

– Воля твоя, княже. Однако же, я так мыслю, слишком далеко сие получится. Может статься, просто переждать, покуда новгородцы уйдут, да Волгой же и вернуться?

– Глупость сказываешь, ратник, – внезапно вступился за воспитанника Пестун. – Я помню, при Иване Ивановиче, батюшке великого князя Дмитрия, ушкуйники пятнадцать лет между Казанью и Нижним Новгородом сидели да никого по реке не пропускали, всех купцов и путников разоряя. В общем, баловали там, покуда мы дружины княжеские супротив сих разбойников не снарядили да вместе с ордынцами не перебили душегубов проклятых начисто. До того же времени на Волге лучше было и вовсе не показываться. Я это к тому сказываю, что никто не поручится, уйдут к себе ушкуйники али озоровать останутся? Нам что, головой княжеской наудачу рисковать? Опять же, через татарские земли ехать рискованно. А ну, узнает кто из степняков Василия Дмитриевича да к Тохтамышу возвернет? Оно нам надо? Не, княжич прав. Путь через Царьград длиннее выходит, зато спокойнее. Там, за Грецией, страны свои, славянские. Оттуда не выдадут.

– Хорошо, молчу, – признал свою неправоту Копуша. – Как скажете, так и поеду.

– Опять же, Царьград есть сердце веры греческой, христианской, – продолжил свои мысли седой дядька. – Ты вспомни, как басурмане ходжам своим поклоняются, Мекку посетившим? Василию Дмитриевичу после возвращения из святых мест тоже великое уважение от бояр, князей и иных христиан выйдет!

– Да молчу же, Пестун, молчу, хватит меня уговаривать! – повысил голос Копуша. – Княжич ныне, так выходит, нас обоих, вместе взятых, и умнее, и образованнее. Его и воля. Что нам ныне делать, Василий Дмитриевич? Что прикажешь?

– От пуза накушаться приказываю и спать идти. – Знатный паренек закусил медовую лепешку курагой. – Завтра на торг отправитесь, купите лошадей, упряжь, сумки чересседельные. Я на людях показываться не хочу. Меня тут никто не знает, но мало ли что? Вдруг Тохтамыш наместников каких тут оставил? Так что сами там хороших коней подберите. Снарядимся в путь честь по чести и послезавтра поскачем дальше.

– Так, может, сегодня сбегать? – предложил Пестун. – Еще светло!

– А что проку? – пожал плечами Василий. – Здешние слуги нашу одежду в стирку забрали. Хорошо, если завтра высохнет. Так что все едино раньше, чем через день, нам отсюда не уехать.

– Я же сказывал, княжич нас обоих умнее! – весело щелкнул пальцами Копуша. – Уж тебя-то точно!

Пестун отвечать не стал, обратив все свое внимание на рыбу.

– Я бы постирала… – тихо произнесла Зухра.

Ее по русскому обычаю пустили за общий стол, посадив на «худородное» место – внизу стола. В нынешних обстоятельствах это означало – прямо напротив княжича.

– Ты лучше броню нашу оботри хорошенько и проветри, – распорядился Пестун. – Она все это время в мешках лежала, так что сильно провонять не должна. Но все же… Кожу стирать нельзя, покоробится! Так что обращайся с нею осторожнее.

– Юшман можно и прополоскать хорошенько со щелоком, – добавил Копуша. – Он железный. Если сразу высушить, ничего с ним не сделается.

– Но только завтра! – предупредил Василий. – Хочу ночь со свежим воздухом провести. Без рыбного духа! А куяки, мыслю, наверняка все-таки припахивают. Так что завтра!

Холопы отправились на торг на рассвете, не тревожа знатного воспитанника, и потому княжич поднялся довольно поздно. Во всяком случае, Зухра уже успела вычистить пластинчатые панцири, и теперь они выветривались, переброшенные через перила гульбища. От куяков ощутимо веяло болотной тиной – но не до такой степени, чтобы хотелось зажать нос и убежать.

Василий перекусил оставшейся с вечера копченой рыбой, заел ее финиками и лепешкой, попил фруктовой бражки. Вышел на гульбище, выглянул во двор. Но там ничего не происходило, если не считать жадно пьющих из прудика овец. Невольница же, стоя на коленях перед низкой бадьей, старательно выполаскивала в пенистой воде сверкающий от влаги, словно бы лакированный, княжеский юшман.

– Ого, что это? – Девушка провела пальцем по пробоине на пластине.

– Пику черкесскую в грудь получил, – признался княжич и с недовольной гримасой потер грудь. – Не повезло. Али наоборот, свезло? Токмо шрамом отделался.

– Шрамом? – эхом отозвалась невольница, вперившись взглядом в указанное место.

И опять паренек ощутил непонятную сладко-томительную волну, пробежавшую по телу и скрутившуюся внизу живота непонятным желанием. Желанием что-то сделать для этой широкобедрой девушки с большой грудью, зеленоглазой и черноволосой. Сделать что-то решительное и радостное, резкое, неожиданное.

– Ты ведь персиянка, Зухра? – вдруг вспомнил он. – Хочешь, я отпущу тебя домой?

Невольница вздрогнула, уронив броню в мыльную воду, метнулась к княжичу, упала на колени перед ним, обняла обнаженные ноги, крепко к ним прижавшись, и истошно завыла:

– Ка-а-ак, почему-у-у?! За что, мой господин?! Прости, мой господин! Смилуйся, мой господин! Зачем, мой господин?!

– Ну… Это… – от сильного толчка, да еще оказавшись обездвиженным, Василий чуть не упал.

– Пощади меня, господин! Прости меня, господин! Не изгоняй меня, господин! Я стану самой преданной твоей рабой! Я сделаю все, что пожелаешь! Я стану самой послушной, самой ласковой, самой нежной и честной! Я стану самой лучшей! Пощади меня, господин! Не изгоняй меня! – И невольница принялась целовать его ноги… Отчего паренька и вовсе бросило в лютый жар.

– Я же не изгоняю тебя, я отпускаю! – чуть ли не выкрикнул княжич, ожидавший совершенно другого отклика.

– Зачем?! Куда?! За что?! – вскинула лицо кверху девушка. – Кому я буду нужна, одна, никчемная, нищая бездомная бродяжка!

– Я тебя награжу! – пообещал Василий, крепко вцепившись в перила, но все равно с трудом удерживая равновесие. – Купишь дом, выйдешь замуж…

– Да кому порченая девка в жены нужна? – уже не так рьяно возразила Зухра, однако пальцы, забравшиеся под полотняную рубаху, продолжали скользить по ногам паренька все выше и выше. – При тебе я служанка царевича! Все кланяются мне, ищут милости, чтут и уважают! А там я стану просто брошенной иноземцами бабой. Все станут плевать мне вслед, сторониться и запрещать женам и детям подходить к моему порогу.

– Но разве ты не хочешь иметь своей семьи, своего двора, детей? – От захлестнувшего его жара Василий покраснел, а сердце его колотилось, словно в драке с тремя соперниками. Этот разговор с Зухрой, а пуще того ее пальцы над коленями вызвали у паренька таковое напряжение во всем теле, что впору было сваи забивать. – Своего… дома…

– У нас в деревне?! – вскинула брови невольница, и ее ладони скользнули по ногам княжича совсем сильно выше колен. – Поить скот, чистить одежду, убирать дом, вышивать одежду и ткать ковры? Разве здесь я не делаю то же самое? Чтобы родить детей, не обязательно заводить семью. Но в ауле мои дети вырастут жалкой худородной голытьбой, а рядом с тобой они станут царской свитой, царской стражей. И окружат мою старость почетом и покоем. Не было для меня большего счастья, господин, нежели стать твоей рабой, не было большей радости! Не изгоняй меня, господин! Я стану тебе самой лучшей, самой преданной, самой послушной и ласковой…

Зухра снова принялась целовать ноги паренька, целовать ступни, голени, колени – и у княжича заплясали перед глазами яркие искры, по коже забегал колючими язычками пламени нестерпимый жар. Сердце уже вырывалось из груди, а томление сосало силы, подобно ужасу смерти.

– Да, да, хорошо, – выдохнул он. – Ты останешься со мной. Ты останешься со мной навсегда! Клянусь тебе, Зухра, я тебя не брошу!!!

– Благодарю, господин… Ты не пожалеешь, господин… Я стану самой лучшей, господин, – ответила невольница, но рук не убрала и целовать ног не перестала…

Холопы вернулись вскоре после полудня, приведя в поводу четырех уже оседланных низкорослых лошадей с толстыми мохнатыми ногами: двух серых в яблоках, одного гнедого и одного чалого.

– Великий Похвист, какое убожество! – сказал, глядя сверху, наследник московского престола. – Неужели у нас осталось так мало серебра?

– Породистые скакуны дороги, а поселок маленький, – ответил Пестун. – Здесь за хорошую лошадь настоящей цены никто не даст. Посему добрых скакунов сюда просто не пригоняют. Приводят только беспородных степняков. Пришлось покупать, какие есть.

– Может статься, оно и к лучшему, княже? – добавил Копуша. – Меньше внимания привлечем. Мы же на ордынской земле, разве нет? На арабского или туркестанского жеребца весь город пялиться станет, и каждый разъезд будет останавливать.

– Выбора все равно нет, – пожал плечами Василий. – Коли не понравятся, поменяем в пути.

– Как скажешь, княже.

Холопы скинули седла, упряжь, отвели лошадей к яслям. Поднялись на гульбище. Копуша тут же наклонился к куякам, принюхался:

– Вроде как не пахнет! Зухра молодец, золотые руки. Все вычистила! – Он сгреб обе брони, ушел в комнату и принялся укладывать в мешок.

– Возьми новую сумку. – Пестун бросил седла в углу. – Старые воняют.

– Это верно, – согласился хромой дядька. – Надо было тоже постирать.

– Кожаные, сморщатся.

– Да плевать! Это же мешки, а не сапоги или куртка. Как покоробятся, так и растянутся. Набьем мокрые сеном до упора да бросим сохнуть.

– Сено не удержит, стянутся.

– Так и леший с ним. Ну, станут чуток меньше… Невелика беда!

– Копуша, – вслед за холопами в комнату вошла невольница, – я знаю, у тебя есть ремешки для плетения. Ты не мог бы дать мне один?

– Ага… – Дядька открыл поясную сумку, вытянул сыромятную полоску в половину пальца толщиной и отдал девушке. После чего вернулся к делу.

Спустя примерно час, когда они сели к столу, на лбу прячущей улыбку Зухры блеснул драгоценный шрингар[12]: золотой овал длиною около вершка, украшенный закрепленными вплотную друг к другу густо-алым яхонтом и небесно-синим астероидом. Холопы без труда узнали в нем княжескую фибулу: заколку от оставшегося в далеком Сарае плаща, ныне закрепленную через волосы тонким сыромятным ремешком.

Копуша и Пестун понимающе переглянулись и опустили головы, пряча снисходительные усмешки.

– На рассвете выезжаем, княже? – спросил старший из воспитателей.

– Да, – подтвердил Василий. – Сперва на Решт, а оттуда к Зеджану и далее к Урмии. От нее до Царьграда должен идти добротный торный тракт.

12 января 1387 года

Царьград (Константинополь)

Путешествие через османские земли оказалось на удивление размеренным и спокойным. Низкорослые степные лошадки легко проходили за день по двадцать верст, после чего странники останавливались на ближайшем постоялом дворе, кушали и отдыхали – а на рассвете снова поднимались в седло. По прошествии пяти дней князь со свитой останавливались уже на две ночевки, дабы принять баню и постираться, – а затем снова отправлялись в дорогу. И самыми страшным бедами, каковые случились с путниками в могучей южной державе, стали грозы и затяжные дожди, из-за которых странники несколько раз застревали в очередном дворе на неделю-другую, пережидая непогоду.

В бескрайних садах, тянущихся возле дорог насколько хватало глаз, постепенно вызрели сочные плоды, потяжелели виноградные грозди, налились соком персики, возвещая о наступающей осени. Однако погода продолжала стоять очень жаркой – хотя и не столь убийственно знойной, как ранее. А вслед за осенью незаметно подкралась зима, каковая в здешних краях оказалась такой же мягкой, как русская ранняя осень, и скачке по дорогам ничуть не мешала.

Хотя теплые душегрейки странникам пришлось все-таки прикупить.

К середине зимы наследник русского престола со свитой наконец-то добрался до знаменитого Боспорского пролива между турецким и греческим берегами. Каковой, понятно, в столь теплую погоду не замерз – и его пришлось преодолевать на огромной широкой галере с ровной палубой, вмещающей на себе пятнадцать стоящих по трое в ряд возков или целый табун лошадей.

Великий Царьград княжича Василия одновременно и изумил, и восхитил, и разочаровал.

Со стороны суши, откуда они подъехали к городу после переправы, перед путниками возвышалась гигантская твердыня из трех стоящих друг за другом каменных стен, причем каждая последующая почти на пять саженей превышала предыдущую. Многие десятки башен, глубокие рвы… Невероятно могучая крепость почти в полную версту длиной!!!

Крепость, на стенах и башнях которой тут и там росли кустарники, березки и ольха, на швах между валунами зеленела трава, а подъемный мост врос в землю и, похоже, был даже закреплен на обеих сторонах рва железными стяжками для пущей твердости.

Город раз в двадцать превышал размерами Москву и примерно втрое – Сарай. Но только – размерами. Путников встретили пустынные улицы, тихие дворы. Пыль, бурьян и запустение. Тут и там стояли дома с провалившимися крышами. Если бы захотели – могли бы с легкостью занять для себя обширный двор: их, заброшенных, здесь стояло преизрядно.

Правда, тогда им самим пришлось бы заботиться о сене, воде и пище.

Более-менее активная жизнь продолжалась только в самом центре великого города: вокруг храма Софии и соседних церквей. Здесь еще работали лавки, здесь шумели постоялые дворы, здесь многие ремесленники с готовностью чинили паломникам из разных земель обувь и одежду, повозки и упряжь, отливали свечи, вытачивали кресты, чеканили кубки, миски и кувшины.

Увы, но и паломники, решившие отправиться в дальний путь, дабы собственными глазами увидеть легендарный Царьград и главный храм христианского мира,тоже не собирались здесь особо большими толпами. Счет им шел на десятки, может статься, на сотни – но уж никак не на тысячи. И потому великий храм Софии, когда наследник московского престола со свитой вошел в его гулкую залу, показался гостям из святой Руси совершенно пустым и заброшенным.

Собор поражал, изумлял, даже пугал размерами! Внутри него легко поместились бы все церкви Москвы вместе с куполами и звонницами – и еще осталось бы место для языческих капищ. Святилище было наполнено светом благодаря множеству слюдяных окон, колоннады вдоль стен поддерживали высокие широкие гульбища, всюду лежал мрамор, со стен смотрели лики святых и бежали библейские изречения. И вместе с тем – пол из неровно лежащих, растрескавшихся каменных плит выглядел обшарпанным и грязным, стены закоптились и стали настолько сальными, что жир можно было сковыривать со стен ногтем. Образа святых местами осыпались вместе со штукатуркой, колонны стояли щербатые и исцарапанные. Светильники тут были деревянные, церковная посуда – медная, образа – в оловянных окладах. Величайший храм подлунного мира явственно пах нищетой и полным запустением[13].

– Проклятый черный Карачун! – сквозь зубы пробормотал Василий, медленно двигаясь вперед и поворачиваясь округ. – Что сие есть за дикое позорище? Как сие такое может быть?!

К нему подошел молодой служка в длинной, явно с чужого плеча рясе, с деревянной копилкой на груди, кашлянул, чуть поклонился:

– Величие сего храма и красота его нуждается в твоем участии, сын мой, и требует твоего благочестия. Внеси лепту свою посильную на ремонт церкви, и мы станем молиться за спасение…

Паренек в овчинной душегрейке, продолжая смотреть по сторонам, опустил ладонь служке на плечо, с силой сжал, подержал немного, а затем вперил в юношу в рясе, в самые его зрачки, холодный злобный взгляд:

– Главного своего сюда позови! – и с силой толкнул попрошайку: – Бегом!

– Чего такое случилось-то? – отступив на пару шагов, недовольно потер плечо служка.

– С тобою княжич московский разговаривает, дурында! – слегка прихрамывая, приблизился к попрошайке один из спутников паренька, одетый в обычный стеганый полотняный халат, однако опоясанный ремнем с двумя внушительными ножами. – Быстро исполняй, чего велено!

Служка, недовольно буркнув что-то себе под нос, отошел к дальнему пределу, там пошептался со священниками, и к странному гостю заторопились сразу трое упитанных церковных служителей, уже успевших обзавестись бородками и большими нагрудными крестами.

– Нехорошо здесь ссоры затевать, сын мой! – начал один, рыжебородый, голубоглазый и с большим розовым рыхлым носом. – Это храм божий, здесь люди молятся, душу спасают, о вере истинной размышляют, а не шумят попусту!

– Угрожать служителю божьему есть грех большой, – поддержал его другой попик, седобородый, однако с моложавым светлым лицом.

– А уж силу применять… – начал было третий, но наследник московского престола решительно перебил всех троих:

– Мой отец присылает на содержание сего великого православного храма две тысячи золотых рублей в год! Две тысячи! А здесь даже пыль по углам не убрана! Где же тогда наши постоянные посылки? Куда вы их тратите?! Кто их крадет?

– Нет, ну… – Все трое разом запнулись, и дальше попытался оправдаться только рыжебородый: – Так ведь собор-то какой огромный! Тут таковые деньги…

– На две тысячи рублей его весь три раза в год перекрасить заново можно, а у вас даже стены не отмыты! – холодно отрезал княжич. – Да вы тут еще и побираться ходите! На что? Я хочу знать, куда уходят русские деньги?!

– Нехорошо, наверное, во храме священников так честить? – негромко произнес Копуша и опустил ладонь на рукоять косаря. – Как бы чего не вышло…

– Ничто, – так же тихо ответил Пестун. – Зато видно, как кость-то княжеская крепость набирает, волю показывает. Пока с уроков-то бегал да крестовые службы на зайцев променивал, сие вовсе незаметно было. А за злато отцовское, вон, спрос твердо требует.

– Так цену деньгам ныне знает, – пожал плечами хромой дядька. – Месяц назад серебро отцовское кончилось, княжичу пришлось гривну свою с шеи снять и два перстня на расходы путевые отдать. А тут, вона, две тысячи рублей псу под хвост.

Холопы перешептывались, невольница крутила головой, восхищаясь остатками былого византийского величия, Василий же продолжал устраивать священникам выволочку:

– За порядком никто не следит! Служки попрошайничают! Пред ликами столов нет, алтарь не покрыт. И это есть главный храм Христовой веры?! Я скажу отцу, чтобы он больше не давал сюда ни копейки!

– Мы искренне, мы истово молимся за благополучие земли русской, за здоровье семьи княжеской, за спасение его души… – пытались объясниться священники.

– За спасение своих душ мы и сами прекрасно помолиться можем! – оскалился паренек. – А деньги московские присылаемы на храм, на главную святыню христианскую!

– Но молитва первосвященников греческих, избранных, станет для бога более значимой…

– Вот как? – удивился Василий. – А личный наставник мой преподобный Савва, святитель метрополии Сарайской и Подонской, сказывал, что Господь наш Иисус Христос, грехи наши принявший, грешников по деяниям судит, по грехам и чистоте помыслов и что за злато искупление души не покупается. Али у вас здесь иной какой бог обитает?

– Могу ли я узнать, о чем вы спорите, дети мои? – неслышно приблизился к шумно беседующим мужчинам священник лет пятидесяти со смуглым, загорелым лицом, выдававшим в старике постоянного путешественника. Одет он был в длинную, суконную, бело-черную клетчатую мантию, поверх которой лежала узкая, русая, без признаков седины, бородка, расчесанная на два клинышка в стороны; на голове сидела синяя бархатная скуфья, в руках же имелся тяжелый посох в руку толщиной, с костяным резным навершием. Посохом, однако, новый собеседник никому не угрожал и всего лишь на него опирался.

– Я хочу узнать, как расходуются присылаемые моим отцом русские деньги! – решительно отрезал княжич.

– Все расскажу тебе с радостью, чадо, – спокойно кивнул старик. – Но должен заметить, ты выглядишь усталым. Вестимо, прибыл сюда издалече? И во первую голову, вестимо, умылся, переоделся, очистил тело? А также пришел в храм божий и очистил, освежил душу свою? Исповедался и причастился к дарам Божьим… Верно?

Внезапное молчание паренька подсказало смуглому священнику, что он ошибается.

– Пойдем со мной, – просто поманил княжича старик и повел к алтарю.

– Это кто? – подобравшись к примолкшим попикам, спросил Пестун.

– Киприан, митрополит русский и литовский, – полушепотом ответили те и перекрестились. – Суда тут ожидает и сведения с кафедры.

– За что?

– Дык они с митрополитом Пименом вдвоем на одном месте оказались. Но у Пимена золота больше, он свое епископство отстоит.

– Втроем, – поправил русобородый попик. – На сем месте еще и митрополит Митяй числится, коего великий князь Дмитрий в сей сан возвел. И как они со всем этим разбираться станут, неведомо…

Тем временем княжич Василий, сих хитростей не зная, ступал вместе со словоохотливым стариком к ярко освещенному из слюдяных окон распятию.

– Помнишь ли ты, в чем состоит подвиг Господа нашего, Иисуса Христа? – спросил паренька святитель.

– Он принял мученическую смерть на кресте, – ответил паренек.

– Нет, чадо, все совсем иначе, – покачал головой старик. – Вспомни, что на небе есть Бог! Он един, Он всемогущ, Он всевидящ и справедлив. И еще – Бог есть любовь. Он любит всех нас, своих детей. И вот какая выходит несправедливость… Он видит, как его любимые дети в жизни своей оступаются и совершают ошибки. И как воплощение справедливости, Бог обязан сурово карать смертных за любые прегрешения! Но как любящий отец, Он жалеет неразумных чад своих. Долг справедливости долгие тысячелетия боролся в нем с любовью, и сия беда на протяжении вечности казалась неразрешимой! Однако же десять веков тому назад Всевышний нашел выход. Он породил сына и послал его на землю. И сын Его принял на себя все грехи человечества и, искупая грехи сии, принял от рук людских смерть мученическую на кресте! И вот тут, – вскинул палец митрополит Киприан, – Бог получил возможность прощать! Прощать, ибо грехи, свершенные смертными, уже искуплены его сыном. Коли человек искренне раскаивается в своем проступке, понимает ошибку свою, готов ее искупить, он может избежать кары и получить от Всевышнего прощение. Но вот ведь незадача, чадо. Ты, конечно, вполне можешь сам, своей волей и желанием возносить Богу молитвы. Сколько пожелаешь, когда пожелаешь и где пожелаешь. Но ты не в силах простить сам себя! На это есть воля Божия и Его милость! Вот поэтому и существуем мы, скромные служители Божии, назначенные свыше принимать раскаяние грешников. Следуя заветам Господа нашего Иисуса Христа вот уже десять веков, с самого его появления, мы чтим его заветы и соблюдаем надлежащие для искупления грехов и очищения души правила. Ты понял, о чем я говорю, чадо мое?

– Кажется, да… – неуверенно кивнул Василий.

– Коли так, чадо мое, – перекрестил его митрополит, – то я готов выслушать твою исповедь и именем Бога совершить отпущение вольных и невольных грехов твоих, буде сие возможно и ты проявишь свое искреннее в них раскаяние. Рассказывай, как давно ты подходил к причастию, где сие случилось и в каких поступках, свершенных за минувшие дни, ты раскаиваешься?

Княжич склонил голову, перекрестился и заговорил…

Внимательно выслушав долгий рассказ паренька, святитель кивнул:

– Что же, дитя мое. Великих и непростительных грехов я за тобою не вижу, а для искупления малых проступков налагаю на тебя епитимью в виде посещения горы Голгофы, на каковой принял мученическую кончину сын божий, и поклонение его могиле. Раз уж ты добрался в сии святые земли, чадо мое, то посещение подобного места очистит твою душу и смоет дурные помыслы куда лучше, нежели молитвы и дары любым храмам и монастырям. И если ты пожелаешь, я готов пройти сей благостно-скорбный путь вместе с тобой…

* * *

Доброжелательные речи митрополита Киприана, исповедь и причастие, посещение могилы Иисуса[14] произвели на наследника московского престола благотворное влияние: он перестал злиться и на время забыл о неведомо куда пропадающем в Царьграде русском золоте…

Однако об этом не забыл святитель и по возвращении в город от горы Бейкоз велел лодочнику остановиться в стороне от главного порта, у стоящих примерно посередине приморской крепостной стены причалов. Когда путники высадились в сем неожиданном месте, Киприан провел княжича со свитой через небольшие, низкие двустворчатые ворота – и сразу за ними странники увидели огромное кирпичное здание, прямоугольное, с простенькой двускатной крышей, крытой черепицей. При всей простоте облика оно, однако, превышало размерами весь московский великокняжеский дворец со всеми его пристройками и службами – причем высотою превосходило жилище русского правителя почти вдвое, да вдобавок имело по всем стенам высокие окна с медными переплетами, а также вычурные полукруглые приделы, с колоннами, балясинами и портиками.

Окружающий же здание двор был размерами почти в полтора московских Кремля.

Гости с далекого севера замерли за воротами в немом восхищении.

– Это есть Студийский монастырь, раб божий Василий, каковой и предлагает тебе свое гостеприимство, – осенил себя широким знамением митрополит. – Ступайте за мной, дети мои, нам уже давным-давно пора подкрепиться.

Они вошли в громадное здание – и здесь путников ждало еще одно невероятное потрясение. Гигантский дворец оказался библиотекой!

В приделах по сторонам плотно друг к другу стояли нескончаемые шкафы с книжными полками, а в центральной, самой светлой части базилики, за многими десятками столов сотни монахов самого разного возраста кропотливо трудились над переписыванием ветхих манускриптов. Возле каждого тома работало трое-четверо мастеров. Кто-то размешивал краски, кто-то размечал страницы, кто-то выводил буквы красивым ровным почерком, кто-то рисовал между абзацами разноцветные иллюстрации.

– Я ведь сказывал тебе, чадо, сколь важно правильное служение христианским законам и завещанным нам самим Иисусом обрядам? – вкрадчиво шепнул княжичу митрополит. – Как важно сие действо для Божьего благословения и очищения души? Так вот… Именно здесь, в сем храме мудрости, и творится сие таинство. Здесь переписываются древние псалтыри на свежий пергамент, здесь сшиваются молитвенники и толкователи и рассылаются во все пределы обитаемого мира. И разумеется, вместе с тобой я отошлю в Москву, для дворцового Архангельского собора, самую лучшую из свежих копий.

Василий Дмитриевич, медленно ступая, изумленно смотрел по сторонам. Пожалуй, впервые в своей жизни он усомнился в том, что центрами человеческой мудрости являются Сарай и Самарканд, Багдад и Мерва! То, что происходило здесь, вокруг него, завораживало и немного пугало сосредоточением труда и знания…

– Все мирское преходяще, чадо мое, – негромко поведал, продолжая путь между столами, митрополит. – Истинный храм Христовый находится не здесь, – развел он руками, – а здесь, – святитель прижал ладони к груди. – Здесь, в наших душах. И о них мы беспокоимся во самую первую голову!

В конце зала Киприан повернул налево, вышел на улицу из просторной поперечной горницы, завершающей библиотеку, пересек дворик, и путники оказались в обычном доме, показавшемся непривычно тесным после недавних огромных строений. Однако же и здесь лестница позволяла легко разойтись двум-трем идущим навстречу друг другу людям, коридоры имели высоту в полторы сажени, а трапезная с тремя столами могла вместить не меньше полусотни гостей.

Впрочем, путники оказались здесь одни.

– Великий храм Царьграда – это не токмо собор Святой Софии, чадо мое, – усевшись за стол, продолжил прерванный разговор митрополит. – Это многие церковные службы, это библиотеки, это монастыри, такие вот, как сия обитель, и это кропотливый труд над богослужебными книгами. Как ты мог убедиться сам, Василий Дмитриевич, сии учреждения отнюдь не простаивают. Между тем пергамент ныне крайне дорог, создание книг есть работа кропотливая, мастера же все и каждый нуждаются не токмо в большом столе для переписки, но и в постели, одежде и еде. Посему каждый из созданных нами псалтырей воистину золотым становится! Не токмо по содержанию своему, но и по трудам, в книги вложенным… Да-а… Надеюсь, теперь ты понимаешь, куда исчезают присылаемые твоим отцом деньги и отчего их трудно разглядеть во внешней храмовой мишуре?

Послушник во влажном подряснике принес сразу пять глубоких деревянных мисок, ловко удерживая их на согнутых локтях, быстро расставил: сперва перед святителем и его гостем, затем перед холопами и лишь в последнюю очередь, после некого размышления – перед женщиной, длинные черные волосы которой укрывал один лишь только сыромятный ремешок со шрингаром во лбу.

– И тем не менее, святитель, собор Святой Софии нуждается в куда более тщательном уходе, – не согласился паренек. – Он выглядит совершенно удручающе!

– Ты рожден в знатном роду, Василий Дмитриевич… – Святитель зачерпнул полную ложку коричневой бобовой каши, отправил в рот, прожевал. – Ты будущий властитель, Василий Дмитриевич, и тебе я могу сказать правду. Нам приходится выбирать…

Он зачерпнул еще ложку, прожевал, тяжело вздохнул:

– Османы десять лет назад захватили Галиополь и Фракию, за минувшие три года поработили Болгарию, а ныне повернули на Сербию.

– В Болгарии война? – встревожился Василий, намеревавшийся проехать через это царствие на пути домой.

– Теперь там мир, – горько усмехнулся святитель. – Только без Болгарии. И теперь мы в нашей святой христианской державе вовсе окружены басурманами, и никто не желает подать нам руку помощи. Ни отступники схизматики-паписты, ни наши русские братья, ни единоверцы литовские.

– Мы слишком далеко, отче, чтобы освободить вас от османской напасти, – почти искренне ответил Василий. – Между нами татары, Дикое поле и больше трех месяцев конного пути.

– Я знаю, – тяжко вздохнул святитель. – Мы все про это знаем. Царьград обречен, он доживает свои последние годы. Так какой смысл украшать и ремонтировать здешние церкви, тратить силы даже на великий собор Святой Софии? Мы спасаем самое главное, мы спасаем свою веру! Свои души, свои знания, спасаем слово Христово и учение о вечном спасении через христианские заветы! Когда держава наша вскорости падет, то многие сотни требников, псалтырей, молитвенников уже успеют разойтись по миру и сохранить самое главное: нашу истинную веру! Я завидую тебе, князь Василий Дмитриевич. Ты возвращаешься в Москву, каковая, может статься, и станет новым сверкающим Царьградом! В каковом засияет с новой силой истина христианского учения!

– Так поехали с нами! – порывисто предложил паренек. – Помоги воссоздать великий Царьград в моей столице!

– Ну, не зна-аю-ю… – в долгой задумчивости протянул свою раздвоенную бородку между пальцами святитель. – Стоит ли мне нарушать твои планы, княже? Очень не хочется стать для тебя в дальней дороге тяжкой утомительной обузой.

– Да какая же ты обуза, отче?! – горячо отмахнулся Василий. – Ты самый интересный собеседник, каковой встретился мне за все минувшие годы! Нам будет о чем поговорить. За интересной беседой дорога завсегда втрое короче!

– Если уж мне отправляться в путь, княже, то придется взять богослужебные книги, торжественные облачения, припасы, – принялся перечислять митрополит Киприан. – Да и сам я в седле сидеть уже не в силах, возок мне надобен. Телега же куда медлительнее верховых катится.

– Ничего страшного, святитель! – уже загорелся этой идеей наследник русского престола. – Чуть раньше возвернусь, чуть позднее, какая уже разница? Я и без того, почитай, скоро год в пути! Приедешь в Москву вместе со мной, с отцом познакомишься, сам книги собору вручишь, слово пасторское скажешь, в утверждении веры Христовой поможешь!

– Прямо и не знаю, – заколебался митрополит. – С приятным спутником дорога и вправду легче.

– Так соглашайся, отче! – обрадовался Василий, порывисто отодвинув миску. – Соглашайся!

– Коли я отправлюсь в сей путь, то мне, как святителю, в своем путешествии надобно будет посетить дворы королевские в странах, на путях наших лежащих, правителям тамошним поклониться, наставление пасторское им передать, книги богослужебные, планы и желания изведать, грехи отпустить… – распрямился святитель Киприан, облизал ложку и добавил: – Хотя, с другой стороны, и тебе, как наследнику стола московского, сие тоже на пользу выйдет. С соседями лично познакомиться, себя показать, желания их узнать и мнение составить. Ведь другой таковой возможности в жизни твоей может и не представиться! Многие державы бок о бок веками существуют, а властители их даже отдаленно не ведают, как соседи выглядят.

– И то верно… – согласился паренек. – Ты мудр и многоопытен, отче. Совместное путешествие пойдет мне на пользу.

– И мне тоже, – уважительно поклонился митрополит. – Однако же сегодня был долгий день. Вам всем надобно отдохнуть, а завтра я покажу тебе и твоим слугам иные святые места, каковые ныне многими паломниками вовсе забыты. Покажу Галатскую башню, к живущим округ которой горожанам посылал свои упреки апостол Павел, покажу остров Иисуса Навина, а также берег, на котором святой Иоанн крестил Иисуса… Ты когда намереваешься скакать дальше, Василий Дмитриевич?

– В Царьграде я полагал отдохнуть дней пять, – не очень уверенно ответил паренек. – Все-таки места здесь сказочные, лишь из наставлений апостолов известные. Очень хочется самолично их посетить.

– Помолиться, поклониться святым местам… – мягко уточнил святитель. – Что же, к сему времени я успею собраться. Вы покушали, дети мои? Тогда идите за мной, я покажу вам ваши кельи.

Митрополит вышел из трапезной, вернулся к лестнице, поднялся еще на один пролет, свернул на площадку, прошел почти до самого окна в конце коридора, но внезапно остановился и указал пальцем влево, на коричневую тесовую дверь:

– Эта келья ближайшие пять дней будет свободна, раб божий Василий. А коли тебе захочется услышать мой совет или разделить со мною молитву, то моя скромная обитель находится рядом. Можешь стучаться, когда только пожелаешь, в любой час.

Святитель поклонился и прошел далее.

Копуша, проводив его угрюмым взглядом, положил левую ладонь на рукоять ножа, правой рукой толкнул створку, заглянул внутрь и поморщился:

– Еда у них тут дрянь, и жилье такое же! Окно размером с кошачий лаз, стены и пол из кирпича, крест на стене да сено на лавке. Может статься, лучше вернемся на постоялый двор? Негоже княжескому сыну в таком убожестве обитать!

Василий отодвинул его в сторону, заглянул, перекрестился и приказал:

– Вы ступайте, возвертайтесь в снятые комнаты. Я останусь.

– Невместно, княже! – вмешался Пестун. – Чай, не бродяги мы худородные, в нищете таковой ночевать!

– Идите! – твердо распорядился Василий Дмитриевич. – Хочу испытать хоть раз аскезу иноческую. Переночую ныне тут… – Он осмотрелся снова и уточнил: – Либо пока не наскучит. Надоест, дорогу на двор найду, не маленький.

– Воля твоя, княже, – не стали далее спорить холопы-воспитатели и ушли, прихватив с собой неуверенно помедлившую невольницу.

День выдался долгий, и всем хотелось поскорее добраться до постелей.

Князь не вернулся ни на первый день, ни на второй, ни на третий. Но коли знатному отпрыску захотелось поиграть в аскетизм – дядьки не стали навязывать юноше своего мнения. Хочется и хочется, беды от сего никакой не случится. Все едино, подобные фантазии у молодых людей надолго не задерживаются.

И действительно – уже к полудню четвертого дня княжич появился на постоялом дворе возле храма Софии. Перед дальней дорогой ему все-таки захотелось помыться в нормальной бане и спокойно выспаться. В приличной мягкой постели – а не на занозистых досках с охапкой сена под головой.

В то самое время, как Василий Дмитриевич отмокал в большой дубовой купели, его новый друг, митрополит Киприан, стоял в своей расшитой крестами мантии и синей скуфье перед вселенским патриархом Керамеем в роскошных покоях христианского властителя. Легкий запах ладана, алые персидские ковры на полу, обитые шелком стены, лакированные шкафы из красной вишни, раскладное кресло, укрытое бархатным плащом. Пурпурная мантия на обвислых плечах, высокая, усыпанная жемчугом белая митра, золотой крест на шее, множество перстней на тонких сморщенных пальцах.

Нил Керамей стал властителем христианской церкви уже совсем дряхлым стариком, и в этом имелась некая забавно-злобная несправедливость. Вселенский патриарх обладал невероятной властью и богатством – но что ему даровало сие могущество? Его тело было слишком слабым, чтобы желать женщин, и слишком немощным, чтобы наслаждаться вином и сочной вкусной пищей, развлекаться охотой или даже просто прогулками. Единственной оставшейся ему радостью была внешняя роскошь: драгоценные ткани, дорогая отделка. Золото, жемчуг, самоцветы. Персидская посуда, индийские украшения, французская вычурная мебель. И плюс к тому – нежные ароматные курения из сказочной далекой Индии и библейского Аксума[15].

– Я отправляюсь в пасторскую поездку по своему епископству, Нил, – опершись обеими руками на посох, сказал митрополит Киприан. – Сын московского князя оказался наивным и отзывчивым мальчиком. Он пригласил меня с собой. Сам. Грешно упускать подобную возможность обрести влияние на московский удел.

– Ты забыл, что суд по поводу русско-литовской кафедры еще даже не начался, – хрипло напомнил ему дряхлый патриарх. – Еще неведомо, кого именно из вас троих синод изберет митрополитом?

– Неважно, кого изберет синод, – пожал плечами святитель. – Важно, кого примут русские князья. И слово московского мальчика в сем деле важнее желаний всех патриархов вместе взятых.

– Ты богохульствуешь, Киприан, – покачал головой первосвятитель Керамей. – За таковое неповиновение я могу предать тебя анафеме!

– Не советую, Нил, – покачал головой митрополит литовский и русский. – Ты же знаешь, император Иоанн оказывает мне покровительство, и ты вполне можешь оказаться вместе со своей анафемой в его тюрьме. К тому же княжичу Василию я тоже нравлюсь. Он может удивиться твоему решению так сильно, что Византия больше никогда не увидит русского золота. А оно ныне остается единственной ниточкой, что удерживает нашу церковь от падения в пропасть полного разорения и ничтожества.

– Да уж, старый мошенник, ты умеешь нравиться всем, – признал первосвятитель. – Всегда ухитрялся втираться в доверие.

– Я пастырь, Нил. Люди должны верить своему священнику. Иначе кто станет внимать его наставлениям?

– Ты совсем не чтишь воли синода, Киприан, ты не уважаешь моих пожеланий. Полагаешь, я не смогу найти на тебя управу? – вяло проговорил патриарх.

– Завтра мы с юным княжичем московским отправляемся в дорогу, – склонил голову набок митрополит, глядя на патриарха с легким снисхождением. – Меня ждет долгий путь. Боюсь, больше мы уже не увидимся, Нил. Прощай.

– Прощай, Киприан, – легко кивнул патриарх. – Да пребудет с тобой милость Господа нашего, Иисуса Христа!

– Благодарю за пастырское благословение, первосвятитель, – почтительно поклонился митрополит и покинул роскошные покои.

– Значит, суд тебе не нужен, Киприан? – еле заметно скривился ему в спину патриарх. – Тогда не удивляйся, коли священный синод изберет на твое место самозваного Митяя московского. Посмотрим, как долго ты продержишься на своей кафедре, полагаясь на милость княжича, но супротив воли его отца, митяевского покровителя…

Нил Керамей откинул голову и тихонечко, осторожно, со старческой хрипотцой засмеялся.

Однако княжич и его свита о случившейся встрече ничего не ведали. Утром они поднялись, оделись в чистую одежду, подкрепились ягненком, тушенным в горшочке с фасолью и черемшой, поднялись в седла коней и поскакали к северным воротам. Там, на просторном пустыре, засыпанном колотым кирпичом, уже стоял возок. Не какая-то там кибитка или телега, а настоящая карета: массивный дубовый каркас с толстыми прочными колесами; на балках в центре сего сооружения покачивалась на широких ремнях небольшая тесовая светлица – сажени три в длину и две в ширину, с кожаным верхом и слюдяными окнами на все стороны. В нескольких местах стенки светлицы украшали крупные резные кресты, выточенные из красного дерева, на дверцах же кресты были позолоченными, с алыми точками по центру. Примерно с десяток разного размера сундуков лежали на дубовой раме позади светлицы и под ногами возничего, каковой носил простой кафтан и бурый суконный колпак. На запятках кареты стояли два молодых, безбородых еще монаха в коричневых рясах.

В общем – ошибиться было невозможно.

– Доброе утро, святитель, – склонился с седла к окну княжич Василий.

– Рад видеть тебя, мое возлюбленное чадо! – Дверца приоткрылась, смуглый митрополит выглянул наружу и улыбнулся знатному пареньку. – Мы отправляемся?

– Да! – распрямился наследник московского престола и тронул пятками коня.

Возничий на святительском возке щелкнул в воздухе кнутом – и пастырская карета покатилась следом.

* * *

Жизнь путников наконец-то вернулась в привычную колею. Пять дней дороги – два дня остановки для бани и стирки, еще пять дней пути – еще два дня отдыха.

Еще пять дней пути – и путешественники въехали по длинному, закрученному в улитку мосту в ворота Нямецкой крепости близ города Сучава, в неприступное каменное жилище молдавского господаря князя Петра Мушата.

Здесь странники провели целую неделю, которую посвятили пирам и охоте. Василий посмотрел, как князь взял на рогатину медведя, а его сыновья постреляли гусей, восхитился их храбростью и твердостью руки. Сам же, вспомнив степное баловство, обычной своей саблей срубил в скачке через перелески пару лис, трех зайцев и барсука – чем тоже заслужил всеобщее одобрение необычной лихостью и ловкостью.

Вот с пирами у московского наследника получилось куда хуже. Не привык княжич в Сарае к обильному винопитию – и потому на шумных застольях очень быстро засыпал, приходя в себя уже в постели в гостевой опочивальне.

Только поэтому гостеприимный замок Василий покинул с немалым облегчением, а вечером следующего дня княжич наотрез отказался от ужина, ограничившись вареным яйцом и крынкой молока. После недели непрерывных хмельных пирушек его все еще мутило.

– А ты как отдохнул, святитель? – тем же вечером с тоской спросил паренек сидящего напротив, через стол, митрополита.

– Очень плохо, – поднял на него тяжелый взгляд Киприан. – Господари и священники здешние поведали, что князь Ягайло предал нас и Господа нашего Иисуса Христа. Он женился на Ядвиге, королеве польской, и заключил унию с погаными схизматиками, отдав Литву католикам на поругание.

– Мне жаль, – просто ответил Василий.

Его не сильно беспокоили трудности, свалившиеся на литовские земли.

– Нам надобно встретиться с князем Свидригайло, младшим братом подлого Ягайло. Может статься, хоть у него осталась совесть? – задумчиво предположил митрополит. – Тогда можно благословить на княжение его и призвать ему в поддержку силы небес и православного боярства. На худой конец, сговориться с князем Андреем Полоцким, он всегда был преданным сторонником истинной веры. Еще хорошо бы князя Дмитрия Корибута Северского о планах и его мнении испросить да Владимира Киевского.

– Лучше направиться в Москву, святитель. Отец поможет.

– Так это почти по дороге, Василий Дмитриевич, – тут же встрепенулся святитель Киприан. – Киев, Витебск, Стародуб! Полоцк так и вовсе аккурат рядом со Смоленском стоит. От Смоленска до Вяземского волока всего день пути. А там дней пять вниз по течению, и ты попадешь домой!

– Ладно, давай навестим… – Василий Дмитриевич чувствовал себя в сей час не настолько бодро, чтобы вступать в споры. – Только без пиров, коли сие получится…

Спустя три недели, миновав Хотен и Каменец, путники наконец-то въехали в пределы Великого Литовского княжества. Там, возле города Межибощья, вся свита вместе с Василием Дмитриевичем направилась в древнюю священную рощу, хранящую в покое и благости души умерших местных жителей, в каковую приходили за угощениями здешние духи земли, неба и воды. Среди многоохватных светлых берез Пестун и Копуша принесли благодарственную жертву из трех гусей великому и всемогущему Перуну, покровителю воинов, и Похвисту, покровителю путников, – после чего привязали на одну из ветвей привезенный из османских земель шелковый платок. Закончив требы, поклонились священному огню и отведали священных даров – толстой сочной кулебяки с мясом, рыбой и грибами, а также моченых яблок и вареного мяса.

Сие благочинное деяние привело святителя в немалое возбуждение, и когда Василий со свитой вернулся на постоялый двор, пастырь попытался укорить паренька:

– Как ты можешь так поступать, мое возлюбленное чадо?! – пригласив княжича в свою комнату, выпрямился перед ним митрополит Киприан. – Ты же крещен в истинную веру, раб божий Василий! Ты же поклялся, что нет иного бога, кроме Иисуса Христа, и токмо в него ты веруешь и токмо ему возносишь свои молитвы! Так как же ты можешь ходить на капища вместе с худородными язычниками, участвовать в их требах и вкушать освященную волхвами пищу?!

– Это не грех, святитель, – покачал головой наследник московского престола. – Весь люд, живущий в русских землях, постоянно собирается на моления в священных рощах, благословляет земли на плодородие древним обрядом и приносит жертвы богам земли, воды и неба. Коли правитель откажет своему народу в участии в древних священных обрядах… – Василий пожал плечами. – Народ вполне способен пожелать другого правителя. Посему, святитель, можешь не беспокоиться. От веры Христовой я не отрекаюсь. Я лишь исполняю долг, возложенный на меня моим званием и правом рождения.

Василий Дмитриевич слегка поклонился и вышел из светлицы святителя.

Киприан спорить не рискнул. С одной стороны, он понимал правоту знатного юноши – негоже властителю ссориться со своим народом. Добром сие никогда не кончается. С другой – митрополиту очень не хотелось собственными руками создавать разногласия с княжичем, на дружбу с которым он возлагал столько надежд. Посему наследника престола святитель своими увещеваниями более не беспокоил, однако следующим вечером затеял беседу с Пестуном, будто бы случайно оказавшись рядом с дядькой во время ужина.

– Скажи, сын мой, – поинтересовался святитель, – разве ты никогда не слышал о величии и могуществе Бога моего и Бога твоих правителей Иисуса Христа?

– Знамо, ведаю, мудрейший Киприан! – согласно кивнул холоп, то ли соглашаясь, то ли выражая уважение собеседнику. – Распятый Бог могуч, не чета многим. Я ему каждый месяц в одной из крестовых церквей курицу в жертву оставляю, а раз в год, перед днем Карачуновым, гуся приношу.

– Как оставляешь? – не понял митрополит.

– Ну-у… Приношу в храм ваш, – объяснил княжеский воспитатель, – перед самым большим крестом прошу Иисусова покровительства, требу там оставляю, да и ухожу скорейше.

– Наивная душа! – улыбнулся святитель. – Мне жаль тебя огорчать, но подброшенная в церковь курица не дарует тебе вечного спасения и отпущения грехов!

– Разве ваш Бог не увидит моего подарка? – не понял Пестун. – Он не знает, что происходит в его святилищах?

– Господь наш небесный всевидящ и всезнающ! – твердо ответил митрополит.

– Значит, он знает о моем уважении, – пожал плечами седой холоп. – И не станет меня наказывать. Коли он честный бог, то после сего приношения он должен помогать мне в моих делах. Я делаю подарки ему, он помогает мне.

– Бог не торгует своей милостью, Пестун!

– Хочешь сказать, святитель, я зря молился вашему Христу? И зря дарил ему куриц? – погрустнел дядька.

– Молитва Господу нашему Иисусу – это как раз правильно! – торопливо возразил святитель. – Однако же, чтобы спасти душу, чтобы получить отпущение грехов, Иисусу надобно совсем другое! Нужны вера, крещение, отречение от иных богов и искреннее раскаяние!

– Я ему по курице каждый месяц приношу, да еще и гуся перед Карачуновыми днями! Чего же более? – не понял Пестун.

– Ты должен принять символ веры! – объяснил митрополит. – Признать, что Иисус Христос есть единственный бог и нет иных богов и иных сил неподвластных его воле! Нет бесов, нет ведьм и колдовства, нет никаких духов!

– Но ведь они обидятся, святитель! – встревожился седой холоп. – Духи земли, воды могут отвернуться от смертных, и тогда земля перестанет быть плодородной. Перун перестанет помогать мне в битвах, Макошь лишит достатка. Опять же радуницы, родительские духи. Как можно отказаться от них?

– Но Бог един! Он един, Пестун, на земле и на небе!

Дядька надолго задумался, оглаживая свою седую бороду, и наконец решил:

– Я могу приносить распятому богу две курицы. Но только пусть тогда его помощь станет заметнее! Для начала пусть у меня перестанет болеть слева под ребрами, и пусть найдется потерянная сумка с костяными застежками.

– Мы говорим о спасении души!

– Ну дык, с душой-то моей ничего не случится, она завсегда при мне. А вот бок ноет все чаще, и просто мочи порою не хватает!

– Это все есть суета мирская, Пестун! – укорил его митрополит. – Думать же во первую голову надобно о спасении души, о вечности!

– О моей вечности позаботится ледяная богиня, – пожал плечами холоп, – чего ныне-то о сем голову ломать? А вот бок, он каженный день душу мотает.

– Наша душа есть главное, что отличает нас от зверей, смертный! Как же ты размениваешь ее с такой легкостью на мирскую суету?

– Так я в ней живу, святитель, в суете этой, – признался седовласый дядька. – Ты же о чем-то невнятном и неощутимом постоянно талдычишь. Мыслю я, курицы в месяц твоему богу все-таки хватит. Он, понятно, велик и всемогущ. Но токмо помощи от него никакой не видно!

Пестун недовольно стукнул кулаком по столу, допил яблочную брагу, поднялся и ушел.

Однако Киприан не сдался. Подобные разговоры митрополит терпеливо затевал то с одним, то с другим холопом каждый вечер на всем пути до Пинска. В этом обширном торговом городе, имеющем под три тысячи душ населения, местные священники поведали гостям, что князь Свидригайло тоже отринул христианскую веру и вслед за старшим братом перекрестился в папскую ересь.

После сего известия святитель Киприан начисто забыл про язычество своих спутников и погрузился в собственные размышления.

Ехать в Витебск смысла больше не имело, и потому путники повернули на Тракай.

8 июля 1387 года

Литовское княжество, озеро Гальве неподалеку от Вильно

Над сумеречными водами предрассветного озера еле заметно покачивался пуховой дымкой нежный полупрозрачный туман. Защита невесомая, но вполне достаточная, чтобы обнаженная девочка смогла без опаски быть замеченной скользнуть по влажной низкой траве к самому берегу, опуститься на колени прямо в холодную, еще темную воду, омыть в ней лицо и негромко зашептать:

– Ты, вода-матушка, из родников пробилась, ручьями протекла, в реки увязалась, до меня добралась. Ты смой с меня пыль легкую и горе тяжелое, грязь липкую и беду цеплючую, сон невесомый и сглаз черный. Ты, вода-матушка, ты дождями падала, ты лесами текла, ты озерами отражала, ты из рук омывала. Ты все видишь, ты все чуешь, ты все ведаешь. Ведала ты, вода-матушка, и суженого моего желанного! Духом отважного, красотой яркого, принцем рожденного, сердцем горячего! Ведала ты, вода-матушка, моего суженого, в себе отражала, собой омывала, глотками поила. Ты расскажи, вода-матушка, ветру быстрому, где сыскать моего суженого, моего любого, моего жданного. Пусть отнесет ветер быстрый мою весточку любому, жданному, суженому. Пусть приведет его к моему порогу, пусть поставит пред моими очами…

Девочка откинулась к берегу, подобрала лежащий там маленький берестяной пенальчик, открыла. Достала маленькое чисто-белое перышко, заглянула внутрь. Затем вытянула перо перед собой и осторожно капнула на него из крохотной емкости одну капельку темной жидкости. Остатки широким жестом выплеснула в воду.

– Прими, вода темная, жертву кровавую!

Затем повернула голову на восток и замерла.

Ждать пришлось недолго. Очень скоро небо окончательно посветлело, по кронам над головой заструились яркие рассветные лучи.

– Заклинаю тебя лучом юным, небом чистым, водой прозрачной, – поднялась из воды юная чародейка. – Возьми, ветер, мою весточку, мою надежду, мою мольбу. Подними к небу, освети рассветом, отнеси к моему суженому. Укажи тому суженому дорогу к моему порогу. Взгляд ко взгляду, плоть к плоти, кровь к крови… Лети!

Девочка что есть силы дунула на перо, заставив его взмыть высоко в воздух. Вся напряглась, следя за колыханием своего невесомого инструмента.

Перышко скользнуло вперед, назад. На миг застыло в воздухе. Потом стало медленно закручиваться на месте, опадая прямо на лицо…

Внезапно над туманом промчался порыв свежего ветра – закачал макушки камышей, сорвал верхушки туманных хлопьев, закружил в быстрые вихри всю его рыхлую массу. Сей порыв небрежно, даже не заметив, смахнул перо почти что с самого лица юной чародейки – и молниеносно умчал куда-то вдаль, растворив его среди тумана, листвы и камышей.

– Получилось! – радостно пискнула девочка и тут же испуганно зажала себе рот, торопливо огляделась. Восторженно замотала головой и побежала в сторону огромного каменного замка, медленно вырастающего из сумрака под ослепительными солнечными лучами.

Незадолго до полудня того же дня в часовню этого самого замка – не очень большую, с голыми кирпичными стенами, крестообразным окном и парой больших деревянных крестов, висящих прямо на кладке, – вошел улыбающийся мужчина с короткой темной бородкой. Его плотно укутывал длинный коричневый плащ, подбитый рысьим мехом. Веселый гость встал за спиной молящейся перед окном девочки – тоже завернувшейся в плащ, но только в атласный, опушенный горностаем, и с вуалью на голове.

– Получается, дитя мое? – не без ехидства поинтересовался мужчина.

– Я общаюсь с богом, батюшка, – не оглядываясь, ответила юная прихожанка.

– Это распятый бог, Софья! – хмыкнул мужчина. – С ним не общаются, ему молятся. Он никогда никому не отвечает и не помогает. Он просто отпускает грехи.

– Батюшка! – опустив руки, повернулась к родителю девушка. – Ты же сам хотел, чтобы я стала христианкой! Ты сказывал, что при королевском дворе все уже давно перекрестились, и если мы не хотим скандалов, надобно вести себя так же, как все!

– Ты словно бы попрекаешь меня, Софья, – развел руками мужчина. – Разве я виноват, что ныне повсюду пошла такая мода? В наше время даже войны зачастую начинают, ссылаясь на Христову волю или желание это самое христианство защитить. И иными поводами не беспокоятся. В общем, коли ты знатен и приближен ко двору, надобно молиться Иисусу Христу. А если далек от власти и неприкаян, креститься надобно вдвойне!

– Вот я и молюсь, батюшка… – Девочка повернулась к окну.

– Стража шепталась, Софья, ночью на берегу навки снова являлись, – вкрадчиво поведал мужчина. – Поутру с туманом играли, ветер заговаривали, плясали и хохотали, поутру же в лучах рассветных растворились.

– Мы живем на озере, отец! Как же на воде и без утопших дев? – пожала плечами девочка. – Почему это кого-то удивляет?

– Софья, ну сколько можно?! – уже более серьезным тоном произнес хозяин замка. – Ты пугаешь моих воинов!

– Почему вдруг я, батюшка? – чуть повернуло голову назад молящееся дитя.

– Потому, Софья, – грозно сказал мужчина, – что в волхование старой Матланьи, любимых сестренок и малолетней Жилки мне как-то не верится. Они ведь все даже ленточки на березе толком завязать не умеют, не то чтобы заговор сотворить! Тебя же твоя бабка зело старательно всему этому чародейству учила!

– Бабушка, отец, бабушка, – не оборачиваясь, поправила его девочка. – Твоя родная матушка, между прочим.

– Перестань пугать людей, Софья! – повысил голос мужчина. – Слухи ведь пойдут, это дело быстрое. Знатные люди нас в худородной вере заподозрят, сторониться начнут. Еще и крестители какие-нибудь чего доброго заявятся! Да и не поможет тебе сие баловство в твоих наивных мечтаниях…

– В каких еще мечтаниях?

– А то я не знаю, о чем девицы шестнадцатилетние грезят? – причмокнув языком, покачал головой мужчина. – Вот зуб даю, ты приворот ночной на суженого-ряженого творила! Чтобы молод был, знатен, да красавчик, да чтобы еще и сам в замок наш из неведомых краев на порог явился!

– Ну ворожила, и что?! – не выдержав, снова повернулась к отцу девочка. – Я в старых девках остаться не хочу! И твой король проклятущий мне не помешает!

– Ох, деточка, ты моя деточка, – снисходительно вздохнул мужчина. – Да пустое все это старание! Вроде как взрослая уже, а в сказки веришь! Еще никогда и никому в этом мире колдовство не помогало…

И тут вдруг оба вскинули головы, услышав протяжный гул боевого горна.

– Кто-то приехал… – прошептала Софья и тут же во весь голос радостно закричала: – Он подействовал! Мой приворот на рассветный ветер сработал!

И девочка стремглав вылетела из часовни.

– Интересно, кого там принесло? – удивился мужчина, выходя вслед за ней. – Вроде как ни для чего не по времени…

Когда хозяин замка поднялся на боевую галерею, его дочь была уже здесь, пытаясь рассмотреть сквозь густые ивовые кроны берег за причалом. Отец поступил проще. Поднял голову и громко спросил:

– Эй, на башне! Кого увидел?

– Карета со свитой, княже! – отозвался сверху караульной. – За причалом на площади ждет. Как прикажешь, княже, лодку высылать?

– Высылай, раз уж приехали. Вымпелы али бунчуки имеются? Кто таковые, понятно?

– Карета большая и тяжелая. С крестами большими на всех боках. И монахи на запятках. Не иначе из епископов кто-то заявился!

– Епископ! – Мужчина с размаху ударил кулаком в собственную ладонь и злорадно захохотал: – Епископ! Суженый-ряженый! Епископ!

Девочка густо покраснела и обиженно набычилась. Однако мужчина, не переставая смеяться, крепко ее обнял, чуть приподнял:

– Моя маленькая любимая ведьма! Ну ты наколдовала так наколдовала. «Суженый-ряженый»… – Он фыркнул, перевел дух: – Ладно, ступай, оденься поприличнее. Будем святителя встречать. С твоей ворожбой все понятно. Теперь давай посмотрим, какая из тебя христианка?

* * *

Несмотря на пелену перистых облаков высоко в небесах, лето донимало путников нестерпимым зноем, и потому скакали они налегке. Княжич – в золотистой шелковой рубахе, купленной еще перед Царьградом взамен истрепавшейся атласной, в зеленых бархатных штанах, оказавшихся в османских землях самыми модными, и в коротких войлочных сапожках. Оба холопа щеголяли атласными рубахами и штанами суконными, тоже зелеными, а невольница восседала в седле в пышных синих шароварах и вышитой войлочной жилетке, отороченной на вороте и по бокам лисицей; с двуцветным драгоценным шрингаром во лбу и большими вычурными серьгами, выточенными из отполированной до зеркального блеска белой кости.

Мужчины не несли на поясах оружия – как-то не принято сие в русских мирных землях. Однако же по два ножа на поясе у каждого и истертые деревянные рукояти, выглядывающие из сумок, отбивали у дурных людей всякое желание связываться с маленьким отрядом. Ибо наборный пояс самого юного путника сверкал янтарем и самоцветами, поясная сумка блестела золотыми клепками, ножны и рукояти ножей медово желтели янтарем. Сразу видно – знатный человек мчится! Сиречь – человек, воспитанный воином. Сражаться умеет. Да еще и с телохранителями. И наверняка со связями, со властными родичами, каковые за любую обиду отомстить захотят. С таким даже оружному дозору связываться – себе дороже выйдет. Такому лучше поклониться со всем уважением да в сторонку отойти, дабы неприятностей на пустом месте себе на голову не сыскать.

Всадники сопровождали тяжелую, украшенную крестами карету из лакированного теса, буквально кричащую: «Молитесь и кланяйтесь! Архиерея христианского везу!» А поскольку вера в распятого бога была верой королевской, верой знати и богачей – от возка все встречные и поперечные тоже стремились держаться подальше. Мало ли кто там внутри, в темноте притаился? Вдруг князь какой со слугами, али боярин с длинным острым мечом? Ну их всех к лешему, этих самовлюбленных воинственных христиан, которым их бог с легкостью прощает любые земные прегрешения…

Восьмого июля, вскоре после полудня, путники остановились на берегу обширного озера, при полном безветрии походившего на тщательно отполированное серебряное зеркало, на вымощенной крупными валунами площадке перед длинным причалом из толстого и темного дубового теса.

С запяток кареты спустился молодой, лет двадцати, монашек в коричневой суконной рясе, поставил перед дверцей простенькую деревянную скамеечку, распахнул створку и протянул руку, помогая святителю выбраться на свет.

Одновременно с этим спешился и княжич Василий Дмитриевич, передал поводья оставшемуся в седле Копуше, подошел к самому причалу и прищурился на могучую крепость, стоящую на окруженном зарослями камыша острове в двухстах саженях впереди. Размерами твердыня не казалась столь уж большой – всего где-то полста на сто саженей. Но она возвышалась на высоту не меньше шести ростов человека, опиралась на основание из крупных гранитных валунов, скрепленных известью, верх же сложен был из красного обожженного кирпича. Черепичная крыша, бойницы верхового и подошвенного боя, центральная башня, что поднималась еще вдвое выше всех остальных строений…

– Пожалуй что, такая и пушечные ядра легко выдержит, – негромко решил паренек. – А уж ров округ нее… Всем рвам великий ров!

– Как быстро все меняется, чадо, – оперся рядом на посох митрополит. – Когда я был тут в прошлый раз, замок стоял на берегу, на полторы версты правее. А этот еще только-только размечался розмыслами.

– И как мы дальше, святитель? – вздохнул княжич. – Лошади не умеют скакать по воде!

– Давай немного обождем. Ты ведь знаешь, в каждой крепости днем и ночью бдит крепкая стража. Мыслю, они уже доносят князю о моем приезде. Мою повозку трудно не узнать даже издалека.

– Надеюсь, мы сюда ненадолго, отче? – повернул к нему лицо Василий. – До дома уже всего ничего ехать осталось, а мы все кружим да кружим и кружим! Что тебе нужно от всех этих мелкопоместных князей?

– Единения, чадо. Единения пред лицом поганых нехристей, что к папистам безбожным переметнулись!

– Если у тебя здесь так много дел, святитель Киприан, – как-то уж совсем недобро сказал Василий, – может статься, я не стану путаться у тебя под ногами? Я не был дома уже больше четырех лет! Коли тебе сейчас не до Москвы, я отправлюсь туда один!

– Не сердись, княже. Я ведь для нашего общего дела стараюсь, – как можно мягче ответил митрополит. – Я тебе обещаю, это будет последняя задержка! Дай мне всего пару дней на беседу со здешним хозяином, и после сего мы прямым путем покатимся сразу на Москву! Погода хорошая, дороги торные. Через два-три месяца будем уже там!

Паренек промолчал. Он сильно подозревал, что святитель лукавит и что по пути к Смоленску Киприан еще не раз будет просить завернуть «в хороший дом», «навестить знатного человека», «остановиться для отдыха в удобном месте». Однако княжич все же не решался вот так внезапно и резко оборвать отношения с человеком, к которому успел привыкнуть, с которым постоянно случались интересные беседы и каковой в силу своего звания, знаний и самых разных знакомств мог оказаться полезен отцовскому трону. Тем паче что они и вправду день за днем ощутимо приближались к Москве. До родного порога оставалось уже совсем немного пути…

Василий довольно громко вздохнул.

– Ну вот! – распрямился святитель и негромко пристукнул посохом о камень. – Нас наконец-то заметили.

Из гущи камышей перед замком выкатилась широкая шестивесельная лодка и направилась к путникам. Уже через пару минут она привалила к борту, на причал спрыгнули несколько холопов – судя по одинаковым синим полотняным рубахам, – и один знатный слуга, на плечах которого, поверх рубахи, лежал совершенно ненужный в такую погоду бархатный плащ с бобровым воротом, скрепленным на груди большой круглой заколкой с россыпью изумрудов.

– Благослови меня, святитель, ибо я грешен, – склонил голову слуга, в то время как холопы поспешили дальше, к карете и лошадям, предупреждая путников: – Давайте поводья нам, мы отведем скакунов в конюшню!

– Да пребудет с тобою милость Господа нашего, Иисуса Христа, – митрополит осенил старшего замкового слугу крестным знамением и протянул руку для поцелуя.

Тем временем дядьки спешились, перебросили на плечи чересседельные сумки. Сопровождающие святителя иноки сняли с задка кареты большой сундук и два маленьких, вместе с местными холопами отнесли на лодку. Последними на маленький корабль поднялись княжич и митрополит.

Слуги расселись по лавкам и взялись за весла. Суденышко скользнуло через зеркальную гладь, углубилось сквозь узкую протоку в камышовую гущу, повернуло, оказавшись в просторной заводи, и ткнулось носом в каменный берег. Холопы толкнулись ото дна, выравнивая лодку, подогнали ее к причальной стенке, поймали свисающие веревки и закрепили на уключинах.

Путники поднялись на берег, вслед за слугой в плаще направились к широким высоким воротам, сделанным прямо сквозь толщу жилого здания.

– Зачем здесь ворота? – немного удивился Василий. – Ведь телегам все равно на остров не попасть!

Но ему никто не ответил.

Миновав толстые створки, путники вместе со своими слугами оказались в мощенном булыжником, тенистом и прохладном центральном дворе, больше похожем на колодец с каменными стенками. Замковый провожатый повернул влево, поклонился и отступил в сторону, позволяя гостям увидеть хозяев.

– Приветствую тебя в моем доме, святитель Киприан, – слегка поклонился мужчина лет сорока, белокожий и узколицый, с горбатым носом и коротенькой, на два пальца, темной бородкой. – Мы очень давно не виделись! Пожалуй, лет десять, если не более?

– Пожалуй, что и одиннадцать, раб божий Витовт… – степенно согласился гость. – Рад видеть тебя в добром здравии, княже.

Василий сразу отметил, что князь не попросил благословения. Плохой признак для митрополита! Похоже, здешний князь тоже отринул христианскую веру и перебежал в католичество.

– Одиннадцать лет… – задумчиво произнес хозяин замка и повел рукой влево: – Познакомься с моею дочерью, святитель. Мы окрестили ее Софьей.

Рядом с князем Витовтом стояла девочка лет шестнадцати на вид, юная и свежая, словно недавно прошедший теплый летний дождь. Лицом она походила на отца, но только с носом без горбинки и с большими карими глазами. Волосы Софьи накрывала розовая вуаль, прижатая к голове то ли короной, то ли просто золотым кольцом с несколькими зубчиками, на каждом из которых сверкал изумруд, а на острие – сидело по жемчужине. В этот жаркий день княжна носила свободное коричневое бархатное платье, без признаков талии, но зато с золотой вышивкой от груди примерно до пояса и горностаевой опушкой по краю юбки и на вороте. На плече девицы лежала толстая коса цвета спелой пшеницы с легким янтарным оттенком. Ее плетеный кончик прятался в золотом накоснике с изумрудами, а вот ленты в волосах не имелось – что при возрасте Софьи было весьма странным. Получалось, вполне созревшего вида княжна все еще считалась в детях, а не на выданье!

Девочка смотрела перед собой с неким пустым безразличием, со скукой; даже не на гостей, а куда-то над их головами.

– Прошу прощения, князь Витовт, я тоже должен представить тебе своего спутника, – спохватился святитель и полуповернулся, взмахнул рукой: – Знакомься, друг мой, сей юный отрок есть урожденный княжич Василий Дмитриевич, сын Дмитрия Ивановича, великого князя Московского и Владимирского!

От этих слов девушку словно бы пронзила молния. Она резко вскинулась и развернула плечи, ее глаза распахнулись и буквально вонзились карим взором в зрачки гостя. Софья открыла рот, словно бы собираясь что-то сказать, но тут же осеклась и поспешно сомкнула челюсти, звонко щелкнув зубами. И громко сглотнула.

– Сын великого князя Московского?! И Владимирского? Дмитрия Ивановича? – Князь Витовт в изумлении высоко вскинул брови, кашлянул, приложил ладонь к груди и слегка поклонился: – Благодарю за честь, княже Василий Дмитриевич! Я прикажу приготовить для тебя королевские покои. Полагаю, гости дорогие, вам хотелось бы помыться с дороги и подкрепиться? У северной заводи для сего дела сейчас накрывают стол. По нынешней погоде освежиться в озере куда приятнее, нежели дожидаться бани, а опосля из жары да в духоту перебираться…

Все это время Софья не отрывала от княжича своего взгляда, настолько жадного, что Василий явственно его ощущал – словно бы княжна касалась его век, его лица, его губ своими тонкими белыми пальчиками. И от этих прикосновений по всему телу юноши разбегались легкие холодные мурашки, словно бы от самых первых ласк его преданной невольницы…

Гости в сопровождении слуг ушли к дальнему углу двора. Хозяева же поднялись наверх, к жилым комнатам – к обитым дубовыми панелями стенам, сводчатым потолкам, с которых свисали масляные светильники, к выстеленным коврами полам, обитым сафьяном креслам, к столам с наборными столешницами.

– Батюшка, папа, какой же он красавчик! – радостно захлопала в ладони Софья, едва они остались вдвоем, и даже запрыгала от восторга. – Батюшка, это же настоящий княжич! Заклинание на утренний ветер сработало на всю возможную мощь!!! Батюшка, он знатен, как король! Да нет, он еще знатнее! И он не старая развалина, не занудный урод, он молод и красив! Твой митрополит привез мне настоящего царевича!

– Нет-нет, ты не поняла, – торопливо мотнул головой князь. – Киприану что-то от меня надобно. Этот старый жулик всегда чего-то придумывает, всегда хитрит и интригует. Не знаю, как рядом с ним оказался Василий Дмитриевич, но сие тоже наверняка не к добру!

– Но он все равно здесь, батюшка! – подскочила к отцу девочка и встала перед ним, схватив за руки. Притопнула ногой: – Настоящий княжич! Знатный, юный, красивый! Ты видел, какие у него глаза, батюшка?! Словно бы сапфиры из расколовшегося неба! Ты видел, какие у него губы? Словно бы лепестки жасминов! Какие у него плечи, какая стать! Все мои подруги по воле родительской попали в лапы старых уродов, продлевать чужие рода во славу семейных интересов, а к нам в замок приехал настоящий принц! Настоящий царевич! Прямо ко мне в замок! Прямо на мой порог! Это заклинание сработало! Это же воля небес!

– Я бы не доверял Киприану, девочка моя. Тут таится какой-то подвох.

– Полагаешь, княжич не настоящий? – резко замерла и напряглась девочка.

Князь Витовт прикусил губу, подумал. Покачал головой:

– Нет, столь нахально митрополит врать не станет.

– Значит, Василий действительно московский наследник? – на губах Софьи снова появилась улыбка.

– Киприан опять интригует, – потер ладонью о ладонь хозяин замка. – Он что-то задумал. Даже если… Это все равно отнюдь не добрый подарок! Ты ведь знаешь, великие князья больше всего боятся, что знатные рода смогут объединиться и набрать против них серьезную силу. Поэтому Ягайло и Свидригайло запретили мне выдавать тебя замуж. Они боятся даже того, что я могу породниться с кем-нибудь из нижегородских или дорогобужских князей! А здесь наследник великого князя! Полагаю, митрополит надеется, что я не устою перед столь великим соблазном и сотворю какую-нибудь глупость. И тогда король сможет отправить меня на плаху за неповиновение. Киприан на сем получит себе какую-нибудь хитрую выгоду, ты останешься сиротой, а наш юный гость… Сама подумай, девочка, неужели у русского великого князя нет серьезных планов на будущий брак своего старшего сына? Да и вообще… Странно все это. Как старший русский княжич оказался посреди Литвы? Почему бродит в чужих землях одиноким и неприкаянным?

– Это заклинание, отец! – радостно засмеялась, сжав кулаки, девочка, и даже подпрыгнула на месте от восторга: – Это бабушкино заклинание! Оно действует, оно привело ко мне настоящего принца!

– Тебе запрещено выходить замуж, Софья! – чуть повысив голос, напомнил князь Витовт. – Запрещено прямым королевским указом!

– Что за дело королю до моей свадьбы? – зло оскалилась его дочь, на миг утратив свою юную красоту. – Говорю тебе, отец, избавиться от него надобно! Это насколько легче сразу всем вокруг жить станет!

– Король – это не заноза в ладони, Софья, так просто от него не избавиться.

– А чего там сложного? Порчу надобно на него навести, на извод, и все дела! Принеси мне хоть какую-нибудь его вещь, а лучше кровь или волос, и я все быстро сделаю!

– Ага, сделаешь! – недовольно поморщился князь Витовт. – Моя матушка уже пыталась порчей его извести, даже след сметала. И вспомни, чем для нее с отцом сие кончилось? А бабушка твоя в сем деле тебя куда как опытнее была!

– Коли не порчей, тогда ядом можно извести, – пожав плечами, небрежно предложила девочка. И с легкостью призналась: – У нас, вон, весь берег зонтиками цикуты[16] зарос. Я попробовала настойку сделать, так старый пес, который недавно обезножел, с двух капель на третьем вздохе околел. Мужчина взрослый, тяжелый с пяти капель за час-другой преставится. И понять ничего не успеет!

– Бабушка тебя что, и этому научила? – изумленно распрямился князь Витовт. – Не-е-ет, вряд ли… Да не может быть! Али сие тебя Гореслав надоумил? Я же запретил тебе к волхву этому бегать! – погрозил ей пальцем отец.

– А еще из болиголова отвар сделать можно и из вороньего глаза, из красухи али корень черемицы высушить и растереть, – мстительным тоном ответила девочка. – Гореслав среди всех волхвов самый умный! Он меня и звездам учил, и заговорам, и как раны ратные исцелять, и как землю от неурожая остеречь!

– Невместно сие, дочка, знатной деве вере худородной предаваться, с простолюдинами на общих молебнах стоять и общие требы возносить! – опять потряс пальцем трокский князь. – Королям и боярам Иисусу Христу поклоняться положено! По крайней мере, прилюдно.

– А то ты с матушкой пашню по весне не благородил!

– То совсем другое! – мотнул головой Витовт, – Это не считается. Сие токмо для плодородия и урожая обильного!

– А сие тоже для блага общего! – Девушка сунула руку в рукав и достала крохотный берестяной свиточек, залепленный с двух сторон воском. Покачала им из стороны в сторону: – Здесь капель десять, если не более. Хватит с избытком!

– Опасное баловство, дочка, – укорил ее князь. – И не столь простое, как кажется. На таковой случай у всех королей кравчие имеются, каковые всю пищу пробуют. Кравчий умрет, а Ягайло жив останется.

– Болиголов токмо через два часа действует, – парировала девочка. – Кравчий не спасет!

– Это судьба, – всплеснув руками, смиренно вздохнул князь Витовт. – Из-за тебя мне отрубят голову. Если не за неповиновение, так за бунт. Не за бунт, так за попытку отравления. Не за отравление, так за измену. Ты этого хочешь, да?

Девочка спрятала берестяной свиток, подошла к отцу, закинула руки ему за шею и поцеловала в щеку.

– Я очень люблю тебя, батюшка. Все будет хорошо… – Она нежно улыбнулась и вдруг напряглась, округлив глаза: – А что еще с княжичем за татарка приехала? Украшения на ней недешевые, держится гордо! Вдруг это его жена? Вдруг он женат?

– Софья, у тебя только одно на уме! – горько рассмеялся отец. – Да успокойся ты! Кабы Василий Дмитриевич с супругой али невестой путешествовал, он бы сию деву представил. А раз ее никак не назвали, значит, она никто. Просто служанка.

* * *

Покои, в каковые после купания проводила княжича здешняя дворня, оказались воистину королевскими. Они были почти втрое просторнее опочивальни в уже подзабытой путниками Орде и помимо персидских ковров на весь пол имели огромную перину под балдахином – на таковой постели вполне могли бы поместиться пять-шесть человек. У стен стояли два шкафа, один простой, с дверцами и створками, а второй – невысокий, странной ступенчатой формы и весь покрытый тонкой изящной резьбой. Перед ним находились бок о бок два кресла, а чуть далее – обитая бархатом скамья. Кошмы на кирпичных стенах здесь не имелось – зато в углу чернела в кладке глубокая выемка. Просто вытянутый вверх странный пролом… И если бы не копоть на камне и не охапка дров в кованой решетке – Василий, верно, и не догадался бы, что это место для личного комнатного очага, камин.

Впрочем, сейчас в покоях и без того было довольно жарко – тепло вместе с солнечным светом ощутимо струилось из двух забранных слюдой окон. И как ни грустно, рамы не открывались – строители вмонтировали их в стены просто намертво.

А еще тут имелась отдельная дверь в комнату для прислуги – тоже выстеленную коврами, с несколькими сундуками и двумя шкафами. Копуша, Пестун и Зухра разместились здесь со всеми удобствами и могли попадать прямо к княжичу, не выходя в коридор.

Шкафы, сундуки, скамьи предполагали, что у гостя должно иметься с собой много вещей. Дабы место не пропадало зря, холопы развернули и повесили в шкафах броню, поддоспешники, душегрейки и персидские полотняные рубахи – пусть проветрятся.

Пока Василий осмотрелся и расположился – за окном начало смеркаться. В дверь постучали, на пороге почтительно склонился вихрастый мальчишка лет десяти, одетый в синюю посконную рубаху и опоясанный простой веревкой.

– Прошу прощения за беспокойство, княже Василий Дмитриевич, – старательно произнес он, словно бы говорил не на русском, а на каком-то чужом языке. – Князь Витовт приглашает тебя к вечерней трапезе.

Торжественный ужин выглядел немного странно. Огромная зала, освещенная пятью массивными бронзовыми люстрами с тридцатью свечами каждая, большие столы десяти саженей в длину, и в то же время – всего шесть человек, собравшихся к обильному угощению. Блюдо с крупным, пуда на полтора, целиком запеченным сазаном, лотки с заливной щукой, караси под сметаной, жареные пескари; пироги с грибами, миски с квашеной капустой и мочеными яблоками, покрытые чеканкой серебряные кубки с вином.

И никакого мяса! Похоже, путников угораздило приехать в замок в постный день.

Во главе стола сидел, понятно, хозяин дома, облаченный в коричневую ферязь добротного индийского сукна, опоясанный ремнем с золотыми накладками и с короной на голове – вестимо, в Литве это считалось знаком княжеского достоинства.

Василия Дмитриевича князь Витовт посадил справа от себя, признавая его высокую знатность, дочку – по левую руку, митрополита Киприана – рядом с Софьей. Еще двое слуг в плотных стеганках, больше похожих на поддоспешники, сидели на два шага ниже его.

Вестимо, сии воины были достаточно знатными, чтобы попасть за один стол с хозяином – но все же не настолько, чтобы сидеть рядом.

– У тебя прекрасный дом, княже! – первым заговорил Василий, пока один из мальчиков-слуг наполнял его кубок вином. – Он неприступен, просторен и очень красив. Прими мое восхищение!

– Благодарю, княже, за столь добрый отзыв, – поднял свой кубок трокский князь. – Предлагаю выпить за здоровье моего вежливого гостя. За тебя!

Василий поклонился, пригубил свой кубок, вытянул нож, потянулся к заливному – но слуга опередил гостя, перехватывая угощение, положил на тарелку большой кусок. Княжич вздохнул и спросил, указывая ножом вверх:

– Скажи, княже, отчего ты предпочел делать сводчатый потолок? Сказывают, они очень часто обваливаются.

– У всего в этом мире есть свои достоинства и недостатки, – ответил хозяин дома. – Деревянные перекрытия проще, дешевле и надежнее. Однако они хорошо горят и со временем сгнивают. Кирпичный свод труднее сделать, но если он не обвалился в первые двадцать-тридцать лет, то будет стоять века, не зная износа.

– Износа и огня, – согласился паренек. – А отчего замок наполовину сделан из валунов, а наполовину из кирпича? Пойми меня правильно, княже, получилось весьма красиво. Оригинально. Просто любопытно, откуда пришла столь неожиданная идея?

– Все проще, чем кажется, – рассмеялся хозяин дома, старательно расправляясь с куском судака. – Когда я начинал строительство, то приказал собрать на острове все валуны, что найдутся на два дня пути окрест. Увы, оказалось, что сего материала хватит токмо на половину задуманного замка. Поэтому строительство начали с них, а когда камни закончились, все остальное пришлось доделывать из кирпича.

– Получилось великолепно, – похвалил Василий. – Неожиданно, но прочно. Валуны должны хорошо держать и тараны, и ядра, а до кирпичной кладки еще нужно добраться.

– Позволь и мне спросить, княжич. – Хозяин дома сделал знак слуге, и тот принес ему порцию карасей. – Скажи, Василий Дмитриевич, каким образом ты оказался в Белой Руси? Один, всего с двумя слугами… У тебя есть какое-то поручение от отца?

– Все проще, чем кажется, – улыбнулся паренек. – Я несколько лет обучался в Сарае, мектебе которого считается самым лучшим на всем белом свете. Теперь же я просто возвращаюсь домой.

– Ты-ы… – Князь Витовт покрутил в воздухе пальцами и осторожно высказался: – Ты выбрал зело странный путь, княже. Где Сарай – и где мой замок? Московское княжество лежит аккурат между нами!

– Мне хотелось посетить святые места, – покончив с заливным, указал слуге на пескарей Василий. – Поэтому я выбрал путь через Царьград.

– Сарай, Царьград… – Князь словно бы взвесил один город в левой ладони, а другой в правой. – Я все еще не понимаю.

– Вниз по Волге, Персия, османские земли, Царьград, Молдавское княжество, Литва, – по очереди загнул пальцы Василий. – И вот я здесь.

– Ты проехал через всю Персию и Османию?! – в один голос громко изумились Витовт и его дочка. – Невероятно!

И хозяин дома снова поднял кубок:

– Твои деяния, юный княжич, поражают куда сильнее, нежели просто очередной построенный замок! Прими мое восхищение. Твое здоровье, храбрый Василий Дмитриевич!

– Мы познакомились с княжичем, когда он осматривал храм Софии, – вступил в разговор митрополит Киприан. – Мы вместе посетили все святые места великого города. Могилу Иисуса, место его крещения, Студийский монастырь, и теперь сей отважный богобоязненный отрок везет домой священный псалтырь, сотворенный в самом сердце христианской веры.

– Ты проехал Персию и Османию! – от восхищения, которым горел взгляд девочки, Василию стало немного не по себе. – Сам, в одиночку! Вот это да!

– Мирная поездка через мирные земли, – пожал княжич плечами, ощущая, как его лицо начинает краснеть от невольного смущения. – Ничего опасного.

– Ты решился на путь в тысячи верст через чужие земли, через неведомые края! – с прежним восторгом выдохнула София. – Василий, ты самый отважный человек, какового я токмо видела в своей жизни!

– Просто проехался, – немного тише ответил княжич.

Искреннее восхищение красивой княжны, ее горящий взгляд и смущали паренька, и приятно щекотали его гордость, и заставляли ежиться от непривычно пристального внимания. Василий отвел взгляд и попытался отвлечься на хрустящих жареных пескарей.

– Истинная вера придает человеку великую силу, дети мои! – заговорил святитель Киприан. – Сей отрок являет сему живой пример. Стремясь посетить святые земли, он решился на подвиг, и сын божий даровал ему свою защиту и покровительство! Откройте свои сердца Господу, и он спасет ваши души и откроет ваши глаза, он умножит любые ваши способности и воплотит желания…

Митрополит, держа в одной руке крест, а в другой – серебряный кубок с вином, хорошо поставленным, глубоким низким голосом читал проповедь о величии христианского благочестия, а княжна во все глаза смотрела на юного гостя, ухитрившегося в свои малые шестнадцать лет свершить столь великое деяние. Подвиг, равный тем, о каковых рассказывают легенды, за каковые собирают награды, каковыми гордятся куда более взрослые и умудренные знаниями мужи! Он совершил хождение за два моря через многие неведомые страны, да еще и через святые места!

Василий устал отводить глаза – и посмотрел прямо на нее, в упор.

Софья несмело улыбнулась, вытянула вперед, по столу, руки.

И вдруг – паренек тоже улыбнулся, тоже повел вперед ладонями…

Увы, столешница оказалась слишком широка – и пальцы юных людей так и не соприкоснулись, не достав друг до друга буквально считаных вершков. Однако девочке показалось, что даже на сем расстоянии она ощущает тепло от рук своего наколдованного гостя…

Когда ужин закончился, за окнами стало совсем уже темно. Вернувшись в королевские покои, Василий полагал, что его день уже окончился, однако в дверь постучали.

– Да, входите! – разрешил он.

Створка приоткрылась, на пороге оказалась Софья. Она выглядела точно так же, как днем и как за ужином – вуаль на голове, длинное платье. Правда, у девочки появился золотистый поясок с рубиновыми наконечниками, трижды обвивающий ее талию.

– Княжна… – уважительно поклонился ей паренек. – Надеюсь, я не занял твоих покоев?

– Нет, что ты, – еле слышно ступая, скользнула в опочивальню дочь князя Витовта. – В наших замках всегда обустраиваются достойные короля комнаты на тот случай, если дом посетит властитель державы. Не то чтобы они вовсе никак не используются в ожидании подобного чуда, но спальни владельцев все-таки располагаются отдельно. Разумеется, гостям невысокого звания сего места не увидеть, но ты… – Она положила ладонь пареньку на грудь. – Ты достоин королевской опочивальни.

– Благодарю… – хрипло ответил Василий.

Тепло девичьей ладони легко проникло сквозь тонкий шелк и обожгло его грудь так, словно бы поздняя гостья коснулась его обнаженного тела. Ощущение своей полной наготы перед девочкой раскатилось по всему телу и оборвалось в кончиках пальцев, вызвав короткий миг легкого озноба.

– Неужели ты и вправду проехал половину обитаемого мира, княже? – полушепотом проговорила гостья и обошла гостя кругом, скользя пальцами по вороту. – Сколько же ты путешествовал?

– Немногим больше года, Софья… – завороженный неожиданной близостью с юным очаровательным созданием, прошептал паренек.

– Это просто невероятно, Василий… – вернув ладонь на его грудь, так же тихо сказала девочка. – Наверное, у тебя осталась множество воспоминаний? Много знаний, впечатлений? Наверное, ты можешь написать о своем путешествии целую книгу?

Софья сделала еле заметный шажок вперед, оказавшись почти вплотную к знатному гостю. Пальцы ее поднялись, скользнули мягкими горячими подушечками по щеке и дальше, за ухо.

– Один… Сам… Через неведомые края… – Глаза девочки горели, не отрываясь от зрачков гостя. – Я полагала, такое случается токмо в сказках! Столь юный витязь, но уже великий герой. И ты вдруг постучался в мои двери! Расскажи мне, мой принц, что же ты увидел в тамошних чудесных землях?

Она потянулась было вперед – но внезапно распахнулась внутренняя дверь, в опочивальню вошла черноволосая спутница княжича. Громко охнула:

– Ой, прошу прощения! – Невольница на миг замерла, потом немного попятилась, поклонилась, легонько кашлянула и спросила: – Э-э… Прикажешь расстелить кровать, мой господин?

Наваждение схлынуло. Софья отступила, отдернула ладонь:

– Да, конечно. Уже поздно. – Она слегка поклонилась: – Спокойной ночи, княже, – и бесшумно выскользнула за дверь.

Оказавшись в коридоре, девочка со всех ног добежала до лестницы, стремительно взметнулась наверх, вышла на смотровую площадку башни, быстро подошла к краю и остановилась между зубцами, подставив лицо ветру.

– Ты чего-то желаешь, княжна Софья? – испуганно спросил стражник.

– Не бойся, прыгать не собираюсь, – не оглядываясь, успокоила караульного девочка. – Просто внизу слишком душно. Хочу подышать…

Она хорошо понимала, что в этом деле, с этой внезапно свалившейся на нее мукой, помощников у нее не появится, что посоветоваться будет не с кем. Что со своим внезапным наваждением, со своими желаниями ей придется справляться самой. А значит – ей придется молчать. Молчать до самого конца. Ибо в подобном не признаются никому…

– Что-то случилось, доченька?

– Откуда ты здесь, отец? – обернулась к батюшке княжна.

– Это все-таки мой замок, – улыбнулся мужчина. – Я знаю обо всем, что здесь происходит.

– Просто захотелось воздухом подышать, – снова устремила взгляд на озеро Софья. – Смотри, какие звезды, батюшка! И не поймешь вовсе, где небо, где вода? Словно бы мы парим одни среди космоса.

– Опять твои фантазии, моя милая. – Отец приблизился к дочери, обнял сзади за плечи. – Ты не замерзла? Здесь все-таки свежо.

– Ты заметил, батюшка? Киприан-то здесь, оказывается, ни при чем! – неожиданно сказала княжна. – Василий просто его попутчик! Он здесь не ради нас.

– Вот и хорошо, – кивнул князь Витовт. – Хотя святитель своего не упустит, с ним нужно держать ухо востро.

– Спасибо за предупреждение, батюшка. Я к нему и близко не подойду.

– Лиса-а-а… – рассмеялся князь. – Ой, лиса-а-а! Ладно, пойдем вниз, пока не простудилась. Всем давно пора в постель.

– Да, батюшка…

Отец проводил дочку до самой ее опочивальни, а когда у порога Софья повернулась к нему лицом, чтобы поцеловать на прощание, внезапно сказал:

– Ты помнишь, дитя мое, что непорочной деве недопустимо оставаться наедине с чужим мужчиной?

– Я помню, батюшка, – склонила голову Софья. – Если такое случится, мужчина будет обязан на сей деве жениться.

– Нет, доченька, – без тени усмешки ответил князь Витовт. – После подобного события сия дева перестанет считаться непорочной! У мужчины же после случившегося девичьего позора никаких обязанностей и никакого бесчестия отнюдь не появится. Так что не балуй! Ты поняла, дитя мое? Не заиграйся!

– Да, батюшка, – девочка поклонилась и слегка присела.

– Спокойной ночи, Софьюшка.

– Спокойной ночи, отец…

Девочка ушла к себе, плотно притворила дверь, прислушалась, махнула на молодых служанок, дожидающихся возвращения госпожи:

– В девичью пока ступайте! Перед сном позову.

А когда сестры скрылись за дверью, Софья подошла к бюро и осторожно уронила из плотно сжатой щепоти на поднос под подсвечником два русых волоска, добытых из шевелюры юного гостя. Княжна легонько подула на добычу, и ее губы невольно растянулись в широкой самодовольной усмешке.

На этот раз она выскользнула из замка поздно вечером. Неся в руках крытое лукошко, пробралась вдоль стены к кустам на берегу, от них оглянулась на башню и боевую галерею на крыше. Рассмотреть что-либо в сумерках у нее не удалось, и девочка решила, что все в порядке – ее тоже никто не видит. С этой мыслью Софья двинулась дальше, без труда находя дорогу в лунном свете, вышла на причал, по нему пробралась в глубину камышовых зарослей. Еще раз посмотрела в сторону караульных, но среди высоких, вяло качающихся стеблей ничего рассмотреть не смогла.

Решив, что все в порядке, девочка села на помост, свесив ноги вниз, открыла крышку берестяного лукошка, перебрала тонкими пальчиками содержимое, подняла глаза к небу, вскинула ладонь, целясь указательным пальцем на висящий в зените полумесяц. Наклонилась, зачерпнула воды, опять немного пролила, одновременно метясь в небо. Пошептала, что-то прикидывая, вздохнула:

– Еще полчаса… Жалко, Луна не полная. Однако гостей не задержишь, придется так. Ну, хотя бы растущая…

Софья поднялась на корточки, достала из лукошка уголек, крутанулась на пятках, ловко нарисовав почти правильный круг, начертила руны сверху, снизу, потом сразу по две справа и слева от себя. Затем извлекла огарок свечи, глиняную колбочку. Сняла крышку, подула внутрь, раздувая тлеющий трутный гриб в яркую искру, прикоснулась фитилем. Тот почти сразу загорелся.

Девочка чуть выждала, убеждаясь, что свеча действительно горит, кивнула, закрепила ее в центре круга. Потом раскрошила пальцами уголек и еле слышно зашептала:

– Плотью мертвой поклонюсь дню прошедшему, водой живой поклонюсь дню грядущему… – Она опять черпнула водой, омывая уже нанесенный рисунок вместе с рунами. – Кровью своею поклонюсь ночи переменчивой.

Последний поклон она сопроводила тонкой струйкой из деревянной фляжки. Торопливо бросила ее обратно, достала волос княжича Василия, намотала на палец. Потом решительно выдернула свой, намотала сверху. Скатала их с пальца, спутывая в единый жгутик, и вскинула лицо к небу:

– Тебя прошу, Луна небесная, красота ночная, властительница темная. Ты меняешь день на день, месяц на месяц, зиму на лето. Плотью мертвой, водою живой и кровью настоящей заклинаю принять и благословить союз вечный. Как я связываю накрепко плоть свою и плоть суженого во единый узел, – она скрутила волосы между пальцами в плотный переплетенный комок, – так бы я, дщерь Софья, и отрок Василий накрепко меж собой связались, прочно и неразрывно, до тех пор, покуда узел сей надвое не расплетется…

Юная чародейка показала волосяной комочек сияющему в зените месяцу, а затем поднесла его к пламени свечи, позволила скрутиться, обращаясь в пепел, и старательно растерла между подушечками пальцев. Заботливо засыпала получившуюся пыль в горлышко фляги и заткнула пробку.

Заговор на вечную любовь, скрепленный ночными духами и заверенный ночным светилом, был почти готов. Не хватало только самого последнего условия: брачного пира. Пепел скрепляющего два сердца узла, развязать каковой после сожжения стало невозможно, юноше и девушке надлежало скушать. Обоим. Желательно – вместе. Но если сама Софья могла сделать сие легко и непринужденно – то с Василием следовало что-то придумать…

– Налью вина, да и напою, – решила юная чародейка и тут же поправилась: – Вместе выпьем!

Она опустила флягу в лукошко, осмотрелась. Побросала туда же остальные свои припасы, оставив только свечу. В ее свете старательно смыла и растерла угольные руны, сам круг. И вдруг насторожилась: на берегу зашелестели осторожные шаги.

– Ты видишь? – послышался мужской шепот. – Вона, огонек средь камышей!

Софья поморщилась, быстро смахнула совсем уже куцый огарок. Опять прислушалась…

– Али померещилось? – засомневались караульные.

Девочка чуть скривилась, взмахнула понизу рукой, громко плеснув, опустила лицо к самой воде и тихонько напела:

– Сю-юда-а… Идите сю-юда-а… – и тихонько засмеялась.

– Чертовы навки!!! – испуганно шарахнулись назад мужчины и бодро стреканули к замку.

Все люди знают, что холодные утопленницы ищут горячей любви… Но всем известно и то, что водяные девы только имеют дурную привычку утаскивать избранников к себе домой, на озерное дно. В отличие от русалок, которые вполне способны выжить и на суше. Заморочить, заболтать, зачаровать… а потом либо замуж за пойманную жертву выскочить, али ребенка под дверь подбросить, коли мальчик уродится.

В общем, к какой водяной девке в лапы ни попади – для парня сие добром не кончится.

Иные юнцы, правда, ходят по молодости к воде за приключениями, легкой любви поискать – но среди замковой стражи таковых, понятно, не водилось. За чужаком-лазутчиком зрелые воины бы кинулись без колебаний и даже супротив отряда целого в смертный бой с готовностью бы вступили! Но вот слабый девичий смех из воды навевал на суровых ратников настоящий ужас…

Софья снова рассмеялась – стараясь, правда, делать сие как можно тише, собралась и отправилась в замок.

* * *

Завтракали князь и его гости, понятно, за тем же столом и тем же числом, что и ужинали. Вот токмо угощение состояло ныне из убоины, белого хлеба, ревеня и меда. И, само собою,чуть кислого и прозрачного, как озерная вода, вина.

– Мне так показалось, Василий Дмитриевич, тебе отцовский замок зело понравился? – к концу трапезы невинно спросила гостя Софья, ныне принарядившаяся в платье с парчовой юбкой и атласным верхом; вокруг ее шеи лежало широкое оплечье, сплошь усыпанное самоцветами поверх серебряной сеточки, и еще одна сеточка лежала у девочки на волосах – легкая понизь с небольшими жемчужинами на узлах.

– Я же вчера сказал, – кивнул княжич. – Очень понравился!

– Хочешь, я тебе его покажу? – улыбнулась девочка.

– Буду благодарен… – тут же вскинулся паренек, еще не забывший странного вечернего приключения.

– Тогда пойдем, – словно бы боясь, что он передумает, сразу поднялась девочка. – Ты ведь уже поел?

– Благодарствую, княже, за хлеб, за соль, – встав, поклонился хозяину дома Василий и вслед за дочерью Витовта поспешил к двери.

Первым делом Софья повела гостя на замковую башню, с которой было видно чуть ли не все озеро, прислонилась спиной к зубцам и повела рукой, указывая куда-то вправо:

– Видишь деревню? Там старый замок. Ныне токмо подати туда сбираются да конюшня с лошадьми осталась. Там ныне и ваши скакуны, и святительские лошади, – девочка, чуть прищурясь, смотрела не наружу, а на своего спутника. – Неужели тебе было не страшно? Тысячи верст в неведомых краях! А если бы разбойники али эмиры тамошние схватили?

– Разбойники большими ватагами токмо на Волге нашей сбираются али в степи, – ответил Василий, искренне любуясь хрупкой спутницей. – В восточных землях людей много, а скрытных мест мало. Там даже в сказках душегубы шайками не собираются. Сколько их может случиться? Пять, десять? Так семерых ушкуйников мы с холопами в Сарае вовсе без труда положили. Чего их бояться?

– Семерых?! – и без того большие глаза княжны вовсе округлились.

– Четверых я, остальных дядьки, – не удержался от похвальбы Василий. – Можешь у них спросить. За минуту посекли!

Восхищенный взгляд девочки заставил быстро-быстро забиться его сердце. Щеки паренька зарумянились, дыхание стало глубоким. Он неожиданно для себя передернул плечами, сделал шаг вперед, встал напротив Софьи, почти вплотную… Качнулся вперед, к ее лицу, но в последний миг спохватился, чуть сдвинулся, оказавшись рядом, и наклонился за зубцы:

– Да, деревню вижу! И старый замок. Однако он совсем низкий и токмо из валунов…

Княжич отступил, поворачивая голову, и то ли случайно, то ли по умыслу – но его щека соприкоснулась со щекой Софьи. Паренек тут же отступил, но место его прикосновения обожгло девочку, словно раскаленным углем, заставило вздрогнуть, и в голове возникла легкая хмельная дымка, сильно похожая на вчерашнее внезапное влечение.

Василий перешел площадку, едва не задев караульного, посмотрел в другую сторону и вниз.

– Большие у вас с отцом дома, однако, выстроены, – снова похвалил он замок, состоящий из двух близко расположенных домов, соединенных с одного края башней, а с другого высокой каменной стеной. – Сие жилые строения али нет?

– Понизу ледники, выше амбары и оружейные комнаты. Там же молельная и кухня, – подошла следом девушка. – Батюшка сказывает, при войне наши людские комнаты смогут принять пять сотен воинов, а амбары способны кормить их досыта не меньше полугода. Хотя, конечно, будет тесно. Ныне же с нами токмо свита в тридцать людей. Матушка, правда, в отъезде. У нее еще десять дам в свите… В общем, ныне мы наслаждаемся простором. Но давай лучше поговорим о дивных сказочных местах. Признайся, что именно удивило тебя в османских землях больше всего?

– Изразцовые купола, – обернулся к ней паренек, и они опять едва не столкнулись лицами. Княжна даже ощутила на своих губах его дыхание, отчего у нее резко закололо в груди.

– Какие купола? – шепотом переспросила Софья.

– Из маленьких изразцов. Османы и самаркандцы собирают их в ребра или волны, закручивают в улитки или распускают бутоном, – прямо в самую ее щеку ответил Василий. – Изразцы цветные и яркие, как твои глаза. Под солнцем переливаются, аж глаза болят. Синие, алые, зеленые. Красивые…

Караульный шумно прошел от одного края площадки до другой, и молодые люди, спохватившись, отпрянули друг от друга. Перевели дух.

– А каковое оружие у отца запасено, ты знаешь? – глядя мимо паренька, спросила девочка.

– Нет, – пожал плечами Василий.

Да и откуда незнакомому гостю издалека было знать про подобные тайны?

– Пойдем, покажу. Вдруг понадобится?

После нескольких прикосновений юноши к ее лицу – у Софьи начисто выветрилось из головы, что во время прогулки по замку она намеревалась, сославшись на жажду, завернуть к себе и угостить гостя «правильным» вином из залитой еще ночью фляги. Девочка вся горела, ее мысли путались, и тщательно продуманный план стремительно рушился, как дворец из подсохшего песка… Посему княжна, забывшись, повела Василия именно туда, куда и обещала…

Оружейная комната находилась на втором жилье и мало чем отличалась от оружеек в Сарае или Кремле. Сотни пик с простенькими наконечниками, охапками стоящие возле стен, россыпь боевых топориков на прямых длинных рукоятях, похожие на поленницы высокие закладки из увязанных в пучки стрел, с полсотни старых мечей, десяток кольчуг.

Да оно и понятно: бояре, князья, ратники со своим оружием на службу приходят, им казенное добро ни к чему. Из оружейки снаряжение дают простой дворне, службой обычно не занятой, да смердам, каковые при подходе чужаков под защиту крепости прибегают. Им всем – и такое сойдет. Все едино для битвы подобный люд непригоден, необучен. Его берут так: посторожить где, грозным видом припугнуть, сомнительное место прикрыть, толпою большой обмануть.

Единственной вещью, привлекшей внимание паренька, стала опушенная соболем бархатная ферязь с вышитым на груди красной безрукавки белым всадником с занесенным мечом. Увидев блеснувший под ней кольчужный подол, Василий подошел ближе, потрогал ткань – и понимающе усмехнулся.

Это была обманка! Под бархатом легко прощупывались нашитые на плотную основу металлические пластины. Вестимо, в сей броне князь ходил на парадные приемы. И красиво, и безопасно.

Злобные, выходит, нравы при здешнем дворе, коли туда без доспеха лучше не показываться!

Другого добротного оружия княжич тут не разглядел. Вестимо – свое снаряжение Витовт хранил где-то под рукой, а не в далекой оружейной комнате.

– Смотри, что тут есть! – Софья сняла с одной из полок внушительного размера арбалет, навела на гостя. – Батюшка сказывает, из такого даже я могу легко сразить самого могучего рыцаря!

– Возьми лучше ручницу. Из нее ты сможешь сразить сразу десяток! – посоветовал Василий и перехватил уткнувшееся в грудь оружие. Его пальцы легли на ладонь хозяйской дочери, вторая рука подхватила девочку под локоть. От горячего соприкосновения у обоих опять внезапно и очень часто застучали сердца.

– Мне кто-то рассказывал, что сие есть маленькая пушка, – глубоким голосом произнесла княжна, вглядываясь в глаза гостя. – У нее такая сильная отдача, что и взрослого человека опрокинуть способна. Куда уж мне?

– Ушкуйники к ручницам крюк привязывают и за борт цепляют. Али за стену, – полушепотом научил Василий. – Тогда никакой отдачи… И твои глаза подобны драгоценным агатам, твои губы словно яхонты, твои волосы текучи, ако золотая пряжа, а сама ты изяществом и тончайшей красотой подобна резьбе на белоснежной слоновьей кости…

– Что ты сказал? – Софье показалось, что она ослышалась, но от сладких слов все тело словно бы погрузилось в теплую купель, став влажным и невесомым.

– Глупо говорить о мечах и стрелах рядом с такой чаровницей, как ты, княжна, – ответил Василий. – Ты самая прекрасная из красавиц, каковых я токмо видел за всю свою жизнь!

– И даже в своем путешествии за тысячи верст? – тяжело дыша, подступила к нему девочка.

– И даже во снах своих не видел никого краше…

Они бы сошлись вплотную – но между молодыми людьми оказался холодный, жесткий арбалет. Софья спохватилась, отступила, положила оружие на полку. Нахмурилась, сведя брови, и вспомнила:

– Я же хотела показать тебе галерею на крыше! Пойдем! – Княжна схватила гостя за руку, потянула за собой.

Она вдруг осознала, что отныне имеет такое право – брать ладонь юного княжича в свою и крепко ее удерживать.

Но на пути к лестнице князь с княжной неожиданно наткнулись на черноволосую широкобедрую невольницу, немедленно склонившуюся в низком поклоне:

– Прошу прощения, господин… Хорошо, что я тебя нашла, господин… Твоя одежда, господин. Святитель сказывал, мы отъезжаем завтра… Дабы она до завтра высохла, господин, ее аккурат немедля выстирать надобно. Я прошу прощения, господин…

– Завтра? – Софья невольно разжала ладонь, выпуская руку княжича.

Все радостное и возвышенное, что успело расцвести в ее душе, мгновенно потухло и затянулось чернотой.

– Я прошу, господин, – не переставала кланяться девушка. – Нужно раздеться сейчас, господин.

– Да, – смирился княжич. – Прости, Софья, мне надобно отлучиться.

Василий ушел вместе со своей рабыней – а оставшаяся одной девочка что есть силы ударила кулаком по кирпичной стене. Сорвалась с места, пробежала через дом, влетела в свою опочивальню и со всего размаха упала лицом в подушку…

Тоска и отчаяние выпустили ее душу из своей холодной колючей хватки только через пару часов.

Софья поднялась, вышла в светелку перед комнатой – но не застала там никого из девок.

– Ну вот, меня бросили даже служанки… – пробормотала она.

Княжна сама сняла с себя тяжелое оплечье, поменяла жемчужную понизь на обычный платок. Вышла из покоев, поднялась наверх – ей очень хотелось подышать свежим воздухом. Но едва ступив на боевую галерею – она вдруг заметила внизу, у самых камышей, высокого призрака, чуть качающегося на ветру.

– Это еще что? – изумилась она. – Мало у нас навки по ночам бродят, так теперь еще и души неприкаянные завелись?

Любопытство победило грусть всего через несколько мгновений. Девочка крутанулась, вернулась к лестнице, спустилась вниз, прыгая через ступеньки. Пересекла двор, толкнула тайницкую калитку, вышла на берег.

Вблизи призраком оказался мужчина в белом полотняном балахоне. Поднявшийся ветерок колыхал ткань, скрадывая его фигуру, и издалека она казалась чем-то эфемерным. Вблизи же – человек как человек.

Однако незнакомый мужчина был на острове столь же странным открытием, сколь и призрак, – и потому Софья стала осторожно подкрадываться к незнакомцу.

Увы, уже через три шага под туфелькой хрустнул камушек, и незнакомец оглянулся на звук. Тут же предупредил:

– Только чур не смеяться!

– Княжич Василий Дмитриевич?! – искренне захохотала девочка.

– Это настоящая персидская рубаха! – попытался оправдаться паренек. – Я путешествую налегке, почти без вещей. Верхом ведь получается заметно быстрее. Когда останавливаюсь для бани, то переодеваюсь в нее. Вся свита так переодевается, пока путевая одежда в стирке!

– Это же саван! – фыркнула Софья. – Да еще такой узкий! Как ты в нем ходишь?

Княжна наклонилась, зачерпнув с земли несколько галек, и стала одну за другой кидать в гостя.

– Ах ты… – Василий сорвался с места, неожиданно стремительно настиг бросившуюся наутек обидчицу и сцапал в объятия.

– Ладно, ты меня поймал, – признала княжна. – И что ты станешь делать теперь?

Паренек колебался всего мгновение, потом вдруг наклонился и крепко поцеловал… холодный голыш, ловко подставленный девочкой под его губы.

– Караульные на стене и на башне, – прошептала хозяйская дочка. – И они все смотрят сюда!

Василий поднял взгляд на замок, и Софья добавила:

– А теперь отпусти, пока никто еще не бросился мне на помощь.

Княжич послушался и отступил.

Софья обошла его, встала у самой воды. Спросила:

– Почему ты пришел сюда, княжич?

– Здесь красиво, княжна.

– Красиво, – согласилась Софья. – Здесь много где красиво. Жаль, что я не смогу показать тебе нашего озера. – Она глубоко вздохнула. – Очень жаль.

Василий подошел и встал за ее спиной, глядя, как впереди у озера качаются камышовые кисточки, как разбегаются волны за ними. А может статься – смотрел на плечи юной княжны, ее шею, на ее волосы, сплетенные в толстую косу.

Поди со стороны, угадай…

Неожиданно совсем рядом послышался громкий частый топот. Это от замка прибежал запыхавшийся мальчишка и с поклоном сообщил:

– Княжич, княжна… Обед накрыт, князь Витовт и святитель ждут вас в трапезной.

– Надеюсь, твой отец простит мне персидский наряд? – проведя ладонями по полотну рубахи, спросил у девочки Василий.

– Пилигриму из дальних краев вроде тебя, Василий Дмитриевич, простительны многие странности. – Софья взяла гостя за руку и вместе с ним направилась к замку, ощущая, как от сжатых в мужской ладони пальцев по всему телу разбегается колючее, похожее на озноб, тепло.

И что странно – ее спутник чувствовал совершенно то же самое.

Обед прошел на удивление скучно, совершенно без бесед. Хозяин дома и митрополит выглядели хмуро и старательно не смотрели друг на друга. А по окончании трапезы святитель поманил Василия за собой.

– Ты был прав, мое возлюбленное чадо, – признал Киприан, неспешно ступая по коридору, ярко освещенному из направленного на юг окна в конце коридора. – Мы напрасно потратили время. Князь Витовт тоже предал истинную веру и перебежал к схизматикам. Три месяца тому назад он перекрестился в проклятое папство! И он, и они, и все! Все здешние князья и бояре вслед за своим королем отказываются от христианства!

Митрополит сжал кулак и коротко им взмахнул. Тяжело вздохнул:

– Я его и так, и этак убеждал. И словом Божьим, и спасением души, и единением сторонников истиной веры, и на совесть давил… Ничего! Как в стену каменную уперся. Коли великий князь литовский в папскую ересь окрестился, то и вся знать с ним вместе веру свою меняет, от князей и до последних сотников! Видно, ничего уж тут не поделаешь, пропала Литва. Придется отъезжать с пустыми руками. Вся надежда токмо на Москву и остается.

– Ты теряешь Белую Русь, святитель. Половину своей епархии, – сделал вывод княжич. – Неужели ты сдашься так просто?

– О чем ты, Василий Дмитриевич? – недоуменно остановился святитель.

– Ты услышал неприятное известие и сразу убегаешь? – укорил митрополита паренек. – Попробуй убедить Витовта отказаться от ереси и вернуться в лоно матери-церкви! Создать единство среди православного боярства! Он ведь здешнему королю родственник?

– Брат двоюродный, – вспомнил Киприан. – До трона Витовту далеко, даже и мечтать нечего. Но по рождению, однако, родственник.

– А ты пообещай ему трон! Пообещай земли хоть какие-то воедино объединить, православными их объявить и его там на великое княжение благословить, – с ходу нашел возможный путь для переговоров наследник московского престола. – Что же ты, митрополит, так легко от паствы отрекаешься? Во имя веры истинной бороться до последних сил надобно!

– Но ведь ты… – с интересом склонил голову набок святитель. – Ты ведь так спешишь домой!

– Ради истинной веры можно пожертвовать несколькими днями пути, – пожал плечами наследник московского престола. – Я не был дома почти пять лет. Что изменится от задержки еще на неделю или другую? Ты ведь сможешь убедить Витовта, если дать тебе еще несколько дней для его убеждения?

– Ты произнес сие с такой искренней надеждой, чадо, – размашисто перекрестился митрополит, – что мне просто стыдно опускать руки. Дай мне хотя бы три дня, Василий, и я попробую воззвать к его совести.

– Хорошо, отче, – кивнул паренек. – Спасай, как можешь, Витовтову грешную душу. Три-четыре дня мы вполне можем подождать.

Расставшись со святителем, Василий снова прогулялся по острову, с большим интересом обнаружив в зарослях камыша целых три причала, возле которых стояли лодки самого разного размера и отделки – от вместительных ушкуев на три десятка человек, с трюмами на носу и на корме и с резными носовыми фигурами в виде оскаленной медвежьей головы, со стругаными сиденьями и резным лакированным ограждением вокруг кормы,и до простеньких долбленок, замусоренных обрывками веревок и чешуей и пахнущих рыбой. Все суденышки прятались в заводях, невидимые снаружи – вестимо, чтобы стать неожиданностью для врага в случае осады.

Однако Софья возле берега больше уже не появлялась – и через пару часов паренек ушел в свои покои.

Княжна не вышла к ужину.

И не появилась за завтраком.

Василий забеспокоился – но спрашивать о ней отца не рискнул и попытался найти сам. Сперва прогулялся по замку, заглянув во все коридоры, затем поднялся на идущую вдоль края крыши боевую галерею, залитую ослепительным утренним светом…

Сверху остров оказался как на ладони, позволяя разглядеть самые потаенные уголки и даже высмотреть спрятавшихся от людских глаз девиц… И потому вскоре паренек прошел по одному из причалов, остановился возле борта ушкуя, громко напомнил:

– Кое-кто обещал мне показать озеро, прекрасная княжна!

Софья резко вскинула голову, ее лицо посветлело, на губах появилась улыбка.

– А кое-кто собирался сегодня с рассветом уехать, – расправила она юбку на коленях.

Девочка сидела на укрытой ногайским ковром корме, одетая в легкую льняную сорочку и полотняный сарафан со скромной вышивкой синим и красным катурлином[17] у ворота и на груди, а волосы ее укрывал такой же скромный льняной платок с набивным рисунком с бутонами пионов и синими лепестками неведомых растений.

– Ты не выходила к столу, княжна. Я встревожился.

– Зачем лишние встречи? Ты ведь все равно на рассвете уезжал, – опустила взгляд себе на ноги девочка.

– Например, чтобы увидеться! – пожал плечами Василий.

– Ты ведь все равно уезжал…

– Я не понимаю, – усмехнулся паренек. – Ты меня выгоняешь?

– Мне не хотелось с тобой прощаться. – Софья подняла на него взгляд. Девичьи глаза были отчего-то влажными. – Поэтому я просто подождала твоего отъезда здесь.

– Какое совпадение! Мне тоже не хочется с тобой прощаться. И я тоже здесь именно поэтому.

– Коли так, давай не прощаться вместе… – Княжна сглотнула, улыбнулась и чуть сдвинулась в сторону, коснулась ладонью сиденья рядом с собой.

Княжич сошел на ушкуй, сел плечом к плечу с девочкой, и Софья ощутимо прижалась к нему, взяла за руку, крепко сжала пальцы. Они немного помолчали. И для того, чтобы хоть как-то завязать разговор, княжна спросила:

– Скажи мне, отважный путник, что удивило тебя в Персии больше всего?

– Теплые полы, – после короткого раздумья ответил Василий. – В своих домах персы часто делают теплые полы и даже теплые лежанки. А еще они вкапывают в банях большущие купели, и тоже с подогревом. А в больших банях сооружают целые пруды, в которых можно даже плавать!

– У меня тоже есть такой пруд, – кивнула головой влево Софья. – Там, за камышами.

– Это верно. Твоя купель мне понравилась больше персидской. Ты часто в ней купаешься?

– Ты для чего спрашиваешь, охальник?! – с силой толкнула его в бок девочка и сама же рассмеялась.

– У них самые невероятные колодцы, – поспешно сменил тему княжич. – Есть каменные. Это просто глиняные ямы, поверх которых навалены каменные груды. И в сих ямах неведомым образом постоянно появляется вода. Наверное, какое-то колдовство. А еще есть колодцы-кяризы. Они похожи на наши, но прокопаны к подземным ручьям, которые текут, подобно нашим рекам, но только в земных глубинах. И ты знаешь, персы и османы торгуют водой! Там у каждой реки, каждого ручья и каждого канала есть хозяин. Если смерд желает полить свои огороды, он должен заплатить за какое-то время, и тогда ему разрешают отвести воду на свою пашню на день или два. Или на несколько часов.

– А у дождей там хозяева есть? – положила голову ему на плечо девочка.

– Они случаются там настолько редко, что никто не успевает прибрать ливни к рукам.

– Жаль… Но по поводу рек придумка интересная… – прошептала Софья.

Она слушала речь паренька, не особо вникая в слова, и ощущала, как внутри исчезает боль и холод, как развеивается тоска и грусть, как светлеют мысли и желания. Как на душе становится все теплее и легче…

Княжна понимала, что это не навсегда – но боялась спросить, на сколько еще дней останется здесь юный красавчик из далеких полумифических земель.

И тут она внезапно вспомнила о самом главном! О том, что все еще не поздно изменить! Что княжича можно оставить здесь рядом навсегда! Достаточно лишь завершить начатое давеча колдовство. Ведь всего-то сделать и осталось, что отпробовать хотя бы по нескольку глотков из общей фляги, залитой темно-красным терпким вишневым вином, скрадывающим все посторонние привкусы.

Софья подняла руки к груди, крепко сжав кулаки, распрямила спину и передернулась:

– Надо же, камыши вокруг, а ветрено…

– Ты озябла, княжна?! – Василий схватился за плечи… Но на них не было ничего, чтобы снять и накинуть девочке на спину.

– Нет, все наоборот, – покачала головой Софья. – Жарко, да еще и ветер сушит. В горле пересохло.

– А-а-а… – Василий порывисто приподнялся.

– Ничего нести не надобно, княже. Лучше проводи меня до моих покоев, – предложила юная чародейка. – У меня там припрятано немного вина. Вишневого, моего любимого. Хочешь попробовать?

Девочка, ничуть не сомневаясь в ответе, разжала один из кулаков и положила ладонь на его руку.

– С радостью! – горячо выдохнул паренек. Тут же спохватился, потряс головой и поправился: – Я хотел сказать, было бы интересно узнать твой вкус… В смысле, твой любимый вкус… То есть любимый вкус твоего вина…

Василий совершенно запутался и умолк.

Софья спрятала лицо в ладони и звонко засмеялась. Подняла веселое лицо, глубоко вздохнула.

– Ты такой забавный, княже! С тобой никогда не скучно. – И она снова протянула ему ладошку: – Так ты подашь мне руку?

– Господин, господин! – застучали по причалу частые шаги. – Как хорошо, что я тебя нашла! Там Копуша и Пестун дерутся! Скорее, господин, скорее!

– Дерутся?! С какой стати! – Василий Дмитриевич посуровел, пожал ладонь княжны: – Извини…

Выпрямился, одним прыжком поднялся на причал и вслед за Зухрой поспешил к замку.

– Проклятье, выдра тебе в печень! – в сердцах выдохнула княжна, глядя им в спины. – До чего же не вовремя! Уже второй раз как специально подгадывает…

Оставшись без спутника, Софья посидела еще немного, а потом сама выбралась из ушкуя и тоже отправилась к замку.

Княжич тем временем поднялся к королевским покоям, толкнул дверь в горницу прислуги… И увидел мирно сидящих бок о бок холопов, вычесывающих овчинные душегрейки, купленные в османских землях еще в начале зимы.

– Вы чего, дядьки? – спросил он.

– Чего? – не поняли Копуша и Пестун.

– Зухра сказала, что вы деретесь!

– Да так, потолкались чуть-чуть в шутку, – переглянулись мужчины.

– Я так испугалась, так испугалась! – выдохнула невольница.

– Из-за чего толкались? – все же спросил княжич.

– Вестимо, Василий Дмитриевич, оберегать тебя тут не от чего, – покосился на Копушу старший дядька. – В путь пока не трогаемся. Отчего бы нам тогда святилище здешнее не посетить? Помолиться, требы положенные принести, за путь спокойный богам поклониться, покровительства на будущее испросить. Пива выпить…

– И в чем спор? – все равно не понял Василий.

– Дык… – опять переглянулись холопы, – засомневались мы, отпустишь али нет?

– Отпускаю, – пожав плечами, легко разрешил паренек, крутанулся и поспешил обратно к причалу. Но, увы, встретил хозяйскую дочку уже на полпути, во дворе-колодце.

– Ты уже уходишь? – разочарованно остановился он.

– Э-э… Нужно переодеться к обеду, – после короткой запинки объяснилась девочка. – Деревенский сарафан в трапезной будет не к месту.

Она выставила вперед пальцы, и Василий взял ее за руку.

– Твои холопы живы? – поинтересовалась княжна.

– У них вышла какая-то пустая размолвка, – отмахнулся паренек. – К моему приходу всё уже забыли. Зря потратил время на беготню.

– Обидно, – улыбнулась девочка.

Снова встретив княжича, она почувствовала себя столь чудесно, что недавняя неприятность тут же улетучилась из ее памяти.

– Так я могу тебя проводить? – спросил Василий.

– Буду благодарна, мой верный принц!

Паренек, удерживая Софью за руку, проводил ее до самых покоев, отпустив только перед самой дверью. Княжна уже открыла рот – но в последний момент вдруг побоялась звать его с собой ради пары глотков вина.

Вдруг княжич заподозрит неладное? Странно так настойчиво утолять жажду перед самым обедом!

Вдруг в светелке окажутся служанки?

Вдруг что-то пойдет не так?

Вдруг… Вдруг…

Девочка спрятала мимолетный страх в улыбке и брошенном чуть искоса взгляде, вытянула пальчики из крепких ладоней и скользнула за тяжелую тесовую створку.

Снова Василий и Софья увиделись уже за обеденным столом.

А затем – опять на ушкуе, на котором добавилось еще немного роскоши: теперь там на дне перед кормой лежал мягкий ногайский ковер, серый с рисунком из синих и красных квадратиков. А на нем возлежала княжна в свободном бархатном платье и с вуалью на волосах.

– Странное место для послеобеденного отдыха, прекрасная София, – чуть удивился Василий.

– Но ведь ты тоже пришел сюда, мой храбрый принц? – безмятежно раскинула руки девочка.

– Не ожидал увидеть тут постель.

– Это просто украшение, княже, – покачала головой княжна. – Раз уж мы собираемся кататься по озеру, лодка должна выглядеть надлежащим для знатных путников образом.

– Всегда бы так, – усмехнулся паренек, вспоминая свое долгое путешествие на вонючем рыбацком баркасе.

– Так устраивайся рядом и расскажи о своих путешествиях. У тебя сие получается так захватывающе, просто заслушаешься!

– Как в сказке про тысячу и одну ночь? – спустился на ушкуй княжич.

– Какой сказке? – повернула к нему голову София.

– Да вот есть такая старая персидская легенда[18]… – опустившись на кошму, заговорил паренек.

– Тысяча ночей! – прищурилась княжна, услышав основную канву истории. – Значит, к концу сказок у Шахерезады было уже самое меньшее двое детей. И куда падишах теперь от нее денется? Однако эта дева оказалась зело хитрой обольстительницей!

– Об этом я как-то не задумывался, – признался княжич.

– Зато у тебя наверняка много своих интересных историй, – перекатившись на бок, подперла голову ладонью девочка. – Ведь ты прошел половину мира! Ты самый отважный, решительный и толковый из всех известных мне людей. И вдобавок еще очень красивый. Совсем не дряхлый зануда, каковым полагается быть столь умудренному опытом человеку! Обычно про восточные мудрости, дальние края и заморские чудеса рассказывают сгорбленные старикашки с седыми бородками и трясущимися головами.

– Ну, пройдет лет пятьдесят, и когда я повторю то же самое юным отрокам, у меня тоже будет седая борода и морщинистое лицо.

– Никогда не поверю, что столь красивый отрок, как ты, может стать дряхлым стариком… – откинула голову Софья и опустила веки. – Как же тут хорошо! В жару здесь единственное место, где можно спокойно отдохнуть после обеда. Да хватит уже сидеть над душой, княже! Можешь совершенно спокойно вытянуться рядом. Мы не наедине. Вокруг десятки глаз. Нас никому не слышно, но вот видно и с башни, и с галереи, и еще от угла дома, так что никакого позора не случится… Если ты только не позволишь себе ничего лишнего, конечно.

– Ты о чем?

– А чего бы тебе хотелось? – чуть приоткрыв глаза, многозначительно поинтересовалась княжна.

– Ну… Не знаю… – от столь откровенного вопроса Василия снова бросило в сладкий жар. По счастью, отвечать не потребовалось.

– Например, насколько я помню, ты хотел отпробовать моего вишневого вина и высказать свое мнение о его вкусе, – ловко свернула девочка с двусмысленной темы на вполне житейскую и обыденную. – Можешь сделать сие прямо сейчас! Фляга лежит возле гребной банки, под углом ковра. Там тень и холодок. Только все не допивай, оставь мне несколько глотков!

Увы, но вкуса вишневого вина Василий так и не узнал. Еще до того, как он нащупал флягу, причал опять загрохотал торопливым топотом:

– Господин! Господин, ты здесь? Прости, что тревожу, но тебя ищет святитель Киприан!

– Зачем? – приподнялся с ковра паренек.

Невольница пожала плечами и развела руки.

И это понятно – посвящать рабыню в дела хозяев никто не станет. Ее просто послали сыскать. А зачем – ее не касается.

Княжич поморщился, посмотрел на Софью, виновато вздохнул, пожал ее ладонь. Решительно, словно разрывая некие нити, отпрянул, выбрался на причал и поспешил к замку:

– Спасибо, Зухра. Я иду…

Невольница отправилась следом.

– Как же оно каждый раз не вовремя… – с легким сожалением пробормотала себе под нос девочка.

В этот миг рабыня оглянулась, бросив через плечо быстрый яркий взгляд.

Легкая усмешка, морщинки вокруг глаз, торжествующий блеск – и Софью внезапно обожгла острая догадка:

«Да она же ревнует!!!»

И все тут же встало на свои места – и появление невольницы то тут, то там в самый неподходящий момент, и слишком дорогие для рабыни украшения, и та смелость, каковую Зухра проявляет в отношении своего хозяина.

Похоже, невольница была для князя чем-то большим, нежели просто служанкой… Что, впрочем, с красивыми рабынями случается сплошь и рядом. Зухра явно чего-то добилась, возвысилась и ныне всеми силами стремилась свое положение сохранить. Ведь наложница великого князя – это высокое звание, и своим влиянием подобная женщина превосходит любых кравчих и ключников. Тут есть за что бороться!

На миг Софьей овладело отчаяние. Она поняла, что ее желанный принц каждый день, каждый вечер после недолгих разговоров с ней возвращался к этой красотке, каковая могла его утешить или развеселить, принять на себя его чувства, исполнить любые желания. Каковую он видел каждое утро, каждый час, каковую слушал каждый день, находясь в своих покоях.

А как известно – ночная кукушка дневную всегда перекукует.

К тому же все, что требовалось здесь, в замке, невольнице – так это удержать Василия от какого-то излишне сильного порыва. Оберегать всего несколько дней! А там – путники отправятся дальше, и красотка с готовностью утешит его в разлуке.

И Зухра уже почти выиграла! Ведь княжич и святитель должны были уехать еще утром, оставляя Софью здесь, а наложницу – рядом с господином. Но невольнице не повезло, что-то случилось – и вышла некоторая задержка. Теперь же она продолжает делать то же, что и вчера, и позавчера: ломает их отношения, портит все свидания, не давая господину задерживаться рядом с соперницей слишком долго. И надо сказать – портит довольно успешно.

Поначалу девочку охватило отчаяние…

Но уже через миг оно сменилось злобной яростью!

Жалкая дешевая рабыня пыталась украсть ее, знатной тракайской княжны, внучки самой Бируты, – ее счастье и ее чувства!

Софья даже скрипнула зубами от наполнившей всю ее душу черной ненависти:

– Ладно, мерзкая таракашка. Мы еще посмотрим, кто кого!

Княжна перекатилась на четвереньки, выбралась на причал, распрямилась, хмуро сверля взглядом спину удаляющейся сопернице. Немного постояла и направилась к замку.

Даже если Василий вскорости сюда вернется – сейчас у нее не было настроения заниматься легкой задушевной болтовней. Сейчас юной чародейке хотелось рвать и метать.

Пожалуй, что даже – убивать.

* * *

С гостями княжна Софья увиделась только уже поздно вечером, за ужином в просторной, но почти пустой трапезной.

– Надеюсь, у тебя все благополучно, отче Киприан? – с вежливой улыбкой поинтересовалась она. – Василий Дмитриевич успел вовремя?

– Как посмотреть, чадо, – пригубил кубок с вином митрополит. – Я намеревался посетить здешний приходской храм и хотел спросить юного княжича, не желает ли он разделить со мной эту поездку. Но из поездки ничего не вышло.

– Если бы ты предупредил заранее, святитель, получил бы и лодку, и гребцов, – попытался оправдаться хозяин замка. – Однако же сегодня днем ключник с прислугой плавал за свежими припасами. Я как-то не люблю тревожить припасы в амбарах. Не хочу быть застигнутым осадой с пустыми кладовыми. Так что лодка была занята. Может быть, завтра?

– Никаких завтра! – неожиданно повысила голос Софья. – Завтра мне нужен ушкуй для прогулки. Надеюсь, для меня, отец, у тебя найдется четыре крепких холопа?

– Конечно, доченька, – склонил голову в ее сторону князь Витовт. – Могу ли я полюбопытствовать, куда это ты собралась?

– Я обещала показать гостю наше озеро, – подняла взгляд на Василия девочка. – Если он не передумал, конечно же.

– Не передумал! – поспешил уверить ее княжич.

– Прокатимся по большой воде, навестим пару островов, покажу ему… – Софья вдруг запнулась, поперхнулась и закончила фразу очень странно: – Покажу…

– Ушкуй не лодка, – решил князь. – На лодку хватит двух слуг. А четверых лучших холопов я освобожу для тебя. Надеюсь, нашему гостю сия прогулка понравится!

– Тогда до завтра, – поднялась из-за стола девочка, вежливо поклонилась хозяину дома и гостям: – Батюшка… Василий Дмитриевич… Святитель… Спокойной ночи!

* * *

На этот день Софья выбрала свое свободное коричневое платье, жемчужную понизь и сафьяновые сапожки. К завтраку не пошла – однако приказала принести к себе в покои кувшин вина и два кубка. А когда мальчишка в синей рубашке доставил угощение – вместе с ним отправилась через замок, поднялась в королевские покои, села там в кресло перед окном и спокойно распорядилась:

– Открой бюро, Рябчик, поставь вино туда и наполни кубки. Один дай мне. И давай подождем.

Примерно с четверть часа она грелась в солнечных лучах, разбитых слюдяными пластинами на множество радужных переливов, и неспешно вкушала горьковато-кислый напиток. Одного кубка ей не хватило, но, когда второй наполовину опустел, дверь наконец-то открылась.

– Ты ли это, Василий Дмитриевич? – не поднимаясь из кресла, громко спросила девочка.

– Ты не пришла на завтрак, прекрасная княжна! – громко отозвался паренек. – Я беспокоился.

– Просто я не голодна! – приподняла кубок Софья. – Ты не передумал отправиться сегодня со мной в маленькое путешествие по неведомому озеру к таинственным островам?

– Я весь в нетерпении.

– Тогда… Рябчик, ступай! Оставь нас одних.

Мальчик поклонился, послушно вышел за дверь.

– Сделаем по глотку вина, Василий Дмитриевич, и отправимся. Хорошо? – весело предложила княжна и поставила кубок на пол, прямо на ковер. Сунула руку в рукав, достала крохотный берестяной свиток, ковырнула ногтем воск с одной стороны, торопливо стряхнула из него в вино несколько капель, быстро спрятала миниатюрный сосуд обратно.

– У тебя сегодня хорошее настроение, Софья! – порадовался за девочку княжич.

– Почему бы и нет? – засмеялась гостья. – Меня ждет солнечный день, приятный ветерок и интересное путешествие с занимательным спутником!

Дверь стремительно распахнулась, в опочивальню вошел князь Витовт в парчовой ферязи с вышивкой, с золотой цепью на шее, украшенной тяжелым амулетом, и с подбитым горностаем плащом на плечах.

– Что здесь происходит?! – грозно спросил он.

– Прости, батюшка! – торопливо поднялась из кресла девочка. – Я понимаю, знатной девице нельзя оставаться наедине с мужчиной, да еще в опочивальне! Но я всего лишь заглянула позвать нашего гостя на обещанную прогулку. Всего несколько минут! Полагаю, ни о каком позоре тут говорить не стоит.

– Ты пьяна? – насторожился князь.

– Нет, просто хорошее настроение, – рассмеялась Софья. – В ушкуе будет четверо гребцов. Полагаю, стольких глаз выйдет достаточно, чтобы уберечь меня от недобрых слухов?

– Да, я пришлю холопов, – спохватился хозяин дома.

– Но мы на всякий случай подождем их снаружи, – весело фыркнула девочка и аккуратно проскользнула мимо отца.

– Прошу прощения, княже, – приложив ладонь к груди, поклонился Василий Дмитриевич. – Я не ожидал застать твою дочь у себя.

– Не извиняйся, княже. Я все видел. Девочка шалит. – Князь Витовт вышел в коридор и пробурчал уже себе под нос: – По счастью, здесь в замке ее баловства хотя бы никто не видит. Будет хуже, если она задумает пошутить подобным образом где-нибудь в гостях.

– Василий Дмитриевич, ты где? – прозвучал девичий голос из дальнего конца коридора.

Хозяин замка почему-то скрипнул зубами, потом прикусил губу, ударил себя кулаком в ладонь. Но что за тревожные мысли вызвали такое его беспокойство – вслух не сказал.

Распахнулась дверь королевских покоев. В коридор вышел московский гость, ойкнул, поклонился князю Витовту еще раз – и поспешил к лестнице.

Когда паренек и девочка, взявшись за руки, появились на причале – четверо крепких мужчин уже ждали их в ушкуе, положив весла между штырей уключин.

Девушка спустилась на застеленную коврами корму, уселась на кормовую надстройку, поджав по себя ноги, дождалась, когда Василий опустится рядом, и взмахнула рукой:

– Отваливайте!

Гребцы оттолкнулись от причала, развернули суденышко, аккуратно выбираясь через проход в камышах, и только когда корабль оказался на открытой воде, один из гребцов спросил:

– Куда мы плывем, княжна?

– К Русальему камню, Чернак, – кивнула Софья. – И можете не спешить. Мы с Василием Дмитриевичем просто хотим подышать прохладой.

Под мерными взмахами весел ушкуй величаво покатился по воде, рассекая носом мелкую рябь. Миновал один остров, другой, повернул в узкую протоку между камышовыми зарослями. Судно двигалось очень медленно, и потому несколько ударов дном о камни не причинили ему особого вреда, разве слегка встряхнули. Сотня саженей между торчащими на мелководье валунами – и ушкуй оказался в соседнем разливе. Повернул, решительно разгоняясь, – и через полчаса приткнулся носом в галечный пляж.

– Ждите здесь, – распорядилась княжна, пробралась вперед.

– Подожди! – Василий спрыгнул первым, повернулся, крепко взял ее за талию и поддержал, поставив на землю.

– Ого, какой ты сильный! – восхитилась девочка и поманила пальцем: – Пойдем!

Островок оказался совсем небольшим – саженей двадцать в ширину. И он целиком состоял из галечного пляжика с одной стороны и огромного валуна, полого уходящего в воду, с другой. И еще тут имелось немного низкого осинника по сторонам.

– Это Русалий камень, – полушепотом поведала девочка, лаская ладонями валун. – Сказывают, весной в ясную погоду русалки приплывают сюда погреться на солнышке. Посему в неурочное время мужчинам тут лучше не показываться. Могут заласкать и утащить с собой, в холодные глубокие омута.

– Зачем же тогда ты меня сюда привела? – еще тише переспросил паренек.

– Мужчины съезжаются сюда на русалии дни, в начале июня, – продолжила свой рассказ Софья. – Ну, ты знаешь. Чтобы от дождей уберечься. После того здесь уже не страшно. Русалки спят…

Опираясь на уступы в камне, девочка выбралась наверх, на пологий край, и разлеглась на склоне, вытянув руки над головой.

– Я похожа на русалку, Василий?

– Не знаю, никогда их не видел, – покачал головой княжич. – Но с твоею красотой не сравниться никому.

Софья приподняла голову, прислушалась:

– Интересно, следят или нет? С отца станется приказать…

– Полагаешь, он мне не верит?

– Просто он за меня беспокоится. – Девочка снова откинулась и зажмурилась, подставляя лицо солнцу.

Княжич присел рядом, посмотрел на нее, затем осторожно коснулся пальцем ее шеи, провел им выше, по подбородку, потом по щеке. Повернул… Но коснуться губ так и не решился, отдернул.

– Щекотно, – прошептала девочка.

Василий снова очень осторожно, как мог нежнее коснулся ее шеи, подбородка, щеки. Провел пальцем по верхней губе.

Софья улыбнулась:

– А ты знаешь, что Русалий камень исполняет желания? – прошептала она.

– Как?

– Очень просто. Приносишь себя в жертву, потом касаешься валуна и загадываешь все, чего захочешь.

Она вдруг стремительно поднялась, выдернула из ножен своего спутника косарь, сбежала по склону, быстро отсекла у себя на виске прядку волос, бросила в воду, присела на корточки, прижала к камню растопыренную пятерню. Что-то еле слышно прошептала, поднялась и вернулась к пареньку. Протянула ему нож.

– Что ты загадала?

– Говорить нельзя, а то не сбудется, – засмеялась княжна.

Василий посмотрел ей в глаза, затем тоже спустился к воде, отрезал себе прядь, уронил вниз, присел и наложил ладонь на то самое место, которого касалась его спутница.

– Считай, это мой подарок! – подмигнула ему девочка. – Я исполнила твое заветное желание!

Она расстегнула матерчатый чехол на поясе, достала из него деревянную фляжку, встряхнула:

– Только половина осталась… – открыла, сделала несколько глотков, протянула пареньку: – Допивай! Не везти же его обратно…

Василий Дмитриевич принял емкость, послушно осушил в несколько больших глотков. Одобрительно кивнул:

– Ароматное! Прямо как свежих ягод отведал.

Софья забрала флягу, спрятала в чехол. С непонятной внимательностью посмотрела ему в глаза. Резко спохватилась:

– Теперь пойдем! А то как бы холопы и вправду чего-нибудь себе не вообразили.

Княжич спрыгнул с камня вниз, на гальку, повернулся, поднял руки. Софья позволила себя подхватить, чуть наклонилась, скользнула своей щекой по щеке спутника – и не поспешила отпрянуть.

Молодые люди вздрогнули от прокатившейся по телам волне нежности – и через остров они шли уже молча, без смешков, держась за руки. Так же молча поднялись на борт корабля – холопы поспешно оттолкнулись от берега, схватились за весла. Ушкуй развернулся, резко вспенил лопастями воду и стремительно помчался в обратный путь.

Похоже, остров с Русальим камнем княжеским воинам очень не нравился.

Спустя два часа ушкуй осторожно пробрался в заводь возле замкового острова и привалил к причалу. Паренек помог спутнице выбраться из судна, они вместе направились по вымощенной булыжником тропинке к тайницкой калитке – каковая здесь, на острове, была «тайной» только по названию.

– Люди сказывают, русалки девы зело пригожие, – удерживая спутницу за пальцы, припомнил Василий. – Я вернулся с острова русалок с красавицей ненаглядной, ни с кем не сравнимой. Интересно, что люди о сем ныне подумают?

– Ну, положим, ты туда со мною уплывал, со мною и вернулся, – нашла ему оправдание Софья. – Так что ничего страшного не заметят.

– Ты родилась и выросла на сем озере, лебедушка белая, шея тонкая, волосы золотые, глазки карие, – нараспев произнес княжич. – На камне колдовском греешься, воде жертвы приносишь, взглядом завораживаешь, словами чаруешь, дыханием манишь. Скажи мне, княжна Софья, как можно отличить девицу красную от девы озерной?

– Коли устоять пред девой не способен… Стало быть, чародейка и есть! – многозначительно подмигнула ему девочка.

– И обречен тогда красный молодец до самых своих последних дней…

Договорить княжичу не удалось. Из калитки выбежал Пестун, торопливо поклонился:

– Зухра преставилась, Василий Дмитриевич! Прости, недосмотрели…

– Умерла? – отпустив руку спутницы, переспросил изменившийся в лице паренек. – Но как это случилось, почему? Она же была весела и здорова!

– Вскорости после того, как ты отплыл с Софьей Витовтовной, – покосился на девочку старый холоп, – нашли ее лежащей возле лестницы. Уже без дыхания.

– Упала? О ступени ударилась? – с тревогой спросила княжна.

– Крови не было, – покачал головой Пестун. – Хотя, может статься, перелом внутренний, под кожей. Такое случается.

– Где она?

– В молельную комнату отнесли, – снова поклонился дядька. – Мы все вспомнить пытались, каковой веры она держалась? Так и не поняли. Посему митрополит решил ее душу по христианскому обряду отмолить. Потому как из святых мест она с тобою приехала и любые ее грехи и язычество былое всяко должны быть прощены. По-христиански, в общем, отчитает.

– Я покажу, где это, Василий, – теперь уже княжна взяла гостя за руку и потянула за собой в замок.

Молельная комната оказалась часовенкой размером всего три на три сажени с крестообразным окном и двумя большими распятиями у двух из стен. И при том – ни одной иконы. Тело Зухры, до подбородка накрытое полотном, лежало на столе, в изголовье склонил голову в молитве митрополит Киприан, держащий в руках перед собой массивный крест.

– Как же так? – подошел ближе к усопшей княжич, положил ладонь невольнице на ногу. В его душе было пусто и черно, на сердце скребла тоска: – Почему? Еще утром она не ощущала никаких недугов, а сейчас ее уже отпевают!

– Все в руках божиих, чадо мое, – прервав молитву, ответил ему святитель. – Люди смертны. У них случаются скрытые недуги, они оступаются, а порою просто давятся пищей. Жизнь и смерть надобно принимать как данность и всегда быть готовым покинуть сей грешный мир. Всегда надобно вовремя исповедоваться и причащаться, дабы душа всегда была чиста и в надлежащий час вознеслась в небесные чертоги, а не скиталась в адовых пустошах…

Софья тоже смотрела на опущенные веки невольницы и слабо усмехалась.

Ее расчет оказался точен. Разумеется, холопы не стали прибираться в хозяйской опочивальне. Наводить порядок, чистить и убирать – бабье дело. И разумеется – рабыня не устояла перед соблазном допить хозяйское вино. Но самое главное – смерть случилась, когда княжна была далеко посреди озера. Сиречь – находилась вне всяких подозрений.

– Ну что, получила, худородка? – одними губами прошептала Софья. – Так кто из нас в итоге оказался хитрее?

Девочка подступила к гостю и, согнав улыбку, сзади обняла Василия:

– Мне так жаль, княже… Мне так жаль… – Она ткнулась лбом в затылок паренька, прошептала: – Крепись. Сочувствую твоему горю. Она была тебе дорога, Василий?

– Она служила мне больше четырех лет, – сглотнул княжич. – Проехала со мною через все края тысячи верст, отказалась от свободы возле собственной деревни, дабы остаться рядом. И вот… Почти у самой Москвы… – Он вздохнул. – Я привык к ней так же, как к своему поясу, как к своей одежде. Всегда рядом, всегда преданная. И вот вдруг… Ее больше нет…

– Я знаю, что можно для нее сделать… – еще тише сказала девочка.

– Софья, ей не поможет уже ничего! – снова горько сглотнул паренек. – Она мертва!

– Тс-с… – дохнула сзади в самую шею девочка. – Ее нельзя оживить, но можно указать верный путь ее душе. Отдать ей последний долг, проводить в царствие мертвых. Святилище всех богов находится здесь совсем неподалеку. Давай устроим тризну от ее имени, поклонимся духам земли, воды и небес. Духи найдут для Зухры путь к ее богам, ее радуницам и ее предкам. И ее душа обретет покой. Зухра мертва, но я знаю, как можно помочь ее душе, Василий… Ты этого хочешь?

– Да, конечно! – повернулся к Софье княжич.

– Тише! Мы же в храме! – опять осадила его девочка, наклонилась вперед и перешла на шепот, дыша в самые губы: – Киприан услышит, ругани не оберешься. Я возьму ее волосы и ее имя и приготовлю кутью. Завтра отвезем сию жертву в угощение богам и сотворим правильные поминки.

Она чуть отодвинулась, широко перекрестилась, поклонилась покойнице, святителю и распятиям и вышла из замковой молельни.

Василий пробыл возле мертвой невольницы больше часа, навсегда прощаясь со своею первой любовью. После чего, примирившись с потерей, поднялся к себе.

К утру же внутри у княжича осталось только сосущее чувство непривычного одиночества.

Зухры ему очень не хватало. Очень сильно!

Но тем не менее – она была всего лишь подарком царя Тохтамыша. Служанкой. Княжич ее не выбирал, не искал, он не намеревался связывать с нею своей судьбы. И потому сия потеря не казалась Василию столь уж совершенно невосполнимой.

Однако Софья о сем смирении своего юного гостя пред волей Господа, понятно, не догадывалась и еще перед завтраком предупредила княжича:

– Я сделала все нужное, Василий… Коли хотим успеть вернуться засветло, надобно отправляться сразу после трапезы. Там двадцать верст в один конец!

– Я готов хоть сейчас, – развел руками паренек. – Я путник, мне переодеваться не надобно. Мой дом седло.

– Как ты романтичен, – чуть прикусила губу девочка. – Хотела бы я произносить подобные слова с такой же легкостью!

– Ну, для этого женщине придется одеваться по-татарски, – улыбнулся ей княжич. – Ездить верхом удобнее в шароварах.

– Всегда мечтала примерить такой наряд, – честно ответила девочка. – Но, боюсь, матушка и батюшка не поймут. Придется скакать, как умею.

– Скакать?

– Двадцать верст в один конец! – напомнила княжна. – Коли ехать в повозке, обернуться за день будет невозможно.

В это утро Софья выбрала платье с атласным верхом, покрытым серебряной вышивкой, и бархатной юбкой и бархатный же берет с большим аметистом и высоким многоцветным пером. На ушкуе молодые люди переправились на берег. Княжич кинул на плечо выданную спутницей чересседельную сумку, они вместе дошли до старого замка, где конюхи оседлали для них тощих арабских скакунов. Обычное седло для княжича, седло с высоким стержнем – для княжны.

– Поможешь? – многозначительно прищурилась девочка.

Паренек взялся за стремя. Софья поставила левую ступню прямо ему в ладонь, толкнулась, поднимаясь наверх, высоко вскинула правое колено. На миг Василий увидел под взметнувшейся юбкой обе ее светлые изящные ножки – всадница зацепилась изгибом ноги за выступающий стержень, тут же расправила юбку. Вскинула брови, с трудом сдерживая ехидную усмешку, и кивнула:

– Спасибо, уже все. Стремя можно отпускать.

Василий невольно скользнул взглядом по столь быстро исчезнувшему под тканью сокровищу тракайской княжны, ощущая внезапно вспыхнувшее в груди сладкое томление, и, не устояв перед соблазном,протянул руку к обрисованному бархатом колену…

– Мы опаздываем! – весело напомнила ему всадница и в самый последний миг пустила коня вскачь.

Паренек недовольно фыркнул, добежал до второго скакуна, запрыгнул в седло и погнался за девочкой через тянущийся вдоль берега осинник.

Породистые лошади могли мчаться на рысях очень долго, не теряя дыхания, и примерно через час молодые люди увидели впереди высокие кресты. Здесь Софья придержала гонку, перейдя на широкий шаг. Где-то через версту дорога привела путников к густой березовой роще, покрывающей холм с крутыми склонами. Княжна натянула поводья, повернула голову.

Василий торопливо спешился, подбежал к ней, и девочка спрыгнула с седла прямо к нему в объятия. На несколько мгновений замерла, прижавшись губами к теплой шее и ощущая сильные руки у себя на спине. Затем повела плечами, освобождаясь. Прошептала:

– Привяжи коней. Я возьму горшок.

Вместе они вошли в рощу, деревья в которой тут и там были увязаны атласными и полотняными разноцветными ленточками, а местами – и полотенцами. По дорожке, засыпанной толстым слоем желтого песка, они углубились в заросли, следуя на аппетитный запах вареного мяса и потрескивание огня.

На самой вершине холма березы расступались. Здесь стоял длинный стол, здесь кипели над очагами большие медные котлы, здесь возле самых крупных деревьев собрались десятки смердов, мужчин и женщин в чистых одеждах. Кто-то стоял на коленях, кто-то просто сложил перед собой ладони и опустил голову, кто-то прижимался к стволам, словно пытаясь обнять могучие многоохватные деревья.

Поддавшись порыву, московский наследник подошел к одному из этих белых великанов, прижался к нему лбом – и ощутил свежесть и могущество, что текли к солнцу под совсем тонкой корой.

– Рад узреть тебя снова, моя знатная умница!

Василий повернулся на голос. За его плечом невысокий – почти на голову ниже княжича – и некрупный мужчина обнимал его спутницу. Вытянутая шапочка из белого сукна, выбеленная полотняная рубаха до колен, белые штаны, заправленные в белые же войлочные сапожки выдавали в незнакомце волхва. Вопреки обычаям – чисто выбритого, без усов и бороды.

– Прости, Гореслав. Мне не удается вырваться сюда уже целый месяц.

– Жаль, дитя мое. Очень жаль. Мне еще так много хочется тебе рассказать!

– Полагаю, вскорости все переменится, Гореслав. Матушка сейчас в орденских землях, отец должен отправиться за ней. Тогда я смогу появляться здесь хоть каждый день!

– Это хорошо, – кивнул волхв.

– Я принесла поминальную кутью, Гореслав, – протянула мужчине горшочек девушка. – В замке умерла девушка неведомого рода, неведомой веры. Мы хотим проводить ее душу домой, указать ей путь к ее посмертному царствию. Но не знаем как.

– Хорошо, – волхв принял горшок, поставил на стол. Сложил ладони перед собой, опустил веки, молясь. Затем распрямился и громко воззвал: – Подойдите ко мне, дети мои! Наша сестра нуждается в нашей помощи. Давайте примем ее последнее угощение и помолимся духам земли, воды и неба, чтобы они приветили ее душу, окружили своей заботою, узнали и проводили к любимым предкам!

Послушавшись волхва, смерды один за другим стали подходить к столу, брать из горшочка по щепотке угощения, класть в рот. Затем молящиеся отходили к деревьям, касались их и замирали на некоторое время.

Софья нашла взглядом Василия, легким кивком подозвала его к себе:

– Давай… Нужно проводить Зухру надлежащим образом.

Паренек послушался и тоже взял из горшка немного вареной пшеницы с медом и орехами, положил в рот, прожевал. Прижал ладонь к холодному шершавому стволу ближайшей березы, целиком увешанной лентами и полотенцами, – на нижних ветвях свободного места не оставалось вовсе, на ветвях выше ленты шелестели так же густо, как и листва. Мысленно позвал свою служанку:

– Прощай, моя нежная Зухра! Не заблудись в сем мире, не становись неприкаянной душой. Пусть духи трех стихий укажут тебе верный путь к покою и отдыху…

Тем временем волхв взял сильно опустевший горшочек и пошел по тропинкам священной рощи, разбрасывая тут и там щепотки кутьи.

– Гореслав угостит поминальной кашей богов и духов, – тихо объяснила девочка. – На сем тризна закончится. Боги проявят к душе Зухры благосклонность и укажут ей нужный путь.

– Спасибо тебе, Софья, – взяв за руки, посмотрел ей в глаза княжич. – Ты оказалась такой отзывчивой… Такой доброй… Ты так постаралась для моей служанки! Хотя она была тебе совсем чужой. Я тебе очень благодарен.

– Мне было нетрудно… – Девочка отвела взгляд, сглотнула и улыбнулась: – Смотри, чашечник высох!

Она указала на большой валун с большой выемкой наверху.

– Помнится, это камень Триглавы. Когда дождь наполняет сию чашу, вода пропитывается божьей силой и становится целебной. Там дальше камень Макоши, вода из него способствует чадородию. А вот этот… – Девочка взяла Василия за руку и провела по тропинке дальше, указала на остроконечный гранитный валун, причем выемка в нем находилась как раз на самой макушке. – Это утренний камень, он же громовой, посвящен Перуну. Если парень и девушка вместе выпьют из сей чаши, то их судьбы и души накрепко связывает воля грозового бога. Всего два-три глотка, и они будут вместе навсегда!

Софья присела рядом, заглянула в чашу:

– Сухо. Дождей больше полумесяца не случалось.

– Можно налить, – зачем-то предложил Василий.

– Налить не считается, – мотнула головой девочка и раскрыла ладони кверху. – Воду должно даровать небо. Священной становится только дождевая.

– Пить нужно из чаши? – примерился княжич. – Но ведь вдвоем тут не подобраться!

– Для меня это тоже загадка, – подняла на него взгляд юная княжна. – Сказывают, многим удается. Однако я такого ни разу не видела. Всегда мечтала попробовать. Но для этого нужно кого-то…

Она не закончила и резко поднялась, оказавшись со спутником лицом к лицу. Тихонько стукнула пальцем по носу паренька:

– Но ведь чашечник все равно сухой…

Софья устремилась по тропинке дальше, остановилась между двумя березами, глядя на текущую снизу реку. Раскинула руки, глубоко вздохнула, обернулась:

– Как же тут хорошо!

И они снова оказались лицом к лицу, глаза в глаза. Василий взял девочку ладонями за талию и, поддавшись наваждению, наклонился…

– Гореслав вернулся! – В самый последний миг, когда их губы почти уже соприкоснулись, княжна внезапно выскользнула из-под его лица, провела ладонью по плечу паренька, поспешила к столу.

Волхв кивнул молодым людям, зачерпнул из котла варева, налил понемногу в две деревянных плошки. Следуя обряду, Василий и Софья съели эту не самую вкусную, но освященную пищу – что-то вроде разваренной брюквы с репой и с толикой мяса на мягких птичьих косточках. В священных рощах угощение каждый раз оказывалось другим – ибо получалось из подношений верующих. А люди, что ни день, приносили всегда нечто разное.

Разделив общую трапезу, Софья и Василий отправились к лошадям, и княжич опять обратил внимание на огромные кресты, стоящие на краю священной рощи.

– Откуда они здесь? – указал он вперед.

– Кресты-то? Ну-у, так это… – Девочка поправила берет на волосах. – Двадцать лет назад, еще до моего рождения сие вышло. Гореслав сказывал, сюда приехали двенадцать немецких монахов и попытались разорить святилище. Их за святотатство побили, троих на крестах распяли, четверых в реке утопили, а остальные сбежали. Ну, монахи распятые того, померли. А кресты так с тех пор и стоят[19].

– А-а-а… Понятно… – Княжич подумал и перекрестился.

Софья почесала нос – и последовала его примеру.

Молодые люди вышли из рощи. Василий опять придержал спутнице стремя, в награду опять на миг увидев ножки княжны. Затем и сам поднялся в седло. Спросил:

– Выходит, Софья, здешний волхв тебя чему-то обучает? Чему именно?

– Травам, да исцелению ран, да заговариванию детских болячек… – Девочка пнула пяткой коня, заставляя перейти с ленивого шага на неспешную трусцу. – В общем, всему тому, чего хозяйкам да мамкам и девкам знать полагается. Да еще мхам и звездам обучает. И гаданию немножко. А тебя самого чему в Сарае учили?

– Ой, лучше не напоминай! – взмолился Василий.

– Это почему? – засмеялась княжна.

– Астролябии и счету, географии и науке денег, – принялся загибать пальцы паренек. – Житию сына солнечного луча воина Чингиса, основателя царского рода, и поэзии, трансмутации элементов и арабскому письму… Как же хорошо, что я оттуда сбежал!

– А я Гореслава сама писать учила, – похвасталась девочка. – Он, оказывается, не умел!

– Как же тогда ты сей наукой овладела?

– Мама просветила…

За беседой путники и сами не заметили, как снова оказались возле старого замка.

Василий принял с лошади Софью и задержал в крепких объятиях.

– Какая ты… – смотря в ее карие глаза, сглотнул он. – Ты добрая, отзывчивая. Ты интересная и невероятно красивая. Лучше тебя, вестимо, нет никого на всем этом свете!

Девочка уперлась лбом в его лоб, негромко призналась:

– Ты тоже ничего… – Софья засмеялась и побежала к причалу.

– Скажи, княже, а твоих лошадей когда к отъезду готовить? – спросил пожилой холоп, принявший поводья уставших скакунов. – Можно их на выпас выгонять али пусть тут, на сене маются? Живая травка-то, княже, она ведь для скотины завсегда приятнее. Может, все-таки на луга их пустить?

Василия словно бы окатило из ушата ледяной водой. Он со внезапной ясностью осознал, что все происходящее – не навсегда. Карие глаза и алые губы, горячие прикосновения, восхищенные взгляды, задорный смех и искренняя грусть от смерти незнакомой невольницы. Все это – вот-вот закончится. И пускай ему удалось убедить Киприана задержаться здесь еще на несколько дней – но ведь невозможно сидеть в гостях вечно! Рано или поздно, но ему придется подняться в седло и навсегда оставить тракайскую княжну у себя за спиной.

Навечно…

Холопу он так и не ответил. Неопределенно взмахнул рукой и отправился к причалу.

– Что с тобой, Василий Дмитриевич? – сразу почуяла неладное девочка, подступила вплотную, положила ладонь княжичу на щеку, с тревогой заглянула в глаза. – Тебе нехорошо?

Паренек вздохнул и прижал ее руку своей, не позволяя отдернуть. Он молчал, и только темный, вместо привычного озерно-синего, взгляд подсказывал, что в душе московского наследника творится нечто неладное, что она рвется на части и никак не желает собираться обратно.

Широкая лодка привалила к причалу, приняла молодых людей, доставила на замковый остров.

– Ты покажешь покои своего отца? – глухо спросил Василий.

– Конечно. Они неподалеку от твоих.

Княжич и княжна поднялись наверх, прошли по коридору. Девочка придержала Василия у одной из дверей, указала подбородком:

– Здесь…

В своем доме Витовт никого не опасался, и потому стражи у его дверей не стояло. Василию пришлось постучаться самому, немного выждать, потянуть на себя створку.

На первый взгляд покои хозяина дома выглядели скромнее королевских. И комната меньше, и камина во внутреннем углу не имелось, и ковры на полу были не персидские, а ногайские, без ворса. Стены кирпичные, окна слюдяные. Кресла в углу, лавки по сторонам…

Вот только здесь не стояло постели. А значит – опочивальня находилась дальше, равно как и комнаты для слуг. И сразу становилось понятно, что на самом деле княжеское жилище было куда как просторнее королевского.

Витовт встретил детей на ногах, одетый в коричневую матерчатую шапку, напоминающую чалму, но скрученную всего в один виток, и даже с ниспадающим на плечо хвостом. Коричневая суконная ферязь поверх шелковой рубахи, золотая цепь с массивной подвеской, на каковой скакал всадник с поднятым мечом, плотно облегающие ноги суконные штаны… Почти парадный костюм – и только войлочные шлепанцы подсказывали, что хозяин дома никуда выходить не собирался.

– Чем обязан, Василий Дмитриевич? – учтиво склонил голову литовский властитель.

– Я хочу сказать, княже… – на ходу подбирая слова, заговорил паренек. – Что я есмь урожденный князь московский и владимирский, из старшей ветви Ярославичей и знатностью своего рода никак тебе уступать не могу. И я хочу сказать… Хочу сказать, что у тебя прекрасная дочь. Она умна, добра и прекрасна обликом. И я хочу сказать… Я люблю ее! Я люблю твою дочь, князь Витовт! Я не представляю без нее своей жизни, не могу помыслить о расставании… – Василий опустился на колено и склонил голову: – Посему, Витовт, правитель окрестных земель и властитель озера Гальве… Я прошу у тебя руки твоей дочери!

– Ох, мамочка… – выдохнула девочка и рухнула на колени рядом с ним.

Князь тоже громко крякнул и чуть ли даже не застонал.

Кашлянул.

Затем весомо заговорил:

– Я ничуть не сомневаюсь в твоей знатности и родовитости, Василий Дмитриевич! Зело я горд твоими словами и твоим предложением! Ты нравишься мне, княже, и родство с тобой стало бы для меня великой честью. Да токмо ведомо мне, что на брачные клятвы нет у тебя отцовского благословения. А ну как батюшка твой, покуда ты путешествуешь, надлежащую невесту для тебя ужо сыскал и обещания потребные родителям девицы принес? Кем станет моя дочь единственная при подобном-то исходе? Опять же, и мне самому мой король Ягайло дочку замуж выдавать запретил. И как верный слуга, нарушить прямой приказ своего господина я не в силах. Посему, княже Василий Дмитриевич, как ни жаль мне сего сказывать, однако же в руке моей дочери Софии я вынужден тебе отказать.

– Не-е-ет!!! – вскочила на ноги девочка. – Отец! Как ты можешь?! Не-ет!!!

Княжна стремительно выскочила из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

Василий поднялся с колена. Немного помолчал, борясь с наполняющей душу горечью, тоской, разочарованием, однако нашел в себе силы и вежливо поклонился:

– Благодарю за гостеприимство, княже.

Он вышел в коридор, вернулся в свои покои и что есть силы стукнул кулаком в дверь:

– Пестун, Копуша, вы здесь?! Собирайтесь, завтра уезжаем!

Хозяин замка в эти же самые мгновения вошел в опочивальню, сел рядом с плачущей в подушку девочкой, положил ладонь ей на спину:

– Не убивайся так, доченька… Ты же знаешь, нам не дозволено…

– Как ты мог?! – резко приподнялась и повернулась она. – Как ты мог ему отказать, отец?! Я люблю его, отец! Понимаешь, я его люблю! И он хотел взять меня женой! А ты отказал!!!

– Да пойми же, милая, – попытался обнять ее Витовт. – Нам нельзя…

– Не трогай меня-я!!! – во весь голос закричала Софья. – Я тебя ненавижу!

Она отпихнула князя и выскочила из спальни. Со всех ног промчалась по коридорам, поднялась наверх, свернула перед башней, нырнула под кровлю, забилась в угол у одной из стропилин и затаилась там, уткнувшись носом в колени и увлажняя свою юбку солеными и холодными слезами.

Софья вышла из укрытия только в самых поздних сумерках. Спустилась вниз, осторожно пробралась к амбару, заглянула в угол, выбрала из стоящего там инструмента лопату, деревянную с железной окантовкой по краю, с нею отправилась на берег, к рыбацкому причалу. Осторожно осмотрелась, откинула в сторону берет, стянула с себя платье, скинула сапожки. Оставшись совершенно обнаженной, она огляделась еще раз, перехватила лопату, вошла в озеро, бесшумно хватая воздух ртом. Погрузившись немногим выше пояса, девочка опустила свой инструмент в воду и пошла вдоль берега, вспахивая им дно и тихонько нашептывая себе под нос:

– Просыпайтесь, дочери воды, поднимайтеся. Поднимайтесь из глубин холодных к солнцу теплому, к небу ясному, к ветрам свежим, к волнам высоким. Просыпайтеся, поднимайтеся, себя покажите, на нас посмотрите, о весельях своих поведайте…

Прошептав наговор несколько раз, княжна выбралась на берег, бросила лопату на причал, поспешно оделась. Посмотрела на искрящееся яркими звездами бархатистое небо, облизнулась – и поспешила к замку.

Дождь начался еще ночью – обрушился внезапно, загудев на черепичной кровле, часто-часто забарабанив по слюде в окнах, зашелестев по водостокам, дохнув прохладой в щели под окнами и просочившись влажным дыханием через каминные трубы.

Софья поднялась, оделась сама, набросила поверх платья подбитый соболем плотный суконный плащ, выскочила из опочивальни, метнулась к лестнице, спустилась вниз. Немного постояла, а затем шагнула на мощеный двор, под самые струи. Подставила лицо текущей воде.

– Ты же вся промокнешь, княжна!

Девочка крутанулась на месте и счастливо улыбнулась:

– Ты пришел!

– Я услышал дождь, – развел руками княжич. – И не мог не выйти, не посмотреть. Мне сразу подумалось, что громовой камень, наверное, полон ныне уже до краев…

– Он полон до краев… – словно эхо, отозвалась Софья и подняла ладонь с растопыренными пальцами.

Паренек наложил на ее руку свою, завел пальцы в пальцы, и их рукопожатие сомкнулось крепко-накрепко, не разорвать.

Князь Витовт сидел за своим бюро и просматривал отписки старост и наместников о получившейся к русалиям распашке. Хорошая погода этой весны – с обильными дождями сразу после посева и ясными днями в дни подрастания хлебов – обещала добрый урожай, и властитель вильнюсских земель пытался прикинуть, каковой выйдет прибыль и есть ли смысл нанимать в Любеке ладью, дабы самому доставлять зерно на ганзейский торг. Ведь чем меньше на пути к покупателю посредников – тем больше серебра попадает в свой кошелек. Но вместе с тем нанять корабль – расходы немалые. Вполне способны прибыль от прямой торговли и превысить.

Стук в дверь заставил его обернуться. За порогом мялся старый рыбак, что снабжал кухню свежей озерной рыбой.

– Чего тебе, Карпыч? – снисходительно спросил у верного работника хозяин.

– Дык, княже, – тиская суконную шапку, пробормотал слуга. – Лодка пропала.

– Как пропала? – не понял хозяин замка.

– Дык, это… Хотел снасти проверить… А долбленки у причала нема…

– Куда она могла деться с острова-то?

– Дык, княже… – растерянно развел руками Карпыч.

Хозяин замка замолчал, о чем-то размышляя. Рывком поднялся. Быстрым шагом он дошел до опочивальни дочери, толкнул дверь, прищурился на застеленную постель. Громко крикнул:

– Где Софья?!

Из соседней комнатки высыпали девки, почтительно поклонились:

– В опочивальне ночевала, княже, – поспешно отчитались они. – В постельке своей спала. Поднялась до рассвета, сама. Погулять пожелала.

– Дуры! – кратко отчитал их Витовт, растолкал, поспешил дальше и вскоре ударил в двери королевских покоев, забежал в них. Наскоро осмотрелся, толкнул створку в комнату слуг: – Где княжич?!

– Велел в дорогу готовиться, – вскочили холопы. – Однако отлучился утром и до сих пор, вот, не показывался. Может статься, у святителя? Может, молятся перед отъездом?

– Проклятье! – оттолкнулся от косяка Витовт и снова поспешил по коридорам.

Трокский князь не сильно удивился, когда ни его дочь, ни юный гость не вышли к ужину. Не удивился, когда не появились за завтраком. Он не удивился бы даже, коли Василий Дмитриевич уехал бы не попрощавшись. Все же обиду мальчишка стерпел сильную, понять сие можно. Но, похоже, хозяин замка сильно переборщил со своим пониманием!

Витовт вбежал в молельную комнату, скользнул взглядом по голым стенам и громко спросил стоящего у распятия святителя:

– Где княжич Василий?!

– В дорогу звал сегодня, – повернулся к нему митрополит. – Однако же покамест не появлялся. Дождя, вестимо, испугался.

– Проклятье! – в сердцах ударил кулаком в стену хозяин замка и во весь голос крикнул на слугу: – Бей в било, Карпыч! Холопов к оружию! Всех свободных ко мне!

– Да что случилось-то, сын мой? – спросил его в спину Киприан.

– Похоже, эти мелкие паршивцы сбежали, – снова ударил кулаком в стену князь. – Проклятье! Моя дочь удрала с проходимцем!

Рыбацкая долбленка нашлась уже через час – на берегу возле старого замка. Витовт в окружении пятнадцати холопов, одетых в войлочную броню и с мечами на боках, притопнул ногой, зло пнул лодку пяткой, добежал до конюшни:

– Моя дочь здесь была?

– С княжичем, – охотно подтвердили слуги, как раз задающие сено лошадям. – Велели, как вчера, двух арабов оседлать да прямо в дождь на них и умчались.

Князь шумно втянул влажный воздух и резко выдохнул:

– Седлать всё! Всех лошадей, каковые есть! И вы тоже поскачите с нами!

Как раз в это самое мгновение Василий и Софья опустились на колени возле бледно-розового остроконечного камня с выбоиной на макушке. Полная до краев чаша продолжала пениться и дрожать от постоянно падающих в нее дождевых капель.

– Уверен ли ты в сем, мой сказочный принц? – глядя в глаза пареньку, спросила Софья.

– Всем сердцем и без колебаний! Готова ли ты на сие, прекрасная княжна?

– Всем сердцем и без колебаний… – перешла на шепот девочка.

Вместе они наклонились над громовым камнем и, чтобы дотянуться до воды, соприкоснулись щеками, а затем и уголками губ. Сделали по паре глотков свежей прохлады, и, так уж получилось,их губы слились в жарком, жадном и нестерпимо-долгом поцелуе…

Когда князь со свитой спешился под тремя крестами, дождь наконец-то утих, и в плотной пелене облаков даже появились первые голубые просветы. Бросив лошадей, Витовт побежал по тропе святилища, на полпути грозно закричал:

– Не ври мне, Горестав! Я видел своих лошадей у коновязи!

– Твоя дочь, сын мой, велела вернуть скакунов тебе, – вышел навстречу волхв в мокрых насквозь белой рубахе и шапке. Сухими у него оставались только штаны и босые ноги. – Сказывала, от тебя ей более ничего не надобно и видеть она тебя не желает.

– Где она?! – еще сильнее повысил голос властитель вильнюсских земель. – Говори, волхв, ибо ныне я готов на любое святотатство!

– Ты напрасно меня пугаешь, Витовт, ибо я и без того чувствую боль отцовского сердца, – покачал головой мужчина. – Но кто я такой, чтобы останавливать дочь князя в ее воле? Могу лишь поведать об одной оговорке твоей кровинушки. Софья спросила меня, в каком месте можно купить быструю парусную лодку.

– Что ты ответил?

Волхв молча пожал плечами и указал на текущую под холмом реку.

– За мной! – Князь развернулся и широким шагом направился обратно к лошадям.

– Прикажешь пошарить у причалов, княже? – забежал вперед один из холопов.

– Нет… – Витовт остановился возле своего скакуна, положил ладони на луку седла. – Нет, Чернак. Моя дочь не настолько глупа, чтобы оставить для неминуемой погони столь простую подсказку. Думаешь, Софья поплывет вниз по реке к землям Ливонского ордена, к Московии отнюдь не дружелюбного? Затем морем к Новгороду, ныне к Москве и вовсе враждебному? И после через них на Русь? Получается страшно долгий кружной путь и к тому же дважды опасный для мальчишки. Не-ет, Чернак, это обманка. Она пытается пустить нас по ложному следу, увести отсюда как можно дальше. Даже лошадьми ради сего пожертвовала… Впрочем, арабские лошади слишком заметны, каждая как половина замка стоит. Так что сия жертва вполне разумна.

– Тогда где они?

– До Москвы отсель два месяца пути, – прищурился князь. – Девице верхом столько не проскакать. Да и приметна больно знатная женщина в седле. Им нужен крытый возок. А возок не репа, так просто на торге не купишь. Продавцов искать надобно. А это время. Скакали они сюда под дождем. Налегке, без дорожной одежды. Стало быть, им нужно обсушиться, переодеться… К знакомым или родичам Софье идти нельзя, сразу выдадут. Остается… Остаются только постоялые дворы.

Витовт щелкнул пальцами и положил ладонь холопу на плечо:

– Пошли двух толковых воинов к реке. На всякий случай. Пусть посмотрят, спросят, поищут. Мало ли что? А мы пошарим в слободах.

Вильна была городом небольшим и не торговым, а потому постоялых дворов в ней имелось всего три. Княжеская свита с ними особо не церемонилась: холопы выбивали калитки, врывались, раскрывали ворота и тут же разбегались во все стороны, шаря в амбарах, хлевах и на конюшнях, рылись на кухнях и в хозяйских комнатах, открывали, а кое-где и вышибали двери гостевых светелок, распахивали сундуки, переворачивали лавки, шарили в перинах.

В первом заведении старания холопов ничего не дали, но вот во втором, едва воины разбежались по дому, тут же послышался крик:

– Княже, сюда!

Витовт забежал наверх, заскочил в светелку, из каковой раздался призыв, и зарычал от ярости, увидев свою дочь в одной нижней рубашке и обнаженного по пояс Василия!

– Не смей, отец! – вскочила Софья и раскинула руки, закрывая спутника собой. – Ты опоздал, мы пили из громового камня! Теперь нас ничто не разлучит! Посмеешь перечить Перуну, он сожжет тебя молнией!

Трокский князь спорить не стал. Что есть силы ударил кулаком по створке двери и махнул холопам:

– Вяжите их накрепко и кидайте через седло! Токмо замотайте хорошенько, дабы здешняя чернь моего вечного позора не увидела…

Спустя четыре часа пленники лежали на полу в хозяйских покоях Тракайского замка, а все еще пребывающий в бешенстве князь Витовт ходил между ними, изрыгая проклятия:

– Как вы могли?! Ты, Василий, коего я принял как родного сына, каковому дал приют и отдых, с каковым делил хлеб и вино! Как ты мог похитить мою дочь?!

– Я не желаю ей бесчестья, княже! – извернулся на полу паренек. – Я люблю ее и хотел жениться на ней. Я желаю этого всем сердцем!

– Без моего благословения?! – Трокский князь наступил сапогом ему на грудь. – Увезя, словно подлый тать, из-под отцовского крова?! Как ты мог, как ты посмел?! Где твоя честь? Где твое достоинство? Ты опозорил мою дочь! Такова твоя любовь, мальчишка?! Покрыть избранницу позором?!

– Не трогай его, отец! – забилась на полу Софья. – Это я, я! Я люблю его! Я сама с ним ускакала! Я сама пила с ним из громового камня! Теперь мы связаны волей Перуна, и этого сочетания не разорвать даже тебе!

– Это богохульство! Это разврат и бесовство! – теперь возмутился уже святитель Киприан, тоже пребывавший здесь. – Сочетание на капище по языческому обычаю не есть истинное божье таинство! Истинным браком возможно венчаться токмо в православной церкви христовой!

– Если ты разлучишь нас, отец, на тебя обрушится гнев Перуна!

– А ты, ты, Софья! – перешел к девочке князь. – Ты же моя дочь, ты княжна, а не блудливая кошка!

– Я люблю его, отец, люблю! Теперь мы будем вместе навсегда! И в сей жизни, и в небесном царствии! Мы пили из громового камня! Теперь тебе не разлучить нас, даже если ты утопишь нас в озере! Мы сгинем здесь, но воссоединимся в Золотом мире!

– Не искушай меня, Софья! – снова зарычал Витовт.

– Шабаш языческий не есть таинство брака! – снова встрял Киприан. – Вы ныне обычные блудодеи, а не супруги! Венчаться надобно в церкви!

– Да отстань же ты, святитель, со своим венчанием! – не выдержал даже трокский князь. – У меня дочь заблудила, меня гость предал, а ты токмо об одном печешься!

– Все в руках Божьих! – воздел перед собой нагрудный крест святитель. – Коли случилось сие безобразие, стало быть, такова Божья воля, сын мой! Ибо сказано в Писании, что без воли Господа нашего даже волос не упадет с головы ребенка.

– В чем же его воля при сем блудодействе, митрополит? – зло рявкнул на Киприана хозяин замка.

– Раз уж случилось подобное злополучие, – развел руки в стороны святитель, – во имя сохранения чести сей девицы и ради соединения их сердец надобно соединить молодых таинством брака.

– Вопреки приказу короля? Чтобы Ягайло объявил меня изменником? Хочешь увидеть мою голову на плахе?

– Я могу свершить сие тайно.

– Какой смысл в тайном венчании, святитель?!

– Ты забываешь, княже, что я есмь митрополит литовский и русский, а не волхователь с дикого капища! – теперь повысил голос уже Киприан. – И слово мое пастырское весьма весомо! Коли я скажу, что раб божий Василий венчан во Христовом браке и ему воспрещено становиться двоеженцем, мне поверят. Поверит даже великий князь Дмитрий Иванович, буде вдруг он решит избрать для сына иную невесту! Мне поверит даже король польский и литовский Ягайло, буде вдруг ему явится блажь выдать твою дочь куда-то на иную сторону! Но до того часа, когда понадобится мое слово… – святитель ласково улыбнулся трокскому князю. – До сего нужного всем нам троим часа я вполне могу помолчать.

– Рано или поздно сие все равно раскроется… – уже без прежней ярости ответил Витовт.

– Все в руках Божьих, – снова вскинул ладони к потолку митрополит. – Мир переменчив. Может статься, вскорости сие известие будет уже безопасно и для тебя, и для сих юных чад.

Святитель прошелся по горнице, смотря сверху вниз на неприлично полуголых молодых людей, затем вернулся к хозяину замка и шепнул ему в самое ухо:

– Ты хочешь стать тестем великого князя Московского или нет, Витовт? Тестем одного из сильнейших христианских правителей? Господь повернулся к тебе любящим ликом, сын мой, и дарует тебе невероятную удачу вопреки воле сильных мира сего и твоим собственным страхам. Василий любит твою дочь и станет верным союзником. Так чего же ты медлишь?

Митрополит зашел Витовту за спину и остановился там, давая мужчине время подумать.

Тот несколько раз глубоко вздохнул, ударил себя кулаком в челюсть, помял зубами нижнюю губу и наконец заговорил:

– Душа моя полна печали из-за вашего проступка, дети мои, – перекрестился князь. – Но сердце мое полно любви. Я люблю тебя, доченька. И я тебя прощаю. И раз уж так, то прощаю и тебя, княжич Василий.

Хозяин дома потянул из ножен косарь, наклонился и разрезал тугие веревки на руках молодых людей.

– Вы победили, дети мои. Снисходя к вашей отчаянной любви, я дарую вам обоим свое отцовское благословение. Но в наказание за ваш проступок венчание будет тайным и случится немедленно! Никаких торжеств и гуляний! И да пребудет с нами милость Господа нашего Иисуса Христа! – снова перекрестился Витовт, в силу обстоятельств стремительно обращаясь в православие. – Чует мое сердце, сия милость всем нам уже очень скоро понадобится.

23 августа 1387 года

Литовское княжество, Тракайский замок

Все случилось быстро. Настолько стремительно, что Василий Дмитриевич поначалу даже не успел сообразить, что именно происходит. В тот самый миг, когда княжич принимал из рук митрополита Киприана причастие, замковая часовня внезапно наполнилась толпой и шумом, а забежавшая одной из первых Софья кинулась ему на шею, крепко поцеловала, сжала в объятиях и быстро, громко заговорила в самое ухо:

– Беги, любимый! Скорее! Беги, спасайся! Холопы твои ужо сбираются, рухлядь сгребают, сумки вяжут. Скорее!

– Чего случилось-то? – совершенно растерялся от неожиданного напора молодой человек.

– Гонец из Вильно примчался, мой мальчик! – громко объявил из дверей князь Витовт. – Король Ягайло ныне там, приехал с огромною свитою. В любой миг может и сюда заявиться. Заставать у меня в гостях сына московского властителя ему вовсе ни к чему. Да и как с тобой поступит, неведомо. Недавно у него война с батюшкой твоим приключилась из-за смоленских земель. Может и в кандалы заковать, дабы уступку какую от Дмитрия Ивановича истребовать.

– Обезумел совсем Ягайло! – выдохнула девушка. – Истинно зверем стал! Священные рощи вырубает, костры святые тушит, волхвов режет. Окончательно рассудка лишился. Злобен. Лучше беги!

– А как же ты?! Поехали со мной!

– Я не могу, – мотнула головой Софья. – Ягайло голову отцу отрубит. Лучше ты потом меня к себе призовешь. Спеши!

– На Смоленский тракт отсюда сразу не выезжай! – предупредил Витовт. – Там многолюдно, могут узнать. Поначалу скачи на Гродно. Оттуда и повернешь. Я так мыслю, там уже толпа схлынула, вся польская свора здесь… Будь скромнее, не попадись!

– Я люблю тебя, мой родной, – крепко поцеловала Василия в губы девушка. – Беги прямо к причалу, лодка ждет. Только бы успеть!

– Я напишу… – на миг сжал ее ладонь молодой человек, поклонился хозяину замка и поспешил наружу.

Спустя несколько минут он вместе со столь же растерянными и напуганными дядьками спрыгнул в лодку, а еще через полчаса – все трое уже уносились на рысях по влажной после недавнего дождя лесной дороге.

Дожди преследовали путников весь оставшийся путь. Княжич купил себе и слугам две пары хорошо провощенных дорожных плащей – но помогало сие очень мало. Странники промокали, и им все равно приходилось чуть ли не через день надолго останавливаться, чтобы обсохнуть перед очередным переходом. В результате относительно легкий двухмесячный путь по хорошо обустроенному Литовскому тракту растянулся на полных четыре месяца, и в ворота Московского Кремля Василий Дмитриевич въехал только после первых ноябрьских заморозков.

В возмужавшем воине, на губах и подбородке которого уже начали темнеть еще мягкие, короткие волоски, никто из стражников княжеского сына не признал – однако Пестуна и Копушу знали почти все, и потому задержать гостя караулы не посмели. По счастью, примерно на полпути через крепость один из встречных бояр все же догадался, что именно происходит, – и метнулся к ближайшей звоннице, схватился за веревку, принялся раскачивать набатный колокол. Посему, когда Василий спешился у крыльца Большого Великокняжеского дворца – над городом зазвучал первый тревожный гул. А когда отрок поднялся наверх – дверь распахнулась, и наружу выбежал тучный мужчина в бордовой ферязи с золотым шитьем, опоясанный ремнем с янтарными накладками. Окладистая бородка с проседью, синие глаза под тяжелыми веками.

– Что случилось?! Кто в набат ударил?!

– Здравствуй, батюшка, – несмело улыбнулся гость.

Великий князь замер, прищурился, изумленно охнул:

– Васька?! – и раскрыл объятия, прижал к груди, с силой хлопая ладонями по спине. – Васька, сынок! Бояре! Князья! Смотрите все, мой сын вернулся!

И были пиры, и были матушкины слезы и встречи со старыми друзьями, и было новое знакомство с собственными родственниками, с братьями и сестрами. Ведь, к примеру, второй по старшинству брат Юрий ныне всего лишь тринадцатый год разменял! А пять лет тому, когда Василий отправлялся заложником в Орду,был несмышленым восьмилетним ребенком. Остальные же сестры с братьями – и того младше, так что старшего Василия вообще не помнили.

Были благодарственные молебны и жертвы родовым богам, были долгие рассказы о жизни в Орде и здешних, русских хлопотах, о побеге и долгом хождении «за два моря», и была охота – подзабытая старшим княжичем праздничная лесная забава с погоней за кабанами и поднятием медведей из берлоги.

Здесь, в Москве, охота оказалась вовсе не тем ордынским развлечением, когда Василий и Джелал ад-Дин под хорошее настроение просто садились в седла и уносились в степь искать добычу али на камышовую Ахтубу. Здесь это было сложным, многолюдным и обстоятельным торжеством, каковое начиналось с визита в Посольскую палату нескольких лесников, с поклонами уведомляющих великого князя об обнаружении в лесах матерого красного зверя.

– Коли нашли, надобно нам с сыновьями оного взять! – громогласно отвечал им с трона великий князь и объявлял свите свою высшую волю: – Сбирайтесь, бояре, завтра выезжаем на охоту!

Затем остаток дня слуги суетились, укладывая сундуки и скатки, а тяжело пыхтящие долгобородые бояре в шумных беседах долго обсуждали, каковое снаряжение и каковое оружие надобно с собою брать в этом месяце и по такой погоде, сколько потребно лошадей и возков и какое на сей раз выйдет угощение.

Утром же из ворот Кремля выполз длиннющий обоз, ушедший вверх по Москве-реке на две версты и повернувший там на узкую речушку Боровичку, текущую мимо Красного святилища.

Знатные бояре и княгини ехали на охоту в санях, молодые люди – верхом, наряженные в богатые ферязи с рукавами, опушенные бобром и куницей, а иные и в собольи шубы, опоясанные ремнями с самоцветными накладками, да еще и со сверкающими самоцветными заколками на меховых шапках. Время от времени они начинали трубить в охотничьи рога, чем приводили Василия, отвыкшего от дворцовой суеты, в полное недоумение.

Какой смысл трубить в рог, если ни за кем не гонишься и никого из виду не потерял?

Незадолго до вечера великокняжеский обоз добрался до широкой луговины в окружении могучего черного ельника. Здесь дворцовая челядь споро поставила полтора десятка юрт, развела костер, накидала тес для удобства прогулок, установила длинный широкий стол с высоким троном во главе. И в честь приезда на охоту тут же начался обильный боярский пир…

Княжич сбежал из-за стола задолго до сумерек, благо для наследника престола был возведен отдельный походный дом, в каковом горел свой очаг и имелась отдельная постель. Пить вместе с унылыми престарелыми царедворцами час за часом хмельной мед и закусывать румяными пирогами для него оказалось невмоготу. Отвык!

– Нешто уже устал, Василий Дмитриевич? – удивился Копуша, грея в огне, на кончике своего косаря, солидный шматок мяса. – Вроде как пир в самом разгаре!

– Устал, – не стал спорить княжич. – Пожалуй что, и лягу.

На Василия нахлынули воспоминания о Сарае, и, к его удивлению, они оказались добрыми. Грезилась виноградная лоза над дворами и учение премудрых Истрахана и ходжи Тохана, беседы густобрового святителя Саввы, и даже рассказы бек Салака о великом воине Чингисе, иногда совершенно бредовые, но порой воистину захватывающие! И Василию больше не хотелось утопить этого самовлюбленного болтуна в выгребной яме. Ведь учитель, при всех его недостатках, старался передать детям свое знание, как умел.

– Интересно, чем там сейчас занят Джелал с братьями? – прошептал наследник московского престола. – В степи сейчас зима… Тоскуют, наверное. Токмо шахматами да нардами и пробавляются.

К рассвету охотничий пир начал утихать. Когда хорошо выспавшийся Василий вышел на порог своей юрты, на тесовый помост перед ней,стоящие вдоль стола высокие факелы уже догорали, а слуги убирали полупустые блюда, покамест не выставляя других. Многие бояре все еще продолжали осушать кубки, иные уже дремали, уткнувшись в сложенные руки. Однако трон и многие места пустовали. Вестимо, некоторые «охотники» до своих постелей все-таки добрались.

– Доброго утра, Василий Дмитриевич! – подбежав ко княжичу, лихо поклонился юный темноволосый боярин с большими серыми миндалевидными глазами и багровыми губами навыкате. Судя по наборному поясу из яшмы и янтаря, ножнам с серебряными накладками, опушенной соболем ферязи и яхонту на лбу, сей боярин был довольно знатным. – Как спалось?

– Неплохо… – неуверенно ответил незнакомцу наследник престола.

– Ты меня не узнаешь, Василий Дмитриевич? Я Угрюм Ешичанский! В детстве в шапки играли! – Боярин чуть выждал и уточнил: – Во Христе меня Логоветом нарекли…

– Грек Угрюмый! – тут же вспомнил детскую кличку Василий и порывисто обнял давнего друга. – Тебя и не узнать!

– Сам тоже на три головы вымахал! На охоту едем?

– А-а-а?.. – повернулся к столу княжич и указал большим пальцем на хмельных князей.

– А-а! – небрежно отмахнулся боярин и продолжил: – Лесники сказывают, вепря выследили. Затравим?

– Затравим! – моментально согласился Василий и повернулся к юрте, нырнул под тяжелый полог: – Пестун, Копуша! Пояс, плащ и копье! И коня велите оседлать!

Дядьки, как всегда себе на уме, первым делом облачили его в поддоспешник, затем в юшман, сверху застегнули толстую ферязь…

– Броня-то зачем? – не понял княжич.

– Это же охота… – быстро снаряжая воспитанника, ответили холопы. – Всякое бывает. Вот теперь хорошо! Ступай!

Лошади уже ждали трезвых охотников на краю великокняжеского лагеря. Там же были и копья, и сулицы, и проводники. Вокруг княжича сама собой организовалась свита из нескольких молодых бояр и знатных девиц. Их всех вместе позвали за собой одетые в тулупы смерды на широких лыжах и вскоре вывели к звериной тропе, пробитой в плотных и высоких – местами по пояс! – лесных наносах.

– Куда? – оглянулся на свиту Василий, поставив копье на стремя.

– Куда глаза глядят, княже! – весело предложил Грек. – Тут все от удачи зависит!

Наследник пожал плечами, потянул левый повод, тут же толкнул аргамака пятками:

– Геть, геть! – Он опустил копье наконечником вперед, положив на согнутый локоть, и помчался по звериной тропе широкой рысью, выбивая копытами черную ледяную крошку: – Геть, геть!

Тропа петляла от недавно сгрызенных под корень камышей к поломанному ивняку, от дубовых перелесков к березняку, потом снова повернула в густые ивовые заросли. После почти часовой скачки княжич уже отчаялся догнать зверя и стал подозревать, что повернул не в ту сторону. Пятки его начали реже тыкаться в конское брюхо – и скакун в силу естественной лености перешел с рыси на широкий шаг.

– Обманули лесники! – в сердцах сплюнул Василий. – Нет тут зверя!

– Справа-а!!! – громко закричал сзади Угрюмый Грек.

Княжич повернул голову и сперва увидел белое облако сыплющегося с ивовых прутьев инея, а затем, уже в считаных шагах, из этого облака вынырнули огромные ветвистые рога, накатывающие с невероятной скоростью.

– Оба-на… – растерянно охнул Василий. Поворачиваться самому, поворачивать рогатину времени уже не оставалось, и он просто отпустил ратовище копья, схватился за рукоять сабли, потянул из ножен, наклоняясь навстречу изюбрю, и широким взмахом, что есть силы и с режущим оттягом рубанул нежданного врага аккурат между рогами.

Олень как скакал, так и нырнул под брюхо коню, тут же испуганно вставшему на дыбы и сделавшему несколько шагов назад.

– Князь! Княже! – послышались встревоженные крики. – Ты цел?!

Василий несколько раз резанул воздух, стряхивая кровь, привстал на стременах и громко спросил:

– И кто сказал, что это вепрь?!

Охотники облегченно расхохотались.

– Ого, какой огромный! – испугались боярыни.

– Какой красавец! – восхитились бояре. – Как ты его лихо, Василий Дмитриевич! Да еще саблей!

– Коли изюбрь кинулся, стало быть, выводок рядом! – спохватился боярин Грек. – Чего стоим?

Охотники устремились дальше по тропе, повернули в ивняк, опуская рогатины. Тут же раздались крики:

– Вижу, вижу!!! Обходи!

Вскоре молодые люди стали возвращаться, перекинув через седла кто гибкую лань, кто молодого оленя. Но таких могучих зверей, каковой достался наследнику, больше, понятно, никто не встретил.

С добычей охотники вернулись в лагерь. Довольные собой и разгоряченные, пышущие азартом, они наскоро перекусили, выпили по кубку хмельного меда, поменяли лошадей на свежих и снова поскакали на тропу, на этот раз повернув в другую сторону.

Увы – выследить кабана им так и не удалось. Всадники спугнули только нескольких зайцев да лису. Но по глубокому снегу всем этим зверькам удалось успешно удрать.

В вечеру пир разгорелся с новой силой. Теперь уже не в честь приезда, а за удачливых охотников и за ловкость Василия Дмитриевича в особенности. Княжич благодарно кивал, пил, улыбался – и запоминал тех, кто первым добровольно захотел сплотиться вокруг него, оставив своих родичей или великокняжескую свиту.

Боярин Грек… Князь Рябка, княжич Алексий… Бояре Чисто Поле и Белеут, смолянин Селиван… Люди, которые доверились ему и на каковых, наверное, можно попробовать положиться, возвращаясь в московские дела. А уж там – видно станет, кто чего достоин…

Затем настал новый день и очередное развлечение.

Многочисленная свита верхом и на санях выехала по расчищенной дороге в лес и вскоре окружила небольшое возвышение в вековом сосновом бору. Слуги расстелили ковры, поверх них поставили тяжелое дубовое кресло, куда и перешел со своего возка великий князь, кутаясь в крытую парчой соболью шубу. Усевшись на трон и возложив украшенные перстнями руки на подлокотники, Дмитрий Иванович пригладил бороду и весомо спросил:

– Ну что, кто потешиться желает?

– Дозволь я, отец! – подскакав ближе, спешился прямо на ковер щуплый невысокий мальчишка в горностаевом плаще и такой же шапке.

– Ты всегда первым рвешься, Юра! – с явным одобрением кивнул московский правитель. – Но, может статься, твой старший брат тоже пожелает проявить себя отвагой?

Мальчишка насупился и оглянулся. Василий тронул коня, подъезжая, спрыгнул на снег, тронул плечо брата:

– Не обижайся, Юра. Мы же помогать друг другу должны, а не спорить. Давай ныне ты меня страхуешь, а у другой берлоги я тебя?

Мальчишка кивнул. Расстегнул пряжку и скинул плащ.

Людская толпа загомонила и придвинулась ближе. А где-то там, внизу, под толстым снежным одеялом, еще даже не подозревал об опасности могучий хозяин старого густого бора.

Лесники собрались возле темного продыха у одной из сосен, сунули в отверстие длинные слеги и принялись шуровать что было сил. Холопы тем временем принесли княжичам рогатины и по кубку вина. Братья выпили и разошлись по местам в ожидании схватки. Василий встал напротив продыха. Юрий взвесил в руке копье, кивнул и отошел на три шага левее.

– Проснулся! – наконец предупредил один из лесников.

Тем не менее смерды продолжали ворошить берлогу, пока вдруг одна из слег не взметнулась высоко в воздух.

– Идё-о-от!!! – прыснули в стороны лесники.

Земля внезапно разлетелась крупными белыми кусками, снизу с грозным рыком вырвалась мохнатая громадина. Василий громко свистнул, привлекая внимание, – и медведь двинулся на него, поднимаясь на задние лапы. Княжич перехватил копье, сделал шаг навстречу и с резким выдохом ударил рогатиной вперед, вгоняя ее зверю глубоко в грудь; а затем опустил ратовище, упирая подтоком в землю. Однако грозный хозяин леса не сдался и, напирая вперед, раз за разом взмахивал лапами, пытаясь дотянуться до врага. Копье опасно закачалось, и Василий, опасаясь, что могучий враг повалит его в сторону и сорвется,отпустил рогатину, выхватил саблю. Выждал тот миг, когда лапа двинется к его животу,и скользнул вперед и влево, оказавшись рядом на расстоянии вытянутой руки, и тут же быстрым взмахом рубанул медведя по горлу. Кровь густым потоком хлынула на утоптанный снег – и косматый противник затих, обвиснув прямо на рогатине.

– Ух ты! – распрямился Юрий, поднимая копье. – Да ты, Вась, я вижу, любые стычки мечом заканчиваешь!

– А для чего еще нам клинок надобен? – усмехнулся наследник престола. – Без него ни с человеком, ни со зверем толком не договоришься.

Великокняжеская свита одобрительно закричала, загомонила, захлопала.

– Славный поединок, сынок! – одобрил победу Василия московский правитель, прихлебнул хмельного меда из золотого с самоцветами кубка. – Теперь, полагаю, пора и молодшему удаль показать!

Дмитрий Иванович взмахнул рукой. Подбежавшие слуги помогли ему подняться, отвели и усадили в сани.

Василий Дмитриевич наблюдал за сим с некоторым недоумением. Хмыкнул, быстрым шагом прошел к аргамаку, поставил ногу в стремя и одним рывком взметнулся в седло.

Спустя пару часов обширная свита московского двора собралась на другой поляне, окружив небольшой белый холмик с черным продыхом.

И опять слуги расстелили ковры, выставили трон, усадили в него великого князя.

Лесники зашуровали слегами в берлоге, княжичи взялись за копья. Но на сей раз напротив лаза выпрямился тринадцатилетний Юрий Дмитриевич, а Василий Дмитриевич встал чуть в стороне.

– Береги-и-ись!!! – Лесники разлетелись в стороны вместе со снегом, взметнулась из-под сугроба темная туша, ринулась на первого замеченного врага, грозно щелкая пастью.

Юрий ругнулся, быстро пятясь, несколько раз кольнул вперед, метясь в голову. Зверь дважды отмахнулся, но потом все же поднялся на задние лапы. Княжич, облегченно вздохнув, ударил его в грудь, упер подток в землю… Послышался громкий хруст – рогатина разлетелась на три куска, и медведь рухнул вперед, прямо на мальчишку.

Свита единодушно охнула от ужаса, мужчины поспешно стали спрыгивать, бежать на помощь. Но ближе всех, понятно, стоял старший Дмитриевич – и что есть силы ударил рогатиной в мохнатый бок. Никуда не метясь, просто спихивая медведя в сторону. Тот взревел, распрямился, повернулся к новому врагу – копье вырвалось из рук и отлетело за деревья – и прыгнул вперед. Василий выхватил саблю, рубанул – тоже наугад, увидел перед самым лицом длинные желтые клыки, ощутил удар – и воспарил…

После удара о землю наследник на миг провалился в беспамятство, а когда снова вздохнул и поднял голову – медведь уже предсмертно хрипел, не добравшись до великокняжеского трона и сидящего на нем государя всего лишь нескольких шагов.

– Княжич! Княжич! Василий Дмитриевич! – Наследника подняли сразу несколько рук, ощупали, поставили на ноги. Кто-то изумленно присвистнул.

Василий опустил взгляд и увидел порванную ферязь, а под ней – кольчужные обрывки и лохмотья войлока. Однако до тела черные когти хозяина леса все-таки не достали.

– Пустите!!! Дорогу мне! – раскрасневшийся и окровавленный мальчишка растолкал толпу и крепко обнял Василия: – Спасибо, брат! А то я уж Мару с костяной чашей разглядеть успел! Еще миг, и пришлось бы мне пития ее глотнуть, в царствие мертвое уноситься. Спасибо!

– Мы же братья, Юра! – ответил наследник. – Ты можешь быть во мне уверен. Всегда!

– Спасибо, брат! – еще раз повторил Юрий, чуть отодвинулся и расхохотался: – Но было здорово, Василий, согласись! Вот это охота!

Веселье длилось еще три дня, после чего нагруженный дичью обоз двинулся в обратный путь.

Солидная знать, понятно, снова расселась в санях – молодые бояре вскачь унеслись вперед и уже через пару часов прямо верхом влетели в кремлевские ворота.

По возвращении, понятно, охотников ждали баня и пирушка. Однако Василий за столом засиживаться не стал, только голод утолил – а затем отправился на женскую половину.

– Васенька! – встретила его мягкой улыбкой великая княгиня. – А то я уж беспокоиться начала. Мало ли бывает…

Она обняла сына и трижды его расцеловала:

– Ну, сказывай! Как повеселились, как обогатились?

Евдокия Дмитриевна отпустила сына и отошла к окну, села за столик, на котором лежала открытая доска для игры в нарды.

После долгой разлуки Василий навещал матушку почти каждый вечер, и у них вошло в привычку развлекаться перед сном таким вот немудреным образом. Княгиня Евдокия почти всегда выигрывала – но возмужавшего сына сие ничуть не огорчало. Ведь женщина своим победам искренне радовалась – а для мужчины куда важнее достигать успеха совсем в других деяниях.

– Было интересно, много нежданного, – начал свой рассказ старший княжич, поправляя фишки. – Меня угораздило оленя вместо вепря завалить, даже копье потерял от неожиданности. Но олень могучий выдался, матерый. Как довезут, обязательно рога тебе подарю!

– Это славно, – похвалила его княгиня. – Коли рога оленьи, то для мужчины сие в гордость. А медведей много подняли?

– Пятерых. Четырех свалили, один ушел. Ловкий оказался, быстрый.

– Да-а… Дмитрий Иванович медвежью потеху завсегда любил. Помнится, зимы никак не мог дождаться, чтобы в лес заснеженный забраться.

– Кстати, матушка, скажи, отчего отец совершенно не берет в руки ни меча, ни копья? – бросая в очередной раз кубик, поинтересовался Василий. – Охота была бы веселее, кабы великий князь хотя бы раз… Хоть бы стрелу пустил, что ли? А то зверя все поднимают, а он созерцает токмо издалека да мед хмельной пьет.

– Он задыхается, – заметно погрустнев, тихо поведала княгиня. – После твоего отъезда, Васенька, Дмитрий Иванович начал сильно тучнеть, и ныне ему все труднее ходить. Батюшка твой быстро устает, ему постоянно не хватает дыхания. Когда до нас дошли вести, что ты пропал после набега ушкуйников на Сарай, твой отец учинил поход на Новгород. Но великий князь так и не смог ни разу вынуть меча из ножен! И потому разбойников так и не покарал. Отвернул домой в пятнадцати верстах от Волхова, обойдясь откупом за обиду всего в восемь тысяч рублей.

Евдокия Дмитриевна тоже бросила кубик, передвинула фишки, подняла голову и внезапно улыбнулась:

– Тогда я пришла в бешенство. Ну, когда узнала, что новгородцы откупились не кровью, а золотом! Но поскольку ты жив, то результат похода получается вполне даже удачным.

– Лекари что сказывают?

– А чего они скажут? – пожала плечами женщина. – Меньше кушать советуют, меньше сидеть и лежать, больше ходить. Вот токмо ходить великому князю все труднее, бока же его растут, несмотря на любые воздержания.

Великая княгиня снова бросила кубики и подняла глаза на сына:

– Тревожно мне, Василий. Вестимо, вернулся ты очень-очень вовремя.

В свои покои княжич вернулся в тяжких раздумьях. Походив от стены к стене, встал к пюпитру, развернул на нем лист мелованной бумаги и взялся за перо. Утром же вручил туго скрученный и опечатанный свиток еще сонному Копуше:

– Ты, дядька, и сам знаешь кому, – напутствовал он верного холопа и вручил тяжело звякнувший замшевый мешочек. – Скачи!

8 марта 1388 года

Тракайский замок

Отдав приказ накормить гонца от пуза, напоить до беспамятства и уложить почивать возле печки, князь Витовт поднялся наверх и постучал в дверь дочкиных покоев. Ответа не дождался, толкнул створку… и стремглав кинулся к плачущей на постели дочери:

– Софьюшка, что с тобою?!

– Не зовет… – жалобно всхлипнула девушка. – Батюшка, он про меня никому даже не признался!

– Отрекся?! – похолодел князь, подхватил лежащий на полу свиток, растянул между руками, быстро пробежал глазами и облегченно перевел дух: – Фу-у-уф-ф… Ну, что же ты меня так пугаешь-то?

Витовт отбросил грамоту, присел на край перины, подтянул Софью ближе к себе и крепко обнял, поглаживая по голове:

– Ну что же ты плачешь, доченька? Там половина письма о том, как любит он тебя и тоскует, а ты плачешь! Он же не забывает о тебе, беспокоится…

– Но никому обо мне не признался! – всхлипнула девушка. – И не зовет!

– Правильно не признался, Софьюшка. Не глуп твой суженый, вот и промолчал. Разве ты не читала, как отец его разозлился, когда про Киприана услышал? – наклонился к лицу девушки отец. – Наш святитель личность известная. Кабы Василий твой признался, что это он вас обвенчал, Дмитрий Иванович сразу бы интриги митрополита в сем браке усмотрел! С большим бы подозрением отнесся и разрушить бы попытался. И я его понимаю, сам бы так же поступил! Киприан наш прохиндей еще тот… Посему мудрее будет выждать, дабы известие о нем подзабылось, а опосля отдельно о венчании признаться, о Киприане никак не поминая. Любый твой о сем и пишет. Так что и ты не поминай про Киприана, коли кто спросит, дабы рассказы ваши потом одинаковыми оказались.

– Да? – всхлипнула Софья. – Кому, когда?! Василий меня к себе не зовет!!! Здесь мне свой век куковать придется, в четырех стенах!

– Так уж и весь век, – улыбнулся князь Витовт, гладя ее по голове. – Не беспокойся, еще позовет. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Для такого известия для родителей надобно момент удачный выбрать. Ну, он тебе сам же о сем и пишет!

– И что мне ему отвечать? – шмыгнула носом девушка. – Чтобы до седых волос моих случай удачный для признания выбирал?

– Обожди недельку с ответом, – вскинув палец, посоветовал ей отец. – Дабы мысли улеглись. А то ляпнешь сгоряча лишнего… Когда за грамоту возьмешься, обязательно упомяни, что Ягайло лютует в Литве по-прежнему и что тебе покидать меня опасно. Напиши, дорога покамест ненадежна, меня можешь выдать.

– Я могу отправиться морем, батюшка! – вскинулась княжна. – Весна ведь, март! Лед вот-вот сойдет! По реке к морю и через Новгород! Королю меня на сем пути не заметить, не поймать!

– Милая, милая моя девочка… – покачал головой князь Витовт. – Нешто ты письма вовсе не читала? Или приглашения не нашла и все прочее тоже не заметила?

– Ты о чем, отец?

– Твой красавчик написал, доченька моя, что великий князь недужит сильно, плохо ходит, тяжко дышит и беспокоить его лишний раз боязно.

– Мы-то тут при чем?!

– Софья!!! – повысил голос хозяин Тракайского замка. – Нельзя жить одним днем! Думать надобно о будущем, на годы вперед, о судьбе своей беспокоиться будущей!

– О чем, отец?! – выкрикнула девушка. – Чего еще ты от нас с Васенькой хочешь?!

– Вспомни о том, кто твоя бабушка! – так же громко ответил князь Витовт. – Вспомни о том, чья кровь течет в твоих жилах! Али ты думаешь, для московских людей сие останется великой тайной? Боже упаси, Софьюшка, коли ты приедешь к Василию и после этого что-то случится с его отцом! Будешь рада, если тебя после этого просто изгонят, в дегте хорошенько вымазав! Ибо виноватой во всем тут же окажешься ты! И даже муж великий князь тебя от общей людской ненависти не спасет. Сживут!

Софья всхлипнула еще раз, но теперь промолчала.

– Лучше потерпеть несколько месяцев или даже год, но спасти свое будущее, – понизил голос Трокский князь. – Пусть Дмитрий Иванович исцелится. Или… Или… – многозначительно повторился Витовт и предупреждающе покачал пальцем: – Но тебя в сей час там даже близко быть не должно!

Девушка сглотнула.

– Выжди недельку, – повторил свой совет князь Витовт. – А потом напиши все, чего токмо душенька твоя попросит. Но не забудь упомянуть про Ягайло и здоровьем великого князя Московского тоже сильно побеспокойся. – Мужчина вздохнул. – Конечно, лучше бы всего ему окрепнуть. Так в письме Василию Дмитриевичу и пожелай.

* * *

Великий князь Дмитрий Иванович чужих писем не читал – но явственно ощущал неизбежное и постоянно держал сына при себе, помогая Василию вникать в державные дела, рассказывая об уговорах и клятвах, о друзьях и соперниках, о доходах и тратах. Неделя проходила так за неделей, месяц тянулся за месяцем. Коли смотреть каждый день – никаких изменений в московском властителе не замечалось, и многие бояре даже утверждали, что великий князь пошел на поправку. Однако к концу лета государь уже вовсе не мог ходить без помощи холопов, к зиме же для него были изготовлены носилки с креслом.

Увы, но очень скоро Дмитрий Иванович стал задыхаться даже в них, оставаясь в сознании только лежа в постели.

К весне великий князь вовсе перестал просыпаться и девятнадцатого мая тысяча триста восемьдесят девятого года вздохнул в свой последний раз.

Часть третья

Великий князь

1 июля 1389 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

В сей теплый вечер, сидя с матушкой перед распахнутым окном, свою первую игру в нарды великий князь Василий Дмитриевич сумел закончить победой.

– Еще раз, матушка? – довольный собой, предложил он.

Впрочем, вопрос не требовал ответа. Обычно, прежде чем пожелать Евдокии Дмитриевне спокойной ночи, сын играл с нею три партии.

– Хорошо, – подровняла доску вдовая княгиня и бросила кубики. – Тем паче что у меня есть к тебе серьезный разговор.

– Да, матушка, – проследив за ее ходом, потянулся к фишкам юный властитель Московского княжества.

– Я понимаю, ты скорбишь о смерти отца. И я тоже каждый день тоскую по своему любимому супругу. Однако же жизнь продолжается, и надлежит нам не токмо о прошлом, но и о будущем помышлять. О продлении рода князей корня Ярославова, наследников державы московской. Ныне, по прошествии сорока дней траура, пора вернуться к делам насущным. Тебе, великому князю, правителю державы, негоже холостым оставаться, ровно мальчишке несмышленому. Надобно о супруге подумать.

– У меня к тебе тоже есть серьезный разговор, матушка, – зажал кубики в кулаке Василий Дмитриевич. – Дело в том, что я женат.

Евдокия Дмитриевна подняла на него свой взгляд. Затем молча закрыла доску и небрежно выкинула ее в окно.

– Рассказывай!

И если бы не этот жест, можно было бы подумать, что сие известие женщину ничуть не обеспокоило, настолько спокойной выглядела сорокалетняя княгиня-мать.

– Два года тому назад, летом, я тайно обвенчался в Тракайском замке с княжной Софьей, дочерью князя Витовта.

– Как же тебя угораздило?! – Опустив веки, женщина зажмурилась, мотнула головой и снова открыла глаза.

– Я люблю ее, матушка! – выплеснул одной фразой все свои чувства юный правитель. – Люблю всем сердцем! И она меня тоже…

– Проклятье! Что же ты натворил?! – Княгиня-мать перевела дух и спросила: – Так кто она таковая? Она хотя бы не худородна?

– Насколько мне ведомо, ее отец есть двоюродный брат тамошнего короля Ягайло.

Евдокия Дмитриевна помяла губами и чуть кивнула:

– Тогда все не так уж плохо. Сию деву принять в дом не позорно. Но почему вы венчались тайно?

– Король запретил князю Витовту выдавать дочку замуж. Мы сочетались браком вопреки всеобщему запрету. И оставили сие таинство втайне во имя общего спокойствия.

– Оставим литовские хлопоты литвинам, – небрежно отмахнулась женщина. – Почему ты не поведал о сем нам с отцом?

– Батюшка недужил… – неуверенно пожал плечами властитель Московского княжества. – Он и без того сильно разозлился, когда узнал, что я возвертался из Царьграда с митрополитом Киприаном.

– Еще бы! – в этот раз не сдержалась вдовая княгиня. – Киприан его анафеме предал[20] незадолго до сечи с Мамаем! Дмитрий мерзкого святителя после сей подлости чуть не пинками из Москвы выгнал! А он, вишь, тебя в святой земле приметил. Вестимо, старый прохиндей завизжал от восторга, когда узнал московского княжича среди паломников! А опосля, небось, всю дорогу обихаживал тебя и облизывал и всячески стремился в душу залезть и в друзья лучшие заделаться!

– Именно он нас с Софьей и обвенчал.

– Вот мошенник!!! – охнула женщина. – А не его ли сие интрига? Может статься, он обманом тебя повенчал, дабы в руках своих крепче держать?

– Посему я батюшке ничего и не сказал, – оценил ее реакцию Василий и выкинул кубики вслед за доской. – Отец бы в нашу любовь не поверил и брака бы не допустил. Еще и женить бы на ком-нибудь попытался. А я ее люблю, мама! Я люблю Софью, и никто иной мне не надобен!

– Киприан к недугу твоему сердечному точно непричастен? – с подозрением прищурилась княгиня-мать.

– Ты даже не представляешь, мама, какой ценой нам далось сие венчание! – покачал головой великий князь Василий Дмитриевич. – Митрополита там и близко не стояло!

– Но теперь он сидит, ровно паук, возле моей невестки и ждет, как бы самолично доставить ее в Москву, сдать с рук на руки, за ее опекуна и духовника себя выдать, да за епархию нашу зацепиться. Этот мошенник своего не упустит!

– Он помогал мне на всем моем пути, матушка. Он венчал меня с Софьей. Он вмешался, когда нам было совсем уже плохо, и почти что спас.

– Вот же прохиндей! – сложила руки на груди Евдокия Дмитриевна. – Он все-таки сумел забраться в твою чистую душу! Забрался… Однако что же тут поделаешь, раз он смог так хитро между вами пробраться? Будем надеяться, предыдущий урок пошел ему на пользу. Может статься, поумнел наш святитель и остепенился, шкодничать более не станет? – Женщина тяжко вздохнула: – Ладно, пусть приезжает. Коли что, выгнать его взашей мы завсегда успеем.

– Ты совсем забыла про самое главное, мама, – остановил ее мысли вслух Василий.

– Не беспокойся, мой мальчик, я ничего не забыла… – Матушка-княгиня встала, приблизилась к сыну, положила ладонь ему на щеку. – Ты стал совсем взрослым, моя малая кровинушка. Но твоя мама все равно за тебя беспокоится. Такое уж оно, сердце материнское. Что же до суженой твоей, то спорить уже поздно. Знакомиться надобно. Ты государь, ты и приказывай! Отправляй посольство за невестой.

– Посольство нельзя, мама. Слишком заметно. Коли королю Ягайло о сем донесут, он мою Софью велит сцапать. Он злобен и безумен, он такой заложницы не упустит.

– Господи, куда катится этот мир?! – перекрестилась Евдокия Дмитриевна. – Великокняжескую невесту приходится выкрадывать, ровно детям – крынку с медом из погреба! Ладно, коли так, снаряжай тайных лазутчиков. Пусть крадут.

13 сентября 1389 года

Литовское княжество, озеро Гальве

В середине дня возле бревенчатого причала, стоящего напротив замка, спешились двенадцать всадников. Трое – в подбитых бобром и соболем плащах, под которыми проглядывали парчовые и суконные ферязи, украшенные золотым шитьем и шелковыми вставками. Пояса путников сверкали накладками с самоцветами, на ножнах янтарно желтели пластины резной слоновой кости. Сразу видно – люди знатные и доход имеют.

Рядом с ними опустились на землю бородачи в плащах шерстяных и кожаных, носящие снизу войлочные и стеганые поддоспешники, простенькие пояса без особых украшений. Разве только у одного бисер на сумке блеснет, да у другого забелеет кость резная на рукояти. Это, понятно, были холопы – воины опытные, бывалые, судя по серьезному возрасту.

Слуги приняли поводья, знатные путники в сопровождении четырех слуг, несущих сумки, вышли вперед.

На острове раздался протяжный звук горна, а затем появилась многовесельная лодка.

Спустя полчаса гости сошли на берег и по мощенной булыжником дороге добрались до замковых ворот, возле которых их дожидался опоясанный мечом узколицый мужчина лет сорока с короткой темной бородкой. На ногах встречающего красовались тяжелые яловые сапоги, на голове – пышная соболья шапка, способная спрятать под собою целый шлем. На плечах лежал светло-коричневый плащ с бобровой опушкой. Как же без этого? Зябко на улице, дождь то и дело моросить начинает.

– Я есмь боярин Чисто Поле, Александром во Христе крещенный, – вышел вперед один из путников и приложил ладонь к груди, затем отвел ее в сторону, указывая на спутников: – Сие боярин Белеута, крещенный Алексием, а сие боярин Селиван… Прибыли мы сюда в поисках князя Витовта Тракайского по поручению господина нашего великого князя Василия. Сказывал господин наш, оставил он сему князю Витовту на сохранение величайшее свое сокровище. Нам со товарищи поручено драгоценность сию забрать и со всем обережением в Москву престольную доставить.

– Приятно познакомиться со столь знатными путниками… – на губах мужчины расплылась широкая улыбка, и он демонстративно сдвинул рукоять меча сильно влево, почти за спину. – Гость в дом, радость в дом! Прошу входить, откушать с нами, чем бог послал, попариться с дороги, в постели мягкой отдохнуть…

Князь говорил, но с места не двигался. Гости понимающе улыбались. Они слышали скрытое звяканье железа и догадывались, что за замковыми воротами стражники прячут оружие и снаряжение, убирают щиты, приготовленные на случай опасности. Но – разве вслух о подобном говорят? Воспитанный человек все поймет и сделает вид, что ничего не заметил.

Наконец грохнули засовы, и тяжелые створки поползли в разные стороны: почетных гостей впускали в замок не через калитку, а через ворота, выражая им высочайшее хозяйское уважение. Там, за створками, стояла кареглазая девушка примерно восемнадцати лет, с жемчужной понизью на золотых волосах и в длинном белом плаще, опушенном соболем на шее, рукавах и на поясе, с тремя нитями жемчуга на шее и множеством перстней на пальцах. В пальцах же красавица удерживала большой серебряный ковш, полный горячей пряной жидкости.

– Прошу вас, гости дорогие, испить с дороги… – предложила девица.

Бояре послушались, приложились по очереди, быстро осушив ковш до дна, и последний перевернул корец, демонстрируя его пустоту – и свое доверие к напитку.

– Благодарствуем, хозяюшка.

– Это не хозяюшка, – поправил их Витовт. – Моя супруга весьма деятельна и ныне находится в Гродно. А сие… Сие и есть главное сокровище мое и вашего господина!

– Княгиня! Княгиня! – гости торопливо опустились на колено и склонили свои головы: – Прими наше почтение и уважение, великая княгиня Софья Витовтовна! Мы все есть твои преданные слуги!

Сперва был легкий перекус с дороги – долгожданные гости поели пирогов и солений, запив их пивом, после чего отправились в успевшую протопиться баню. Попарились, помылись, размякли и отдохнули, переоделись во все чистое – и снова предстали перед хозяином, дабы вручить дары великого князя. Для князя – драгоценный наборный пояс из янтарных, яшмовых, малахитовых, агатовых, сердоликовых пластин, а также булатную саблю, по клинку которой на русском и арабском языках шла надпись: «Не мир, но меч!» Для княгини Анны – самоцветный набор из височных колец, сережек, браслета, ожерелья и перстня. Для княжны Софьи – несколько шелковых одеяний.

Затем был пир… Который закончился очень быстро – ибо уставшие после долгого пути и расслабленные баней бояре, немного перекусив и выпив всего по три-четыре кубка вина, сомлели и клюнули носами прямо в стол.

– Вот и все, моя ненаглядная девочка, – глядя на них, проговорил Трокский князь и сделал глоток из своего кубка. – Ты покидаешь меня. Всегда знал, что рано или поздно сей радостный и горький миг наступит. Но все-таки… Не верится… Знаю, что ты едешь к своему счастью. Однако же… Все равно больно.

– Тогда поехали со мной! Ты, мама, наши слуги. Мы все можем остаться вместе!

– И кем я там стану, моя милая? Слугой московским, одним из дворни? – поднял глаза на Софью хозяин озерного замка. – Я знаю, я отец великой княгини, и как таковой я получу высшие места, обширные уделы, почет и уважение. Но разве это сейчас надобно нашей многострадальной земле? Вспомни, чья кровь течет в наших жилах! Святотатцы рубят древние рощи наших богов и гасят вечные костры, кровожадные безумцы убивают божьих слуг и истребляют память наших предков! Как сказал святитель Киприан, жгущий ныне свечи в замковой часовне, все в руках божьих. Ныне боги даруют нам возможность спасти нашу землю от Ягайлова безумия! Негоже сдаваться так просто и упускать дарованное нам чудо. Ты есть великая княгиня Московская, любимая жена властителя могучей державы. Так поезжай к мужу и истребуй от него ратной помощи для спасения нашей Белой Руси! Я же пока укроюсь у немцев, в Тевтонском ордене, и стану рассылать доверенных людей к своим сторонникам и блюстителям истинной веры и готовить их к восстанию.

– Я не хочу расставаться с тобой, батюшка, – встав со своего места, пересела к нему на колени юная красавица.

– И я, моя единственная доченька, – погладил ее по волосам князь Витовт. – Хочешь, моя ненаглядная, я открою тебе одну великую тайну? Ты знаешь, никто из нас не умер! Мы никуда не исчезаем! Ты отбываешь к мужу и поселяешься всего лишь чуточку дальше, нежели в своей опочивальне. Всего два месяца пути! Мы будем встречаться. Встречаться каждый раз, когда ты соскучишься. Вот токмо боюсь, что едва только ты поцелуешь своего красавчика, как мы с матушкой тут же выветримся из твоей очаровательной головки. Мы соскучимся по тебе куда ранее, нежели ты по нам. Ибо ты по уши утонешь в своем счастии…

Софья улыбнулась и уткнулась усыпанным жемчугом лбом в лоб своего отца.

6 марта 1390 года

Москва, Кремль

В сей день с самого рассвета над Москвою качался из стороны в сторону переливчатый колокольный звон. Не тревожный мерный набат – а звон частый и веселый, постоянно меняющийся, перекликающийся от звонницы к звоннице разными тонами, словно бы собралась на крышах стая невероятно громких синиц и теперь орала во всё горло на многие голоса. Привлеченные звоном горожане собрались в Кремль, с любопытством смотря на выстеленное коврами крыльцо Большого дворца. И наверху, и на ступенях, и даже на снегу перед ними лежало несколько утоптанных ногайских ковров. Любовались и на заново выбеленный Архангельский белокаменный собор, стоящий с распахнутыми дверьми.

– Великий князь невесту встречает… – появился откуда-то шальной слух и тут же разбежался во все стороны. – Невеста, невеста ко князю Василию прибывает!

Наконец в открытые настежь ворота въехало три десятка нарядно одетых бояр – в собольих и горностаевых шапках, в подбитых рысью и белкой плащах, одетые в сверкающую броню, с новенькими расписными щитами. Вслед за ними четверка запряженных цугом лошадей закатила в крепость тяжелую, украшенную большими крестами карету – с огромными колесами, со множеством сундуков на раме и с монахами в пухлых суконных рясах на запятках. За каретой в Кремль влетело еще с полсотни всадников – тоже хорошо одетых, с пиками и щитами, но уже без тяжелой брони на телах. Именно они затрубили в рога и трубы, словно бы собрались на охоту и готовились загонять красного зверя под княжеские рогатины и стрелы.

В ответ на призывный звук распахнулись двери дворца и на выстеленные ступени вышел великий князь Василий Дмитриевич – девятнадцатилетний властитель могучей державы, одетый в парчовую, подбитую соболем шубу, с широким самоцветным оплечьем вокруг шеи, в овальной шапке, столь густо усыпанной самоцветами в золотой оправе, что она вполне могла заменить собою ратный шлем. Московский правитель спустился вниз, примеряясь к движению кареты, и оказался на нижней ступени как раз в тот миг, когда возничий натянул вожжи.

Дальше все пошло не по правилам, ибо молодой государь, не дожидаясь исполнения слугами их обязанностей, сам распахнул дверцу:

– Софья!

– Васька!!! – девушка буквально прыгнула любимому навстречу.

Великий князь поймал ее в объятия, крепко сжал и закружил, целуя в глаза, щеки, губы.

В толпе горожан послышались одобрительный свист, хохот и крики:

– Так ее, княже! Держи невесту крепче!

Женщины же оценили случившееся завистливым протяжным вздохом.

– Дети, дети мои! – прикрикнул выбравшийся следом митрополит Киприан, нарядившийся ради такого случая в новую фелонь, тщательно расчесавший бороду и выпустивший на живот большой сверкающий крест. – Как же… Прилюдно так миловаться-то! Остепенитесь! Чай, князья великие, а не пастушок с пастушкой. Не обниматься надобно, а молебен благодарственный Господу вознести!

– Так церковь открыта, святитель! – опустив драгоценную гостью на ковер, кивнул в сторону Архангельского собора Василий Дмитриевич, сам же пристально вглядывался в глаза своей любимой, гладил ее щеки, голову, касался шеи. – Можешь молиться…

– Мы все вместе должны вознести благодарственный молебен! – повысил голос митрополит. – Поклониться Господу нашему Иисусу Христу! Утвердиться в истинной вере!

– Да ладно, ладно, конечно. Нашему Господу. Идем, – смирился великий князь, все еще не отрывая взгляда от своей долгожданной красавицы.

– Пойдем, – взяла его за руку Софья. – Раз уж князьям положено.

Служба вышла не очень долгой. Митрополит Киприан, удерживая левой рукой связанные втрое свечи, а правой постоянно осеняя себя знамением, громко пропел молитву, затем повернулся к пастве, плотно набившейся в обширный храм вслед за княжеской четой, и торжественно провозгласил:

– И ныне я, волею Господа поставленный на русских землях окормитель, святитель греческий Киприан именем бога единственного истинного благословляю вас, дети мои, на мир и процветание!

– Мы так и не поздоровались, митрополит, – спохватился Василий.

– Господь никогда не покидает тебя, сын мой, – перекрестил и его святитель русский и литовский. – Посему и я, верный раб его, с тобой не расставался, завсегда оставаясь рядом в своих молитвах…

– Это хорошо… – только обрадовался таковому признанию великий князь. – Тогда… Ну, в общем… Ты митрополит. Принимай церковь!

Сам же, крепко удерживая суженую сплетенными пальцами, направился к распахнутым дверям, широко улыбаясь в ответ на оглушительные приветствия:

– Любо великому князю! Любо княгине! Василий! Софья! Долгие лета-а-а!!! И детей поболее!

Счастливые, смеющиеся, осыпаемые зерном – кто-то из москвичей успел откуда-то принести пару кулей, – молодые люди добежали до крыльца, поднялись на первый пролет. Там княжеская чета развернулась и вскинула сомкнутые руки.

– Благодарствую тебе, люд московский! – крикнул Василий Дмитриевич.

– Благодарствую! – срывающимся голосом подхватила Софья.

– Любо! Любо! – отозвалась толпа на площади, а колокольный звон вроде как стал еще звонче и веселее.

Князь с княгиней скрылись в доме, прошли коридорами на женскую половину и постучались в покои Евдокии Дмитриевны.

Створку отворили девки. Хозяйка же встретила молодых людей в центре горницы, стоя между окон – так, чтобы свет падал на гостей, оставляя ее в тени. На княгине-матери было тяжелое темное парчовое платье, голову и плечи укрывал темный же пуховый платок, настолько большой, что его углы доставали спереди до пояса.

– Здравствуй, матушка… – опустилась на колени Софья. – Прими в семью свою преданную и исправную дочь новую. Обещаю быть при тебе послушной и любящей и почитать во первую голову после любимого моего супруга!

– Ишь ты, какая благовоспитанная дева, – голос женщины дрогнул. – Прямо не ожидала такового! Либо ты зело умна, либо и вправду влюблена всем сердцем и искренность сию на всех источаешь.

– А разве одно другому мешает, матушка? – подняла глаза на княгиню-мать девушка.

– Ты еще и собою хороша, – оценила Евдокия Дмитриевна.

– Все в руках божьих, матушка, – сказал великий князь. – Через многие испытания он привел меня к самой лучшей из лучших дев нашего мира!

– Я молила воды, небеса и ветер искать во всех концах света лучшего витязя среди смертных и привести его ко мне, – проговорила Софья. – Они привели ко мне твоего сына, матушка.

– Спелись, голубчики, – оценила их единодушие Евдокия Дмитриевна. – Что же, для мужа с женою сие токмо в радость. Ладно, вставай, умная, воспитанная, красивая, к чему тебе мозоли на коленях? Дай я тебя лучше обниму.

Она приняла в объятия невестку, затем так же обняла и сына, отступила:

– Совет вам да любовь! – Но внезапно нахмурилась и вскинула палец: – Тайное венчание, оно, может статься, и таинство. Однако же свадьбу все едино надобно учинить! Какие же вы супруги без свадьбы-то?

– Учиним, матушка, – тут же согласился великий князь. – Конечно же, учиним!

После беседы с матушкой Софья познакомилась с назначенной ей, согласно званию, свитой: кравчей, постельничей, ключницей и прочими боярынями, после чего, как положено с дороги,отправилась в баню, уже в окружении женщин и девок. После бани случился затяжной пир, и только поздно вечером влюбленные остались наедине.

– Я мечтал об этом три года… – поцеловал по очереди глаза суженой великий князь. – Как же я по тебе соскучился!

– А я мечтала об этом с самого своего рождения! – шепотом ответила девушка. – Мечтала оказаться в объятиях сказочного принца, каковой полюбит меня, а я полюблю его. И вот ты мой… – она поцеловала его в губы. – А я твоя… И нам никто, никто не в силах помешать!

– Никто… – согласился Василий, целуя ее подбородок, щеки, шею.

– Даже отец смирился с нашей любовью, – зажмурилась Софья, отдаваясь его ласкам. – Он даже пожертвовал собой ради нас! Оставил замок и сбежал в земли Тевтонского ордена, скрываясь от королевской кары, дабы я смогла приехать сюда, к тебе. Ты ведь его спасешь, Василий? Ты не дашь ему погибнуть?

– Конечно, любимая моя! – целовал уже плечи суженой великий князь. – Пусть приезжает. Здесь его никакие короли не достанут.

– Но тогда он потеряет свой удел!

– Я дам ему другой!

– Ему не нужно другого! – Софья взяла лицо любимого в ладони, посмотрела в глаза. – Мы должны вернуть наш замок, наше озеро! То самое, на котором мы встретили друг друга, на котором полюбили! Ты понимаешь? Наш замок! Ты же великий князь! Дай отцу дружину, помоги изгнать поганых ляхов и их мерзких папистов!

– Ты хочешь, чтобы я сделал это прямо сейчас?! – развел руками Василий. – Любимая, да ночь же на дворе! Да и дружина не за один день собирается. Не беспокойся, выручим мы твоего отца! Клянусь, все будет хорошо. Я обещаю тебе, моя желанная, ненаглядная, неповторимая, я его поддержу.

Он снова начал целовать девушку – в губы, носик, глаза. И Софья отпустила тревоги, полностью погрузившись в теплое желанное наслаждение…

1 декабря 1390 года

Москва, Кремль

Раскрасневшаяся Софья ворвалась в Думную палату в самый разгар его заседания, во гневе своем не обратив особого внимания на рассевшихся на лавках бояр. Солидных, упитанных, уверенных в себе, с длинными окладистыми бородами, одетых в парчовые и суконные шубы, подбитые песцом и соболем, с резными посохами в руках.

– Я получила письмо от отца, Василий! – взмахнула она полуразвернутым свитком. – Он пишет, что по сей день сидит взаперти в Мариенбурге, полагаясь только на милость ордынцев, а король Ягайло злобно требует от рыцарей его выдачи! И для пущего их уговора в земли тевтонские вторгается, селения окрестные разоряет и отряды рыцарские побивает! И на сколько терпения ордынцев при сем положении хватит, вовсе неведомо! Может статься, что и отдадут!

– Оставьте нас, бояре, – чинно попросил сидящий в кресле юный правитель. – Суженая моя, ненаглядная, побеседовать со мною желает.

Бояре, покрякивая, стали вставать, с перестукиванием посохов двигаться к дверям, неодобрительно косясь на княжескую чету и покачивая головами:

– Эх, молодежь, молодежь…

– Да, суженая! Да, твоя! – гневно согласилась Софья. – И батюшка мой ради брака нашего собой пожертвовал, удел свой бросил, в изгнание уехал! Ныне в безвестности у ордынцев томится! Ты же ничем ему не помогаешь! Никак! Вообще!

– Ты хотела сказать, у орденцев? – мягко поправил ее Василий.

– Чего? – не поняла девушка.

– Он скрывается у Ордена, а не у Орды.

– Да какая, к ночным псам, разница?!

Великий князь посмотрел на дверь. Убедившись, что створка закрылась за последним из думных бояр, поднялся, спустился с возвышения и попытался обнять Софью. Но та шарахнулась в сторону и отмахнулась:

– Ты обещал защитить моего отца! Ты обещал его спасти! Ты обещал сие еще весной! И что?! Он по-прежнему сидит у немцев, под угрозой выдачи и казни, а ты все кормишь и кормишь меня обещаниями!

– Я делаю все, что могу, любимая!

– Что, что?! Я ничего не вижу! – снова попятившись от мужа, окрысилась Софья. – Ты говорил, что любишь! Ты обещал! Ты бросил моего отца поганым на поругание! Он пожертвовал собой ради нашей любви, а ты его предал!

– Я постоянно об этом помню, Софья! И я стараюсь…

– Если бы помнил, уже давно сидел бы в седле и во главе дружины рубил ляхов! С отцом моим заедино!

– Ты видела шрам на моей груди, Софьюшка? – положил руку себе на сердце великий князь. – Он постоянно напоминает мне, как легко и просто можно погибнуть в битве. Погибнуть глупо, бесполезно и бессмысленно. Любимая, пойми, что война это самая последняя, крайняя мера, которой надобно, по возможности, всячески избегать! Большинство споров проще разрешить с помощью золота, переговоров и обещаний. На Руси самые обширные руды и леса, самые мощные кузни и плавильни. Мы куем мечи и копья для всего обитаемого мира. И моя казна достаточно глубока, чтобы при нужде купить врага, а не проливать свою и его кровь!

– Когда я полюбила тебя, Василий Дмитриевич, – холодно ответила девушка, – я видела перед собой великого героя, способного ради славы и любопытства отправиться в опасные неведомые земли, сразиться в одиночку со многими татями. Одинокого царевича, достоинствами своими, умом, красотой и храбростью превосходящего любого сказочного принца… – Софья подошла к своему избраннику и положила ладони ему на грудь. Заглянула в глаза и тихонько спросила: – Так что же случилось с тобою ныне, мой любимый и ненаглядный? Когда, каким образом из отважного принца ты превратился в опасливого торгаша?

Великий князь Московский Василий Дмитриевич сглотнул, прикусил губу. Потом облизнулся и прошептал:

– К осени твой отец получит свободу. Я тебе обещаю.

– Ты клянешься?

– Да.

– Будущим летом?

– Да.

– Хорошо… – Девушка качнулась чуть вперед и поцеловала любимого в губы. И повторила еще раз, словно бы впечатывая в память: – Будущим летом!

19 мая 1391 года

Тевтонский орден, замок Мариенбург

По просторному кирпичному залу, украшенному только лишь большим распятьем с одной стороны и резными дверьми с другой, от малейшего шороха гуляло эхо. Шелохнет плащом сидящий в высоком кресле из мореного дуба великий магистр Конрад фон Валленрод – и долго-долго по залу мечется таинственный шепоток. Кашлянет стоящий слева от трона Трокский князь Витовт – и зала тут же наполняется тревожным гулом.

– Ты уверен в сем решении, княже? – задумчиво пригладил бритый подбородок пожилой рыцарь, сидящий на троне вовсе без шапки на седой, коротко стриженной голове. – Не слишком ли рано открывать врагу свои планы?

– Не беспокойся, друг мой, – заверил его Витовт. – Что бы ни случилось, я всегда останусь твоим верным союзником. Ты много раз помогал мне мечом и советом в трудные годы, ты предоставил мне защиту, кров и стол, когда я остался один. Такое не забывается. Можешь быть уверен в моем слове! Ты всегда и во всем сможешь на меня положиться, покуда я останусь жив.

– Надеюсь, твоя помощь мне не понадобится, – скривился рыцарь. – Братья и без того подозревают меня в литвинстве за дружбу с тобой и снисхождение к язычеству. Не могут простить ухода из-под Вильны во время прошлой войны! Иные даже орден покинули… Монахи в хрониках уже сейчас, прямо при жизни, еретиком меня прозвали и кары небесные на мою голову призывают.

– Зато ты сможешь получить Жмудь[21], – ответил Витовт. – Надеюсь, за сию добычу орден простит тебе некоторое неудобство?

– Надеюсь, – согласился рыцарь.

Двери на противоположном конце зала распахнулись, в них вошло трое посетителей. Все – одетые по последней польской моде в узкие суконные штаны с пуфами на седалище и вельветовые ферязи с разрезами в нескольких местах, через которые проглядывала драгоценная шелковая подкладка. Все трое – с узкими усиками и маленькими бородками клинышком. Однако короткий, до колен, подбитый соболем плащ носил только один. Именно он и заговорил:

– От имени Владислава Ягайло, христианнейшего короля Польского и Литовского, я, князь Плоцкий, Равский и Визенский, полномочный его посол, именем Земовит кланяюсь тебе, магистр Тевтонского ордена, – слегка поклонился гость. – И от имени короля имею честь сообщить, что мир и добрососедство между нами возможно токмо после того, как ты выдашь на королевский суд подлого предателя и изменника, беглого холопа Витовта, никаких титулов ныне не имеющего!

– У меня для тебя есть радостное известие, князь Земовит, – медленно направился в сторону посла Трокский князь. – Я решил вернуться в Литву.

– Твое раскаяние будет учтено королевским судом, изменник! – пообещал посол.

– Однако, прежде чем ты отнесешь сие известие своему господину, князь Земовит, я хотел бы показать тебе одно письмо. Письмо с самоличной подписью и печатью великого князя Московского Василия Дмитриевича. Ты ведь знаешь, что дочь моя Софья вышла за него замуж?

– Вопреки запрету твоего государя, изменник!

Князь Витовт мило улыбнулся и протянул поляку свиток.

Князь Плоцкий, Равский и Визенский принял его, пробежал глазами.

– Как видишь, княже, мой любезный зять Василий, помимо уведомлений в своей любви и почтении, выражает тревогу за мое бедственное положение, – вкрадчиво поведал князь Витовт. – И дабы помочь мне справиться со случившимися напастями, великий князь Московский готов прислать мне из своих запасов столько мечей, топоров и копейных наконечников, сколько я пожелаю, и сверх того готов выделить мне пушкарей умелых с зельем огненным и пищалями ладными, а буде нужда такая возникнет, то и сам прибудет со всею московской дружиною.

Князь Земовит поднял голову, и стало видно, что он заметно побледнел.

– У Москвы богатые арсеналы, княже, – забрал свиток из его рук Трокский князь. – Они бездонные! И если ты полагаешь, что Василий Дмитриевич шутит, то знай, что два ушкуя с четырьмя тысячами топориков, пятью сотнями сабель и многими тысячами копейных наконечников уже выгрузились в Витебске и ныне раздаются моим сторонникам.

– Это предательство! – сжав кулаки, выкрикнул посол. – Это измена!

– А разве не король Ягайло предал свою отчую землю? – повысил голос Витовт. – Разве это не он навел поганых папистов на литовские земли? Разве это не он стал вырубать молельные рощи и гасить священные костры? Разве не он бил волхвов, разорял города и веси и принуждал честных людей к целованию креста? Нешто он надеялся, что все сие сойдет ему с рук?! Так вот знай, князь Земовит, что все оскорбленные и униженные вами литвины ныне получили оружие! Теперь у них есть мечи, броня и ненависть! Ненависть, которую вы породили сами, своими собственными руками!

– Ты поплатишься за это, предатель!

– Конечно… – Мужчина отступил, выпрямился и развернул плечи. – Теперь посмотри на меня, князь Земовит, посол короля Ягайло, и запомни все, что услышишь! С тобою говорю я, Витовт с озера Гальве! С тобою говорю я, кровный сын великой Бируты, хранительницы священного огня! – голос Тракайского князя оглушительно загрохотал в пустынной зале. – По праву своей крови и своего рода я заявляю тебе и твоему королю Ягайло, что Литва проклинает его за измену отчей вере и могилам предков! Я, Витовт, сын великой Бируты, хранительницы священного огня, объявляю тебе и твоему королю Ягайло, что Литва забывает и отвергает его! Я объявляю, что, если твой господин не признает сего отлучения, Литва придет к нему в Краков, и тогда горе тем, кому придется взглянуть в глаза своих преданных предков! Так сказал я, Витовт с озера Гальве, сын великой Бируты, хранительницы священного огня!

Мужчина опустил взгляд и слегка кивнул послу:

– Это все, князь Земовит. Ты можешь идти.

Четвертого июля тысяча триста девяносто второго года, неподалеку от города Лида, король Ягайло, во крещении Владислав, урожденный великий князь литовский,подписал Островское соглашение, по которому признавал за князем Витовтом, сыном жрицы Бируты, право безраздельно владеть Великим княжеством Литовским.

Ягайло так и не рискнул начать войну с отвергнувшей его родиной и отдал большую половину своего королевства практически без сопротивления.

Спустя год, когда Софья приехала вместе с мужем навестить отца, ее крепко обнял уже не преследуемый всеми изгнанник, а признанный правитель крупнейшей державы Европы, властитель знатный и богатый. И сверх того – желающий раздвинуть свои границы еще дальше во все возможные пределы.

17 августа 1393 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

Как водится, вернувшуюся в столицу великокняжескую пару встречал радостный колокольный звон и высыпавшие на улицы сотни нарядных горожан. Затем, по обычаю, была устроена баня для путников – и пир для всех случившихся в Москве бояр и князей.

Особых торжеств, правда, Василий Дмитриевич не затевал. Все же не великое событие – подумаешь, съездили к тестю повидаться! Повеселились, поохотились, побеседовали. Софья с матушкой обнялась, бабьими своими заботами поделилась, князья клинками похвастались, броней новой да заботами государственными. На чем по домам и разъехались.

Посему праздновать было совершенно нечего. Разве лишь людей доверенных порадовать, хмельным питием за общим столом угостить да закусками обильными.

Ради такого случая во дворцовой трапезной дворня накрыла три стола: два внизу, для князей и бояр служивых, и еще один опричный, на возвышении – для великого князя с супругой да для брата великокняжеского Юрия, каковой по старшинству своему Василия во время отъезда его замещал.

Угощение тоже было скромным: два целиком запеченных осетра, по одному на каждый боярский стол, да убоина печеная да вареная, да буженина, да грибы, да капуста и яблоки, да ревень с медом, да чернослив и курага, да пряники и расстегаи, да хмельной мед прямо в бочонках. Зверя и птицу стряпухи на сей раз не готовили. За ними, знамо, на охоту надобно отправляться – а знать московская без правителя сим как-то не баловалась.

Опричный стол оказался на удивление еще более аскетичным. Тут имелись только лотки. Лотки с заливной щукой и судаком, лотки с карасями и перепелами, лотки с почками заячьими на вертеле и гусиной печенью. Ну и, понятно, сласти с соленьями. Именно к ним, к соленым огурчикам и меду, потянулась в первую очередь сидевшая по левую руку от супруга Софья Витовтовна.

Мужчины старательно делали вид, что сей странной блажи не удивлялись. У беременных женщин, известное дело, свои причуды.

Справа от Московского государя расположился юный князь Юрий Дмитриевич, получивший по завещанию в свой удел Звенигород, Галич, Рузу и Вятку. Усов и бороды он обрести еще не успел, однако же в плечах за последние три года раздался даже шире старшего брата, да и росту набрал на половину головы более.

– Это славно, что тесть твой в великие князья литовские выбился! – жадно прихлебывая из кубка пряное немецкое вино, рассуждал князь Звенигородский. – Выходит, с Литвою у нас теперь мир выйдет долгий. Да и Новгород присмиреет, опасаясь меж двух огней оказаться. А сие означает, что все западное порубежье успокоится. Вот теперь, брат мой, нам и надобно по Орде хорошенько вдарить! Улус Булгарский по примеру батюшки отбить, Заволочье очистить, по Волге до моря Хвалынского добраться. А коли повезет, так и закрепиться!

– Зачем тебе сие, братишка? – слегка осоловевший от выпитого, поинтересовался Василий Дмитриевич.

– Как зачем? – даже обиделся Юрий Дмитриевич. – Татар побить, добычей разжиться!

– А если они побьют? – насмешливо скривился великий князь.

– С чего бы это вдруг?! – возмутился князь Звенигородский. – Когда это татарам нас побить в бою удавалось?!

– Батюшка так же полагал, когда дань на Орду налагал, пушки из Булгара вывозил и таможню свою там ставил, – припомнил Василий. – А опосля к нам прямо в Москву царь Тохтамыш заявился да все наши земли коренные дочиста разорил.

– Вот и сквитаемся, брат! – горячо предложил Юрий Дмитриевич, прихлебнув еще вина. – Отомстим Тохтамышу за тогдашнюю обиду!

– Ты отомстишь, потом он отомстит, потом опять ты… Земли же русские при том всяко в разорении великом останутся… Нет, брат, – покачал головой великий князь, – я заветы батюшки нашего помню накрепко. Сказывал же он, что неча нам в свары кровавые влезать да разорениям и смерти веси отчие предавать. Куда разумнее выйдет в стороне посидеть да издалече посмотреть, как вороги наши сами себя на части разрывают! Вот ныне, вспомни, Орда Поволжская с Тамерланом Самаркандским воюет. Вот пусть и грызут друг друга до посинения, до самых мелких косточек! Наше же дело мечи да копья им продавать, серебро копить, крепости и мельницы строить, с соколами охотиться да за столами обильными пировать. А коли земли не хватать станет, так ее и прикупить можно. Безо всякой крови и разорения.

– Мечами не торговать надобно, брат! – возмутился Юрий Дмитриевич. – Их надобно в руки брать да за отчину и славу сражаться! Донести имя русское до самых дальних пределов ойкумены!

– Эх, Юра-Юра, – укоризненно покачал головой Василий. – Молод ты, горяч. В чащобах непроходимых вырос, крепостицы малые за города считаешь, мира не видел. А вот я, братик, до этих самых дальних пределов, о коих ты мечтаешь, своими ножками дошел. И вот что я тебе скажу. Пределы сии огромны и годами пути измеряются. Уже чуть южнее Волги тамошние народы столь великими армиями воюют, что счет им не на сотни, а на тысячи идет, и всю дружину твою или мою там самое большее за дозор ратный сочтут. Народу там обитает больше, нежели муравьев в лесах наших. Каждую версту у них по деревне стоит, а через пять-десять верст по городу. Это не то что у нас, когда от избы до избы три дня пути. Коли ты сих обитателей просто спугнешь, их толпы тебя просто от страха безо всяких мечей затопчут. Коли все они в полон тебе сдадутся, у тебя людей не хватит, дабы просто всех их пересчитать. Идти туда с дружинами русскими, это все равно что камушек в омут бросать. «Бульк» только услышишь, да и исчезнешь бесследно. На сем все и закончится. Посему попомни мое слово, братик. Наша слава не в набегах разбойничьих крепнет, а в печах плавильных да кузнях, клинки булатные кующих, в ладьях, железом груженных, да в казне полной. По степям же с пикой носиться… – Великий князь презрительно поморщился и отрицательно покачал головой. – Это баловство для голодранцев, никакого ремесла не знающих. И вся их жизнь – это от соска материнского до седла и до набега первого. А там топором по голове получил, в землю копытами втоптали, и имени никто не вспомнит. Коли повезет, так не в первом походе убьют, а во втором али третьем. Вот и вся татарская удача… – Василий потянулся за кубком, выпил вина. Спросил: – У тебя ведь вроде как солеварни в Галиче имеются? Так их бы ты и развивал! На что тебе, Юра, под пики татарские лезть?

– Что же нам тогда, набеги татарские терпеть?! – развернул плечи Звенигородский князь. – Али, может статься, еще и дань им платить?!

– Ты хоть один такой набег после Тохтамышева вспомнить сможешь? – вскинул брови великий князь. – Вот то-то и оно! Коли нам самим степняков не дразнить, то и они нас шибко не беспокоят. От ушкуйников разбоя наголову больше выходит! Так что про дань и набеги выдумывать ни к чему. Коли ордынцы захотят чего подобного, по рукам дадим сразу! Ну, а покуда они нас не тревожат, то и нам сие осиное гнездо ворошить ни к чему.

– Люд православный от унижения басурманского защитить! – Юрий Дмитриевич попытался перекреститься.

– А сей люд у тебя ее просит, защиту-то? – вздохнул Василий. – У нас главная православная епархия ныне где? В Сарае! Вот ты у тамошнего митрополита Саввы и спроси, нужен ему разбойничий набег на его паству для ее защиты али им и так хорошо?

– Экий ты, брат… – князь Юрий запнулся, подбирая нужное слово: – Тишайший! Сидишь, ровно бурундук в норе, и шагу наружу не кажешь!

– Да уж поверь, братик, мира я насмотрелся вдосталь, – снова приветственно приподнял кубок великий князь. – Мне, Юра, отец завещал землю русскую хранить в благополучии, покое и процветании. Именно этим я и занимаюсь. От крови, страданий и голода ее всячески берегу, всеми силами укрепляю и украшаю. И тебе о своем уделе так же позаботиться советую.

Василий Дмитриевич допил вино и поднялся:

– Что-то я притомился. Пойду прилягу. Софья, ты со мной?

– Да, мой родной, сейчас догоню, – кивнула великая княгиня и снова потянулась за огурцом, макнула его в густой мед, кинула в рот и с хрустом прожевала. Посмотрела на понурившегося Звенигородского князя. Улыбнулась: – До чего же ты, Юра, на своего брата похож!

– Угу… – угрюмо буркнул юноша, глотнул терпкого вина. – Прямо один в один!

– Еще как! – Женщина дотянулась пальцами до его подбородка, повернула лицом к себе. – Тебе сейчас сколько лет, Юра? Восемнадцать?

– Девятнадцать, – поправил ее князь.

– Когда мы познакомились с Василием, он тебя совсем немного моложе был, – мечтательно вспомнила великая княгиня. – Такой же лихой был, горячий. Отважный. Очертя голову в безумные приключения бросался. Вылитый ты! Ныне изменился. Однако, согласись, землями успешно прирастает. Всего за несколько лет Нижний Новгород прибрал, и сверх того Городец, Мещеру, Тарусу, Муром. Безо всякой войны, заметь, без крови. Токмо золотом, посулами да добрым словом. Может статься, так оно и надобно?

Софья тяжело вздохнула, поднялась, привлекла паренька к себе, поцеловала в лоб – и направилась вслед за мужем.

Девятнадцатилетний Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский, Галичский, Рузский и Вятский, глядя ей в спину, до крови прикусил губу, медленно сжал кулак, а затем с силой ударил им по столу.

Часть четвертая

Своевольник

4 декабря 1394 года

Кострома

Еще в предрассветных сумерках из окружающих могучую крепость слобод и постоялых дворов выполз на гладкий лед Волги огромный, почти на шесть сотен саней, обоз, груженный сеном, хворостом и холщовыми мешками с зерном. Даже двигаясь в три колонны, сия змея вытянулась в длину почти на полторы версты – и потому скачущий во главе пожилой купец с двумя шрамами на лице не мог разглядеть, что происходит в хвосте его каравана. По счастью, у хозяина имелись крепкие помощники, одетые в похожие тулупы и опоясанные ремнями с длинными косарями и тяжелыми поясными сумками.

Одолев за день пути верст этак двадцать, обоз сбивался возле какой-нибудь отмели в большую стоянку. Возчики разжигали костры, распрягали лошадей, кормили, благо сена хватало с избытком, укладывались спать – а на рассвете снова запрягались, рассаживались на облучки и двигались в дорогу.

Обоз как обоз.

Не считая того, что каждые три дня от него отставало два десятка саней вместе с возничими – и старательно забивались в прибрежные заросли.

За половину месяца пути обоз похудел больше чем на треть. И именно через полмесяца, четырнадцатого декабря, к Нижнему Новгороду подошло с верховьев Волги, со стороны Вологды, почти тридцать сотен всадников под стягами Звенигородского княжества. Армия сия тревоги у горожан не вызвала – ибо из ворот крепости и из многих постоялых дворов дружно вышли многие и многие бояре с холопами и заводными конями, чтобы влиться в скачущую на юг рать.

Дружина двигалась широким походным шагом до позднего вечера – до тех самых пор, пока из леса не выходили люди и не размахивали руками. В сих местах уже пятитысячное войско спешивалось, отпускало подпруги. Холопы рубили полыньи, поили коней, после чего отводили к деревьям, к сваленным там охапкам ароматного сена, к торбам с рожью или ячменем.

Поутру ратники поднимались в седла сытых и отдохнувших коней – давали шпоры и мчали дальше по звенящему льду, вперед и вперед вниз по течению. И воины, сторожившие припасы, конечно же, тоже примыкали к общей армии.

Так, почти налегке, звенигородская дружина промелькнула над Волгой стремительной тенью – и через десять дней влетела на мирные улицы Казани, заполонив окружающие твердыню слободы еще до того, как в крепости поднялась тревога. Оглушительный звон набата и низкий гул множества бил чуть ли не на всех крепостных башнях заставил привратников поднять мосты, оставляя в руках неприятеля всех несчастных, каковые не успели добежать до спасительных створок.

– Вот ведь проклятье! – осадил поджарого серого аргамака князь Юрий Дмитриевич в сотне шагов от замерзшего рва. – Внутрь заскочить не успели!

– Помилуй, княже, и без того на диво все удачно получилось! – укорил его один из гарцующих неподалеку всадников в опушенном рысью плаще, лежащем поверх войлочного поддоспешника. – Дома слободские вон, стоят везде целые и даже теплые, словно специально для нас топили, скот в загонах, зерно в амбарах, бабы на полатях! Всегда бы так осаду начинать, со всеми удобствами!

– И все же согласись, Патрикей, влететь сразу в крепость было бы куда как удачнее! – подмигнул ему Юрий.

Впрочем, юный воевода явно лукавил. Судя по счастливой улыбке на безусом лице и сверкающим ясно-синим глазам, он был совершенно собою доволен. А если учесть то, что на князе не имелось брони – только крытый цветастым шелком часто стеганный поддоспешник, – попадать сегодня в сечу он точно не предполагал.

По просторным слободам, по предместьям, пахнущим хлебом и углем, между длинных изгородей, между заснеженных крыш амбаров и дымящихся труб слышались истеричные женские крики и здоровый мужской хохот, мычание коров и блеяние овец, крики боли и мольбы о пощаде. Все это означало, что в этом набеге дружинники без хорошей добычи уже всяко не останутся. Скот, невольниц, припасов и какого-никакого серебра – точно наберут.

Однако князь Звенигородский примчался сюда вопреки воле старшего брата вовсе не для подобного мелкого баловства.

– Подберите мне теплую просторную избу, – распорядился он, – и раскатайте пару домов на бревна. Когда подойдет обоз, мне будут нужны лучники. Завтра начнем.

Рассвет князь Юрий Дмитриевич встретил уже в кольчуге панцирного плетения. По его приказу пять сотен крепко вооруженных бояр заняли место напротив ворот – на тот случай, коли казанцы рискнут на вылазку, да с полсотни лучников расположились в полукруг от угловой, выходящей к Волге башни. Им сразу нашлась работа – гонять со стены татар, выливающих наружу воду из тяжелых бадей.

Обычное для зимы дело: коли бревна и земляной вал обледенеют, человеку по ним ни в жизнь не забраться. Да и от стрел зажигательных ледяная корка отлично защищает.

Работали горожане ни шатко, ни валко. Ведь стена большая, ведра маленькие, явной опасности пока не видно. И зашевелились казанцы, только лишь когда холопы начали сбрасывать на лед бревна, подкатывая их к укреплению. На стене появились лучники, торопливо пускающие стрелы в работников, – звенигородские стрелки принялись опустошать колчаны в ответ. Сюда же устремились и водоносы – которым нападающие всячески стремились помешать.

Стрелы летели туда-сюда сотнями, постоянно жужжа, шипя и свистя в воздухе. Однако холопы прикрывались щитами, носили шлемы и кольчуги, горожане же таились за краем стены, и потому за несколько часов яростной схватки у нападающих появилось всего лишь несколько раненых – десятку работников посекло ноги, защищенные лишь сапогами, да еще двое невезучих бедолаг получили по стреле в ладони.

На стенах тоже время от времени слышались крики боли и ругань. Это значило, что раненые имелись и среди казанцев.

Когда бревна легли под стеной в три слоя, князь Звенигородский, наблюдавший за всем происходящим из седла, распорядился:

– Патрикей, поменяй лучников на свежих, эти уже устали. Сейчас начнется самое интересное.

Небольшая заминка, и на берег выкатились возки с охапками хвороста – большущими, в полтора обхвата, но легкими. Хватая их и ими же прикрываясь от опасности, холопы побежали к стене, быстро набрасывая растопку к валу поверх бревен. Защитники засуетились, стрелы засвистели чаще. Дружинники, как могли, прикрывали своих – стараясь сбить вражеских лучников и горожан с ведрами. А холопы бегали и бегали, быстро нарастив кучу почти до подножия бревенчатой стены.

– Факела! – кратко приказал князь.

В хворост полетело сразу несколько огненных шаров.

Людей с ведрами становилось все больше и больше. Многие падали, получив двуперую стрелу в плечо или голову, иные успевали выплеснуть кадку наружу, по большей части попадая на верхние бревна стены и лишь немного вниз. Хворост же, сухой до невесомости, полыхнул стремительно, жарко, вырастая в языки пламени, достающие выше башни. Пламя оказалось таким, что попятились даже лучники. Защитники города кинулись спасаться, отбегая к соседним укреплениям и молясь небесам об спасении.

Однако боги оказались на стороне русской дружины – вскоре стена занялась, языки пламени взметнулись еще выше, бревна начали трещать и выворачиваться, огонь пополз в стороны.

– Отлично, – кивнул юный князь. – Вяжите штурмовые лестницы. А пока… Пока можно перекусить.

Он повернул коня и во главе сверкающей броней свиты поскакал по слободским улицам.

Башня полыхала почти два дня. Сперва – почти белым ярким пламенем, потом – синими язычками над осевшей черной грудой. Жар от пожарища стоял такой, что казанцы и не пытались к нему приблизиться, а в реке протаяла большая полынья, в которой покачивались длинные почерневшие бревна. Однако ко второму дню пепелище начало остывать, вода подернулась льдом, а за ночь и вовсе превратилась в толстую прочную корку, дополнительно укрепленную вмерзшими в реку лесинами. И именно по ним на рассвете дружинники пошли на штурм, неся тяжелые и широкие лестницы, связанные из бревен, со ступенями из слег и оглоблей. Лестницы очень тяжелые – но зато оттолкнуть их от стены или вала защитникам города было просто невозможно.

Опытные холопы хорошо знали свое дело. Под прикрытием плотного ливня стрел они быстро вскарабкались к еще дымящимся остаткам башни. Первые из атакующих прикрывались щитами, задние – тыкали поверх первого ряда пиками во все, что шевелится. На гребне вала и те, и другие сомкнулись в плотный строй – и ударили в устроенные поперек улиц завалы.

Весьма шаткие укрепления по сравнению с уничтоженными стенами…

Юрий Дмитриевич вмешиваться в эту слаженную воинскую работу не стал. Имея под рукой больше воинов, нежели в городе имелось жителей, включая женщин и детей, – он не сомневался в успехе штурма ни на единый миг.

– Патрикей! – окликнул юный воевода дядьку, из воспитателя уже давно превратившегося в помощника по ратным делам. – Передай князьям и знатным боярам, чтобы не спешили на развлечение. Пусть снаряжаются для битвы и поднимаются в седла. Я жду их на Волге напротив стен.

Князь Звенигородский не поднимал тревоги, а потому знатные воины подтягивались на волжский лед под его стяг без спешки, поглядывая на Казань и пытаясь угадать, что именно сейчас творится за его стенами. Восемь сотен одетых в железо всадников – в пластинчатых бахтерцах и юшманах, в сверкающих чешуей куяках. Все – в остроконечных шлемах с кольчужными бармицами, большинство – с личинами, покамест поднятыми наверх. Копья и щиты в руках, сабли и шестоперы на поясах, топорики и палицы на луках седла.

– Зачем звал, Юрий Дмитриевич? – задорно поинтересовался юный князь Иван Пронский, безусый, рыжий и кареглазый.

Впрочем, большинство бояр, отозвавшихся на призыв Звенигородского князя пощипать Орду, были столь же молоды. Лет двадцать – двадцать пять. Те, кто старше, опытнее, мудрее,ослушаться воли великого князя не рискнули.

Великого князя Василия Дмитриевича! Возрастом в те же самые двадцать четыре года…

– И правда, чего паримся, княже? – поинтересовались еще несколько воинов.

В качестве ответа Юрий Дмитриевич потянул правый повод, поворачивая вдоль реки, поставил копье подтоком на ступню, возле самого стремени, и поскакал вниз по Волге.

Сотни тяжелой конницы двинулись следом, заставляя толстый лед гудеть и похрустывать.

Так, в мерной походной скачке, прошел час, полтора. Небольшой изгиб реки – и внезапно все увидели впереди темную качающуюся массу.

– Геть! – юный князь торопливо опустил посеребренную маску с широкой золотой улыбкой и дал шпоры коню.

– Гей, гей! – вслед за ним стали разгоняться и остальные воины.

Татар было больше раз в пять. Но это были степняки на низкорослых кобылках, в ватных халатах, и меховых треухах – против одетых в железо воинов на породистых аргамаках.

– Гей, гей, гей!!! – разгоняясь в атаке, кованая рать опустила копья.

Татары дружно зашевелились, крутясь в седлах, серое облачное небо потемнело от взметнувшихся ввысь сотен стрел. Бояре поспешно вытянули вперед щиты, защищая острым и длинным краем «капельки» лошадиные головы. Самим воинам в прочной броне бояться легких наконечников было нечего.

Дробным стуком прошел смертоносный стальной дождь, оставив на многих щитах длинные деревянные палочки с оперением, с десяток скакунов все-таки сбилось с шага, несколько всадников полетело через их головы на лед. Но всей дружины подобная мелочь остановить не смогла.

– Ур-ра-а!!! – закричал Юрий Дмитриевич, во весь опор мчась во главе конницы, крепче сжал ратовище рогатины и сгруппировался перед сшибкой.

Своего татарина он не увидел – только круглый щит с красным крестом, с золотистым умбоном в центре и опушкой из лисьего меха по краям. Князь наметился в нижний край, чтобы вогнать копье врагу в живот – но от сильного удара, едва не вывихнувшего плечо, деревяшка разлетелась надвое, а степняк просто кувыркнулся из седла, забавно взмахнув руками. Юрий Дмитриевич перевел острие рогатины на ворога во втором ряду, однако его высокий аргамак налетел грудью на морду низкорослой степной лошадки, поднял ее на дыбы и опрокинул, перемахнул препятствие. Юный воин на миг потерял хватку, но тут же спохватился, крепко сжал оружие, нацелился на нового врага – но тот уже сам разворачивал коня, шарахаясь к берегу, прочь с пути тяжелого русского всадника.

Битва закончилась в считаные мгновения. Звенигородская дружина не победила – она просто раскидала вражескую армию, стоптав не больше трех десятков татар из примерно трехтысячной лавы. Степняки шустро прыснули в стороны, как цыплята при виде коршуна, собрались обратно чуть ниже по течению и теперь кричали обидные слова и грозили кулаками с безопасного удаления. Их колчаны опустели еще перед первой сшибкой – так что оскорбления остались их единственным оружием. Кидаться с легкой пикой и сабелькой на покрытых железными пластинами и кольчужным плетением воинов, сидящих на высоких скакунах, – таковых дураков среди степняков не нашлось.

– Как ты узнал, Юрий Дмитриевич?! – подняв личину, подъехал к юному воеводе князь Пронский. – Откуда ты проведал про сих татар?

– Не знаю, – пожал плечами Звенигородский правитель. – Как-то нутром почуял. Коли на глазок прикинуть, то ныне аккурат то время, чтобы к Казани подкрепление из ближних городов подошло. Вестимо, его мы и разогнали.

– Еще не разогнали, Юрий Дмитриевич, – кивнул в сторону степняков князь Пронский.

Татары крутились в отдалении, кричали, размахивали саблями и грозили пиками. Их было сильно больше, вполне могли бы дружинников и окружить… Однако берега Волги поросли густым кустарником и чуть дальше – густым ольховником пополам с березами, да вдобавок были высоко завалены снежными сугробами. Со льда – не свернуть, не обойти.

– Наши лошади резвее. И выносливее. – Юный воевода вскинул острие рогатины к небу, подтоком поставил на ступню у стремени. – Вперед!

Князь Звенигородский дал шпоры коню, переходя на широкую рысь.

Остальные князья и бояре последовали его примеру, на ходу перестраиваясь. Те, кто оставался с копьями,смещались в первые ряды. Потерявшие главное оружие в первой сшибке – отступали в задние.

Татары тут же примолкли, повернули лошадей и кинулись прочь.

Да только куда зимой всаднику с реки деться-то?!

Погоня продолжалась весь день. Аргамаки были резвее – но и всадники на них несли снаряжения на два пуда больше, нежели степняки, имеющие только лук, халат да пику. Посему погоня шла примерно на равных. Дружина мчалась в сотне саженей за рыхлым татарским воинством, постоянно теряющим своих людей. Не все беспородные лошадки выдерживали столь долгую скачку. Иные замедляли шаг и отставали, иные просто падали в густой кровавой пене – татары соскакивали с них, кидались к берегу, шустро забирались в заиндевевший кустарник. Их никто не трогал – бояре не хотели сбиваться с рыси и терять драгоценное для погони время.

Предместья Булгара показались впереди неожиданно – еще задолго до вечера. Слободы, высокие бревенчатые стены, боевые башни. На сей раз татары заметили врага вовремя – ударили в набат, собрали на стенах лучников. Впустили в крепость своих измученных воинов и закрыли ворота, подняли мосты.

Звенигородская дружина, уставшая не меньше врага, медленно растеклась по улочкам.

Слободы оказались пустыми – их обитатели заблаговременно спрятались в твердыне, забрав все, что было ценного, и уведя с собою скот. Однако по дворам осталось изрядно стогов сена, во многих местах имелись колодцы, кое-где по амбарам валялось понемногу зерна, а в погребах – репы и брюквы. Посему вымотанных донельзя скакунов воины благополучно и напоили, и накормили, и отдыхать поставили под навесами, спасая от ветра и возможного снега.

Ратное дело, оно такое: коли конь сыт и бодр, значит, все хорошо. А воин дня три-четыре и поголодать может, с него не убудет.

Два дня Юрий Дмитриевич со товарищи бессмысленно кружил вокруг Булгара, смотря через ров на высокие стены, – а затем к городу подошли двадцать сотен холопов под рукой дядьки Патрикея.

– Люди сказывают, княже, – найдя в одной из изб хозяина, поклонился пожилой холоп, – Казань разграбили хорошо. Четырнадцать тяжелых обозов в Нижний отправили, больше добро уже и складывать некуда. Обогатились все, за что тебе почет, и уважение, и молитвы благодарственные. Пора и честь знать. Домой надобно возвертаться, покуда Орда с силой не собралась и в ответ не ударила!

– Людям передай, Пафнутий, – ответил юный воевода, невозмутимо чистящий ножом репу, – глупо в таковую даль ради одной Казани переться. Раз уж пришли, разгуляться надобно от души.

Он порубил очищенный клубень на четыре дольки, покидал в рот, прожевал и закончил:

– Да и надоело мне на одной брюкве третий день сидеть. А в Булгаре, люди сказывают, инжиром да финиками все амбары полны!

Штурм богатого торгового города Юрий Дмитриевич провел без хитростей, старым как мир дедовским способом: с помощью туров. Это означало, что, соорудив из слободских заборов и кровель высокие навесы, холопы под их прикрытием вышли на лед, к самым стенам, и сразу в трех местах стали собирать срубы из раскатанных на бревна окрестных домов.

Татары отбивались, как могли: сбрасывали вниз валуны и громадные чурбаки, большие кувшины с горящей смолой и маслом, метали копья и стрелы. Русские лучники пытались им помешать, стоя прямо на берегу замерзшего рва и пуская стрелы во все, что мелькало между зубцами или в бойницах башен.

К ночи булгарцам удалось-таки зажечь один из навесов, после чего занялось и собранное под ним снаряжение. Однако в двух других местах у осаждающих получилось сделать на срубы тройной накат, после чего навесы стали не нужны – толстые бревна выдерживали без особого урона даже удары камней, не говоря уж о всяких пустяках вроде стрел и копий. Теперь спасти горожан могли бы только пушки…

Но, увы, после пяти разбойничьих набегов за последние двадцать лет – подобного сокровища в Булгаре больше не осталось. Изобретатели артиллерии не имели в своем городе ни единого тюфяка!

От горшков с горючими жидкостями и охапками пылающего хвороста звенигородские воины щедро залили штурмовые срубы водой из пробитых тут же прорубей, закидали мокрой дранкой и соломой… Потом опять полили, закидали и снова полили, наращивая ледяной панцирь до толщины в локоть. И в это же самое время в стоящих вплотную к земляному валу срубах нападающие в полной безопасности вовсю продолжили штурм – разрывая укрепление кирками и лопатами.

Новым днем татары попытались предотвратить неминуемую катастрофу: отворили сразу трое ворот и совершили вылазку, яростно набросившись на вкопанные перед мостами частоколы, за которыми сторожили проход пешие холопы. Иные из булгарцев, набросив поверх тына длинные жердяные помосты, забегали на укрепление и прыгали вперед, в самую гущу русских дружинников, прямо на пики и мечи, сражаясь с храбростью, достойной лучшего применения. Иные – соскальзывали в ров и бежали по льду, вступая в схватки с бросающимися наперехват врагами. Здесь битва превратилась во многие десятки отдельных поединков под ливнем стрел – со стен крепости и с берега рва лучники всячески пытались поддержать своих бойцов.

Однако при всей отчаянной доблести горожан осаждающих было многократно больше, да и снаряжение княжеских холопов заметно превосходило оружие ордынских стражников. И потому прорваться к осадным срубам булгарцы нигде так и не смогли. После долгой жаркой схватки звенигородские дружинники хотя и с серьезными потерями, но перебили большую половину храбрецов, а остальных, выдохшихся и израненных, заставили отступить обратно в крепость.

В срубах потные от работы землекопы так и не узнали о случившейся буквально в считаных шагах жестокой сече. Их оружием были кирки и лопаты – и к вечеру осаждающим удалось добраться до вкопанных в толщину земляного вала дубовых кит и опорных свай, а потом и подрыться под них. За ночь они перенесли сюда из слободы целые поленницы дров, запалили – и на рассвете из-под двух крепостных башен, прямо из земли, повалил густой белый дым. К полудню оттуда вырвалось пламя – и укрепления стали разваливаться, ухаясь в огненную пещеру.

Земляной вал трескался и осыпался, выдыхая снопы искр, весь остаток дня – а затем всю ночь пугал людей адовым видом и жуткими звуками, похожими на громогласные вдохи и выдохи. Утром же одетая в железо дружина поднесла штурмовые помосты и прямо по раскаленной земле ринулась в город сразу через оба пролома…

Победители грабили Булгар пять дней, отправив вверх по реке полтора десятка обозов с собранным добром и захваченными невольниками, после чего Юрий Дмитриевич повел дружину на Жукотин, оказавшийся и вовсе беззащитным, – после недавних набегов ушкуйников город еще не успел восстановить своих укреплений. От Жукотина звенигородская дружина двинулась на Сивар, каковой взяла штурмом всего за неделю и дочиста разорила, а затем повернула к семибашенному Джуке-Тау, в котором и встретила весеннее половодье.

Большая вода принесла в Булгарский улус несколько ладей с боярскими дружинами – постоянно идущие в Нижний Новгород обозы с богатой добычей заставили очень многих знатных людей перемениться во взглядах и забыть о запрете великого князя воевать с Ордой. И самое главное – на кораблях приплыли пузатые железные пушки, каковые из-за их тяжести было невозможно возить на санях. С артиллерией и заметно подросшей размерами дружиной Юрий Дмитриевич с легкостью взял Текарь, а затем осадил богатый и многолюдный Ак-Кирмен, на взятие какового пришлось потратить почти месяц, после чего обрушился на крепости Ашлы и Сабы.

На сем прикамские ордынские города закончились.

Многочисленное русское воинство заговорило о возвращении домой – ибо взятая в Булгарском улусе добыча давно превышала все самые смелые мечтания, а достигнутые победы превосходили все прошлые успехи, каковые только сохранились в людской памяти, вместе взятые.

Но князь Звенигородский, ни с кем не советуясь,внезапно повернул свою дружину вверх вдоль реки Зай, в глубину ордынских земель, в сторону совсем уже недалекой отсюда степи. И все прочие отряды – даже пешая судовая рать! – послушно двинулись за ним. Бояре и князья, старосты и простые боярские дети успели понять, что ратная удача буквально влюбилась в Юрия Дмитриевича. А значит – впереди его ждут новые победы и новая добыча.

А кто в здравом уме станет отказываться от лишнего прибытка?

Три дня многотысячная рать поднималась через жаркие сухие земли. Ее скорость определялась скоростью лодок с припасами, каковые медленно ползли на бечеве против течения. Сия неспешность похода коннице оказалась только на руку – отряды разошлись далеко в стороны и по полдня паслись на ближних лугах и хлебных посевах. Увы – но у медлительности имелась и обратная сторона. Весть о наступающем враге успела разбежаться по окрестным улусам – и на четвертый день звенигородская армия увидела в десятке верст впереди многочисленные костры. Это заяцкие татары успели собрать армию и заступить русской коннице дорогу к городу Акташу.

Место для битвы выбирали степняки и сделали сие с умом, выстроившись между излучиной реки и березовой рощей, обезопасив себя с одной стороны глубоким омутом, а с другой – непроходимыми для конницы зарослями. Для наступления оставалась только одна возможность: бить врага в лоб.

На рассвете князь Юрий Дмитриевич собрал у своего вымпела воевод всех дружин и отрядов. Но вовсе не для совещания. Юный полководец не спрашивал совета – он отдавал приказы:

– Слушайте меня, князья и бояре! – обвел он взглядом одетых в броню мужей. – Нас ныне тысяч семь примерно, татар больше вдвое. Посему действовать надобно заедино. Бить крепко, одним ударом! Как я свою пику опущу, все разом на ворога и скачем. Но главная тяжесть на тебя ляжет, старшина! – обратился он к низкорослому, но широкоплечему бородачу Солоду – нижегородскому кормчему, какового судовая рать почитала меж собою за старшего. – Когда кованая рать в атаку пойдет, вы следом бегите, и сколько сможете, не отставайте.

– Сделаем, княже, – согласно кивнул кормчий.

– Тогда по коням! – приказал юный воевода и направился к удерживающим его аргамака холопам.

Примерно с полчаса русские дружинники съезжались воедино, вставая стремя к стремени в один общий строй. Выехавший чуть вперед князь Звенигородский осмотрел сверкающие начищенной броней ряды – и указал рогатиной на врага.

Кованая рать двинулась вперед. Сперва шагом, затем рысью, а в трехстах саженях от врага перешли на галоп. Многие тысячи копыт тяжелых коней, несущих одетых в железо всадников, мерно били в землю, и оттого она стала ощутимо дрожать и грозно гудеть на добрую версту окрест – и из рощи взмыли в воздух испуганные птицы, а вода на реке покрылась мелкой стоячей рябью.

Татары вскинули луки – и воздух тоже загудел, зло зашипел стрелами, заставляя потемнеть самое небо. Бояре прикрыли лошадиные морды щитами и опустили копья.

Когда до сшибки остались последние мгновения, степная конница спрятала луки и тоже выставила пики, прикрылась щитами.

– Ур-ра-а-а!!!

Копья ударили в щиты и тела, пики вонзились в тополиные «капельки» и заскрежетали по пластинам брони, тяжелые высокие аргамаки навалились на низкорослых степных лошадок – просто опрокидывая, сминая их своей грудью и сметая скоростью, стаптывая первые ряды легкой татарской конницы.

Степняки попятились, потом еще, дрогнули – и стали отходить. А потом и поворачивать, спасаться.

– Ур-ра-а!!! Геть, геть, вперед! – боярская конница, теряя копья, взялась за сабли, воздух засверкал жаждущей испить кровушки булатной сталью. – Бей их, гони!!! За Ю-юрия-я!!!

Радостный клич не смогли поддержать только пехотинцы судовой рати, бегущие позади лошадей с тяжелыми щитами и копьями, причем многие еще и в железной броне.

Между тем кованая рать уже смела татар со своего пути, гнала их в степь, рассыпаясь из плотного строя в широкую рыхлую массу.

Пехотинцы, тяжело дыша, миновали излучину, побежали дальше – безо всякой надежды куда-то поспеть, однако же выполняя княжеский приказ.

– Татары-ы-ы-ы!!! – неожиданно завопили крайние воины.

Старшина Солод глянул туда – и увидел многочисленную конницу, что во время сечи таилась за рощей, а теперь поднялась в стремя, чтобы ударить в спину увлекшимся погоней русским боярам.

– Слава болотным духам, можно больше не бегать, – облегченно отер лоб бывалый вояка и громко закричал: – Стройся, ребята! Смыкайся, смыкайся быстрее!

Судовая рать легко и быстро повернулась навстречу врагу, вставая в ратный строй: щиты вперед, левый край деревянного диска кладется на плечо стоящего слева товарища, правый край держишь кулаком сам; рогатину упираешь в землю подтоком, а острием направляешь вперед. Второй ряд выставляет свои копья над плечами первого.

В считаные минуты поперек окровавленного поля вытянулась ощетинившаяся острыми стальными наконечниками прочная деревянная стена, каковую и тараном пробить непросто, не то что лошадью!

Добровольно нанизываться на рогатины степняки не стали – взялись за луки, проносясь вдоль пешего строя и выцеливая ратников. Дробно и часто застучали стрелы, тут и там послышались крики, стоны, местами пехотинцы стали падать.

Однако достать воина за щитом не так-то просто – из-за деревянного диска лишь глаза блестят да ступня иногда проглядывает. Посему стена, потеряв с десяток воинов убитыми и десятка два ранеными – осталась стоять все так же твердо и недвижимо, не пропуская степняков для удара.

Татары покрутились еще немного, грозя судовой рати копьями и саблями, постояли в стременах, вглядываясь вдаль, а потом… Просто и бескровно ушли. Ведь все стрелы, предназначенные для боярских спин, ныне уже торчали в щитах пехотинцев, а время для удара в тыл кованой коннице оказалось упущено. Притворное отступление главных уже давно превратилось в самое настоящее – и догонять ушедшую далеко вперед русскую кованую рать стало бесполезно.

Через день после этой стремительной сечи глинобитные стены Акташа рассыпались под ударами гранитных пушечных ядер – и город пал к ногам захватчиков. Еще через неделю Юрий Дмитриевич взял город Мензель – а затем неожиданно развернулся и пошел на Булгарский улус изгоном. Причем – со стороны степи, откуда местные жители не ждали никакой опасности. Многотысячная армия рассыпалась на маленькие отряды, каковые скакали подсохшими лесными дорожками и приречными тропами, пытаясь добраться до самых дальних, потаенных кочевий и поселков, и вплоть до отдельных заимок и стоянок – выискивая спрятанные стада и отары, людские схроны и тайники. И в этом последнем набеге хуже всех пришлось немногочисленным счастливчикам из Казани и Булгара, пересидевшим беду где-то в стороне от города. Бедолагам, решившим, что беда осталась позади и можно вернуться к родным порогам, откопать клады, вскрыть тайники, и начавшим восстанавливать дома и хозяйство – и внезапно вновь увидевшим на своем пороге хорошо вооруженных чужаков.

– Ну и что? – спросил у свиты юный князь Юрий Дмитриевич, властитель Звенигородский и Галицкий, натянув поводья верного аргамака на песчаной отмели у слияния полноводной реки Камы и еще более полноводной Волги. – Где же та обещанная моим братом Василием стотысячная армия большой Орды, каковой нам всем надобно жутко бояться и постоянно пред нею трепетать? Почему за весь год я так и не нашел здесь врага, с которым было бы не стыдно скрестить свой острый меч?

* * *

Как раз в это самое время отборные сотни-кошуны непобедимого Тамерлана, по прозвищу Железный Хромец, гнали остатки наголову разгромленной в битве на Тереке гигантской армии Тохтамыша через пересохшую ногайскую степь. Гнали до тех пор, пока не оказались среди густых рязанских лесов. Уткнувшись в Елец и поняв, что оказались в землях совершенно чужой, незнакомой державы, населенной людьми, которые говорили на незнакомом языке, – кошанцы немного пограбили местных обитателей – как же без этого? – и повернули назад.

Тохтамышу повезло. С жалкими остатками своего воинства он все-таки смог хитрым маневром оторваться от преследования – царь Волжской и Заяцкой Орды повернул на запад, в противоположную от Сарая сторону, чего его враги никак не ожидали. Тохтамыш сбежал в Литву, бросив свою громадную державу на произвол судьбы.

15 сентября 1395 года

Москва, Кремль

Торжествующий колокольный звон катился по столице, выхлестывая далеко за ее пределы, ко всем обителям и деревенским звонницам на два дня пути окрест. И точно так же – на два дня пути во все стороны – гулял и веселился весь честной народ. Столы стояли прямо на улицах, накрытые где скромно – рубленой капустой, яблоками, солеными грибами, мисками с брусникой и сладкой, как девичий поцелуй, владимирской вишней; где побогаче – с пирогами и соленой рыбой, пастилой и ревенем, но везде – с полными бочонками хмельного меда, ячменного пива и браги.

Веселись, Москва! Веселись, весь народ русский! Татарской Орды больше нет!!!

Несчитанная добыча, неисчислимый полон, рассказы о сотнях городов и весей, дочиста разоренных у врага, многие тысячи внезапно разбогатевших ратников – ныне щеголяющих в бархатных штанах и парчовых кафтанах и орущих хмельные здравицы непобедимому воеводе, храбрейшему и умнейшему князю Юрию Звенигородскому!

Столы стояли в деревнях, столы стояли на московских перекрестках, и уж само собой – ломились от яств столы в Большом Великокняжеском дворце.

– Мой брат, бояре! Это мой младший братишка!!! – крепко обнимал веселого юношу великий князь Василий Дмитриевич. – Всю Орду великую на одну ладонь положил, а другой прихлопнул! Любо Юрию! – поднял кубок правитель Москвы. – Любо славному сыну рода Ярославичей!

– Любо! Любо! Любо! – восторженно подхватили сидящие за столом бояре, вскидывая ковши и кубки над головой: – Слава князю Звенигородскому!

Праздничный пир длился уже не первый час, и мужчины успели изрядно расслабиться, разогреться, многие поснимали тяжелые шубы, иные скинули ферязи. И даже за опричным столом братья сидели в блестящих атласных рубахах, без ферязей и оплечий, а великая княгиня сбросила белоснежный плащ, пушистый от собольего меха, на спинку трона.

После невероятного, просто потрясающего разгрома Орды и разорения почти что всего побережья Камы одной лишь звенигородской дружиной – Василий Дмитриевич более ужо не вспоминал о былых своих советах сидеть тихо в стороне от походов и баталий, о многолюдности и непобедимости южных стран, о том, чтобы предоставить злобным соседям возможность самим перегрызть друг другу глотки. Он говорил только о победе, о крепости русской булатной стали в руках настоящих воинов и о том, сколь отважные и решительные витязи рождаются среди потомков великого князя Ярослава Всеволодовича!

Бояре и князья пили за победу, за добычу, за новые походы и удачи. За славу и успех. И само собой – за юного князя Юрия Звенигородского, достигшего столь невероятной победы в свои малые двадцать лет. Многие мужи даже возвеличивали его над великим Александром Невским, тоже побеждавшим в восемнадцать… Вот только разве можно сравнивать разгон мелкой шведской шайки с разгромом великой Волжской Орды?! Победу над крестоносцами в порубежной стычке – и захват в одном решительном походе четырнадцати богатых городов и возвращение с несчитанной добычей?

И потому раз за разом поднимали тосты бояре и пили за здоровье победителя хмельной стоячий мед и пряное немецкое вино:

– Слава Юрию Дмитриевичу! Любо юному воеводе! Долгие лета лучшему из Ярославичей!

Радостный, уже изрядно захмелевший великий князь и не думал обижаться на подобные слова – он тоже пил под эти возгласы и желал юному брату долгие лета и новые победы!

Хотя, с другой стороны, не столь уж и «юному». Ведь разницы меж Василием и Юрием было всего три года. Огромное различие, когда тебе двенадцать, и не особое – когда двадцать с небольшим. В тридцать – так и вовсе ровесниками можно будет считать!

– За избавление от напасти татарской, бояре! – снова и снова звучало над столами.

К вечеру многие гости уже начали уставать, отходить от угощения, приваливаясь к стене на стоящих под окнами лавках, а то и вовсе вытягиваясь во весь рост, подгребая под голову лежащие тут и там шубы и ферязи, накрываясь другими.

Великая княгиня Софья тоже изрядно захмелела и развеселилась, проникнувшись всеобщей радостью, – однако она была у себя дома. Да и пила не так рьяно, как мужчины,и потому ввечеру удалилась с полным достоинством, позволив кравчей накинуть себе на плечи соболий плащ и поклонившись гостям. Чего, впрочем, никто из бояр не заметил. Даже сам великий князь, крепко обнимающий князя Звенигородского и что-то ему оживленно рассказывающий!

Юрий Дмитриевич согласно кивал и прихлебывал вино. Слышал он при том хоть что-нибудь из слов брата али нет – неведомо.

Когда Софья Витовтовна снова заглянула в пиршественную палату поздним утром нового дня – там практически ничего не изменилось. Многие бояре сидели за угощением, кушая и негромко переговариваясь, выпивая уже без общих тостов. Многие спали. Многие клевали носом или возвращались к общему веселью. И даже братья-Дмитриевичи все так же обнимались наверху за опричным столом.

Великая княгиня величаво кивнула всем гостям, слегка улыбнулась и тоже подсела к братьям. Позволила кравчей налить в кубок и в небольшую стопочку красного вина, подождала, пока княжна Троекурова отпробует угощение, а уже потом с огромным наслаждением осушила свой бокал – после вчерашнего застолья Софья чувствовала себя все-таки не очень хорошо.

Однако после вина ей очень скоро стало легче – и великая княгиня осушила еще кубок. А затем и третий – хотя третий, наверное, был уже лишним, ибо после него у женщины закружилось в голове. Однако мир сразу стал светлее, бояре показались уже не столь квелыми и скучными, а их разговоры стали интересными.

– И вот несешься ты на них, – азартно рассказывал Юрий, – и метишься копьем, и удар, и удар, и удар… И все мимо, Карачун меня заледени! Ну вот прямо как во сне, веришь?! Ни одного! Ты веришь, брат, ни единого татарина не зацепил за всю битву! Колю во все стороны, рублю во все стороны, и ни на ком ни единой царапины! Ну вот ты в подобное поверишь?! Точно тебе сказываю, все как во сне!

– А я всего минуту в битве пробыл… – вспомнил Василий. – Даже того меньше… Сошлись, ударились… Треск, грохот… И все. И опосля чуть не месяц пластом провалялся… И шрам на всю жизнь, на память.

– Так давай еще попробуешь, братишка! – оживленно ударил великого князя в плечо младший брат. – У тебя, вон, митрополит с архиепископом[22] насмерть воюют, кровь ручьем течет, ушкуйники по Заволочью шастают, князь рязанский бунтует. Мы что, войны хорошей для тебя не найдем?!

– Не княжье это дело, у костров походных бока пролеживать, – устало откинулся на спинку трона Василий Дмитриевич. – В большой державе хлопот не счесть. Подати, дороги, пошлины, мельницы, железо. Пока горят горны и куют молоты, казна наша пополняется и сим трудом сила наша растет. Да еще зелье огненное для пищалей и тюфяков… Стреляют они знатно, да токмо и порох сжирают, как слоны капусту. Не напастись! За сими делами догляд постоянный надобен. Не отлучиться.

– Да ладно тебе, братишка! Рогатину в руку взять, саблей в сече помахать куда как веселее, нежели за зайцами по лугам гоняться!

У великой княгини кольнуло в груди. Она опять, словно вчера, увидела перед собой того юного Василия, которого когда-то полюбила, – лихого, отважного, безрассудного, но все равно удачливого. Но сим сказочным принцем ей вдруг померещился вовсе не правитель, обмякший в кресле, а плечистый юноша в алой атласной рубахе, опоясанный шелковым кушаком, и с золотым кубком, украшенным самоцветами, в руках.

Женщина поежилась – и протянула кубок в сторону кравчей:

– Что-то в горле сегодня пересохло… – пожаловалась великая княгиня.

– Горожане татарский двор ломают! – неожиданно закричал кто-то из дверей.

– Как ломают, почему? – зашевелились бояре, но им никто не ответил.

– Ломают? Почему? – заинтересовалась и Софья Витовтовна.

– Так пошли посмотрим! – легко предложил князь Юрий, опрокинул кубок в рот и поднялся, подхватил с подлокотника ферязь. – Вась?

Но великий князь опустил веки и тихонько посапывал.

Софья подумала, тоже допила вино и встала:

– И правда интересно.

В обширной палате поднялись со своих мест еще несколько гостей – но большинству до городских событий было уже совершенно все равно.

На улице оказалось на удивление тепло. Правда, с небес сыпалась освежающая морось – но после душной пиршественной палаты это стало истинным наслаждением.

Впрочем, князь Звенигородский накинул на плечи и застегнул коричневую, подбитую рысью ферязь. Похоже, что ему, наоборот, показалось зябко.

Как ни странно, великого победителя Орды никто не узнал. Куда больше бегущих мимо крыльца людей интересовал шум, доносящийся из-за Архангельского собора. Треск, крики, ржание и грохот, словно бы там ломали ворота. Юрий Дмитриевич и Софья Витовтовна спустились по ступеням, прошли по мощенной дубовыми плашками мостовой.

Было немного непривычно идти через Кремль вот так, неузнаваемыми, без свиты и без почтительных поклонов вокруг. Двухдневный всеобщий пир изрядно затуманил головы всему городу – и хмельные смерды перестали замечать все вокруг, вообразив себя соучастниками победы и желая хоть как-то отметиться в окончании войны.

Обойдя церковь, великая княгиня и победитель Орды попали в гущу плотной шумной толпы, пьяной и веселой, совершенно счастливой, вопящей во все горло:

– Ломай все к лешему горбатому! Гони басурман из города христианского! Сноси все татарское, дабы следа не осталося! Лучше мы церковь крестовую на его месте поставим![23]

Где-то там, впереди, что-то творилось – шумное, радостное, решительное. Но что именно – разглядеть из задних рядов было совершенно невозможно. И пропускать вперед княгиню и князя никто из столпившихся москвичей не собирался.

– Я знаю, откуда видно! – толкнула юного спутника Софья и повернула обратно.

– Откуда? – поспешил за ней Юрий Дмитриевич.

– Княгиня Евдокия, матушка твоя, церковь возле своего терема построила. При ней звонница, – ответила Софья. – Нас пропустят.

Как оказалось, во всеобщем хмельном празднике храм Вознесения стоял и вовсе без присмотра. Великая княгиня, часто бывавшая здесь вместе с Евдокией Дмитриевной, уверенно прошла через сумрачный собор, свернула в боковой придел, провела спутника через коридор. Они оказались в крохотной комнатке, вдоль стены которой поднималась узкая крутая лестница. Первый пролет, второй – князь и княгиня оказались в комнатке с большими окнами. Еще два – они попали в комнатку с большими просветами на все стороны и с большим колоколом посередине. Два пролета – очередная конурка встретила гостей десятком маленьких колоколов на трех перекладинах. Еще два – и они попали в совсем крохотную светелку с маленькими окошками и вовсе мелкими колокольчиками.

– Смотри! – встала у окна Софья и указала вниз.

Там, возле Фроловской башни, толпа раскачивала тын Ордынского двора, выдергивая из земли толстые колья, снимая створки ворот. Москвичи выкидывали что-то из амбаров, суетились на крыльце и под стенами, а самые активные забрались на крышу и отдирали там черный, пропитанный дегтем, кровельный тес.

– Они и вправду решили раскатать его по бревнышкам, – князь Звенигородский встал у Софьи за спиной, и его слова прозвучали женщине в самое ухо.

– Зачем татарам двор, если Орды больше нет? – усмехнулась великая княгиня.

– Мы избавились от нее… – согласился Юрий.

– Это ты избавил нас от Орды, – повернула голову Софья, и ее губы поневоле скользнули по щеке юного победителя, перевернувшего своим мечом все здешнее мироустройство.

Это была случайность. Чистая случайность. Но Юрий тоже повернул голову, и их губы сомкнулись.

Случайно.

Только хмельная дымка в голове женщины могла объяснить то, что мысленно она на какой-то миг оказалась в объятиях сказочного несокрушимого витязя, о котором столь долго мечтала – и потому не попыталась отпрянуть. И только густой хмель в разуме Звенигородского князя мог объяснить то, что победитель всех и вся вообразил, будто имеет право еще на одну маленькую победу.

Случайный поцелуй затянулся – и дальше, и дальше, став страстным и затяжным. И очень быстро превратился во множество таких же жадных, малых поцелуев, которыми юный князь начал покрывать подбородок женщины, ее шею, щеки, веки, глаза. Софья же, положив ладони ему на плечи, совсем забыла оттолкнуть великого героя, и словно бы таяла в этих ласках, и слабела, млея и теряясь, отдаваясь сильным рукам, страстной воле, желаниям самого лучшего мужчины всей обитаемой ойкумены. Княгиня горела и обжигала, взрывалась и тонула в сладком омуте, раскачивалась на волнах наслаждения, взмывала ко вспышкам света и снова рушилась во мглу, пока силы окончательно не покинули несчастную женщину и над нею не сомкнулась мягкая бархатистая мгла…

Когда Софья проснулась, она поняла, что лежит на полу крохотной светелки, полуобнаженная, на собственном плаще, прикрытая теплой рысьей ферязью, рядом с вовсе обнаженным мужчиной.

– Вот проклятье! – резко приподнялась она. Одной рукой великая княгиня прикрыла грудь, другой схватилась за голову, огляделась и снова выдохнула, пытаясь спрятать страх: – Громовые небеса, это что же оно теперь будет? Юра-Юра, как же так? Что же это мы с тобой сейчас наделали?

Русь XIV века

Опыт исторической реконструкции

Князь Юрий Дмитриевич Звенигородский, Галичский, Рузский и Вятский

Там, где травы были густы,

Растоптал Токтамыш цветы,

Вторгся в страну, ему вослед,

Князь-урус, рыжий, как лис,

С бородою обросшим ртом.

Разорил он, разграбил наш дом,

Наш священный город Булгар,

И ему подчиненный Сивар,

И высоковратный Казан,

Джуке-Тау над гладью речной

И Сабы в глубине лесной,

И земель Ашлы закрома, —

Он спалил, сломал все дома.

Отбирал он кожу, сафьян,

Загребал лопатами хан

Множество монет золотых.

Разгромил во владеньях моих

Он четырнадцать городов,

Превратил их в пепел и дым.

Как же после беды такой

Мне, Будай-бию, не стать седым?

Выше приведены не просто красивые стихи. Это фрагмент татарского эпоса «Идегэй», рассказывающего о вторжении князя Юрия Звенигородского в «Золотую Орду». Поход юного сына Дмитрия Донского стал для Волжской Орды настолько катастрофичен, что не просто перевернул страницу истории в отношениях двух государств, но и навеки впечатался в народную память, став частью древнего фольклора.

И при всем том, как ни странно, имя лучшего полководца древности историки старательно обходят своим вниманием. Возможно, именно потому, что все прочие знаменитые герои Средневековья смотрятся на его фоне бледными тенями. Юрий Дмитриевич не занимался святительскими подвигами и не увлекался политикой, он не стремился к власти, предпочитая покой и уединение в тихом далеком Галиче, стоящем далеко в Заволочье среди густых непроходимых лесов. И выезжал оттуда, только чтобы побеждать в военных походах. Всегда и всех, независимо от соотношения сил и без серьезных потерь. Такой вот малоизвестный исторический персонаж, походя перевернувший всю геополитику Средневековья.

Так что описанный в романе разгром Орды и странные отношения князя Юрия Звенигородского и Софьи Витовтовны вовсе не являются художественным вымыслом. Это есть не любимый никем из историков, но вместе с тем никем и не оспариваемый исторический факт.

Великий князь Василий Дмитриевич и его достославное хождение

История пребывания княжича Василия в столице Тохтамыша вызывает у историков и вовсе лютую ненависть. У многих исследователей буквально переклинивает разум от самого факта того, что святой князь Дмитрий Донской, победитель Куликовской битвы, – и вдруг отдал своего сына татарам в заложники! Поэтому в изложении большинства биографов данный эпизод жизни Василия Дмитриевича просто замалчивается. В других вариантах рассказываются побасенки о том, как одиннадцатилетний мальчик поехал послом (!) в Орду за каким-то ярлыком (?) и задержался там на несколько лет, а в иных биографиях княжича и вовсе занесло в лапы поганых татар неведомым образом, после чего он многолетне страдал в басурманской неволе, пока не был счастливо спасен то ли мадьярским князем, то ли князем литовским, то ли константинопольскими монахами (в различных версиях биографии варианты меняются).

Насколько правдивы все эти побасенки?

Давайте разберемся.

Прежде всего историкам неизвестно ни единого случая нападения Волжской Орды на русские земли. На Руси татары появлялись только и исключительно в качестве союзников русских князей в походах на внешнего врага (Федорчукова рать), либо чьими-то союзниками в междоусобных конфликтах (Неврюева рать, Дюденева рать и т. д.). Из чего понятно, что Орда с самого своего возникновения воспринималась на Руси как союзное государство. Ибо самый первый из Ярославичей – Ярослав Всеволодович стал великим князем именно благодаря союзу с Ордой. Все победы Батыя в русских землях всегда заканчивались одинаково: Ярослав Всеволодович получал в свое владение очередной покоренный удел, а татары уходили, не требуя взамен ни подчинения, ни даже дани.

Дмитрий Донской первым нарушил это вековое сосуществование, напав на Орду и отторгнув от нее Булгарский улус. Посему становится понятно, почему после восстановления прежних границ ордынцы впервые в истории вдруг потребовали от столь «подозрительного» союзника надежного заложника. Увы, но Дмитрий Донской в их глазах «утратил доверие». Что, конечно же, и сам он прекрасно понимал.

При всем при том очевидно и то, что княжич Василий отправлялся вовсе не в лапы врага, а к исторически дружелюбному соседу. Так что особо не рисковал. Сие подтверждается и дальнейшими отношениями Тохтамыша и Дмитрия Донского – никаких разногласий между ними больше никогда не возникало. Даже после бегства Василия из Орды Тохтамыш не высказал его отцу никаких претензий и не запросил иных гарантий миролюбия Москвы.

Насколько тяжким и «басурманским» было пребывание Василия в Сарае?

Чтобы понять это, нужно вернуться еще на сто лет назад и вспомнить биографию святого князя Александра Невского. Как нам известно из множества летописей, в 1261 году царь Сартак предпринял неудачную попытку обложить Русь данью и прислать на нее ордынских баскаков. Баскаков князья, естественно, вырезали, после чего князь Александр отправился в Орду. В силу странного совпадения сразу по его приезде царь Сартак бесследно исчез, смененный царем Берке, а знатный гость учредил в Орде православную епархию, ныне именуемую Крутицкой.

Как пишет иеромонах Леонид (Кавелин) в своем исследовании «История церкви в пределах нынешней Калужской губернии и калужские иерархи» (Калуга, 1876):

«По промыслу Божию, посетившему наше отечество несчастием, угодно было устроить так, что Православная вера наша находила себе покровительство в Золотой Орде, у потомков Чингиз-Хана, даже и тогда, как Берки-Хан, первый из Золотоордынских ханов принял православие. В его столице русское духовенство свободно отправляло богослужение и не было обложено податями; а достоинство Православной веры ограждалось ханским законом, осуждавшим на смертную казнь того, кто будет хулить сию веру».

Сиречь: христианство в Сарае находилось в почете и уважении безо всяких оговорок.

К этому можно добавить, что многие представители высшей ордынской элиты были православными. К примеру, ордынский царь Узбек (1283-1341), судя по сохранившимся документам, клялся в своих намерениях Богородицей, и кроме того, отдал свою православную сестру Коначку, в крещении Агафью, замуж за князя Юрия Даниловича. А нанятой князем Иваном Калитой для войны с Тверью и Новгородом ордынской армией командовал в 1337 году вполне себе православный темник Федорчук.

Кроме того, в архивах сохранились многие сотни ордынских ярлыков, направленных русским митрополитам. Оные сведены еще в XV веке в несколько летописных изводов и неоднократно публиковались в сборниках. И это на фоне того, что науке неизвестно ни одного (!) ярлыка, направленного русским князьям.

К этому можно добавить, что после эвакуации Сарайской епархии в Москву в середине XV века она по сей день остается для Православной церкви в привилегированном положении. С 1551 года Стоглавым собором Сарскому владыке предоставлено право временно замещать вдовствующую Первосвятительскую кафедру. С 1559 года епископ Сарский и Подонский возведен в достоинство митрополита с правом «блюстителя патриаршего престола».

Все вместе взятое наглядно доказывает, что Сарай XIV века мало напоминал «басурманский город». Он был намного православнее московской Руси – во всяком случае, на Руси за «хулу православной веры» никого не казнили. Все выглядело ровно наоборот: Москва XIV века относилась к Сараю скорее как к своей метрополии, нежели как к противнику. Так что Василий находился там, вне всякого сомнения, в привычном для приехавшего с Руси человека православном окружении: церкви, много священников, колокола и крестные хода.

Насколько сурово ордынцы относились к своему гостю?

Лучше всего это демонстрируют события 1400 года, когда темник Едыгей устроил на развалинах Орды переворот и захватил Сарай. Попробуйте догадаться, куда рванули спасаться от смертельной опасности сыновья Тохтамыша?

Правильно, в Москву, к другу детства, великому князю Василию!

И хотя Едыгей злобно требовал выдать себе законных наследников трона и даже начал из-за этого войну с Россией – Василий Дмитриевич Джелала ад-Дина с братьями ему не выдал. Из чего становится ясно, что «томление в неволе» позволило княжичу установить с ордынской элитой самые теплые отношения. Никаких страданий и унижений от местных сверстников его заложничество явно не предусматривало.

И наконец – чем княжич занимался в Орде?

Самый поверхностный взгляд на среднеазиатскую литературу того времени говорит нам о самой насущной в Средней Азии проблеме: школьном образовании. В этой теме отметились практически все азиатские ученые того времени, начиная от Авицены и абн-Руста и заканчивая Хаджаром ал-Хайтами и Мусой Хорезми.

Школы-мектебе стали активно распространяться на обширном пространстве от Египта до Алтая примерно с IX века нашей эры. В том числе, разумеется – и в нашей Средней Азии, и в нижнем Поволжье. Многие населенные пункты Ставрополья по сей день хранят древние «учебные» названия – Терекли-мектеб, Махмуд-мектеб, Тукуй-мектеб и прочие «мектебы». Посему нет никаких сомнений в том, что и в столице Орды учебные заведения тоже присутствовали в достаточном количестве. Так что в Сарае московский княжич наверняка попал в местное элитное учебное заведение – этакий «Оксфорд» XIV века.

Откуда спустя три года все-таки удрал…

История «спасения» княжича Василия всеми биографами сводится к одной-единственной фразе из русских летописей:

«Того же году княз Василей, великого князя сын Дмитриеев прибеже из Орды в Подольскую землю в великие волохы к Петру Воеводе…»

Из чего делается вывод, что некие неведомые православные молдаване с неведомой целью спасли Василия Дмитриевича из некого ордынского узилища. А потом митрополит Киприан, ехамши куда-то мимо по дороге, по случаю прихватил его с собой.

Увы, биографы начисто забывают то обстоятельство, что в XIV веке авиасообщение между Волгоградом и Кишиневом еще не наладилось. Сухопутного же пути поперек татарской степи не существовало вообще никогда. Все тамошние дороги, как речные (Дон, Днепр), так и сухопутные (Ногайский шлях, Изюмский шлях), ведут с юга на север, на Русь. Такая вот география. То есть добраться из Сарая в Молдавию проще всего… Через Москву! Что делает бегство Василия к молдавскому князю весьма сомнительным предприятием.

Другой путь в Молдавию ведет вокруг степи и татарских владений с южной стороны, через современную Турцию. Но и тут все гипотезы «молдавского следа» отвергает его величество география. Ведь, едучи через Турцию,не миновать Константинополя. А там по воле случая как раз сидел митрополит Киприан, ожидающий суда за русскую епархию. Своего шанса святитель, понятно, не упустил – однако при таком маршруте выходит, что Киприан никак не прихватил княжича в Молдавии. Совершенно ясно, что это именно он привез Василия к молдавскому господарю в качестве своего спутника – где наследник московского престола и «засветился» в летописи.

Равно как и далее Киприан и Василий передвигались через литовские земли вместе.

Возле Вильно показания свидетелей-биографов снова резко расходятся. Митрополит Киприан собственноручно пишет, что это он, весь из себя такой хитроумный, смог ловко свести Софью и Василия и тайно их обвенчать. Литовские историки утверждают, что Витовт взял с княжича клятву жениться на Софье в обмен на помощь в побеге из Орды (география снова падает в обморок), русские – что Софью выбрали для княжича в Москве из высших государственных интересов (более раннее знакомство Василия и Софьи при этом тупо игнорируется).

Во всех вышеизложенных фантазиях из внимания авторов выпадают два очень важных факта:

– Софье волей польского короля Ягайло было запрещено выходить замуж;

– Василий по возвращении домой побоялся признаться отцу в своем венчании и раскрылся только после его смерти.

Сиречь венчание молодых было возможно только вопреки (!) воле родителей!

И тогда сразу становится понятно, почему оно было тайным…

Княжич Василий Дмитриевич сбежал из Сарая в 14 лет. Путь в три с лишним тысячи километров при всех благоприятных обстоятельствах занимал в XIV веке около полутора лет. Так что в Вильно Василий приехал шестнадцатилетним юнцом – в самом опасном состоянии подростковой гиперсексуальности. При всем том в контактах с противоположным полом паренек очень долго был ограничен: полтора года находился в чужих краях, где никто не знает русского языка! Плюс к тому, в силу воспитания он понимал, что связываться с «худородными» девицами ему неприлично – как-никак сын великого князя!

И после всего этого он вдруг встретил на своем пути юную красивую девушку своего звания (родовитости), своего возраста – и с аналогичными проблемами.

Катастрофа в таких условиях была неизбежна, как при гонках на «Титанике» через усеянный айсбергами океан.

И только уже сильно потом, когда между юношей и девицей свершилось необратимое,все взрослые участники события с радостным восторгом использовали искреннюю и честную любовь молодых людей в своих личных корыстных интересах.

Кстати, раз уж мы заговорили о любви – то вспомним и о любви отцовской.

В Большой Биографической Энциклопедии приводится жалоба Витовта:

«У меня была дочь, девушка, и над ней я не имел никакой власти; были женихи, которые много просили ее руки, но я не мог выдать ее, за кого хотел: они запрещали мне и говорили, что я не должен ее выдавать, и боялись, что через неё у меня будут новые друзья».

Из контекста понятно, что, раз запрещали, – имели такую возможность. Однако Витовт дочку замуж все-таки отдал. Выходит, со стороны «запрещателей» должны последовать карательные меры. Давайте пролистаем биографию князя Витовта. Что мы там видим?

После отъезда дочери в Москву в 1389 году Трокский князь бежит из Литвы, лишившись тем самым всех своих земельных владений, и скрывается от королевского гнева в землях Тевтонского ордена. Из чего становится понятно, что ради любви и счастья своей дочери Витовт вполне сознательно пожертвовал собой, отказавшись от титула и имущества и превратившись в изгнанника! Витовт знал, что будет обвинен в измене – и, тем не менее, все равно нарушил приказ своего короля!

Увы, но эта вполне реальная история о любви отца к своей дочери и его жертве – во всех справочниках преподносится под невразумительными комментариями об «обострении отношений князя Витовта с королем Ягайло и новом этапе борьбы за власть».

Князья, княгини, русалии и русалки

Поскольку для современного человека «научная картина мира» XIV века малознакома, то многие реалии того времени и мотивы действующих лиц могут показаться не совсем понятными. Поэтому попробуем их прояснить. Мало ли вдруг кому-то пригодится? Одна наука хорошо – а две лучше. Как говорится – огороднику на заметку.

Поскольку главной прогрессивной технологией того времени было земледелие, то на руководителе государства лежали обязанности по обеспечению плодородия. Воздействие на урожайность складывалось из нескольких базовых элементов.

Первый – это подготовка почвы.

Очень многие современные ученые еще помнят, что первую брачную ночь молодым положено проводить на пшеничных снопах – чтобы детишки получше зачинались. Ученые прошлого полагали, что явление обратимо – и для повышения урожайности всего растущего и плодоносящего в пределах государства князю с княгиней нужно обязательно исполнить свой супружеский долг на свежей пашне. Не то в стране может случиться какая-нибудь гадость в виде неурочных заморозков или нашествия саранчи.

После того как поднимутся всходы, требуется обеспечить поля сухой солнечной погодой – чтобы ростки не загнили и напитались солнцем. Это достигалось с помощью русалий: люди устраивали для русалок шумный праздник, в ходе которого те веселились, развлекались, уставали – и надолго отправлялись отдыхать. А пока русалки спят – дождей не бывает. Во время русалий хоровод девушек возглавляла княгиня – очень важная, с точки зрения современников, обязанностей.

Псковские летописи отмечают, что Иван Грозный и царица Анастасия в подобных русалиях как-то поучаствовали – а значит, как минимум до середины XVI века этот обряд продержался.

Если засуха затягивается, то для ее прекращения требуется вспахать реку (без кавычек). Причем плуг должны тащить обязательно женщины и обязательно обнаженные. Разумеется – с княгиней во главе.

Из всего вышеизложенного становится понятно, почему по законам Средних веков совершеннолетним мог считаться только женатый мужчина. Без жены хозяину любого уровня просто невозможно выполнить большую часть своих обязанностей!

Поскольку земледелие было жизненно важным элементом человеческого выживания, любое уклонение от участия в обрядах по повышению урожайности мгновенно превращало человека во «врага народа» – и грозило немедленным изгнанием. Даже если подобным нарушителем становился сам царь, князь или боярин.

Вторым важным элементом для понимания образа мыслей человека XIV века является лествичное право. То есть такой способ наследования, когда верховным правителем становится старший мужчина в семье, а все остальные – расставляются на остальных уделах согласно датам рождения. Со смертью старшего – все участники процесса смещаются на одну ступеньку вверх, а младшие занимают нижние освободившиеся места.

На практике это означало, что никто из знатных людей того времени де-факто не имел вообще никакого «недвижимого» имущества! Князь являлся административным работником, каковой довольно часто переезжал со своей свитой с места на место, выполняя за зарплату (за содержание от земли) судебно/военно/ритуальные обязанности.

Понятно, что от руководителя, который сегодня правил Городцом, завтра Мещерой, а через три недели – Ярославлем, трудно требовать патриотичности по отношению к земле, на которой он заведомо временно сел «начальником». Равно как и от местных жителей требовать патриотизма по отношению к своему князю – это все равно что от современного работника требовать пожертвовать жизнью ради того, чтобы завхоз смог удержаться на своем месте вопреки желанию завгара из соседнего НИИ.

Разумеется, бывали случаи, когда князь городу нравился – и город защищал его вопреки своей выгоде. Однако куда чаще город с легкостью необычайной изгонял любого князя, дабы избавиться от связанных с ним возможных неприятностей. Что уж тут говорить, если даже Александра Невского изгоняли?

С точки зрения обычного, незнатного человека, не имело никакого смысла рисковать разорением собственного дома только потому, что заезжий князь поссорился с кем-то из родственников или соседей или захотел добиться славы, возвышения или чего-то еще. Исходя из этого и случались поступки, непостижимые современному человеку: люди могли выставить собственного правителя из крепости во время войны, а то и выдать его со свитою, открыть ворота врагу, принять на правление захватчика – и многие тому подобные экзерсисы.

С точки зрения современного человека – предательство. С точки зрения XIV века: а какая особая разница, каким образом менять внешнего администратора – в результате ротации или под принуждением? Он ведь так и так будет чужаком! Князья приходят и уходят. Самое главное для горожан – не допустить штурма и сопутствующего разорения.

Люди не видели большой разницы между тем, кто оказался их правителем: литовец или татарин, русский или черкес, ордынец, орденец или литовец, папист, басурманин, христианин или шаманист. И таковых князей на Руси, кстати, хватало с избытком. Власть оценивалась иначе. Если урожаи обильны и нет болезней, если никто не грабит, дети растут, а святилища стоят в целости – значит, правитель хороший и правильный. Ему можно верить и его следует держаться. Коли жизнь становится хуже, а князь ухитряется рассориться с соседями и допускает разбои – от него лучше избавиться и принять другого.

Таким образом, с одной стороны, русское государство занимало на тот момент огромное пространство от Эльбы до Урала, но с другой – менталитет того времени превращал его в россыпь небольших поселений с местечковым менталитетом. События за пределами родного города и окрестностей мало кого беспокоили и мышление уровня «Вставай, страна огромная!» практически невозможно. Для подобного единения должно было случиться нечто совершенно невероятное. Событие, которое встряхнет всех жителей до самого глубокого нутра.

Но кроме короля Ягайло – ничего подобного никому ни разу добиться не удалось. Да и тот смог сплотить народ лишь в пределах своего княжества.

Витовт, великий князь Литовский

Чтобы понять истинное значение личности князя Витовта, для начала следует открыть любую энциклопедию на букву «Б» и прочитать статью о богине Бируте и ее крайне занимательной биографии:

«Богиня Бирута. О ее происхождении известно мало. Вероятно, родилась около Паланги в знатной семье. Хроники отмечают, что Бирута была вайделоткой (жрицей) и охраняла священный огонь, служа литовским языческим богам. По легенде, юный князь Кейстут встретил Бируту на берегу Балтийского моря и, очарованный ее красотой, попросил ее руки. Однако получил отказ, так как девушка дала обет безбрачия. Кейстут не смирился. Он похитил Бируту и отвез в свою столицу Троки, где устроил пышную свадьбу.

Обстоятельства смерти Бируты не вполне ясны. По легенде, после смерти мужа Бирута вернулась в свое святилище и продолжала служить богам до самой смерти около 1389 года. Похоронена она была якобы на вершине названного в ее честь холма в Паланге.

После ее смерти в Литве и особенно в Жемайтии развился сильный культ Бируты. Среди местных жителей она почиталась как богиня. В 1989 году на вершине холма Бируты археологами были найдены свидетельства существования на этом месте в конце XIV – начале XV века святилища и обсерватории. Чтобы отвратить население от поклонения языческим богам и Бируте, на этом месте в 1506 году была построена часовня Святого Георгия. В 1898 году часовня была перестроена и сохранилась по сей день».

Так что же такого интересного в биографии этой богини?

Прежде всего то, что она является матушкой князя Витовта и бабушкой московской великой княгини Софьи!

Теперь открываем любую историческую статью о Великом Литовском княжестве.

1387 год. В пределах Польско-Литовского государства все тихо, спокойно и благолепно. Король Ягайло сидит в Кракове, он принял католичество – но всему населению литовских земель это совершенно безразлично. Князь Витовт тоже тихонечко сидит в своем замке и как заметная политическая фигура никем не рассматривается.

И вдруг – бум!

«В 1387 году Ягайло вместе с Ядвигой и знатными поляками… прибывает в Вильно. Здесь он приказал погасить священный огонь, вырубить священные рощи, уничтожить изображения богов. Несмотря на ропот населения, приказы Ягайло были выполнены и проведена христианизация Литвы» (Ян Длугош «История Польши», 1387 год)

Итак, по Литве катится волна насильственной христианизации – уничтожаются святилища, истребляются волхвы, народ грабят, унижают, принуждают целовать кресты. Население оскорблено и обозлено, недовольство растет – и тут вдруг в 1391 году из изгнания внезапно торжественно возвращается сын богини Бируты, под руководством которого литовцы стремительно вышибают ляхов вместе с их христианством обратно в Польшу. Сын богини требует независимости Литвы – и немедленно ее получает. В 1392 году урожденный великий литовский князь уныло смиряется со своим позорным изгнанием.

Можно говорить все что угодно – но на «недовольство православного населения насильственной католизацией», о котором традиционно пишут справочники, это даже близко непохоже. Поскольку источники указывают, что острие польского террора было направлено строго на языческую религию – то напрашивается вывод, что и реакцией «взроптавшего населения» было именно языческое восстание под руководством князя с совершенно языческим именем Витовт и безупречно жреческим происхождением. Восстание, заметим, вполне успешное.

Но, увы, христианские летописи не любят замечать ни язычества прямо вокруг себя, ни реального отношения к религии окружающих людей, сводя все события к «борьбе за христианскую веру» и «несению слова божьего». И натягивая такие же христианские образы на современных себе правителей, выставляя защитниками веры Иисусовой даже совершенно безразличных к этой религии правителей.

Но насколько правдиво такое утверждение? Давайте немного присмотримся к обитателям того времени.

Князь Витовт, якобы защитник православия,крестился в католичество с именем Виганд, в православие с именем Александр, и снова в католичество, но теперь Александром. То есть – с легкостью менял веру в зависимости от сиюминутных обстоятельств. В истории остался под языческим именем.

Князь Дмитрий Донской разонравившегося ему митрополита Киприана ограбил, избил и выгнал из Москвы, как пишет о сем сам Киприан: «Он же приставил ко мне мучителя, проклятого Никифора. И осталось ли такое зло, какого тот не причинил мне! Хулы и надругательства, насмешки, грабеж, голод! Меня ночью заточил нагого и голодного. И после той ночи холодной и ныне страдаю. Слуг же моих – сверх многого и злого, что им причинили, отпуская их на клячах разбитых без седел, в одежде из лыка, – из города вывели ограбленных и до сорочки, и до штанов, и до подштанников; и сапог, и шапок не оставили на них!… То Бог знает, что любил я от чистого сердца князя великого Дмитрия, и желал бы я ему только добра и до конца своей жизни… Но раз меня и мое святительство подвергли такому бесчестию, – силою благодати, данной мне от Пресвятой и Живоначальной Троицы, по правилам святых отцов и божественных апостолов, те, кто причастен моему задержанию, заточению, бесчестию и поруганию, и те, кто на то совет давали, да будут отлучены и неблагословены мною, Киприаном, митрополитом всея Руси, и прокляты, по правилам святых отцов!»

Когда великого князя Дмитрия Донского прокляли и отлучили – выбрал себе митрополита из дворни, принудил креститься и отправил в Царьград на утверждение, а его главного противника, суздальского епископа Дионисия, не моргнув глазом посадил под стражу.

Патриархия, кстати, сего митрополита Митяя утвердила – не терять же спонсора из-за подобных пустяков? Подумаешь – богохульство и изгнание греческого митрополита!

Тевтонский орден в союзе с православно/языческим Витовтом воевал против Польши, неся ей католичество. В ответ на возмущение папы, что ляхи и без того католики – магистр ордена ответил, что поляки верят недостаточно искренне!

В 1365 году Сергий Радонежский, пытаясь помирить братьев Бориса и Дмитрия Суздальских, именем митрополита затворил все храмы в Нижнем Новгороде.

Новгородцы ответили, что им и без церквей хорошо.

Спустя тридцать лет аналогичный фокус попытался провернуть митрополит Киприан уже с Великим Новгородом. И с аналогичным результатом.

Воевали архиепископ Новгородский и митрополит Русский и Литовский тоже за веру. Православную. С обеих сторон.

И уж само собой, практически все христиане всех конфессий активно воевали друг против друга в союзе с ордынскими татарами – а также охотно укрывали у себя «басурман», спасая от неприятностей.

Так неужели вы думаете, что все эти люди и вправду страдали излишней религиозностью?

О том, насколько резко отличаются канонические христианские летописи от реальной жизни, можно убедиться на простом и наглядном примере. В летописях принятие Русью христианства относится в IX веку нашей эры, после чего «истинная вера» быстро завоевала умы и души. А вот в реальности…

В реальности на сегодняшний день в госреестре России числится 648 молельных рощ, из которых 327 находятся под охраной государства! Так что у автора не было нужды придумывать, как выглядели разрушенные королем Ягайло святилища и убитые им волхвы. Посетить точно такие же молельные рощи, каковые вырубали католики шесть веков назад возле Вильно, можно прямо сейчас – они благополучно стоят всего лишь в четырехстах километрах от Москвы. И в них постоянно проводятся «церковные службы». Уже не первое тысячелетие. И христианство пережили, и атеизм, и новые веяния, наверное, тоже переживут. По примерным оценкам – около полумиллиона прихожан.

Впрочем, справедливости ради скажем, что «научные» теории отражают реальность ничуть не лучше. Историки традиционно упрекают великого князя Василия I в измене интересам государства. В том, что он так и не начал кровопролитной войны против Витовта, когда тот прибрал Смоленское княжество и Вязьму, не вступился за Рязанское княжество, рассказывают о том, как Едыгей ссорил Василия с Литвой, о том, как Тохтамыш якобы обещал Витовту подарить ему Новгород и даже отдать ему власть над Русью и как Витовт стремился использовать влияние в Орде для контроля над Русью…

Но что, если вернуться из фантазий на землю и вспомнить реальные факты?

В 1389 году Витовт отпускает дочь к мужу в Москву и удаляется в изгнание. В 1392 году он становится великим князем – и к нему тут же приезжает в гости любимая доченька со своим мужем! Через три года дочь с мужем навещают его совместно с Киприаном, еще спустя два года Витовт встречается с семьей дочери в Коломне. Это только «официальная информация» из справочников. Помимо нее проскальзывают сообщения о том, как случайные люди тоже заставали Софью с детьми в гостях у литовского князя.

И столь частые встречи случаются, между прочим, в те времена, когда путь от Москвы до Вильнюса занимал под три месяца пути!

То есть историки числят Витовта и Василия правителями разных, да к тому же еще и враждебных государств. В реальности же великий князь Витовт и его зять с супругой живут «душа в душу», словно одна единая семья, в полной дружбе и взаимопонимании, в покое и согласии. Словно взрослый тесть и молодая семья в соседнем доме. Мелкие разногласия между ними случаться еще могут. Но серьезной вражды – никогда.

Вот, к примеру, можно ли поверить, чтобы любящий отец стал помогать чужаку в обмен на обещание лишить его дочь квартиры? А ведь все разговоры про то, что Витовт желал получить власть над Русью, – это как раз из этой области. Любящий папа грабит собственную любимую дочку и внучат!

Молодая семья относилась к «папе» соответственно, и потому Василий перед смертью назвал великого князя Витовта, своего тестя, опекуном своего сына (и его внука). То есть теплые отношения Василия и Витовта привели к возникновению на европейском континенте огромного могущественного государства – объединенных Руси и Литвы! И все это благодаря любви княжича Василия к княжне Софье.

Воистину эта любовь оказалась самым главным историческим событием XIV века!

Примечания

1

Здесь и далее все даты даны в современном формате, дабы читатель не мучился с постоянным вычитанием 5508 лет, различающих летосчисления «от сотворения мира» и «от рождества Христова».

2

Беляны – огромные «корабли», до двух сотен метров в длину и полусотни метров в ширину, собранные из строительных материалов (белого дерева). С древних времен и вплоть до середины XX века строились в лесистых верховьях Волги и в половодье сплавлялись вниз по реке. В степных районах их полностью разбирали и продавали местным жителям.

3

«Булгарский поход» 1376 года дружин московской и суздальской под командованием воеводы Боброка.

4

Мектебе – учебное заведение, школа.

5

Гульбище – широкий длинный балкон, обычно опоясывающий весь дом или двор.

6

Фалака – любимая на востоке пытка в виде битья палками по ступням ног. Широко применялась за неуспеваемость в школах всех уровней. К образованию на средневековом Востоке относились очень серьезно.

7

Здесь и далее – пересказ идет по «Сборнику летописей» Рашида ад-Дина, единственному известному науке источнику сведений о деяниях Чингис-хана и существовании Монгольской империи.

8

Изгон – это такой маневр, когда армия расходится по вражеским владениям для насилия и грабежей.

9

Правители северных провинций раздробленного на тот период Ирана.

10

Жукотин – в XIV веке был богатейшим городом на левом берегу Камы. После многократного разорения ушкуйниками, а затем еще и захвата князем Звенигородским жители «сломались» и ушли. Город исчез.

11

Або – ныне город Тарту. В XIV веке Або был столицей Финляндии, и в 1318 году новгородские ушкуйники «конфисковали» там церковный налог для Ватикана, собранный за 5 лет. Стекольна – Стокгольм. Аренсбург – столица эзельского епископства, ныне поселок Куресааре. Остальные любимые ушкуйниками города свои названия сохранили.

12

Шрингар (он же тика, фероньерка, налобничек) – подвешиваемое на середину лба тем или иным способом украшение. На протяжении последнего тысячелетия трижды входило в моду, а затем забывалось.

13

К 1387 году Византийская империя имела размеры современной Псковской области, причем в окружении Османской державы, была неоднократно разграблена крестоносцами, а аккурат к приезду Василия Дмитриевича Константинополь дважды переходил из рук в руки военным путем из-за династических споров. И потому, как писали путешественники, в городе было «…проще найти огородную грядку, нежели обитаемый дом…».

14

Голгофа и могила Иисуса по сей день являются одной из главных святынь Стамбула и расположены на горе Бейкоз, на берегу Босфора.

15

Аксумское царство – ныне государство Эфиопия. Со времен Иисуса Христа и по сей день – традиционно христианская держава.

16

Цикута, она же – вех ядовитый, кошачья петрушка, вяха, омег, омежник, водяная бешеница, водяной болиголов, мутник, собачий дягиль, гориголова, свиная вошь. Трава, растущая в России практически везде. Наиболее известна тем, что ее сок стал последним напитком философа Сократа.

17

Катурлин – обычные цветные нитки для вышивания.

18

Сейчас трудно поверить, но в Европе эта сказка впервые стала известна только в начале XVIII века.

19

Как ни странно, но эти кресты стоят по сей день. В Вильнюсе, на Трехкрестовой горе. Разумеется, за минувшие шесть с лишним веков их многократно обновляли, а в 1916 году переделали в железобетонные. Священные камни-чашечники ныне «переехали» в Вильнюсский музей истории и этнографии.

20

В Пушкинском доме РАН хранится «Послание митрополита Киприана игуменам» от 23 июня 1378 года, в котором святитель признается в сем преступном деянии. Полностью сохранный письменный документ с датой и подписью.

21

Жмудь – небольшая область Литовского княжества, выходящая к морю и разрезающая владения Тевтонского ордена надвое. По этой причине была хронической причиной для войн между Орденом и Великим Литовским княжеством, постоянно переходя из рук в руки.

22

Воевали между собой митрополит Киприан и новгородский архиепископ Иоанн III.

23

На месте разваленного Ордынского подворья была построена церковь Чуда архистратига Михаила, а затем возведен Чудов монастырь.

Content

Александр Дмитриевич Прозоров
Любовь литовской княжны

Пролог

Часть первая Заложник

Часть вторая Беглец

Часть третья Великий князь

Часть четвертая Своевольник

Русь XIV века Опыт исторической реконструкции

Князь Юрий Дмитриевич Звенигородский, Галичский, Рузский и Вятский

Великий князь Василий Дмитриевич и его достославное хождение

Князья, княгини, русалии и русалки

Витовт, великий князь Литовский

Примечания