Джина Риппон

Гендерный мозг

Современная нейробиология развенчивает миф о женском мозге

Gina Rippon

NO BRAINER

Copyright © Gina Rippon 2019

Серия «Просто о мозге»

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Фатеева Е. И., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Джане и Хильде – двум моим энергичным и несгибаемым бабушкам, которые успешно избавились от своих внутренних ограничений

Моим родителям, Питеру и Ольге, благодаря их любви и поддержке я получила так много возможностей на своем жизненном пути, а также моему брату Питеру, который сопровождал меня на этом пути

Деннису – партнеру, наперснику, сомелье и экстраординарному садоводу, с благодарностью за его неустанное терпение и поддержку (и еще за обилие джина)

Анне и Элеанор, за ваше будущее, каким бы оно ни было

Нет трагедии более страшной, чем прекращение жизни, нет несправедливости более отвратительной, чем отказ от возможности счастья или даже от надежды на счастье по причине наложенных извне ограничений, ложно почитаемых внутренними.

Стивен Джей Гулд

«Ложное измерение человека»

Введение

«Замочи крота»

Идея книги кажется современной, но на самом деле ее корень уходит в восемнадцатое столетие. Это представление о том, что мозг имеет «пол» и бывает мозг «мужской» и «женский». И еще – что можно отнести любые индивидуальные различия: в поведении, способностях, достижениях, качествах личности, надеждах и стремлениях – к тому типу мозга, который вам достался. Такое представление на протяжении столетий двигало науку о мозге в неверном направлении, породило множество разрушительных стереотипов и, как я полагаю, стало преградой на пути социального прогресса и равных возможностей.

Вот уже 200 лет обсуждается вопрос о половых различиях мозга. Половые различия изучают в разных научных дисциплинах: от генетики до антропологии, от истории до статистики. Для проблемы половых различий характерны невероятные заявления (женщины неполноценны, потому что их мозг на сто сорок грамм легче мозга мужчин), которые с готовностью опровергаются – только для того, чтобы появиться снова под другим соусом (женщины не умеют читать карты из-за отличия нейронных связей в головном мозге). Иногда какое-нибудь обособленное заявление прочно застревает в сознании общественности как факт и, несмотря на все усилия ученых, остается глубоким убеждением. А потом заявление представляют доказанным фактом, который торжественно приводят в качестве неоспоримого аргумента в дискуссии о половых различиях или, что гораздо хуже, в принятии политических решений.

Мне кажется, что такие ошибочные преставления появляются, как в игре «Замочи крота». Это игра, в которой вы бьете молотком «кротов», в произвольном порядке появляющихся из «норок». В тот самый момент, когда вы переводите дух в убеждении, что «замочили» всех, еще один крот выскакивает из своей норки. В наши дни выражение «замочи крота» используют в той ситуации, когда вроде уже решенная проблема возникает снова и снова. Или ошибочное представление, вроде бы опровергнутое в результате получения новой и более точной информации, всплывает опять. Что касается половых различий, миф о том, что новорожденные мальчики предпочитают рассматривать подвешенные над кроваткой мобили, а не человеческие лица («крот», на котором написано: «мужчина рождается, чтобы стать инженером») или что среди мужчин чаще попадаются гении и идиоты («более выраженная изменчивость мужчин»). Как мы увидим, подобные «истины» сохраняются неизменными на протяжении многих и многих лет, и их до сих пор можно найти в руководствах по самопомощи, практических рекомендациях и даже в дискуссиях двадцать первого века о пользе и вреде разнообразия. Одним из самых старых и неубиваемых «кротов» является миф о женском и мужском мозге.

Так называемый «женский» мозг на протяжении столетий награждался нелицеприятными эпитетами: «маленький», «недоразвитый», «отсталый в эволюционном плане», «плохо организованный» и вообще дефективный. Еще большее пренебрежение вызывали и вызывают женская подчиненность, уязвимость, эмоциональная нестабильность, непригодность к наукам – все, что делает женщин неподходящими для ответственности любого рода, для власти и величия.

Теории о более низком развитии мозга у женщин появились задолго до того, как мы действительно научились изучать человеческий мозг в здоровом и действующем состоянии. Тем не менее «обвинение мозга» было постоянной и настойчивой мантрой, когда речь шла об объяснении отличий женщин от мужчин. В восемнадцатом столетии женщины считались низшими существами в социальном, интеллектуальном и эмоциональном плане. В девятнадцатом и двадцатом веках фокус сместился на предположительно «естественную» роль женщины: воспитательницы, матери, компаньонки мужчины. Суть была неизменной: существуют «основополагающие» различия между мозгом мужчин и женщин, и эти различия определяют их способности, личные качества и положение в обществе. Несмотря на то что мы не можем проверить, доказать или опровергнуть эти предположения, они остаются твердокаменным основанием, на котором растут и процветают стереотипы.

Однако пришествие в конце двадцатого столетия новых технологий визуализации мозга дало нам возможность обнаружить различия (или их отсутствие) головного мозга у мужчин и женщин, понять, откуда могли бы появиться такие различия и чем они чреваты для «владельцев» мозга. Вам может показаться, что эти новые технологии – «козырные карты» в исследованиях половых различий мозга. Развитие мощных и высокочувствительных методов исследования мозга, наряду с изменением столетних стереотипов, могло бы произвести революцию в исследованиях и породить продуктивную дискуссию в средствах массовой информации. Но увы, это не тот случай…

Что-то пошло не так с самого начала исследований мозга визуальными методами. Никуда не делись половые различия, никуда не делась разрушительная вера в стереотипы (психолог Корделия Файн назвала это явление «нейросексизмом»). Дизайн исследований был основан на «дежурном» списке якобы четких различий между мужчинами и женщинами, списке, который составлялся на протяжении столетий, или на данных, которые интерпретировались с точки зрения стереотипных представлений о характеристиках мужчин и женщин, даже не подлежащих измерению или сканированию. Если обнаруживалось некое различие, то оно попадало в печать намного вероятнее, чем отсутствие какого-либо различия. И средства массовой информации активно приветствовали публикации о различиях, словно это истина в последней инстанции. Еще это прочное убеждение в том, что женщины не способны читать карты, а мужчины – делать несколько дел одновременно!

На ранних этапах исследования с использованием методов визуализации мозга возникла еще одна проблема – сами изображения. Новая технология подарила нам прекрасные, раскрашенные в разные цвета карты мозга: как будто эти картинки отражали работу загадочного органа в реальном времени, и теперь любой человек мог ее изучать. Соблазнительные разноцветные изображения подлили масла в огонь дискуссии, которую я назвала «нейромусор» – какие-то неестественные (и даже ложные) представления о результатах визуализации мозга, возникшие в популярной литературе и наводнившие моря книг о самопомощи и работе мозга. Эти книги и статьи часто иллюстрируются великолепно выполненными картами мозга, которые очень редко снабжаются любыми пояснениями – а что, собственно, на них изображено. Понимание различий между мужчинами и женщинами было и остается целью таких руководств и назидательных газетных заголовков, навевающих ассоциации с гаечным ключом и платьем в горошек и, естественно, закрепляющих представление о том, что «Мужчины с Марса, Женщины с Венеры».

Таким образом, появление технологий визуализации ненамного продвинуло нас в понимании заявленных связей между полом и мозгом. Вот уже двадцать первый век, и что стало со всеми стереотипами?

* * *

Новые методы изучения мозга направлены на связи между его структурами, и это не просто измерение величины этих структур. Сегодня нейробиологи расшифровывают «язык» мозга: те способы, которыми, вероятно, передаются внутренние послания и ответы на них. Теперь у нас есть более достоверные модели работы мозга, и они показывают, как мозг делает то, что он делает. Теперь у нас есть гигантские объемы данных, которые допускают сравнение. Мы можем тестировать эти модели, используя сотни, если не тысячи людей – сравните это с единичными исследованиями мозга на ранних этапах науки. Может ли все это разрешить яростные споры о существовании «мужского» и «женского» мозга?

В последние годы было сделано одно серьезное открытие, и оно заключается в том, что мозг является более «проактивным», или перспективным, в отношении сбора информации, чем мы могли когда-либо предположить. Мозг не просто реагирует на поступающую информацию, он генерирует предсказания о том, что может поступить в следующий момент, на основании закономерностей, которые он выводит из ранее полученных данных. Если оказывается, что дела идут не так, как планировалось, то мозг заметит «ошибку предсказания» и изменит поведение с учетом этой ошибки.

Наш мозг постоянно строит предположения о том, что будет дальше, и создает шаблоны вероятного будущего. Можно представить мозг «копирайтером предсказаний» или навигатором, который дополняет наши слова и предложения визуальными схемами, направляя на самый безопасный путь. Конечно, чтобы предсказывать, нужно понимать правила нормального развития событий. Таким образом, то, что мозг делает с миром, зависит от того, что он находит в этом мире.

Но что, если принятые мозгом правила о мире – это не более чем стереотипы, в которых в одну кучу свалены правда и откровенная ложь? И как это может повлиять на понимание половых различий?

Так мы оказываемся в мире неизбежно сбывающихся предсказаний. Мозг не любит ошибаться в предсказаниях: если мы сталкиваемся с ситуацией, необычной для «таких людей, как мы», или встречаем откровенно недружелюбный прием, то наша направляющая система заставляет нас уйти («Развернись, если можешь»). Нам кажется, что мы можем ошибиться, мы волнуемся и в результате делаем еще больше ошибок и вообще сбиваемся с пути.

До двадцать первого века считалось, что мозг – это чистая биология, и все. Всегда подчеркивалось, что, за исключением гибкости развивающегося мозга, тот мозг, который мы в конце концов получаем на оставшуюся жизнь, почти не отличается от данного при рождении (он лишь становится более крупным и оснащенным связями). Как только вы становитесь взрослым, мозг достигает потолка своего развития и отражает ту генетическую и гормональную информацию, которая в него заложена, – никаких обновлений или новых оперативных систем. За последние тридцать лет это представление поменялось. Теперь мы знаем, что мозг пластичный и гибкий, и это серьезно повлияло на представление о связях мозга с его окружением.

Даже у взрослого человека мозг постоянно меняется во время не только учебы, но и работы, занятия хобби и спортом. Для мозга все новое – учеба. Мозг лондонского таксиста отличается от мозга начинающего водителя или таксиста на пенсии. Мы можем обнаружить различия в мозге у тех, кто увлекается видеоиграми, занимается оригами или играет на скрипке. Что, если опыт, изменяющий мозг, является разным для разных людей или групп людей? Например, если вы мужчина, вы имеете больше опыта в конструировании или манипулировании сложными трехмерными представлениями (например, играете в лего), и это, скорее всего, отразится на вашем мозге. Мозг отражает не просто пол, а образ жизни, который ведет человек.

Если говорить о сохраняющихся на всю жизнь воспоминаниях, запечатленных в мозге под влиянием опыта и переживания, то становится понятно: нам нужно внимательно разобраться в том, что происходит у нас в голове и снаружи. Мы больше не можем считать спор о половых различиях противопоставлением природы и воспитания; нам нужно признать, что отношения между мозгом человека и социумом – не просто улица с односторонним движением, а постоянный и плотный трафик.

Возможно, неизбежным следствием изучения того, как внешний мир влияет на мозг и его работу, является более пристальное внимание к социальному поведению людей и тому, что определяет это поведение. Существует даже теория, что человеческие существа представляют собой успешный вид потому, что этот вид общественный. Мы умеем расшифровывать невидимые социальные правила, «читать мысли» других людей и понимаем, как они поступят, что подумают, почувствуют, заставят нас сделать (или не сделать). Создание карт структур и сетей такого социального мозга покажет нам, как мозг формирует человеческую личность и как выявляет членов «группы своих» (они мужчины или женщины?), как направляет поведение человека, чтобы оно соответствовало социальным и культурным условиям, в которых человек живет («девочки так не поступают») или в которых он хочет жить. Это важный процесс, который нужно контролировать, чтобы понять гендерное неравенство. И кажется, что этот процесс начинается с рождения, а может даже раньше.

Самые маленькие жители нашего мира, которые полностью зависят от взрослых, новорожденные младенцы, на самом деле намного более сложные социальные существа, чем мы можем себе представить. Несмотря на то что зрение у них еще не сфокусировано, слух не развит и практически отсутствуют все основные навыки выживания, младенцы быстро схватывают полезную информацию социального характера и быстро разбираются, чье лицо и голос служат сигналом к получению еды и тепла. Точно так же младенцы быстро усваивают, кто входит в ближний круг «своих», и распознают различные эмоции у других людей. Они похожи на маленькие социальные губки, которые быстро впитывают данные о культуре из окружающего их мира.

Все это прекрасно иллюстрирует история, которая произошла в удаленной деревне в Эфиопии, где люди никогда не видели компьютер. Исследователи оставили на улице несколько плотно закрытых коробок с ноутбуками, на которые установили игры, приложения и записали музыку. Но без инструкций. Ученые наблюдали, что происходило дальше.

За несколько минут один ребенок открыл коробку и включил компьютер. Через пять дней каждый ребенок в деревне запускал приложения и распевал услышанные песни из ноутбука. Через пять месяцев они взломали операционную систему, чтобы перезагрузить отключившуюся камеру.

Наш мозг похож на этих детей. Без управления извне он составляет правила мира, изучает приложения и разбирается в том, что раньше казалось невозможным. Мозг приводится в действие сочетанием проницательных открытий и самоорганизации. И эти процессы начинаются в самом раннем возрасте!

Первая вещь, к которой привлекается наше внимание, – это правила гендерных игр. Бесконечная гендерная бомбардировка, которую обрушивают на нас социальные сети и телевидение, – это тот аспект мира детей, за которым нам следует пристально наблюдать. Как только мы признаем, что мозг не только жадный до правил, особенно социальных, но также очень пластичный и изменчивый, мощь гендерных стереотипов станет очевидной. Если мы проследим путь мозга новорожденных мальчика или девочки, то увидим, что с самого момента рождения, и даже раньше, их мозг может быть направлен по разным рельсам. Игрушки, одежда, книжки, родители, родственники, учителя, одноклассники, собратья студенты, работодатели, социальные и культурные нормы – и, конечно, гендерные стереотипы – все эти факторы могут стать указателями различных направлений для мозга разных людей.

* * *

Решение вопроса о различиях мозга действительно важно. Всем, у кого есть мозг, и всем, у кого есть пол или гендер (об этом чуть позже), очень важно понимать, откуда возникает такое различие. Результат дискуссий и исследовательских программ или даже просто прослушивание анекдотов определяют наше представление о самих себе и о других людях, а также используются как критерий измерения самоидентификации, самоуважения и самооценки. Представление о различиях полов (даже если оно не обосновано) порождает стереотипы, исторически связанные с огромным количеством «доказанной» информации и избавляющие нас от необходимости оценивать каждого человека на основании его собственных достоинств и привычек. Эти стереотипы не только обеспечивают содержание, но и несут дополнительный штамп природы или воспитания. Являются ли особенности пола «природным» продуктом, с фиксированными и неизменными характеристиками? Или это порождение социальных условий с характеристиками, которые быстро настраиваются по щелчку политического переключателя или сигналов из внешней среды?

Когда нейробиология представила свои первые открытия, черно-белые отличия этих ярлыков стали сомнительными: мы поняли, что природа связана с воспитанием. То, что раньше считалось неизменным и неизбежным, теперь оказалось пластичным и гибким; мы узнали о мощных, изменяющих саму биологию эффектах физического и социального мира. Даже то, что «записано в наших генах», может проявляться совершенно по-разному в разных условиях.

Всегда считалось, что два разных биологических шаблона, по которым построены тела мужчины и женщины, ведут к различиям в головном мозге, а те ведут к различиям в когнитивных навыках, личности и характере. Но двадцать первое столетие не просто поставило под сомнение старый ответ на этот вопрос, оно оспорило сам вопрос. Постепенно мы увидим, как разрушаются прошлые прочные убеждения. Мы увидим, что происходит с теми хорошо известными различиями между мужественностью и женственностью в том, что касается страха успеха, воспитания и заботы о детях. Что вообще происходит с понятиями мужского и женского мозга. Мы пересмотрим доказательства, которые поддерживали эти выводы, и предположим, что эти характеристики не совсем точно подходят к навязанным им ярлыкам.

Все верно, это опять книга о половых различиях мозга, еще одна, следующая за многими влиятельными и достоверными предшественниками. Но я верю, что эта книга необходима, поскольку старые, неверные представления все еще проглядывают в новых открытиях, как кроты в той самой игре. Все еще остается много вопросов: мы увидим, как велико гендерное неравенство в важнейших сферах деятельности и сколько гендерных парадоксов еще предстоит объяснить. Например, почему в большинстве стран, где гендерное равенство широко распространено, самая низкая доля женщин-ученых?

Суть этой книги в том, что мир, разделенный по гендерному признаку, порождает такой же гендерный мозг. Я считаю, что нужно понять, как такое произошло и какое это имеет значение для мозга и его владельца – не только для девочек и женщин, но и для мальчиков и мужчин, родителей и учителей, бизнесменов и профессоров, а также для общества в целом.

Пол, гендер, пол/гендер или гендер/пол:

замечание о гендерах и полах

Нам нужно решить, что мы имеем в виду и что обсуждаем: «пол», или «гендер», или и то и другое, или ни то ни другое, или смесь того и другого. В этой книге мы говорим о половых различиях головного мозга, а также о его гендерных различиях. Но являются ли пол и гендер одним и тем же, имеет ли ваш биологический пол все те характеристики, которые определяют ваш гендер, принятый в обществе?

Допустим, у вас две Х-хромосомы или пара ХY. Определяет ли это ваше место в обществе, ту роль, которую вы играете, и выбор, который вы делаете? Многие столетия на этот вопрос отвечали «да». Вместе с оборудованием для воспроизводства себе подобных ваш биологический пол якобы предполагал и соответствующий мозг. И это определяло ваш характер, навыки, умения, пригодность для роли лидера или подчиненного. Термин «пол» мы обычно использовали и для биологических, и для социальных характеристик мужчин и женщин.

Ближе к концу двадцатого столетия, в свете феминизма, наметилась тенденция оспаривать представление о предопределенности. Все настойчивее звучало мнение о том, что в социальном контексте следует использовать исключительно термин «гендер», в отличие от «пола», который касается только биологических свойств.

Спустя всего несколько лет тонкое различие между полом и гендером стало очевиднее. Мы стали лучше разбираться в том, насколько велико влияние общества на мозг, и это значит, что нам нужен термин, отражающий это влияние. В научных кругах в качестве решения предлагают использовать выражения «пол/гендер» или «гендер/пол». Но это не прижилось и лишь изредка встречается в средствах массовой информации или в популярной литературе о мужчинах и женщинах.

Другие решения – использовать термины «пол» и «гендер» взаимозаменяемо, а возможно, чаще использовать слово «гендер», чтобы не создавать впечатления, что вы говорите исключительно о биологической характеристике. Вы никогда не увидите статью, где было бы написано «половое различие в оплате труда» или «половое неравенство в деловой сфере». Но, если речь идет о таких вопросах, ясно, что термин «гендер» связан со всеми характеристиками мужчин и женщин в том смысле, в каком раньше использовался термин «пол».

Недавно я просматривала популярные публикации Би-Би-Си для шестнадцатилетних (спешу заметить, что не для этой книги). Я обратила внимание на раздел по определению пола. Там на самом деле говорилось о наборе ХХ- или ХY-хромосом, под заголовком «Так гендер (курсив мой) младенца определяется спермой, оплодотворяющей яйцеклетку». Даже такое глубокоуважаемое учреждение, как Би-Би-Си, радостно вносит свой вклад в эту лингвистическую путаницу.

Как главная тема этой книги связана с теми терминами, которыми я буду обозначать различия в мозге (или отсутствие таковых)? Это будут «половые различия», «гендерные различия» или и те и другие? Предположим, что спор в основном идет о ключевой роли биологии, тогда я буду использовать термин «пол» и «половые различия». Если речь идет о вопросах социализации, обрушивающихся как цунами голубого и розового на новоприбывших в мир человеческих существ, я буду использовать термин «гендер» или «гендерные различия». Название книги – «Гендерный мозг» – говорит о том, что мы будем рассматривать социальные процессы, которые изменяют головной мозг.

ПОЛ – БИОЛОГИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА.

ГЕНДЕР – СОЦИАЛЬНЫЙ КОНТЕКСТ.

Проблемой может быть и использование гендерных местоимений. Если вы не знаете пол (или гендер) человека, о котором вы пишете, то, как исторически сложилось, выбираете мужской род – «он». В книге, где мы подвергаем сомнению такие исторически сложившиеся правила, так поступать явно неприемлемо. Альтернативное написание конструкции «он или она» в такой толстой книге будет раздражать. Поэтому я решила восстановить баланс и писать «она» вместо «он» там, где это возможно.

Часть первая

Глава 1

Что скрывается в ее хорошенькой головке,

или Охота начинается

Женщины… являются низшей формой человеческой эволюции и… стоят ближе к детям и дикарям, чем к взрослым цивилизованным мужчинам.

Гюстав Лебон, 1895 г.

На протяжении столетий мозг женщин взвешивали, измеряли и находили в нем то, что хотели найти. Головной мозг, составляющая часть будто бы несовершенной и недоразвитой биологии, ложился в основу любых объяснений, почему женщины занимают низшие места на эволюционной, социальной и интеллектуальной лестницах. Природа мозга женщин приводилась в качестве разумного обоснования для часто высказываемых советов о том, что «слабому полу» следует сосредоточиться на своих репродуктивных способностях и оставить мужчинам образование, власть, науку и политику.

Хотя взгляды на способности женщин и их роль в обществе менялись от века к веку, «квинтэссенция» оставалась неизменной: различия мозга у женщин и мужчин являются частью их «сущности». Эти структуры и функции мозга являются фиксированными и врожденными. Гендерные роли определялись именно этими «сущностями». Изменение такого естественного порядка вещей противоречило бы самой природе.

Эта история начинается (но, к сожалению, не заканчивается) с философа семнадцатого века Франсуа Пулена дя ла Барра, который мужественно оспорил общепринятое неравенство полов^1. Пулен решил посмотреть на доказательства тому, что женщина хуже мужчины, и не принимал ничего на веру просто потому, что так было принято с начала времен (или потому, что какие-то подходящие объяснения можно было найти в Библии).

Пулен написал две книги: «Относительно равенства двух полов: физические и моральные рассуждения, из которых становится ясным, как важно уничтожить в себе предрассудки» (1673 г.) и «Об образовании женщин, с целью направления разума к наукам и манерам» (1674 г.). В них он высказал потрясающе современные взгляды на вопрос различий между полами^2. Пулен даже пытался показать, что навыки женщин могут быть равны умениям мужчин. Совершенно очаровательна глава о половом равенстве, где он вдохновенно пишет о том, что шитье и вышивание требует не меньше способностей, чем физика^3.

На основании данных анатомии, новой науки в то время, Пулен сделал потрясающе пророческое наблюдение: «Наши самые точные анатомические исследования не обнаружили никакой разницы между мужчинами и женщинами в этой части тела [голове]. У женщин точно такой же мозг, как у нас»4. Пулен тщательно изучал различные навыки и склонности мужчин и женщин, мальчиков и девочек и пришел к выводу, что если бы у женщин была возможность, они могли бы извлечь такую же пользу из привилегий, предоставляемых только мужчинам, например из образования и физических упражнений. Как считал Пулен, не существует доказательств какого-либо биологического дефицита, из-за которого женщинам положено занимать худшее положение в мире. «L’esprit n’a point de sexe (Разум не имеет пола)», – заявлял Пулен^5.

ФЕМИНИЗМ ПРЕДСТАВЛЯЛ УГРОЗУ СУЩЕСТВУЮЩЕМУ В ОБЩЕСТВЕ УСТРОЙСТВУ.

ДАЖЕ ДАРВИН ЭТИМ ОБЕСПОКОИЛСЯ.

Выводы Пулена резко расходились с духом того времени. В его эпоху твердо закрепилась патриархальная система. Согласно идеологии, мужчины подходили для общественных ролей, а женщины – для домашних. Это убеждение определяло положение женщин, обязательное подчинение вначале отцу, потом мужу, и устанавливало, что женщина слабее любого мужчины в умственном и физическом отношении^6.

После первой публикации во Франции взгляды Пулена проигнорировали. Они почти не оказали влияния на установившееся представление о низшей сущности женщины и том, что женщины не способны обучаться или участвовать в политике. (Конечно, не способны, ведь у них не было для этого возможности)[1]. Такое представление оставалось превалирующим на протяжении всего восемнадцатого столетия и вообще не считалось темой для обсуждения.

Женский вопрос

В девятнадцатом столетии в обществе появился интерес к науке. Интеллектуалы стали сравнивать связи социальных функций с биологическими процессами – подобно тому, как они рассматривались в ранних формах социального дарвинизма. Тогда поднялся «женский вопрос», и все чаще звучали требования женщин обеспечить им право на образование, владение имуществом и участие в политической жизни^7.

Волна феминизма стала призывом к ученым, от которых требовались доказательства в поддержку существующего положения, а также демонстрация опасностей, которые ждали бы мир, в котором женщины получили бы власть. Опасностей не только для женщин, но и для существующего устройства общества. Даже сам Дарвин был вовлечен в обсуждение. Он беспокоился, что такие перемены могут полностью «сокрушить эволюцию» человека^8. Биология определяла сущность человека, и различные «сущности» мужчин и женщин определяли их законное (и различное) место в обществе.

Взгляды, которые выражали другие ученые, демонстрировали их, мягко говоря, необъективность в вопросе. Я очень люблю одну цитату из книги Гюстава Лебона, парижанина, занимавшегося антропологией и психологией. Его главной задачей было демонстрировать низшее положение неевропейских рас, но и для женщин в его сердце нашлось особое место:

Нет никаких сомнений, что существуют выдающиеся женщины, превосходящие среднего мужчину, но они так же редкие, как любое уродство, как, скажем, горилла с двумя головами. Следовательно, мы можем вообще не принимать их во внимание^9.

Размер мозга был одной из первых мишеней этой кампании. Следовало искать доказательства низшей природы женщин в биологии. Тот факт, что ученые исследовали только мертвый мозг, никак не сдерживал язвительные замечания о слабых умственных способностях женщин (и, конечно же, тех, кого в то время называли «цветными, преступниками и низшими классами»). Поскольку у тогдашних ученых не было прямого доступа к мозгу, вместо измерения самого органа использовали измерение головы. И снова именно Лебон горел желанием проводить подобные «исследования». Он разработал портативный «черепометр», который повсюду таскал с собой, чтобы измерять головы тех, «ментальная конституция» которых соответствовала бы (или не соответствовала) суровым требованиям для получения самостоятельности и образования. И тут мы видим еще один пример любви Лебона к сравнению с обезьяной: «Мозг огромного количества женщин гораздо ближе по размерам к мозгу горилл, чем к наиболее развитому мозгу мужчин… Их неполноценность настолько очевидна, что даже спорить с этим бессмысленно»10.

Вместимость черепа была другим общепринятым аргументом в попытке доказать связь размера мозга с интеллектом. В пустые черепа насыпали крупу или картечь и взвешивали^11. В результате этих измерений посчитали, что мозг женщин был в среднем на 140 г легче мозга мужчин. Эти данные, конечно, были с энтузиазмом приняты в качестве необходимого доказательства. Очевидно, Природа наградила мужчину дополнительными 140 граммами мозгового вещества, и в этом заключался секрет их превосходных способностей, а также их права на влиятельное руководящее положение.

В ответ на эту теорию философ Джон Стюарт Милль возразил: «на этом основании высокий и внушительный мужчина должен значительно превосходить менее крупного, а слон и кит вообще должны быть во сто крат умнее человечества»12. За этим последовали расчеты, например, отношения размера мозга к размеру тела, но «правильный» ответ так и не нашелся^13. Тут возникает такая вещь, как «парадокс чихуахуа»: если вы заявляете, что отношение массы мозга к массе тела является мерилом интеллекта, то чихуахуа следует назвать самой умной собакой из всех живущих на свете собак. Мы все знаем, что это не так.

Может быть, какие-то особенности строения черепа помогут получить «правильный» ответ? Именно в этот момент появилась краниология – наука, изучающая вариации форм черепа. На основании подробных измерений всех возможных углов, выпуклостей, пропорций, перпендикуляров лба и выступающих линий челюсти краниология, казалось, предложила подходящий ответ^14. Особенную популярность завоевали лицевые углы. Это углы между линией, соединяющей ноздри и ухо, и линией от лба к подбородку. Большой угол наклона лба, почти совпадающего с подбородком, был показателем «ортогнатизма». Маленький острый угол, с выступающим подбородком и опущенным лбом, назывался «прогнатизмом». Краниологи придумали шкалу, начинающуюся с орангутангов и включающую в себя также центральноафриканских и европейских мужчин. На основании этой шкалы ученые сделали удовлетворяющие их выводы о том, что ортогнатизм характерен для эволюционно более развитых, высших рас. Однако подгонка женщин под эту шкалу оказалась проблемой: показатель ортогнатизма у женщин в среднем выше, чем у мужчин. К счастью, скоро все уладилось.

Немецкий анатом Александр Эккер, который сообщил о столь возмутительном наблюдении, заметил, что повышенный ортогнатизм также характерен для детей, и на этом основании женщин можно охарактеризовать как инфантильных (и, следовательно, низших) существ^15. Эти предположения поддержал Джон Клеланд, который опубликовал в 1870 году тщательно составленный каталог из тридцати девяти различных измерений девяноста шести различных черепов, которые были «либо характерными для цивилизованного человека, либо нехарактерными». Там был череп «главного готтентота», несколько черепов «кретинов и идиотов», череп «жестокого испанского пирата» и даже череп одного шотландца по имени Эдмунд, казненного за убийство своей жены^16. (Как говорили, этот Эдмунд был из графства Файф, и его «спровоцировали» на убийство. Однако мы не знаем, в какой именно раздел классификации попал его череп с учетом этих двух фактов: к «цивилизованным» или «нецивилизованным» черепам). Один конкретный параметр в каталоге Клеланда – отношение дуги черепа к его основанию – однозначно свидетельствовал, что взрослые особи женского пола отличаются от мужчин и от представителей «нецивилизованных» наций.

В охоте за доказательствами недоразвитости женщин было сделано все возможное (измерены все возможные черепа). В одной статье приводились результаты 5000 измерений одного и того же черепа^17. Существовало, казалось, бесконечное множество вариантов измерений черепа с упором на те параметры, которые не просто показывали мужчин в наиболее выгодном свете, но также достоверно характеризовали женщин как подобных детям или представителей «низших» рас.

Однако вскоре к большой игре в измерения подключилась группа математиков из Университетского колледжа в Лондоне, которая показала, что краниология – бред^18. В эту группу, в частности, входил «отец статистики» Карл Пирсон и Элис Ли, одна из первых женщин, получивших диплом Университетского колледжа. Ли придумала формулу для расчета объема черепа, который она соотносила с интеллектом. Она применила эту формулу для измерения черепов тридцати студенток Бедфордского колледжа, двадцати пяти преподавателей Университетского колледжа и (отличный ход) группы из тридцати пяти ведущих анатомов, собравшихся на конференции Анатомического общества в Дублине в 1898 году.

Результат вбил последний гвоздь в крышку гроба краниологии. Ли обнаружила, что один из самых выдающихся членов Анатомического общества обладает самой маленькой головой, а один из будущих экзаменаторов Ли, сэр Уильям Тернер, был всего лишь восьмым по этому показателю. Когда оказалось, что головы этих выдающихся мужчин попали в разряд самых маленьких, то, словно по волшебству, начали говорить, что просто смешно связывать объем черепа с интеллектом. (Особенно когда оказалось, что у некоторых студенток из Бедфорда объем черепа был больше, чем у анатомов.) Потом последовали другие похожие исследования, и в 1906-м Пирсон заявил, что размер головы не является надежным показателем интеллекта^19.

Так закатилось солнце краниологии, но в очереди уже стояли многие другие желающие объяснить половые различия. Вскоре на основе краниологии появилась другая методика. Ее суть заключалась в проецировании расположения различных «областей черепа» на мозг (и снова, заметьте, без непосредственного измерения мозга). Теперь ученые перешли от картечи к шишкам и сосредоточились на поверхности черепа, исследуя выпячивания различного размера, чтобы получить доказательства, которые они считали отражением ландшафта заключенного в черепе мозга. Все это привело к появлению «науки» френологии, у истоков которой стоял немецкий психолог Франц Йозеф Галль.

Он заявил, что такие характеристики личности, как «доброжелательность», «предусмотрительность» и даже «способность производить детей», можно оценить на основании измерений соответствующих участков черепа человека^20. Эта методика стала популярной благодаря немецкому врачу Иоганну Шпурцхайму, который сначала учился у Галля, а потом, после некоторых разногласий, начал собственную карьеру френолога^21. Принципы этой системы заключались в том, что различный размер шишек на черепе отражал различную величину тех или иных «органов» мозга, а эти органы контролировали разные характеристики личности: воинственность, чадолюбие или осторожность. И снова, что совершенно неудивительно, более крупные шишки на мужских черепах аккуратно совпали с их наиболее выдающимися качествами.

Особую популярность френология приобрела в Соединенных Штатах. Там в некоторых кругах женщины сами с энтузиазмом приняли эти идеи. Возникло одно из первых, очень странных направлений самопомощи, где женщин побуждали «познать себя» на основании своего френологического профиля^22. Одним из весьма неоднозначных результатов было заявление о том, что эта «наука» обеспечила «нам, женщинам» доказательство нашего низшего положения в иерархии – по сравнению с мужчинами, черепа которых были усыпаны другими шишками. «Нам, женщинам», следовало с облегчением признать свое место в сложившейся иерархии.

Постепенно, к середине девятнадцатого столетия, френология приобрела дурную репутацию, отчасти по причине ненадежности измерений и отсутствия систематической проверки ее теорий^23. Но представление о том, что определенные психологические процессы можно связать с областями мозга, сохранилось, в некоторой степени благодаря появлению нейропсихологии, которая связала отдельные части мозга со специфическими аспектами поведения. Ученые начали изучать пациентов, пострадавших от серьезных травм тех или иных частей мозга, в надежде, что поведение этих пациентов «до и после» прольет свет на точные функции этих областей.

В середине девятнадцатого столетия французский врач Поль Брока установил связь между локализацией повреждения в левой лобной доле и речью^24. Первый ключ Брока получил в результате посмертного исследования мозга пациента по имени Тан, названного так потому, что он больше ничего не мог сказать, хотя явно понимал речь. Та область, где обнаружилось повреждение, в левой части лобной доли, до сих пор называется «центром Брока».

Более существенное доказательство связи между мозгом и поведением было получено в результате зафиксированных изменений поведения некоего Финеаса Гейджа, американского железнодорожного рабочего. В 1848 году он закладывал динамит для взрыва скалы и утрамбовывал взрывчатку железным ломом. Динамит случайно сдетонировал, и лом вошел в череп Гейджа, пройдя через щеку и макушку, вырвав значительную часть лобной доли. Рабочего лечил и наблюдал врач Джон Харлоу, который потом описал свои наблюдения в двух статьях с информативными названиями: «Прохождение железного лома через голову» (1848) и «Восстановление после прохождения железного лома через голову» (1868)25. Описанные изменения поведения Гейджа – здравомыслящего и аккуратного человека до происшествия и угрюмого, импульсивного, и непредсказуемого после – интерпретировались так: лобные доли являются вместилищем «высшего интеллекта» и цивилизованного поведения. Лобные доли составляют примерно 30 % мозга человека и только 17 % у шимпанзе; это позволило предположить, что именно здесь находятся те высшие силы, которые делают нас людьми.

Далее на волне энтузиазма ученые стали строить карты мозга с точным указанием мест, где и что происходит в мозге, вместо определения когда и как. Ранние модели представляли мозг как набор специализированных частей, каждая из которых почти полностью отвечала за определенный навык. Таким образом, если вы хотели узнать, где «гнездился» тот или иной навык в мозге, вы обычно брали человека, который утратил этот навык после травмы головы. Пациенты Брока и Харлоу являются, пожалуй, самыми известными примерами. Частичная утрата речи у Тана и изменения личности Гейджа «помещали» эти аспекты человеческого поведения в лобные доли.

В поиске половых различий ученые подстраивали свои предположения о том, какие части мозга были самыми важными, к полученным данным о более крупных частях у мужчин, даже если это противоречило более ранним выводам. Например, в статье 1854 года говорится о том, что теменные доли женщин более выражены, чем у мужчин, чей мозг отличается более крупными лобными долями. На этом основании женщины получили родовое название «Homo parietalis», а мужчины – «Homo frontalis»26. Однако мода на определение теменных долей в качестве вместилища интеллекта быстро прошла. Неврологам пришлось «дать задний ход» и сообщить, что эти самые теменные доли у женщин были неправильно измерены и на самом деле у женщин более крупные лобные доли, чем ранее считалось^27. Да, эту историю сложно назвать звездным часом научных исследований.

По мере приближения конца столетия заявления о низшей природе уступили место ссылкам на «комплементарную» природу альтернативных свойств женщин (как определяли, естественно, мужчины). Эта концепция происходила из философии восемнадцатого века и тех идей, которые оправдывали неодинаковое распределение прав граждан. Лонда Шибингер писала об этом так:

Начиная с этого момента женщины рассматривались не просто как низшие по сравнению с мужчинами, но как фундаментально отличающиеся и, следовательно, не сравнимые с мужчинами. Домашняя, заботливая женщина была просто «фоном» для публичного, рационального мужчины. А раз так, то, как полагали, у женщин есть своя роль в новом демократическом устройстве – роль матери и воспитательницы^28.

«Комплементарная роль» предназначалась для женщин и обеспечивала их низшее положение (или, на самом деле, их отсутствие) в большинстве сфер влияния. Классическим примером стало горячее убеждение Жан-Жака Руссо в «одомашнивании» женщины, в ее слабой конституции и уникальных материнских качествах, которые делали ее неподходящей для любого обучения или политических занятий^29. Эти взгляды отражаются в высказываниях других интеллектуалов, например антрополога Джеймса Мак-Григора Аллана, который в своем выступлении в Королевском Антропологическом обществе в 1869 году заявил:

По мыслительным способностям женщина совершенно не может сравниться с мужчиной. Но женщина компенсирована даром удивительной интуиции. Женщина (силой, схожей с полуразумом, с помощью которого животные избегают вредного и ищут то, что необходимо для их существования) мгновенно приходит к правильному мнению относительно предмета, который мужчина не может постичь иначе как в долгом и сложном процессе рассуждения^30.

Помимо того, что женщина обладала лишь «животным полуразумом», ее низшая биология также оправдывала исключение из коридоров власти. Уязвимость, вызванная особенностями репродуктивной системы, подчеркивалась снова и снова. Мак-Григор Аллан, очевидно большой знаток менструаций, заявлял:

В такие периоды женщины не подходят для какого-либо серьезного умственного или физического труда. Они вялые и угнетенные, и это состояние делает их неспособными мыслить или действовать. Кажется весьма сомнительным, что их можно считать ответственными существами, пока длится кризис… Именно этой причиной может объясняться часто непоследовательное поведение женщин, их несдержанность, капризы и раздражительность… Представьте себе женщину, в такой момент обладающую властью подписывать смертный приговор сопернице или неверному любовнику!31

Поскольку было заявлено о непосредственной связи биологии и мозга, то перегрузка одного могла вызвать повреждение другого. В 1886 году Уильям Вайтерс Мур, в то время президент Британского Медицинского Общества, предупреждал об опасности чрезмерного образования женщин. Он утверждал, что так может пострадать женская репродуктивная система, женщины рискуют поддаться некоему заболеванию под названием «ученая анорексия», стать асексуальными и, следовательно, бесполезными для брака^32. Хотя значение «выбора партнера», основы дарвиновской теории половой селективности, было не в моде, статус женщины в значительной степени определялся тем, за кем она была замужем. Поэтому сокращение шансов на брачном рынке было значительной угрозой социальному положению.

Столетие подходило к концу, но представление о различиях мозга стояло незыблемо, наряду с общепризнанными слабостью и уязвимостью женщин. Все это с готовностью демонстрировали героини романов того времени, «психически неуравновешенные, печальные и скучные». Все женщины, подобные героиням Шарлотты Бронте Люси Сноу и жительницам «Городка», Мэгги Талливер, описанной Джордж Элиот в романе «Мельница на Флоссе», или Кэтрин Эрншо из книги Эмили Бронте «Грозовой перевал» – все они были обречены в своих дерзких попытках изменить естественный порядок вещей^33.

Рождение визуализации

В двадцатом столетии исследования мозга все так же основывались на его повреждениях. После Первой мировой войны появилось гораздо больше жертв, обеспечивших еще больше практических примеров. Однако начали появляться модели, которые основывались на предположении, что существует прямое отражение определенной мозговой структуры в определенной функции. И что можно «обратить отражение»: понять, какую функцию выполняет мозговая структура, наблюдая нарушение ее работы после физического повреждения.

Сейчас мы знаем, как различные части мозга взаимодействуют друг с другом и формируют нервные сети, которые все время соединяются и распадаются. Это значит, что почти невозможно установить прямую связь между конкретной структурой мозга и конкретной функцией. То, что отдельный навык или элемент поведения утрачивается в результате повреждения, не означает, что поврежденная часть мозга единолично контролирует утраченную функцию. К несчастью для нейробиологов (но к счастью для нас, обладателей мозга), не существует аккуратных и однозначных отношений между одним навыком и одной определенной частью мозга.

Чтобы лучше понять, как мозг реализует разное поведение, нам нужно получить доступ к здоровому мозгу и оценить, что в нем происходит в реальном времени, когда его владелец выполняет интересующее нас задание. Деятельность мозга состоит из смеси электрических и химических процессов внутри нервных клеток и между ними. У животных или во время хирургических операций на открытом мозге человека мы можем это наблюдать на уровне отдельной клетки. Но в тех исследованиях когнитивной нейробиологии, о которых мы будем говорить в этой книге, активность клеток измеряется снаружи головы. Как правило, измеряются колебания электрической активности клеток, из которых состоят нервные пути мозга, слабых магнитных полей, связанных с этими электрическими токами, или характеристик кровотока в активной части мозга. Развитие методик, которые улавливают слабые биологические сигналы, стало основой современных систем визуализации работы мозга.

Первый прорыв в измерении активности мозга произошел в 1924 году, когда немецкий психиатр Ханс Бергер придумал прикреплять к черепу маленькие металлические диски. Он обнаружил закономерности в электрической активности, которая изменялась в зависимости от состояния пациента: был ли он расслаблен, сосредоточен или выполнял конкретное задание^34. Бергер показал, что сигнал, который он улавливал, имел разные частоты и амплитуды в зависимости от того, из какой части мозга он приходил и чем в это время занимался пациент. Так, альфа-волна становилась наиболее заметной, когда люди бодрствовали и были на чем-то сосредоточены, а медленная и крупная дельта-волна становилась отчетливой, когда пациенты спали. Бергер назвал свое изобретение «электроэнцефалограммой».

В КОНЦЕ XX ВЕКА ЗАЯВЛЕНИЯ О НИЗШЕЙ ПРИРОДЕ ЖЕНЩИН УСТУПИЛИ МЕСТО «КОМПЛЕМЕНТАРНЫМ» ОБЪЯСНЕНИЯМ – ЖЕНЩИНЫ ФУНКЦИОНАЛЬНО ИНЫЕ И НЕ СРАВНИМЫЕ С МУЖЧИНАМИ.

Электроэнцефалография, или ЭЭГ, – это старейшая методика визуализации активности человеческого мозга, и именно она лежит в основе всех базовых знаний о визуализации мозга в принципе. В 1932 году была изобретена многоканальная записывающая машина, и это означало, что выход электродов, закрепленных на различных частях черепа, можно преобразовать в движущиеся пометки на рулоне бумаги и исследовать изменения этих сигналов, связанные, например, со вспышками света или включаемыми звуками^35. Эти изменения можно располагать на графиках с миллисекундными временными шкалами, что позволяет довольно точно измерять скорость, с которой происходят события в мозге. Но поскольку электрические сигналы искажаются при прохождении через ткани мозга, мозговые оболочки и кости черепа, ученые не всегда могли получить достоверную картину локализации изменений сигнала.

ЭЭГ оставалась основным источником информации об активности мозга здорового человека до 1970-х годов, когда была разработана позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ). Этот метод визуализации был основан на одном физическом явлении: когда активность конкретной части мозга увеличивается, кровоток в этой части усиливается. Согласно методике ПЭТ, в кровеносную систему вводят небольшое количество радиоактивного индикатора, который показывает количество глюкозы, поглощенной из крови различными частями мозга. Это и есть показатель величины активности, происходящей в этой области^36. ПЭТ стала гораздо более точным методом в отношении локализации активности мозга чем ЭЭГ, но использование радиоактивных изотопов было ограничено из этических соображений; кроме того, их не следовало применять детям и женщинам детородного возраста без необходимости, то есть с целью научных исследований.

Эту проблему решило появление в 1990-х годах функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ), которая была во многом похожа на ПЭТ. Повышенная мозговая активность, связанная с увеличением потребления глюкозы, также приводила к усиленному поглощению кислорода тканями. Как и глюкоза, кислород доставляется кровью в соответствующие части мозга и там поглощается по мере необходимости. Когда активность возрастает, уровень кислорода в мозге изменяется. Повышение (или снижение) количества кислорода в крови приводит к изменению ее магнитных свойств. Если вы поместите мозг (конечно, не мозг, а голову владельца) в мощное магнитное поле, то сможете измерить эти реакции, зависимые от уровня кислорода в крови. После обработки полученных параметров результат сканирования превращается в цветовые пятна, наложенные на изображение структур, обычно в форме характерных серых и белых горизонтальных и вертикальных срезов мозга и черепа. В результате появляется некое изображение того, что происходит у нас в голове^37.

Предполагалось, что первые исследования головного мозга человека методом фМРТ принесут ошеломляющие открытия и мы узнаем о работе мозга то, о чем раньше только догадывались.

Размер все еще имеет значение

Вы можете подумать, что новейшие технологии подняли уровень старой дискуссии на заоблачный уровень. Больше никаких «лишних 140 грамм» или насмешек над «Homo parietalis» и маленькими углами между лбом и челюстью?

Боюсь, что я вас разочарую. Представление о том, что «размер имеет значение», оставалось столь же незыблемым в исследованиях мозга методами визуализации, как это было во времена измерения шишек и картечи. В мозге женщин по-прежнему находили то, что требовалось. Как заметила Энн Фаусто-Стерлинг, биолог и специалист по гендерным исследованиям, эта дискуссия в конце концов вылилась в «войну за мозолистое тело»38. Я намеренно сказала «война» – один ученый в этой области назвал свою статью «В окопах мозолистого тела»39.

Мозолистое тело представляет собой мост из нервных волокон размером примерно десять сантиметров, расположенный между правым и левым полушариями мозга. Это самое крупное образование из белого вещества в головном мозге, которое содержит соединения из более чем 200 миллионов нервных клеток. На срезах мозга эта структура четко заметна и похожа на бледно-серый вытянутый орех кешью. Мозолистое тело явно выделяется на фоне окружающего его более темного серого вещества^40.

В 1982 году американский антрополог Ральф Холлоуэй и его студентка, клеточный биолог Кристин Делакост-Утамсинг, сообщили об открытии половых различий в размере мозолистого тела на основании очень маленькой выборки субъектов исследования – четырнадцати мужчин и пяти женщин^41. Это различие касалось не всего мозолистого тела, а только той части, которая локализовалась в задней части мозга. У женщин она оказалась «более луковицеобразной». На самом деле разница не была статистически значимой, хотя проводилось несколько подобных исследований, результаты которых подтвердили исходные данные. В наши дни статья с таким размером выборки и низким уровнем статистической значимости просто не может быть опубликована. Но она серьезно повлияла на исследования половых различий мозга.

СЧИТАЛОСЬ, ЧТО ЧРЕЗМЕРНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ВЕДЕТ К «УЧЕНОЙ АНОРЕКСИИ», КОТОРАЯ ДЕЛАЕТ ЖЕНЩИН АСЕКСУАЛЬНЫМИ И БЕСПОЛЕЗНЫМИ ДЛЯ БРАКА.

Эти сомнительные данные вызвали настоящую войну среди ученых. Вот вам отличный пример того, как найти в мозге нужный ответ в зависимости от того, как вы задаете вопрос. В результате было проведено немало исследований на различных группах с использованием разных методов измерения – но консенсус до сих пор не достигнут. Почему же, спросите вы?

Во-первых, невозможно точно измерить нечто, имеющее трехмерную структуру неправильной формы, закопанное между двух половин сгустка органического вещества еще более сложной формы. Сначала исследования основывались на препарировании мозга, аккуратном разделении его на два полушария и открытии мозолистого тела. Препараты фотографировали и проецировали на стеклянный экран. Эти изображения измеряли со всех сторон (да, вручную), вычисляли длину, площадь и ширину различных структур. Длину можно было измерить, проведя прямую линию от одного конца элемента до другого, или измерить кривую линию по форме мозолистого тела^42. Эти методы измерения вручную сегодня уже не используются, их заменили автоматизированные процедуры, но основной принцип «отслеживания» остается прежним.

Для различных измерений предлагались разные способы, все с целью доказать предположение о том, что мозолистое тело имеет половые различия. Это очень похоже на методы краниологии, которые широко применялись в девятнадцатом веке. Например, в статье 1870 года краниологические измерения описывались следующим образом:

Череп закрепляется в горизонтальной раме с помощью двух заостренных винтов, по одному с каждой стороны, которые являются неподвижными опорами; другие винты, на подвижных направляющих, можно устанавливать в любых двух точках на одном уровне. Вертикальная перекладина может двигаться вниз и вверх, вдоль боковой рамы, и направлять горизонтальную перекладину внутрь. К ее правому углу прикрепляется игла, если это необходимо, или в вертикальном, или в продольном направлении. Рамка, перекладины и игла размечены в дюймах и десятых частях дюйма, что позволяет легко измерять вертикальное и горизонтальное расстояние любой точки на черепе от места закрепления иглы и переносить измерения на бумагу. На основании серии таких точек можно построить диаграмму. На миллиметровой бумаге такая диаграмма строится за несколько минут из серии рисунков, состоящих всего из нескольких линий^43.

Теперь сравните это описание с объяснением измерений мозолистого тела, проведенных в 2014 году:

Контуры обоих мозолистых тел обводил один и тот же эксперт (М. У.). Верхние и нижние края определяли относительно передних и задних конечных точек. Среднюю линию мозолистого тела субъекта N (т. е. линию, которая проходит рострокаудально через центр мозолистого тела, примерно параллельно его верхнему и нижнему краю) выводили на основании теоремы двойственности симметрии-кривизны (Leyton, 1987). Затем на этой линии наносили 400 точек, расположенных на равном расстоянии друг от друга, и 400 соответствующих точек наносили на верхний и нижний край мозолистого тела. Расстояние между соответствующими точками на верхнем и нижнем крае считалось толщиной мозолистого тела на этом уровне. Значение 400 измеренных величин толщины кодировали цветом и переносили на левое пространство мозолистого тела субъекта N. Из 400 значений вычисляли среднее, которое считали средней толщиной мозолистого тела, а сумму расстояний между 400 соседними точками считали длиной средней линии этой структуры^44.

Вам не кажется, что за 150 лет методы не сильно изменились? Так и хочется спросить: мы что, действительно скрупулезны в своих исследованиях, или просто отчаянно ищем хоть какие-то различия?

Во-вторых, когда вы сравниваете мозг и описываете что-то как «более крупное», это не так однозначно, как может показаться. В среднем, мозг мужчин крупнее мозга женщин, и это, естественно, делает крупнее все структуры внутри мозга. В более крупном мозге более крупное мозолистое тело, а также все остальные структуры, включая такие важные, как миндалина и гиппокамп, из-за которых тоже можно развязать войну. (И в этой войне значение разницы в размере будет использоваться в качестве аргумента, поддерживающего «естественные» склонности и способности мужчин и женщин).

Чтобы вести подобные споры, нужно договориться о способах «поправок» различий в размере мозга. Но вся проблема – в слове «договориться». В ранних исследованиях считалось, что достоверный показатель размера мозга – его вес. Другие ученые полагали, что подходящий показатель – площадь мозга. В более современных работах в качестве более точной переменной используют объем мозга. И раз у нас есть проблемы масштабирования, то нужно говорить о размере мозолистого тела в отношении к каким-то частям мозга^45. Но к каким именно?

Похоже, мозолистое тело стало любимым кусочком мозга, который все хотят сравнивать. Горе вам, если вы не согласны с этим выбором. Такого рода споры заставили двух исследователей в этой области высказаться довольно раздраженно:

На каком основании исследователь выбирает часть мозга, относительно которой он оценивает пропорции мозолистого тела? Очевидным кажется размер мозга, но как насчет объема затылочной доли, или желудочков, длины спинного мозга, размера зрачка в расширенном состоянии, или объема большого пальца на левой ноге, приподнятого на 0,667 процента?46

Здесь мне на ум приходит непочтительное сравнение с «Житием Брайана по Монти Пайтону», где толпу призывают «молиться тыкве» только для того, чтобы создать новый святой символ, вместо того чтобы «молиться ботинку».

Но даже если можно добиться некоторого консенсуса в вопросах поправок, что может означать любое обнаруженное различие? Допустим, у вас более крупное или широкое мозолистое тело. И что дальше? Если мозолистое тело у женщин отличается от мужской версии, то как это связать с половыми различиями в поведении, что, собственно, и требовалось доказать изначально? Только в единичных экспериментах действительно фиксировали какие-то половые различия в связи с пестрым набором измерений величин.

Более крупный мост между двумя полушариями теоретически должен означать лучшее взаимодействие между ними. На ранних этапах нейро-психологи полагали, что правая сторона мозга отвечает за эмоции и общие навыки обработки информации, поскольку дефицит именно таких навыков обнаруживался у пациентов с травмами правого полушария^47. Левое полушарие, как мы знаем на основании работ Брока и его последователей, обеспечивает речь и логику. Вполне естественно, что, если у женщин в среднем более крупное мозолистое тело, это объясняет, почему они так хорошо различают эмоциональные полутона разговора или почему способны понять, что происходит, даже если им ничего об этом не рассказали (это называется интуицией). Менее свободное взаимодействие между полушариями может означать, что каждое из них остается со своими собственными навыками. Холодное и логичное левое полушарие мужчин помогает им воспринимать мир, не отвлекаясь на беспокойное и эмоциональное правое полушарие. А чрезвычайно развитые в правом полушарии навыки ориентирования в пространстве позволяют сосредотачиваться на выполняемом в данный момент задании. Следовательно, более эффективный фильтрующий механизм мужского мозолистого тела объясняет их математический и научный гений (добавим сюда блестящие шахматные способности для полноты картины), право возглавлять промышленность, получать Нобелевскую премию и так далее и тому подобное. В этом смысле «размер имеет значение», но в обратном смысле «меньше – значит лучше».

Однако, как я уже говорила, основная проблема в том, что мы до сих пор не совсем уверены во взаимосвязи между размером любой структуры мозга и проявлением любого вида поведения, которое может быть связано с этой структурой. Проще говоря, мы знаем, что чем чувствительнее часть тела (например, губы – по сравнению со спиной), тем больше площадь сенсорной коры, вовлеченная в обработку информации от этой конкретной части тела^48. Известно из исследований с участием спортсменов, что области мозга, связанные с определенными навыками, могут увеличиваться в размере, по мере того как человек приобретает эти навыки^49. Но мы еще очень далеки от моделирования любых причинно-следственных связей. Как мы увидим в этой книге, довольно часто связь между определенной структурой и конкретным проявлением поведения «предполагается», и возможно, что само поведение не изучалось вместе с исследованием упомянутой структуры. У женщин более широкая коммуникационная связь в мозолистом теле? А, вот почему они так здорово умеют делать несколько дел одновременно! У женщин правое полушарие переполнено лингвистическим мусором? Не удивительно, что женщины не умеют читать карты!

И еще существует проблема двадцать первого столетия, о которой необходимо упомянуть. Когда мы спорим о размере мозолистого тела, как насчет пластичности мозга? Помните, что нервные пути могут развиваться примерно до тридцатилетнего возраста и что мозолистое тело может расти до вполне зрелого возраста? За это время может много чего произойти. Например, в одном исследовании обнаружили, что скорость переноса сигнала в нервах мозолистого тела выше у музыкантов, играющих на струнных инструментах (где две руки выполняют разные задачи), чем у пианистов (где две руки работают одинаково) или у тех, кто музыкой вообще не занимается^50. То есть даже если отдельные группировки в войне за мозолистое тело договорятся о том, какое измерение использовать, то любые выводы об обнаруженных половых различиях следует делать в контексте социальных факторов или личного опыта субъекта исследования.

История с мозолистым телом породила множество других попыток измерить половые различия мозга. И споры возникают не только из-за способа измерения. Существуют разногласия об источнике якобы обнаруженных различий и даже яростная полемика о том, что это может означать. В популярной литературе о «разнице полов» часто можно встретить утверждение, что у женщин мозолистое тело больше, чем у мужчин, и это вроде как доказывает правильность стереотипа о правом/левом полушарии^51.

Другой обсуждаемый параметр – это отношение серого вещества к белому. Если просто, это баланс между общим объемом нервных клеток мозга (серое вещество) и соединяющих их нервных путей (белое вещество). В 1999 году Рубен и Ракель Гур провели исследование на предмет половых различий этого параметра с помощью только появившегося метода структурной МРТ^52. В первом исследовании оказалось, что у женщин более высокий объем нервных клеток, а у мужчин больше связей между ними. В четырех последующих исследованиях уточнялся объем мозга, поскольку на величину серого и белого вещества могли повлиять методы масштабирования: серого вещества больше в крупном мозге, и, следовательно, здесь требуются более длинные пути коммуникации^53. Еще в двух исследованиях обнаружили высокое отношение серого вещества к белому у женщин, а в двух различий вообще не нашли. Еще позднее ученые провели обзор 150 исследований на эту тему, и оказалось, что на самом деле более высокий процент от общего объема серого вещества все же у мужчин, что противоречило изначальным данным^54. В общем, показатель серого и белого вещества – не очень-то полезный инструмент для определения различий мозга мужчин и женщин.

Но это не мешает использовать подобное отношение в продолжающемся споре. Вопрос половых различий серого и белого вещества стал еще одним неправильным представлением о мозге и превратился в стереотип в популярной литературе. В 2004 году ученые пытались найти взаимосвязь между значением коэффициента интеллекта (IQ) и количеством серого и белого вещества в мозге. В исследовании участвовали двадцать семь женщин и двадцать один мужчина^55. Ученые обнаружили, что у мужчин более достоверная корреляция между IQ и серым веществом (в 6,5 раза больше, чем у женщин), а у женщин в девять раз более достоверная корреляция IQ и белого вещества. Однако не было никаких выводов относительно того, что может означать эта корреляция на самом деле. Было сказано только, что эти два показателя сочетаются. В этом нетрудно увидеть тени выпяченных челюстей и углов наклона лба.

ЕСЛИ ЖЕНСКОЕ МОЗОЛИСТОЕ ТЕЛО ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ МУЖСКОЙ ВЕРСИИ, ТО КАК ЭТО СВЯЗАТЬ С ПОЛОВЫМИ РАЗЛИЧИЯМИ В ПОВЕДЕНИИ?

В научной литературе сообщалось, что у женщин показатель IQ связан с интегрированием и усваиванием информации (или использованием большего количества нервных путей в мозге), а у мужчин процессы более локальные. Такие заголовки, как «Интеллект мужчин и женщин связан с серым и белым веществом» и (естественно) «Мужчины и женщины действительно думают по-разному», показывают, что давнее исследование с малым количеством участников и использованием грубых и загадочных измерений на сегодняшний день цитировалось более 400 раз. Часто в контексте дискуссий об однополых школах или недостаточном представительстве женщин в науках.

Мы проследили кампанию по «обвинению мозга» на протяжении многих лет и увидели, как прилежно ученые искали те различия мозга, которые поставили бы женщину на место. Если какого-то параметра, характеризующего низшее положение женщины, не существует, то его нужно придумать! И это измерительное безумие продолжается в двадцать первом веке – с использованием методик визуализации, явно более сложных, чем краниометрические циркули или френологические шишки. Но, определенно, те же самые споры относительно измеряемых параметров продолжаются. Вся эта кампания началась с утверждения о существовании половых различий и охоты на них и продолжает мотивировать ученых искать дальше.

На заре двадцать первого столетия ученые направили свое внимание на другой возможный источник доказательств слабой биологии женщин: на их так называемые «неконтролируемые гормоны». Началась новая охота за доказательствами.

Глава 2

Ее неконтролируемые гормоны

В любых дискуссиях о половых различиях человеческого мозга часто возникает вопрос: «А что же гормоны?» Убеждение, что половые различия в поведении в равной степени связаны как с мозгом, так и с этими химическими посредниками, твердо закрепилось в популярной биологической литературе, где объясняются наши навыки, склонности, интересы и способности. Финансовый успех (или неудача), умение руководить людьми, агрессия и даже сексуальная распущенность приписывается высокому уровню тестостерона у мужчин, а способность женщины к заботе о детях, умение помнить даты дней рождения и талант к шитью, очевидно, объясняются высокими уровнями эстрогена^1. Действительно, на эти гормоны ранее возлагалась прямая ответственность за половые различия мозга, причем воздействие тестостерона во время внутриутробного развития приводило к расхождению путей формирования мужчин и женщин^2.

В начале двадцатого века открыли первый гормон, и с тех пор химическое управление поведением оказалось под пристальным вниманием. Ученые измеряли и экспериментировали над половыми железами, чтобы посмотреть, как это повлияет на поведение.

Французский психолог Шарль Броун-Секар первым предположил, что существуют какие-то химические вещества, выделяющиеся в кровоток и управляющие органами на расстоянии^3. Для проверки своей гипотезы он смешал коктейль из измельченных тестикул морских свинок и собак и мужественно его выпил. После этого он сообщил о ярком ощущении бодрости и умственной ясности.

В 1902 году английский врач Эрнест Старлинг идентифицировал первое такое вещество – секретин. Это произошло во время его совместной работы с психологом Уильямом Бейлисом^4. Ученые обнаружили, что химические вещества, которые мы теперь называем гормонами (от греческого выражения «подтолкнуть к действию»), вырабатываются железами тонкого кишечника и стимулируют работу поджелудочной железы. Вскоре после этого открыли и многие другие зоны выработки и действия этих химических регуляторов. Как и ожидалось, изучение регуляторов полового поведения и половых различий стояло в первых строках списка исследовательских проектов.

Андрогены, эстрогены и прогестогены – гормоны, определяющие развитие половых органов и управляющие половым поведением, были открыты в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Хотя последствия пересадки тестикул различным животным изучались еще в восемнадцатом веке^5. Так, в конце девятнадцатого века обнаружили, что экстракт яичников эффективно лечит «приливы» во время менопаузы, что указывало на существование каких-то специфических женских секретов, связанных с менструациями^6.

Самый главный андроген – тестостерон – получил свое название в 1935 году, когда профессор химии Фред Кох выделил его из тестикул быка. Кох показал (на самом деле ничего он не показал), что кастрированные петухи и крысы могут восстанавливать свои свойства самцов, если им ввести этот гормон. Например, ученый продемонстрировал, как исчезнувший у кастрированного петуха гребень восстановился в прежнем размере^7. Это послужило основанием для довольно странных методов лечения с целью улучшения мужской силы (если вам интересно, поищите, к чему привели исследования Штейнаха)8.

Что касается так называемых женских гормонов, то в 1906 году было обнаружено, что выделения яичников вызывают циклическую половую активность у самок животных^9. Эти вещества были названы эстрогенами, от греческого термина «эструс» (сумасшедшее желание) и «геннан» (вырабатывать). (Вы можете догадаться, какого пола был ученый, который придумал этот термин.) В 1930-х годах идентифицировали и синтезировали различные эстрогены: эстрон, эстриол и эстрадиол. Оказалось, что эти вещества запускают половое созревание у самок животных и даже заставляют самцов крыс вести себя подобно самкам^10.

Следует отметить, что, хотя андрогены были открыты как мужские гормоны, а эстрогены и прогестогены – как женские, они присутствуют у всех: и у мужчин, и у женщин. (Хотя на заре исследований было высказано предположение, что эстрогены, обнаруженные у мужчин, на самом деле появились в результате употребления риса и сладкого картофеля. Вероятно, ученые пытались приписать негативные качества эстрогенов только тому варианту гормона, который был обнаружен у женщин)11.

Да, уровни каждого из гормонов различаются. Количество тестостерона от природы обычно выше у мужчин, чем у женщин, а эстрогена – наоборот, но не стоит забывать о том, что эти гормоны присутствуют у обоих полов, особенно когда речь заходит о трактовке зависимого от гормонов полового различия в поведении.

Как и с ранними исследованиями мозга, ученые изучали связь между новыми открытыми химическими веществами, которые предположительно контролировали поведение, и половыми различиями. Особенно по той причине, что «половые» гормоны имели четкую связь с хорошо описанным поведением животных, а именно – с их различными ролями в продолжении рода. Но как изучить то же самое у человека? Героический прием внутрь экстрактов из тестикул или яичников, к счастью, вскоре был признан бесполезным и не мог использоваться в качестве доказательства. Подобным образом было непросто воспроизвести у человека последствия ранней кастрации самцов крыс, вызванной инъекцией эстрогена.

Кроме того, какие исследовались элементы поведения? Если бы было необходимо объяснить существующее положение вещей и превосходство добивающихся успеха мужчин над неполноценными, эмоционально неуравновешенными женщинами, то сравнение репродуктивных приемов обоих полов, вероятно, было бы не столь политически показательным, как можно было бы надеяться.

Внимание привлекло «широко известное» явление – ежемесячный цикл повышения и понижения иррациональности и эмоциональной неуравновешенности женщин, который, как мы уже видели в предыдущей главе, с таким энтузиазмом изучался учеными-мужчинами в девятнадцатом столетии. Возможно, Броун-Секар не пробовал подходящий коктейль из органов самок, иначе он испытал бы очевидную утрату ясности мышления? «Неконтролируемые гормоны», на которые уже намекал Мак-Григор Аллан в девятнадцатом веке, когда говорил о проблеме с менструациями, стали модным объяснением, почему женщинам нельзя давать никакую силу и власть.

Менструальный цикл: грязь, мрачное настроение или миф?

Изучение изменений поведения женщин во время менструального цикла было популярным источником подобных данных. В историческом плане, естественно, они приводились в качестве причины, по которой женщины не могли занимать никакие влиятельные должности. В 1931 году гинеколог по имени Роберт Франк подвел научную основу под эту идею. Он предположил связь между недавно открытыми гормонами и проявлениями «предменструального синдрома» (или ПМС) у его пациенток. Женщины совершали «глупые и опрометчивые поступки» непосредственно перед менструацией. Так появился этот пресловутый синдром (ПМС)12.

Только в 1960-е и 1970-е годы англичанка Катарина Дальтон, ученый-эндокринолог, определила ПМС как клинический синдром, сложив воедино многие связанные с ним физические и поведенческие симптомы. Она связала эти проявления с предменструальной фазой и выяснила точную биологическую причину: нарушение гормонального равновесия^13. В западной культуре ПМС стал общепринятым явлением, и дни перед началом менструации гипотетически связывались с приступами плохого настроения, плохими оценками в школе или недобросовестным выполнением работы, снижением когнитивных способностей в целом и повышением вероятности несчастных случаев. Считалось, что 80 % женщин в Соединенных Штатах испытывают предменструальные эмоциональные или физические симптомы^14. ПМС занял прочное место в массовой культуре, где нередко можно встретить удивительное единодушие относительно предменструального безумия и перепадов настроения под действием гормонов у женщин, которые не могут это контролировать и неделями пребывают в аду^15.

Интересно, что Всемирная организация здравоохранения провела исследования, в которых обнаружились культурные вариации в жалобах, связанных с предменструальной фазой. О перепадах настроения говорили почти исключительно женщины из Западной Европы, Австралии и Северной Америки. А женщины, принадлежащие к восточным культурам, к примеру китаянки, чаще называли физические симптомы, например отеки, и реже сообщали об эмоциональных проблемах^16.

В 1970 году доктор Эдгар Берман, в то время член Комитета по национальным приоритетам демократической партии США, заявил, что женщины непригодны для управляющих должностей по причине неуравновешенности вследствие «неконтролируемых гормонов». Как он объяснял, женщины, у которых менструации еще не начались ввиду молодого возраста, или после наступления климакса могут быть свободны от ежемесячных приступов иррациональности. Представьте, говорил доктор Берман, женщину – президента банка, «которая выдает ссуды в этот особый период. Или, что еще хуже, женщину во время климакса которая принимает решение по высадке десанта или испытывает приливы и держит палец на ядерной кнопке»17. Изначально космическая программа была закрыта для женщин, так как считалось, что нежелательно иметь человека в таком «темпераментном психофизиологическом состоянии» на борту космического корабля^18.

На Западе концепция ПМС была настолько общепринятой, что стала своего рода «неизбежно сбывающимся предсказанием». ПМС использовали для объяснения или обвиняли в событиях, которые могли быть с тем же успехом связаны с другими факторами. В одном исследовании было показано, что женщины намного охотнее связывали свое состояние во время менструаций с плохим настроением, даже в тех случаях, когда явно вмешивались другие факторы^19. В другом исследовании обнаружили, что если женщину ввести в заблуждение, показать ей физиологические параметры, свидетельствующие о предменструальном периоде, то она гораздо чаще сообщала о негативных симптомах, чем женщина, которая полагала, что для ПМС еще не пришло время^20.

Но что же такое предменструальный синдром? Как узнать, что у вас он есть? И чем он вызван? Ответы на эти вопросы неоднозначны. Что касается определения, то следует назвать его «туманным и неопределенным»21. Похоже, что не существует общепринятого мнения о том, какие изменения поведения следует изучать. Всего было определено сто или более (ничего себе!) «симптомов»: некоторые были физическими – «боль» или «отеки». Другие – эмоциональными: «тревожность» или «раздражительность». Были даже выявлены когнитивные симптомы: «снижение работоспособности» или такие плохо определяемые признаки, как «ухудшение суждения». Тем не менее усиленно подчеркивались негативные явления.

Наиболее часто используемый опросник для сбора данных незамысловато назван «Опросник по менструальному дистрессу Муу» (имя «Муу» относится к автору этого опросника, а не к тем, кто его заполняет)22. В этом опроснике женщинам предлагается оценить сорок шесть симптомов по шкале от «проявления отсутствуют» до «полная или частичная нетрудоспособность». Почти все симптомы относятся к поведению и указаны с негативной точки зрения: «забывчивость», «рассеянность», «замешательство». Из всех пунктов только пять позитивны: «прилив энергии», «упорядоченность» и «ощущение благополучия». Интересно, что при заполнении опросника те люди, у которых никогда не было менструаций, давали ответы, неотличимые от менструирующих женщин^23[2].

А вот еще одно исследование, по результатам которого можно предположить существование связи между женскими гормонами и позитивными изменениями поведения (что, конечно, не было бы в центре внимания последователей школы Гюстава Лебона, Дж. Мак-Григора Аллана и Эдгара Бермана). Теперь ученые все чаще соглашаются с тем, что наиболее достоверные данные свидетельствуют об улучшении когнитивных способностей и эмоционального состояния во время фазы овуляции и после нее, а не о их мнимом дефиците, который якобы возникает перед менструацией. Недавно провели крупномасштабное исследование когнитивной функции и эмоционального состояния во время менструального цикла с использованием фМРТ и анализа гормонального уровня. Оказалось, что с повышенными уровнями эстрадиола связаны улучшения вербальной и пространственной кратковременной памяти^24. Изменения, связанные с эмоциями, например точность их распознавания и улучшение эмоциональной памяти, тоже были обнаружены именно при высоких уровнях эстрогена и прогестогена. Это связывается с повышенной реактивностью миндалины, той части мозга, которая обрабатывает эмоции. Думаю, пришло время для опросника «Эйфория во время овуляции»!

ИЗУЧЕНИЕ РЕГУЛЯТОРОВ ПОЛОВОГО ПОВЕДЕНИЯ И ПОЛОВЫХ РАЗЛИЧИЙ СТОЯЛО В ПЕРВЫХ СТРОКАХ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОЕКТОВ. КАК И ОЖИДАЛОСЬ.

Вся эта история с ПМС является прекрасным примером влияния самосбывающегося пророчества, особенно когда речь идет о связи биологии и поведения. Смутно понятное явление, определенное в основном со слов пациентов, становится крючком, на который подвешивают некие проявления поведения, голословно называемые «симптомами». Мало того, подчеркивают проблемы, которые могут вызвать эти симптомы у женщин (и у тех, кто их окружает). То, что казалось идеальным способом установить причину и следствие путем отслеживания поведенческих изменений, связанных с изменением уровней гормонов во время менструального цикла, стало ярким примером того, как стереотипы превратились в твердые убеждения, в которые поверили даже те, к кому относится это явление[3].

Другие способы выяснить причину и следствие отправляют нас к исследованиям на животных. Были проведены эксперименты, результаты которых показали, что гормоны могут определять физические различия организма самца и самки и что по крайней мере у нечеловекообразных приматов гормоны управляют репродуктивным поведением. Например, самки в состоянии эструса предлагают себя самцам (которые с готовностью взбираются на них), а матери новорожденных детенышей демонстрируют необходимые для воспитания навыки^25. Предполагалось, что различные аспекты поведения, свойственные самцам и самкам, связаны с воздействием различных гормонов на нервные сети головного мозга. Еще более радикальное предположение заключается в том, что гормоны играют основополагающую роль и что именно они определяют разную организацию мозга: мужские гормоны направляют развитие мозга по мужскому пути, и образуется «мужской мозг», а женские гормоны формируют «женский мозг». Все вместе это называется теорией организации мозга^26.

Теперь уже известно, что активность гормонов во время развития плода у млекопитающих является фактором, определяющим пол. У человека вплоть до пяти недель после зачатия плоды мужского и женского пола неразличимы. В этот момент у плода женского пола (ХХ) начинают развиваться яичники, а у плода мужского пола (ХУ) – тестикулы. Вскоре после этого тестикулы начинают вырабатывать тестостерон и продолжают его вырабатывать до шестнадцатой недели внутриутробного развития. Потом, до самого рождения, уровни тестостерона неизменны и у мальчиков, и у девочек. При рождении результат влияния разных гормонов во внутриутробном периоде становится очевидным: у мальчиков явно виден пенис, у девочек – клитор. Согласно теории организации мозга, активность гормонов у плода мужского пола во время внутриутробного развития не ограничивается формированием половых органов, а способствует «маскулинизации» головного мозга. Иными словами, у мужчин образуется некая «полезная площадь» из нейронов, и это отличает их от женщин, которые не варились в тестостероновом «бульоне». Потом эти различия головного мозга будут определять различия в когнитивных навыках и эмоциональных качествах, а также, вполне вероятно, сексуальные предпочтения и выбор профессии.

ВСЯ ИСТОРИЯ С ОЖИДАНИЕМ НЕГАТИВНЫХ ПОСЛЕДСТВИЙ ПРЕДМЕНСТРУАЛЬНОГО СИНДРОМА – ЧАСТО ПРОСТОЕ САМОСБЫВАЮЩЕЕСЯ ПРОРОЧЕСТВО.

В основу теории организации мозга легли ранние исследования на морских свинках. В 1959 году Чарльз Феникс, выпускник Университета Канзаса по эндокринологии, работал со своим руководителем, Уильямом Янгом, и его сотрудниками. Ученые выпустили статью, в которой писали, что введение тестостерона самкам морских свинок во время внутриутробного развития приводит к проявлению у них качеств самцов, а не самок. Когда эти свинки достигают половой зрелости, во время спаривания они ведут себя подобно самцам, радостно карабкаясь на других самок^27. Наблюдение позволило предположить, что гормоны могут оказывать долгосрочный эффект, если их вводить на очень ранней стадии.

Одним из следствий теории организации мозга явился тезис, что вместе с фиксированной структурой и функцией женских или мужских половых органов такие же характеристики приобретает мозг. Дальнейшее развитие этой теории было направлено на активацию, или «включение», процесса. Организация мозга в период внутриутробного развития направляет структуры головного мозга к фиксированным конечным точкам, которые имеют половые различия. Эти структуры потом сформируют субстрат для любых будущих проявлений разновидностей гормонов, чаще всего связанных с наступлением половой зрелости. Таким образом, маскулинизированные или феминизированные структуры мозга будут реагировать по-разному на мужские и женские гормоны, что приведет к поведению, «соответствующему полу».

Казалось, что теория организации мозга стала «связующим звеном» в цепи доказательств биологических различий мужчин и женщин, которые определяют их различное поведение. Мужские и женские особи разные, потому что химические вещества, которые настраивают их репродуктивный аппарат, также формируют важнейшие структуры и функции головного мозга. Так эту теорию распространили в отношении различий поведения, которые не имеют отношения к репродукции. Например, «грубые физические игры», или «математические навыки», или «умение ориентироваться в пространстве» будто бы связаны с воздействием тестостерона, а «воспитание детей и игра в куклы» – с уровнем эстрогена^28.

Проверка подобных утверждений не только требует тщательного контроля уровня гормонов, развития мозга и проявления поведения у обоих полов, но и подразумевает попытки манипулирования гормонами в пределах одного пола и между полами – и до, и после рождения.

Основное доказательство этой теории до сих пор основано на экспериментах с уровнем гормонов у животных и серьезных вмешательствах вроде овариоэктомии и гонадэктомии[4] с наблюдением последствий этих операций и их влиянии на поведение, например на частоту копуляции, садки и выгибание спины (поза, которая у некоторых животных считается проявлением готовности к спариванию). Как показано выше, все эти манипуляции невозможно воспроизвести на человеке. Ученым или придется признать, что все эксперименты с животными можно считать аналогичными исследованиям на людях, или воспользоваться типичными или нетипичными колебаниями уровней гормонов.

У мышей или у мужчин?

Биологам первой половины двадцатого столетия казалось уместным использовать так называемые «модели на животных». Существовало предположение о некоторой физиологической эквивалентности всех млекопитающих, которая могла оправдать перенос результатов, полученных на одной группе (крысы, обезьяны), на другую (люди).

Может показаться, что эквивалентность поведения – более сложная проблема. Можно ли уравнять, например, изучение лабиринта крысами и навыки ориентирования в пространстве у мужчин? В то время превалирующим направлением психологии был бихевиоризм, учение, основанное на представлении о существовании адекватной параллели между поведением человека и животных.

Бихевиористы утверждали, что единственный приемлемый для психологии объект – это поведение и явления, которые можно реально наблюдать, измерять и интерпретировать в соответствии с установленными правилами^29. Здесь не было места внутренним мыслям и чувствам. Правила поведения можно вывести на основании выполнения тщательно контролируемых заданий и наблюдения последствий манипулирования изучаемыми переменными. Как происходит обучение? Организуем условия, меняем основные переменные и смотрим, что сработает. Можно ли увеличить скорость обучения? Поработайте с вознаграждением (или «положительным подкреплением»). Можно ли замедлить процесс обучения? Попробуйте наказания (или «отрицательные подкрепления»). Не считалось важным специально выбирать вид животного, у которого получают нужный ответ, – созданию научных теорий поведения не должна мешать никакая рефлексия. Иными словами, что верно для голубей или белых крыс, считалось столь же верным для человека, а значит, вполне допустимо экстраполировать поведение животных на человека.

Модели с использованием животных служили для изучения самых разных аспектов поведения не только простых, но и сложных когнитивных навыков вроде ориентирования в пространстве или таких социальных проявлений, как забота о потомстве. Ученые искали параллели между поведением животных и человека, чтобы можно было измерить эффекты от прямого вмешательства в действия животных, учитывая, что этические ограничения не позволяют проводить эксперименты на людях. Можно ли объяснить с биологической точки зрения, почему мальчики активнее девочек? (Не будем говорить о том, что уровни активности вообще могут быть различными вне зависимости от пола). Вы можете увидеть влияние тестостерона на эмбрион женского пола и результат этого воздействия в виде «грубой физической игры». Что определяет «материнский инстинкт» у самок – гормоны? Попробуйте поиграть с уровнями эстрогена у самок крыс и посмотрите, как они будут «пренебрегать детенышами» или «вылизывать им анус и гениталии»30.

Наши прежние представления о взаимосвязи гормонов и поведения (и даже мозга и поведения) были основаны на экспериментах с животными. «Хорошо обоснованные» данные о связи половых различий мозга и поведения могут на самом деле ссылаться на эксперименты по изучению размера ядра мозга канареек, управляющего пением (самцы поют, поэтому ядро у них больше)31. Иногда при переводе такие ссылки теряются, и в результате вам приходится сильно напрягаться, чтобы понять, что исследования полового диморфизма поведения, которые будто бы имеют отношение к пониманию болезни Альцгеймера и аутизма, на самом деле проводились на мышах^32. Удивительно, как часто популярные лженаучные писатели просто забывают упомянуть о том, что исследование, которое они приводят в качестве доказательства полового стереотипа, было выполнено на певчих птицах или полевых мышах, а не на людях^33.

Но предположим, что делать, если вы хотите изучить половые/гендерные различия в характере личности, математических способностях или выборе профессии? Или в интересах, а не в способностях? Или вас интересует гендерная идентичность? Здесь не может быть никаких моделей на животных. Мы не можем точно определить степень изменений, измеряя поведение при различных уровнях гормонов. Для понимания различия у людей нужно использовать необычные или нетипичные гормональные уровни, которые могут возникать естественным образом или случайно.

В норме гормональное воздействие на плод может существенно изменяться. Если плод мужского пола не получает необходимое количество тестостерона в нужное время, то младенец рождается с феминизацией гениталий^34. Подобным образом, если развивающийся плод женского пола сталкивается с высокими уровнями андрогенов, девочка родится с маскулинизацией гениталий. Для таких состояний есть общее название – «интерсекс». Такое случается редко, и, если при рождении это очевидно, новорожденному назначают немедленное и длительное медикаментозное лечение. Такие дети представляют собой некие «природные эксперименты», которые помогают ученым исследовать воздействие на женщин и мужчин гормонов противоположного пола.

Девочка, которая всегда шалит

Существует заболевание под названием «врожденная гиперплазия коры надпочечников» (ВГКН) – наследственный дефицит ферментов. В этом состоянии в организме развивающегося младенца вырабатывается чрезмерное количество андрогенов^35. У девочек это видно при рождении, потому что их наружные половые органы – так называемого промежуточного типа (то есть не соответствующие типичному строению. Гениталии промежуточного типа не описываются как мужские или женские, для их описания используют специальные шкалы.) В этом случае назначается пожизненное лечение, которое включает в себя хирургическую коррекцию и прием гормонов. Девочки с ВГКН растут как девочки. Их не только лечат, но и просят вместе с родителями участвовать в различных исследованиях для выяснения влияния раннего воздействия маскулинизирующих гормонов^36[5]. Исследователи ищут у таких пациенток ранние признаки половых различий в поведении (предпочтение игрушек, активность и такие когнитивные навыки, как ориентирование в пространстве), а также изучают признаки, связанные с гендером: гендерную идентичность и сексуальную ориентацию. Дети с ВГКН считаются идеальной группой для исследования могущества и главенства биологии.

В результате таких исследований обычно обнаруживается склонность к нетипичным для гендера играм: девочки с ВГКН чаще играют с «мальчишескими» игрушками, им интереснее общаться с мальчиками, а родные и учителя называют их «пацанками»37. Слово «пацанка» обычно сочетается с такими определениями, как «активная», «баловница», «шумная» и «девочка, которая ведет себя, как настоящий мальчишка». Для научной достоверности был придуман «индекс пацанки» – опросник, включающий вопросы вроде: «Что ты больше любишь, лазить по деревьям и играть в войну или танцевать и наряжать кукол?», «Что ты предпочитаешь носить, шорты и брюки или платья?», «Нравятся ли тебе такие виды спорта, как футбол, бейсбол и баскетбол?»38. Можно заметить, что за этими вопросами стоит очевидное предположение о поведении, соответствующем обычным девочкам. Вероятно, дело в том, что индекс был основан отчасти на опросе женщин, которые считали себя пацанками, и обычных людей, которые говорили, что они считают типичным поведение пацанок. Так что этот тест нельзя считать объективным и не зависимым от контекста.

Когда вы читаете характеристики девочек, которых ученые охарактеризовали пацанками, на ум приходят старые стереотипы. Признаки, считающиеся показателями «выраженности мальчишеских наклонностей», – это отсутствие интереса к украшениям или к «репетиции материнства» (то есть к играм в куклы), а также к браку^39. Хотя исследования были проведены еще в 1950-х и 1960-х годах и можно надеяться, что с тех пор ситуация немного изменилась, ученые и сегодня используют «индекс пацанки», предполагая, что все еще существует твердо укоренившийся критерий, по которому измеряется поведение девочки.

Исследования девочек с ВГКН не только подарили миру «индекс пацанки», но и определили «мужеподобные» когнитивные навыки и профили поведения. Однако в этой методологии и интерпретации результатов есть явные слабые места. Кроме того, отсутствует согласованность результатов. Например, если мужчины наделены выдающимися зрительно-пространственными способностями, которые предположительно являются следствием внутриутробного формирования мозга под воздействием тестостерона, то тогда женщины с ВГКН должны ориентироваться в пространстве не хуже мужчин. Или, по крайней мере, ориентироваться лучше обычных женщин. В 2004 году в своей книге «Гендер мозга» нейробиолог Мелисса Хайнс приводит семь исследований, в которых изучался этот вопрос. В трех работах действительно сообщалось о подобном феномене, в двух не было обнаружено никаких различий, и в одной обнаружилось, что у женщин с ВГКН ухудшаются пространственные навыки^40. Только в двух исследованиях ученые применяли «мысленное вращение», задание, в котором действительно можно обнаружить половые различия. Стандартная версия «мысленного вращения» заключается в том, что вам показывают двухмерное изображение трехмерного объекта, потом просят мысленно покрутить его в пространстве и выбрать два из четырех предложенных вариантов, наиболее близких к оригиналу. Проведенный метаанализ исследований с заданиями у девочек с ВГКН показал, что они выполняли это задание лучше обычных девочек^41. Но имеет ли это доказательство какое-то значение, если мы говорим о связи между мозгом и поведением?

Ребекка Джордан-Янг, специалист в области медико-социальных исследований из американского Барнард-Колледжа при Университете Колумбии, провела систематическое исследование всех работ, посвященных теории организации мозга. Особое внимание она уделила исследованиям интерсексов^42. Джордан-Янг показала, как интерпретировали результаты исследования, чтобы предложить одностороннее биологическое объяснение якобы полового поведения. Она утверждала, что слишком буквальное применение теории организации мозга приводит к чрезвычайно упрощенному представлению о связи гормонов и мозга у человека. В частности, теория гласит, что гормоны во внутриутробном периоде оказывают постоянный, длительный эффект, совершенно игнорируя все, что мы сейчас знаем о пластичности и изменчивости мозга: «Проблема в том, что в отношении мозга эти данные никогда не соответствовали модели так хорошо, как в отношении гениталий… Мозг, в отличие от половых органов, пластичен»43. Джордан-Янг также заметила, что многие гипотезы о влиянии гормонов основаны на предположении, что развитие происходит вне зависимости от контекста и что результат будет неизбежным, несмотря на влияние социума и культуры.

Доказательства в поддержку теории организации мозга можно почерпнуть из историй болезни. Точно так же, как травмы пациентов Тана и Финеаса Гейджа позволили Брока и Харлоу открыть неизвестные факты об участии мозга в продукции речи, исполнительных функциях и памяти, подобные ситуации помогали ответить на вопрос, закреплена ли мужественность и женственность до рождения так прочно, что никакая социализация не может изменить предопределенный путь.

Широко известен случай с семимесячным мальчиком, у которого во время небрежно проведенного обрезания был серьезно поврежден пенис. И в 1966 году восстановить его было невозможно^44. Спустя год по совету психолога и «сексолога» Джона Мани родители согласились воспитывать ребенка как девочку. У мальчика удалили тестикулы, и с восемнадцати месяцев он получал женские гормоны. Ребенку также предложили операцию по коррекции пола, включающую создание влагалища, но родители отказались.

Мани полагал, что гендер можно навязать и внедрить вопреки биологии. Он был убежден, что социализация, если она начинается достаточно рано, может обеспечить развитие соответствующей «гендерной» идентичности. Несмотря на то, что во внутриутробном периоде тестостерон дал мозгу толчок, Мани надеялся доказать, что поведение можно «перезагрузить» при помощи соответствующей внешней среды. Несчастный мальчик отлично подходил для проверки этой теории, особенно потому, что у него был брат-близнец, то есть идеальный контроль для сравнения.

Мани дал ребенку псевдоним «Джон/Джоан» (теперь мы знаем, что мальчика назвали Брюсом, а потом изменили имя на Бренду). В то время этот случай считали доказательством успешной коррекции пола и независимости гендера от биологических корней. Однако в 1997 году, в возрасте тридцати одного года, Бренда выступила перед широкой общественностью и предложила другую версию этой истории^45. Оказалось, что у нее было исключительно несчастное детство, она постоянно мучилась вопросом гендерной принадлежности и страдала от того, что «была девочкой». Выяснилось, что Джон Мани пытался сохранить у Бренды женскую идентичность и неоднократно предлагал ей полную операцию по коррекции пола. Бренда рассказала, что ей было уже четырнадцать лет, когда она узнала об «изначальной коррекции». Впоследствии она настояла на возвращении своего биологического пола и сменила имя на Дэвида Раймера. Ему назначили инъекции тестостерона, двойную мастэктомию и операцию по восстановлению пениса, но психологическое состояние было очень тяжелым. В 2004 году в возрасте тридцати восьми лет Дэвид покончил с собой.

Из этого трагичного случая можно сделать вывод о том, что гендерная идентичность имеет биологические истоки. Однако стоит отметить, что Брюсу было больше восемнадцати месяцев, когда его пол или гендер начали корректировать, то есть у него было достаточно времени, чтобы воспринять социальную информацию, особенно учитывая нахождение рядом с братом-близнецом. И к сожалению, вся эта история означает, что это всего лишь частный случай. И мы должны искать другие доказательства влияния гормонов на мозг (или его отсутствие).

В наши дни измерение уровней гормонов во внутриутробном периоде не является стандартной практикой. Но проводятся эксперименты по определению количества тестостерона в околоплодной жидкости, полученной в результате прокола матки. Экспериментами руководит Саймон Барон-Коэн, директор Центра по изучению аутизма при Кембриджском университете. В Центре проводят долгосрочное исследование влияния тестостерона в период внутриутробного развития (вТ) и его возможной связи с характеристиками мозга и поведением в дальнейшей жизни^46. Барон-Коэн предполагает, что маскулинизация мозга, которая развивается от воздействия тестостерона до рождения, будет изменяться в зависимости от уровня этого воздействия^47. Он считает, что тестостерон затрагивает некоторые виды маскулинного поведения, например склонность к систематизации и упорядоченности, в отличие от эмоционального, основанного на эмпатии взгляда на мир, якобы свойственного женщинам.

Вот здесь у нас появляется возможность рассмотреть взаимоотношения мозга и поведения как связь между уровнями маскулинизирующих гормонов в период внутриутробного развития и «характерным мужским поведением».

Результаты получились «многообещающими, но неоднозначными». Очевидно, что взаимосвязь гормонов и поведения у человека не такая непосредственная, как у морской свинки. Например, весьма вероятна связь между ограниченными интересами (одержимость игрушечными машинками) и уровнем тестостерона (уТ), но только у мальчиков (когда они достигают четырехлетнего возраста). Обнаруживается некоторая связь между уТ и социальными отношениями, но более очевидная только у девочек. В отношении эмпатии у старших детей, которую оценивают с помощью опросника, есть отрицательная зависимость этого показателя и уТ, и снова у мальчиков. Но когда для измерения используется задание на распознавание эмоций, эта зависимость очевидна и у мальчиков, и у девочек. Из всего этого можно сделать только один вывод: если исследования уровня тестостерона и обнаруживают какую-то связь между мозгом и поведением, то эта связь изменчивая и сложная и может в значительной степени зависеть от того, какое поведение вы измеряете. Как заметил автор одного из исследований: «Важно помнить, что тестостерон – не единственный фактор, который варьируется у мужчин и женщин»48.

Это очень интересные результаты, и Барон-Коэн с сотрудниками объявили их достоверным доказательством влияния гормонов в период внутриутробного развития на организацию мозга. Однако не стоит забывать, что окружающий мир начинает оказывать влияние на мозг ребенка с самого раннего возраста, поэтому участвовавшие в исследовании мальчики и девочки могут приобрести совершенно разный жизненный опыт, который так же повлияет на их оценки, как и уровень тестостерона.

Другой способ измерения уровня тестостерона у человека в период внутриутробного развития связан с пальцами рук. Если у вас указательный палец (2D) длиннее безымянного (4D), то их соотношение 2D:4D высокое. Если же наоборот, то у вас низкое соотношение 2D:4D. Несколько исследований в области эндокринологии обнаружили, что повышенные уровни тестостерона связаны с низким соотношением 2D:4D^49. Таким образом, размеры пальцев можно принять за биомаркер воздействия гормонов в период внутриутробного развития и выяснить взаимосвязь с поведением. Особенно с проявлениями, которые считаются различными для мужчин и женщин: пространственные навыки, агрессия, типичные для пола игры и предпочтения игрушек, а также сексуальная ориентация и лидерские качества^50.

В 2011 году психологи Джеффри Валла и Стивен Сеси из Корнеллского Университета провели крупномасштабное исследование. Они использовали показатель 2D:4D для изучения половых различий в проявлениях видов поведения, связанных со склонностью к точным наукам: математике, информатике и инженерии^51. Выводы свидетельствуют о «миллионах несоответствий, альтернативных объяснениях и откровенных противоречиях». Одним важным нюансом была достоверность измерений пальцев, равно как и уровней тестостерона во внутриутробном периоде. Для эндокринологии это недостаточное доказательство. Кроме того, вызывает вопрос природа взаимосвязи между этим измерением и теми способностями, которые привлекли внимание ученых. В некоторых случаях эта связь была линейной (низкое соотношение связано с более выраженными пространственными/математическими способностями), а в других выглядела как куполообразная кривая (и высокое, и низкое соотношение характерно для хороших когнитивных навыков). Кроме того, иногда вообще не обнаруживалось взаимосвязи с когнитивными параметрами, которые обычно достоверно различаются у мужчин и женщин (например, мысленное вращение). Во многих случаях обнаруживалась связь, достоверная для мужчин, но не для женщин, и наоборот. Таким образом, простое и непритязательное измерение уровней гормонов во внутриутробном периоде не слишком подходит для этой цели. Ученые продолжают его использовать, особенно для измерения когнитивных показателей, которые сами по себе неоднозначные, но это вряд ли поможет ответить на вопрос о взаимосвязи гормонов и поведения человека.

ОЧЕВИДНО, ВЗАИМОСВЯЗЬ ГОРМОНОВ И ПОВЕДЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА НЕ ТАКАЯ НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ, КАК У МОРСКОЙ СВИНКИ.

Гормональный фактор: причина и следствие

В двадцатом веке все исследования гормонов, якобы движущей биологической силы, которая определяет и мозговые, и поведенческие различия мужчин и женщин, не принесли точного ответа, который могли бы дать исследования на животных. Конечно, гормоны оказывают существенное влияние на биологические процессы, и гормоны, связанные с половыми различиями, не исключение. Очевидно, что разные гормоны определяют различия в физическом строении органов, необходимых для спаривания и репродукции. По этой причине ученые оправдывают четкое разделение на мужское и женское в этом отношении.

Но намного сложнее доказать предположение о том, что влияние гормонов распространяется на характеристики мозга. Совершенно очевидно, что на людях нельзя ставить те же эксперименты, что и на животных. Попытки проверить однозначную гипотезу, возникающую из теории организации мозга, на основании изучения людей с аномальными профилями гормонов, не дают четкого ответа. Не менее бесполезными оказались и косвенные данные о влиянии гормонов в период внутриутробного развития. Иногда это связано с методологическими проблемами, например неизбежно малой величиной выборки, вариабельностью показателя в различных группах и субъективном измерении поведения. Очень важно, что до сих пор ученые почти не принимали во внимание влияние социума и культуры, поскольку, как мы с вами увидим, эти факторы могут оказывать влияние не только на поведение, но также на мозг и гормоны.

Недавние исследования нейробиолога Сари ван Андерс из Университета Мичигана показывают, что в двадцать первом веке будет пересмотрена связь между гормонами и поведением, особенно в отношении ведущей роли тестостерона в проявлении агрессии у мужчин, а также их стремления к соперничеству^52. Мы считаем сильное влияние общества и его предубеждений переменными, изменяющими мозг, и очевидно, что с гормонами та же история. В свою очередь, гормоны неизбежно вплетаются во взаимоотношения мозга с окружающей средой.

Похоже, что появился еще один биологический фактор, вовлеченный в охоту за доказательствами в целом низшей и ущербной биологии женщины. Те химические вещества, которые ассоциировались с материнством, были объявлены ответственными за неадекватную эмоциональность и иррациональность. Влиянием этих веществ на мозг объясняли отсутствие некоторых ключевых когнитивных навыков. С другой стороны, лишние дозы тестостерона не просто связывали с мужскими способностями к отцовству, но объявляли необходимыми лидерскими качествами, без которых якобы невозможен успех в обществе, политике и армии.

Безусловно, мужчины и женщины ведут себя по-разному. Но чтобы преодолеть стереотипы и личные суждения, необходимы качественные исследования. Они могут предоставить надежные доказательства, основанные на достоверной методологии. Давайте посмотрим, насколько наука о человеческом поведении соответствует ожиданиям.

Глава 3

Околопсихологическая болтовня

Появление психологии открыло другой путь исследованиям половых различий. Каков же вклад новой науки в наше представление о мозге и поведении представителей двух полов? Психолог и первооткрыватель в области гендерных различий Хелен Томпсон Вулли в 1910 году писала:

Возможно, не существует такой области знаний, которая так стремилась бы стать научной; в этой области, как нигде, откровенные личные предубеждения и логика корчатся в мучениях, пытаясь доказать предрассудки, ни на чем не основанные заявления и вообще сентиментальную чепуху^1.

В 2010 слова эти слова повторились в высказывании Корделии Файн:

Но если внимательно приглядеться к современной науке, то обнаружится огромное количество недоработок, допущений, несоответствий, неудовлетворительных методов, проявлений слепой веры, а также многочисленных отголосков нездорового прошлого^2.

Эти резкие высказывания относятся к психологическим исследованиям в области половых и гендерных различий. Сделанное сто лет назад предположение о том, что одна дисциплина прольет объективный свет на неоднозначную проблему различий в способностях и характере, основываясь на объективно истолкованных эмпирических данных, не оправдалось.

Вовлечение психологии в историю о половых различиях было небесполезным в двух аспектах. Первый связан с появлением теории эволюции, которая подчеркивает нашу способность к адаптации как основу прошлого и нынешнего успеха. Эволюция легла в основу теории об индивидуальных различиях биологических характеристик. Объяснения с эволюционной точки зрения вскоре стали применять не только к личным навыкам, но и к разным социальным ролям, определяемым биологией. Смысл заключался в том, что половые различия появились с определенной целью, и задача эволюционистов заключалась в объяснении этой цели.

Второй аспект касается роли экспериментальной психологии с ее акцентом на численных данных. Ученых справедливо беспокоило, что результаты ранних предметных исследований и клинических наблюдений часто оценивались субъективно. На этой почве возникла целая психометрическая «индустрия». Ученые бросились разрабатывать сложные тесты и опросники для получения числовых оценок, которые привязывали не только к показателям способностей, но и к таким туманным понятиям, как «мужественность» и «женственность». Числовые игры придали ощущение объективности «дежурному» списку половых различий.

Эволюция эволюции

Когда в 1859 году Чарльз Дарвин опубликовал свою работу «Происхождение видов», а в 1871-м – «Происхождение человека и половой отбор»3, ученые получили совершенно новую базу для объяснения человеческих характеристик. Революционные работы Дарвина открыли биологические истоки индивидуальных, физических и психических различий и, естественно, стали идеальным источником объяснений различий между мужчинами и женщинами. И, конечно же, Дарвин специально изучал этот вопрос, разработав теорию полового отбора, собственно говоря, теорию о сексуальном влечении и выборе партнера для спаривания.

Представители одного пола демонстрировали свои достоинства для привлечения партнера, а представители другого выбирали в соответствии с установленными видоспецифическими критериями. Если вы павлин, у вас должно быть больше глаз на хвосте, чем у других, а если лягушка, то вам надлежало громче всех квакать. Все это якобы сигнализировало о вашей «пригодности для репродукции». У человека активы составляли первоклассное физическое оснащение, а также соответствующее поведение и тип характера – амбициозный и воинственный для мужчин, покорный и смиренный для женщин. Подобным образом существовали ключевые различия ролей и связанных с ними наборов навыков. Доминантным мужчинам для преуспевания в мире требовались сила и интеллектуальное превосходство, а «домашним» женщинам – всего лишь «спокойная материнская любовь и невозмутимая домовитость»4.

Дарвин выразился предельно ясно: основное различие между мужчиной и женщиной состоит в том, что женщина, которая стоит на более низкой ступени эволюции относительно мужчины, является низшим представителем человеческой расы. Кровь холодеет, когда вы встречаете такой взгляд на половину всей изучаемой популяции у автора одной из важнейших научных теорий:

Главное различие в умственных способностях обоих полов проявляется в том, что мужчина во всем, за что берется, достигает совершенства, недостижимого для женщины: относится ли это к глубоким размышлениям, рассуждениям, воображению или просто к использованию чувств и рук^5.

В отношении социальных функций Дарвин считал, что репродуктивная способность женщин является ключевым фактором, определяющим их место при существующем порядке вещей. Эта самая репродуктивная способность – фундаментальный физиологический процесс, не требующий более высокого качества разума, которое даровано мужчине. На самом деле Дарвин говорил о том, что попытки чему-либо обучить женскую особь этого вида или предоставление ей независимости могли попросту нарушить этот процесс.

Дарвина даже не смущали нюансы взаимного дополнения (о нем мы говорили в Главе 1), основанные на представлении о том, что роли мужчины и женщины в обществе определяются конкретными наследуемыми характеристиками. Мягкий и заботливый характер женщины становится идеальной оболочкой для сильной и публичной личности мужчины. Хотя это более вежливый взгляд, чем представления Дарвина, не стоит испытывать иллюзий, что он может хоть как-то содействовать движению в сторону гендерного равноправия:

Представление о взаимном дополнении, о том, что черты характера, сильные и слабые стороны одной группы компенсируются или усиливаются качествами, силой и слабостью другой, являет собой исключительно мощный способ сохранения неравенства между этими группами, поскольку означает, что любое ощущение неравенства иллюзорно и на самом деле является оправданием для дискриминации на основе относительных достоинств и недостатков каждой группы^6.

В конце девятнадцатого столетия психолог Стефани Шилдс изучала вклад психологии в формирование гендерных различий. Она писала о ловушке взаимного дополнения и показала, как это представление связывают с теорией эволюции и затем оправдывают существующую социальную иерархию. Основное внимание уделялось роли женщины в качестве матери и домохозяйки. То есть женщина должна быть заботливой, практичной и сосредоточенной на деталях повседневной жизни. Очевидно, что это делает женщин неспособными к какому-либо абстрактному мышлению, творчеству и беспристрастности, без которых невозможно научное мышление и достижения. Женщины эмоциональны, следовательно, они чувствительны и нестабильны по сравнению с мужчинами, «страстная сила которых проявляется в стремлении достигать, творить и доминировать»7.

Именно этот взнос психологии в изучение половых различий был основан не на измерениях, а на мнении ученых Герберта Спенсера и Хэвлока Эллиса. Как саркастически заметила Шилдс: «Само собой разумеется, что списки качеств, приписываемых каждому полу, основаны не на систематических эмпирических исследованиях, а по большей части на том, что уже считалось верным в отношении женщин и мужчин»8.

Представление о взаимном дополнении упорно сохранялось, и оно стало основой для появления в двадцатом столетии эволюционной психологии, науки, объединившей биологические основы общества с изучением психологических характеристик человека^9. Предполагалось, что поведение человека состоит из каких-то наборов функций, или «модулей», каждый из которых появился в процессе эволюции для решения определенного рода проблем, возникающих на разных этапах жизни. Такая модель разума получила название «теории Складного ножа»: разум включал в себя тысячи специализированных элементов, и каждый элемент был связан с соответствующей структурой головного мозга, возникшей в нужный период эволюции^10. Теоретически существует два вида ножей: один (преимущественно розовый) обеспечен инструментами для заботы и ухода, ведения домашнего хозяйства, воспитания детей особями женского пола, а другой (воинственный темно-голубой), более мощный и надежный, подходит для жизни охотника, политического лидера и научного гения, которые чаще всего встречаются среди мужских особей.

ДАРВИН СПЕЦИАЛЬНО ИЗУЧАЛ ВОПРОС ОБЪЯСНЕНИЯ РАЗЛИЧИЙ МЕЖДУ МУЖЧИНАМИ И ЖЕНЩИНАМИ, РАЗРАБОТАВ ТЕОРИЮ ПОЛОВОГО ОТБОРА.

Эволюционные психологи твердо уверены в том, что именно они способны объяснить «статус-кво». Собственно говоря, они отталкиваются от того, что сегодня кажется твердо установленным фактом. Эти ученые нашли объяснение в эволюционной истории, которое могло бы подтвердить этот факт и предложить обоснование для существующего порядка вещей. Примером, и мы вернемся к нему позже, может служить мнимое предпочтение женщинами розового цвета, о чем в 2007 году сообщили Аня Херлберт и Яжу Линг, ученые, которые изучали зрительное восприятие^11. Они предложили объяснение с точки зрения эволюционной психологии: у женщин, которые составляли половину племени охотников-собирателей, в процессе эволюции выработалось предпочтение розового цвета, необходимое для поиска ягод. В то же время у мужчин, охотников на мамонтов, развилась избирательная реакция на голубой, что позволяло им эффективно сканировать горизонт. Кроме того, мужчины лучше бегали (за теми самыми мамонтами) и лучше выполняли зрительно-пространственные задачи, например метание копья (для поражения убегающего мамонта).

Основная мораль эволюционной психологии заключается в том, что наши способности и особенности поведения являются врожденными, биологически предопределенными и (теперь) закрепленными. (Хотя не совсем ясно, почему навыки, которые в прошлом были достаточно гибкими и адаптивными, теперь стали жестко фиксированными.) И пусть потребность в этих навыках и способностях осталась в эволюционном прошлом, их значение не утратилось и в двадцать первом столетии.

Сопереживатели и систематики

Одна современная психологическая теория, которая уходит корнями (и очень глубоко) в эволюционную психологию, возникла благодаря британскому психологу Саймону Барон-Коэну. Это теория сопереживания-систематизации, которой мы коснулись в прошлой главе^12. Барон-Коэн придает этим качествам значение движущей силы человеческого поведения. Сопереживание представляет собой потребность (и способность) к распознаванию мыслей и чувств других людей, и не просто в формате узнавания-регистрации, но и на эмоциональном уровне, когда эмоции других людей вызывают соответствующий отклик и делают чужое поведение понятным и предсказуемым. Барон-Коэн называет способность настраиваться на чувства других людей «воображаемым прыжком в чужую голову»13. Это естественное, не требующее усилий умение очень важно для эффективного общения и социальных взаимодействий. С другой стороны, систематизация – это стремление к «анализу, изучению и созданию систем»14, потребность в упорядоченных процессах и правилах, формирование организационных принципов на основе происходящих событий. Благодаря этим качествам наш мир становится предсказуемым.

Совершенно в духе эволюционной психологии, истоком этих качеств является наше дремучее прошлое. Они продолжают существовать в человеческих существах двадцать первого столетия и влияют на их действия. Совершенно ясно, что способности к сопереживанию и систематизации связаны с гендером. Согласно теории Барон-Коэна, благодаря сопереживанию наши предки женского пола совместно заботились о детях, чтобы гарантировать будущим поколениям подобающее питание и воспитание, а также научить их общаться и ладить с другим членами племени, не связанными с ними кровными узами (иными словами, «сводными» родственниками), с целью сохранения важной информации и ее обменом^15. Как это можно отнести к современным сопереживателям? Барон-Коэн наставляет нас, словно консультант по профориентации: «Люди, обладающие женским мозгом, становятся лучшими советниками, учителями начальных классов, медсестрами, воспитателями, врачами, социальными работниками, специалистами по урегулированию споров и работе с людьми»16.

А что же систематизаторы? Их способ взаимодействия с миром делает их компетентными в таких вопросах, как определение длины стрелы, способа закрепления лезвия топора, правил слежения за животными, прогнозов погоды, а также законов социальной иерархии (и приобретение наивысшего положения из всех возможных). Сопутствующее этим качествам отсутствие эмпатии позволяло таким существам без трепета убивать представителей других племен (или даже своих соплеменников, перекрывающих им путь по социальной лестнице). Они не тратили время на тонкости общения, характерные для сопереживателей, и по этой причине систематизаторы также могли стать «приспосабливающимися одиночками», «самодостаточными, не нуждающимися в частых разговорах с другими и способными долго и глубоко сосредотачиваться на системе, которая является их проектом в данный момент времени»17. Переводя это на современный язык, можно сказать, что все эти качества делают систематизаторов «самыми выдающимися учеными, инженерами, техниками, музыкантами, архитекторами, электромеханиками, водопроводчиками, банкирами, изобретателями, программистами и адвокатами»18.

Здесь прослеживается вполне очевидное взаимодополнение: воинственные наклонности и изобретательность одной группы аккуратно поддерживаются заботливым, обеспечивающим связи и знакомства вспомогательным персоналом. Нетрудно догадаться, кто в конце концов будет больше зарабатывать при этом сценарии.

Но как узнать, кто сопереживатель, а кто систематизатор? Современная теория психологии, несмотря на свои эволюционные истоки, должна придумать какой-то способ объективного измерения этих характеристик у любого индивидуума или группы. Ученые из лаборатории Барон-Коэна сформулировали собственные показатели – так называемый «Коэффициент сопереживания», или ЕQ, а также «Коэффициент систематизации», или SQ. Эти коэффициенты были выведены на основании анкет, состоящих из серии утверждений, с которыми должны согласиться или не согласиться респонденты^19. В анкету для оценки ЕQ ученые включали такие выражения, как: «Мне очень нравится заботиться о других людях» и «Если я вижу незнакомца в группе, то хочу помочь ему адаптироваться». Чтобы определить SQ, респондентам предлагали согласиться или опровергнуть другие высказывания, например: «Когда я путешествую на поезде, то интересуюсь согласованностью движения на железных дорогах» и «Я не интересуюсь курсами валют, процентами по вкладам, акциями и облигациями». (Если вы относитесь к систематизаторам, то ответите здесь, естественно, «совершенно не согласен».) Существует также детская версия опросника, или скорее родительская, поскольку мамы и папы рассматривают такие утверждения, как: «Моего ребенка не беспокоит беспорядок в доме» или «Мой ребенок всегда соблюдает очередь и делится игрушками с другими детьми»20. Сочетание полученных баллов указывает на сопереживателя или систематизатора. Эти тесты применялись в исследованиях, и результаты показали, что в среднем женщины чаще являются сопереживателями, а мужчины – систематизаторами.

МОРАЛЬ ЭВОЛЮЦИОННОЙ ПСИХОЛОГИИ В ТОМ, ЧТО ВСЕ НАШИ СПОСОБНОСТИ ВРОЖДЕННЫЕ, БИОЛОГИЧЕСКИ ПРЕДОПРЕДЕЛЕННЫЕ И ФИКСИРОВАННЫЕ.

(НЕТ, ЭТО ТАК НЕ РАБОТАЕТ.)

Вы можете заметить, что эти показатели сильно зависят от личного взгляда респондентов на то, что они (или их дети) собой представляют. Ну подумайте, сколько родителей могут недрогнувшей рукой поставить «галочку» напротив утверждения, которое характеризует их дитя как антисоциального и жадного хулигана? С такими шкалами самооценки всегда возникают проблемы, и мы к ним еще вернемся. Когда вам говорят, что кто-то относится к EQ- или SQ-типу, воспринимайте это с осторожностью.

Чтобы проверить достоверность самооценок, нужно найти пример поведения или навыка, который вы предполагаете встретить у человека с высоким баллом EQ или низким SQ, а потом посмотреть, насколько хорошо совпадают эти оценки. В кембриджской лаборатории Барон-Коэна был разработан еще один тест, довольно жуткий, под названием «Чтение мыслей по глазам». Вам показывают изображение пары глаз (без лица), и нужно дать этим глазам одну из характеристик: «ревнующие», «высокомерные», «испуганные» или «ненавидящие»21. Иными словами, вам нужно назвать эмоции, которые скрываются за этими глазами. Если вы хорошо выполняете задание, значит, вы умеете распознавать эмоции, а это важнейшая составляющая часть эмпатии. Тогда высокий балл EQ должен соответствовать хорошему угадыванию мыслей по глазам. На самом деле тот факт, что оба теста были разработаны в одной лаборатории, может вызвать некоторые сомнения в достоверности результатов.

Как следует из теории сопереживания-систематизации, принимая факт, что женщины более склонны к эмпатии, а мужчины – к организации, связанные с этими характеристиками поведение, способности и предпочтения должны четко разделяться по половому признаку. В конце концов, это основополагающее утверждение теории. Например, выбор предметов в университете, предпочтение науки или искусства должны так или иначе попадать под гендерное разделение. Но Барон-Коэн и его сотрудники опубликовали статью, в которой показали, что гендер, который должен бы идти рука об руку с баллами EQ и SQ, не лучший предсказатель выбора предметов^22. Теория гласит, что систематизаторам следует выбирать научные дисциплины, подчиненные строгим правилам. Так они и делают, но без каких-либо половых различий. Это значит, что баллы EQ и SQ не являются точным показателем гендера, и не стоит поддаваться общему впечатлению, что эмпатия – это «женские штучки», а систематизация – «мужские». Я намеренно говорю «общее впечатление». Хотя теория изначально не должна была этого доказывать, иногда подобные психологические теории могут создавать иллюзию, что те ярлыки, которые они наклеивают на участников исследования (мужской-женский, систематизатор-сопереживатель) взаимозаменяемы. В результате люди идут напролом и считают, что если для какой-то работы нужна эмпатия, то на нее приглашают женщину. Или наоборот, если для какого-то задания требуются способности к организации, то женщины для этого не подходят.

Ситуацию двадцать первого века наглядно иллюстрирует один пример. Это дискуссия о недостаточном представительстве женщин в науке. Принимая во внимание положительную зависимость между систематизацией и наукой, а также отрицательную – между систематизацией и женщинами, нетрудно получить готовый стереотип о том, что женщины не подходят для суровой организации и серьезной науки. Прибавьте сюда общее представление о том, что биологически предопределенные характеристики являются закрепленными и неизменными, и мы получим дезинформирующее, но вполне понятное убеждение в отношении пола и науки.

В отличие от некоторых теорий эволюции, где биологические детерминанты не всегда рассматриваются как данность, здесь биологические основы двух когнитивных стилей заявлены совершенно ясно. В предисловии к своей книге «Главное различие» Барон-Коэн недвусмысленно утверждает гендерную природу разделения на сопереживателей и систематизаторов: «Женский мозг в основном настроен на эмпатию. Мужской – на проникновение в суть вещей и построение системы»23.

Учитывая, насколько сильно звучит это утверждение, вы удивитесь, что пишет Барон-Коэн в своей книге дальше: «Ваш пол не определяет тип вашего мозга… не у всех мужчин мужской мозг, и не у всех женщин – женский»24. Лично для меня тут кроется корень проблем этой теории и ее влияния на взгляды общественности в отношении половых различий мозга и поведения. В обыденной речи термин «мужской» относится к мужчинам, а соответственно «женский» – к женщинам. То есть если описывать какой-то мозг как мужской, то многие люди посчитают, что это мозг мужчины. А если вы относите какие-то характеристики к мужскому мозгу, в данном случае предпочтение системного подхода, и поведение, подчиняющееся правилам, и еще, вероятно, проблемы с распознаванием эмоций, четко связанные с конкретными участками мозга, – то все это будет помещено в общепризнанную когнитивную схему «мужчины», закрепившись в стереотипном представлении о мужчине и его мозге. Все то же самое можно сказать о женщинах и женском мозге. Если вам не нужно быть мужчиной, чтобы иметь мужской мозг, то почему мы называем этот орган «мужским мозгом»? В мире гендерных стереотипов слова имеют значение.

Эта умозрительная цепь психологических рассуждений о половых различиях прочно связана с тем типом объяснений, который ссылается на «порядок вещей». Двигаясь от прямого женоненавистничества к покровительственному подходу, эволюционная психология на ранних стадиях рассматривала разные роли как данность и соотносила их с определяемыми полом навыками и межличностными различиями, которые эта новая наука могла бы идентифицировать и определять количественно.

Числовые игры

Еще одной жилой для психологии и исследований половых и гендерных различий стало развитие методики, наполнившей числовыми данными тот каталог поведенческих и личностных различий, которые собирались столетиями. Я говорю об экспериментальной психологии. До конца девятнадцатого века основное внимание уделялось биологии, которая скрывалась за этими якобы половыми различиями поведения. В то время предпринимались весьма странные попытки количественно оценить различия в органе, фактически недоступном для исследования, – за исключением мертвых или поврежденных образцов. В двадцатом веке все силы обратились на поиски способов измерения навыков, способностей и качеств характера, которые, как предполагалось, управляются мозгом (все еще невидимым).

В 1879 году Вильгельм Вундт основал свою первую лабораторию^25. Он хотел применить научный метод к поведению и найти стандартные показатели видимых действий, таких, как время реакции, частота ошибок, количество воспоминаний или особых слов (например, слов, начинающихся с буквы «с», или названий фруктов), которые человек мог назвать без подготовки. Больше никакого самоанализа, личного мнения или обмена анекдотами – только данные.

Психологи хватались за любую задачу, которая могла дать хоть какие-то численные данные, и превращали ее в тест, измеряя внешние параметры, кажущиеся им связанными с интересующим поведением. Вначале особый интерес ученых вызывали способы измерения навыков, но вскоре они переключились на изучение индивидуальных различий. Отчасти это было вызвано изменениями в системе образования: школам нужно было выявлять «медленных» детей, которых сегодня определили бы как учеников с особыми потребностями. Как мы знаем, именно в этот момент появился тест IQ^26.

За тестом на когнитивные способности последовали методы определения личности или характера. Первый, «Личный листок данных» Вудвортса, был разработан в 1917 году. Он был предназначен для выявления тех солдат во время Первой мировой войны, которые могли быть подвержены военному неврозу^27. Такого рода тест был довольно объективным и основанным на фактах. В него были включены, например, вопросы: «Совершал ли кто-то из ваших родственников самоубийство?» или «Вы когда-нибудь теряли сознание?» (это рассматривалось как ограничивающий фактор в анамнезе). Однако вскоре появились различные опросники по самооценке, где людей просили оценить степень соответствия их личности тех или иных прилагательных (например, «хорошо организованный») или описаний действий («Я могу расслабиться и получать удовольствие на вечеринке для геев» – хотя именно эта формулировка претерпела изменение в современной редакции теста!)28.

Вскоре в этих проверках на когнитивные способности начали обнаруживаться половые различия. Лучшим способом проникновения в психическую жизнь мужчин и женщин оказалось задание на лексические ассоциации: участник получал слово или категорию и должен был написать 100 слов, которые приходили ему на ум. Одним из первых к изучению половых различий приступил Джозеф Ястров в 1891 году. Он обнаружил, что мужчины лучше находят абстрактные термины, а женщины предпочитают конкретные и описательные слова. Кроме того, женщины выполняют задание быстрее, но у мужчин шире диапазон^29. Однако что именно означало это различие, осталось неизвестным. В 1910 году Хелен Вулли опубликовала результаты исследования с применением похожих методов и отметила вскользь «пустяковое различие в данных», а также ограниченное количество участников (список которых был похож на рождественскую песенку – два ребенка, две служанки, три рабочих, пять образованных женщин и десять образованных мужчин)30.

Но эти ранние, довольно сомнительные практики только подстегнули стремление психологов к использованию научных методов. Развивались теории, высказывались гипотезы, разрабатывались методы измерений, отбирались участники, собирались и анализировались данные, готовились и публиковались статьи. За век после основания первой психологической лаборатории было опубликовано более 2500 работ на тему половых различий. И какой же положительный вклад в понимание вопроса внесли все эти исследования?

В конце 1960-х годов нейробиолог Наоми Вайсштайн предприняла две знаменитые атаки на психологию^31. Первая – статья, одно только название которой показывает, что она обо всем этом думала: «Психология строит женщину, или Воображаемая жизнь мужчины-психолога (а также кое-что о фантазиях его друзей, мужчины-биолога и мужчины-антрополога)». Вайсштайн оспаривала манеру клинических психологов и психиатров следовать учению Фрейда и подчеркивать важнейшую роль женщины в качестве матери, а также биологические средства, которые этой роли соответствовали. Такие профессионалы, отмечала Вайсштайн, у которых было много предвзятости, но не было доказательств, брали на себя ответственность рассказывать женщинам, чего они (женщины) хотят или для какой роли особенно подходят. (Предполагая, что новая наука психология не оказала на них существенного влияния.) Вайсштайн насмехалась над их подходом к этому вопросу «с пониманием, чуткостью и интуицией», поскольку именно такой подход говорит о предвзятости и убеждении в том, что «правильно» для женщин.

Второй целью атаки Вайсштайн стала неспособность психологии учитывать условия, в которых собираются данные. Вайсштайн назвала несколько экспериментов, проведенных социальными психологами, в которых при изменении внешних условий изменялось поведение. Классическим примером того времени было исследование Шахтера и Зингера. Участникам вводили адреналин, но не сообщали об этом. Затем их просили рассказать о физических симптомах, связанных с адреналином (ускоренное сердцебиение, потные ладони и прочее). И эти симптомы связывались участниками с действиями другого человека («подсадной утки»), а не возможным химическим воздействием. Участники оказались в комнате ожидания, и один помощник рассказывал о том, какой он счастливый, а другой говорил о своем неудовлетворении и разочаровании^32. Беспокойство Вайсштайн относилось к данным, собранным на основании слов самих участников. На них могли повлиять самые разные переменные, в особенности – ожидания, которые имели сами экспериментаторы. Закономерности поведения редко постоянны, но они будут меняться в соответствии с окружающей обстановкой. Если участники что-то делают в изменяющихся условиях или в присутствии других людей, то особенности поведения нельзя рассматривать как врожденные или закрепленные. Если этого не учитывать, то результаты психологических экспериментов можно назвать в лучшем случае недостоверными. Вайсштайн обратила внимание на важность условий эксперимента и результатов, которые ожидалось получить. Особенно в случае, когда можно найти параллели с изучаемым поведением во многих сферах социальной нейробиологии. Это свидетельствует о том, что работающий мозг может взаимодействовать с социальным и культурным окружением индивида.

В 1974 году вышла влиятельная книга Элеанор Маккоби и Кэрол Джеклин под названием «Психология половых различий». В этой книге были проработаны многолетние исследования, авторы которых заявили о найденных различиях между мужчинами и женщинами по многим параметрам, от чувствительности к прикосновениям до агрессии^33. Что Маккоби и Джеклин действительно обнаружили, продираясь через восемьдесят шесть категорий якобы существующих половых различий (от зрения и слуха до любопытства, плаксивости и щедрости в пожертвованиях), так это огромное количество усилий, которое потратили психологи на изучение этого вопроса.

Пожалуй, только в одной работе доказательства можно считать достоверными: у девочек лучше развиты вербальные способности, а у мальчиков – способность к пространственному восприятию, умение обращаться с цифрами, более выражена физическая и словесная агрессия.

Но Маккоби и Джеклин не до конца опровергли миф о половых различиях, который бытовал в то время, хотя иногда выводы из этой работы, особенно те, которые относятся к «вербальным» женщинам и «пространственным» мужчинам, стали рассматривать как достоверные характеристики или доказанный «факт». Как мы увидим, это приводит нас к области столь же масштабной, что и популярная литература по самопомощи и интерпретации данных, полученных в результате изучения мозга методами визуализации. И следовательно – к всеобщей вере в различия мужчин и женщин.

О чем не сказали Маккоби и Джеклин в своей книге, так это о том, что на самом деле различие маленькое. Если вы знаете, какого пола человек, это не значит, что вы можете предсказать его результат выполнения теста на вербальные способности (или умение парковать машину). К тому же авторы не рассматривали способ измерения этих качеств или достоверность измерительных инструментов экспериментаторов. Если вы изучаете пространственные навыки, то все ли тесты дадут один и тот же результат? Вы уверены, что изучаете репрезентативную выборку участников? Нужно ли вам учитывать их различия, скажем, в уровне образования? И вообще, насколько правильные сравнения вы используете для анализа полученных данных?

Когда различия не будут различиями?

Слово «различие» представляет собой пример того, как использование термина в психологии может не соответствовать его значению в общей лексике. В самом широком смысле слово «различный» явно означает «не тот же самый». Предположим, вы путешествуете на остров, и вам говорят, что там можно встретить два разных племени, и описывают, чем эти племена отличаются друг от друга. Затем вы знакомитесь с их отдельными характеристиками. Например, представители Племени 1 могут иметь рост, в среднем, сто семьдесят сантиметров, а Племени 2 – сто двадцать. Или люди Племени 1 носят длинные прямые черные волосы, а в Племени 2 – курчавые блондины с короткими волосами. Вероятно, вы можете догадаться, что «различный» значит здесь «явно отличающийся», поэтому если вы встретите высокого человека с длинными прямыми черными волосами (то есть человека с характерной внешностью), то будете уверены в том, что он принадлежит к Племени 1 – и достоверно отличается от представителя Племени 2, коротышки с короткими курчавыми светлыми волосами. Но из психологических исследований, посвященных половым различиям, вы, скорее всего, не сможете сделать столь однозначные выводы.

В психологии слово «различный» часто используется в его статистическом значении: средние баллы двух исследуемых групп достаточно далеки друг от друга, чтобы пересечь некий статистический порог. Вы можете сказать, что измеренная вами величина «отличается» в двух группах. Но это часто скрывает очень важный вопрос: как именно отличается? Каждая из двух групп получает какое-то количество баллов за измеренные параметры, и эти баллы распределяются вокруг среднего значения. Получившиеся два набора значений могут существенно перекрываться. Другими словами, вы не можете достоверно сказать, как член одной из групп выполнит задание или сколько баллов он получит в личностном тесте. И вы не можете определить на основании количества баллов, которое получил участник, к какой группе он относится. Эти группы на самом деле имеют гораздо больше сходств, чем различий. Поэтому хотя и существует статистическая разница, это не всегда значимое отличие.

КАЖЕТСЯ, У ДЕВОЧЕК ЛУЧШЕ РАЗВИТЫ ВЕРБАЛЬНЫЕ СПОСОБНОСТИ, А У МАЛЬЧИКОВ – СПОСОБНОСТЬ К ПРОСТРАНСТВЕННОМУ ВОСПРИЯТИЮ, УМЕНИЕ ОБРАЩАТЬСЯ С ЦИФРАМИ И АГРЕССИЯ.

Один из способов измерения степени пересечения двух групп заключается в определении величины эффекта^34. Чтобы ее рассчитать, нужно вычесть средний балл одной группы из среднего балла другой, а потом разделить разность на величину изменчивости в двух группах. Допустим, вы хотите узнать, кто быстрее решает кроссворды: любители чая или кофе. Вы собираете данные, вычитаете средний балл чаелюбов из среднего балла кофеманов и делите на величину стандартного отклонения – это показатель дисперсии (разброса значений), который показывает широту распределения баллов в каждой группе. В результате вы получите «величину эффекта» для различия между теми, кто пьет чай, и теми, кто предпочитает кофе.

Величина эффекта показывает, насколько значимыми являются различия между группами. Психологи говорят о «статистически значимых различиях», и, строго говоря, так оно и есть. Однако различия могут быть незначительными и в действительности не оказывать влияния на решение принять на работу представителя одной группы, а не другой (или пригласить для отгадывания кроссворда любителя кофе или чая). Когда вы говорите о чем-то столь же важном, как результаты исследования половых различий, то вы должны четко объяснить, что имеете в виду. Если величина эффекта небольшая (около 0,2), то различия между баллами в двух группах могут быть статистически «значимыми». Но на самом деле на основании этих различий вы не можете точно определить, к какой группе принадлежит участник или что могут или не могут делать представители той или иной группы.

Если две группы явно различаются, то величина эффекта будет довольно большой. Самый яркий пример – это различие роста мужчин и женщин. Средняя величина эффекта составляет примерно 2,0, то есть мужчины и женщины отличаются существенно: девяносто восемь процентов представителей более высокой группы будут выше среднего роста низкой группы^35. Однако, даже если величина эффекта большая, то значения, измеренные в двух группах, будут пересекаться на тридцать процентов.

Я так подробно останавливаюсь на этом потому, что величина эффекта в большинстве опубликованных исследований половых различий невелика, порядка 0,2 или 0,3. Это значит, что пересечение данных составляет примерно девяносто процентов. Даже «умеренная» величина эффекта 0,5 свидетельствует о пересечении более чем на восемьдесят процентов. Поэтому когда кто-то говорит о половых различиях, нам нужно четко представлять себе, что это почти никогда не означает полного разделения, непересечения данных двух групп. Это также не означает, что они явно различимы, какой бы параметр вы ни оценивали, и если вы знаете пол человека, то вы не можете точно предсказать, насколько хорошо или плохо он выполнит какое-то задание или как поведет себя в конкретной ситуации^36.

Очень важно учитывать величину эффекта, если вы пытаетесь составить общее впечатление о данных в той или иной области исследований. Есть такой прием, метаанализ. Это когда вы сопоставляете данные, полученные из разных экспериментов по изучению одной и той же темы. Вы определяете, сколько человек участвовало в исследовании, оцениваете, насколько полученные данные достоверные и согласующиеся, а также высчитываете, какая величина эффекта является нормой. Такой подход помогает решить проблему исследований с небольшим количеством участников или экспериментов типа «включено-выключено», которые невозможно повторить. Когда вы смотрите на величину эффекта, то понимаете, насколько справедливо заявление о том, что полученное различие «глубокое» или «основополагающее». Если в исследовании, где используются подобные выражения, на самом деле не сообщается о величине эффекта, то следует отнестись к нему с осторожностью.

Следует отметить еще одно предупреждение относительно публикаций полученных данных. Если кто-то называет какую-то величину «значимой» (например, «мужчины и женщины значимо различаются»), то он, скорее всего, имеет в виду, что это различие важное и оно привлечет к себе внимание. Вы вряд ли подумаете: «Ага, это значит, что вероятность составляет 5 из 100 возможных». Нет, вывод не в том, что данные ничего не значат, просто нам нужно не спешить восторгаться возможной интерпретацией слова «значимый».

Таким образом, существует список вопросов, на которые следует ответить, чтобы узнать, какой вклад психология внесла в дискуссию о половых различиях. Является ли гипотеза настолько объективной, насколько это вообще возможно, или она отражает стереотипы, предвзятость и упорный поиск различий? Будет ли результат выполнения теста беспристрастно отражать поведение или характер человека, или это просто суммирование цифр с целью выявления различий? Насколько тщательно экспериментаторы контролировали «гендерно-дифференцированные» факторы, например образование или профессию, или они посчитали, что определения «мужчина» или «женщина» вполне достаточно? Увидим ли мы осторожную интерпретацию величины эффекта, или любой автор статей в научно-популярных журналах будет сыпать такими определениями различий, как «фундаментальные» и «существенные»?37

О чем вы спрашиваете и как задаете вопрос?

Мы уже видели, что ученые, которые выдвигают теории и проверяют их с помощью психологии, не находятся в политическом вакууме. Несмотря на то что представление Лебона о женщине как о «двухголовой горилле» несколько изменилось, целью науки до сих пор остается поиск и классификация различий, демонстрация разных навыков и характеров мужчин и женщин, которые делают их подходящими для различных ролей. В первые годы после появления этой области знаний – экспериментальной психологии – ученые так стремились найти различия, что любая высказанная гипотеза обязательно подтверждалась, будь то такие признаки, как беглость речи, эмпатия, математические способности или агрессия. Было невозможно предсказать отсутствие различий или сходство между исследуемыми группами.

Учитывая принятые в наше время правила публикации результатов исследования, вы скорее предложите научному журналу статью (и ее, скорее всего, примут), если вы укажете, что различия могут быть. В ином случае статью с большой вероятностью не напечатают.

Бывает так, что вы просматриваете опубликованную литературу, но в общем «шуме» просто не находите свидетельств отсутствия половых различий. Возможно, вы вообще не предполагаете, что они будут. Их можно обнаружить, если у вас достаточное количество участников, мужчин и женщин^38. Но вы же ищете половые различия, а если их нет, то вы вообще не упомянете об этом в выводах, обсуждении или в списке ключевых слов.

Часто это называют «проблемой картотеки» – это когда вы избавляетесь от свидетельств своей неудачи^39. Я думаю, название «проблема айсберга» лучше бы отразило суть. Существует огромное количество «невидимых» результатов исследований, которые как раз подтверждают отсутствие различий между мужчинами и женщинами по самым разным показателям. Причем некоторые из этих показателей сидят в нашем сознании как достоверные способы разделения умеющих читать карты «марсиан» от «венерианок», способных выполнять сразу несколько дел.

Таким образом, сама постановка вопроса оказывает влияние на ответ. Но нам следует обратить внимание и на способы получения этого ответа. Какие именно тесты используются для сбора информации о различиях мужчин и женщин? Действительно ли вы измеряете то, что собирались измерить? И может ли это повлиять на выводы, которые вы (или вообще кто угодно) можете сделать на основании этих данных?

Много лет назад я попала на одну конференцию, посвященную наследованию IQ. Утреннее заседание отдали генетикам, которые представили общегеномные исследования ассоциаций, оценки наследуемости, эксперименты с использованием животных с измененным геномом, модели генных вариаций и так далее. Во всех этих исследованиях IQ был зависимой переменной или моделируемым фактором. Причем для оценки людей использовали тест IQ, который казался «общепринятым». Никто ни слова не сказал о том, как именно измерялась эта самая переменная или, точнее, что именно измерялось. Все говорили о том, как генетическая модель или какие-то манипуляции влияли на показатель IQ и его эквивалент у грызунов или обезьян.

После обеда на кафедру взошли психологи. Они не оставили камня на камне от веры генетиков в свой самый главный показатель. В генетических исследованиях обнаружились такие проблемы, как неоднородность участников, заданий и измеряемых навыков, нестабильность результатов, а также необходимость учета ряда факторов, например уровня образования и социально-экономического статуса участников-людей или же размера клетки лабораторных животных и частоты их контактов с экспериментатором. Иными словами, в этих исследованиях не было согласия относительно самого определения интеллекта. В результате оказалось, что IQ не похож, скажем, на цвет глаз или группу крови, то есть на фиксированный и объективно измеряемый признак, который можно аккуратно вставить в любую экспериментальную модель. Необходимо гораздо тщательнее разобраться в предыстории, чтобы понять, что именно означает балл IQ.

Вот для этого иногда приходится подробно изучать сам измеряемый параметр. Необходимо выяснить, как разрабатывался выбранный вами тест. Он может показаться надежным (дает одинаковые результаты в разных условиях) и достоверным (измеряет то, что заявлено). Но при этом выявит совершенно не то, что вы ожидали узнать.

Люди или вещи

Можно придумать тест, который якобы найдет у людей различия на основании одного показателя, но на деле отразит что-то другое. Примером этого может быть шкала для измерения различий профессиональных интересов: для одних профессий характерен интерес к «людям», для других – к «вещам».

Шкалу профессиональных интересов обычно используют консультанты по выбору профессии^40. Она показывает, что соответствие интересов профессиональным задачам гарантирует удовольствие от работы. Принцип этого теста в 1980-х годах был разработан Дейлом Предиджером, ученым, который впоследствии занимался программой «Тестирование американских колледжей». Предиджер предположил, что все известные на тот момент профессиональные интересы можно разделить на два направления. Первое из них, «Данные/Идеи», указывает на предпочтение к обработке фактов, командной работе, разработке теорий и новых способов формулирования идей. Второе направление, «Люди/Вещи», объединяет тех, кому интересно работать с людьми, и тех, кто предпочитает работать с машинами и инструментами. И, очевидно, склонных к работе на свежем воздухе, к чему мы вернемся чуть позже.

Затем Предиджер собрал характеристики профессий. Он просмотрел тысячи документов Департамента труда Соединенных Штатов и придумал способ описания видов работ, чтобы они подходили к направлениям «Данные/Идеи» и «Люди/Вещи». В результате этого поистине Геркулесова труда (около 100 различных характеристик для 563 профессий) Предиджер классифицировал различные виды деятельности как «Основанные на Данных», «Основанные на Идеях», «Основанные на Людях», «Основанные на Вещах». Примерами профессий, «Основанных на Людях», стали учителя начальных классов и социальные работники, а типичными представителями группы «Основанные на Вещах» – каменщики и водители автобусов^41.

Здесь стоит приглядеться к этим классическим профессиям и понять, кем были их представители в то время. В Соединенных Штатах времен Предиджера женщины составляли 82,4 % учителей начальных классов и 63 % социальных работников, хотя среди водителей их было 29,2 %, а среди строителей – 2,4 %42.

Итак, у нас получились категории, относящиеся к направлениям «Люди». Но здесь, по-видимому, не учли дополнительный фактор гендерного дисбаланса, мы могли бы назвать эти категории «Мужские» и «Женские профессии». Могло бы показаться, что перед нами пример сознательного выбора «Людей», а не «Вещей», причем женщины не выбирали профессию каменщика, потому что она «слишком основана на вещах». Но разве не могли здесь вмешаться другие факторы? Разве профессия каменщика действительно была открыта для женщины? Будем справедливы к Предиджеру, он не собирался измерять различия полов. На самом деле, он особенно гордился тем, что его «направления» отделяли лаборантов и химиков (профессии категории «Вещи») от продавцов энциклопедий и директоров воскресных школ (группа «Люди»). Однако, как мы увидим, это разделение «Людей» и «Вещей» позднее стало весьма важным в обсуждении гендерного неравенства.

«ПРОБЛЕМА КАРТОТЕКИ» – ЭТО КОГДА ВЫ ПОДЧИЩАЕТЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА СВОЕЙ НЕУДАЧИ.

Давайте посмотрим, как измерить другую половину показателя профессиональной ориентации и определить, к чему у человека больший интерес: к «Людям» или «Вещам». Психолог Брайан Литтл трудился параллельно с Предиджером и разработал шкалу из двадцати четырех пунктов – специально для измерения «склонности к Людям» и «ориентации на Вещи» (СЛ и ОВ). Участников исследования просили оценить, насколько им нравится описанная ситуация^43. Здесь вам может показаться, что я слишком придираюсь (и что у меня вообще сексистские взгляды). Однако когда направление «Вещи» оценивали по таким занятиям, как «исследование дна океана в одноместной подводной лодке», а направление «Люди» – по «интересу к историям пожилого пассажира в автобусе», то совершенно неудивительно, что ученые обнаружили существенное гендерное различие в баллах для этих двух направлений. В двадцать первом веке (анкета изначально была составлена в 1970-е годы) этот тест модифицировали и, к сожалению, из него пропали вопросы про подводную лодку и «изучение стеклодувного мастерства». Однако незримые гендерные основы этих СЛ и ОВ сохранились^44.

Психолог Хантерского колледжа Городского университета Нью-Йорка Вирджиния Вэлиан задумалась над справедливостью предположений, которые лежали в основе разделения на направления, особенно о том, что скрывалось под категорией «Вещи»45. Почему в одну группу объединяют «работу с вещами», «работу в хорошо организованном окружении» и «работу на свежем воздухе»? Почему все эти характеристики относятся к направлению «Вещи»? Как указывает Вэлиан, интересы, объединенные этим заголовком, следует более точно назвать «занятиями, которым мужчины склонны посвящать больше времени, чем женщины». (Уверена, нас с ней привлек один и тот же пункт про подводную лодку!) Вэлиан также отметила, что описания типов людей, которых интересуют занятия из направления «Вещи» («контакты с людьми, работа с инструментами и целенаправленная деятельность»), связаны со стереотипным представлением о мужчинах. А люди «общительные, заботливые и экспрессивные», предпочитающие профессии из категории «Люди», – это, естественно, женщины.

Итак, у нас есть направление: «Вещи» или «Люди». Оно предположительно помогает распознавать профессии и характеристики людей, которые хотели бы заниматься этими профессиями. Но здесь неизбежно возникает путаница, незаметное гендерное разделение, крапленая карта, которая выпадает тому, кто подходит к направлению «Люди/Вещи».

Все это могло оставаться лишь научной гипотезой, но эта концепция была подхвачена учеными, которые пытаются объяснить недостаточное представительство женщин в естественных науках, научно-технических дисциплинах, инженерии и математике, а также сомневаются в пользе от женского присутствия в них. Исследования бизнес-психолога Ронга Су и его коллег часто цитируют в различных источниках. Эти ученые собрали информацию из методических рекомендаций для определения интересов по сорока семи пунктам^46. Таким образом они получили данные о 243 670 мужчинах и 259 518 женщинах. Ученые исследовали, как эти данные группируются в направлениях «Вещи/Люди». Неудивительно, что они пришли к выводу о том, что «мужчины предпочитают работать с вещами, а женщины – с людьми», причем разница была высокозначимой, а величина эффекта большой (0,93). На этом основании ученые подсчитали, что 82,4 % участников-мужчин активно интересуются карьерой в профессиях, относящихся к «Вещам». Или это могло означать, что мужчинам нравится делать то, что делают другие мужчины, например класть кирпичи или водить автобус.

Почему вы спрашиваете?

Оборотная сторона сбора данных на основе таких самоотчетов заключается в том, что все зависит от ожиданий участников. Это та проблема, на которую указывала Наоми Вайсштайн: психологические измерения редко свободны от контекста. «Требуемая характеристика» теста часто совершенно очевидна, и ею можно манипулировать, чтобы получить определенный результат^47. Я уже говорила, как само название анкеты – «Менструальный дистресс-опросник» – может влиять на ответы.

Немного смешно, но весьма показательно, как группа ученых исследовала тот же эффект при помощи анкеты под названием «Радость во время менструаций». В нем перечислялись десять положительных ощущений, которые участницы могли испытать во время цикла. Те из них, которые сначала заполняли этот опросник, давали больше положительных ответов и вообще имели более позитивное отношение к менструациям, чем те, кто сначала заполнял опросник с негативным названием^48. Может быть, вы получаете не просто искаженный показатель, а вообще не тот, который собирались измерять?

Подобным образом, если вас просят найти простую фигуру в сложном рисунке, вы легко догадаетесь, что у вас изучают способности к пространственному восприятию. Или что у вас хотят определить уровень эмпатии, когда предлагают оценить степень согласия или несогласия с утверждением: «Мне очень нравится заботиться о людях». То, как вы отвечаете на эти вопросы, может зависеть от вашего желания удовлетворить экспериментатора или заполнить анкету лучше других участников, если за это полагаются баллы и освобождение от участия в скучных занятиях по психологии в этом семестре. Или вам просто нравится отвечать на вопросы анкеты.

Бывает и так, что вы оцениваете себя или даже выполняете задания под влиянием «прайминга»[6] или соответствующих стереотипов^49. Например, баллы, полученные женщиной за эмпатию, могут существенно зависеть от того, объявлена эмпатия «женским качеством» или нет^50. Другая форма прайминга, или фиксации установки, представляет собой «угрозу подтверждения стереотипа», когда ваше внимание привлекается к негативному правилу, принятому в социальной группе. Например, неспособность женщин выполнять задания на визуально-пространственное мышление или слабые результаты тестов на интеллект у негров с Карибских островов^51. Контекст, в котором оцениваются навыки, скажем, пространственное мышление или профессиональные умения, может занижать оценку у человека со стереотипами. Изначально понятие «угроза подтверждения стереотипа» использовали, когда речь шла о недостаточных достижениях чернокожих или представителей национальных меньшинств. Но, как было показано, женщины так же восприимчивы к стереотипам, особенно в отношении успехов в естественных науках и в математике^52.

Ученые изучили угрозу подтверждения стереотипа и обнаружили, что этот эффект проявляется и в контролируемых условиях. Например, вам предлагают задание, на самом деле нейтральное, но говорят, что мужчины (или женщины) выполняют его лучше. Когда женщинам выдают «женское» задание, они обычно получают более высокие баллы (это называется «повышающим эффектом стереотипа»). Но если женщине сказать, что в этом задании обычно лидируют мужчины, то они заработают гораздо меньше баллов. У мужчин это явление выражено слабее, но и они преуспевают в заданиях, объявленных «мужскими»53.

Таким образом, вы не всегда получаете данные, не зависящие от условий. На ответы ваших участников могут повлиять всевозможные факторы, которые не имеют ничего общего с тем, что вы собирались продемонстрировать.

Пол – это еще не все

Теперь мы знаем, как тесно взаимодействует мозг с изменяющим его окружающим миром. Ясно, что нам нужно это учитывать при выборе участников исследования и анализе данных о мозге и поведении. И даже при определении достоверности и надежности выводов, к которым приходят ученые. Это особенно верно в отношении исследований половых различий, когда простое разделение популяции на мужчин и женщин маскирует огромное количество других возможных (и даже вероятных) источников несоответствий. Когда мы признаем, что такие факторы, как уровень образования, социально-экономическое положение и профессия изменяют структуру мозга, то будем учитывать их в отношении предполагаемых действий наших участников. Любые исследования, авторы которых сообщают о том, что пол является достаточным основанием для классификации людей, следует провести заново.

Психологическое исследование половых различий в какой-то степени произошло из той «сентиментальной чепухи», о которой говорила Хелен Вулли в начале двадцатого столетия. Но еще остается повод для беспокойства, хотя мы способны отсеять самые экстремальные заявления, поскольку в двадцать первом веке психология вооружилась техниками визуализации мозга. Через сто лет после презрительного высказывания Вулли о полученных в области психологии данных, Корделия Файн в своем обширном обзоре исследований когнитивной нейробиологии отметила множество предвзятых мнений, теорий и даже искаженных результатов^54.

Может показаться, что психологи намеренно игнорируют уровень влияния окружающего мира на поведение и мозг. И, естественно, влияние культуры может включать те самые данные, которые приходят из лабораторий психологов и специалистов по визуализации мозга. Если все это не принимать во внимание, психологию можно будет обвинить в том, что она просто предоставила доступ к каталогу прочно устоявшихся различий между полами.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ИЗМЕРЕНИЯ РЕДКО СВОБОДНЫ ОТ КОНТЕКСТА. ОНИ МЕНЯЮТСЯ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОГО, КАК ЗАДАТЬ ВОПРОС.

Но психология сыграла еще одну важную роль, которая помогла вывести нейробиологию из стен лабораторий в широкие массы. Психология интересна как средство понимания себя и других людей. Издавна существовали кодексы норм поведения и руководства по развитию личности, но именно книга Дейла Карнеги «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» (1936 г.) открыла миру ныне популярный и прибыльный жанр самопомощи^55. Начиная с книг Наполеона Хилла «Думай и богатей» (1937 г.), «Как перестать беспокоиться и начать жить» (опять Карнеги, 1948 г.) и до знаменитой «Поступай как женщина, думай как мужчина» (2009 г.), популярная психология с энтузиазмом предлагала решения жизненных проблем, в основном касающихся той самой старой проблемы половых различий. На страницах всех этих книг можно найти сколько угодно хитрых приемов для «Выживания и успеха», широких дорог к «Трансформации себя» и даже «Абсолютно новой жизни». Но главный смысл заключается в том, чтобы «Познать себя» и «Добиться большего».

Психология, вооруженная техниками визуализации мозга, приобрела новое звучание. Если к этой смеси добавить «Мозг и как он работает», снабженный цветными картинками, то вот вам готовая почва для появления нового жанра книг по самопомощи, справочников по нейронным сетям и руководств по нервным клеткам.

Глава 4

Мифы о мозге, нейромусор и нейросексизм

Нейрочушь, нейромусор, нейросексизм, нейробред, нейроабсурд, нейровздор, нейроболтовня, нейрообман, нейроошибка, нейрозаблуждение, нейроляп, нейробалаган.

Пришествие технологий визуализации мозга в конце двадцатого века помогло нам понять, как может отличаться мозг мужчин и женщин и как связаны различия в мозге с различиями в поведении. Ученым больше не требовались образцы мертвого, больного или травмированного мозга, чтобы найти ответ на вопрос о половых различиях. В этом поиске самым большим спросом пользовался метод фМРТ. Как мы говорили в Главе 1, этот метод основан на изменении кровотока в зависимости от активности мозга. Его результаты, представленные в виде прекрасных цветных изображений, кажутся настоящим окном в головной мозг.

Здесь следует остановиться и сказать, чего мы не увидим на этих картинках и какие могут возникнуть ошибочные представления вследствие недоразумения и недопонимания самого метода фМРТ^1. Во-первых, метод фМРТ не может показать саму деятельность мозга, то есть прохождение нервных импульсов вдоль поверхности или внутри основных структур во временном масштабе. Мы можем только увидеть, как изменяется поток крови, которая дает энергию на эту деятельность^2. А изменения кровотока происходят намного медленнее (за секунды) тех процессов, которые действительно происходят в мозге (за миллисекунды). Раз мы интерпретируем данные с точки зрения таких различий в функциях, как подбор слов или распознавание образов (оба процесса длятся миллисекунды), то к ним нужно относиться с осторожностью и анализировать только при одновременном измерении проявлений поведения.

Следует понимать, что раскрашенные разными цветами картинки не являются чистым измерением какого-то процесса. Если вас попросили поучаствовать в эксперименте по визуализации мозга, то вы какое-то время будете смотреть на отдельные слова, которые по одному появляются на экране. Потом вас, вероятно, попросят взглянуть на другой набор слов, но теперь нужно будет их запоминать. Потом показатели первого задания вычтут из результатов второго. Здесь предполагается, что экспериментатор сможет «отсеять» закономерности активации мозга, общие для обоих заданий, и получит уникальные характеристики задания на запоминание. Так происходит потому, что изменения в мозге, связанные с выполнением заданиий на когнитивные функции, незначительны, поэтому ученым нужно как-то усилить их проявление. Получившееся изображение мозга не отражает изменения деятельности центра памяти в реальном времени. На картинке показаны различия между мозгом, который «читает» слова, и мозгом, который их «запоминает». Вот и все.

Для того чтобы показать величину обнаруженных различий, заранее назначаются цветовые коды. Красным обозначают области активации, причем этот цвет может изменяться от бледно-розового (различия, которые еле-еле дотягивают до порога статистической значимости) до ярко-красного, обозначающего максимальную разницу. Голубой связан с ослаблением активации в диапазоне от бледного до насыщенного цвета. Все эти оттенки можно настраивать так, чтобы добиться максимального контраста в изображении. Области мозга, в которых не обнаруживается статистически значимых различий, обычно не окрашиваются. И вот мы получаем некие призрачно-серые изображения среза головного мозга с яркими пятнами красного и синего цвета. Создается потрясающее впечатление, что это фотография живого, мыслящего человеческого мозга, цветная, показывающая, как «мысли» снуют туда-сюда. Кажется, что мы наконец-то получили неоспоримые доказательства «чтения мыслей» методами нейровизуализации^3.

Но почти сразу после появления на сцене методов фМРТ возникла проблема интерпретации данных – так называемая «проблема реконструкции»4. Психолог из Стэнфорда Росс Полдрак обнаружил интересную вещь. Когда вы видите активацию в области мозга, связанной с конкретным процессом, например с «вознаграждением», и эта область включается во время прослушивания музыки, то возникает искушение объявить, что люди любят слушать музыку, потому что она активирует «центры вознаграждения» их мозга. Но корректность этого вывода зависит от особых разделов мозга, специализирующихся на выполнении только одного процесса, в данном случае «вознаграждения», а также от измерений интересующего поведения. Поэтому в этом случае в исследование нужно включить дополнительную оценку положительного воздействия музыки.

Как мы увидим, редко бывает так, что за одной областью мозга закреплена одна функция. Поэтому понадобится дополнительная характеристика поведения. Другими словами, ваш слушатель должен сказать, что «он оценивает эту музыку на пятерку». Тогда вы можете заявить, что прослушивание музыки (этой конкретной музыки) является вознаграждением. К тому же вам нужно исключить другие возможные интерпретации вознаграждения – возможно, музыка вызывает воспоминания или ощущение тревоги.

Именно в недопонимании проблемы реконструкции скрывается ошибочное заявление о том, что визуализация мозга помогает идентифицировать «невидимое поведение». Даже если вы не знаете, что человек думает или делает, вы можете, посмотрев на закономерности активации его мозга, «прочитать его мысли». Классический пример такого «нейрошарлатанства» – попытки использовать сканер мозга в качестве детектора лжи, где ярко светятся «зона обмана», свидетельствующие о вине, неверности или террористических наклонностях человека^5.

Первые исследования головного мозга человека методами фМРТ были проведены в начале 1990-х годов. В последующие двадцать с лишним лет эти исследования стали основой для представления знаний о мозге (собственно, не-представления, к сожалению), о принципах его работы и реализации всех видов человеческого поведения. Во многих случаях в результате исследований обнаруживались потрясающие открытия, о которых мы даже не подозревали. Но результаты других экспериментов только закрепили разные мифы о мозге, и не потому, что метод был недостаточно хорош, а из-за предвзятости, истоком которой стала приверженность старомодным моделям мозга.

Визуализация мозга: как нейрочудо превращается в нейроабсурд

Гуру маркетинговых исследований прекрасно знают, как меняется отношение к новой технологии со временем. Эти изменения называются «циклом Гартнера», или «циклом зрелости технологий» (см. Рисунок 1). Этот цикл графически представляет обманы, надежды и разочарования от многообещающих инноваций^6.

Цикл начинается с запуска новой технологии, не без участия средств массовой информации. В результате формируется «Пик завышенных ожиданий». Эта стадия состоит из многообещающих результатов и дополнительного приукрашивания. Они рождают нереальные ожидания, после которых появляется разочарование и критика, а интерес постепенно угасает – вплоть до «Нижней точки разочарования». Если удается решить проблему и разобраться с критикой, то с более реальными ожиданиями новая технология получает толчок к развитию. И даже может принести лучший результат. Эта стадия называется «Склон просвещения». При правильной организации процесса он ведет к «Плато продуктивности».

Цикл Гартнера

В 2016 году Герри д’Авье де Терне из Лондонской школы бизнеса и психолог Джозеф Девлин из Университетского колледжа применили концепцию цикла зрелости технологий к первоначальным ожиданиям и будущим перспективам нейромаркетинга (теперь получившего новое название «потребительская нейробиология»)7. Когда я читала блог этих ученых, то внезапно поняла: эта модель прекрасно описывает процесс постепенного превращения чуда визуализации мозга вначале в скептическую «нейрочушь», а потом в «великий скандал с изображениями мозга»8.

Новая технология визуализации мозга пошла по тому же пути. Ученые приветствовали фМРТ и ждали от нее ответы на вопросы о нашем мозге, доселе скрытом от глаз. Действительно, фМРТ обладала огромным потенциалом. Изображения, полученные этим методом, становились все более сложными. Они подогревали у широкой общественности интерес к нейронаукам. Для популярной литературы эти соблазнительные картинки стали даром, который приносил все больше прибыли. Но потом надежды и ожидания не оправдались, и наступил этап непонимания и искажения, который в конце концов привел к распространению нейромусора: ложной информации о нейробиологии и деятельности человеческого мозга.

Запуск технологии

Самые первые публикации о применении фМРТ появились в 1992 году. В одном из экспериментов участников укладывали под сканер и показывали световые пятна красного и зеленого цвета, которые вспыхивали в шахматном порядке с правой и левой стороны поля зрения. В результате фиксировалось повышение кровотока в зрительной коре участников. Ученые представили этот результат как довольно неясное (честно говоря, вообще бесформенное) цветное изображение, наложенное на какую-то часть мозга^9. Организаторы другого исследования применяли к участникам вспышки света и сжатие ладоней рук. Они хотели показать, что можно локализовать реакцию мозга. В этот раз визуальный ответ совпадал с частотой мигающего света, а усиление и ослабление сигнала от двигательной коры соответствовали интенсивности сжатия ладоней. Здесь были получены только зернистые черно-белые изображения, но на них было четко видно, где локализуются изменения^10.

Довольно скромное начало для тех потрясающих образов, которые стали привычными в наши дни. Но это положило начало революции как в самих исследованиях мозга, так и в способе сообщения о результатах исследований. Теперь ученые, вооружившись фМРТ, могли проследить, когда и где начинаются изменения деятельности мозга, и превратить эти изменения в картинки, которые складываются в занимательные истории.

Все это повлекло за собой настоящий взрыв. Вспышки света и сжатие ладоней быстро уступили место всем возможным психическим процессам, которые можно было моделировать в лабораторных условиях. Исследовались самые разные процессы: от речевых навыков до определения лжи. Первые десятилетия после появления фМРТ наблюдался настоящий бум: число опубликованных результатов экспериментов по изучению функций мозга с использованием новой технологии превышало 500 в год, а к 2012 году достигло 1500 статей ежегодно^11. По некоторым оценкам, в то время выходило от тридцати до сорока статей в неделю. Учитывая стоимость оборудования и сложность сбора данных с последующим анализом, это действительно был расцвет метода.

Доступность способа породила новую дисциплину – когнитивную нейробиологию. Новое поле деятельности ученых, изучение структур и функций мозга, было прочно связано с исследованиями психологов, которые начали все лучше разбираться в механизмах человеческого поведения: от зрительного до пространственного восприятия, от способов принятия решений до способов исправления ошибок.

Очень приятно, когда средства массовой информации интересуются вашей областью научной деятельности. Даже если их интерес направлен не лично на вас, все равно греет душу, когда газеты пишут о визуализации, о том, что показывают эти изображения, какие открытия сделали ученые и какие старые убеждения подтвердились. Использованные в качестве иллюстраций изображения почти всегда потрясают воображение и кажутся совершенно понятными. Действительно, создается впечатление, что мы получили окно в мозг и можем зафиксировать его деятельность. Прошлые предположения, основанные на препарировании мозга или изучении травмированных пациентов, теперь можно проверить в реальности. И разобраться не только в работе мозга, но и в заболеваниях, которые его поражают.

Пик завышенных ожиданий

Как во всех новых начинаниях, неизбежно наступил «праздник жизни». Девяностые годы были объявлены Десятилетием мозга^12. Казалось, что все науки о мозге, особенно опирающиеся в исследованиях на снимки фМРТ, собираются произвести революцию в нашем понимании самого важного человеческого органа. Психиатрия, педагогика, психология, психофармакология и даже детекторы лжи были готовы полностью перестроиться в результате пришествия фМРТ и нового представления о мозге. Внезапно появилась мода на приставку «нейро-», которую прикрепляли ко всему на свете: нейроюриспруденция, нейроэстетика, нейромаркетинг, нейроэкономика, нейроэтика. Коктейли в барах носили названия «Нейроблаженство», «Нейрооргазм», «Нейросон». В 2010 году на международной конференции «Нейробиология и общество», которая проходила в Оксфордском университете, ученые говорили о том, что происходит сегодня с мозгом, комментируя все эти «нейроштуки» и проблемы, решения которых общество ждало от нейробиологов, вооруженных новой технологией^13.

Казалось, что даже вне научного мира стало обязательным выражать все на свете в терминах «мозга» и «нейро». Влюбленность, способности к иностранным языкам, тяга к шоколаду, голосование на выборах и даже причины финансового кризиса 2008 года – все связывалось с деятельностью человеческого мозга, который обычно называли «жестко настроенным», чтобы подчеркнуть биологический детерминизм^14. Каждая статья обязательно сопровождалась одной или несколькими цветными изображениями мозга, без каких-либо систем координат, но со ссылками на «мерцание» той или иной области, в ответ на глоссолалию[7], шоколадоголизм или же поддержку тори/республиканцев. В 2012 году газета «Дейли Мэйл» привела науку о мозге как доказательство всеобщего помешательства на Джастине Бибере, цитируя (с искажениями) высказывания нейробиологов. (В качестве причины был назван всплеск дофамина, подобный тому, который вызывает оргазм, или шоколад, или, возможно, и то и другое.) В связи с этим мозги фанатов Бибера, «белиберов», были якобы «жестко настроены» на преследование своего кумира^15. В тот же самый год газета «Гардиан» внесла свой вклад в популяризацию науки о креативности мозга, исходя из «нейробиологии гения Боба Дилана»16.

КЛАССИЧЕСКИЙ ПРИМЕР «НЕЙРОШАРЛАТАНСТВА» – ПОПЫТКИ СКАНИРОВАТЬ МОЗГ, ЧТОБЫ ОБНАРУЖИТЬ «СЕТИ ОБМАНА», СВИДЕТЕЛЬСТВУЮЩИЕ О ВИНЕ, НЕВЕРНОСТИ ИЛИ ТЕРРОРИСТИЧЕСКИХ НАКЛОННОСТЯХ ЧЕЛОВЕКА.

Так родилась новая индустрия нейромаркетинга. В моих глазах безусловным лидером стала некая дама, дизайнер кухонного оборудования, которая на своем веб-сайте объявила о «следовании принципам мозга» для понимания клиентов. Она говорила о «создании домашней утопии, идеальной и практичной кухни, соответствующей вашей личности, основанной на принципах нейробиологии и научном подходе к изучению нервной системы, отвечающей вашим эмоциональным потребностям и подсознательным желаниям». Этот текст сопровождался изображением мужчины довольно странного вида с нарисованным мозгом вместо шляпы. Субъект озадаченно разглядывал то, что должно было представлять идеально практичную кухню^17.

Иногда сами нейробиологи порождают эксцентричные представления о науке. Пример тому можно найти в анналах Американской ассоциации содействия развитию науки. В статье под названием «Невральные и эмоциональные признаки социальной иерархии» сообщалось об экспериментах с применением методов сканирования мозга^18. Мужчин-участников подвергали сканированию и одновременно показывали им изображения мужских и женских тел, обнаженных в разной степени (полностью одетых, частично раздетых, в купальных костюмах). Все это было задумано во имя изучения нейронных связей и различных типов памяти. Мужчинам показывали вперемешку старые и новые фотографии, а потом просили назвать те, которые они видели ранее. Лучше всего мужчины запоминали женщин в бикини. (Читатели могут цинично заметить, что для этого вывода не нужен сканер.) При внимательном изучении соответствующих сканов головного мозга оказалось, что разные стимулы активируют разные области мозга. Что касается фотографий прекрасных купальщиц, то авторы писали следующее:

Те области мозга, которые обычно загораются в предвкушении работы с инструментами, например с гаечным ключом и отверткой (выделено мной), активируются… Изменения активности головного мозга свидетельствуют о том, что изображения сексуального характера могут изменить способ восприятия женщин мужчинами, превращая женщин из объекта взаимодействия в объект действия.

На следующий день газета «Гардиан» разразилась комментарием на эту статью, точно процитировав приведенные слова под заголовком «Сексуальные объекты: картинки изменяют взгляд мужчин на женщин». Комментарий сопровождался ненавязчивым изображением дрели, сверло которой пронзало деревяшку^19. Еще через день университетский журнал «Принстониан», где работали эти ученые, опубликовал отчет о данном исследовании. В нем те области мозга, которые активировались под влиянием купальных костюмов, назвали «связанными с вещами, которые вы обрабатываете руками». В этот раз иллюстрацией стала дрель, пронзающая тело в еле заметном купальнике^20.

Заголовки серьезного журнала «Нэшнл Географик» обычно лишены эмоций, но в тот раз на развороте значилось: «Сканер подтверждает: бикини заставляет мужчин рассматривать женщин как объект». В статье приводились дополнительные и ранее не опубликованные подробности о том, что «мужчины чаще описывают сексуальные изображения женщин глаголами первого лица: „Я толкаю“, „Я хватаю“, „Я беру в руки“»21. Для иллюстраций журнал выбрал довольно пошлые фотографии женщин в бикини. Так же поступила и компания CNN, которая громогласно объявила на своем сайте: «Может показаться очевидным, что мужчины воспринимают женщин в сексуальных купальных костюмах как объекты, но теперь у нас есть тому научные доказательства»22. Вот вам и популяризация науки.

Ученые из Университетского колледжа Лондона, Клина О’Коннор и ее коллеги, назвали свою статью «Нейробиология и популяризация». Они искали упоминания нейробиологии в шести британских газетах с 2000 по 2010 год^23. Ученые обнаружили более 3500 статей, причем их количество увеличивалось год от года (со 176 в 2000 году до 341 в 2010-м). Темы были самыми разными: от «оптимизации мозга» и «гендерных различий» до «эмпатии» и «лжи». Исследователи пришли к выводу, что во всем этом прослеживается настораживающее внимание к «мозгу как биологическому доказательству» и к экспериментам, которые объясняют практически все сразу, включая рискованное поведение мальчиков или педофилию. В заключение авторы отметили, что «эксперименты описывались вне контекста, снабжались привлекающими внимание заголовками, тонко замаскированными идеологическими аргументами и даже пропагандой тех или иных политических программ».

Нижняя точка разочарования

В самом начале казалась, что назойливый нейрообман несет в себе понимание многих аспектов человеческого существования и даже раскрытия тайн сознания и свободной воли. Не исключалась возможность практического применения с целью более точной диагностики и лечения как физических, так и психических заболеваний головного мозга. Но все чаще стали звучать сомнения в качестве некоторых базовых исследований. Появился скепсис в отношении не только самих сообщений, но и получения и интерпретации наиболее впечатляющих изображений мозга.

Все они захватывали внимание и представляли собой разноцветные «карты» мозга. По мере изобретения более совершенных приборов появились замедленные видеосъемки, которые создавали впечатление непосредственного окна в действующий мозг. Казалось, что визуализация делает невидимое видимым, и технология стала той катапультой, которая запустила нейробиологию прямиком на публичную арену. Это также неплохо сочеталось с визуализацией вообще всего на свете, которая в то время стала популярной благодаря распространению видеокамер, теле- и киноиндустрии^24.

Проблема заключалась в том, что изображения мозга, украшающие многочисленные популярные книги и журналы, были в определенной степени иллюзией. Получение, или «построение», изображения мозга, будь то отдельного человека или группы, требовало многостороннего и многоступенчатого анализа: как «очистить» первичные данные, как нивелировать индивидуальные различия в анатомии, как «подогнать» характеристики мозга, чтобы они соответствовали принятому шаблону^25. Назначение цветов для различных типов изучаемых изменений является статистической процедурой. Поэтому яркие краски, переливающиеся на фоне серо-белой пустыни мозга в момент, когда «владелец» смотрит рекламу кока-колы, отражают лишь некоторые ограничения, установленные экспериментатором.

Но в самом начале изображения мозга действительно обладали убеждающей силой. Психологи Дэвид Маккейб и Алан Кастел провели целую серию экспериментов. Ученые хотели показать, что простое сопровождение текста изображениями мозга оказывает мощное влияние на доверие к тем или иным научным рассуждениям^26. Участникам экспериментов предлагали поддельные статьи на такие темы, как связь между просмотром телевизора и математическими способностями, со специально введенными в текст научными ошибками. Эти мнимые публикации были снабжены стандартными изображениями мозга или простыми линейными графиками. Потом участников просили оценить научную аргументацию статьи. Естественно, большинство с горячим одобрением отнеслось к публикациям, сопровождаемым изображениями мозга.

МАРКЕТИНГ ЧАСТО СПЕКУЛИРУЕТ МОДОЙ НА ВСЕ, ЧТО СВЯЗАНО С «НЕЙРО» И МОЗГОМ. ЭТО МОДНО, НО ВРЯД ЛИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО РАБОТАЕТ.

Когда метод фМРТ-визуализации только начал применяться в диагностике, возник вопрос, как медицинским работникам следует читать и интерпретировать полученные данные (в то время и численные, и графические). Казалось логичным, что рентгенологи, обученные чтению рентгеновских снимков и сканов КТ, смогут лучше разобраться в новой технологии. Интересно, что именно рентгенологи предложили заменить первоначальные цветные изображения черно-белыми. Они, конечно же, предпочитали оттенки одного цвета, потому что это помогало определять самые незначительные анатомические изменения. Эти специалисты обратили внимание, что разница в яркости двух областей может быть очень незначительной и вообще очевидной только в численном выражении, но если те же области закодировать разными цветами, скажем желтым и синим, то разница превратится в «обман зрения, мнимое впечатление различия, только потому, что две похожих величины окрашены разными цветами»27. Таким образом, профессионалы посчитали помехой для интерпретации те самые цвета, которые были самым привлекательным качеством изображений мозга в глазах широкой публики.

Все эти «соблазнительные и привлекательные» исследования часто становились примером влияния нейрообмана на доверие к визуализации мозга в целом. Все объяснения, что нейровизуализация подходит только для получения симпатичных картинок, которые вводят в заблуждение доверчивого зрителя, не могли развенчать убежденность общественности в том, что эта технология просто отвлекает финансирование от «настоящей науки» и действительно не может рассказать нам ничего полезного о человеческом мозге.

В статье с броским заголовком «Соблазн и привлекательность “соблазнительных и привлекательных”» ученые из Центра когнитивной нейрофизиологии при Университете Пенсильвании Марта Фарах и Кейси Хук сообщили, что результаты опубликованных экспериментов невозможно воспроизвести^28. Их коллеги из Новой Зеландии буквально перехватили эту инициативу. Они попытались воспроизвести результаты экспериментов, для чего провели десять исследований с почти двумя тысячами участников^29. Ключевым моментом их эксперимента было наличие или отсутствие изображения мозга или «научного языка» в текстах, предложенных участникам. Интересно, что в этом случае научный язык обладал большей убедительностью, чем изображения. Поэтому предыдущие доказательства «обвинения изображений мозга» могут быть преувеличенными. Но в то же время очевидно, что сопутствующий им текст тоже может ошибочно показаться убедительным. Не следует об этом забывать, особенно пытаясь понять истоки поразительно неверных представлений о мозге в разных сферах и, конечно, в вопросе о половых различиях.

Скоро стало очевидным, что первоначальные надежды не оправдались. Как ни парадоксально, но нейробиологи сами вызывали к жизни «нейромусор». В 2012 году Дебора Блюм опубликовала в журнале «Андарк Мэгэзин» статью под названием «Холод и неудовлетворенность: горячий роман между нейробиологией и журналистикой окончен?»30. Блюм обратила внимание на шквал «нейрокритики», направленной на публикации, в которых нейробиологические исследования были показаны чрезмерно упрощенно (и неточно), особенно на материалы, сопровождающиеся «кричаще-наглядными изображениями мозга». Она отметила статью «Нейробиологическая фантастика», опубликованную в журнале «Нью-Йоркер». Ее автор, Гэри Маркус, профессор в области когнитивных наук, выразил опасение, что такие шедевры, как «Трехмерная карта женского мозга во время оргазма» и «Ваш мозг, играющий в покер», опошляют сам принцип визуализации мозга.

В колонке «Нью-Йорк Таймс» Алисса Кварт написала еще жестче^31. Она похвалила действия блогеров-нейробиологов, или «нейроскептиков», а также тех, кто высказался против явления, названного ею «мозговым порно». Это научные объяснения, предлагающие «короткий путь к просвещению» и «толкования жизненного опыта с точки зрения истории, политики, экономики, литературы и журналистики». К нападкам присоединился и Стивен Пул из «Нью Стейтсмен» со статьей с кричащим заголовком «Псевдонаука изучает ваш мозг: расцвет популярного нейровздора»32. Он подверг критике моду на «нейро» в книгах по самопомощи и заметил, что целью жанра «Улучшенное мышление» является «освобождение читателей от ответственности думать своей головой». Пул также с восторгом процитировал Пола Флетчера, нейробиолога из Кембриджа, который придумал термин «нейроабсурд» – это тексты, в которых простые вещи описываются заумными научными терминами. Пул также обратил внимание на злоупотребление выражением «это ваш мозг» в описаниях изображений мозга, связанных с любыми процессами: от прослушивания музыки до игры в покер. Самая лучшая, по моему мнению, часть статьи Пула – это рассказ о том, как он добровольно отправляется на сканирование методом фМРТ: «Во время сканирования я должен был читать популярную литературу по нейробиологии. В результате получились прекрасные цветные картинки, озаглавленные «Это ваш мозг в дурацкой книге о вашем мозге»».

Склон просвещения

В сообществе нейробиологов уже звучал сигнал тревоги, задолго до критики со стороны журналистов. В статье 2005 года, озаглавленной «Общественное представление о фМРТ», Эрик Расин с коллегами из Стэнфордского центра биомедицинской этики поделился своим беспокойством в отношении фМРТ. Ученые отметили, что ограничения этого метода недостаточно очевидны и здесь очень многое приходится принимать на веру. Заявления о том, что изображения мозга можно считать «видимыми доказательствами» биологической основы любого процесса (например, непреодолимой тяги к порнографии), звучат просто дико, равно как и предложения использовать фМРТ в качестве машины для чтения мыслей или детектора лжи^33. Ученые предупредили не только журналистов, но и коллег-нейробиологов о том, что следует очень осторожно объяснять риски и проблемы новой технологии, а не только восхвалять ее преимущества.

В последнее время наблюдается стадия саморегулирования «индустрии мозга». Появляются блоги, в которых практикующие ученые развенчивают разнообразную «нейрочепуху». Исследователи из Фонда Макдоннела в Соединенных Штатах уже в 1996 году запустили «Мельницу нейропублицистики», веб-сайт, на котором публиковались «придиры», как они себя называли, «посвятившие жизнь отделению зерен от плевел в популярной литературе и сообщению новостей об исследованиях мозга»34.

Кроме того, стало очевидным, что приверженцами нейрообмана были не только чрезмерно восторженные поклонники, но и плохо информированные журналисты. Огромные сложности при получении и анализе изображений мозга приводили к ошибкам и неверным интерпретациям в самой нейробиологии. Эд Вул и его коллеги из Калифорнийского университета в Сан-Диего были озадачены высокой корреляцией между активностью мозга и характеристиками поведения, особенно в отношении недавно возникшей дисциплины под названием «социальная нейробиология»35. Поскольку специалистам было известно, что измеряемые показатели являются переменными величинами, они не могли понять, как их коллеги получили уровень корреляции 0,8 и более, учитывая, что одной из переменных было само изображение мозга.

Первичные данные по активации мозга (будь то величина кровотока, электрическая или магнитная активность) превращаются в визуальные изображения мозговой ткани, измеряемой в вокселях (это такие трехмерные пиксели). Они различаются по размеру в зависимости от разрешения системы. Скан мозга с высоким разрешением может содержать до миллиона вокселей. Кроме того, каждые две или три секунды вы получаете новое изображение мозга. Это значит, что количество данных и разброс значений между ними невероятно огромны, поэтому довольно сложно заметить какие-либо различия между ними.

Объясню. Предположим, вы социальный психолог, и вас интересует корреляция между активностью мозга, измеренной в вокселях, и каким-то показателем поведения. Учитывая огромное количество вокселей, из которых придется выбирать нужные, высока вероятность, что вы сделаете ложноположительный вывод и найдете корреляцию просто случайно. Если вы как-то сможете «ограничить» свой выбор вокселей, это здорово облегчит задачу. И вот здесь Вул и его коллеги увидели корень проблемы: ученые просто «выщипывали» воксели там, где они в значительной степени коррелировали с результатами измерения поведения, а потом просто их изучали (вернее, подгоняли к определенным анатомическим областям, в которых можно было бы ожидать проявления активности).

Словно вы проверяете гипотезу о том, что большая часть населения играет в азартные игры, и собираете для этого данные на улице с игорными заведениями. В результате вы получаете привлекательно высокую корреляцию (или, наоборот, странно высокую, если вы Вул и его коллеги) между активностью мозга и поведением. Более половины из пятидесяти изученных работ попали именно в такую ловушку. Вул и его коллеги пришли к выводу, что проблема заключалась скорее в статистической неграмотности исследователей новой области (и, вероятно, редакторов их статей), чем в стремлении преднамеренно ввести в заблуждение. Хотя, по мнению ученых, это не оправдывало авторов: «Мы поняли, что неоправданно крупный сегмент исследований эмоций, личных качеств и социального познания проводится с использованием несовершенных и ошибочных методов, в результате чего экспериментаторы получают множество цифр, не заслуживающих доверия». Это не значит, что нужно выкинуть все интересные результаты, полученные наукой о социальном познании. Просто их следует рассматривать с долей скепсиса. Особенно результаты, опубликованные до 2009 года.

«НЕЙРОАБСУРД» – ЭТО ТЕКСТЫ, В КОТОРЫХ ПРОСТЫЕ ВЕЩИ ОПИСЫВАЮТСЯ ЗАУМНЫМИ НАУЧНЫМИ ТЕРМИНАМИ.

Если вы не придерживаетесь строгих законов статистики, то полученные результаты могут вводить в заблуждение. Сюжет одного из классических примеров крутится вокруг дохлой рыбы^36. Крейг Беннетт и его коллеги из института в Дартмуте столкнулись с проблемой, связанной с необходимостью обработки гигантского объема визуальных данных, которые они пытались превратить в понятную форму. Как мы уже знаем, любой скан мозга состоит из огромного количества вокселей. Если вы пытаетесь найти те области, которые наиболее активны во время выполнения какого-то задания, вам нужно провести целый ряд (очень длинный ряд) сравнений, и вы все равно можете столкнуться с проблемой ложноположительного вывода. Поэтому вы устанавливаете некий порог. Но поскольку различия между областями, активными в разной степени, ничтожны в пропорциональном отношении при установке слишком узкого коридора допустимых значений, то все интересующие различия могут исчезнуть вместе со случайными. Тогда вы можете сказать: ладно, я буду считать достоверным различие, заключенное, к примеру, в восьми и более вокселях. Но суть-то в том, что вам надо найти способ максимально подчеркнуть контраст между активными и неактивными областями.

Работа Беннетта и его коллег показала, что все это может привести вас к весьма обманчивым выводам. Но это не конец истории. Ученые проверили установочные параметры контрастирования на своем сканере фМРТ, а потом приступили к экспериментам по распознаванию эмоций. Для этого им понадобился «фиктивный объект», состоящий из биологических тканей нужного качества. После того как тыква и мертвая курица не подошли в качестве такого объекта, они взяли целого (но мертвого) лосося, поместили его в сканер и запустили эксперимент по сравнению реакций на счастливые и печальные лица. В результате исследователи выставили установки контрастирования на правильном уровне. А потом они захотели продемонстрировать влияние различных порогов на результат исследования методов фМРТ и для этого применили несколько методов анализа к своим данным, полученным на лососе.

Оказалось, что если вы не учтете факт многочисленных сравнений, то получите дикий результат. Вы можете обнаружить, что мозг дохлого лосося оживляется в ответ на просмотр фотографий людей с радостью или печалью на лице. Причем без фотографий эта область будет находиться «в покое». Все это было снабжено заголовками «Сканирование дохлого лосося методом фМРТ может привести к ложным результатам» и «ФМРТ получает пощечину дохлой рыбой»37.

Подчеркиваю, Беннетт и его коллеги не искали доказательств несостоятельности метода фМРТ и всех экспериментов с использованием этого метода. Напротив, речь шла о том, что исследователи должны быть осторожны в обращении с данными, иначе могут получиться такие результаты (что стало очевидным только из-за необычного и попросту мертвого участника эксперимента). Но эта публикация развенчала жанр нейрообмана и направила новую технологию на «склон просвещения», на путь реальных ожиданий в отношении того, что может и чего не может показать метод фМРТ. Лосось получил звание «дохлой рыбы, породившей тысячи скептиков»38.

Плато продуктивности?

Итак, перешагнула ли нейровизуализация через свои прошлые ошибки? Стала ли она источником удивительных открытий структуры и функций человеческого мозга?

Остается одна проблема, которую очень трудно решить. Если какая-то информация проникает в общественное сознание и закрепляется там как «факт», а потом выясняется, что это была ошибка, оказывается, что чрезвычайно сложно выбить этот «факт» из голов читателей популярной литературы. «Факт» выскакивает снова и снова, словно в игре «Замочи крота». Ранние исследования по визуализации мозга очень долго обсуждались и критиковались, прежде чем выяснились ошибки в этих исследованиях. Вероятно, теперь будет непросто пошатнуть веру в сами методы. А если некие данные поддерживают коммерческую деятельность или политические решения, то объявление об ошибочности этих данных приведет к печальным последствиям, а убежденность в них вырастет многократно.

Все это подходит к нейромифу об образовании. Здесь мы все еще видим горячую веру в то, что мы можем повлиять на развитие мозга ребенка только в первые три года его жизни, что существует обучение, основанное на принципах работы мозга, что мы используем только 10 % мозга, и вообще: мужчины пользуются одним полушарием, а женщины – обоими^39. Несмотря на многочисленные доказательства обратного, эти мифы все еще живут, увековечиваемые педагогическими «гуру», чьи руководства до сих пор побуждают родителей и политиков хвататься за смутные (и дорогие) техники «тренировки мозга». Или отправлять детей в однополые школы.

Однако есть и светлая сторона. Исследования продолжаются, и ученые проникают все глубже в мозг. В Европе выделено более миллиарда евро на проект «Человеческий мозг». Это амбициозная программа, основанная на компьютерном и имитационном моделировании. Ее цель – понять, что и как делает наш мозг^40. В проекте участвуют более ста научных центров по всему миру, а его побочными результатами уже стали подробные атласы мозга человека и животных. Огромное количество накопленных данных доступно всем ученым, не только тем, кто участвует в проекте.

В Соединенном Королевстве в 2006–2010 годах был создан Биобанк для сбора и хранения информации о здоровье более полумиллиона человек в возрасте от сорока до шестидесяти пяти лет. Более чем у ста тысяч пациентов имеются сканы головного мозга^41. В Соединенных Штатах действует проект для поиска путей измерения мозга под названием «BRAIN» (аббревиатура для «Исследований мозга с помощью самых современных нейротехнологий») с бюджетом примерно 4,5 миллиарда долларов^42.

В этой же стране проводится исследование с целью получения полного описания структуры связей в нервной системе (Human Connectome Project), до самой последней нервной клетки человеческого мозга^43. Эта цель уже достигнута для одного живого существа – круглого червя C. elegans. Ученые составили описание всех 302 нейронов и 7000 синапсов. (Для этого наблюдения потребовалось более пятидесяти человеко-лет; весьма пугающая перспектива проекта, предназначенного для построения карты органа, состоящего из 86 миллиардов нейронов и 100 триллионов возможных связей между ними!) Хотя для выполнения этих задач все время появляются новые технологии.

Свободный доступ к гигантским объемам данных, которые собрали участники этих проектов, позволяет исследователям по всему миру искать ответы на самые разные вопросы о мозге человека. В 2014 году сообщалось, что в интернете можно найти более 800 тысяч доступных баз данных, содержащих результаты исследований методом МРТ^44.

В настоящее время исследования мозга стали поистине многообещающими. Но, несмотря на огромную работу по приведению этих исследований в порядок, нередко возникают отзвуки прошлых ошибок и недопонимания, которые требуют внимательного отношения. Это особенно верно, когда мы говорим об исследованиях половых различий головного мозга.

Сексизм под сканером

Как укладываются исследования половых различий в общие закономерности завышенных ожиданий и разочарований? Казалось, что визуализация здорового мозга in situ даст ответ на многие вопросы, которые невозможно было разрешить методами «шишек и картечи» или исследованием травмированного мозга. Наконец-то мы сможем разрешить спор о том, может ли быть у людей с разными генами, гениталиями и половыми железами еще и разный мозг.

Как можно было догадаться, объединение данных о «поле» и «мозге» стало манной небесной для производителей «нейромусора». Стоило выпустить этого джинна из бутылки, как мир накрыла волна соответствующих книг^45. Помимо хорошо известного труда «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», мы получили другие шедевры: «Как заставить мужчину слушать, а женщину молчать» (с продолжениями «Почему мужчины врут, а женщины ревут» и «Почему мужчины теряют ключи, а женщины покупают новые туфли»). За ними последовали не менее интригующие: «Почему мужчины любят прямые костюмы, а женщины платья в горошек», «Мужчина – замок, женщина – отмычка» и «Почему мужчины не пользуются утюгом». Борец за однополые школы Майкл Гариан выпустил книгу под названием «Мальчики и девочки учатся по-разному», а Уолт и Бэр Леримор основали целую религию, опубликовав труд «Его мозг, ее мозг: как удивительные различия могут укрепить ваш брак». Было сделано все возможное для внедрения убеждения в том, что мужчины и женщины кардинально отличаются и даже могут происходить с разных планет.

В этом жанре наибольшую славу, или, вернее, бесславие, приобрело творение психиатра Луэнн Бризендайн «Женский мозг», которое вышло в 2006 году^46. Эта книга приобрела известность среди нейробиологов благодаря удручающему количеству научных ошибок, хороводу анекдотов, смешным цитатам и вообще неверным рассуждениям, приведенным в качестве доказательств^47. Например, в книге утверждается, что «различия в мозге женщин и мужчин делают первых более разговорчивыми». Бризендайн сообщает читателям, что отвечающие за речь области мозга крупнее у женщин, чем у мужчин, и что женщины используют в среднем 20 тысяч слов в день, а мужчины – только 7. Марк Либерман, лингвист из Университета Пенсильвании, захотел проверить это утверждение, но не смог найти его источник^48. Он обнаружил, что эти цифры повторяются в различных вариациях в ряде других книг по самопомощи, но, похоже, не имеют в своей основе никаких научных данных. Чтобы это доказать, Либерман провел свои собственные вычисления на основании Британской базы данных о разговорах. Он пришел к совершенно иному выводу: мужчины используют более 6 тысяч слов в день, а женщины – менее 9.

ЕСЛИ В ИССЛЕДОВАНИЯХ НЕ УЧИТЫВАТЬ ФАКТ МНОГОЧИСЛЕННЫХ СРАВНЕНИЙ, ТО С ТАКИМ ЖЕ УСПЕХОМ МОЖНО ИЗУЧАТЬ, КАК БУДЕТ РЕАГИРОВАТЬ МОЗГ МЕРТВОГО ЛОСОСЯ НА ФОТОГРАФИИ УЛЫБАЮЩИХСЯ ЛЮДЕЙ.

Либерман остановился только на заявлениях Бризендайн о половых различиях в использовании слов и объяснении этого явления с точки зрения работы мозга. Но и здесь он увидел, что многие представленные «факты» либо противоречили процитированным исследованиям, либо ссылались на несуществующие источники. По словам Либермана, «есть такой философский термин для описания привычки утверждать вещи, нимало не заботясь об их истинности: это бред собачий»49.

Психолог Корделия Файн также не преминула внести свой вклад в обнаружение ляпов этой книги^50. Она проверила пять ссылок на источники, которые Бризендайн цитировала в качестве доказательств своего утверждения о том, что мозг мужчины имеет сниженную способность к эмпатии. Одна из публикаций оказалась на русском языке (посвященная лобным долям умерших людей), в трех других не проводилось сравнения мужчин и женщин, а последнее оказалось личным сообщением от одного нейробиолога, который, когда к нему обратились за комментариями, сказал, что никогда не разговаривал с Бризендайн и вообще не занимается поиском каких-либо половых различий в мозге, касающихся эмпатии.

Вы можете подумать, что такие полезные изыскания, подобные проведенным Либерманом и Файн, выметут из вашего сознания научные неточности и даже истинные фальшивки. Но, как мы уже видели в ситуации с нейромусором, лживые представления имеют опасную привычку сохраняться и поддерживать вредные нейромифы – например, о том, что у мальчиков и девочек настолько разный мозг, что им нужно разное (и раздельное) обучение. Книга Луэнн Бризендайн, полная подобных нелепиц, была переведена на многие языки и даже стала основой фильма, который вышел в 2017 году^51.

Здесь вы можете спросить себя, а насколько это вообще важно? Может быть, нам следует просто посмеяться над нейроглупостью или поморщиться от ошибок, характерных для нейромусора? Однако становится ясным, что, к примеру, газетные статьи, полные биологических объяснений половых различий и утверждающие существование фиксированных свойств мозга, скорее всего, одобрят гендерные стереотипы и существующее положение вещей, а также веру в невозможность изменений^52. Таким образом, представление, что пол – это фиксированное и особое портфолио навыков, основанное на свойствах мозга мужчин и женщин, прочно закрепляется в общественном сознании. В цикле самосбывающегося пророчества такие представления определяют подход к воспитанию и обучению детей, формированию основ разного отношения к женщинам и мужчинам, понятий о «подходящем» для мужчины и женщины и даже предоставлению неравных возможностей людям разных полов. Мозг обладает пластичностью, и в нем отразятся все эти различия. Но не как «ограничения, наложенные биологией», а как «рамки, установленные обществом». И те и другие измеряются различиями структуры и функций мозга, но последние могут изменяться гораздо легче.

Из общей обеспокоенности относительно сомнительных рассуждений о половых различиях в «нейромусорной» литературе возникают еще более серьезные опасения. Они связны с доказательствами сексистских практик в самой сфере нейровизуализации. Похоже, эта технология продолжает традиции психосексизма «ученых-объясняющих-установленный-порядок». Те, кто применяет нейровизуализацию, стремятся всеми силами найти различия между мужчинами и женщинами, принимая разницу в речевых и пространственных навыках и копаясь в мозге в поиске доказательств. Для таких вещей Корделия Файн придумала термин «нейросексизм», употребив его в своей книге 2010 года «Заблуждения о гендере». Файн отметила, что все это поддерживает веру общественности в непересекающиеся различия между мозгом женщины и мужчины, зафиксированные в качестве основы для таких же непересекающихся различий в способностях, интересах и индивидуальных качествах мужчин и женщин^53.

Уже существующие стереотипы стали движущей силой этих исследований. Философ Робин Блюм из Университета штата Мичиган сравнил несколько исследований мозга методами визуализации. Эти исследования искали половые различия в обработке эмоций, которые, похоже, легли в основу общепринятого представления о том, что женщины эмоциональнее мужчин^54. В одном из экспериментов ученые измеряли реакции «страха» и «отвращения» в ответ на изображения соответствующих сцен. Ожидалось, что у женщин обе реакции будут более выраженными наряду с усиленной активностью «центров управления эмоциями» головного мозга. Однако на самом деле оказалось, что, хотя женщины реагировали на изображения сильнее, центры управления эмоциями были активнее у мужчин. При повторном показе изображений этому нашлось объяснение. Оказалось, что некоторые мужчины вообще довольно агрессивные, поэтому у них иначе активировались центры управления эмоциями. (Хотя могу заметить, что типичные мужчины держат при себе свои вербальные эмоциональные реакции).

Во втором исследовании больше внимания уделялось чувству отвращения. Ученые действительно нашли то, что искали (у женщин, по их собственной оценке, более высокий уровень реакции отвращения и более выраженная активация «сети отвращения»). Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что найденные различия лучше объяснялись в целом по группе. В частных случаях разница пропадала. Однако ученые твердо стояли на своем и в резюме статьи заявили следующее: «У здоровых взрослых добровольцев существовали значимые половые различия в реакции мозга на стимулы, вызывающие отвращение, и нет сомнений (курсив мой), что это связано с более выраженной чувствительностью к отвратительному у женщин».

Других ученых интересовал ответ на вопрос, действительно ли повышенная эмоциональность женщин связана с их неспособностью контролировать эмоции. Мужчин и женщин попросили «переоценить» или «подавить» свои первоначальные реакции на вызывающие отвращение изображения (те самые, которые использовали в предыдущих исследованиях). Вполне ожидаемо, что худшие способности к управлению эмоциями у женщин доказывались бы слабой активизацией лобных долей. Но оказалось, что в пересмотре первоначального ответа нет никаких половых различий. Различия обнаружились в закономерностях активизации мозга. В отличие от изначальной гипотезы, активность префронтальных областей была выше именно у женщин. Но это не смутило ученых. Они предложили свою интерпретацию: мужчины на самом деле лучше умеют переосмысливать и переоценивать, поэтому им не нужно задействовать так много ресурсов коры головного мозга, как женщинам. Как сказала Мэри Уолстонкрафт: «Какой слабый барьер эта правда, особенно когда она стоит на пути гипотезы!»

Робин Блюм отметил следующие слова ученых, работу которых он критиковал: «Если гендерные различия (типичные) не выявляются при исследовании эмоциональных реакций, то как нам объяснить общепринятое мнение о том, что существуют гендерные различия в эмоциональных реакциях?»55 Очевидно, что возможность пересмотра общепринятого мнения даже не рассматривалась.

Одной из проблем в этой области остается приверженность к ранним выводам, особенно к тем, которые поддерживают существующее представление о работе мозга (иными словами, устойчивым стереотипам). И эта проблема может усугубляться, когда ученые в той же области продолжают цитировать эти выводы, даже если оказывается, что их нельзя воспроизвести, а дополнительные исследования приводят к иным результатам.

Мифы из серии «Замочи крота»

Представление о свойствах правого и левого полушарий было хорошо доказано еще до сканирования головного мозга, как и возможность существования половых различий в закономерных отличиях полушарий. Поэтому совместное рассмотрение различий полушарий и различий мужчин и женщин было бы отличной возможностью для специалистов по визуализации продемонстрировать мощь своей новой игрушки.

Одно из самых первых исследований методом фМРТ, посвященных обработке лингвистической информации в головном мозге, предприняли психологи Салли и Беннетт Шейвиц^56. Они выяснили, что существуют различия в сновидениях, связанные и с полом, и с полушариями. Суть этой истории – буквально как было напечатано в «Нью-Йорк Таймс»: «Ученые открыли, что мужчины и женщины по-разному используют мозг» – заключалась в том, что мужчины обрабатывают речь в отдельной области только левого полушария, а женщины задействуют части и правого, и левого.[8]57 Казалось, что это подтверждает десятилетия косвенных наблюдений, результатов психологических заданий и/или следствий повреждения мозга. В ответ другой нейробиолог отметил, что это исследование обеспечило «окончательное доказательство» того, что мужчины и женщины по-разному используют мозг, и приветствовал открытие, «убедительное, как ничто иное». Статья сопровождалась изображением, которое было не столь впечатляющим, как современные многоцветные картинки, но вполне захватывающим. Несколько оранжевых и желтых квадратов наложили на сероватый поперечный срез мозга. Эти квадраты группировались с одной стороны мозга мужчин и распределялись по обеим сторонам мозга женщин.

ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО, ХОТЯ ЖЕНЩИНЫ РЕАГИРУЮТ НА СТРАХ И ОТВРАЩЕНИЕ СИЛЬНЕЕ, НА ДЕЛЕ ЦЕНТРЫ УПРАВЛЕНИЯ ЭМОЦИЯМИ АКТИВНЕЕ КАК РАЗ У МУЖЧИН.

Несмотря на преклонный возраст (относительно нейровизуализации), это изображение стало одним из самых популярных архивных кадров, который засовывали в самые разные контексты. Например, он фигурировал в статье о Кристин Лагард, ставшей директором МВФ, в том смысле, что ее превосходные языковые способности дадут ей преимущество в общении с мужчинами-финансистами, речевые навыки которых остаются примерно на уровне шимпанзе. На новую технологию фМРТ были возложены большие надежды, которые прочно подпирались и выводом о том, что мужчины «производят» речь левым полушарием, а женщины – и правым, и левым, и в качестве доказательства приводилось это изображение.

В дальнейшем и выводы и изображение появлялись так часто, что разочаровывали тех, кто видел недостатки в исследовании, но успокаивали других, не желающих оспаривать устоявшееся мнение. Именно эти вещи точно характеризуют мифы из серии «Замочи крота», столь распространенные в этой области. На сегодняшний день пресловутую статью цитировали уже более 1600 раз с момента публикации и продолжают цитировать даже в изданиях 2018 года.

Беда в том, что с этим исследованием связана масса проблем, отмеченных в более поздних комментариях (в частности, характерно язвительных от Корделии Файн)58. Эти проблемы связаны не с настоящими ошибками самого исследования, а с интерпретацией результатов и теми изменениями наших взглядов, на которые должны были повлиять новые открытия. Выборка участников была небольшой (девятнадцать мужчин и девятнадцать женщин), но для работ того времени это было обычно. (На самом деле удивительной была равная величина групп.) Участникам предлагалось четыре типа заданий на обработку слов, но в публикацию попали результаты только одного задания на подбор рифмы, и не сообщалось, было ли что-то обнаружено в задании на речевые навыки. Самым важным и не попавшим в поле зрения большинства читателей был факт, что, несмотря на «скопление пикселей» в левом полушарии у всех девятнадцати мужчин, только у одиннадцати женщин обнаружилось хваленое двустороннее распределение. То есть на самом деле (и по словам авторов) «у более чем половины женщин-участниц наблюдалась сильная двусторонняя активация в этой области». Но, с другой стороны, почти у половины ее не было. Так что эти половые различия были намного менее «заметными», чем считали авторы, хотя в то время можно было понять их энтузиазм, связанный с возможными открытиями, сделанными благодаря новой технологии.

С тех пор было предпринято несколько попыток воспроизвести исследование, и все оказались безуспешными^59. Недавно провели метаанализ и критический обзор всех исследований половых различий в латерализации[9] речевых способностей. Никаких различий не обнаружили^60. Ни в исследованиях с использованием фМРТ, ни в работах по измерению речевой коры, ни в экспериментах по косвенной оценке латерализации во время выполнения нейропсихологических заданий^61. Вероятно, сегодня такая статья не смогла бы выйти в печать. Методология изменилась, новые техники отвечают на более запутанные вопросы. И все равно эта статья до сих пор цитируется.

Вот недавний пример того, как сомнительные «доказательства» подхватываются и прочно закрепляются в сознании общественности (и даже, отчасти, научного сообщества). Это статья о половых различиях нейронных связей в головном мозге, которая вышла в 2013 году^62. Ученые из лаборатории Рубена Гура в Университете Пенсильвании сообщили об «уникальных отличиях в нейронных связях» в мозге мужчин (428 участников) и женщин (521) в возрасте от восьми до двадцати двух лет. Действительно, впечатляющая выборка. Исследователи сделали из полученных данных вывод, что у мужчин наблюдается больше нейронных связей в пределах полушария, а у женщин лучше развиты связи между полушариями. Это, как заявили ученые, подтверждает «структуру головного мозга мужчин, которая облегчает нейронную связь между восприятием и согласованными действиями, тогда как мозг женщины предназначен для облегчения коммуникации между аналитическим и интуитивным режимами обработки»63.

В пресс-релизе от университета, цитирующем слова одного из ученых, отмечалась «существенная разница», которая подчеркивала взаимодополняемость мужчин и женщин, причем мужчины лучше ездят на велосипеде и находят нужное направление, а женщины «лучше подходят для одновременного выполнения нескольких задач и поиска решений, правильных для группы»64. Но не думайте, они не заставляли своих участников кататься под сканером на велосипеде или выполнять несколько задач одновременно.

Что отличает этот пример от саги Шейвица, так это почти немедленная печать сомнения, которую поставили на него десятки других ученых и интернет-комментаторов. Критике подверглись не только возмутительные стереотипы, которые продемонстрировали авторы, но и сам метод^65. Отмечалось, что авторы связали структуры (нейронные пути мозга) с функциями (в диапазоне от памяти до математических способностей, не говоря уже о езде на велосипеде и многозадачности), которые они даже не измерили при помощи сканера. Полученные ими изображения, казалось, просто показывали статистическую значимость сравнения. Этих сравнений было сделано ничтожно мало (всего оценивалось 95 × 95, или 9025 связей). Сами авторы не сообщали о величине эффекта для своей «фундаментальной», «заметной» и «значимой» разницы, но услужливый блогер подсчитал, что она составляла всего примерно 0,48, то есть была в лучшем случае умеренной^66.

НЕЙРОВИЗУАЛИЗАЦИЯ ПОДАРИЛА МИРУ ВОЗМОЖНОСТЬ ПОЛУЧИТЬ БОЛЕЕ ТОЧНЫЕ ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ОБ УСТРОЙСТВЕ МОЗГА МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ, НО ПОПАЛА В ТЕ ЖЕ ЛОВУШКИ, ЧТО И ПРЕДЫДУЩИЕ МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЙ.

К тому же, в исследовании не сообщалось никакой демографической информации об участниках, например уровень их образования или стаж профессиональной деятельности, поэтому на авторах лежит еще один смертный грех: они игнорировали другие переменные, не связанные с биологическим полом, которые также могут изменять человеческий мозг.

Можно было бы подумать, что такие статьи исчезнут с лица земли под напором критики. Но нет – они широко пересказываются в прессе. «Индепендент» заявляет: «Жестко заданное различие между мозгом мужчин и женщин может объяснить, почему мужчины лучше ориентируются по карте». «Дэйли Мэйл» не отстает со своими заголовками: «Мужской и женский мозг: вся правда» и «Картина, которая показывает всю глубину различий мужского и женского мозга: связи, которые обеспечивают девочкам многозадачность»67. Это была одна из первых статей об использовании новой технологии для измерения нейронных связей в контексте половых различий, и может показаться, что их не коснулись критические замечания, направленные на ранние исследования методами фМРТ. Здесь поддерживаются стереотипы о таких различиях, как способности к чтению карт и многозадачности, и подтверждается старый миф о взаимном дополнении.

Клина О’Коннор и Хелен Йоффе из Университетского колледжа Лондона отобрали научные работы, привлекшие внимание средств массовой информации, и проанализировали их влияние не только на прессу, но и на блоги и комментарии в течение месяца после публикации^68. Это было больше похоже на игру в испорченный телефон. Иногда недопонимание возникало по вине авторов статьи, которые не измерили поведение в сканере, но упомянули об этом в исследовании, и в пресс-релизе говорилось об «общепринятых представлениях о поведении мужчин и женщин». Поэтому статья была принята как научное доказательство, подтверждающее существующее представление о половых различиях в поведении. Фразы «биология – это судьба» и высказывания о «жесткой настройке» мозга были в четверти газетных статей, трети блогов и в каждом десятом комментарии. В большинстве случаев упускался факт, что различия, о которых сообщалось в научных работах, наблюдались только в старших возрастных группах участников.

Однако именно комментарии читателей отражали весьма тревожное представление о поле и гендере, состоящее из богатой смеси стереотипов, женоненавистничества, критики гомосексуальности и выяснения отношений на уровне песочницы:

«Эй, девчонки, как бы я ни любил всех вас, давайте посмотрим правде в глаза. Это мужики (!) придумали все, чем вы пользуетесь и что вам нравится. Этот телефон, этот компьютер, этот самолет, поезд, машину и т. д. и т. п., список можно продолжать бесконечно. Без нас вы бы все еще копошились в пещерах, так что бросьте всю эту чепуху и займитесь своими дамскими сумочками».

О’Коннор и Йоффе были настроены довольно серьезно: «Комментарии были абсолютно лишены политкорректности, которую вынуждены соблюдать обычные средства массовой информации и некоторые блоги. Они выражают скрытое женоненавистничество, которое все еще сопровождает в сознании широкой общественности научную информацию о половых различиях». Вот уж точно!

Сама статья широко цитировалась (более 500 раз в течение пяти лет после публикации), и не только с критической точки зрения, а для иллюстрации нейрочуши. (В семидесяти девяти цитатах, которые я обнаружила в 2017 году, более шестидесяти приводились в поддержку гипотезы о половых различиях тех или иных структур и функций мозга). До тех пор пока псевдонаучные свидетельства оправдывают древние стереотипы, никто и не заметит незначительных несоответствий и недопонимания этих исследований.

Наступление эры нейровизуализации действительно подарило возможность для получения более точных ответов на вопросы о мозге мужчин и женщин. Но эта технология попала в те же ловушки, что встречались на пути других изысканий: попытка сохранить существующий порядок, абсолютное согласие с господствующими взглядами (кто знает, сколько ученых не нашли никаких различий, но и не опубликовали свои результаты) и, конечно, сосредоточенность на самом поиске различий. На данном этапе этой области не хватает критики в отношении нейромусора, нейросексизма и нейрочуши. «Склон просвещения» все еще впереди…

Часть вторая

Глава 5

Мозг двадцать первого столетия

Мозг – логическая машина, он создает гипотезы и фантазии, которые проверяются на соответствие сенсорной информации. Проще говоря, мозг – буквально – фантазирующий орган («фантазирующий» от греческого phantastikos, способность творить мысленные образы).

Карл Дж. Фристон^1

Как мы увидели в Главе 1, применение функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) для исследования строения мозга и его функций стало проникновением в суть происходящего (что, собственно, имеет и хорошие, и плохие стороны). Превращение сигналов, полученных от потока насыщенной кислородом крови (так называемый BOLD-ответ), в цветные изображения оказалось не только блестящим маркетинговым ходом, но и обоюдоострым мечом. «Соблазнительные и привлекательные» изображения, полученные методом фМРТ, стали манной небесной для поставщиков «нейромусора», которые радостно ухватились за них и теперь убеждают нас, что можно выяснить всю «подноготную» человека: лжет он или говорит правду, как собирается голосовать на выборах и планирует ли устроить финансовый кризис. Легко выяснить, к какой категории относится человек: к специалистам по чтению карт или выполнению многих заданий одновременно – просто обратитесь в ближайший центр фМРТ.

Даже горячие приверженцы методов визуализации признают, что, несмотря на возможности определения, «где» именно события происходят в мозге, нам недостаточно информации, чтобы ответить на вопросы «когда» и «как». Директор Института биологической кибернетики Макса Планка Никос Логотетис назвал фМРТ «увеличительным стеклом, которое превращается в столь нужный нам микроскоп»2. Это был отличный старт, и фМРТ действительно помогла получить всю современную информацию о половых различиях мозга. Этот метод отлично подошел для существующего подхода в «картографическом» духе, характерного для поиска различий двух полов, и прочно закрепился в сознании обычных людей как достоверное доказательство существования мужского и женского мозга. Но новые способы моделирования деятельности мозга заставляют нас еще раз пересмотреть это древнее представление.

От BOLD к BOINC, через сельдерей и SQUIDS

В двадцать первом веке мы наблюдаем, как меняются представления о мозге. В научных кругах выражение «синаптические связи» стало расхожим термином, а специалисты по визуализации озадачились составлением «дорожных карт» мозга, отслеживая нервные пути между его структурами^3. Теперь мы знаем, как структуры мозга связываются друг с другом, образуют запутанные «узлы» и «сети», обеспечивающие все проявления нашего поведения, и помогают нам воспринимать мир, понимать его и даже (хочется надеяться) друг друга.

Важно понимать, как физически устроена эта связь, и теперь у нас есть метод, который помогает составить карту нервных путей мозга. Он называется «диффузионно-тензорной томографией» (ДТ МРТ) и уже применяется для отслеживания белого вещества мозга – пучков нервных волокон, покрытых жировой тканью, которые соединяют разные части мозга^4. В основе этого метода лежит измерение движения воды вдоль этих нервных волокон. (В качестве примера коллеги предложили опыт, который показывают школьникам младших классов: стебель сельдерея ставят в воду, подкрашенную синими или красными чернилами, и наблюдают, как быстро и как глубоко проникают чернила в растение.) С развитием технологий такие «дорожные карты» становятся все более подробными. Теперь мы можем отличить крупные магистрали от второстепенных и даже проселочных дорог. А если применим специальные методы и поэкспериментируем на животных, то увидим, как дороги строят сами себя и нервные клетки тянутся друг к другу, образуя будущие коммуникационные каналы^5.

Нейробиологи выясняют, как объединяются для совместной работы различные структуры мозга и как они решают те проблемы, которые постоянно приходят из окружающего мира. Теперь стало ясно, что мозг – это динамическая, активная система (даже во время пребывания в так называемом «состоянии покоя»). Таким образом, нам нужно научиться измерять «трафик» на этих магистралях, улавливать направления движения и понимать закономерности приливов и отливов, связанные с потребностями владельцев мозга^6. И еще нам нужны какие-то идеи о природе самого трафика, будь то медленные и глубокие изменения, характерные для сна, или быстрые и поверхностные волны в отдельных областях, свидетельствующие о движениях (или намерениях их совершить). Еще интереснее наблюдать быстрые всплески активности, во время которых сигналы передаются на дальние (по меркам мозга) расстояния, предположительно нефизическими способами, и объединяют отдаленные участки мозга для совместной работы. Может быть, это похоже на синхронизированные сигналы светофора, которые обеспечивают бесперебойное движение по магистралям или железнодорожным путям?7

Если мы проследим развитие таких связей, то увидим прямое подтверждение закрепившихся представлений о том, что «между нейронами, которые возбуждаются одновременно, возникает прочная связь» и «используй или потеряешь». Действительно, мозг постоянно меняется с течением времени. Такие изменения называются пластичностью мозга. Она происходит в течение всей жизни через взаимодействие мозга с окружающим миром, которое отражается в закономерностях синаптических связей.

Чтобы отследить эти связи, нужные другие системы и измерения, которые стали доступны в двадцать первом веке. Нам известно, что между нервными клетками мозга, или нейронами, существуют коммуникационные каналы. Клетки обмениваются сообщениями при помощи примерно 100 триллионов связей, путем почти незаметных электрохимических взаимодействий, длящихся миллисекунды. Эти взаимодействия прекрасно скоординированы при помощи системы «сдержек и противовесов», которая появилась в процессе эволюции.

Чтобы получить общее представление о работе человеческого мозга, нам нужно научиться отслеживать эти изменения в реальном времени, не проникая внутрь мозга. Разработанный в прошлом столетии метод ЭЭГ позволил сделать ряд открытий, но очень трудно получить «чистый» сигнал: он неизбежно подвергается искажениям при прохождении через ткани мозга, его оболочки, кости черепа, кожу и волосы. И вот здесь на сцену выходит магнитоэнцефалография (МЭГ)8. Из базового курса физики известно, что прохождение электрического тока всегда сопровождается образованием магнитных полей. Магнитные поля мозга не искажаются в той мере, в какой меняется электрический ток, поэтому измерение магнитных полей является намного более точным способом наблюдения за мозгом.

Вот только это не так просто, как кажется. Магнитные поля, связанные с деятельностью мозга, трудноуловимы. Они почти в пять миллиардов раз слабее поля магнита, прикрепленного к вашему холодильнику, или любого поля, которое можно получить в лаборатории. Эти магнитные поля изменяются в присутствии любого металла (например, пирсинга бровей, что я, к сожалению, обнаружила у себя во время демонстрации метода). Так что вам нужен чрезвычайно чувствительный прибор, сверхпроводящий квантовый интерференционный датчик (SQUID, в переводе с английского «кальмар»), который работает только при сверхнизких температурах, около 270 °C ниже нуля. Для того чтобы поддерживать такую температуру, SQUID помещают в шлем, который смахивает на старомодный парикмахерский фен-колпак, и заливают жидким гелием. Все это приспособление работает только в специальном помещении, изолированном от проникновения других магнитных полей.

Вы не поверите, но все это работает! Когда я только начала сотрудничать с Центром изучения головного мозга в Астоне в 2000 году, там запустили первую в Великобритании систему МЭГ с колпаком, покрывающим всю голову. Методики, разработанные в Астоне и других центрах, помогли нам получить не только точные измерения в момент колебаний активности головного мозга, но и более точную картину истоков этих изменений. Так мы даже можем уловить и измерить «болтовню» мозга на различных частотах. На самом деле это то, что Ханс Бергер открыл много лет назад, когда изобрел ЭЭГ, и большинству из нас известно как «альфа-волны» и другие, быстрые и медленные волны, связанные с различными типами поведения. Поэтому МЭГ приблизила нас к своего рода Святому Граалю от нейровизуализации: мы теперь знаем, где, когда и как возникает активность мозга. Метод позволяет наблюдать создание и распад различных нервных сетей мозга, а также отслеживать послания, которыми обмениваются отдельные области мозга в процессе своей деятельности^9. Например, в Астоне мы разработали «профили синаптических связей» детей, страдающих расстройствами аутистического спектра, и связали эти профили с атипичными проявлениями поведения^10.

Особые преимущества дает сочетание двух методик визуализации мозга: совместное использование ЭЭГ и фМРТ позволяет еще глубже проникнуть в живой человеческий мозг (в переносном смысле). Конечно, недавние открытия в этой области обусловлены не только методами визуализации. Генетики расшифровали коды, которые определяют, как и где возникают синаптические связи^11. Биохимики и фармакологи выяснили роль многих химических веществ-посредников (медиаторов), обнаруженных в головном мозге^12. Специалисты по теории вычислений разработали программы, воссоздающие динамические сети «наподобие мозговых»13. Биологи пытаются применить методики секвенирования ДНК к идентификации связей между нервными клетками (баркодирование отдельных синаптических связей, или BOINC)14. Мы даже можем заставить «светиться» отдельные нервные клетки при помощи флуоресцентного окрашивания или генетически закодировать клетки, которые будут потом реагировать на свет^15. Все это принесло огромную пользу исследованиям мозга, и даже самые заядлые пессимисты могут признать, что в области визуализации достигнут существенный прогресс. Мы прошли долгий путь от наполнения пустых черепов картечью и измерения шишек.

Командный мозг

И что же мы узнали благодаря всем этим современным методикам? В частности, то, что одна-единственная часть мозга крайне редко отвечает за одну функцию. Разве что на базовом уровне обработки сенсорных сигналов. Почти все структуры мозга являются впечатляющими «многостаночниками» и участвуют в самых разных процессах одновременно.

Прекрасным примером многозадачности стала структура, которая находится в лобных долях и называется передней поясной корой (ППК)16. Те, кто ищет способы создания новых детекторов лжи полагают, что передняя поясная кора представляет собой часть «нейронного базиса лжи». Но, как было показано, эта структура участвует в обработке речи и понимании значений слов, в подавлении реакций (что относится к когнитивным и социальным навыкам), в связывании когнитивной информации с обработкой эмоций, и вообще выполняет многие другие функции. Поэтому, когда вам говорят, что у одной группы людей эта конкретная часть мозга крупнее, чем у представителей другой группы, это не значит, что первая группа отличается от второй какими-то особыми умениями. Если в популярном представлении одна часть мозга выполняет только одно задание, то это либо простое непонимание того, о чем говорят ученые, либо ученые рассказывают не всю историю (или и то и другое)17.

Кроме того, известно, что редко конкретное поведение обеспечивается только одной частью мозга. Как мы узнали из предыдущих глав, на ранних этапах исследований ученые разделяли мозг на части, которые соответствовали отдельным навыкам. Разделение происходило, как правило, на основании наблюдений за последствиями травм головного мозга. Это проявлялось нарушением речи, памяти или способности к распознаванию лиц. На ранних этапах такое разделение привязывали к теории эволюции, и возникла «теория складного ножа», согласно которой мозг состоял из компонентов, «заточенных» под определенные навыки^18. Теперь представление о мозге как о системе отдельных специализированных модулей не соответствует действительности.

В наше время появились новые модели, основанные на визуализации динамики мозга, а не на статичных изображениях. Они показывают, что многие части мозга одновременно участвуют в проявлении всех аспектов поведения, и эти участки быстро соединяются и разъединяются, причем с такой скоростью, которую не позволяет уловить метод фМРТ^19. Таким образом, если у одной группы людей отмечается увеличение или уменьшение одной области мозга, это не обязательно означает, что представители этой группы обладают особыми или более развитыми навыками. Важнее то, как различные компоненты нейронной сети работают вместе, а не размер какой-то ее части. (Этот размер в любом случае не может быть связан с какими-то навыками.)

На ранних этапах визуализация мозга была похожа на картографию – поиск участков мозга, где происходили определенные процессы. Но теперь мы можем более точно интерпретировать сигналы мозга и изучать, как мозг делает то, что он делает. Мы можем отслеживать мимолетные изменения в «мозговом коде», которые сигнализируют о кратковременном формировании сети для решения проблемы или построения закономерности для обработки следующей партии данных. Иногда это даже пугает: если в эксперименте показывать картинки и записывать активность мозга участников, то потом, на основании этих записей, можно с высокой степенью достоверности предположить, какие именно картинки рассматривали участники. Словом, мы начинаем понимать, как мозг использует информацию, поступающую из внешнего мира^20.

Несмотря на все эти достижения, я должна признать, что мы еще очень далеки от понимания путей преобразования деятельности мозга в поведение. Мы не знаем, как объяснить различия между отдельными личностями и даже их группами. Но мы уже открыли немало нового о том, как мозг делает свое дело, как он может с такой легкостью меняться, взаимодействуя с окружающим миром, и – что самое важное – как окружающий мир может менять мозг.

Постоянно меняющийся мозг

Наиболее важным открытием в науке о мозге за последние тридцать лет стала его пластичность, и не только сразу после рождения, но и в последующие годы жизни. Мозг меняется под влиянием опыта, тех вещей, которые мы делаем, и, как ни удивительно, вещей, которые мы не делаем.

Это сильно отличается от нашего первоначального представления о развитии мозга, которое основано на постулате о фиксированных и предопределенных закономерностях роста и развития. Для этих закономерностей установлено определенное время, и отклонения от них могут вызвать только исключительные события^21. Ранее считалось, что развитие мозга через размножение клеток возможно исключительно в младенческом возрасте, а в дальнейшем эта способность утрачивается^22. Здесь обычно подчеркивали невозможность приобретения основных умений, если правильный сигнал не поступит в нужное время. Но в обычных условиях создается впечатление, что синаптические связи развиваются почти одинаково у всех людей. В мозге молодых людей избыточное количество связей, и дети могут восстанавливаться после утраты довольно существенной части мозговой ткани. Хотя ранее считалось, что, если структура перестала расти и образовались все нужные связи, мозг достиг предела своего развития. То есть биология была определена судьбой, и казались невозможными любые обновления. Нервные клетки не восстанавливаются, и вы рождаетесь со всеми положенными вам клетками, которые никогда нельзя будет заменить.

ВСЕ СОВРЕМЕННЫЕ МЕТОДИКИ ИЗУЧЕНИЯ АКТИВНОСТИ МОЗГА ПОКАЗАЛИ ПОКА ТОЛЬКО ТО, ЧТО КАКАЯ-ТО ОДНА ЧАСТЬ МОЗГА РЕДКО ОТВЕЧАЕТ ЗА ОДНУ ФУНКЦИЮ.

Открытие «пластичности, зависящей от опыта», которая свойственна мозгу в течение всей жизни, привлекло внимание к важной роли окружающего мира. Жизнь, которую ведет человек, его профессиональная деятельность и любимый вид спорта – все это оказывает влияние на его мозг^23. Никто больше не спрашивает, что формирует мозг: природа или воспитание. «Природа» мозга тесно переплетена с «воспитанием», изменяющим мозг, и обусловлена жизненным опытом человека.

Доказательства пластичности в действии можно найти у людей, преуспевших в своей области. Будет ли их мозг отличаться от мозга обычных людей и обрабатывать профессиональную информацию иначе? К счастью, такие люди обладают не только талантами, но и готовностью послужить «морскими свинками» для нейробиологов. Чаще всего в исследованиях принимают участие музыканты, но иногда ученые приглашают также дзюдоистов, игроков в гольф, альпинистов, балерин, теннисистов и канатоходцев (мне пришлось хорошо потрудиться, чтобы отыскать последний пример)24. Различия в структурах их мозга, по сравнению с мозгом простых смертных, можно смело отнести на счет особых умений: у музыкантов, которые играют на струнных инструментах, крупнее область двигательной коры, управляющая левой рукой, а у клавишников более развита зона правой руки. Та часть мозга, которая отвечает за зрительно-моторную координацию и исправление ошибок, увеличивается у альпинистов, а сети, связывающие области планирования и осуществления движений с кратковременной памятью, становятся больше у чемпионов по дзюдо. Не менее очевидны и функциональные различия. У балетных танцоров наблюдаются более высокие уровни активации в сети действия и наблюдения. У лучников более развиты нейронные сети, связывающие зрительно-пространственные области с кратковременной памятью.

Вы можете решить, что эти люди достигли выдающихся успехов в своей области, потому что изначально получили чем-то отличающийся мозг? Хотя подобные исследования довольно трудно организовать, специалисты по когнитивной биологии задумывались и об этом. В одном эксперименте, который продолжался три месяца, участников обучали жонглированию. Их мозг сканировали до и после обучения^25. По сравнению с контрольной группой, у новообученных жонглеров обнаружилось увеличение скопления серого вещества в той части зрительной коры, которая связана с восприятием движения, а также в области, отвечающей за обработку зрительно-пространственной информации и направление движений рук. Чем больше были изменения, тем лучше человек жонглировал. Через три месяца участники, которым строго запретили тренировать новоприобретенный навык, были заново обследованы. Оказалось, что прежнее увеличение серого вещества исчезло и параметры указанных областей не превышают средних значений.

Но самая яркая иллюстрация принципа пластичности – это исследование мозга лондонских таксистов, проведенное нейробиологом Элеанор Магир и ее коллегами из Университетского колледжа Лондона^26. Ученые обнаружили, что в результате «накопления информации», то есть запоминания различных маршрутов по более чем 25 тысячам лондонских улиц в радиусе десяти километров от вокзала Чаринг-Кросс, увеличивается объем серого вещества в задней части гиппокампа, области, связанной с ориентированием в пространстве и памятью. И это происходило не потому, что у таксистов изначально был большой гиппокамп. Ученые обследовали также начинающих водителей и вышедших на пенсию и отметили постепенное увеличение указанных областей у первых и уменьшение у вторых. Дело не в том, что таксистам приходилось строить сложные планы поездки (у водителей автобусов, которые передвигаются по установленному маршруту, обнаружился тот же эффект). Внимание ученых также привлекли те люди, которые учились водить такси, но не смогли сдать экзамен. У них не обнаружилось изменений гиппокампа, характерных для их более успешных коллег. Но, похоже, за свой изменяющий мозг навык таксисты должны были заплатить определенную цену: они показали значительно худшие результаты выполнения других заданий на пространственную память. Однако у таксистов-пенсионеров объем серого вещества возвращался к «обычной» величине (их способность ориентироваться в лондонских улицах ослабевала) и, наряду с этим, улучшались результаты выполнения вышеупомянутых тестов. Таким образом, мы знаем, что ресурсы мозга распределяются, увеличиваются и ослабевают в зависимости от приобретения, использования и утраты определенного навыка.

Важно понимать механизм пластичности, чтобы разобраться в индивидуальных различиях, скажем так, повседневных навыков. Как пример пластичности здесь снова можно вспомнить исследование лондонских таксистов. Но все же ориентирование на улицах Лондона – это специализированный навык, выученный с нуля в зрелом возрасте. А что насчет более обыденных умений? Почему у одних людей что-то получается лучше, чем у других? Является ли это отражением закономерностей активности мозга? Можно ли улучшить подобные навыки и в равной степени изменить мозг?

Давно известно: чем больше вы тренируете определенный навык, тем больше мастерство. Психологи Мелисса Терлеки и Нора Ньюкомб обнаружили, что увлечение компьютерными и видеоиграми развивает определенные пространственные навыки^27. Это также объясняет большинство гендерных различий, которые связываются с теми или иными навыками: мужчины гораздо чаще играют в компьютерные игры, и создается впечатление, что именно поэтому они лучше ориентируются в пространстве.

Похоже, что такая поведенческая пластичность действительно отражается в изменении структур головного мозга. Психолог Ричард Хайер и его коллеги изучали структуры и функции мозга методами визуализации. Участниками были девочки, которых обследовали до начала эксперимента и через три месяца после. В течение этих трех месяцев они играли в «Тетрис» примерно по полтора часа в неделю^28. По сравнению с контрольной группой девочек (которые не играли), у тех, кто играл в «Тетрис», увеличилась область коры, связанная с обработкой зрительно-пространственной информации. Другая группа ученых в течение двух месяцев изучала игроков в «Супер Марио». Там также получили доказательства влияния игры на изменение мозга: объем серого вещества гиппокампа увеличивался, равно как и лобные области мозга^29. Интересно, что такие изменения мозга и навыков не зависели от конкретного задания. Было показано, что восемнадцатичасовой курс оригами улучшает результат выполнения задания на мысленное вращение, а также способствует увеличению других областей мозга, задействованных в задании^30.

Для того чтобы пересмотреть прошлые представления о фиксированных, жестко установленных и биологически предопределенных различиях, нам нужно изучить пластичность мозга на протяжении всей жизни и влияние таких внешних факторов, как опыт и тренировки. Чтобы понять любые различия мозга отдельных индивидуумов, нам понадобится узнать о них больше, чем просто возраст и пол. Нам нужно учесть, какой жизненный опыт «переварил» их мозг. Если для мужчины характерно более пристальное внимание к конструированию и манипулированию трехмерными объектами (есть странное сходство между фигурами в задании на мысленное вращение и деталями лего), то, скорее всего, это отразится на его мозге. Мозг отражает жизнь, которую ведет мужчина, а не просто пол своего владельца.

Пластичность в течение всей жизни дает нам возможность более оптимистично смотреть на будущее мозга. Но также помогает разобраться в том, что происходит в мозге в настоящем времени: как он может и будет меняться под воздействием окружающего мира и что способно столкнуть его «с истинного пути». Нам нужно больше знать о том, как мозг взаимодействует с окружающим миром, и это значит уделять больше внимания тому, что происходит вокруг.

Мозг как прогнозирующий навигатор

Пластичная и изменчивая природа мозга наводит на мысль о том, что это далеко не пассивный инструмент для обработки информации. Напротив, он постоянно взаимодействует с окружающим миром и настраивается на огромные объемы информации, с которыми сталкивается каждый день. Теперь мы представляем мозг в виде проактивной системы наведения, которая все время выдает предсказания о том, что может произойти в следующий момент времени в нашем мире (в бизнесе это называют «предварительным прогнозированием»)31. Мозг все время проверяет соответствие между этими предсказаниями и реальным результатом, отслеживает расхождения и обновляет прогноз. И еще показывает безопасный путь сквозь беспрестанный поток поступающей информации. Основная цель этой системы – свести к минимуму «ошибки предсказаний» с помощью быстрого и непрерывного обновления прогнозов на основании нормального течения событий. Дальше, чтобы не тратить ценные когнитивные ресурсы и «не думать слишком много», для предсказания следующего шага будет достаточно только минимального объема информации. Конечно, если не последует никаких сюрпризов. Как только система получает обратную связь и сообщение о несоответствии, она создает новый предварительный прогноз. Таким образом, мозг направляет нас с помощью сочетания прогнозов в стиле смс-сообщений и спутниковой навигации.

Если вы когда-нибудь посетите Ханой, обратите внимание на прогнозирующее кодирование в действии применительно к дорожному движению. Здесь дороги переполнены бесконечным, никогда не прекращающимся потоком скутеров, которые мчатся колесо к колесу по всей ширине дороги. Когда я побывала здесь впервые, то безнадежно застряла на переходе, ожидая просвета в движении. Наконец маленькая вьетнамская женщина сжалилась надо мной, взяла меня за руку и жестом пригласила следовать за ней, проговорив: «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». Зафиксировав взглядом точку на противоположном тротуаре, она уверенно повела меня прямо в поток скутеров. Они мягко скользили вокруг нас. Мы благополучно пересекли дорогу, и только потом мне объяснили, что «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ» – самый важный момент. Казалось, что у водителей скутеров свой особый инстинкт, и они знали, где мы окажемся в тот момент, когда встретимся с ними на дороге (они делали свои предварительные прогнозы). Поэтому водители так выстраивали свои траектории, чтобы нас объехать. Если бы мы остановились, то не попали бы туда, где нас ожидали встретить водители, и тут же стали бы «ошибкой предсказания» – с неприятными последствиями.

РЕСУРСЫ МОЗГА НЕ ФИКСИРОВАННЫ: ОНИ УВЕЛИЧИВАЮТСЯ ИЛИ УМЕНЬШАЮТСЯ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ПРИОБРЕТЕНИЯ, ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИЛИ УТРАТЫ НАВЫКОВ.

Считается, что мощь человеческого мозга в отношении прогнозирующего кодирования не только применяется к основным визуальным картинам, звукам и движениям, но также позволяет нам осуществлять такие сложные функции, как речь, искусство, музыка и юмор, а также понимать и исполнять скрытые правила социального общения. И все это связано с нашими способностями к предсказанию действий и намерений других людей и к соответствующей интерпретации их поведения^32. Мы принимаем руководящие указания, которые извлекаются из окружающего мира. Это «входные данные» для разных вещей, и на их основании создаются правила определения следующего, наиболее вероятного исхода в закономерностях жизни. Это определение поведения, связанного с выражением лица или слов человека. Определение намерения, о котором говорит то или иное действие. Извлекаемые правила могут варьироваться от простых («этот запах обычно связан с чем-то вкусным») до сложных («такое выражение лица обычно значит, что человек счастлив») и даже регулировать более абстрактные и трудноуловимые аспекты социального общения, например понимание очередности во время разговора.

Вас может встревожить, что направляющая система обработки информации не является сверхэффективной и безошибочной. На самом деле, это некий нейронный игровой автомат, пусть даже исправляющий собственные ошибки. Ученые уже давно публикуют статьи под такими заголовками, как: «Серфинг в неуверенности», «Что дальше» и «Играем в большую угадайку»33. Конечно, чаще всего человеческий мозг действительно работает эффективно: выдает наилучшие решения с правильной долей точности и почти всегда вытягивает выигрышный билет. Но сам факт, что система не является непогрешимой, открывается, например, в зрительных иллюзиях: мы можем увидеть треугольник там, где его нет, просто потому, что определенное сочетание линий обычно ассоциируется с треугольником. Систему можно обмануть при помощи «неверного направления» предварительного прогноза. Если мозг занят решением какой-то проблемы, он может пропустить информацию о том, что в это же время происходит другое событие, и совершить ошибку предсказания. Наше внимание к окружающему миру может быть очень избирательным, и иногда легко пропустить то, что находится прямо перед нами, но является совершенно неожиданным^34.

Иногда попытка срезать путь оборачивается более серьезными вещами. Шаблоны мозга, или его «схемы окружающей реальности», могут быть слишком общими, и из-за этого разные информационные блоки попадают в одну категорию, чтобы там подвергнуться обработке, сокращению и сортировке, особенно если информация приходит из окружающего мира. Человеческий мозг на самом деле горячий приверженец стереотипов, и иногда он слишком быстро принимает решения: на основании малого объема данных, твердых ожиданий, основанных на прошлом опыте, культурных норм или представлений об окружающем мире.

В статье психологов Лизы Фельдман Барретт и Джоли Вормвуд, опубликованной в «Нью-Йорк Таймс», описано явление «аффективного реализма»: ваши чувства и ожидания оказывают влияние на процесс предсказания и восприятия^35. Вы буквально видите вещи в ином свете. В качестве примера в статье приведены случаи расстрела безоружных людей полицейскими. Когда есть подозреваемый, сотрудники полиции могут неверно идентифицировать такой объект, как мобильный телефон или кошелек, и принимают их за оружие. Авторы статьи привели в пример результаты и другого исследования. Если вы видите лицо с нейтральным выражением, но подсознательно представляете себе сердитого человека, то лицо кажется не заслуживающим доверия, непривлекательным и более склонным к правонарушению. Таким образом, внешние данные и ожидания могут отвлекать нашу полезную в других ситуациях систему наведения. Стереотипы могут изменять наш взгляд на мир. И изменяют его.

Теперь появляются такие модели психических заболеваний или атипичного поведения, которые учитывают прогнозирующее кодирование. Я сама недавно провела исследование, чтобы проверить предположение об ошибках процесса, которые происходят в мозге пациентов, страдающих аутизмом, и вызывают у них большие проблемы. Такие люди не могут делать удовлетворительные предсказания, поэтому их жизнь полна предсказательных ошибок. Они не способны интуитивно понимать правила, и мир становится странным, запутанным и непредсказуемым местом, которое следует избегать любой ценой или же приручить неизменными, повторяющимися процедурами^36. Также очевидно, что система может без искажений проанализировать происходящее в окружающем мире, но может воспринять информацию слишком точно.

НАШЕ ВНИМАНИЕ ОЧЕНЬ ИЗБИРАТЕЛЬНО. БУДУЧИ УВЛЕЧЕННЫМИ ЗАДАЧЕЙ, МЫ ЛЕГКО ПРОПУСКАЕМ ТО, ЧТО НАХОДИТСЯ ПРЯМО ПЕРЕД НАМИ.

В 2016 году «Майкрософт» запустил чат-бота по имени Тая. Это виртуальный собеседник, который обучался онлайн на основании записей в Твиттере и вел «свободный и шутливый разговор»37. Через шестнадцать часов Таю пришлось выключить: она начала публиковать в твитах сообщения о том, что «люди – суперкрутые существа», и быстро превратилась в «дуру, сексистку и расистку» из-за многочисленных, полных предубеждений твитов, которые Тая использовала в качестве входной информации. Хотя некоторые ответы были просто имитацией, это стало доказательством того, что общие правила извлекаются из общих тем, и в результате получаются утверждения, которые никто никогда специально не высказывал, например «феминизм – это культ». Этому Тай «научилась», складывая вместе то, что она знала о культах, и все, что прочитала в твитах о феминизме.

Этот эксперимент был основан на системе под названием «глубокое обучение»38. Компьютеры запрограммированы так, чтобы извлекать закономерности из информации и «самообучаться» с целью получения более точного представления об окружающем мире. Это не просто программа для выполнения определенного задания. Принцип глубокого обучения лежит сегодня в основе любых компьютерных программ искусственного интеллекта, и его можно сравнить с современными моделями процессов обучения мозга. Но, как стало ясно из истории с бедной Тай, если такая программа получает информацию из сексистского, расистского или просто грубого мира, то предварительные прогнозы, определяющие оптимальное для нее поведение, будут точно такими же.

Пытаясь понять половые различия и роль взаимодействия мозга с окружающим миром, нейробиологи обнаружили, что одна из проблем связана с глубоким обучением. Если поступающие данные изначально носят пристрастный характер, то система выучит соответствующее правило. Если система пытается создать правило, связанное с изображением кухни, то она свяжет это изображение с женщиной, потому что именно такую ассоциацию найдет в окружающем мире^39. Когда программу просят закончить предложение «Мужчина – программист, а женщина…», она ответит: «домохозяйка». Подобным образом, в ответ на вопрос о бизнес-лидерах или руководителях высшего звена мы получим списки и изображения белых мужчин. В результате недавнего исследования обнаружили, что простой ввод речевых данных в систему, которая учится распознавать изображения, не только приведет к существенным гендерным предубеждениям, но даже многократно усилит их^40. Так, система, которая активно учится распознавать изображения «приготовления пищи», может, основываясь на обнаруженном в сети дисбалансе, считать это женской прерогативой в 68 % случаях, хотя на самом деле только 33 % женщин готовят чаще мужчин.

Ученые, которые «обучали» эту модель, искали другие примеры речи в интернете, чтобы ввести в программу. Они обнаружили, что 45 % слов и 37 % объектов несут в себе гендерные предубеждения в пропорции два к одному. Иными словами, в два раза вероятнее, что конкретное слово или объект будут связаны с одним гендером, чем с другим. Далее ученые показали, как ограничить модель, чтобы точнее указать на эти предубеждения. Они никак не прокомментировали ситуацию, хотя и назвали свою статью «Мужчины тоже любят ходить по магазинам».

Таким образом, в нашем представлении о мозге мы все больше учитываем тот факт, что способ общения мозга с окружающим миром очень сильно зависит от той информации, которую он извлекает, и тех правил, которые он создает для нас на основании полученной информации. Чтобы выдавать предварительные прогнозы, человеческий мозг действует как система «с глубоким обучением». Если же извлеченная информация носит оттенок предубеждения, возможно на основании каких-то стереотипов, то нетрудно догадаться, каким будет результат. Это все равно что слишком полагаться на неверно настроенный навигатор: можно оказаться на совершенно неподходящей дороге или пуститься в ненужный объезд (или вообще вернуться домой).

Важнее то, как мозг определяет способ нашей реакции на окружающий мир и как этот мир реагирует на нас. Мир сложнее, чем мы привыкли о нем думать. Различия мозга (и последствия этих различий) будут в равной степени определяться нашим жизненным опытом, генетическим кодом и гормональным маринадом. Поэтому для понимания этих различий (и их последствий) необходимо тщательно разобраться в том, что происходит как вне нашей головы, так и внутри нее.

ШАБЛОНЫ ПОВЕДЕНИЯ ПОМОГАЮТ ЭКОНОМИТЬ ЭНЕРГИЮ МОЗГА, НО ЧАСТО ИЗ-ЗА НИХ МЫ СЛИШКОМ БЫСТРО ПРИНИМАЕМ РЕШЕНИЯ – И ОШИБАЕМСЯ.

Двадцать первое столетие принесло еще одно важное направление исследований. Это те аспекты человеческого поведения, которые пытаются объяснить нейробиологи. Многие предположения об эволюции человеческого мозга основаны на появлении когнитивных навыков высокого уровня: речи, абстрактного мышления, планирования и выполнения сложных задач, а также вклада всех этих навыков в развитие вида Homo sapiens. Но внимание ученых все чаще привлекает идея о том, что успех нашего вида на самом деле основан на способности жить и работать сообща: мы распознаем невидимые социальные правила в выражении лиц и языке тела, которые понятны всем членам «общины»41. Нам нужно представлять себе, кто входит в нашу собственную группу и как стоит себя вести, чтобы быть в ней принятым. И, конечно, мы должны отличать тех, кто не входит в группу, понимая, почему так происходит. Да, мы должны читать мысли представителей своего вида, понимать их верования и намерения, надежды и желания. Нам необходимо понимать их точку зрения, предсказывать их поведение и настраивать свое собственное, чтобы помогать другим людям добиваться целей, а иногда и наоборот.

Вопрос, как и когда мы используем мозг, чтобы стать социальными существами, привел к образованию новой ветви когнитивной нейробиологии – науки о социальном познании. Конечно, появилась новая модель мозга – «социальный мозг»42. Специалисты в области социального познания изучают нейронные сети, которые лежат в основе нашего стремления присоединиться к социальным и культурным сетям, чтобы объяснить, как теснейшая связь мозга с этими сетями на самом деле определяет то, каким станет мозг.

Глава 6

Социальный мозг

Человеческий мозг предназначен для социального общения. Мы хотим все время оставаться на связи со своими друзьями и близкими. Нас интересует происходящее в умах других людей, это заложено в нашей природе. И ценности той группы, которую мы считаем своей, формируют нашу собственную личность.

Мэттью Д. Либерман^1

Если мы признаем, что изучение взаимодействия человека с перегруженным информацией окружающим миром – сложная задача, то изучение межличностных отношений – вообще неподъемная. Нам приходится не только справляться со своими собственными потребностями, представлениями и желаниями, но и предсказывать все то же самое у других людей. Причем часто на основании таинственных невысказанных правил. Нам нужно «отметить» свой список контактов, рассортировать окружение в соответствии с типами людей, ситуаций и событий, которые пойдут нам на пользу или во вред или даже вызовут приятное или неприятное ощущение. Человеческий мозг будет (автоматически и подсознательно) «ставить лайки» членам различных «групп своих», побуждая нас искать таких людей и проводить с ними время. В противном случае срабатывает «предупреждение об угрозе». Оно связано с теми, кто не считается членом нашей социальной сети, и запускает реакцию «избегания», которую очень трудно преодолеть. Наша социализация означает, что мы изначально готовы к заблуждениям, и в положительном, и в отрицательном смысле^2.

По этой причине нам требуется отчетливое ощущение самоидентификации: кто мы такие, как мы можем описать себя другим людям (или как мы заполняем свой профиль в социальных сетях). Это чувство принадлежности к любой из многочисленных социальных сетей. Существует также эмоционально окрашенный аспект. Нам нужна хорошая основа для поддержания самооценки, гордости за свои достоинства, которая усиливается от положительных реакций со стороны окружающих, вызывая в нас ощущение принадлежности. А любого рода удар по самооценке может вызвать целый каскад реакций, эмоций и поведения, которые могут повлиять на наше благополучие.

С момента появления на свет мы ищем информацию, которая помогает нашей социализации. Мы сосредоточиваем внимание на лицах, прислушиваемся к знакомым звукам и быстро отсортировываем известное от неизвестного. У нас даже может быть некое приложение «ах», которое гарантирует, что беззубая улыбка и нечленораздельное бульканье вызовет реципрокное поведение других людей (даже незнакомых, если мы совсем маленькие, но это быстро проходит, по мере того как мы учимся отличать своих от чужих). Человеческий мозг – исключительно проницаемый для такой социальной информации. Послания, которые мы впитываем, могут оказывать сильное влияние на наше поведение.

Мощная предсказательная сила мозга, которая управляет повседневными образами и звуками, помогает извлекать из окружающего мира необходимые правила поведения в социуме^3. Действительно, социальное поведение во многом обусловлено предсказанием. Мы вооружаемся сценариями, которые описывают правила для социальных ситуаций и делают их предсказуемыми, позволяя нам говорить и делать правильные вещи. В эти сценарии входят стереотипы – социальные ярлыки, которые позволяют нам быстро (и не обязательно точно) получать доступ к целому диапазону ожиданий в отношении того, как кто-то себя поведет, как он отреагирует на нас, будет он дружелюбным и открытым к общению или, наоборот, мрачным и неприветливым. Стереотипы, в свою очередь, могут встраиваться в ваше самоощущение – чего ждут от «такого человека, как я»? Если я мужчина или женщина, как мне себя вести, с кем (и во что) мне играть, кем я стану, когда вырасту, и кто захочет со мной работать?

ЕСЛИ ИЗУЧЕНИЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ С МИРОМ – СЛОЖНАЯ ЗАДАЧА, ТО ИЗУЧЕНИЕ МЕЖЛИЧНОСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ – ВООБЩЕ НЕПОДЪЕМНАЯ.

В этом столетии методы визуализации, о которых мы говорили ранее, используют для изучения социального мозга. Это сместило фокус внимания с отдельного мозга на взаимодействие между мозгом и окружающей средой и, естественно, между мозгом одного человека и мозгом другого^4. На начальном этапе визуализации мозга цель была в определении областей, вовлеченных в процессы познания: зрения, речи, чтения и решения проблем.

Но намного сложнее определить и нанести на карту те области мозга, которые участвуют в социальном познании, поскольку социальные задачи сложно воспроизвести в условиях ограниченного, шумного и вызывающего клаустрофобию пространства томографа. Однако специалисты этой области крайне изобретательны.

Если вы добровольно приняли участие в исследованиях мозга методами визуализации, это значит, что вы будете долго глазеть на бесконечное мельтешение черных и белых пятен или вращающиеся решетки, пытаясь не заснуть. Скука. В это время нейробиологи будут проверять на вас свои последние теории о гамма-активности зрительной коры^5. Задания, предназначенные для изучения социального мозга, намного интереснее. Возможно, вас попросят выбрать из таких прилагательных, как «неуклюжий», «хорошо организованный», «умный», «привлекательный» и «популярный», те, которые подходят именно вам, или вашему лучшему другу, или знаменитости, и даже Гарри Поттеру, – чтобы исследователи могли изучить, как мозг обрабатывает информацию о себе и других^6. Или вам могут показывать разные картинки, – вот человек ударил себе по пальцу молотком (чтобы посмотреть, как вы «разделяете чужую боль») – усложняя задачу и заставляя вас заранее оценить этого человека по шкале «надежности»7.

Результатом всего этого веселья под сканером будет построение карты тех областей, которые дублируют «социальный мозг», и соотнесение их с отдельными проявлениями социального поведения^8. Сеть социального мозга охватывает как более древние части человеческого мозга, так и самые новые. Древние, глубоко закопанные части включают области мозга, связанные с эмоциональными реакциями: с гневом, удовольствием, отвращением, а также с реакциями на угрозу или вознаграждение. Хотя «социальность» считается нашим новым и самым сложным видом поведения, она все равно основана на самых фундаментальных эмоциональных реакциях, которые можно сформулировать в терминах «притяжение» или «избегание».

Процесс «оценки» связан с деятельностью одной из самых старых частей мозга, миндалиной^9. Миндалина и правда похожа на миндальный орех, скрытый в глубине коры правого и левого полушарий. Она играет ключевую роль в восприятии и выражении эмоций. Что касается социальных навыков, считается, что миндалина помогает нам очень быстро обрабатывать эмоциональные выражения лиц, особенно угрожающих. Также эта структура «отмечает» членов группы как полезных (скажем, родителей или воспитателей)10. Вероятно, процесс «отмечания» относится и к посторонним людям, поскольку, как было обнаружено, миндалина активируется в присутствии людей другой расы.

В то же время одна из самых новых структур головного мозга, префронтальная кора, задействована в управлении такими абстрактными процессами, как самоанализ и самоидентификация. Это навигационная система, основанная на представлении о собственном «я», которая помогает выбрать, что для вас хорошо или плохо^11. Кроме того, префронтальная кора связана с процессами идентификации «других» – тех людей, которые принадлежат или не принадлежат к нашей социальной сети. Эта система связана с социальными навыками «чтения мыслей», понимания других людей, их мыслей и желаний. Все эти процессы распространяются на нашу память, где мы держим информацию о социальном окружении и социальных сетях, в том числе ту, которая помогает нам отличать членов нашей группы от посторонних.

Социальный мозг

Существует также тесная связь с системами, которые контролируют движения. Это нужно, чтобы управлять действиями и реакциями, связанными с социальным поведением, не совершать неприемлемых движений и подавлять неверные. Также частью навигации в социальном мире является понимание намерений, которые скрываются за действиями других людей^12. Когда мы совершаем ошибки, нам нужна обратная реакция, что-то вроде тормозной системы, которая поможет нам выйти на правильный курс.

Третья система в этой сети управляющих механизмов соединяет наши, временами опрометчивые структуры, контролирующие эмоции с высокоуровневой системой социальных входных-выходных сигналов. Подобно ограничителю скорости движения, эта система контролирует нашу деятельность и вмешивается, чтобы остановить нас перед совершением социально неприемлемых действий^13.

Собственная личность и общественная боль

Давайте теперь рассмотрим те части мозга, которые больше всего озабочены «личностью» человека – тем, что он чувствует, кем хочет (и не хочет) быть. Чтобы изучить эти части, специалисты по социальному познанию предлагают выбрать из списка прилагательных те, которые лучше всего описывают вашу личность. Или просят вспомнить что-то очень важное и ценное. Или описать эмоциональную реакцию на различные картинки (или же посмотреть на фотографию знаменитости и сказать, чем вы похожи на Рианну или Дэниела Крейга)14.

В процессе эволюции префронтальная кора образовалась последней. В ее средней части располагается структура (дефолтная система мозга), которая обычно активируется, когда мы размышляем о своей личности. Недавно проведенные исследования этих сетей позволили предположить, что процесс такого размышления постоянно «не завершен», и даже если считается, что мозг отдыхает (то есть не выполняет определенное задание), то сеть «личности» все равно активна. Словно наша антенна самоидентификации постоянно вращается и обновляет информацию о том, что происходит в нашей социальной системе «навигации в мире»15.

Оказывается, что мы не только строим подробный каталог собственных качеств, нам нужен обнадеживающий и приятный фактор соответствия. Конечно, есть люди, которые словно договариваются со своим социальным окружением и заявляют, что «я такой, какой есть, можете меня принимать или не принимать», не обращая внимания на социальные последствия. Однако для большинства из нас самооценка зависит от того, насколько мы «включены» в свою социальную группу. Удар по самооценке может вызвать сильную реакцию со стороны мозга. Изобретательные нейробиологи придумали, как это продемонстрировать.

Одним из популярных заданий в когнитивных исследованиях является «Сайберболл». Этот тест придумали Мэттью Либерман и Наоми Эйзенбергер в лаборатории социального познания при Университете Калифорнии в Лос-Анджелесе^16. Это онлайн-игра, в которой вы должны бросать мяч. Вам говорят, что вы один из трех участников, причем двое других представлены в виде мультяшных аватаров. Суть в том, что у вас троих сканируют мозг, пока вы играете в «Сайберболл» через интернет. Начинается игра, вы перебрасываете мяч друг другу. Но потом те двое перестают бросать вам мяч, и вы просто наблюдаете, как они развлекаются. Если вы ничем не отличаетесь от других участников экспериментов Либермана и Эйзенбергер, то это будет раздражать и/или огорчать вас – вы даже оцените свое состояние как «сильное огорчение» или «обиду».

Другое задание, ударяющее по самооценке, – игра в «первое впечатление»17. В паре с другим участником (подставным лицом) вас приглашают на оценочное интервью. Некоторые вопросы довольно личные, например «Чего вы боитесь больше всего?», «Какое ваше самое лучшее качество?». В это время вас сканируют и сообщают, что записи интервью просмотрит другой участник, чтобы сказать, какое впечатление вы на него произвели. Для оценки используется электронный экран с двадцатью четырьмя полями, на каждом из которых написано одно прилагательное: «раздражающий», «неуверенный», «чувствительный» или «добрый». Вы можете видеть, как партнер выставляет оценки, проводя курсором по кнопкам и выбирая ответ каждые 10 секунд. После каждого обратного ответа вашего партнера вы должны нажать одну из четырех кнопок, чтобы оценить свои ощущения от 1 (очень плохо) до 4 (очень хорошо). Однако экран с оценками вашего партнера на самом деле – это запись, содержащая сорок пять прилагательных: пятнадцать положительных («умный», «интересный»), пятнадцать нейтральных («практичный», «разговорчивый») и пятнадцать отрицательных («скучный», «поверхностный»). Эти прилагательные появляются на экране в произвольном порядке. Цель исследования – в определении реакции вашего мозга в тот момент, когда вы описываете свои лучшие качества, а курсор указывает на слово «скучный». Довольно жестокий тест, не так ли?

МЫ ПОСТОЯННО ДУМАЕМ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ В ОКРУЖАЮЩЕМ НАС ОБЩЕСТВЕ, ДАЖЕ КОГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО НИЧЕМ НЕ ЗАНИМАЕМСЯ И ОТДЫХАЕМ.

Специалисты по социальному познанию любят подчеркивать, что они держат руку на «культурном» пульсе, и для этого придумали тест, похожий на Тиндер и шоу «Большой брат». Эти сценарии заставят вас чувствовать себя еще хуже^18. Находящимся под сканером участникам показывают фотографии людей, которые якобы уже их оценили. Потом участников спрашивают, «нравятся или не нравятся», в свою очередь, им эти люди. После этого им сообщают о якобы выставленных партнером оценках и спрашивают, насколько оценка партнёра им приятна или неприятна. Максимальное социальное отторжение наблюдается в том случае, когда оценка «нравится» совпадает с «не нравится» от вашего невидимого партнера.

«Выбери большого брата» – более замысловатая версия задания на первое впечатление. Участника заставляют поверить, что его и еще двух других (невидимых) участников оценивали шесть судей. Судьи определяли, есть ли у участников нужные качества для прохождения следующего этапа («Теперь судья Дэвид оценивает вашу социальную привлекательность» или «Судья Сюзанна определит уровень вашей эмоциональной чувствительности»)19. Как вы (в отличие от участников) уже догадались, это ситуация, которая вызывает поведенческую реакцию и ответ мозга на оценку «лучший» или «худший» в отношении привлекательных для общества качеств.

Как же человеческий мозг реагирует, когда человека называют скучным, объявляют, что никто не хочет с ним играть, или «отклоняют» при сравнении с другими людьми? Ответ на этот вопрос получили ученые, которые придумали задание «Сайберболл». И этот результат вызвал волнения среди нейробиологов, специалистов по социальному познанию и даже людей в околонаучных кругах. Полученные данные дают основания сделать вывод о значении социальной боли для нас.

Похоже, здесь прослеживается параллель между тем, как человеческий мозг справляется с физической и социальной болью^20. Будто мало вам неприятных ощущений от ударов по самолюбию, теперь, во имя науки, вас бьют электрическим током или заставляют прикасаться к горячей пластине. Причем уровень стимула постоянно повышается. А после этого вас просят оценить степень боли в диапазоне от «обычного тепла» до «очень сильного жара».

Когда вы испытываете эти ощущения, в головном мозге активируются две области: передняя поясная кора и островок Рейля. Поясная кора относится к связующим структурам мозга и располагается между центрами управления эмоциями и новой корой, обладающей способностью к переработке информации. Ее окружает мозолистое тело, мост из волокон, соединяющих два полушария мозга (о чем мы говорили в Главе 1). Передняя часть находится сразу позади лобной коры, а задняя тянется до более древних центров управления эмоциями. В структурном плане это удобное расположение, чтобы соединять эмоциональные центры с лобной корой, системой эффективной обработки информации. Это значит, что передняя поясная кора (или ППК) является ключевым игроком в нашей социальной жизни.

Островок Рейля анатомически связан с ППК. Он расположен в пространстве длинной складки в боковой части мозга. Островок участвует в оценочных суждениях, в основном через связь с телесными ощущениями (помните – бурление в животе, учащенное сердцебиение, потные ладони). Это не лишено смысла, особенно когда экспериментатор говорит вам, что собирается увеличить тепловой стимул до уровня «очень сильного жара».

Время от времени появляются сообщения о том, что физическая боль активирует те же самые нейронные сети, что и боль социальная. Вы можете спросить: как это все соотносится с социализацией? Чаще всего, если вы взаимодействуете с другими людьми, это не предполагает получения электрических ударов или тепловых ожогов. Но создается впечатление, что вместе со стремлением к социализации мозг обеспечивает и мотивирующие механизмы. Избегание настоящей боли представляет собой самую мощную мотивацию в мире, которая заставляет нас совершать невозможное, лишь бы уйти от источника страдания. Тот факт, что отверженный обществом человек испытывает боль, которая образуется в тех же нейронных сетях, что участвуют в образовании физической боли, свидетельствует о важнейшем для человека стремлении к социализации. Если вас исключили из группы или посчитали скучным, вы испытали удар посильнее электрического тока.

Похоже, наше участие в социальных сетях настолько необходимо для выживания, что у нас есть механизм «социальной боли», который предупреждает нас о необходимости пересмотреть свое поведение, изменить планы, просто для того, чтобы снова присоединиться к существам своего вида.

Ваш социометр

Создается впечатление, что мы оснащены внутренним мерилом, или «социометром», который нужен для участия в социальной игре: примут ли нас другие члены предпочтительной социальной сети или скорее исключат из группы^21. Самооценка является мерой определения нашего социального успеха, и именно ее контролирует социометр. Если у вас выдался хороший день и вы получили много положительных откликов от окружающих, то ваша самооценка на высоте, а социометр – на отметке «полный». Когда все идет не так, ваша самооценка стремительно падает, а стрелка социометра дрожит в красной зоне. Желание удержать самооценку на высшей точке является одним из самых сильных, и это видно из реакций на самые обычные сценарии социального неприятия. Это значит, что структуры, отвечающие за «социальную боль», также могут быть частью мозговых механизмов, обеспечивающих социометр, – поэтому нам нужно подробнее рассмотреть ППК и ее активность.

Создается впечатление, что ППК похожа на светофор в нашей социальной системе. Социальный мозг должен гарантировать, что мы не всегда автоматически выдаем ответ, который обусловлен менее сдержанными нейронными схемами. Нам нужна своего рода регулирующая система, которая может заблокировать сверхэмоциональную реакцию и рассмотреть другие варианты, более подходящие нашим потребностям или потребностям других (более социально значимые). Иногда эта система должна выбрать правила во внешнем мире и даже разрешить конфликт.

Существует два типа заданий, которые придумали психологи-практики для того, чтобы показать, как мозг справляется с конфликтной информацией. Иногда это задание называют «go-no-go». Получив сигнал, вы должны нажать кнопку так быстро, как только возможно, но не нажимать ее, если придет другой сигнал^22. В своем исследовании я использовала одну онлайн-игру. Это было межгалактическое путешествие, в котором вы должны взорвать корабль, если на борт забирался чужак, и ничего не взрывать, если к вам пожаловал дружественный космонавт с другого корабля. Во время разработки этой игры мы испытывали ее на своих коллегах. И я искренне надеюсь, что специалистов по визуализации мозга в будущем не допустят к ядерной кнопке, иначе я не гарантирую существования вселенной!

Другая забавная игра называется «Эффект Струпа»23. Если слово «зеленый» написано зелеными чернилами и вас просят назвать цвет, вы отвечаете довольно быстро. Однако если слово «зеленый» написано красным, то вы здорово тормозите. Так измеряют эффект интерференции, который вызывается несовпадением различных типов обрабатываемой информации.

Похоже, что выявление подобных конфликтов происходит в ППК, которая действует в одной упряжке с частью лобных долей, связанной с нашей самоидентификацией, – медиальной префронтальной корой. Представьте, что вы собираетесь совершить что-то, чего с социальной точки зрения лучше не делать. (Я уверена, вы легко найдете пример). Вас остановит ППК (или не остановит!). Это перекликается с ролью ППК в качестве механизма когнитивного контроля, который меняет курс после выявления ошибки (оценка ошибки), или реагирует на запутанное сообщение из внешнего мира (контроль над конфликтами).

А что же наш островок Рейля? Как его способность регистрировать телесные ощущения связана с социальным поведением? Представляется, что островок отлично умеет отмечать положительные и отрицательные аспекты многих видов поведения. Как сказал один ученый, активность островка человеческого мозга связана с широким диапазоном активности, «от растяжения кишечника и оргазма до тяги к сигаретам и материнской любви, принятия решений и внезапного прозрения»24. (Вы можете сказать, что эти виды активности островка на самом деле антисоциальные, но, к счастью, социальная эволюция гарантирует, что система физического контроля обычно производит ответ, соответствующий социальной ситуации.)

Островок участвует в социальном поведении. В частности, он кодирует степень неуверенности или рискованности, и вы принимаете решение, почти буквально, на основании «внутреннего чувства»25. А вместе с ППК эти структуры определяют подходящие и неподходящие ситуации, которых стоит избегать. Если эмоции, связанные с островком, расцениваются как неприятные, то риск-негативное поведение, или предварительное предсказание «go-no-go», становится совершенно понятным.

Либерман и Эйзенбергер изучали степень, в которой ППК и островок участвуют в системе социометра^26. Они взяли задание на первое впечатление, описанное выше, измерили методом фМРТ реакции на описательные оценки невидимого партнера и одновременно заставили незадачливых участников оценить, какое чувство вызывает у них обратный ответ по шкале от 1 до 4. Оказалось, что чем сильнее активируются ППК и островок в этом задании, тем ниже самооценка участника.

Но есть ли что-то, что запускается самим заданием? Может ли наш мозговой социометр измерить «особую» самооценку, индивидуальные отличия в том чувстве, которое люди испытывают по отношению к себе? Эту проблему изучали японские ученые из Хиросимы на основании задания «Сайберболл»27. Сначала участников просили ответить, какое чувство вызывают у них такие утверждения, как «Временами я думаю, что я совершенно бесполезен» или «Мне кажется, что я достойный человек». Ученые разделили участников на две группы: с высокой и низкой самооценкой. Хотя в обеих группах наблюдалась обычная активация ППК и островка, когда участники выходили из игры, у людей с низкой самооценкой активация в ответ на остракизм была сильнее. Оказалось, что в мозге представителей группы с низкой самооценкой более выражены синаптические связи в префронтальной коре. Это дало возможность предположить, что дополнительный «удар по гордости» направляется в их систему самоидентификации.

С другой стороны, когда ученые применили в исследовании задание типа Тиндера, оказалось, что если вы получаете положительный обратный ответ, который вам нравится, то активность ППК снова усиливается, но теперь в сопровождении другой части мозга, стриатума^28. Эта часть мозга также входит в систему обработки вознаграждений. Есть мнение, что стриатум тесно связан с обратным ответом относительно ценности события. Если вам уже когда-то «понравился» человек, чье изображение показали вам под сканером, и если этот человек также покажет, что вы ему нравитесь, то ваш стриатум активируется. Кроме того, активность стриатума наблюдается, когда поступающий из внешнего мира сигнал воспринимается как предвосхищающий приятное событие. Например, скоро покажется привлекательное лицо. Стриатум также активируется, когда сигнал прочитывается неправильно и сначала появляется непривлекательное лицо. Это называется ошибкой предсказания вознаграждения и похоже на своего рода прогнозирующее кодирование, описанное в прошлой главе^29. Здесь также присутствует и социальный элемент. Стриатум будет активнее, если, скажем, вы выиграли приз в присутствии других людей. В том же духе вы, скорее всего, пожертвуете более крупную сумму на благотворительность, если за вами наблюдают другие люди, и это также сопровождается выраженной активностью стриатума.

Таким образом, мы получаем социометр, который состоит из целой сети. Ситуации с понижением самооценки приводят к активизации ППК, островка Райля и социометра. Повышение самооценки, связанное с деятельностью ППК и стриатума, вернет стрелку социометра в зеленую зону.

ПЕРЕДНЯЯ ПОЯСНАЯ КОРА – СВЕТОФОР В НАШЕЙ СИСТЕМЕ СОЦИАЛЬНОГО ВОСПРИЯТИЯ.

Негативное представление о себе не всегда связано с низкой «оценкой» социальных рангов. Создается впечатление, что она самогенерируется. Здесь ключевым фактором выступает социально-экономическое положение (СЭП), определяющее способности в навыках восприятия пространства и речи, а также некоторые формы памяти и обработки эмоций. Даже если принимать во внимание другие характеристики: IQ, гендер и расовую принадлежность^30. Этот эффект проявляется и в мозге, где сокращается размер областей, ответственных за память и распознавание эмоций. Возможно, что такие различия мозга отражают те аспекты мира, которые меняются в зависимости от социально-экономического положения. Сюда входят доступность образования, богатство языкового окружения, низкий доход, плохое питание и медицинское обслуживание. Теперь все эти факторы относятся к воздействию окружающего мира, которое изменяет мозг.

В 2007 году провели интересное исследование. Ученые обнаружили, что если человек считает свое социальное положение невысоким, то эта субъективная оценка оказывает влияние на его мозг^31. Участникам показывали изображение социальной лестницы, где на вершине было «наилучшее» положение (деньги, образование, карьера), а внизу «наихудшее». Затем каждый должен был отметить ту ступень на лестнице, где он находится. Оказалось, что размер ППК – той части, которая необходима для реализации эмоциональных и когнитивных навыков, – в большей степени зависит от субъективного восприятия участниками своего социально-экономического положения, чем от настоящего. Другими словами, ваше самоощущение в неофициальной иерархии отражается в этих областях вашего мозга.

Мы с коллегами провели исследование, и оказалось, что ваше собственное негативное представление о себе отражается в виде различий активности головного мозга^32. Мы подвергали участников «эмоциональным» сценариям вроде: «По почте приходит третье письмо подряд с отказом в приеме на работу». Потом просили каждого представить свою реакцию в духе самокритики («Ничего удивительного, я знал, что у меня нет шансов. Я неудачник») или самоуспокоения («Ничего удивительного, конкуренция чудовищная. В этом случае всегда шансов мало»). Самокритика связана с более выраженной активностью ППК, а самоуспокоение проявляется в лобных долях мозга.

Таким образом, ППК не всегда беспристрастный посредник в делах социального мозга. И по крайней мере у некоторых необоснованно низкие показания социометра связанны именно с активностью ППК.

Мы или они

Так же, как ваше «самоощущение» можно измерить под сканером, можно оценить и ощущение «других» – при помощи тех же заданий, прилагательных или историй. Только теперь ученые спрашивают, что нравится другому человеку (а не нам) и что он собирается сделать^33. Ключевая фигура в этой деятельности – медиальная префронтальная кора, в которой происходит тонкая социальная обработка. А еще ученые обнаружили, что суждения о себе и суждения о других активируют немного разные области медиальной префронтальной коры. То есть эта важнейшая часть социализации обеспечивается тонко настроенной нейронной сетью (а не отдельной частью), которая гарантирует, что мы постоянно получаем обратную связь о себе и о совпадении с окружающими нас людьми.

Учитывая, что принадлежность к группе необходима для нашего выживания и прогресса в эволюционном смысле, очевидно, что мы хорошо научились распознавать, кто входит в тесный круг. А также делать все для выживания этого круга. Оказывается, человек и его мозг – это закоренелые классификаторы, и у них есть миллионы способов распределения себя и других по группам: возрасту, этнической принадлежности, приверженности футбольной команде, социальному статусу и, конечно, гендеру^34. И это не просто навешивание ярлыков. Категории «мы» и «они» могут изменять все на свете социальные процессы. Предварительный прогноз, который делает мозг, отражает то, что кажется самым важным аспектом нашего социального поведения – отделение группы своих от группы чужих.

В одном исследовании обнаружили, что, если вы просто распределите людей в произвольном порядке на группы «синих» и «желтых», а потом предоставите им возможность выделить деньги членам своей или чужой группы, то нейронная сеть самоидентификации активируется сильнее при распределении денег в своей группе^35. В лаборатории Джеймса Риллинга в Атланте провели такое исследование: людей распределяли в команду «красных» или «черных» на основании фальшивого личностного теста. Здесь тоже оказалось, что мозг работает по-разному в зависимости от того, играете ли вы в командную игру со своей группой или с чужой^36.

Области мозга, которые активируются во время выполнения заданий на распределение по группам, частично пересекаются с теми, которые активируются в ответ на самоопределение и идентификацию других, особенно в медиальной префронтальной коре. Поэтому группа, к которой мы принадлежим, тесно связана с нашей личной идентичностью. Иными словами, восприятие группы нами и другими людьми очень тесно переплетается с нашим собственным представлением о себе.

Но нам нужно нечто большее, чем система распознавания других, если мы собираемся вступать с ними в социальные взаимодействия. Как индивидуум, вы прекрасно знаете, о чем думаете, что знаете о ситуации, в которой находитесь, и что собираетесь сегодня делать. Это называется пониманием собственного «ментального статуса». Понимание того, что думают другие люди или что они планируют делать, – более сложный и фундаментальный процесс. Нужно, чтобы вы как-то проникли в голову другого человека и научились «читать его мысли». Проще говоря, вам нужно то, что называется «пониманием чужого сознания»37.

В исследованиях с использованием визуализации участникам нужно наблюдать за другими людьми, чтобы рассказать, что они делают: смотрят мультфильмы или рассказывают анекдоты. Или они должны предсказать действия другого человека в игре «камень-ножницы-бумага». Оказалось, что все эти задания активируют обе «социальные» части мозга: медиальную префронтальную кору и ППК^38. Обе эти части связаны с височно-теменным узлом (или ВТУ). Есть мнение, что именно эта область участвует в понимании и декодировании движений других людей, словно «детектор преднамеренности».

Предполагается также, что частью наших социальных навыков является встроенная «зеркальная система» мозга. Если вы видите, как кто-то берет ложку со стола, в вашем мозге активируются те же области, которые становятся активными, когда вы сами это делаете^39. Есть предположение, что тот же процесс запускается, если вы интерпретируете эмоции других людей по выражению лица или другим невербальным признакам. Наше внутреннее отражение движений мышц лица, которые связаны с радостью или печалью, помогают нам «понимать», что чувствует другой человек^40.

Изначально эта способность считалась основой эмпатии, но теперь ее относят скорее к расшифровке чувств других людей в противоположность их «эмоциональной окраске». Можно сказать, что этот процесс больше похож на «я понимаю, почему ты так думаешь», чем на «я разделяю твою боль»41. Для понимания социальных сценариев нужны высокие когнитивные навыки, которые также нужны для понимания эмоций других людей. Тогда этот процесс действительно будет социальным.

«Зеркальная система» помогает нам имитировать действия других людей. Она необходима, чтобы мы понимали, почему люди что-то делают и что они при этом чувствуют. Для подтверждения существования «зеркальной системы», провели исследования, которые показали сходство между закономерностями активизации мозга в момент, когда вы испытываете различные эмоции и когда наблюдаете те же эмоции у других людей^42. В настоящее время любая модель социального мозга включает в себя подобную систему.

На чем же основана эта система? В частности, на работе височно-теменного узла. Благодаря этой структуре мы понимаем, какие намерения имеет другой человек. Например, кто-то бежит ко мне – он несет мне угрозу? Или я просто стою под навесом, а он бежит, потому что начался ливень? Пока вы пытаетесь разобраться, активируются части вашей двигательной и префронтальной коры. Похоже, в результате активации передней части островка, ППК и, опять-таки, частей лобных долей, мы можем расшифровать эмоции другого человека.

Таким образом, у нас есть довольно сложная система социального радара, которая декодирует сигналы, полученные извне, обновляет информацию о проявлениях нашей личности и личности других людей, разворачивает и интерпретирует социальные сценарии, в которых мы участвуем.

Стереотипы

Информация, которую постоянно просеивает наш социальный мозг, не всегда представляет собой подробную характеристику каждого человека или ситуации. На самом деле, это очень примерный набросок «человека, подобного мне» или «людей, похожих на кого-то другого». Таким образом, информация, которую улавливает социальный навигатор, может быть не совсем точной и даже иногда дезориентирующей. Добро пожаловать в мир стереотипов и предубеждений.

Оксфордский словарь определяет стереотип как «представление о каком-то человеке или предмете, которое закрепилось благодаря широкому распространению». Здесь предполагается, что каждый представитель определенной группы обладает характеристиками, которые считаются типичными для этой группы. Часто это отрицательные характеристики: шотландцы – с увесистыми кулаками, профессора – рассеянные, блондинки – с пустыми головами. Иногда стереотипы связаны с особыми способностями ли отсутствием таковых. Женщины не могут заниматься математикой и читать карты, мужчины не плачут и не спрашивают дорогу.

Насколько тесна связь между активностью социального мозга и стереотипами, которые, хотим мы или нет, с легкостью получаем из окружающего мира? Как глубоко проникает этот тип информации в самое основание нашей самоидентификации, взаимодействия с членами своей группы и вообще во все отношения, в которых мы участвуем?

Доказано, что в мозге протекают процессы социальной категоризации, которые связаны со стереотипами. Они отличаются от процессов обработки более общих семантических знаний. В одном из экспериментов участников изучали методом фМРТ и просили выполнить задание на семантические знания^43. Участникам показывали «характеристики», например «смотрит романтические комедии», «имеет шесть струн», «растет в пустыне» или «потребляет больше пива». Потом просили соотнести эти характеристики с одной из двух «социальных» категорий: «мужчина» или «женщина», «мичиганец» или «висконсинец», «подросток» или «вкладчик банка», «сумоист» или «учитель математики» (представляете, как веселились ученые) – или «несоциальных» категорий: «скрипач» или «гитарист», «торнадо» или «ураган», «лайм» или черника». Ученые пытались понять, обрабатывается ли информация, которая относится к несоциальным категориям, теми же областями мозга, что и данные социального характера.

МОЗГ – ЗАКОРЕНЕЛЫЙ КЛАССИФИКАТОР, У КОТОРОГО МИЛЛИОНЫ СПОСОБОВ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ СЕБЯ И ДРУГИХ ПО ГРУППАМ: ВОЗРАСТУ, ЭТНИЧЕСКОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ, ПРИВЕРЖЕННОСТИ ФУТБОЛЬНОЙ КОМАНДЕ, СОЦИАЛЬНОМУ СТАТУСУ, ГЕНДЕРУ.

Когда участники выбирали, у какого инструмента шесть струн – гитары или скрипки, то такой выбор активировал стандартные области, отвечающие за речь и память, в височных и лобных долях. Эти же области включались при работе с социальными категориями, но обнаружилась дополнительная обработка. Выбор в социальной категории для висконсинца, между «четвероногий» и «краснеет, когда выпьет» активировал области, которые обычно задействованы в заданиях на понимание чужого сознания: медиальную префронтальную кору, ВТУ и миндалину, занятую оценкой себя и других людей. То есть, хотя некоторые аспекты социальной информации хранятся в базе для «нейтральных» знаний, они обрабатываются отдельно. Они «отмечаются» как ожидаемые от членов определенной категории, вне зависимости от положительной или отрицательной оценки, согласованности или несогласованности со стандартами группы «своих» и того, как это соотносится с нашей самоидентификацией.

Последствия установок могут менять структуру и функции мозга. Когда пересекаются стереотипы и представления о самом себе, когнитивные процессы также пересекаются с деятельностью социального мозга. Если мы оцениваем себя по членству в группе, с которой связаны негативные стереотипы, то активация этого конкретного факта может вызвать эффекты самосбывающегося пророчества или угрозы подтверждения стереотипа, о которых мы говорили в Главе 3.

Угроза подтверждения стереотипа действует на каждого индивидуально, но она направлена и на социальную идентификацию человека, поскольку это означает, что ваша социальная категория оценивается негативно другими людьми^44. Предполагается, что люди сталкиваются с угрозой подтверждения стереотипа, когда начинают слишком много думать о вставших перед ними проблемах. Они тратят много когнитивных ресурсов на самопроверку и выявление ошибок и в дополнение страдают от стресса, поскольку думают, что их осуждают другие люди^45. Визуализация мозга показывает, что у угрозы подтверждения стереотипа есть определенная локализация в нервной системе. Она связана с областями мозга, которые занимаются обработкой социальной и эмоциональной информации (в том числе ППК), но не с теми, которые лучше всего подходят для выполнения задания^46.

Мериджейн Врага, которая работает в области когнитивной нейробиологии в Колледже Смита (США), в экспериментах подтвердила эффекты угрозы подтверждения стереотипа под его же влиянием^47. Она придумала свою версию задания на мысленное вращение. Участники должны были либо мысленно вращать фигуру так, чтобы она совпала с другой фигурой (задание на вращение), либо представлять себя поворачивающимся на месте так, чтобы попасть в нужное положение (задание на самовращение). Потом участникам нужно решить, какие закономерности они видят. Мужчины показали лучшие результаты в задании на вращение объекта, а женщины – на самовращение, для выполнения которого нужно уметь представлять ситуацию с точки зрения других людей. Врага сообщила, что в «нейтральной» версии задания женщины, в среднем, показывали худшие результаты, чем мужчины. Но если женщинам говорили о том, что в этом задании представительницы их пола преуспевают, все различия исчезали. Это называется эффектом подъема под влиянием стереотипа. Подобным образом, если мужчинам сообщали, что задание сложное для их пола, они делали намного больше ошибок.

Через какое-то время Врага повторила исследование с использованием фМРТ и пригласила три группы женщин^48. Те из них, которым сообщали об успехах женщин в задании (положительное сообщение), справлялись намного лучше тех, кому говорили о больших трудностях (отрицательное сообщение). Последние выполняли задание гораздо хуже тех, которым ничего не говорили (нейтральное сообщение). Все это отражалось и в закономерностях активации мозга. У тех участниц, которые получили положительное послание и справились лучше всех, наблюдалась активация в областях мозга, где происходит обработка зрительно-пространственной информации. В группе, получившей негативное сообщение и провалившей задание, активация наблюдалась в областях, связанных с обработкой ошибок (старая добрая ППК). Можно предположить, что угроза подтверждения стереотипа усложняет задание: активируется система «оценки ошибок», тревога возбуждает систему управления эмоциями, и на внимание просто не хватает ресурсов. Интересно, что мы можем проследить изменения в мозге, связанные с усвоением стереотипа, и даже показать, как реагирует мозг, если наблюдается несовпадение между ожиданиями (из-за стереотипа) и реальностью. Ученые из Университетского колледжа Лондона, Хьюго Спайерс и его коллеги, провели такой эксперимент. Участникам представили информацию о выдуманных группах. Некоторые группы были хорошими («мальчики дарят мамам цветы»), другие плохие («крадут спиртное в магазине»)49. Характеристики жестко закрепляли за каждой группой, и в результате одна группа накопила больше положительных отзывов, а другая – отрицательных. Так ученые наблюдали, как возникают негативные и позитивные стереотипы о «плохих» и «хороших» мальчиках.

Как мы уже говорили, банк памяти, где хранятся социальные стереотипы, связан с работой височных долей. Эта область мозга отвечает за память и некоторые аспекты речи. Если вас спросят, кто получит больше удовольствия от романтической комедии, мужчина или женщина, или к представителям какой расы, черной или белой, относится определение «атлетический», то активизируются височные доли. Оказывается, что человеческий мозг уделяет гораздо больше внимания негативным вещам, например, когда создает впечатление о группе. Отрицательные характеристики магазинных воришек вызывают более выраженную активность головного мозга.

В соответствии с моделью мозга, которая помогает сопоставлять жизненные события с помощью шаблонов, если к описанию социальной группы добавляется неожиданная характеристика, то следует мощная реакция от мозга. Она намного сильнее, когда информация противоречит негативному стереотипу – например, плохой мальчик дарит цветы матери. Нейронная сеть, которая мощно реагирует на «ошибку предсказания», находится в лобных долях, той части социального мозга, которая становится активной при обновлении впечатления о поведении других людей.

Таким образом, человеческий мозг не просто изменяется под влиянием информации, поступающей из внешнего мира. Мозг именно впитывает и отражает представления и ожидания о тех, кто нас окружает.

Мы видели, как мозг делает предсказания и создает закономерности, которые помогают нам ориентироваться во внешнем мире. И точно так же мозг использует социальную информацию, которая проникает из внешнего мира, чтобы создавать социальные шаблоны, определяющие ожидания не только от других людей, но и от себя самих. Стереотипы меняют мозг и, как мы еще увидим, представляют собой чрезвычайно мощную силу, определяющую ожидаемый результат нашего поведения и мозга.

То есть у нас есть сложные нейронные сети, благодаря которым мы стали социальными существами и занимаем свое место в обществе. Все это кажется необходимым для нашего выживания: постоянное участие в «социальных играх», анализ происходящего вокруг, изучение и пересмотр социальных правил этих игр. Человеческий мозг постоянно избегает ситуаций социального отторжения и ищет подтверждения правильности действий, стремясь быть принятым в обществе. И эта деятельность может использовать больше ресурсов, чем другие «когнитивные» занятия.

УГРОЗА ПОДТВЕРЖДЕНИЯ СТЕРЕОТИПА ТРАТИТ СЛИШКОМ МНОГО КОГНИТИВНЫХ РЕСУРСОВ НА САМОПРОВЕРКУ И ПЕРЕЖИВАНИЯ ИЗ-ЗА МЫСЛЕЙ О ТОМ, ЧТО О ВАС ПОДУМАЮТ ЛЮДИ.

Считается, что именно такие мощные нейронные сети социального мозга определяют эволюционный успех человечества. Благодаря им мы способны к сотрудничеству, умеем менять поведение в соответствии с социальными нормами группы и развиваем самоидентификацию, которая соответствует окружающему нас миру^50. Но в этом есть и кое-что неприятное: наше представление о правилах социализации, определяющих место в мире, может основываться на пристрастной информации, которая больше не подходят для этой цели (если вообще когда-то подходила). Посмотрите, какие разные правила установлены для девочек и мальчиков, мужчин и женщин, и поймете, что это эволюционное преимущество не относится в равной степени к представителям обоих полов.

Но когда же все это начинается? Нам хорошо известно, что ранние годы жизни – это время огромной пластичности мозга, время закрепления необходимых навыков, которые должны приобрести беспомощные человеческие существа^51. В мозге младенца с момента рождения (и даже раньше) происходят удивительные физические изменения, которые связаны с образованием большого количества нервных путей, намного большего, чем детям понадобится в дальнейшей жизни. Основные навыки выживания приобретаются очень быстро. Нам известно, что младенцы вскоре после рождения уже воспринимают сенсорную и тактильную информацию из окружающего мира и начинают активно двигаться. Эти кажущиеся беззащитными при рождении человечки на самом деле очень сложные существа, жадные до правил губки, которые со всей пластичностью, гибкостью и изменчивостью своего мозга сосредоточены на изучении правил социализации в окружающем мире.

Часть третья

Глава 7

Малыш и мозг: начинаем с начала

(или даже еще раньше)

Вначале на развитие девочки и ее мозга оказывают влияние детские игрушки. Потом на сцену выходят отношения и ожидания учителей в начальной школе (и родителей – как бы они ни пытались, все равно с младенцами-девочками связаны иные надежды и представления, чем с мальчиками). Потом происходит постепенное осознание гендера и знакомство с гендерными стереотипами: от ролевых моделей, влияния сверстников и изменений мозга в подростковом возрасте до выбора образования и профессии, карьеры и/или материнства. И этот долгий путь отличается от пути развития мальчика и его мозга.

Когда вы смотрите через стеклянную дверь в палату для новорожденных, то вряд ли сможете узнать в свертках нейтральных цветов, кто из младенцев девочки, а кто мальчики. Хотя говорят, что уже через несколько дней различие очевидно. Позвякивающие, крутящиеся мобили над кроваткой и прикованный к ним взгляд укажет на мальчика. А если гукающий младенец внимательно рассматривает ваше лицо, можно смело называть его девочкой^1. Но здесь не все так просто. В любом случае, несмотря на то, что говорят специалисты по мозгу, различия поведения ничего не говорят о том, какой мозг скрывается за ними. Если мы действительно объявляем о различиях мозга у мальчиков и девочек, может быть, нам стоит просто посмотреть на этот самый мозг?

Благодаря современным технологиям теперь мы намного лучше представляем мозг новорожденного ребенка и даже мозг еще не рожденного человеческого существа. Психология развития тоже снабдила нас новыми моделями взаимоотношений между мозгом младенца, окружающим их миром и поведением. Все это помогает нам увидеть восхитительное чудо – младенца и его мозг. Но здесь мы слышим тревожный звоночек, и он предупреждает о мире, в который попали эти маленькие «мозговые губки».

Окно в мозг младенца

Мы только недавно получили возможность заглянуть в мозг новорожденного младенца – раньше мы, как правило, наблюдали недоношенных малышей, умерших до рождения или во время родов. Но теперь мы можем использовать новые методики визуализации мозга, чтобы изучить структуры миниатюрного мозга самых маленьких, рожденных в срок без патологии. Самое интересное, что мы можем рассмотреть даже формирование синаптических связей и нервных путей. И мы имеем право задать вопрос на миллион долларов: отличается ли мозг новорожденной девочки от мозга младенца-мальчика?

Здесь следует подчеркнуть, что визуализация мозга новорожденных представляет собой одну из самых сложных задач, которые стоят перед нейробиологами. Если вы прочитаете любую статью по нейровизуализации, то встретите такие примечания: «данные утрачены из-за избыточного движения», «данные участника исключили, потому что он не смог выполнить задание» или «неполные данные». Это значит, что добровольно согласившаяся на исследование морская свинка не смогла усидеть на месте, заснула, забыла про задание на самой его середине или нажала кнопку «остановите эксперимент», потому что переоценила вместимость своего мочевого пузыря. Теперь представьте, насколько сложнее работать с малышами. Каждый сеанс исследования почти всегда начинается с акклиматизации, когда ученые показывают своим крохотным участникам (и их взрослым сопровождающим), какие приключения им предстоят. Все это сопровождается посещениями центра визуализации и прослушиванием записанных звуков работающего сканера, чтобы ребенок к нему привык. Расписание экспериментов составляют так, чтобы они совпали со временем сна или бодрствования, в зависимости от интересующих ученых когнитивных функций. Большая проблема связана с движением внутри сканера, а малыши известны своей антинаучной подвижностью.

Метод спектроскопии в ближней инфракрасной области (БИК-спектроскопия) считается многообещающим для изучения мозга новорожденных^2. Этот метод основан на том же принципе, что и фМРТ, – измерении уровня кровообращения в активных частях мозга. Устройства для БИК-спектроскопии замеряют кровообращение с помощью света. Свет по-разному отражается от кровеносных сосудов, в зависимости от уровня насыщения крови кислородом. Чтобы это измерить, на шлеме закрепляется набор источников света, инфракрасный свет проникает через кости черепа на поверхность мозга, а детекторы в шлеме измеряют отраженный свет. Изменение уровней кислорода в крови рассчитывается по длинам волн отраженного света. Это позволяет намного эффективнее изучать функции мозга и соотносить их с поведением. В результате мы получаем совершенно новое представление о младенцах и их поразительном мозге.

С момента зачатия мозг младенца растет с потрясающей скоростью. Даже маститые нейробиологи не боятся использовать характеристики вроде «восхитительный» и «отлаженный», и цитировать ошеломляющую статистику: до рождения в мозге образуется 250 тысяч нервных клеток в минуту и 700 новых связей между ними в секунду^3. Самый активный рост клеток заканчивается к концу второго триместра – довольно многое еще произойдет к концу внутриутробного развития и даже после, но большинство строительных блоков уже будет на месте в момент рождения. Мы знаем, что в третьем триместре нервные пути уже проложены, поскольку наблюдается увеличение количества белого вещества, связующего звенья мозга^4. Удивительно, что благодаря развитию методов визуализации мозга мы можем наблюдать появление первых нейронных сетей в крошечном мозге, пока ребенок еще растет в утробе матери^5. Итак, мы знаем, что младенцы «готовы» к будущей жизни еще до рождения.

Мозг маленького человечка при рождении весит около 350 грамм, это примерно треть массы мозга взрослого (1300–1400 грамм). Более точным параметром измерения мозга считается его объем, который у новорожденного примерно тридцать четыре кубических сантиметра, так же треть взрослого объема. Обычно у младенцев-мальчиков мозг крупнее, но это различие исчезает, потому что у мальчиков больше и масса тела при рождении. Площадь поверхности мозга составляет около 300 квадратных сантиметров, с учетом неровностей ландшафта из-за «упаковки» мозга в черепную коробку. При этом ландшафт мозга младенцев и взрослых обладает удивительным сходством^6.

Когда младенец появляется на свет, его быстрый рост продолжается. Сначала скорость составляет примерно 1 % в день, через первые 3 месяца она постепенно замедляется до 0,5 % в день. Но к этому времени размер мозга увеличивается почти в два раза. Не весь мозг растет с одинаковой скоростью: самые быстрые изменения наблюдается в фундаментальных структурах, которые контролируют зрение и движение. За первые три месяца мозжечок, который управляет движениями, увеличивается вдвое, в отличие от гиппокампа, важнейшего звена в схеме памяти, который увеличивается только на 50 процентов (наверное, поэтому никто не помнит, как учился ходить)7.

К шести годам мозг ребенка вырастает почти до девяноста процентов размера мозга взрослого человека, в отличие от его тела, которому еще расти и расти. Рост серого вещества связан с огромным скачком в развитии дендритов, приемников входных сигналов нервных клеток, и с увеличением количества синапсов, или мест соединений отростков нервных клеток. В мозге малышей почти в два раза больше синаптических соединений, чем в мозге взрослых. Это объясняет энтузиазм развивающегося мозга к связям всего на свете^8. А уже в детском и подростковом возрасте происходит постепенное «прореживание» нейронных связей, пока их количество не достигает уровня взрослого мозга.

Несмотря на быстрый рост, связи так же быстро и распадаются, «убирая» лишние. И наконец, после этого нейронные сети стабилизируются и покрываются миелином – белым жироподобным веществом, которое нарастает вокруг нервных волокон и повышает скорость передачи нервного импульса.

ЕЩЕ ДО РОЖДЕНИЯ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ МОЗГЕ ОБРАЗУЕТСЯ 250 000 НЕРВНЫХ КЛЕТОК В МИНУТУ И 700 НОВЫХ СВЯЗЕЙ МЕЖДУ НИМИ В СЕКУНДУ.

Ранее считалось, что ошеломляющая скорость роста обусловлена исключительно образованием связей между нервными клетками. В отличие от всех других типов клеток нашего организма, нервные считались невосстановимыми. Раньше думали, что вы получаете полный набор связей с самого рождения, потом образуются синаптические связи, которые постепенно оптимизируются, а любая утрата клеток в результате несчастного случая или старения является невосполнимой и окончательной. Поэтому мозг считали жестко фиксированным органом: если все строительные блоки уже находятся на своем месте в момент рождения, то, возможно, на них как-то и воздействует окружающий мир, но большая часть свойств определяется тем, что мы уже имели до появления на свет. «Ограничения, установленные биологией» – эти слова часто приводились в пример во время обсуждения различий мозга.

Однако у новорожденных не просто такое же число нейронов, что и у взрослых. Известно, что общее количество нейронов в коре мозга младенца увеличивается почти на 30 % в первые три месяца его жизни^9. Известно, что мы, взрослые, можем вырастить новые клетки мозга, и мы их выращиваем, хотя в намного меньшем объеме, чем в начале жизни^10. Этот процесс называется нейрогенезом. Учитывая его значение для восстановления после болезни или травмы (или вообще в свете предстоящего старения), этот процесс интенсивно изучают^11.

И все же основной рост мозга происходит за счет роста синаптических связей, особенно в первые два года жизни. Сначала образуются местные связи в пределах одной области, подобно сети улиц в небольшой деревне, а потом сети становятся более обширными и соединяют отдаленные структуры^12. Окружность головы младенца увеличивается, в среднем на 14 сантиметров в первые два года жизни, что соответствует взрывообразному росту белого вещества^13. Сначала созревают основные сенсорные и двигательные функции. Затем – нейронные сети областей, которые отвечают за когнитивные навыки более высокого уровня, и это занимает намного больше времени (процесс заканчивается только к совершеннолетию и имеет свои особенности в подростковом возрасте)14. Однако даже эта внешне примитивная система обрабатывает довольно сложную информацию, что приводит к проявлению неожиданно сложных видов поведения.

Все эти грандиозные изменения мозга и порядок их наступления происходят абсолютно у всех человеческих младенцев. Однако, как и для большинства биологических процессов, здесь существуют индивидуальные различия в величине изменений и времени их наступления. У одних малышей мозг растет быстрее, другие получают «конечный продукт» (или достигают конечной точки развития) позже остальных. Последствия этого изучает нейробиология развития, и именно эта наука отвечает на многочисленные вопросы. Как различия в развитии влияют на дальнейшее поведение? Можем ли мы определить различия взрослых, изучая детский мозг? Если можем, означает ли это предопределенность и врожденность различий? Какие факторы оказывают влияние на ранних этапах развития и являются самыми важными?

Голубой мозг, розовый мозг?

В полном соответствии с историей исследования мозга первый вопрос, который задали ученые, получив данные о мозге младенцев, был про различия девочек и мальчиков. Когда визуализация только появилась, ответить на вопрос было непросто, потому что в исследованиях участвовало слишком мало младенцев, чтобы можно было сделать статистически значимые выводы. Однако с помощью новых методик сканирования мозга мы стали приближаться к ответам, хотя и довольно неоднозначным. К этому моменту вы уже поняли, что мы поставили под сомнение подход, основанный на «охоте за различиями». Но одно из самых базовых предположений во всех «обвинениях мозга» заключается в том, что мозг женщины отличается от мозга мужчины, потому что они развиваются по-разному, различия запрограммированны и очевидны. Поэтому давайте изучим доказательства в поддержку этого заявления.

Как часто случается в этой области, различия обнаруживаются (или не обнаруживаются) в зависимости от того, какой параметр вы измеряете. Например, при рождении в объеме мозга мальчиков и девочек различий не было^15. С другой стороны, исследователи из лаборатории изучения мозга при Университете Пенсильвании завили, что «в мозге новорожденных обнаружен половой диморфизм». В одной из статей эти ученые пишут, что у младенцев мужского пола на 10 % больше серого вещества и на 6 % – белого, если сравнивать их с младенцами-девочками. Хотя эта разница сильно сокращается, если учитывать объем мозга (который у мальчиков больше),16 и совсем исчезает, если как следует пересчитать данные^17.

Даже если мозг девочек и мальчиков начинает развиваться одинаково, существует весомое доказательство, что у мальчиков мозг растет быстрее (примерно на 200 кубических миллиметров в день). Этот рост занимает больше времени, и в результате получается мозг большего размера. Объем мозга мальчиков достигает максимума примерно в 14,5 года, девочек – примерно в 11,5 года. В среднем мозг мальчиков на 9 % больше мозга девочек. Кроме того, максимум развития серого и белого вещества у девочек наступает раньше (не забывайте, что после мощного роста серого вещества его объем начинает уменьшаться в результате процесса сокращения избыточных связей). Однако если учесть поправку на общий объем, то различий не остается. Хотя авторы статьи объясняют это так:

Нельзя считать общий объем мозга характеристикой, связанной с преимуществами или недостатками. Измеренные макроструктуры могут не отражать половой диморфизм функционально значимых факторов, например синаптических связей и плотности распределения рецепторов. Это подчеркивает исключительная вариабельность и объема мозга, и путей индивидуального развития, которая наблюдается в этой, тщательно отобранной группе здоровых детей. У детей одного возраста, которые нормально растут и развиваются, могут наблюдаться 50-процентные различия в объеме мозга, и поэтому необходимо очень осторожно интерпретировать функциональное значение абсолютного объема мозга^18.

Очевидно, что приверженцы раздельного обучения мальчиков и девочек пропустили это заявление и считают, что детям нужно учиться по разным программам, принимая во внимание разный размер мозга (то есть учить четырнадцатилетних мальчиков тем же вещам, что и десятилетних девочек)19. Что это, отзвук полного непонимания значения размера мозга, истоком которого послужил пресловутый недостаток «ста сорока граммов», обнаруженный в девятнадцатом столетии?

А что насчет различий правого и левого полушарий в мозге новорожденных мальчиков и девочек? Если мы утверждаем, что у мужчин и женщин различаются, скажем, языковые и пространственные навыки, то можем ли мы найти эти различия на раннем этапе развития? Существуют данные о различиях структур правого и левого полушария у всех младенцев при рождении, и обычно они касаются объема: некоторые важные структуры больше с левой стороны, чем с правой^20. Интересно отметить, что у старших детей и взрослых это различие меняется на противоположное, а следовательно, структуры меняются со временем. Возможно, по мере приобретения навыков и/или в результате жизненного опыта.

Несмотря на то что в целом принято говорить о существовании общей асимметрии головного мозга с рождения, существование половых различий является спорным вопросом. И ответ снова зависит от того, что мы измеряем. В 2007 году ученые из лаборатории Гилмора, измерявшие объем мозга, сообщили, что закономерности асимметрии одинаковы у младенцев обоих полов^21. Через шесть лет та же группа изучала другие показатели: площадь поверхности и глубину извилин (углублений между складками мозгового вещества). В этом случае, казалось, были обнаружены другие закономерности асимметрии^22. Например, одна из «извилин» мозга в правом полушарии оказалась на 2,1 миллиметра глубже у мальчиков, чем у девочек. Однако, если покопаться в значении этого «различия», оказывается, что величина эффекта составляет 0,07. Вспомните наше обсуждение этого параметра в Главе 3. Различие при такой величине эффекта характеризуется «стремящимся к нулю». Без объяснения функциональной значимости более глубокой извилины в правом полушарии ссылка на эти данные как доказательство «значительного полового диморфизма в асимметрии структур коры головного мозга, существующего с самого рождения», вызывает только сомнения^23.

Дополнительная причина измерения асимметрии полушарий в поисках половых различий связана с внутриутробным гормональным воздействием. Есть предположение, что на асимметрию полушарий влияет различие гормонального воздействия, особенно тестостерона^24. Ученые из лаборатории Гилмора подробно изучили этот вопрос. Они искали взаимосвязь между половыми различиями мозга в отношении генетических характеристик чувствительности к андрогенам, а также в соотношении длины пальцев 2D:4D (о чем мы говорили в Главе 2). Исследователи ориентировались на заметное различие абсолютного объема серого и белого вещества в различных частях мужского и женского мозга. Правда, эти различия исчезали после поправки на внутричерепной объем (объем мозга в зависимости от размера головы, помните, что у мальчиков более крупные головы). Хотя ученые не упомянули об этом в резюме статьи, они признали, что не нашли доказательств связи половых различий мозга: ни в чувствительности к андрогенам (как показал генетической анализ), ни в воздействии этих гормонов (как показало соотношение длины пальцев). По словам исследователей, «половые различия в структурах коры головного мозга могут подвергаться сложным и высокодинамичным изменениям в течение всей жизни человека»25. Так и происходит.

Вы, возможно, уже догадались, как в трех словах ответить на простой вопрос о половых различиях в мозге с рождения, – мы не знаем. Учитывая такие переменные, как вес мозга и размер головы, половые различия в строении мозга, которые наблюдаются при рождении, очень малы, если они вообще есть. Я искала в базе «ПабМед» данные по измерению структуры и функций мозга младенцев, полученные за последние десять лет: получилось 21 465 результатов. И только в 394 статьях сообщалось о половых различиях.

Теперь в поиске половых различий все силы направлены на измерение синаптических связей в мозге новорожденных (и взрослых). Уже известно, что в мозге еще до рождения существует сложная система синаптических связей, которая влияет на последующее поведение во взрослой жизни^26. Недавно ученые из лаборатории Гилмора опубликовали статью, в которой предположили, что скорость и эффективность создания нейронных сетей в первые два года жизни мальчиков и девочек различаются. У мальчиков связи образуются быстрее, и они более прочные в лобно-теменной сети^27. Было бы интересно попробовать воспроизвести эти данные в другой лаборатории и пригласить больше участников, но, опять-таки, совершенно неясно, на что это влияет в поведении.

Изучение того, как и где формируются функциональные связи, вероятно, расскажет нам больше о взаимоотношениях мозга с окружающим миром, чем измерение отдельных частей мозга. Когда мы разберемся, насколько фиксированными или гибкими являются такие связи, мы лучше поймем причины и значение различий мужского и женского мозга. И то, как эти различия связаны с типичным/атипичным поведением.

В целом сейчас все больше ученых исследуют мозг новорожденных и малышей, его характеристики и изменения в процессе роста. Это интересная область исследований, поскольку огромные изменения в мозге происходят ежедневно и еженедельно (если не ежечасно). По масштабам это сопоставимо с подсчетом крупинок песка в песочных часах. Почти всегда ученые изучают группы, состоящие из мальчиков и девочек, но они крайне редко сообщают о половых различиях. Я спрашивала у авторов таких исследований про половые различия. И, как правило, мне отвечали, что либо их не наблюдали, либо количество участников было слишком мало, чтобы сделать какие-то значимые выводы. Даже при тщательном изучении почти невозможно найти способы для различения структур в мозге новорожденных девочек от структур в мозге мальчиков.

Чтобы беспристрастно подойти к «охоте за различиями», нам следует подумать над тем, как и почему могли появиться такие отличия, как они связаны с реализацией некоей программы поведения и могут ли в этот процесс вмешиваться какие-то внешние факторы.

Пластичность детского мозга

Известно, что на ранних стадиях развития мозг наиболее пластичный и изменяемый, особенно в момент образования нервных путей и связей между клетками. Хотя временные рамки и закономерности роста могут отражать закономерности, заложенные в геноме, степень проявления конкретных признаков, особенности их формирования и отклонения от нормы будут почти неизбежно зависеть от того, что происходит в окружающем мире, и от способов взаимодействия с ним растущего мозга. Развитие мозга тесно переплетено с окружающей средой, в которой он развивается, – мозг исключительно чувствителен к тому, что происходит вовне. Но, если входных сигналов недостаточно, это отразится на самом мозге.

Иногда проблема заключена именно в окружающем мире. Пример – душераздирающие результаты исследования, проведенного в румынских детских домах^28. В 1966 году коммунистический лидер Румынии Николау Чаушеску начал политику повышения рождаемости, поскольку в стране не хватало рабочей силы. С этой целью он запретил контрацептивы и аборты и установил штрафы для тех, кто воспитывал слишком мало детей. Это, наряду с обнищанием и перенаселением, привело к попаданию тысяч детей в детские дома. Более 80 % детей оказались там практически через месяц после рождения. По двадцать часов в день эти дети проводили в своих кроватках, иногда привязанные к ним. Воспитателям приходилось присматривать за 10–20 детьми одновременно, и, судя по состоянию детей, они часто пренебрегали своими обязанностями или обращались с детьми жестоко. В трехлетнем возрасте детей переводили в другие приюты, где они жили до шести лет и потом опять меняли их место жительства. Некоторых детей, когда им исполнялось 12 лет, забирали родственники, которым требовались рабочие руки. Многие убегали из детских домов и жили на улицах. Трудно представить себе более длительную и тяжелую социальную депривацию в таком масштабе.

В 1989 году в Румынии произошла революция. Условия жизни детей стали известны общественности. Многих забрали приемные семьи. Ученые пытались наблюдать за детьми и оценивать характер полученных ими травм, а также возможность восстановления^29. Последствия такой ранней депривации обнаруживались и в мозге, и в поведении. У детей были тяжелые когнитивные расстройства, снижение показателей IQ и серьезные нарушения речи. Часто встречались расстройства внимания, подобные тем, которые регистрируют у детей с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), а также проявления агрессии и импульсивности. Несмотря на то что дети, особенно маленькие, в течение года восстанавливали когнитивные навыки, приемные родители сообщали о поведенческих и эмоциональных проблемах, особенно в отношении социальных навыков^30. В частности, у детей из румынских детских домов, и вообще у многих, выросших в приютах, было описано такое явление, как «неизбирательное дружелюбие». Дети могли подойти к любому, даже к незнакомому взрослому человеку, забраться к нему на руки или ухватиться за его ногу. Если незнакомец реагировал доброжелательно, ребенка словно «выключали», и он требовал отпустить его. Такие дети мало общались с другими людьми, и создавалось впечатление, что они знали основы социального поведения, но не могли довести процесс общения до конца.

Кажется, что на структуру и функции мозга этих детей повлиял опыт ранних лет жизни. В ряде исследований обнаружили, что их объем нервных клеток был меньше, чем у группы здоровых детей. Это частый признак ограничения коммуникаций между клетками мозга^31. Кроме того, у них наблюдалось сокращение количества белого вещества, которое отвечает за эффективность проводящих путей мозга. Ученые, которые занимались этим проектом, сообщили о меньшем объеме серого вещества в мозге детей, выросших в детских домах (по сравнению с обычными детьми), вне зависимости от того, оставались ли эти дети в приюте или попадали в приемные семьи^32. Однако в отношении белого вещества результаты сравнения оказались более оптимистичными. Выяснилось, что после усыновления или удочерения приемными родителями объем белого вещества в мозге этих детей не отличался от показателя в контрольной группе. Но у тех, кто продолжал жить в детском доме, объем белого вещества мозга был меньше.

Также ученые обнаружили улучшения характеристик ЭЭГ у приемных детей, по сравнению с показателями в начале исследований, когда дети еще жили в приюте. Чем младше был ребенок к моменту усыновления, тем лучше становилась ЭЭГ. Исследователи посчитали эти данные многообещающими и предположили, что такие дети могут «догнать» сверстников и восстановить нормальный уровень развития.

ОТВЕТ В ТРЕХ СЛОВАХ НА ВОПРОС О ПОЛОВЫХ РАЗЛИЧИЯХ В МОЗГЕ ПОСЛЕ РОЖДЕНИЯ: МЫ НЕ ЗНАЕМ.

Похоже, что исследование именно нейронных сетей, а не просто отдельных структур мозга, приносит больше информации о том, какой опустошительный вред может нанести окружающий мир формирующемуся мозгу. Это важное открытие для наших исследований пластичности мозга (неизвестно, хорошее это свойство или нет). Ним Тоттенхэм из Колумбийского университета и ее коллеги изучали явление неизбирательного дружелюбия и пытались разобраться, можно ли найти в мозге основания для проявления этого атипичного социального поведения. Так, они обследовали тридцать три ребенка в возрасте от шести до пятнадцати лет, которые жили в детском доме первые три года своей жизни, а потом попали в американские приемные семьи^33. У этих детей атипичное поведение возникало чаще, чем у детей из контрольной группы. Во время сканирования мозга методом фМРТ детям показывали фотографии их матерей или «подходящих» незнакомцев с счастливыми или нейтральными лицами. Детей просили определить, какое чувство испытывает человек на фотографии. На самом деле исследователей интересовало, как реагирует мозг, когда ребенок смотрит на фотографию матери или незнакомого человека. Особенное внимание привлекла реакция миндалины – как мы говорили в Главе 6, это часть мозга, которая активируется при получении информации социального характера. Оказалось, что у детей контрольной группы миндалина реагировала на фотографию незнакомца намного слабее, чем на изображение матери. Но у приемных детей различия в этой реакции не наблюдалось, она была одинаковой. Кроме того, ученые обнаружили доказательство сокращения синаптических связей миндалины с другими частями мозга, в том числе с передней поясной корой. Это позволило предположить, что сеть мозга, отвечающая за социализацию, не развита в должной мере. Чем меньше разница между реакциями на незнакомца и мать у приемных детей, тем выше полученный ими балл по шкале неизбирательного дружелюбия и тем больше времени они провели в детском доме до усыновления.

К счастью, такие отрицательные воздействия редки. Но развивающийся мозг настолько пластичен, что эффект могут оказать неблагоприятные события и меньшего масштаба, с которыми сталкивается ребенок (серьезный разлад в семье, психологическое насилие или недостаточное внимание родителей)34. Та самая пластичность, которая делает мозг гибким и приспосабливаемым, подтверждает, что окружающий мир может влиять на запрограммированные процессы и менять их, иногда необратимо. Подобная приспособляемость может означать огромные возможности, но и значительную уязвимость.

На что способен детский мозг?

В начале своего пути маленькие человеческие существа кажутся беспомощными. Животные разных видов появляются на свет с готовыми способностями и умениями. Существует даже понятие «зрелорожденные» – это те из них, которые появляются на свет почти самостоятельными. Уже через несколько минут они встают и отправляются сосать свою мать – мне в этом плане больше всего нравятся жирафы. Другие рождаются «незрелыми», беспомощными, часто слепыми, глухими и неспособными двигаться, и еще довольно долго они зависят от тех, кто о них заботится. Судя по количеству времени, которое ребенок проводит в зависимом состоянии, человека можно смело отнести ко второй группе (вместе с крысами, кошками и собаками).

Предполагается, что величина мозга во взрослом состоянии – это показатель того, насколько развитым рождается живое существо. Он изменяется в зависимости от величины родового канала, через который мы все приходим в этот мир. Что касается человека, то изменение строения таза, позволившее нам встать во весь рост, стало ограничением для размера родового канала. Поэтому головка младенца не может быть слишком большой, иначе ребенок просто не сможет родиться. Природа (спасибо ей) любезно позаботилась, чтобы ваш долгожданный потомок, голова которого в конечном итоге достигнет пятидесяти шести сантиметров в обхвате, покинул ваше тело в тот момент, когда тридцатисантиметровый вязаный чепчик окажется ему как раз впору.

Но в этом есть определенные минусы, а именно – физическая беспомощность новоприбывшего. Хотя у рождающихся незрелыми есть и своего рода преимущества – можно сказать, что мозг имеет пространство для постнатального развития. Если вы жираф, то мозг, полученный при рождении, позволяет вам встать и сразу же отправиться в жизненный путь. Правда, после этого вы будете становиться только крупнее, не умнее. А потенциал развития мозга младенца просто огромен. Нам нужно разобраться, как и почему этот недоформированный мозг меняется так, как он меняется. Только тогда мы поймем, как формируются различия в мозге, поведении и личности разных людей.

Что же умеет делать незрелый человеческий мозг сразу после рождения? Если мы посмотрим, как ведут себя младенцы, то поймем, что их мозгу свойственна преимущественно базовая, исключительно сфокусированная система. Я впервые столкнулась с новорожденным мозгом в действии, а не на страницах монографий, когда на свет появилась моя Дочь № 1. Скоро стало ясно, что я произвела на свет крошечное, но исключительно громкое передающее устройство, запрограммированное на постоянные сигналы о дефиците в ее пищеварительной системе, и/или нижележащих областей, или же просто демонстрации способности к воспроизведению звуков. Таймер моей дочери был установлен так, что максимальная активность приходилась на темное время суток, а перезагрузка происходила примерно каждые тридцать пять минут. А еще периодически проводились проверки обслуживающего персонала – не слишком ли они там расслабились. Моя дочь, казалось, не обладала свойствами приемного устройства, за исключением высокоэффективного мониторинга специальных звуков: шагов удаляющегося на цыпочках человека или скрипа осторожно прикрываемой двери. Эти звуки сразу же запускали ее систему аварийной сигнализации. Она совершенно не реагировала ни на какие (якобы успокаивающие) колыбельные, музыкальные шкатулки и звук крутящегося барабана стиральной машины, который, как обещали советчики, мог бы ее выключить. Во всех отношениях моя дочь, казалось, руководствовалась примитивной и простой программой, отражающей деятельность примитивного и простого мозга. (О, по сравнению с мозгом малютки жирафа!)

Однако более квалифицированные (и, вероятно, выспавшиеся) ученые придумали, как тестировать новорожденных, чтобы проверить, действительно ли они лишь пассивные приемные устройства, или внутри все-таки происходит что-то большее, чем то, что выплескивается наружу? Теперь у нас есть средства для подробного изучения мозга младенца, но что он в действительности может делать со своей корой головного мозга? Здесь мы подошли к другой задаче для специалистов по нейробиологии развития: как узнать, что ребенок замечает изменения в окружающем мире, если его трудно уговорить нажать на кнопку с ответом? Как вы поймете, что ребенок предпочитает черно-белые горизонтальные полосы или звук материнского голоса, или что будет, если вы обратитесь к нему на иностранном языке? Вы не можете попросить малыша оценить свои ощущения по шкале Лайкерта от 0 до 5, где 0 – вообще неинтересно, а 5 – «еще и прямо сейчас».

Специалисты в области психологии развития похожи на Шерлока Холмса, когда придумывают способы выяснить, что умеют и чего не умеют младенцы. Со временем они накопили целое портфолио мельчайших признаков проявления ребенком внимания, интереса к звукам или картинкам или «выбора» того или иного стимула. Например, чтобы определить «интерес» у младенца, ему показывают два предмета или изображения, а потом измеряют, сколько времени он смотрит на каждый – ребенок будет дольше смотреть на тот предмет, который ему нравится^35. Обычно исследователь устанавливает какое-то минимальное время (обычно около пятнадцати секунд), чтобы не путать внимательный взгляд младенца с произвольным движением глаз. Другой прием – привыкание. Одну и ту же вещь показывают несколько раз и измеряют ослабление внимания, а потом показывают что-то другое. Если ребенок дольше смотрит на новую вещь, это считается признаком того, что он заметил изменения. Еще одним поведенческим признаком считают скорость сосания, измеренную при помощи электронной соски-пустышки. Увеличение скорости сосания считается показателем интереса или восторга. Теперь мы даже можем наблюдать изменения поведения, когда ребенок еще находится в утробе матери: если он открывает рот, это признак интереса, который также сопровождается увеличением частоты сердечных сокращений. Таким образом, еще до появления на свет у ребенка заметны признаки того влияния, которое мир оказывает на его мозг^36.

У нас есть еще один способ изучения мозга младенца. Это измерение показателя ЭЭГ под названием «несоответствие реакций», или НР. Это повышение активности мозга, связанное с реакцией на изменение в окружающем мире типа «ага, я заметил разницу»37. Может ли мозг ребенка уловить разницу между человеческим голосом и электронным звуком или между голосом его матери и незнакомым? Такие измерения показывают, что ребенок осознает и реагирует на мир вокруг.

Создается впечатление, что ребенок с рождения обладает удивительным набором навыков, которые делают его более готовым к восприятию мира, чем кажется на первый взгляд. И это также означает, что мир гораздо сильнее влияет на мозг малыша, чем мы могли когда-либо предположить.

Звучащий мир малыша

Еще до рождения младенца окружает богатый мир звуков. Ученые обнаружили, что слуховая кора – часть мозга, которая обрабатывает звуки, – крупнее у тех недоношенных малышей, которые слышали голос матери и ее сердцебиение, чем у тех, которых окружали только больничные звуки^38. Это значит, что малыш и его мозг разборчивы в отношении звуков. Давно известно, что это в первую очередь касается голоса матери, причем задолго до появления младенца на свет^39.

Иногда ученым удается замерить изменения ЭЭГ в ответ на звуки у младенцев, родившихся на десять недель раньше срока^40. Оказывается, что мозг таких малышей уже различает согласные звуки [б] и [г] и мужские и женские голоса. Предполагается, что к моменту рождения малыши чувствуют разницу между звуками своего родного языка, которые активируют левое полушарие, и звуками иностранного языка, активирующими полушарие справа^41. Похоже также, что новорожденные отличают радостные звуки от нейтральных, так что они уже воспринимают полезные социальные сигналы.

Чтобы это продемонстрировать, ученые измерили НР. Новорожденным давали послушать разные варианты детского лепета «дада»: радостный, нейтральный, печальный и пугающий[10]42. Набор звуков стандартного тона (нейтральный вариант) в произвольном порядке прерывался «девиантными» (радостный, печальный и пугающий), и ученые сравнивали реакции мозга. Все просто: если малыш не замечал никакой разницы, НР не регистрировалось. В результате исследования обнаружилась значительная разница между реакциями на нейтральное звучание и любое из эмоционально окрашенных. Причем самую сильную реакцию вызвало пугающее «дада». В этом исследовании участвовали девяносто шесть младенцев: от одного до пяти дней от роду, сорок одна девочка и пятьдесят пять мальчиков. Хотя ученые искали очень тщательно, они не обнаружили никаких половых различий в реакциях младенцев. Это интересный факт, поскольку одним из показателей якобы более выраженной у женщин способности к эмпатии является их восприимчивость к информации эмоционального характера, в том числе к интонации голоса^43. Так что даже если у женщин и есть особая восприимчивость к эмоциям, то она не сопровождает их с рождения.

Создается впечатление, что новорожденные очень чувствительны к малейшим изменениям в своем звуковом окружении. Исследования предпочтений показали, что слуховая система младенцев не только тонко настроена на прием, но и сами они являются не просто пассивными приемниками информации. Используя, опять-таки, НР, ученые обнаружили, что с самого раннего возраста малыши реагируют, например, на звук «боп» в серии звуков «бип» (это явление называют «акустическим отклонением»)44. Различия должны быть довольно заметными, тогда станет очевидным, что ребенок обратил внимание, но тип звука не имеет значения – обрывки белого шума вызовут такой же отклик, как свист или птичий щебет. Но в возрасте от двух до четырех месяцев малыши уже по-разному реагируют на звуки окружающей среды, например на дверной звонок или собачий лай, а также на звуки, связанные или не связанные с речью. Словно слуховая система ребенка начинает фильтровать стоящие внимания звуки от нестоящих.

ДЕТИ С РОЖДЕНИЯ ОБЛАДАЮТ УДИВИТЕЛЬНЫМ НАБОРОМ НАВЫКОВ, КОТОРЫЕ ДЕЛАЮТ ИХ ГОТОВЫМИ К ВОСПРИЯТИЮ МИРА. ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО МИР СИЛЬНЕЕ ВЛИЯЕТ НА ИХ МОЗГ, ЧЕМ МЫ ДУМАЛИ РАНЬШЕ.

Утрата восприимчивости к определенным звукам, если они перестают появляться в вашем звуковом окружении, является мерой пластичности слуховой системы. Если японский – ваш родной язык, то вам незнакомо отличие между звуками [р] и [л], важное для английского языка^45. Младенцы в возрасте от шести до восьми месяцев (вне зависимости от языковой среды и того языка, на котором они будут говорить) еще чувствуют разницу между этими звуками. Но по достижении десяти или двенадцати месяцев они будут различать только те звуки, которые отчетливы в их собственном языке. Это подтвердилось и на уровне поведения (малыш поворачивал голову, значит, он заметил разницу), и на уровне мозга (разная реакция на разные звуки)46.

Итак, наши маленькие человечки – весьма разборчивые слушатели. По-видимому, они способны различать социальную значимость услышанного, а не просто язык, на котором они будут говорить. Они также различают отдельные звуки, которые могут выражать эмоции.

Как они видят?

Зрение малышей не такое острое, как слух. Основные строительные блоки сетчатки и зрительных нервов встают на свои места уже на тридцатой неделе беременности,47 но мир остается довольно размытым, потому что глаза еще не достаточно развиты, чтобы формировать четкое изображение на сетчатке. Малышам трудно сфокусироваться на объекте, который находится дальше 20–25 сантиметров. Более того, в первые три или четыре месяца глаза работают несогласованно, поэтому глубина восприятия ограниченна. Как только информация, поступающая от органов зрения, становится более точной и подробной, развивающийся мозг начинает лучше ее использовать, и это проявляется в поведении. В возрасте трех месяцев ребенок уже следит за движущимися объектами или тянется к ним, чтобы схватить^48.

Но нам с вами интересно узнать, насколько сложными существами являются якобы беспомощные новорожденные. Давайте лучше рассмотрим, на что способна зрительная система. Способность обработать сигнал яркости (реакция на отличие света от темноты), похоже, присутствует с самого рождения. На самом деле она меняется в зависимости от срока беременности (и, следовательно, у недоношенных она слабее). Эта способность может быть хорошим примером заранее запрограммированного навыка^49. Несмотря на недостаточную остроту зрения, младенцы в возрасте одной недели уже могут различать однотонные и полосатые объекты и отдают предпочтение контрастным узорам и черно-белым горизонтальным полоскам, но не вертикальным^50.

Два глаза позволяют нам детально рассматривать объекты вблизи и видеть четкое изображение вдали. Мы ясно различаем лица и можем точно определить положение игрушки, чтобы схватить ее. Глаза новорожденных младенцев иногда движутся в разные стороны, и на это довольно неприятно смотреть – если вы новоиспеченный родитель, попробуйте поперемещать свой палец перед носом малыша. Но в возрасте от шести до шестнадцати недель его глаза начинают работать согласованно. Их реакция на узоры и способность следить за движением говорит о том, что заработало бинокулярное зрение^51. Есть данные, что маленькие девочки приобретают этот навык раньше мальчиков. Возможно, это раннее различие является одним из факторов, объясняющих особую способность девочек распознавать лица^52. Мы обсудим это в следующей главе.

Младенцы с рождения различают основные цвета и, если им предоставить выбор, предпочитают цветные объекты серым и дольше смотрят на оттенки красного, желтого и зеленого. Это касается всех малышей, не только девочек (хотя кто-то может удивиться, что девочки не выделяют розовый среди остальных цветов). К двум месяцам дети уже могут по-разному реагировать на весь спектр и не проявлять никаких признаков половых различий^53.

Конечно же, глаза – это не просто инструмент для получения визуальной информации. У них есть и социальная функция. Зрительный контакт, или взаимный обмен взглядами, считается первичным признаком социального общения. Новорожденные обычно предпочитают лица с открытыми глазами и дольше задерживают взгляд на людях, которые смотрят прямо на них и не отводят взгляд^54. К трем месяцам малыши уже проявляют признаки волнения, если мать отворачивается, и начнают махать ручками или сучить ножками, чтобы привлечь ее внимание[11]55.

Пристальный взгляд как средство коммуникации сигнализирует о чем-то, стоящем внимания. Четырехмесячные младенцы обращают внимание на предметы, на которые другой человек смотрит с испуганным или радостным лицом^56. Предпочтительное направление взгляда также считается хорошим показателем появляющихся навыков. Если ребенку больше нравится смотреть на глаза и рот человека, это значит, что он хорошо обрабатывает связанную с лицами информацию, что свидетельствует о развивающейся социализации.

Конечно же, глаза нужны, чтобы смотреть. Выбор предмета, который привлек ваш взгляд, говорит о том, что вы уже сканируете окружающее пространство в поисках полезной информации. Кроме того, еще более важным и сложным приемом для сбора информации является умение определять, куда смотрит другой человек. Даже не достигнув полугода, малыши уже пополняют этими навыками свою копилку^57.

Проблески социальной осознанности?

Ранее я уже писала в этой книге, что наше стремление к социализации может лежать в основе успешной эволюции человеческого вида, и это стремление подтверждается образованием специальных нейронных сетей в мозге. Можно ли обнаружить такие сети в мозге младенцев, когда и как проявляется их активность?

Подобно тому как на ранних этапах изучения мозга ученые анализировали основные когнитивные навыки вроде речи или более сложные вроде абстрактного мышления и креативности, первоначальные исследования мозга малышей были направлены на общие способности к восприятию ощущений и речи, а также координации движений.

Раньше считалось, что более сложные части мозга – префронтальные области – не функционируют у новорожденных, потому что в это время развиваются зоны, которые обеспечивают основные жизненные функции. Как же ошибались ученые! В следующей главе мы увидим, что социальные навыки малышей могут далеко опережать более фундаментальные поведенческие и их социальная антенна настроена на поиск важных сигналов в окружающем мире с самого раннего возраста.

Психолог Тобиас Гроссманн из Университета Вирджинии провел обзор многих исследований, посвященных социальному мозгу малышей. Он пришел к выводу, что «маленькие человеческие существа приходят в наш мир уже настроенными на свое социальное окружение и готовыми к социальным взаимодействиям»58. Гроссманн отметил, что ранние признаки социального поведения малышей сначала направлены на самих себя. Младенцы схватывают важные для них сигналы, сканируя взглядом окружение или разглядывая то, на что смотрит другой человек (совместное внимание). Теперь мы знаем, что ответственность за проявление ранних признаков социального поведения лежит на префронтальной коре, где протекают процессы высшего познания и социального общения. Это сильно отличается от изначального представления о младенцах как о «реактивных, рефлексивных и подкорковых» существах^59. Недавно ученые обнаружили, что важнейшие характеристики «социального» мозга, например направление взгляда на глаза и рот другого человека, являются наследуемыми и встроенными с самого начала человеческой жизни^60.

Когда возникает вопрос о том, как мы становимся социальными существами, начинается поиск половых различий социальных функций мозга. Учитывая отсутствие доказательств разделения структур мозга малыша по гендерным признакам, неудивительно, что отыскать свидетельства половых различий социального поведения не менее трудно.

Некоторые ученые говорят, что новорожденные девочки дольше смотрят в глаза, чем мальчики, хотя эти результаты невозможно воспроизвести^61. Другие исследователи обнаруживают, что, несмотря на отсутствие половых различий при рождении, через четыре месяца появляется ощутимая разница. У мальчиков частота и продолжительность зрительного контакта остается той же, а у девочек увеличивается почти в четыре раза^62.

Саймон Барон-Коэн и его коллеги отмечают, что годовалые девочки чаще смотрят в глаза, чем мальчики^63. Похоже, что половые различия появляются со временем. Не существует достоверного доказательства тому, что матери дольше смотрят в глаза девочкам, чем мальчикам. Однако мальчиков могут больше занимать физические игры, переворачивания и тому подобное, поэтому им просто не хватает времени на общение лицом к лицу, что сокращает их «возможность обучения»64.

В руководствах по «основным этапам развития», которые выдают всем перепуганным новоиспеченным родителям, написано, что нужно знать основные признаки любого этапа развития малыша. Но хорошо известна огромная вариабельность этих представителей рода человеческого. Когда ребенок должен начать улыбаться вам в ответ? Ну, примерно в четыре недели, может быть, в шесть, а иногда и не раньше двенадцати. А когда ожидать чудесного первого слова? По оптимистичным прогнозам, в полгода, по более реалистичным – в год. Мы отлично знаем, что некоторые вещи происходят почти всегда в одном порядке, но на нас обрушивается вся мощь обнадеживающей народной мудрости самых разных экспертов, среди которых – предположительно высококвалифицированные родственники, медицинские работники, случайные знакомые и/или авторы наихудших книг для родителей, полных нейромусора. Все они почти всегда убеждают, что маленькие мальчики будут что-то делать иначе, чем девочки, и в разное время. Неужели маленькие человечки так искусны и их умения так четко распределяются по обеим сторонам гендерной линии, проведенной так называемыми экспертами?

Внимание современной нейробиологии направлено на человека как на социальное существо. Малышей тоже обследуют со всех сторон, пытаясь найти у них навыки в этой сфере. Хотя новорожденные человечки кажутся беззащитными, мы знаем, что их система обработки информации работает удивительно эффективно, и очень скоро они начинают осознавать малозаметные различия в мире, который их окружает. Как скоро и как активно они будут использовать свои навыки для эффективного социального взаимодействия? Должен ли ребенок сначала научиться ходить и говорить, чтобы потом занять свое место в социальном мире? Или он уже социальное существо, маленький интерактивный чат-бот, готовый принимать любые сообщения, которые направит ему окружающий мир?

Ответ может очень сильно вас удивить.

Глава 8

Поаплодируем малышам!

У нас есть определенные представления о том, что могут делать новорожденные дети и как они в конце концов превращаются в активных и полноценных членов человеческого общества. Эти представления лучше всего характеризуют известные дебаты о роли «природы и воспитания».

С точки зрения «природы» малыши развиваются по предопределенному пути, а конечный продукт уже зафиксирован в его генетическом коде. Сюда входит развитие мозга и поведения, которое этот мозг обеспечивает. Встроенная программа будет неумолимо реализовываться и определять, каким взрослым станет младенец и с какими особенностями он будет жить. «Природная» сторона иногда похожа на «модель трамвайной линии». Место назначения зафиксировано в начальной точке, путь проложен. Существует, конечно, некий диапазон гибкости, учитывающий изменяющиеся потребности, но никаких серьезных изменений не предусмотрено. Конечный итог должен оказаться таким, как и было написано на роду. Биология – это участь.

Естественно, что генетический код включает и пол младенца. Согласно тому, что Дафна Джоэл описывает как модель «трех Г»1, Гены, определяющие характерные различия Гениталий и Гонад новорожденных, также отвечают и за различия в мозге. Такие «жестко настроенные» различия мозга определят способности и склонности новорожденных, направят их по разным жизненным дорогам, и дети прибудут в свои конечные точки, отмеченные профессиональными достижениями взрослых версий себя. Любое, даже самое незначительное различие между маленькими девочками и мальчиками будет шумно приветствоваться как доказательство версии врожденности, или «изначальной заложенности». Эти различия, конечно же, будут аккуратно раскладываться в коробочки соответствующей окраски под этикетками «это девочка» или «это мальчик», с перечислением «уникальных особенностей и особой природы» новорожденных существ.

С другой стороны – то, что называется «воспитанием». Это идея о том, что человеческий детеныш приходит в мир «чистым листом», на котором ставит свои пометки последующий опыт. Суть в том, что все, что делает ребенок, формируется под влиянием окружения, в котором он растет, учится и перенимает социальные правила. Идею о том, что все зависит от опыта, можно назвать «обусловленностью социализацией»: малыш учится быть взрослым, имитируя взрослый мир, в который он пришел. Различия в поведении девочек и мальчиков, а также их будущие успехи определяются не биологической программой, а тем, как на них смотрит мир, чего он ждет, и различиями в жизненном опыте, который они получат (или который им будет позволено получить).

В наше время принято объединять эти два практически противоположных фактора: да, биологические характеристики существуют, но они не имеют полной власти над человеком, как имели в предыдущей версии «биология – это участь». В этом случае вы и ваш мозг находитесь в стандартной отправной точке, но траектория развития может меняться под влиянием небольших сдвигов в том, что Энн Фаусто-Стерлинг назвала «рельефным ландшафтом»2. В путешествии можно выбирать разные дороги, и разные события меняют маршрут. Разные события – это то, как мать разговаривает с ребенком, сколько проводит с ним времени и как часто уходит.

Фаусто-Стерлинг сопоставила эти взаимодействия в раннем возрасте со способностями, которые проявляются у ребенка позже. Оказалось, что разное обращение с мальчиками и девочками в раннем возрасте влияет на навыки, которые в прошлом считались врожденными (например, как рано ребенок научится ходить)3. Известно, что мальчики больше двигаются и раньше начинают ходить, но и «двигательных стимулов» они получают больше, чем девочки. Это утверждение справедливо, даже если «мальчик» – на самом деле девочка, переодетая в комбинезон. (Вот вам еще один стереотип, который имеет своих приверженцев!)4

Как мы узнали из предыдущей главы, мозжечок, который управляет движениями, вырастает в два раза в течение первых трех месяцев жизни. Сейчас известно, что в среднем у мальчиков он растет быстрее, чем у девочек^5. Но интересно, эти изменения побуждают мальчиков развивать двигательные способности или, наоборот, отражают тот двигательный опыт, который характерен для мальчиков?

Главная мысль в том, что любой путь развития мозга не фиксируется навсегда, а может меняться под влиянием ожиданий и отношений, даже незначительных. Вы можете отправиться в путешествие по одной дороге, но на перекрестке свернуть на другую. Если это «гендер-специфичный» перекресток, то путь, на который вы попадете, может привести вас в мир розовых принцесс, а не в королевство Лего, куда вы бы попали по другой дороге. Эта модель развития гораздо сложнее классического противопоставления «природы и воспитания». Развитие мозга определяется мешаниной многих факторов, куда входят характеристики самого мозга, а также повороты и запретные зоны, которые могут встретиться на пути.

Открытие пластичности мозга на протяжении всей жизни и «прогностической» природы этого органа, которые мы обсуждали в Главе 5, внесли коррективы в спор о природе и воспитании. Прежнее представление о «природе» превратилось в идею о жестко настроенной и управляемой гормонами системе, где совокупность нервных клеток уже существует с рождения, но внешний мир также играет важную роль. Подобно тому, как в смартфон заранее загружаются различные приложения, развитие мозга зависит от загруженных данных, и это определяет его возможности. Однако система все равно будет ограничена «правильными», предназначенными для конкретных заданий приложениями. Если у вас нет «Гугл-карт», то вам будет сложно ориентироваться на местности. Это ближе к модели «ограничений, установленных биологией», чем к безоговорочному убеждению в том, что «биология – это участь».

С другой стороны, в новой редакции спора о «природе», если считать мозг «копирайтером предсказаний», мозг ребенка – это первая стадия системы «с глубоким обучением». Системы такого рода эффективно извлекают правила из полученной информации, а наиболее продвинутые из них постепенно перестают нуждаться в явном руководстве. Они используют обратный ответ в случае успеха или неудачи предыдущих попыток, чтобы усовершенствовать дальнейшее взаимодействие со своим окружением. Хотя эти системы находятся в мозге и обусловлены биологией, они гибкие, и у них уже есть достаточно «программных элементов», чтобы собирать данные и создавать соответствующие шаблоны, которые переключат внимание на новую задачу.

Каждая из этих моделей помогает нам разобраться в половых различиях. Если у вас нет приложения, то нет и необходимых средств для решения проблемы, участия в игре или чтения всех этих замысловатых эмоциональных сигналов. Или приложение у вас есть, но мир не предоставляет вам нужную информацию. Или вы получаете данные, которые меняются в зависимости от вашего смартфона: розовая с цветочками версия получает один набор сообщений, а синяя и бронированная – другой.

Но остается самый важный вопрос: когда все начинается? Как мы узнали из предыдущей главы, теперь у нас есть лучшие методы исследования детского мозга и тех изменений, которые происходят в нем в первые годы жизни. Но что малыши делают со своим мозгом? Всего лишь деловито приобретают когнитивные навыки зрения, слуха, передвижения, а окружающий мир находит способы ввода правильных данных? Что еще они могут сделать? Перенимать социальные правила так же быстро, как и основополагающие «когнитивные компетенции»? Работа психологов и когнитивных биологов состоит как раз в том, чтобы больше узнавать о мире наших малышей и разбираться, что дети могут и в какой степени их можно сравнивать с «заранее загруженными» смартфонами или новоиспеченными пользователями программы глубокого обучения.

Маленькие лингвисты

То, как мозг реагирует на речь и звуки, похожие на нее, наиболее важно для новоприбывших человеческих существ, потому что они вырастают членами социального сообщества и общаются при помощи этой речи. Не до конца сформированный мозг малыша удивительно хорошо экипирован для погружения в языковую среду, хотя кажется, что он способен только издавать булькающие звуки и пронзительные вопли. Новорожденный младенец понимает разницу между звуками, проигранными в правильном направлении и задом наперед. Возможно, это не самый полезный навык, но он свидетельствует о готовности мозга реагировать на звуки, организованные в характерном для речи порядке, а не просто на отдельные звучания^6. Кроме того, ребенок чувствует различия между его собственным и иностранным языком^7. По интенсивности сосания пустышки можно сказать, что пятидневный младенец понимает разницу между английским, нидерландским, испанским и итальянским языками^8. Есть ли какие-то признаки половых различий в этих якобы достоверно гендерных навыках? До сих пор никто не получил ответа на этот вопрос.

Как мы сможем понять, когда появятся различия, являются ли вербальные способности врожденными или нет? У нас есть согласованные данные, что девочки начинают говорить раньше и демонстрируют лучшие способности к изучению языка и наращиванию словарного запаса^9. Как и в случае со многими другими различиями, величина эффекта здесь исключительно мала, и данные о мальчиках и девочках во многом совпадают. Однако расхождение существует в разных языковых средах, на основании чего можно предположить врожденные факторы. Ученые исследовали общение матерей с младенцами и пришли к выводу, что матери больше разговаривали с девочками с рождения и до одиннадцати месяцев, поэтому здесь присутствует некоторый фактор окружающей среды^10. Это хороший пример ситуации, в которой биологический фактор действует в различных условиях. У малышей слуховая кора сильно меняется в первые месяцы после рождения, а рост нервных клеток и соединений между ними зависит от жизненного опыта. Причем типы звуков, которые слышит младенец, в конце концов определяют, какой язык (или языки) он будет узнавать^11. Если мать больше разговаривает с девочкой, то она предоставляет ей другой «звуковой опыт». Как предположила Энн Фаусто-Стерлинг, вероятно, ранние языковые навыки, которые обнаруживаются у девочек, являются следствием опыта «вопроса и ответа» (психологи называют это взаимодействие «подача – возврат подачи»)12. На самом деле, у девочек изначально могут существовать отличия в системе речи, которые возникают под влиянием другой реакции их родителей. Но принцип остается тем же: ни природа, ни воспитание по отдельности не определяют результат, только взаимодействие этих факторов.

СЕЙЧАС ОБЪЕДИНЯЮТ ДВА ПУТИ РАЗВИТИЯ ДЕТСКОГО МОЗГА: БИОЛОГИЧЕСКИЙ – ТО, С ЧЕМ ПРИШЕЛ В МИР, И СОЦИАЛЬНЫЙ – ТО, КАКОЙ ОПЫТ ПОЛУЧИЛ.

Как мы увидим позже, стереотип о вербальном превосходстве женщин не выдерживает пристального изучения. В этих исследованиях наблюдается колоссальное пересечение данных, и многие различия между мужчинами и женщинами исчезают, особенно если применять разные тесты. Таким образом, в некоторых аспектах владения языком проявляются слабые проблески половых различий, но эти различия исчезают у взрослых людей.

Крошки-ученые

Если вы захотите рассортировать достижения человеческой расы, скорее всего, в первых рядах вашего списка окажутся математика и понимание законов физики. Это справедливо. Не исключено даже, что вы сочтете эти подвиги достижимыми только после многих лет обучения, и то не для всех, несмотря на предоставленные возможности. Поэтому вам будет небезынтересно узнать, что совсем маленькие дети легко схватывают основные принципы серьезных наук.

Уже через два дня после появления на свет дети понимают разницу между большими и маленькими числами, связывая короткие звуковые сигналы с картинками, изображающими небольшое количество улыбающихся людей, а длинные – с фотографиями с большим количеством лиц^13. Два или три месяца спустя ребенок удивится, если увидит, как шарик закатился в трубку, но не выкатился обратно^14. Еще через пять месяцев – возмутится, что жидкость в стакане вдруг стала твердой, поскольку полосатая трубочка, через которую он собирался пить, уперлась в твердую поверхность, которая только кажется водой^15. То есть через пять месяцев дети демонстрируют понимание основ математики (или арифметики) и наглядной физики: они знают, как должны вести себя предметы и какими характеристиками обладают субстанции. Обладание этими «базовыми знаниями» является еще одним проявлением того, что младенцы далеко не такие беспомощные и пассивные приемники сигналов окружающего мира. Малыши способны на удивительно сложные наблюдения и взаимодействия с миром.

Здесь разберемся с сообразительностью и тем, существуют ли в этом вопросе половые различия, закрепленные с рождения. В точных науках женщин меньше, чем мужчин, но именно здесь способности к физике и математике, продемонстрированные маленькими учеными, имеют важное значение. Пусть это прозвучит неполиткорректно, но можно ли найти доказательство какого-то врожденного гендерного неравенства? Существуют ли половые различия в «систематизации», интересах к физике, и могут ли они отражать раннее формирование навыков «наивной физики», которые ребенок демонстрирует с самого рождения?

Никто из ученых, исследовавших «маленьких физиков», описанных выше, не обнаружил половых различий. Это не стоит забывать, когда мы позднее подойдем к изучению проблемы гендерного неравенства в науке. Но, возможно, на раннем этапе могут быть более общие различия. Что, если мальчики просто предпочитают информацию не социального характера?

Как оказалось, все эти заявления о навыках, продемонстрированных малышами, спорны. Дженнифер Коннелан из лаборатории Саймона Барон-Коэна провела исследование, которое впоследствии часто приводилось в качестве примера врожденной склонности мальчиков к механическим объектам, а не к лицам^16. В этом исследовании новорожденным показывали либо экспериментатора, либо мобиль, на который крепили фотографию лица экспериментатора. Чтобы понять, чему ребенок отдает предпочтение, считалось количество времени, в течение которого ребенок смотрел на объект. Здесь важно внимательно рассмотреть полученные данные, чтобы разобраться, почему был сделан столь удивительный вывод. В исследовании участвовало пятьдесят восемь младенцев-девочек, и почти половина из них (двадцать семь) не выказала никаких предпочтений между мобилем и лицом человека. Еще двадцать одна девочка дольше смотрела на лицо, а оставшиеся десять – на мобиль. Из сорока четырех мальчиков четырнадцати было все равно, на что смотреть, одиннадцать предпочли лицо, а девятнадцать – мобиль. Таким образом, хотя сорок процентов малышей вообще не проявили никаких предпочтений, данные были интерпретированы в том смысле, что существует разница между долей мальчиков и девочек, которые предпочитали мобиль – двадцать пять и семнадцать процентов соответственно. И это исследование приводилось в качестве доказательства предпочтения мужчинами механических объектов, «физико-механических движений», в противовес живым лицам или «естественным, биологическим движениям». Исследователи заявили, что это различие – биологическое по своей природе, поскольку младенцы только появились на свет. И это заявление восприняли как важный вывод в поддержку мнимых половых различий в социальных навыках с самого рождения.

ДЕТИ ОБОИХ ПОЛОВ ОДИНАКОВО ВОСПРИНИМАЮТ ФИЗИКУ ОКРУЖАЮЩЕГО МИРА. У МАЛЬЧИКОВ НЕТ НИКАКИХ ВРОЖДЕННЫХ ПРЕИМУЩЕСТВ.

Это исследование критиковали не меньше, чем цитировали. Например, потому, что экспериментатор знал пол младенцев, которых тестировал, а объекты показывали детям по отдельности, а не вместе, как это принято в стандартной практике^17. Учитывая эти и другие проблемы, неудивительно, что никто позднее не воспроизводил этот эксперимент. Другие ученые пытались найти ответ на тот же вопрос (лица или объекты?), но они приглашали детей старшего возраста («старичков», которым стукнуло пять месяцев и больше) и использовали игрушки в качестве объектов, что, естественно, вносит дополнительные искажающие факторы^18. Даже если считать методику эксперимента правильной, это действительно показательное исследование – в том плане, что однозначные выводы могут скрывать не столь однозначную подоплеку.

Но нельзя совершенно отрицать ранние признаки половых различий в навыках, связанных с наукой. Как известно, довольно много внимания получила задача на мысленное вращение объектов. Это проверка пространственных навыков, которые считаются основными для понимания концепций естественных наук и математики^19. Способность к мысленному вращению часто называют одним из самых надежных показателей половых различий, причем мужчины (в среднем) превосходят женщин, хотя метаанализ таких исследований показал небольшую или среднюю величину эффекта^20.

Проявляется ли этот навык еще в раннем возрасте? Как это узнать, учитывая, что вы столкнетесь с определенными трудностями, когда будете просить месячного младенца «представить манипулирование двумерным представлением трехмерного объекта»? В исследованиях с участием младенцев обычно используют приемы новизны: ребенку несколько раз показывают пары идентичных изображений (скажем, цифру 1 под разными углами), а потом демонстрируют пару изучаемых объектов, причем один из предметов – зеркальное отображение. Когда ребенок замечает что-то новое, если он вообще замечает изменение, он дольше смотрит на эту несовместимую пару.

В одном исследовании ученые применили эту методику к малышам в возрасте от трех до четырех месяцев^21. В результате мальчики смотрели на новую пару 62,6 % времени (различия чуть выше уровня случайности), а девочки – только 50,2 % времени. Если пригласить для выполнения этого задания детей старшего возраста (от шести до тринадцати месяцев), то дети обоих полов будут смотреть на пару объектов с зеркальным отображением достаточно долго, чтобы не посчитать это случайностью. Правда, существует небольшая разница. Мальчики смотрят на зеркальное отображение на 3,4 % времени дольше, но вообще данные сильно пересекаются. Однако, по общепринятому мнению, младенцы-мальчики дольше разглядывают изображения, где новый объект получается в результате вращения старого. Это не значит, что девочки не видят зеркального отображения, просто они не уделяют этому столько же внимания. Вероятно также, что исследования, в которых не было обнаружено половых различий, включали более «интересные» объекты, например видеозаписи или настоящие трехмерные предметы, и не исключено, что девочкам просто неинтересно смотреть на плоские черно-белые изображения чисел или деталей лего. Однако все-таки существует (пока) крошечное половое различие.

Учитывая когнитивные навыки детей вроде речи и составления собственных научных умозаключений, они довольно мудрые для своего возраста существа. Элеанор Маккоби и Кэрол Жаклин еще в 1970-х годах определили беглость речи, восприятие пространства и математические способности как три основные компетенции, в которых половые различия проявляются ярче всего. Но доказательства отсутствуют, хотя их и пытались искать. В 2005 году Элизабет Спелке, руководитель лаборатории по изучению развития при Гарвардском Университете, опубликовала критический обзор на тему врожденных способностей к математике и естественным наукам. Спелке твердо заявила об отсутствии каких-либо доказательств половых различий на этом этапе жизни: «На протяжении тридцати лет проводились тысячи исследований, и не обнаружено никакого доказательства превосходства особей мужского пола в восприятии объектов, их изучении или обсуждении, во вращении объектов или понимании их механических взаимодействий»22.

Теперь нам стоит обратить внимание на социальные навыки. Существуют ли различия в том, как девочки и мальчики занимают свое место в социуме, и может ли это определять различия в том, каким будет это место?

Малыши и лица

Раннее проявление способности к распознаванию лиц считается таким же важным умением для будущей социализации, как и способность к раннему восприятию речи. Чтобы стать социальным существом, ребенку нужно развивать это умение. Неважно как: рождается ли малыш с соответствующим приложением «для распознавания лиц», или у него есть зачаточные структуры нервной системы, которые постепенно развиваются, или он быстро учится и понимает, что лицо – это лицо, и некоторые лица приносят больше пользы, чем другие. А выражение этих лиц – полезный ключ к поведению их владельцев.

Во-первых, что такое лицо и как ребенок может его распознать? Вы можете подумать, что проще всего показать ребенку изображение лица и какого-то другого предмета и разобраться, на что он предпочитает смотреть. Однако любой нейробиолог скажет, «что это намного сложнее, чем кажется». Являются ли лица чем-то «особенным», нужна ли для их распознавания особая нейронная сеть, которая превращает рассмотрение мимики в социальное занятие? Тогда люди, преуспевшие в этом, обладают «хорошей социализацией»? Или лицо – это просто набор форм особой конфигурации, что-то вроде треугольника с двумя кружками наверху и еще прямой линией внизу? (Когда вам хотят польстить, говорят об «асимметричной конфигурации по высоте».) Возможно, распознавание лиц – это просто более совершенная форма обработки визуальной информации, и тогда за их восприятие может отвечать та же система^23.

Хорошая способность к распознаванию лиц необязательно принесет вам высшие баллы по шкале социализации. Вот ваш новорожденный узнает вас (и все, что вы можете для него значить), поэтому у него учащается сердцебиение, он открывает рот или начинает интенсивнее сосать пустышку. В результате ваше собственное сердце начинает стучать сильнее, и это гарантирует младенцу, что вы будете и дальше усердно работать, чтобы он вас узнавал. Или малыш вовсе не узнает вас, а просто реагирует на определенный набор форм, организованных в виде направленного вниз треугольника, и это не добавляет прочности связи «мать-ребенок».

Ну и что, спросите вы, о чем тут спорить? Но это много значит для нашего представления о «социальности» ребенка. Марк Джонсон из колледжа Биркбек предложил теорию, которая является хорошим примером того, как зачаточная система новорожденного может быстро настраиваться и улучшаться под воздействием сигналов из внешнего мира и превращаться в сложный навык, относящийся к необходимому набору для социализации^24. Ученые предположили, что новорожденные от природы ориентируются на стимулы, похожие на лица, и вам даже не нужно показывать ребенку настоящее лицо – достаточно трех ярких раскрашенных пятен (глаза и рот) в овале. Джонсон назвал эту систему распознавания лиц в головном мозге «конспец» (поскольку в этом случае система помогает распознавать представителей конспецифичного[12] вида). На первой стадии система отклоняет входной сигнал, поступающий в развивающуюся зрительную систему, а на второй стадии (названной «конобуч», то есть «совместное обучение») «наставляет» часть системы, которая постепенно становится более избирательной. Здесь просматриваются тени предварительных прогнозов, которые постоянно делает наш мозг. В итоге обучения система распознавания лиц будет реагировать только на лица определенного типа и сможет отличать знакомые лица от незнакомых, мужские от женских, собственное лицо от лиц других людей. Кроме того, система сможет ориентироваться на более точные характеристики, например на выражение лица. И все это в течение примерно трех месяцев!25

С самого рождения малыши лучше реагируют на три пятна, если эти пятна образуют подобие лица, а не разбросаны в произвольном порядке^26. И как только вы задумаетесь о необходимости минимального возрастного порога участия в подобных экспериментах, появляются очередные результаты самых последних исследований. Даже плоду в утробе можно так направить свет через стенку матки, что получатся три пятна наподобие того же лица, ориентированного, как обычно, сверху вниз, и наоборот^27. При помощи 4D-ультразвукового исследования ученые видят, как плод в третьем триместре беременности поворачивает голову (сильнее реагирует), если ему «показать» это «лицо». Еще до появления на свет человеческое существо предпочитает обращать внимание на один из самых значимых социальных стимулов среди всех существующих. Несмотря на то что в этом исследовании была небольшая выборка (что неудивительно) и его стоит повторить, кажется, мы начинаем понимать, есть ли у малышей некий готовый «опыт» еще до рождения.

Считается, что (в среднем) взрослые женщины лучше мужчин распознают и запоминают лица^28. Но будет ли это утверждение верным в отношении детей, особенно младенцев? Является ли этот механизм, который обязательно возникает у развивающегося ребенка, врожденным, не зависящим от опыта, или это всего лишь основа формирующихся навыков? Или распознаванию лиц можно научить, причем девочки учатся лучше мальчиков, потому что женщина лучше подходит для роли утешителя и советчика?

Во многих исследованиях подтвердилось, что женщины распознают лица лучше мужчин. Хотя есть данные и о том, что женщины лучше распознают именно женские лица (это явление называют «предвзятостью к собственному полу»)29. Психологи Агнета Херлиц и Йоханна Ловен из Каролинского института в Швеции изучили результаты почти 150 исследований. Их метаанализ подтвердил, что в среднем женщины лучше распознают и вспоминают лица и что это относится не только к женским лицам, но и к лицам детей и подростков (в возрасте от трех до восемнадцати лет)30. Хотя мы знаем, что дети прекрасно разбираются в лицах с самого раннего возраста, у них не было обнаружено подобных различий. Кроме того, метаанализ показал, что женщины, даже очень молодые, намного лучше запоминали лица других женщин, чем мужчины запоминали мужские. Интересно отметить, что оба явления соответствовали процессам в мозге. При помощи метода фМРТ у девочек и женщин была обнаружена более выраженная активность нейронной сети, связанной с распознаванием лиц, причем активность была выше при работе с лицами представительниц своего пола, чем мужчин^31.

Откуда же появляется этот особый навык, и почему женщины (в среднем, разумеется) превосходят в этом мужчин? Почему лица своего пола запоминаются лучше? Одно из объяснений основано на свойствах взгляда и роли зрительного контакта в общении людей друг с другом. Чем дольше вы смотрите на лицо человека, тем больше информации о нем вы получаете. Как мы знаем, хотя эти данные не являются очень хорошим доказательством половых различий в видении новорожденных, к четырем месяцам девочки смотрят вам в глаза дольше и чаще. Возможно, именно это является основой формирующегося навыка обработки лиц^32. Так что не исключено, что мы видим в действии предварительно загруженное «приложение». Женщины имеют преимущество в важном социальном навыке, который у них формируется раньше и закладывает основу для более поздней способности лучше воспринимать поступающую информацию.

Еще одна грань превосходства женщин в умении распознавать лица связана с расшифровкой мимики. И не только простых эмоций вроде «мне страшно» или «я в восторге», но и отличия «я немного расстроен» от «это довольно приятно»33. Результаты экспериментов показывают, что женщины намного лучше умеют «читать мысли по глазам». Это тест, который разработали в лаборатории Саймона Барон-Коэна для оценки способности распознавать эмоции, что является показателем эмпатии^34. Но надо отметить, что это исследование не повторялось. В 2000 году психолог Эрин МакКлюр провела обширный анализ исследований половых различий в распознавании выражения лиц у младенцев, детей и подростков. МакКлюр хотела найти ответы на все те же вопросы об источнике этого умения^35. Обладают ли женщины этим даром с рождения, обучаются, или его формирует окружающий мир?

С РОЖДЕНИЯ ДЕТИ ЛУЧШЕ РЕАГИРУЮТ НА ТРИ ПЯТНА, КОТОРЫЕ ОБРАЗУЮТ ПОДОБИЕ ЛИЦА, А НЕ РАЗБРОСАНЫ В ПРОИЗВОЛЬНОМ ПОРЯДКЕ.

Проведенный анализ помог обнаружить некоторые признаки превосходства в распознавании выражения лиц у женщин всех возрастов. Хотя МакКлюр и не отметила, что младенцев в исследованиях было мало. Тем не менее величина эффекта в исследованиях оказалась относительно постоянной: и с младенцами, и с подростками. Так в чем же дело, в биологии, социализации или во взаимодействии между этими факторами?

В исследовании есть ряд доказательств ранних половых различий в структурах мозга, которые участвуют в распознавании выражения лиц. Особенно это касается миндалины и частей височной коры. Возможно, это как-то связано с влиянием гормонов, потому что в миндалине очень много рецепторов половых гормонов^36.

Также МакКлюр обнаружила четкую разницу между «эмоциональной поддержкой», связанной с обучением, и умением понимать выражение лица. Те, кто занимается с маленькими детьми, часто подчеркивают то или иное выражение лица (широкой улыбкой, широко открытыми глазами в момент удивления, преувеличенно печальным выражением лица)37. Ученые обнаружили, что использование подобной мимики зависит от пола ребенка, и матери чаще применяют подобные приемы с девочками^38. Особое обучение в раннем возрасте может объяснять более выраженную реактивность девочек к эмоциональным сигналам, поступающим от матерей. Это также прекрасный пример того, как различие в раннем возрасте не может считаться достоверным доказательством различий во врожденном навыке. Похоже, что это результат взаимодействия системы и данных, которые поставляет окружающий мир.

В одном из экспериментов годовалые малыши сидели на полу вместе с мамами, а ученые показывали им незнакомые игрушки, например «робота-сову», глаза которого загораются и гаснут, а клюв ритмично постукивает по подставке^39. Матерей просили продемонстрировать радостную реакцию (улыбка, ободряющие восклицания) или испуг (встревоженное лицо, нерешительные возгласы). Ученые измеряли показатель, названный ими «социальной референцией», – то, сколько раз малыш посмотрит на мать прежде, чем потянется к игрушке (или не потянется), интенсивность сообщения, которое мать передавала ребенку, а также расстояние, на которое ребенок приближался к игрушке. Если опустить высокомерные замечания относительно неспособности матерей продемонстрировать страх (это же был не тест на профпригодность, и вообще матери не хотели вызвать у малышей страх перед совами), то в целом матери направляли более активные сигналы о страхе сыновьям. Однако именно дочери сильнее реагировали на сигналы матерей. Таким образом, и в годовалом возрасте мальчики не слушали, а девочки улавливали социальные сигналы, даже если те были слабыми.

Этот анализ и другие исследования привели МакКлюр к выводу, что превосходство девочек в распознавании выражения лиц идет от биологической восприимчивости к ним. А эта изначальная восприимчивость впоследствии поддерживается распознаванием, основанным на сигналах из внешнего мира. Это несколько странный вывод, учитывая, что в исследованиях с участием новорожденных не было никаких доказательств. Но та существенная разница, которая проявляется в течение трех месяцев, показывает, что девочки обладают лучшими биологическими основами и поэтому превосходят мальчиков в этом социальном навыке. Или же воздействие окружающего мира гарантирует им прекрасные возможности для обучения.

Дети как люди

Чтобы стать членом общества, нужно больше, чем просто реагировать на зрительные и слуховые сигналы. Вам потребуются и другие социальные навыки: умение взаимодействовать с людьми, отличать одни лица и голоса от других, звуки речи от звуков дверного звонка или собачьего лая, печальные лица от счастливых. Младенцы в этом плане обладают солидным «стартовым капиталом», который облегчает им превращение в социальное существо.

Имитация, копирование действий или выражения лица другого человека считается мощным инструментом «системы социализации». Это относится как к малышам, так и ко взрослым. Помимо того, что это самая искренняя форма лести, подобные действия показывают, что вы осознаете существование «других»: в мире вокруг вас есть другие люди, и они делают что-то, что и вы могли бы делать. Вы должны понимать, как согласовать свои действия с действиями других людей и научиться тому, что умеют они. Чему именно – не имеет значения: это может быть игра в крикет или усвоение социальных правил.

Утверждается, что новорожденные способны имитировать взрослых. Ученые в поиске доказательств склоняются над кроваткой и показывают младенцу язык, пальцы, открывают и закрывают рот, словно золотые рыбки, и мигают обоими глазами^40. Существует много отчетов, согласно которым младенцы уже через час после рождения могут подражать действиям взрослых людей^41. Способность к имитации считается доказательством врожденной системы, помогающей занять свое место в обществе. Эта система биологически обусловлена и запрограммированна. В качестве наследуемой структуры мозга, которая управляет этим навыком, выступает система зеркальных нейронов в самой простой версии^42. Дефицит социальных навыков («чтение мыслей», или эмпатия), который проявляется позже, можно объяснить с точки зрения дисфункции системы зеркальных нейронов. Ученые, которые в это верят, называют себя «Homo imitans», или «преформационистами». Они считают, что новорожденные приходят в этот мир, уже вооруженные знанием о необходимых методах приобретения когнитивных или социальных навыков^43.

Есть и другие ученые, которые утверждают, что имитация – это всего лишь случайное совпадение между беспорядочными движениями новорожденного и активной демонстрацией языка учеными. Или же младенец просто высовывает язык, когда в его новом мире происходит что-то интересное, например кто-то высовывает язык или, скажем, насвистывает первые такты из увертюры к опере «Севильский цирюльник» (на самом деле нет)44. Ученые рассмотрели тридцать семь исследований, авторы которых пытались доказать способность новорожденных к имитации восемнадцати различных жестов. Оказалось, что на самом деле только высовывание языка повторялось довольно регулярно^45. Приверженцы этого направления научной мысли утверждают, что настоящая способность к имитации не проявляется должным образом до второго года жизни. Они считают, что если вы посмотрите на общение матери и ребенка, то обнаружите немало примеров копирования поведения, но матери в пять раз чаще имитируют детей, чем наоборот^46.

Поэтому то, что происходит, можно рассматривать скорее как интерактивный процесс обучения: действия младенцев – это такие тренировки, которые формируют соответствующие когнитивные или социальные навыки. Мать, отец или опекун – первое «зеркало» малыша, именно так это выглядит, когда вы пытаетесь высовывать язык, показывать пальцы и широко открывать рот. Может оказаться полезным, но не слишком. Ученые, которые разделяют такие взгляды, относятся к виду «Homo provocans», или «перформационистов». Они убеждены: вы начинаете свою жизнь с огромным потенциалом для социального и когнитивного развития, но его действительный путь будет зависеть от того, что вам предложит жизнь^47.

Ну а что можно сказать о вопросах пола? Эмис Нэги, психолог из Университета Данди, обнаружила, что новорожденные девочки быстрее и точнее имитируют движение пальца. Она предположила, что этот социальный навык можно тренировать, и это закладывает основу взаимодействия с важными нам людьми, даже если принимает форму радостного копирования^48.

Обсуждение «игр в подражание» – это еще одна версия спора, какими рождаются дети: с готовым «опытом», приложением, которое зависит от получаемого опыта, или они появляются на свет запрограммированными на соответствие «группе своих».

Дети наблюдают, слушают и учатся, но им нужно впитывать информацию из окружающего мира. Сначала информацию дают те, кто о них заботится, потом – окружающий мир в целом. Как мы увидим, то, что предлагает окружающий мир в виде входного сигнала, может зависеть от возможностей и ожиданий, которые вообще существуют в этом мире, равно как и от особенностей культуры, определяющих поведение для формирующейся личности.

Есть мнение, что младенцы – это специалисты по упреждающей социализации: у них есть врожденный набор способностей, благодаря которым они знают, как обращать на себя внимание окружающих людей. (Мы говорим не только о хорошо известных воплях в два часа ночи младенца, требующего внимания в виде еды и развлечений.) Ученый-психолог Эдинбургского университета Колвин Тревартен давно предположил, что малыши умеют вызывать социальную реакцию: вступать в контакт, подбирая улыбку к улыбке и «бу» к «гу»49. Каждый, кто когда-либо имел дело с младенцами, знает, какой наградой становится ответная улыбка, которая стоит нескольких минут безумного «воркования». Важнее всего то, что это повышает вероятность повторения такого взаимного общения. Однако, как бы это ни доставалось младенцу, он быстро и без видимых усилий приобретет целый набор социальных навыков, которые прочно связаны с культурой и обществом, к которым он принадлежит.

ВСЕ ДЕЙСТВИЯ МЛАДЕНЦЕВ – ЭТО ТРЕНИРОВКИ, КОТОРЫЕ ФОРМИРУЮТ СООТВЕТСТВУЮЩИЕ КОГНИТИВНЫЕ ИЛИ СОЦИАЛЬНЫЕ НАВЫКИ.

В исследованиях, посвященных взглядам и распознаванию лиц, обнаружили, что почти с самого рождения младенцы получают информацию о важных для себя людях и строят шаблоны поведения для своего «списка контактов». Но взаимодействие с людьми состоит не только из получения информации: вам нужно знать предысторию отношений и учитывать другие сигналы. Почему человек так сказал, как мне на это реагировать? Почему они смотрят на меня, что это значит для меня лично? Вы должны понимать намерения, делать предсказания, выбирать ответ из своих шаблонов (или даже придумывать новые). Поскольку есть мнение, что девочки более восприимчивы к входящей социальной информации, возможно, они лучше находят общий язык с окружающими людьми.

С самого раннего возраста дети внимательно наблюдают за людьми. Сядьте перед девятимесячным малышом и внимательно посмотрите на то, что расположено слева от вас. Очень скоро ребенок обернется, чтобы тоже туда посмотреть^50. Что это значит? Представьте, что вы показываете пальцем на объект вдалеке. Это не похоже на сложный социальный сигнал, но это определенно сигнал. Вы демонстрируете, что имеется нечто, стоящее внимания, и вы хотите указать на это другому человеку. Если он направит свой взгляд вдоль невидимой линии, соединяющей ваш палец с объектом, то сможет разделить ваш интерес. Это довольно сложный вид социального общения, но малыш, которому едва исполнилось девять месяцев, быстро этому учится. И он не просто смотрит, как вы указываете на предмет, но и сам начинает пользоваться подобным приемом^51. В вопросе половых различий снова ничего: эта ситуация подходит представителям обоих полов.

Хороший показатель формирующихся социальных навыков малыша – понимание мыслей другого человека, «теория сознания», о которой мы говорили в Главе 6. Как мы узнали, взгляд представляет собой ранний признак совместного внимания: ребенок уже понимает, что если человек на него не смотрит, то, вероятно, он смотрит на нечто более интересное. Имеет смысл посмотреть самому. Такое совместное использование информации считается доказательством понимания мыслей другого человека. Причем неспособность к совместному использованию информации является ранним признаком расстройства аутистического спектра. Это нарушение развития, которое характеризуется дисфункцией нервной системы, неспособной обеспечить социальное поведение^52.

Чтобы стать искусным чтецом чужих мыслей, вы должны понимать, что поведением человека управляет то, что творится у него в голове, и иногда он может получать от вас противоречивые сигналы, потому что вы знаете что-то, что неизвестно ему. Каким образом вы можете проверить это у младенца, который еще не говорит или лопочет невнятные слова?

У хитрых специалистов в области психологии развития, как всегда, есть способы выяснить и это. Для этого они придумали задания из серии «как будто». Например, задание на проверку «ложного убеждения». Это некая история с двумя участниками, за которыми наблюдает испытуемый^53. В истории происходят некоторые ситуации, но полная картина известна только испытуемому. Объясню.

Например, история «Макси и шоколад». Сцена 1: Макси кладет свою шоколадку в шкаф и выходит на улицу. Сцена 2: Мама Макси (сам Макси все еще на улице) берет шоколадку из шкафа и перекладывает в холодильник. Сцена 3: Макси приходит с улицы и собирается съесть шоколадку. Где он будет ее искать?

Если вы понимаете чужие мысли, то скажете – в шкафу. Вы полагаете, Макси думает, что шоколадка лежит там (хотя вы знаете, что ее уже там нет). Вы понимаете, что у Макси есть «ложное убеждение» о шоколадке и что оно будет направлять его следующий шаг. Если вы не понимаете, что думает другой человек, то скажете – в холодильнике, потому что видели, как мама положила шоколадку туда. Вы предполагаете, что в голове другого человека все то же, что и у вас. Это кажется серьезным социальным навыком, но подобное задание выполняют почти все четырехлетки (и даже некоторые трехлетки)54.

Таким образом, измерения взглядов и совместного внимания подтверждают, что даже совсем маленькие дети обладают простыми навыками чтения чужих мыслей. Они могут проследить, что интересует другого человека, и принять существование других точек зрения.

Как мы знаем, в раннем возрасте существуют половые различия в чувствительности детей к чужим эмоциям. Девочки демонстрируют более выраженную готовность воспринимать социальные сигналы. Похоже, что к четырем годам дети овладевают достаточным навыком понимания чужого сознания и понимают, что другие могут иметь свои собственные представления^55. Но опять же, в этом вопросе нет доказательств половых различий у здоровых детей. Поэтому, несмотря на то что маленькие девочки кажутся более чувствительными, лучше перенимают правила социального взаимодействия (например, имитацию и взгляд) и лучше распознают лица и эмоции, это не означает, что у них есть преимущество в понимании чужого сознания.

Однако если вы социальное существо, то должны понимать правила и нормы окружающего мира. Понимают ли наши юные математики законы человеческого общества?

Маленькие законники

Представьте такую картину: судья наблюдает за тремя актерами, разыгрывающими пьесу из жанра моралите. Актер в желтом свитере пытается снять крышку с ящика, скрывающего приз, но у него это не получается, и очевидно, что сам он не справится. У пьесы две версии. В одной актер в красном свитере помогает Желтому открыть крышку и достать приз. В другой – актер в синем свитере прыгает на ящик и не дает его открыть. После представления судью просят сказать, кто из актеров понравился ему больше: Красный Помощник или Синий Противник. Судья выбирает Красного! В другом сценарии Красный вытаскивает Желтого из ямы или возвращает улетевший мяч, а Синий все так же мешает. После того как пьеса разыгрывается в разных вариантах и с разными судьями (и актеры обязательно меняются свитерами), становится ясно, что судьи почти всегда встают на сторону хорошего парня. Но удивительно другое: судьями выступают трехмесячные младенцы, которые смотрят на игрушечных кроликов в ярких свитерах и демонстрируют свое одобрение помощникам^56.

Эти детские моралите придумали психологи Пол Блюм и Карен Винн из Университета Британской Колумбии вместе с Кили Хэмлин из Йеля и другими коллегами. Ученые тщательно изучали навыки моральной оценки у маленьких детей и их компетентность в понимании социальных правил вежливого обращения^57.

Помимо умения выбирать между «хорошими» и «плохими» парнями, ученые обнаружили формирующиеся способности понимать тонкости самого определения «хорошего» парня. Пяти- и восьмимесячным малышам сначала показывают версию пьесы с помощником, а потом с противником. После этого один персонаж забирает у ребенка его мяч, а другой – возвращает. Это происходит вне зависимости от ролей персонажа в предыдущей пьесе, то есть помощник может отобрать мяч. Пятимесячные малыши выбирают того, кто возвращает им мяч. Восьмимесячные более разборчивы: когда им возвращают мяч, они выбирают Помощника, но не выбирают Противника. Таким образом, еще не достигшие года малыши не просто реагируют на цепь событий, которая разворачивается перед ними, а принимают во внимание ранее проявленное «хорошее» или «плохое» поведение^58. Возможно, нам стоит выбирать малышей этого возраста в судейскую коллегию!

И снова – ни в одной из опубликованных работ не упоминались половые различия. Исследователи говорят, что различий просто не было или выборка была слишком маленькой, чтобы сделать соответствующее сравнение. (Или ученые просто не хотели ворошить осиное гнездо!) Таким образом, в этом возрасте представители обоих полов одинаково хорошо разбираются в правилах социального поведения – по крайней мере, когда речь идет о «хорошем кролике» и «плохом кролике», и гарантируют, что «плохой кролик» понесет заслуженное наказание.

Большинство социальных навыков требует не просто осознанного понимания, но и умения разделять эмоции, чувства, намерения и мотивы других людей. И снова мы видим, что все малыши способны на подобные действия.

Маленькие социальные работники

Чтобы играть свою роль в социальной группе, нужна эмпатия. Это, в частности, понимание эмоций других людей, но в целом – осведомленность об их мыслях и намерениях. Если человек действительно владеет эмпатией, он не только «считывает» расстройство другого, но и активно разделяет с ним эти чувства и, возможно, даже расстраивается сам. Поэтому эмпатия включает разные компоненты: когнитивный, эмоциональный и аффективный^59.

В предыдущих главах я говорила, что Саймон Барон-Коэн предположил, что эмпатия и симпатия – это две фундаментальные характеристики человеческого разума, которые представляют собой основные аспекты половых различий. Ученый убежден, что женщины превосходят мужчин в эмпатии, хотя, как я уже говорила, он сам же заявлял, что не нужно быть женщиной, чтобы обладать высоким уровнем отзывчивости. Значит, если и существует половое различие, да еще жестко настроенное, его можно найти с самого рождения или, по крайней мере, в очень раннем возрасте.

Если младенцу дать послушать запись плача другого младенца, то он тоже заплачет^60. Это явление описывается как «заразительный плач» и наводит на мысли о сочувствии к завывающему товарищу. С другой стороны, это явление может быть расстройством по причине «мне очень не нравится этот шум». Следовательно, здесь нет однозначного ответа на вопрос, проявляют ли эмпатию младенцы любого пола.

В большинстве таких исследований участвовали малыши постарше, от восьми до шестнадцати месяцев. В этом возрасте у них уже есть арсенал жестов и выражений лица, который можно посчитать проявлением эмпатии. В таких экспериментах дети участвуют вместе с матерями. Мать делает вид, что стукнула себя по пальцу игрушечным молотком или ушиблась о предмет мебели и теперь ей больно^61. Что в таком случае делает малыш? Хмурит брови, хотя бы чуть-чуть? Это показатель «обеспокоенности». Он трет собственный палец? Встревоженно смотрит на других людей в комнате? Плачет или хнычет? Эти реакции принесли бы ему высокие баллы по шкале дистресса. В конце концов, обнимает ли малыш свою «травмированную» маму или предлагает «повторяющуюся социальную вербализацию» (детский вариант «тише, тише»)? За это он получил бы 4 балла по шкале «просоциального поведения».

Кажется, что половые различия «признаков сопереживания» (например, нахмуренные брови) начинают проявляться в возрасте двух лет. Кроме того, есть некоторые физические признаки (изменение частоты сердечных сокращений, расширение зрачка, рефлекторное изменение электрического сопротивления кожи), которые проявляются у человека от «негативного сценария» в отношении других, например когда кто-то прищемил себе палец дверью машины. Но все эти признаки проявляются не с рождения, а сама эмпатия проявляется у детей не раньше двух лет.

Это противоречит заявлениям Барон-Коэна и его коллег, но они основывали свое убеждение и на других показателях. Например, на предпочтении девочками человеческих лиц, а мальчиками – мобилей. Однако, как нам известно, это исследование «могло бы быть проведено лучше и определенно нуждается в повторении». В качестве раннего признака проявления эмпатии был предложен зрительный контакт, и в 1979 году ученые обнаружили, что новорожденные девочки дольше смотрят на своих воспитателей, чем мальчики, следовательно, более способны к сопереживанию. Однако попытка воспроизвести эти данные в 2004 году не удалась, хотя мы уже знаем, что более продолжительный зрительный контакт у девочек был обнаружен в старшем возрасте (от тринадцати до восемнадцати недель)62. Авторы исследования 2004 года пришли к выводу, что «социальное обучение (курсив мой) может быть первичным импульсом к развитию гендерных различий в обмене взаимными взглядами в первые месяцы жизни».

Обнаружение взгляда (определение, куда смотрит человек, на вас или в другую сторону) якобы также входит в «сопереживательный набор» или, по крайней мере, является показателем понимания того, что «лицо может отражать внутреннее состояние социального партнера»63. У нас есть доказательства предпочтения новорожденными прямого взгляда, но о половых различиях при этом не сообщалось^64.

При этом мы знаем, что у детей старшего возраста половые различия в эмпатии есть. Группа Барон-Коэна сообщила о более высоких баллах за эмпатию у девочек от четырех до одиннадцати лет по адаптированным для детей шкалам измерения «коэффициента сопереживания» и «коэффициента систематизации». По последней шкале мальчики получали более высокие баллы^65. (Не стоит забывать, как мы уже говорили, что баллы по этим шкалам присуждают родители в зависимости от поведения своих детей, поэтому не исключено, что эти оценки представляют собой далеко не объективный показатель.)

Относительно недавно к портфолио измерений был добавлен метод фМРТ, который позволяет улавливать повышенную активность в областях мозга, связанных с «болевым матриксом»66. Нейробиолог Калина Михальска из Калифорнийского университета вместе с коллегами провела сравнение показателей самоотчета, расширения зрачка и активности мозга на фМРТ. В исследовании участвовало шестьдесят пять детей в возрасте от четырех до семнадцати лет. Хотя у четырехлетних различие в количестве баллов за эмпатию было небольшим, у мальчиков с возрастом они снижались, тогда как (вы уже догадались) у девочек – увеличивались. Но ни один из косвенных показателей: ни расширение зрачка, ни активность головного мозга – не нес в себе половых различий, несмотря на то что девочки (по их собственным словам) после просмотра экспериментальных видео были расстроены больше, чем мальчики.

Итак, похоже, что ранние признаки эмпатии не имеют половых различий, а в более позднем возрасте они проявляются только в самоотчете и совпадают с общим представлением о большей чувствительности женщин. Как было написано в одной статье, авторы которой не обнаружили половых различий у маленьких детей, «гендерные различия в эмпатии могут стать более выраженными при переходе в среднюю школу, поскольку дети усваивают социальные ожидания в отношении гендерной роли и гендерной идентичности в процессе социального обучения и соответствующего поведения»67. А иногда они еще и заполняют анкеты, чтобы показать свои способности к эмпатии.

Мозг, который стоит за этим

Посмотрите на взрослых – и вы поймете, какие навыки делают нас социальными и коллективными существами. Нам известно, что эти навыки необходимы, чтобы оставаться на связи с окружающим миром и присваивать событиям значимость. Мы должны уметь отмечать малейшие изменения лиц и эмоций, улавливать невербальные сигналы о том, на кого или что следует обратить внимание и почему. Мы видели, как совсем маленькие дети тоже обладают этими навыками, хотя бы на зачаточном уровне. Какие нейронные сети мозга обеспечивают эти навыки: такие же, как у взрослых, или другие? Как окружающая среда настраивает эти нейронные сети? Наблюдая за тем, как растет младенец и калибруется его мозг в процессе, мы понимаем, как рано появляются нервные сети, поддерживающие социальные навыки. И как они будут отражать влияние окружающего мира на развитие малыша.

Как мы знаем, младенцы действительно распознают лица с самого рождения. С первого дня жизни они предпочитают лица другим типам стимулов. Представление о встроенной системе предпочтения лиц, предложенное Марком Джонсоном, основано на том, что оно предшествует полному созреванию зрительной системы. (Другими словами, оно существует до того, как младенец начинает видеть должным образом.) Поэтому предпочтение лиц – это не просто реакция на обычный зрительный стимул. Но уже в скором времени малыш и его мозг демонстрируют довольно сложные реакции коры головного мозга, подобные тем, которые наблюдаются у взрослых. Уже в три месяца мозг ребенка реагирует на лица так же, как мозг взрослого. Реакции на лица обнаруживаются в тех же частях мозга, что и у взрослых^68.

Джонсон заметил, что на основании возрастных изменений мозга и способности ребенка к распознаванию лиц можно понять тонкую настройку этих социальных навыков. Малышам действительно нравятся лица, больше всего лицо матери, но вначале они радостно-неразборчивы по отношению ко всем другим людям. У новорожденных нет предпочтений к представителям своей собственной расы, но уже к трем месяцам они проявляют эту раннюю форму разграничения на «своих» и «чужих»69. Ученые также обнаружили, что предпочтение собственной расы является надежным показателем влияния окружающей среды, поскольку его не выказывают младенцы, которые растут в окружении представителей другой расы^70. Поэтому предпочтение «таких же, как я» не является врожденным; это то, что проявляется в процессе обучения.

Подобно умению отличать людей другой расы, у детей в течение первого года жизни развивается способность к распознаванию знакомых и незнакомых лиц. Но существуют данные, что в возрасте от восьми до двенадцати лет они делают это иначе, чем взрослые, поскольку соответствующие области мозга активируются более широким диапазоном стимулов, примерно как в ситуации с лицами^71. И опять мы видим, как важнейший аспект социального поведения, хоть и проявляется в очень раннем возрасте, не заканчивает развиваться через несколько лет после приобретения опыта в социальном мире.

Другой пример тонкой настройки – установление связи между взглядом и распознаванием лиц и дальнейшее ее разрушение. Известно, что взгляд «глаза в глаза» является важнейшей частью социального общения. Разговор прекращается, если собеседники перестают смотреть друг на друга. Похоже, новорожденные малыши это осознают, предпочитают, чтобы люди смотрели прямо на них, и расстраиваются, если человек отворачивается^72. У взрослых система контроля взглядов отличается от нейронной сети распознавания лиц, она более тесно связана с сетью «теории сознания». Это позволяет предположить, что по мере взросления взгляды становятся вторичными по отношению к более общей роли «чтения мыслей» и интерпретации намерений^73. Но у четырехмесячных младенцев, когда на них смотрят, мозг активируется в области, отвечающей за распознавание лиц^74. Это пример того, как довольно узкий социальный навык у маленьких детей постепенно превращается в широкий диапазон социальных потребностей. Или, если посмотреть на это иначе, базовое социальное приложение обновляется с помощью опыта извне, чтобы соответствовать более сложной деятельности.

Обработка эмоций, которые выражают лица, следует из распознавания самих лиц. Насколько сложную работу проводит мозг младенца, когда дело доходит до формирующегося умения читать мысли? Ученые обнаружили, что младенцы в возрасте шести или семи месяцев сильнее реагируют на пугающие, чем радостные лица. При этом у них возрастает активность фронтальных областей мозга, в том числе нашей старой подруги, передней поясной коры^75. Значит ли это, что дети просто реагируют на отрицательные эмоции сильнее, чем на положительные, потому что это важнее для выживания? Но если продемонстрировать ребенку вначале гнев, другой тип отрицательных эмоций, а потом радость, то мозг будет сильнее реагировать на радостное лицо^76. Возможно, дети чаще видят радостные лица (все-таки люди больше улыбаются новым звездам общества)? Но очевидно, что еще не достигшие годовалого возраста малыши уже имеют нужные средства нервной системы для того, чтобы понять выражение лица другого человека: печальное, радостное или сердитое. И это полезный социальный навык, необходимый даже маленьким детям.

ДАЖЕ ТРЕХМЕСЯЧНЫЕ ДЕТИ УМЕЮТ ВЫБИРАТЬ МЕЖДУ ХОРОШИМИ И ПЛОХИМИ ПОСТУПКАМИ.

Другой важный признак социального взаимодействия – совместное использование опыта. Взрослый человек может толкнуть другого в бок или почесать себе подбородок, чтобы привлечь его внимание, – и это вызовет ответ: поднятые брови, усмешку или улыбку. Как привлечь к чему-то внимание очень маленького ребенка? Вот здесь снова приходит на помощь прямой взгляд. Можно даже отследить, как на это реагирует мозг младенца. Например, взрослый смотрит малышу в глаза, а потом на экране компьютера появляется новый объект. Это словно невысказанная команда «эй, посмотри сюда». В этой ситуации когнитивный нейробиолог из Лейпцига Триша Стриано обнаружила повышение активности фронтальных областей мозга^77. Из прошлой главы мы узнали, что префронтальные области мозга младенцев вовсе не бездействуют, как ранее считали ученые.

Нейробиологи из Великобритании Франческа Аппе и Ута Фрит проследили, как формируется навык социального познания по мере развития человека. Оказалось, что основа высокоразвитых социальных навыков в нервной системе появляется уже в раннем возрасте^78. Похоже, что способы понимания общества и других людей предшествуют формированию когнитивных навыков.

Как это часто бывает в психологии и в нейробиологии, мы многое узнаем о протекающих в мозге процессах, когда изучаем их изменение во времени или переход из одной стадии в другую. Доступность лучших методик для изучения мозга младенцев в сочетании с исключительной изобретательностью ученых, которые придумывают хитрые тесты для определения способностей младенцев, помогают понять, какие мощные процессы скрываются за нашим превращением в социальное существо.

Не следует ли нам остановиться и подумать о мире, в котором действует постоянно ищущий мозг? Младенцы – это маленькие социальные губки, жадные до жизненного опыта и готовые принять в себя все, что предлагает новый для них мир. Но что же он приберег для наших малышей?

Глава 9

Гендерные волны розового и голубого цвета: как не утонуть в них

Дети активно ищут способы осмысления окружающего социального мира, и для этого они используют предоставленные обществом гендерные ориентиры, которые помогают интерпретировать то, что они видят и слышат.

К. Л. Мартин и Д. Н. Рабл, 2004 год^1

Несмотря на видимую беспомощность, пассивность и еще только начинающий развиваться мозг новорожденных человеческих существ, совершенно очевидно, что они оснащены отличным «набором предметов первой необходимости». Младенцы активно впитывают информацию об окружающем мире, и это значит, что нам нужно особенно внимательно следить, что мир рассказывает нашим малышам. Какие правила и руководства они открывают для себя? Являются ли эти правила одинаковыми для всех детей? Какой жизненный опыт и какие события могут оказать влияние на конечный итог?

Один из самых первых, громких и мощных сигналов, который принимает ребенок, – это сигнал о различиях между мальчиками и девочками. Разделения по полу и гендеру повсюду: это детская одежда и игрушки, книги, образование, карьера, фильмы и книги, не говоря уже о повседневном «случайном» сексизме. Просто пройдитесь по супермаркету – и увидите бесконечные ряды продуктов с гендерным оттенком: гели для душа («Шаловливая клубничка» для женщин, «Мачо-жеребец» для мужчин), леденцы от кашля, садовые перчатки, смесь из сухофруктов и орехов («Взрыв энергии» для мужчин и «Сила жизни» для женщин), рождественские шоколадные наборы (с игрушечными рабочими инструментами для мальчиков, украшениями и косметикой для девочек). Все это говорит об одном: стоит только почувствовать боль в горле или вспомнить о розах в своем саду, как немедленно подворачивается предмет с гендерной этикеткой. Конечно, ведь «настоящий мужик» не пойдет в сад с перчатками «не того» цвета, а «настоящая женщина» даже случайно не намылится «Мачо-жеребцом».

В июне 1986 года я находилась в больничной палате, только родив Дочь № 2. В ту ночь Гари Линекер забил сногсшибательный гол на Чемпионате мира. Вместе с моей дочерью на свет появилось еще восемь младенцев, все мальчики, и всех якобы назвали Гари (мне тоже хотелось). Мы с соседками читали полученные от близких записки (не про футбол), когда внезапно услышали звук, словно от приближающегося паровоза: нам везли наших новорожденных. Моей соседке вручили голубой сверток, и медсестра одобрительно заметила: «Вот Гари. Он уже размял свои легкие!» Я получила предназначенный мне сверток, завернутый в желтое одеяло (первая и с трудом одержанная победа феминистки), и медсестра вздохнула: «Вот твоя. Самая громкая из всех. Совсем не похожа на девочку!» В нежном десятиминутном возрасте моя дочь впервые столкнулась с гендерным разделением мира, в который она только что прибыла.

Стереотипы стали неотъемлемой частью нашей жизни. Мы по первому требованию можем составить длинный список «характеристик» людей (стран, видов деятельности и т. п.). И если сопоставим наш список со списками друзей или соседей, то обнаружим много совпадений. Стереотипы – это когнитивные «клавиши быстрого набора», картинки у нас в голове. Когда мы сталкиваемся с людьми, ситуациями или собираемся что-то делать, эти картинки помогают мозгу создавать предсказания и вырабатывать предварительные прогнозы, которые определяют наше поведение. Стереотипы занимают кучу места в хранилище социального словарного запаса и социальной памяти, общих для других членов нашего общества.

В конце 1960-х годов группа психологов придумала анкету для выявления стереотипов^2. Ученые попросили студентов колледжей перечислить виды поведения и личные качества, которые, по их мнению, были типичными для мужчин и женщин. Всего получилась сорок одна характеристика; с ними согласились семьдесят пять процентов участников, и эти характеристики получили ярлык стереотипа. Женскими стали: «зависимая», «пассивная» и «эмоциональная», а мужскими – «агрессивный», «уверенный в себе», «авантюрный» и «независимый». Эта анкета потом стала «Опросником Розенкранца на выявление стереотипов», или оценки стереотипности мышления респондентов. Ученые попросили студентов оценить, какие черты характера наиболее желательны в обществе, и все студенты отметили типично мужские характеристики.

Через тридцать лет после создания опросника в нем изменили некоторые пункты^3. Это стало доказательством некоего смещения стереотипичного мышления, и теперь не так много характеристик считались типично мужскими или типично женскими. Все, что касается переживания и выражений чувств, осталось прерогативой женщин, но типичную женщину больше не считали нелогичной, посредственной или лишенной амбиций. Типичный мужчина сохранил свою агрессивность, доминантность и силу. Наблюдался также значительный сдвиг в том, что относилось к «новым» характеристикам женщин. Теперь они считались более желательными в обществе, и это навело авторов на мысль, что «причисление женщин к людям и значительное расширение диапазона ролей» обусловлено изменениями в гендерных стереотипах.

Однако другая группа ученых пришла к противоположному выводу^4. Респондентов просили определить типичные мужские и женские черты характера (подобно опроснику Розенкранца), а также поведение, физические характеристики и профессии. Ученые сравнили ответы на анкету в 1983 и 2014 годах. И обнаружили, что за тридцать лет произошел лишь один сдвиг в отношении типичного женского поведения – в сторону усиления гендерных стереотипов. Единственный пункт, который теперь в равной степени относится к мужчинам и женщинам, – это «решение финансовых вопросов». Свобода выбора или свобода действия по-прежнему считаются важнейшими мужскими характеристиками и сопровождаются такими чертами, как независимость и компетентность. Тогда как важнейшими женскими качествами называют умение общаться, налаживать контакты и проявлять тепло и заботу. Что касается профессий, то список типичных для мужчин и женщин остался тем же (например, политик в противоположность исполнительной ассистентке). Даже неудивительно, что для мужчин и женщин респонденты выбирали те же разные физические характеристики (рост и сила). Поэтому первоначальное заявление о том, что стереотипы отступают под влиянием перемен в обществе, звучит слишком оптимистично.

ОДИН ИЗ ПЕРВЫХ ГРОМКИХ И МОЩНЫХ СИГНАЛОВ, КОТОРЫЙ ПОНИМАЕТ РЕБЕНОК, – СИГНАЛ О РАЗЛИЧИЯХ МЕЖДУ МАЛЬЧИКАМИ И ДЕВОЧКАМИ.

Есть мнение, что существует два основных процесса, которые предскажут изменение или укрепление стереотипов. Если гендерные стереотипы основаны на современных представлениях о мужчинах и женщинах, то происходящие в обществе перемены должны приводить и к изменениям стереотипов. Однако если стереотипы укоренились слишком глубоко, то изменения в обществе их не коснутся. Такие явления, как «предвзятость восприятия» (когда вы с большей готовностью принимаете доказательства, совпадающие с вашими убеждениями), могут еще сильнее закрепить стереотипы в общественном сознании^5.

Как мы знаем, наш социальный мозг – это «мусорщик», собирающий правила. Он ищет «важные» и «желательные» характеристики, которые у нас должны быть, чтобы соответствовать группе «своих». Это неизбежно будет включать стереотипную информацию о том, как должны выглядеть «такие, как мы», как нам следует себя вести, что нам можно и чего нельзя. Кажется, у нашей самоидентификации очень низкий порог, поскольку его легко пересечь. Мы видели, как незаметны манипуляции, которые включают реакцию угрозы подтверждения стереотипа^6. Не нужно слишком часто напоминать, что вы «неэффективная женщина», чтобы вы стали неэффективной женщиной. И даже не нужно напоминать, что вы женщина, – ваше «я» сделает все остальное. Это относится даже к четырехлетним девочкам. Цветная картинка, на которой девочка играет с куклой, уже ассоциируется с плохими результатами задания на восприятие пространства^7.

Нейронные сети мозга, обрабатывающие и хранящие социальные метки, отличаются от тех, которые заняты работой с более общими знаниями^8. А сети, отвечающие за стереотипы, перекрывают те, которые отвечают за субъективную самоидентификацию и идентификацию себя в обществе. Поэтому попытки оспорить стереотипы, особенно в представлениях о самом себе («я мужчина, следовательно…», «я женщина, следовательно…»), повлекут за собой быстрое подключение к общему хранилищу знаний, где в любом случае имеется достаточно информации. Убеждения такого рода очень глубоко внедрены в процесс социализации, который составляет суть человеческого существа.

Некоторые стереотипы обладают собственной системой положительного подкрепления, которая запускает поведение, связанное со стереотипной характеристикой. Например, давайте рассмотрим влияние угрозы подтверждения стереотипа в эксперименте на восприятие пространства. Для этого берется задание на мысленное вращение, к которому добавляется положительный или отрицательный стереотип^9. И стереотипы в отношении игрушек «для девочек» и «для мальчиков» повлияют на целый диапазон навыков: девочки, которые считают лего исключительно мальчишеской игрушкой, хуже выполнят задания на конструирование^10.

Иногда стереотип становится когнитивным крючком, или «козлом отпущения». В этом случае плохое выполнение задания или отсутствие способности относятся к характеристикам, с которыми связан стереотип. Например, раньше предменструальным синдромом объясняли явления, которые могли быть связаны с другими факторами, и мы обсуждали это в Главе 2. Ученые обнаружили, что женщины часто списывают свое плохое настроение на менструации, хотя причиной в той же степени могли быть и другие факторы^11.

Некоторые стереотипы являются и описывающими, и предписывающими. Если вы подчеркиваете негативную сторону характера, то стереотип «предписывает» уместные или неуместные действия. Такие стереотипы включают убеждение, что одна группа лучше другой, что есть вещи, которые другая группа делать «не может», и в принципе ей этим заниматься и не следует. То есть стереотипы делят на «высших» и «низших». Стереотип о том, что женщины не могут заниматься наукой, подразумевает, что они наукой и не занимаются, оставляя ее мужчинам-ученым (а сами становятся этакими миловидными помощницами). Сегодняшние стереотипы могут быть намного тоньше прежнего представления о двухголовой горилле, но, как Анджела Сайни написала в своей книге «Низшие», «существует немало примеров того, как здоровье женщины, ее работа и поведение с самого рождения до преклонных лет считаются хуже приспособленными и менее полезными для общества, чем те же характеристики мужчины»12.

Это согласуется с данными исследования 1970 года. Клинические психологи (мужчины и женщины) четко разделили типичные характеристики здорового взрослого мужчины и женщины. Черты, которые эти врачи отнесли к типично женским (зависимая, подчиненная), не относились к тем характеристикам, которые любой из них связал бы с психологическим здоровьем. В результате появилась картина жизни с заниженными ожиданиями: «Здоровая женщина должна приспосабливаться и соблюдать поведенческие нормы своего пола, несмотря на то, что такое поведение обычно считается менее желательным в обществе и менее здоровым для обычного дееспособного взрослого человека»13.

В прошлом году молодежная благотворительная организация «Герл-гайдинг» провела исследование и сообщила, что уже в семилетнем возрасте девочки чувствуют на себе давление гендерных стереотипов^14. Исследователи опросили около 2 тысяч детей и обнаружили, что почти половина не хочет высказываться или участвовать в школьных мероприятиях. «Мы так учим девочек, что самая важная для них добродетель – нравиться другим, и что хорошая девочка ведет себя спокойно и деликатно», – отметили ученые в комментариях^15. Очевидно, что подобные стереотипы далеко не безобидны. Они оказывают реальное воздействие на девочек (и мальчиков) и те решения, которые они принимают в своей жизни. Не стоит забывать, что развитие социального мозга ребенка связано с поиском социальных правил и ожиданий, соответствующих члену социальной группы. Очевидно, что стереотипы, связанные с полом/гендером, создают совершенно разные своды правил для мальчиков и девочек. Те внешние сигналы, которые получают маленькие женщины, не придают им уверенности, необходимой для достижения успеха в будущем.

Юные гендерные детективы

Учитывая неослабевающую бомбардировку гендерными сигналами из социальных сетей и средств массовой информации, стереотипы, скорее всего, еще прочнее укоренятся в наших социальных «требованиях» к гендеру. Тревожные статистические данные свидетельствуют о том, что даже у маленьких детей есть доступ к гендерно-дифференцированной информации: 25 % трехлетних детей ежедневно выходят в интернет, а у 28 % детей 2–4 лет есть собственный планшет^16. В 2013 году в Соединенных Штатах уже 80 % детей 2–4 лет играли в приставки, хотя в 2011 году эта цифра составляла только 39 %17.

Таким образом, «гендерное кодирование», или «гендерная сигнализация», окружает жадный до информации мозг маленького человечка с самого первого дня жизни. Получат ли малыши послание такого рода? Будут ли они обращать внимание на цветовую гамму игрушек и половое распределение игр и определять, кто будет играть с домиком Венди? Ответ очевиден!

Давно известно, что самые маленькие дети – страстные гендерные детективы. Они постоянно ищут гендерные знаки: кто что делает, кто с кем может играть и во что. Психологи изучили, как маленькие дети используют гендерно окрашенные слова. Они наблюдали за играми или просили детей рассортировать картинки и предметы на «мальчиковые» и «девчоночьи». Оказалось, что четырех- и пятилетние дети прекрасно понимают разницу между мужским и женским полом, причем не только в том, как представители этих полов выглядят и что носят. Дети связывают эти различия с деятельностью: мужчины – пожарные, женщины – медсестры, мужчины жарят шашлыки и стригут газон, женщины моют посуду и стирают. Дети отмечали ярлыком игрушки и предметы: мужской – молоток, женский – помада^18.

Может ли быть такое, что наши гендерные детективы начинают понимать различия еще раньше, а мы об этом даже не подозреваем? Предполагается, что социальный навык такого рода появляется у ребенка, когда он начинает говорить и общаться с другими людьми. В любом случае, трудно проверить, до какой степени ребенок понимает гендерную «схему» и насколько развиты его нейронные сети, обрабатывающие информацию о мужчинах и женщинах. Для выяснения этого вопроса ученые наблюдали за детьми с помощью методов, описанных в двух предыдущих главах. Оказалось, здесь проявляется та же сложная организации, которую мы уже видели у маленьких ученых.

Одно из первых правил, которое усваивают маленькие специалисты по «глубокому обучению», связано с физическими отличиями мужчин от женщин: тон голоса (высокий или низкий), характерный тип лица. В экспериментах выяснилось, что шестимесячные младенцы дольше смотрят на человека, у которого либо высокий голос и мужское лицо, либо низкий голос и женское лицо. Это значит, что их мозг заранее формирует предсказание насчет того, у кого какой голос и это предсказание подвергается сомнению. Маленькие дети рано замечают, что существует две группы людей и их можно четко различить^19.

Как только маленький детектив начинает говорить, мы понимаем, что он занимается сбором информации. Ребенок предпочитает гендер-специфичные метки – «девочка» в отличие от «ребенка». Группа психологов из Нью-Йорка проследила появление таких меток в группе детей в возрасте от девяти до двадцати одного месяца. Оказалось, что дети до семнадцати месяцев не используют гендерные метки, а к двум годам начинают, в том числе по отношению к себе («я маленькая девочка»). Дети также отмечают гендерную принадлежность людей и предметов во внешнем мире^20.

Ученые отметили, что девочки начинают использовать гендерные метки раньше мальчиков. Это может объясняться социализацией, а также тем, что «девчоночья» одежда более броская (это феномен РПК – «розового платья с кружевами»). Поэтому у девочек раньше появляются наглядные объяснения, кто такие девочки и что они должны носить. Недавно те же ученые провели другое исследование и обнаружили, что трех-, четырехлетние девочки намного быстрее входят в фазу «гендерной непреклонности» и категорически отказываются носить любую одежду, кроме юбок, балетных пачек, пуантов и, конечно же, розовых платьиц с кружевами^21.

Улики, которые отыскивают наши юные детективы, касаются не только их самих. Удивительно, но у детей очень рано появляются общие представления о гендере, и они начинают отмечать предметы или явления в окружающем мире как «соответствующие гендеру». Покажите двухлетке картинку, на которой мужчина держит губную помаду или женщина завязывает галстук, и вы наверняка привлечете его внимание^22.

Наравне с умением распознавать гендерные категории и связанные с ними характеристики, дети, похоже, горят желанием соответствовать предпочтениям и занятиям своего собственного пола. Это подтверждается исследованиями, посвященными феномену РПК. Как только дети понимают, к какой группе они принадлежат, то начинают строго придерживаются своего выбора. Дети также безжалостно исключают тех, кто не входит в их группу. Они похожи на новых членов избранного общества: строго следуют правилам и зорко следят за тем, чтобы другие их исполняли. Дети жестко высказываются относительно того, что можно девочкам и мальчикам, и иногда даже с умышленным пренебрежением относятся к представителям противоположного пола. Моя подруга, хирург-педиатр, однажды услышала от своего четырехлетнего сына, что «только мальчики могут быть врачами». Потом дети очень удивляются, когда встречают женщин – пилотов истребителей, автомехаников и пожарных^23. Примерно до семи лет дети твердо стоят на своих убеждениях относительно гендерных характеристик и готовы покорно следовать тому пути, который проложил для них личный гендерный навигатор.

ЧЕТЫРЕХ- И ПЯТИЛЕТНИЕ ДЕТИ ПРЕКРАСНО ПОНИМАЮТ РАЗНИЦУ МЕЖДУ МУЖСКИМ И ЖЕНСКИМ НЕ ТОЛЬКО ПО ОДЕЖДЕ, НО И ПРОФЕССИЯМ.

Позднее дети принимают исключения из гендерных правил, но, как оказалось, детские убеждения могут запросто «уйти в подполье». По определению, такие скрытые убеждения очень трудно обнаружить, хотя и возможно. Ученые выяснили это при помощи особой версии задания «Эффект Струпа», описанного в Главе 6. Как вы помните, если слово «зеленый» написано зеленым цветом, то вы быстро его прочитаете. Но если написать «зеленый» красными чернилами, то вы обязательно споткнетесь. Это эффект интерференции, который вызван несовпадением разных типов информации. Так вот, для поиска скрытых убеждений есть хитроумная слуховая версия этого задания. Участника просят определить пол человека, который произносит слова, относящиеся к мужским («футбол», «грубый», «солдат») или к женским стереотипам («губная помада», «косметика», «розовый»). Маленькие дети, которым только исполнилось восемь лет, выполняли это задание очень медленно и часто ошибались, когда слышали «несовпадения» (мужчина произносил «губная помада», а женщина – «футбол»)24. Даже за такой короткий отрывок жизни дети успевают составить некую внутреннюю карту и нанести на нее «мужские» и «женские» предметы. И эта карта может незаметно направлять их к предопределенному пункту назначения.

Наши юные детективы быстро обнаруживают гендерные стереотипы, те когнитивные подсказки, или «картинки в голове», которые распределяют якобы гендер-специфичные качества на два отдельных ящика, снабженные различными этикетками.

Все в розовом цвете

Если что-то и характеризует социальные сигналы двадцать первого века для половых различий, то это активное подчеркивание «розового для девочек, голубого для мальчиков». Причем волна розового цвета гораздо мощнее. Одежда, игрушки, поздравительные открытки, оберточная бумага, приглашения на вечеринки, компьютеры, телефоны, спальни, велосипеды – что бы вы ни назвали, специалисты по маркетингу уже окрасили это в розовый цвет. «Розовая проблема», к тому же отягощенная образом «принцессы», – предмет встревоженного обсуждения последних десяти лет^25. Журналистка и писательница Пегги Оренстейн прокомментировала это явление в своей книге «Золушка съела мою дочь». Она обнаружила в магазинах более 25 тысяч вещей, так или иначе связанных с диснеевской принцессой^26. Буйство розового цвета часто критикуется (в книге Оренстейн и многих других), поэтому я думала, что эту тему поднимать не нужно. Но, к несчастью для всех нас, это еще один «крот», и, судя по всему, его не так-то легко «замочить».

Недавно я готовилась к лекции и в поисках примера типичной жутко-розовой открытки с надписью «Я девочка» наткнулась на нечто, что заставило меня подбирать челюсть с пола: вечеринка в честь определения пола будущего ребенка^27. Если вы никогда не слышали об этом, вот суть. На двадцатой неделе беременности с помощью ультразвука родители решают определить пол будущего ребенка и, очевидно, это отметить. Существует две версии проведения вечеринки, и обе – мечта маркетолога. Согласно версии № 1, вы хотите оставаться в неведении и просите врача запечатать потрясающую новость в конверт, а потом отправляете его организатору этой гендерной вечеринки. По версии № 2 вам уже известен результат УЗИ, и вы сами сообщаете его на вечеринке.

В любой из версий вы приглашаете друзей и родственников, рассылая им приглашения, на которых пишете: «Подвижный маленький „он“ или милашка-„она“?», «Пистолет или роза?», «Рогатки или кружева?». На самой вечеринке вам подносят огромный белый торт-мороженое, разрезав который, вы обнаружите розовую или голубую начинку. (Торт может быть украшен словами «Кролик или крольчиха? Разрежь и узнаешь».) Или же вместо торта вам доставят запечатанную коробку, из которой вы выпустите облако розовых или голубых воздушных шаров. К каждому шарику будет привязан сюрприз из ближайшего «Детского мира». Снимите обертку – и получите розовый или голубой предмет, который пригодится новорожденному. Даже пиньята, которую вы разобьете с гостями, будет отмечена тем или иным цветом.

А еще на вечеринке проводят игру-угадайку или лотерею. Если угадываете пол, то получаете приз. Или (выбор номер один для тех, у кого отсутствует вкус) вам дарят ледяной кубик, в котором заточен пластиковый пупс. Вы должны растопить лед и освободить фигурку, которая будет, конечно же, розового или голубого цвета. Если вы думаете, что я преувеличиваю, то вот вам цитата с одного сайта: «Просто приготовьте розовые и голубые коктейли, свечи, тарелки, чашки, салфетки – все что угодно. (Я даже вешаю в ванной розовые или голубые полотенца для гостей.) К черту Супербоул, проведите собственный «Угадай-пол-младенца-боул»28. Итак, за двадцать недель до рождения мир уже упаковывает еще даже не родившегося человека в розовую или голубую коробку.

Посмотрите видео на YouTube (да, цветовая проблема меня преследует), и вы увидите, насколько различаются реакции на тот или иной пол. Можно найти, например, как братья и сестры ждут «разглашения пола», и это довольно странно, когда три сестренки вопят как сумасшедшие и купаются в облаках голубого конфетти: «Наконец-то!» Может быть, это безобидная радость и, естественно, триумф маркетологов, но это также показатель значимости, с которой люди воспринимают гендерные метки для девочек и мальчиков.

Все усилия по выравниванию игрового поля оказываются тщетными под натиском розовых волн. Компания «Маттел» выпустила «естественнонаучную» куклу Барби – чтобы стимулировать интерес девочек к наукам. И что же может построить Барби-инженер? Розовую стиральную машину, розовый вращающийся гардероб, розовый ящик для хранения драгоценностей^29.

Вы можете спросить, что все это значит^30. Все сводится к спору о том, говорит розовый цвет о естественном биологическом разрыве (фиксированном, жестком, создающем препятствия) или же отражает социально сконструированный механизм кодирования (вероятно, связанный с прошлыми потребностями общества, но изменившийся в соответствии с новыми требованиями). Если это действительно признак биологического императива, то, возможно, его следует уважать и поддерживать. Если же мы имеем социальную установку, то следует разобраться, одинаково ли бинарное кодирование служит обеим группам (маловероятно). Помимо того, что гендерная сигнализация спасает мужчину от использования цветочного геля для душа, не направляет ли она развивающийся мозг девочки прочь от конструкторов и книг о приключениях, а мозг мальчика – от игрушечных кухонных наборов и кукольных домиков?

Сначала нам стоит проверить, нет ли у «волны розового» какой-то биологической основы. Как мы говорили в Главе 3, предпочтение розового цвета женщинами уже рассматривали с эволюционной точки зрения. В 2007 году группа ученых предположила, что в незапамятные времена это облегчало женщинам сбор ягод^31. Реакция на розовый помогала «отличить на зеленом фоне спелые желтые фрукты или съедобные красные листья». В продолжение – связь розового с эмпатией. Женщины-воспитательницы могли находить малейшие изменения цвета кожи, отражающие эмоциональное состояние подопечных. Принимая во внимание, что в исследовании принимали участие взрослые, которые выполняли простое задание навязанного выбора из разноцветных треугольников[13], это весьма натянутый вывод. Однако его с легкостью подхватили средства массовой информации как доказательства того, что «женщины жестко настроены на предпочтение розового» или «современные девчонки рождаются, чтобы купаться в розовом»32.

Спустя три года та же группа ученых провела похожее исследование с участием четырех- и пятимесячных малышей. Они регистрировали предпочтения на основании движения глаз и использовали те же цветные треугольники^33. Ученые вообще не обнаружили половых различий – все младенцы выбирали красный треугольник. Эти результаты встретили прохладнее. Исследование с участием взрослых цитировалось более 300 раз в поддержку идеи «биологической предрасположенности». Эксперимент с участием малышей, в котором не оказалось половых различий, процитировали менее пятидесяти раз.

Родители все еще думают, что в предпочтении розового должно быть нечто фундаментальное, когда обнаруживают, что их дочери сметены ураганом розовых принцесс, несмотря на все усилия сохранять гендерный нейтралитет. Уже в три года дети присваивают игрушкам гендер в зависимости от их цвета. Розовый и фиолетовый – для зверюшек-девочек, голубой и коричневый – для мальчиков^34. Должна ли быть биологическая основа этому резкому появлению предпочтений – причем так рано и так непреклонно?

Американские психологи Ванесса Лобу и Джуди Делоачи провели очень интересное исследование и тщательно проследили, насколько рано появляется это стремление^35. В исследовании участвовало почти 200 детей, возрастом от семи месяцев до пяти лет. Им показывали парные объекты, один из которых всегда был розового цвета. Результат очевиден: до двухлетнего возраста ни у мальчиков, ни у девочек не обнаруживалась тяга к розовому. Однако после этого рубежа все менялось: девочки с энтузиазмом выбирали розовые вещи, мальчики активно их отклоняли. Особенно ярко это разграничение проявлялось у детей трех лет и старше. Суть в том, что, выучив гендерные метки, дети меняют свое поведение, чтобы оно соответствовало приобретаемым знаниям^36.

Как нам известно, мозг – это система с «глубоким обучением», он стремится создавать правила и избегать «ошибок предсказания». Таким образом, если младенец с новоприобретенной гендерной идентичностью выходит в мир, полный мощных розовых импульсов, то будет очень сложно изменить его маршрут, чтобы не угодить под эту розовую волну. Процесс происходит в мозге, но запускается под влиянием окружающего мира.

А что насчет доказательства разделения именно на розовый и голубой? Сейчас часто обсуждается, почему (и когда) розовый стал ассоциироваться с девочками, а голубой – с мальчиками. Есть мнение, что до 1940-х годов голубой считали более подходящим для девочек. Возможно, это было связано с Девой Марией^37. Психолог Марко дель Гидичи решил это выяснить и изучил архивные документы. После он заявил, что не нашел доказательств, что голубой когда-то был предназначен для девочек, а розовый – для мальчиков. Он назвал это убеждение «перестановкой розового и голубого», или ПРГ, а потом наградил его титулом «научно-городская легенда»38.

На самом деле убеждение, что розовый цвет во всех культурах предназначается женщинам, не подтверждается доказательствами. В своей статье дель Гидичи говорит, что цветовое кодирование, связанное с гендером, появилось немногим более 100 лет назад. Оно менялось в соответствии с модой или даже публикациями в «Нью-Йорк Таймс». В 1893 году газета писала: «Пышный наряд для младенцев, или «О, розовый для мальчиков, голубой для девочек». «Лос-Анджелес Таймс» подхватывала: «Новая выдумка для детей – шелковая люлька… Сначала на каркас кладут шелковое стеганное одеяло, розовое для девочек, голубое для мальчиков». Еще большую путаницу вносит письмо, опубликованное в «Эль Пасо Геральд» в 1914 году: «Дорогая Миссис Фейрфакс, будьте так любезны, скажите мне, какой цвет используют для маленьких мальчиков? Встревоженная мать». Ответ был следующим: «Для мальчиков розовый. Голубой для девочек. Раньше цвета использовали наоборот, но так они кажутся менее подходящими». Не очень-то последовательное послание (и, к сожалению, поблизости не оказалось психолога, чтобы проверить пригодность для девочек «голубого платья с кружевами»).

Таким образом, еще не окончен суд над пересмотром разделения природы и воспитания в отношении биологических или социальных истоков розовых волн. Те, кто оспаривают представление об основополагающей связи между девочками и розовым цветом, рискуют оказаться под огнем. Джон Хенли в 2009 году опубликовал статью в «Гардиан», где рассказал историю двух сестер, организовавших компанию под названием «Pink Stinks» («Розовый – отстой») против потребительской культуры, поощряющей опасные стереотипы. В одном из комментариев к этой статье сестрам советовали приобрести майку с надписью «Я сумасшедшая коммунистка, которая пытается промыть мозги девочкам»39.

Значение розовой волны для развивающегося мозга заключается не в самом розовом цвете. Розовый превратился в культурный символ, код для одного конкретного бренда: «это для девочек». Проблема в том, что этот код стал «ограничителем гендерной сегрегации», поставив свою целевую аудиторию в узкие рамки с лимитированным пакетом ожиданий. И, кроме того, исключил нецелевую аудиторию – мальчиков. Организатор кампании «Пусть игрушки будут игрушками» Триша Лоутер сказала, что игры в переодевания (что подчеркивает значение внешнего вида), домашние дела (приготовление пищи и уборка) и забота о домашних питомцах и куклах отмечены розовым кодом для девочек. В этом вроде нет ничего страшного, но это ограничивает маленьких принцесс в играх с развивающими конструкторами и супергероями^40.

Такие «агенты социализации», как Барби, могут нести послание, которое ограничит выбор карьеры для девочек. Аврора Шерман и Эйлин Цурбригген обнаружили, что девочки, которые играют с «Барби-модницей», с малой долей вероятности выберут профессию, где доминируют мужчины: пожарного, полицейского и пилота. В отличие от тех девочек, которые играют с нейтральными игрушками (хотя обе группы девочек изначально вообще не стремилась ни к какой карьере)41.

Удивительным образом (и справедливо по отношению к другой стороне в этом споре), иногда розовый служит некой социальной подписью, которая «дает разрешение» девочкам участвовать в таких делах, которые считались прерогативой мальчиков. Но как показывает пример с «естественно-научной» Барби, розовый часто вызывает покровительственное отношение: вы не можете заставить женщин проявлять интерес к науке и технике, если только не свяжете эти предметы с «локонами и помадой» или не покажете их – в идеале и буквально – в розовом цвете.

История игрушек

Эта четкая демаркационная линия между мальчиками и девочками, закодированная в цвете, конечно же, относится и к игрушкам. Тип игрушек или ролевые игры оказывают серьезное влияние на навыки, которые разовьются у ребенка. Поэтому нужно относиться с осторожностью к любым ограничениям выбора.

Проблема растущего гендерного разделения игрушек и ее вклад в подкрепление стереотипов привлекают много внимания. В 2016 году в Белом Доме даже провели конференцию на эту тему^42. Может ли выбор игрушки резко изменить направление развития мозга? Или мозг развивается по пути, установленному с рождения? Отражает ли выбор игрушки то, что происходит в самом мозге? Или игрушки определяют, что там происходит?

Ученые, исследующие этот вопрос, могут быть твердо уверены в сохранении существующего порядка: «Девочки и мальчики предпочитают разные игрушки, например куклы и машины. Половые отличия, которые мы наблюдаем у младенцев, выявляются и у животных, и они отчасти связаны с воздействием андрогенов в период внутриутробного развития»43. Это утверждение прочно запечатывает убеждения в выборе игрушек. Раз так, давайте изучим историю игрушек: кто с чем играет и почему (и насколько это важно).

Вопрос о предпочтении игрушек так же важен, как и дебаты о розовом и голубом. Создается впечатление, что даже с двенадцати месяцев мальчики и девочки выбирают разные игрушки. Если ребенку дать выбор, то мальчик, скорее всего, потянется к машинкам или игрушечному оружию, а девочка – к куклам и детскому набору посуды. Представители лагеря традиционалистов при поддержке «гормонального лобби» заявляют, что это признак различной организации мозга. Например, предпочтение «пространственного» или «конструкторского» типа игрушек в раннем возрасте демонстрирует естественные способности. В лагере социального обучения вам скажут, что гендерное предпочтение игрушек – это следствие моделирования поведения детей в соответствии с гендером. В основе этого может лежать семья и тактика выбора подарков родственниками, или же это следствие мощного маркетингового лобби, которое определяет целевой рынок. Еще есть лагерь когнитивных конструктивистов. Они укажут на формирующуюся когнитивную схему, по которой гендерная идентичность привязывается к занятиям, «принадлежащим» своему полу. Ребенок сканирует окружающую среду в поисках правил, которые определяют, кто с чем играет. Это позволяет предположить связь между формированием гендерных меток и гендерного выбора игрушек^44.

Речь идет о причинах выбора игрушек и его значения для всех, кто пытается понять половые/гендерные различия – родителей или нейробиологов (или и тех и других). Однако есть и другая тема для обсуждения – это последствия выбора. Если годы становления вашей личности прошли среди кукол и детских чайных наборов, лишит ли это вас полезных навыков, которые приобретаются в играх с конструкторами и мячами? Или различные занятия просто поощряют ваши естественные склонности, тренируя способности и таланты для той профессии, которая подходит именно вам?

УБЕЖДЕНИЕ, ЧТО РОЗОВЫЙ – ДЛЯ ДЕВОЧЕК, – КУЛЬТУРНЫЙ МЕМ, КОТОРЫЙ ПОЯВИЛСЯ НЕ БОЛЕЕ 100 ЛЕТ НАЗАД.

Вернемся в двадцать первый век. Предположим, вы играете с игрушками с оттенком половой идентичности. Будет ли это определяющим фактором для выбора группы? Будут ли разными последствия игры в куклы и в войнушку?45 Что касается нашего поиска в этой области, то можем ли мы найти последствия выбора определенного типа игрушек в раннем возрасте не только на уровне поведения, но и в структурах мозга?

Как всегда, причины и следствия тесно переплетаются. Если выбор игрушек предопределен биологически, то это неизбежность, с которой ничего нельзя поделать. А тех, кто спорит, нужно успокоить: «Позвольте мальчикам быть мальчиками, а девочкам девочками». С другой стороны, если то, как дети выбирают игрушки, – следствие воздействия окружающего мира, то как измерить эффект и результаты изменения этого воздействия?

Однако прежде чем мы пустимся в обсуждение этих теорий, нужно определить характеристики различий в выборе игрушек. Является ли различие существенным и существующим в разные времена и разных культурах (и даже в различных исследованиях)? Кто на самом деле решает, что такое «мальчиковые игрушки» и что – «девчоночьи»? Играют ли с игрушками дети, или взрослые просто их покупают? Иными словами, о чьих предпочтениях мы говорим на самом деле?

«Конечно, я бы купил сыну куклу»

Взрослые часто спорят о том, какие игрушки относятся к мужскому, женскому и нейтральному типу. В 2005 году психологи из Индианы Джудит Блэйкмор и Рене Сентерс привлекли к исследованию почти 300 американских студентов (191 девушку и 109 юношей) для сортировки игрушек на «подходящие для мальчиков», «подходящие для девочек» и «подходящие для тех и других»46. На основании этого исследования ученые выделили пять категорий: строго мужские, умеренно мужские, строго женские, умеренно женские и нейтральные. Интересно отметить, что почти все юноши и девушки единодушно согласились с гендером игрушек. Мнения разошлись лишь насчет девяти игрушек, причем больше всего споров вызвала ручная тележка (юноши оценивали ее как строго мужскую, а девушки – как умеренно мужскую). Подобным образом несовпадения мнений коснулись игрушечных лошадок и хомячков (юноши назвали их умеренно женскими, девушки – нейтральными). Но не было ни одного случая противоположных оценок гендера. Таким образом, может показаться, что у взрослого человека уже четко сложился «тип игрушки».

Согласны ли дети с этими оценками? Все ли мальчики выбирают мальчиковые игрушки, а девочки – девчоночьи? Чтобы в этом разобраться, давайте поговорим еще об одном эксперименте, который провели ученые. Как и во многих других случаях, которые мы обсуждали, здесь тоже имеет смысл подумать, какой вопрос задают исследователи, как они его задают и как интерпретируют ответ. От этого зависит, будет ли вывод о предпочтении игрушек одним из тех явных половых различий, которые обычно находят психологи.

Психолог из Лондонского университета Сити Бренда Тодд занималась изучением детских игр. Ей и ее коллегам было интересно узнать, как формируется выбор гендерно-дифференцированных игрушек, поэтому они начали с опроса, в котором участвовали 92 мужчины и 73 женщины в возрасте от двадцати до семидесяти лет. Подобно вышеупомянутым исследованиям, ученые определяли, как взрослые устанавливают гендер игрушек^47. Участников спрашивали, какая игрушка первой приходит им на ум, если речь идет о маленькой девочке или маленьком мальчике. Для мальчиков участники чаще всего называли машинку, грузовик и мяч. Для девочек – куклы и кухонные наборы. Плюшевых мишек относили к девчачьим игрушкам, но потом ученые рассудили, что младенцы-мальчики тоже получают в подарок мишек, поэтому предложили выбирать из розовых и голубых мишек. (Вы можете задуматься, почему исследователи, которые понимают важность подтверждения маркировки игрушки испытуемыми, нарушили собственный сценарий. Да еще и нырнули в розово-голубые волны.) Так кукла, розовый мишка и кухонный набор получили ярлык «для девочек», а голубой мишка, машинка, экскаватор и мяч – «для мальчиков».

Когда маркированные взрослыми игрушки предложили детям, подтвердилось ли предпочтение мальчиками машинок, экскаваторов, голубых плюшевых мишек? А девочками – кукол, кухонных наборов и розовых медвежат? Для оценки ученые пригласили три группы детей: от 9 до 17 месяцев (в этом возрасте дети начинают играть самостоятельно), от 18 до 23 месяцев (уже демонстрируют представление о гендере) и от 24 до 32 месяцев (у них устанавливается гендерная идентичность). Детям предлагалось «поиграть самостоятельно», а игрушки просто раскладывались полукругом перед каждым ребенком. Для оценки выбора игрушки разработали специальную процедуру.

Мальчики не обманывали ожиданий и выбирали «мальчиковые» игрушки. С возрастом они все больше времени проводили за игрой с машинками и экскаваторами. Если вы спросите (а вы спросите), где голубой мишка и мяч, то ученые решили (уже после эксперимента) исключить их как игрушки «с незначительными половыми различиями». Точно так же они исключили розовых мишек, потому что дети старшего возраста вообще не интересовались плюшевыми игрушками. Потом оказалось, что в две категории попало неравное количество игрушек, и они убрали мяч (хотя здесь действительно обнаружилось половое различие: мальчики играли с ним чаще девочек). Теперь в эксперименте остались только машинка и экскаватор, а также кукла и кухонный набор. Если помните, эти игрушки заняли верхние позиции в списке, составленном взрослыми. В результате ученые сообщили о выборе между игрушками, с которыми связаны самые сильные стереотипы (и никаких нейтральных игрушек для сравнения). В обсуждении результатов ученые заявили, что условия эксперимента являются его преимуществом, это «решение, принятое во избежание размытия дихотомических половых различий в выборе игрушек путем исключения третьего варианта»48.

Здесь просматривается элемент самосбывающегося пророчества о том, что мальчики любого возраста дольше играют с игрушками, отмеченными как «мальчиковые», а девочки – с «девчоночьими». Интересно отметить, что в согласованной картине возникает одна несостыковка. Мальчики действительно все больше времени тратили на мальчишеские игрушки и все меньше – на девчачьи. Но у девочек ситуация была иной. Хотя девочки младшего возраста больше интересовались «своими» игрушками, чем мальчики – мальчиковыми, этот интерес не был устойчивым в средней возрастной группе, где девочки играли меньше времени с девчачьими игрушками. Чем старше становились девочки, тем больше времени они проводили с игрушками мальчиков. Но авторы все равно интерпретировали эти данные по-своему: «Хотя изначально девочки больше выбирали игрушки «женского» типа, этот выбор становился исключительно сильным предпочтением (курсив мой)»49.

Итак, несмотря на то что авторы свалили в кучу все игрушки с гендерными метками, их участники не демонстрировали явной и ожидаемой дихотомии. Учитывая акцент на выборе игрушки как показателе основной природы гендерных различий наряду с тенденцией к маркетингу гендерно-дифференцированных игрушек (причем утверждается, что гендер лишь отражает «естественный» выбор мальчиков и девочек),50 этим нюансам действительно стоило уделить больше внимания.

Возможно, проблему решит другое исследование. Его авторы провели систематический обзор и метаанализ ряда работ и проанализировали влияние основных переменных в экспериментах: возраст детей, присутствие родителей и степень гендерного неравенства в странах, где проводились исследования. Авторы рассмотрели шестьдесят различных статей, включавших двадцать семь групп детей (787 мальчиков и 813 девочек)51. Могло ли что-то еще быть более достоверным, универсальным и стабильным доказательством предпочтения игрушек?

В результате авторы пришли к выводу, что мальчики играли с мальчиковыми игрушками больше, чем девочки, а девочки играли с девчоночьими игрушками больше, чем мальчики. На это никак не влияло присутствие родителей (фактор «подталкивания» к выбору), место проведения эксперимента (дома или в детском саду) или география (поэтому вывод представляется одинаковым для разных стран). Но, к сожалению, мы не видим никаких сообщений о том, кто определял «гендер» игрушки. Авторы этого обзора включили одно исследование, о котором мы уже говорили: в нем гендерную метку игрушки определяли наименее объективным способом. Справедливости ради, нужно сказать, что авторы упомянули об этой проблеме. Например, они заметили, что пазлы могли считаться «игрушкой для девочек» в одном исследовании и нейтральной в другом. К тому же у нас нет данных о том, были ли среди детей братья и сестры и какие типы игрушек имелись в наличии у них дома. А еще мы не можем сказать, кто и как сортировал игрушки по категориям и были ли они знакомы детям до эксперимента. Учитывая все эти факторы, один из выводов обзора – «согласованность в обнаружении половых различий, связанных с предпочтением детьми игрушек, типичных для своего собственного гендера (курсив мой), свидетельствует о достоверности существования этого явления и вероятности его биологического происхождения»52.

Нам также стоит подумать, каким образом наши маленькие детективы улавливают сигналы, которые говорят о «разрешенных» игрушках, учитывая, что авторы исследований заявляли о свободном выборе. Является ли эта свобода действий одинаковой для всех? Девочки выбирали игрушечные грузовики? Да пожалуйста! Мальчики выбирали балетную пачку в ящике с маскарадными костюмами? Стоп, стоп.

Даже если все вокруг кричит о равноправии, дети прекрасно умеют читать между строк. Нэнси Фриман, специалист по переквалификации учителей из Южной Каролины, провела небольшое исследование, которое это подтвердило^53. Родители детей 3–5 лет рассказали о своих подходах к воспитанию. Потом им предложили согласиться или не согласиться с различными утверждениями, например: «Родители, которые оплачивают уроки балета для сына, напрашиваются на неприятности» или «Следует поощрять девочек, которые играют с кубиками и машинками». После этого детей этих родителей просили рассортировать кучу игрушек на «мальчиковые» и «девчоночьи» и показать, какие из них одобрили бы родители. Дети согласованно рассортировали игрушки, разделив их по вполне предсказуемым гендерным характеристикам. Вот так выглядит набор игр, соответствующих гендеру с точки зрения родительского одобрения: чайный сервиз и балетные пачки для девочек, скейтборды и бейсбольные перчатки для мальчиков (да-да, некоторым малышам было только три года). Когда дети понимали, как на их выбор прореагируют родители, согласованность пропадала. Например, только 9 % пятилетних мальчиков считали, что их отцы одобрят игру с чайным сервизом или куклой, хотя 64 % родителей заявили, что купили бы сыну куклу, а 92 % не считали уроки балета для мальчиков плохой идеей. Если учесть, что мозг детей – губка, впитывающая правила, то либо эти дети неверно уловили сигнал, либо, как заявила Фриман в заголовке своей статьи, дети отлично видят «скрытую правду».

Что происходит, если сознательно отметить игрушки как «мальчиковые» и «девочковые»? На этот вопрос ответила другая группа ученых^54. В их исследовании участвовали дети от 3 до 5 лет, 15 мальчиков и 27 девочек. Детям показали предметы розового и голубого цветов с пометками «для девочек» и «для мальчиков»: распорки для обуви, щипцы для орехов, ложка для нарезки шариков из дыни, пресс для чеснока. Потом детей спросили, какие игрушки им нравятся и кто с чем хочет поиграть. Мальчики назвали все интересным, без оглядки на цвет. Однако девочки выбирали розовые предметы, отвергая голубые. Они были совершенно уверены, что другим девочкам понравился бы «мальчиковый» пресс для чеснока, если бы он был розового цвета. Это явление авторы назвали «разрешением для девочек»: «мальчиковую» метку на игрушке можно преодолеть, если покрасить ее «девчоночьим» цветом. Это не результат, а мечта маркетолога!

По крайней мере в отношении игрушек девочки больше ориентируются на социальные сигналы: вербальные или цветовые гендерные метки. Почему то же самое не относится к мальчикам и почему они не приходят в восторг, когда «девчоночью» ложку для нарезания шариков из дыни красят в голубой цвет? Может, причина в том, что девочкам не мешают играть с игрушками для мальчиков, и они даже могут взять в руки игрушечный молоток (конечно, с мягкой розовой ручкой), хотя обратная ситуация встречается намного реже. Может быть, родители, особенно отцы, активно вмешиваются, если мальчик пытается играть с игрушками для девочек?

Мы все чаще говорим о беспокойстве, которое связано с мощным маркетингом в выборе игрушек. Ведь дети стремятся соответствовать своему социальному кругу и активно реагируют на все сигналы о «гендерно-соответствующих» игрушках. (Не забудьте о ботинках, коробках для завтраков, пижамах, велосипедах, футболках, супергероях, школьных рюкзаках, обоях, костюмах на Хеллоуин, лейкопластырях, книгах, пододеяльниках, наборах юного химика, зубных щетках и теннисных ракетках – вы можете продолжать до бесконечности список гендерно-дифференцированных продуктов!)

Те, чьи дети росли в 1980-е и 1990-е годы, видят, как вырос маркетинг подобных игрушек. Однако, по словам Элизабет Свит, которая изучила историю маркетинга игрушек, причина может быть в последствиях второй волны феминизма^55. Свит отметила, что в 1950-е годы тоже наблюдался гендерный маркетинг, направленный на соответствие детей их стереотипной роли: игрушечные пылесосы и кухни для девочек, конструкторы и наборы инструментов для мальчиков. В период 1970-х – 1990-х годов гендерные стереотипы начали критиковать, и это отразилось на появлении более «равноправных» игрушек. (Хорошая новость для тех, кто пытается остановить маркетинг гендероориентированных предметов.) Но эта тенденция, по словам Свит, ослабевает, отчасти из-за отсутствия контроля над детским телевидением, что привело к превращению детских программ в источник дохода. Все дети хотят Пони Рейнбоу Дэш, Непобедимую Принцессу Ши-Ра или Могучих рейнджеров.

То, что появляются кампании вроде «Пусть игрушки останутся игрушками», показывает обеспокоенность общественности влиянием маркетинга на дифференциацию игрушек. Особенно в тех случаях, когда маркетинг делает ставку на внешность девочек. Ученые подтвердили, что перфекционизм в отношении внешнего вида связан с психическими нарушениями вроде расстройств пищевого поведения^56. Кроме того, если стереотипные игрушки ограничивают выбор для любого гендера, то они становятся источником стереотипов, без которого мы бы прекрасно обошлись.

Итак, очевидно, что мальчики и девочки будут играть с разными игрушками. Но почему? Почему мальчикам нравятся машинки, а девочкам куклы? Только лишь потому, что они копируют социальные правила, которые насаждают родные люди, социальные сети и маркетологи? Известно, что уже к пятимесячному возрасту ящик для игрушек мальчиков и девочек наполняется разными наборами. Таким образом, если вы пытаетесь понять правила игры, то выбор игрушек скажет о многом. Юные гендерные детективы тонко настроены на ожидания, которые с ними связаны. По этой причине заявление, что выбор игрушек биологически неизбежен, не учитывает всю мощь социальных сигналов, которые атакуют восприимчивых детей с самого раннего возраста.

А может, эти игрушки связаны с какими-то внутренними потребностями? С теми возможностями обучения, которые гарантируют, что вы хорошо подготовитесь к своей биологической участи? Если игрушки поощряют «качание люльки», значит, вы играете в куклы потому, что какое-то первобытное чувство (конструктор социальных предварительных прогнозов) заставляет вас учиться материнству? Если вы выбираете конструктор, значит ли это, что в вас говорит какой-то «инженерный» ген?57

Не пора ли нам вернуться к собирательницам ягод и наблюдателям за горизонтом? Или просто предположить, что социальные правила специально распределяют игрушки так, чтобы мужчины и женщины приобретали «соответствующие» навыки, необходимые для будущих социальных ролей? Чтобы подтвердить или опровергнуть это предположение, давайте посмотрим, существует ли некое врожденное притяжение к определенным игрушкам. Нам стоит разобраться, какие игрушки выбирают еще не социализировавшиеся младенцы или даже животные.

Опять эти дурацкие обезьянки!

Новорожденные не могут ни до чего дотянуться и ничего схватить. Они заложники тех игрушек, которые дают им воспитатели. Скорее всего, у взрослых есть свои представления о том, что подходит их детям, даже если это игрушка, которую подарил ребенку дальний родственник.

Нам уже известно, что распространенное убеждение о предпочтении мальчиками мобилей, а девочками – человеческих лиц, чаще всего опровергается и его ни разу не доказали в экспериментах. Джериэнн Александер из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе измерила время задерживания взгляда и частоту возвращения глазами к объекту у четырех-, пятимесячных малышей, которым показывали кукол или грузовики. Девочки чаще возвращались к куклам^58. Однако тогда уже было получено доказательство гендерных различий в наборах игрушек для пятимесячных малышей разного пола, поэтому трудно ответить, существует ли подобное предпочтение с самого рождения. Добавьте в эту смесь нескольких братьев и сестер, зацикленных на гендере бабушек, дедушек и нянь – и найти ответ станет еще труднее. Естественно, можно изучить новорожденных еще до социализации, хотя все эти вечеринки в честь определения пола показывают, что малыши рождаются далеко не свободными от ожиданий.

Существует еще один путь (опять-таки предположительный), чтобы выяснить, какую игрушку выберет «несоциализированный» индивидуум. По моему опыту, когда встает вопрос о «врожденных» предпочтениях игрушек, всегда кто-нибудь говорит: «А что там у обезьян?» Так происходит потому, что захватывающий «миф об обезьяне» укоренился в общественном сознании как доказательство реальной биологической основы даже для выбора игрушек. Однажды я выступала в утренней программе на канале «Скай Ньюс», где прозвучало заявление, что нехватку воспитателей-мужчин можно исправить, если поощрять игру мальчиков в куклы^59. Ведущий попросил меня проверить микрофон как раз в тот момент, когда режиссер сказал, что перед моим появлением они пустят какой-то клип про обезьянок. Поэтому где-то в архивах телекомпании хранится запись моего раздраженного и отчетливого восклицания: «Опять эти дурацкие обезьянки!»

В разных версиях этого видео самцы-обезьяны жадно хватают игрушечные машинки. Кажется, что вы вот-вот услышите характерное «дррр», которое издают дети, катая эти машинки по полу. В это время самки обезьян качают на руках кукол. Считается, что раз на обезьян не действует социализация, то это «чистое» гендерное деление и биологическое доказательство предпочтения игрушек. И что это «естественное» выражение гендерной предрасположенности к «манипулированию» и «баюканию». И все это имеет целый ряд негативных последствий для выбора образа жизни и будущей карьеры.

Было проведено два исследования, и их результаты часто цитируются. Цель исследований заключалась в отделении «природы» от «воспитания». Одно из них провела профессор Мелисса Хайнс, которая теперь заведует Центром гендерных исследований Кембриджского университета^60. Вместе с Джериэнн Александер они изучали выбор игрушек у зеленых мартышек. Большой группе животных (включавшей самцов и самок) предлагали шесть игрушек, по одной каждый раз: это были полицейская машина, мяч, кукла, сковородка, книга с картинками и плюшевая собачка. Потом ученые измеряли контактное время, которое обезьяны проводили с каждой игрушкой. В отчете об исследовании игрушки распределялись по гендерным категориям: полицейская машина и мяч считались «мужскими», кукла и сковородка – «женскими», а два других предмета – нейтральными. Понятно, что распределение по гендерам было выгодно исследователям, а не обезьянам, которые вряд ли были знакомы с концепцией кухонной посуды (и тем более – с полицейской машиной).

Оказалось, что самцы обезьян больше времени проводили с нейтральной собачкой и примерно одинаково – с «мужскими» мячом, полицейской машиной и «женской» сковородкой. Самкам больше всего нравились сковородка и собачка, потом шла кукла, а меньше всего интереса вызвали полицейская машина и мяч. Так что «гендер» обезьян не очень точно совпадал с выбором игрушек. Но в общем выводе из этих данных, хотя и статистически точном, этот факт не упоминался. Ученые сравнили результаты и сказали, что самки проводят больше времени с «женскими» игрушками, а самцы – с «мужскими». Нигде не упоминалось, что пальму первенства получили гендер-нейтральная плюшевая собачка и любовь самцов к сковородке^61. Статья сопровождалась фотографией самки обезьяны с куклой (хотя она не стала первоочередным выбором всех особей), а самца – с полицейской машиной (аналогично). Если игрушки рассортировать по другим, негендерным признакам, на группы «живых» (кукла, собачка) и «неживых» (кастрюля, сковородка, книга, машинка), то в предпочтениях обезьян не будет прослеживаться никаких половых различий.

Второй пример часто приводят защитники «природного» лагеря. Это недавнее исследование, в котором тестировали макак-резусов с помощью простого сравнения. Обезьянам предлагали либо плюшевые игрушки, либо машинки^62. В этот раз явно просматривалась гипотеза о предпочтительном поведении: либо «манипулирование», либо «баюкание». Как оказалось, самки обезьян не видели различий между машинками и плюшевыми игрушками, в то время как самцы предпочитали машинки и испытывали отвращение к мягким игрушкам. Следует заметить, что хотя самки действительно играли с машинками меньше, чем самцы (прикасались к ним, в среднем, 6,99 раза, а самцы 9,77 раза), численные данные в значительной степени пересекались (умеренная величина эффекта 0,39). Стоит также отметить, что почти половина группы самцов и около двух третей самок вообще не интересовались игрушками. Они так редко прикасались к ним, что их данные исключили из исследования.

Авторы сделали вывод, что «величина предпочтения машинок плюшевым игрушкам значимо отличалась в группах самцов и самок»63. Это, опять-таки, верно с математической точки зрения, но маскирует факт одинакового интереса самцов и самок к машинкам. Несмотря на то что самцы действительно меньше играли с плюшевыми игрушками, разброс данных был большим: некоторые подопытные с удовольствием играли с Винни-Пухом и Тряпичной Энни.

Авторы обоих исследований неоднократно подчеркивали, что самцы «проявляли больше интереса к игрушкам для мальчиков, чем самки». Важно отметить, что исследования отличаются. В первом самки зеленых мартышек вообще не интересовались игрушками для мальчиков, а во втором самцы резусов не интересовались игрушкам для девочек, хотя самки-резусы играли со всеми игрушкам. (Тут следует раскрыть все тайны и отметить, что одной из машинок была тележка из супермаркета.)

Теперь вы тоже видите несоответствия и имеете полное право сказать: «Хватит обезьян!» Но обезьянки никуда не делись. Снимаете передачу о том, что поощрение мальчиков к игре в куклы увеличит количество воспитателей-мужчин? Поставьте видеоклип про обезьян и игрушки. Делаете сериал «Горизонт» от Би-би-си про мужской и женский мозг? Непременно бросьте кучу игрушек в обезьяний вольер. Когда Элизабет Спелке и Стивен Пинкер обсуждали естественные склонности женщин к наукам (или отсутствие таковых), то обезьяньи данные были в числе доказательств, которые Пинкер привел в подтверждение биологических основ половых различий в способностях к наукам.

Таким образом, поиск явного предпочтения игрушек несоциализированными индивидуумами, будь то люди или обезьяны, еще не привел к открытию прочной основы для предположения, что подобный выбор отражает врожденные половые/гендерные различия. Поэтому вместо того, чтобы рассматривать переменную «выбор игрушек» в уравнении «биология – это участь» (или куклы против машинок), давайте чуть пристальнее посмотрим на биологический компонент.

Гормональные ураганы

Охота за доказательством врожденного предпочтения игрушек привела нас к исследованиям младенцев и обезьян. Но еще одно направление поиска – влияние гормонов, особенно андрогенов, во внутриутробном периоде. Как мы узнали из Главы 2, вызванные гормонами эффекты маскулинизации теперь распространяют не только на гениталии, но и на формирование структур мозга, их функций и поведения^64. Понятно, что из этических соображений сложно изучить влияние гормонов человека, изменив их привычный уровень у подопытного и зарегистрировав результаты. Поэтому ученые обратились к «естественным» источникам подобной информации, к тем случаям, когда плод испытал воздействие повышенных уровней гормонов противоположного пола. Например, при врожденной гиперплазии надпочечников у девочек (ВГКН). Такие девочки – «идеальные» модели для изучения силы биологии и сравнения ее с социальным давлением. Получим ли мы так доказательство, что маскулинизирующие гормоны превосходят «феминизацию» под давлением общества? Будут ли девочки с ВГКН играть другими игрушками, в отличие от своих здоровых сестер? Создается впечатление, что этот аспект поведения не несет на себе явного гендерного отпечатка^65.

Результаты, полученные Мелиссой Хайнс и ее коллегами из Кембриджа, предлагают новую точку зрения на возможный вклад биологии и социализации в развитие ребенка^66. Ученые либо помечали игрушки гендерными метками, либо давали детям посмотреть, как выбирают игрушки другие представители обоих полов. В исследовании участвовали девочки с ВГКН, мальчики и контрольная группа из мальчиков и девочек. Всем от 4 до 11 лет. Все нейтральные игрушки пометили гендерными метками: зеленый воздушный шарик, серебристый шарик, оранжевый ксилофон и желтый ксилофон. Детям сказали, что воздушные шарики и ксилофоны одного цвета предназначены для мальчиков, другого цвета – для девочек. Потом всем разрешили поиграть. Ученые отмечали количество времени, которое дети тратили на каждую игрушку, а потом спрашивали их, какие из двух шариков или двух ксилофонов им понравились больше.

Кроме того, дети участвовали в эксперименте по «моделированию». Они наблюдали, как четыре взрослые женщины и четыре мужчины выбирают один объект из шестнадцати пар гендер-нейтральных объектов (например, игрушечная корова или лошадь, ручка или карандаш). В каждом случае «ролевая модель» женского пола всегда выбирала одну игрушку в каждой паре, а мужчина – другую. Потом детей спросили, какой предмет они предпочитают в каждой из шестнадцати пар.

В контрольной группе детей наблюдался вполне ожидаемый результат в обоих экспериментах: девочки предпочитали игрушки «для девочек» и выбирали те же предметы, что и взрослые женщины. То же самое относилось и к мальчикам. Но девочки с ВГКН гораздо меньше играли с игрушками «для девочек» и не выбирали предметы, выбранные женщинами.

Хайнс и ее коллеги сочли эти данные доказательством воздействия гормонов на самосоциализацию, особенно у девочек. Отсутствие предпочтений, которое наблюдалось у девочек с ВГКН, отражало пониженную восприимчивость к давлению социализации, которое характеризовалось либо выбором меченых игрушек, либо копированием действий взрослого «соответствующего пола».

КАЖЕТСЯ, ЧТО ДЕТИ ВЫБИРАЮТ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ ИГРУШКИ НЕ ИЗ-ЗА ВРОЖДЕННЫХ ГЕНДЕРНЫХ РАЗЛИЧИЙ, А ПОТОМУ ЧТО ИХ ИМ ДАЮТ РОДИТЕЛИ.

Эти данные дополняют полученные в другом исследовании, рассмотренном ранее, где специфический гендерный эффект розового цвета был интерпретирован доказательством более тщательного соблюдения девочками социальных правил. Девочки считали, что игрушка розового цвета «дает им разрешение» поиграть с ней. Они видели в этих игрушках соответствие своему гендеру. А может, фундаментальное половое различие находится в разной восприимчивости социальных правил или стремления им соответствовать? Или оно отражает более выраженное давление социализации, с которым сталиваются девочки? А может, здесь смешано и то и другое? Запомните этот факт, мы еще обсудим его в Главе 12.

На основании этой модели имеет смысл пересмотреть раннее представление о процессах организации мозга как простых и однонаправленных, а также признать важнейшую роль внешних факторов. (Примерно так же, как эпигенетика изменила наше представление о взаимосвязи генетического кода и итогового фенотипа.) Это дает нам более гибкую теоретическую основу для трактовки полученных данных, а также понимание, как атипичная активность гормонов влияет на гендерное поведение.

Последствия выбора игрушек

Что, если выбор игрушек – не проявление предопределенных процессов, которые ведут к пункту назначения, а сам выбор этого пункта? Могут ли игрушки, с которыми вы играете и которые вам навязывают, на самом деле направить вас по той или иной дороге – или, что хуже всего, сбить с пути?

Четырех- и пятилетние мальчики лучше девочек обрабатывают пространственно-зрительную информацию^67. Это наиболее выраженная разница (хотя и небольшая) среди всех половых различий, которые мы обсуждали^68. Различия в этих способностях маленькие, и они вообще исчезают, если вы начнете иначе их оценивать^69. Однако, как мы уже видели, фокус внимания направлен на эту конкретную способность как причину недостаточного представительства женщин в науке. Если мы хотим, чтобы из маленькой девочки выросла ученая, нам следует удостовериться, что этот путь развития ее мозга остается открытым.

Известно, что в обработке пространственной информации участвуют особые части мозга, – но будет ли выполнение заданий на пространственное восприятие (например, занятия с конструктором или видеоигры) менять эти части? Ответ – «да», как показывает анализ результатов игры в тетрис и жонглирования, описанных в Главе 5. Согласно современным данным, существуют очевидные половые различия в восприятии пространственной информации, и эти различия связаны с компьютерными играми^70. Если повторно проанализировать данные и сделать любовь к компьютерным играм главным эффектом этого различия, то они станут существеннее. (Интересно, что эти различия не связаны с полом, поэтому увлекающиеся видеоиграми девочки будут обладать теми же способностями, что и мальчики.)

Психологи Кристин Шеноуда и Джудит Данович обнаружили, что лего также входит в эту категорию игр. Они связали лего-конструирование и стереотипное представление о том, во что могут играть девочки^71. Как мы говорили, четырехлетние девочки медленнее будут выполнять задание, если предварительно пройдут этап так называемой «гендерной активации» (к примеру, раскрашивания картинки, изображающей девчушку с куклой в руках). В другом эксперименте девочкам читали историю, в которой персонаж без указания гендера выиграл соревнование по строительству из лего. Потом девочек просили пересказать историю, а ученые отмечали, какое местоимение для обозначения героя используют дети. В трех из пяти случаев это было местоимение мужского рода (59 %), что в два раза чаще среднего (27 %) и почти в четыре раза чаще женского (14 %). Если лишать девочек этого возраста игр с конструкторами, то подобные сигналы вызывают беспокойство. Если даже Тетрис так существенно меняет мозг и поведение, то отсутствие подобного опыта может действительно направить развивающийся мозг по другому пути.

Путь не выбран

Окружающий мир посылает четкие гендерные сигналы, возможно, гораздо активнее, чем когда бы то ни было. Эти сигналы воздействуют на ребенка раньше, чем он придет в этот мир и получит свой самый первый жизненный опыт. Его опыт будет связан с цветовыми указателями пути, который ему открыт (или закрыт), а также открытых (или закрытых) возможностей.

Мы изучили самый ранний момент столкновения мозга с окружающим миром. Мы увидели, как сложно организован мозг младенца, особенно в отношении нейронных сетей, подобных сетям взрослых, которые отвечают за социальное поведение, например ищущий взгляд, настроенный на распознавание присутствия значимого человека. Мы узнали, что даже самые маленькие дети понимают правила социализации – долой Противников и да здравствуют Помощники! Мы видели, как старый спор о природе и воспитании, врожденных или приобретенных качествах не учитывает множества переплетающихся факторов, с которыми столкнется развивающийся мозг. Во всей этой путанице есть только один непротиворечивый факт: мозг очень рано получает гендерный сигнал о том, что «предназначено» для девочек, а что для мальчиков. Такие сигналы поступают в виде стереотипов и гендерных убеждений о способностях мужчин и женщин и их «соответствующих» ролях. Стереотипы прочно закрепляются в самосознании, которое начинает формироваться с первого дня жизни (если не раньше). Внимание к розовому и выбор игрушек помогли нам разобраться в том, насколько рано эти процессы начинаются. Создается впечатление, что девочки больше подвержены влиянию гендерной дифференциации и с большей готовностью погружаются в женский шаблон, заготовленный обществом. А что касается мальчиков, несмотря на торжественное обещание отцов купить балетную пачку, очевидно, что они постараются держаться от этого подальше. Таким образом, с самого начала жизни ребенок видит гендерные указатели направления жизненного пути, и они сильно влияют на развитие его мозга.

Мы не перерастаем силу стереотипов, когда становимся взрослее. Они всю жизнь продолжают формировать наш мозг и поведение по заданному шаблону.

Часть четвертая

Глава 10

Пол и наука

Самый известный и изученный пример гендерного неравенства в развитом западном мире – малочисленность женщин в точных науках: естественных, технических и инженерных дисциплинах. Об этом свидетельствуют статистические данные из разных стран и институтов. Институт статистики ЮНЕСКО в отчете 2018 года сообщил, что из всех ученых в мире женщин всего 28,8 %, в Великобритании 38,6 %, в Северной Америке и Западной Европе по 32,3 %. Все это говорит о том, что даже в развитых странах женщины составляют только треть всех научных работников. В промышленности еще меньше – только 12,2 % женщин. Если рассмотреть весь диапазон точных наук в Великобритании, то в отчете 2016 года говорится о 450 тысячах женщин. Если бы здесь существовало гендерное равенство, эта цифра должна была бы составлять 1,2 миллиона^1.

При нынешних темпах роста количества женщин-профессоров в Великобритании равенство наступит в 2063 году, а Италии придется ждать до 2138 года^2. В университетах в 2016 году студенток-первокурсниц факультетов информатики было 15 %, а студенток технических и инженерных отделений – 17 %. (Сравните это с почти 80 % студенток медицинских факультетов. Значит, проблема не в отсутствии способностей к наукам.) В 44 % государственных школ девочки вообще не изучают физику на более высоком уровне (хотя в аттестатах 65 % девочек оценки по физике занимают верхние строчки)3. На другом конце шкалы – не менее показательные данные из отчета Конфедерации британской промышленности: только 5 % учителей начальных классов (из которых 85 % – женщины) имеют диплом в области точных наук или околонаучных дисциплин^4.

Гендерное неравенство – не новость для большинства, но мы до сих пор не знаем, почему оно существует. Почему на факультетах точных наук меньше женщин? Когда это неравенство возникло в нашем мире? И что оно означает применительно к способностям, интересам и, в конце концов, мозгу мужчин и женщин? То, что женщины мало представлены в профессиях, связанных с точными науками, хорошо иллюстрирует почти все рассматриваемые нами проблемы. Традиционное представление о способностях женского мозга переплетается с явной гендерной окраской и стереотипами о науке и ученых. Малочисленность женщин в точных науках беспокоит не просто на социальном уровне (по некоторым оценкам, каждый год по этим специальностям должно выпускаться на 40 тысяч студентов больше). Это наглядный пример влияния стереотипов, роли этих стереотипов в формировании гендерного неравенства и, что важнее, их постоянства, несмотря на все усилия по преодолению.

Определение пола науки, или Наука не для женщин

Какие ассоциации возникают у вас со словом «наука»? Британский Научный совет определяет его как «приобретение и применение знаний о природе и обществе при помощи систематической методологии, основанной на доказательствах»5. Особенно важна вторая часть определения. Здесь подчеркивается, что научный поиск направлен на получение данных и создание объективных систем измерения происходящих явлений. Цель поиска – понимание природы явлений. Это система (обратите внимание на это слово), предназначенная для избавления от недоразумений, связанных с многочисленными и противоречивыми сведениями, авторы которых не лишены предрассудков, предвзятых идей или личных (и политических) планов.

Писатель и ученый Айзек Азимов определил еще проще: «Наука не снабжает нас абсолютной правдой, наука – это механизм. Это путь улучшения знаний о природе, система для проверки идей на соответствие законам вселенной, на возможность их существования в природе»6. В общем, наука считается систематическим способом постановки вопросов, создания и проверки теорий. Наука в силах объяснить существующее положение вещей (что вызывает приливы? почему небо синее?). В результате научных исследований совершаются открытия (силы тяжести, радиоактивности, двойной цепи ДНК). Наука может служить во благо (антибиотики, лечение рака) и во вред (увеличение объемов производства, вызывающего экологические проблемы). Она вмешивается в природу (генно-модифицированные продукты, пестициды, клонирование) или даже создает средства уничтожения (ядерное и химическое оружие)7.

Еще Аристотель высказал идею, что научные знания, получение которых связано с набором правил и принципов, чем-то отличаются от знаний вообще. То, что мы считаем современной наукой, возникло в семнадцатом столетии, но характерная научная деятельность проводилась еще раньше: в монастырях и университетах. Большинство учреждений предназначалось только для мужчин, а женщины редко имели какое-то системное образование. Поэтому, хотя слово «наука» во многих языках относят к женскому роду, сама наука долго оставалась прерогативой исключительно мужчин^8.

В разные исторические времена участие женщин в науках менялось в соответствии с фортуной. Сначала это было нечто вроде модного хобби, потом наука стала для женщин уважаемой, признанной, элитарной (и часто – прекрасно оплачиваемой) профессией. Постепенно наука перестала быть неконтролируемым поиском знаний, доступным любому, у кого было образование и средства, и стала официальной профессией, обществом избранных, в число которых женщины явно не входили. В 1660 году было основано Лондонское королевское общество, научное объединение «естественных философов» и врачей, но первое ходатайство о приеме в него женщины поступило только в 1901 году и было удовлетворено в 1945 году[14], 9.

Однако в тех случаях, когда женщины все-таки получали право на образование и средства для преследования собственных научных интересов, они нередко проявляли себя экспертами. Особенно это касалось астрономии, и в 1786 году вышла в свет книга, посвященная женщинам-астрономам^10. Хотя в те времена еще чувствовалось влияние сексизма, дисциплины вроде геологии и астрономии считались «более безопасными» для женщин, а классические науки и история могли поощрять политическую активность. Однако в целом участие женщин в науке было чем-то необычным и нежелательным[15].

Мы уже несколько раз сталкивались в этой книге с истоками движения «традиционалистов». Это течение возникло в девятнадцатом веке, и его последователи считали, что мужчины и женщины обладают разными биологически определенными качествами, которые ставят женщин на более низкую ступень, чем мужчин, и это делает их неспособными к научным размышлениям на высоком уровне. Поэтому женщин, которые интересовались, например, астрономией или математикой, скорее считали двухголовыми гориллами, чем хвалили за «острый ум и проницательный гений»11.

Женщины попали в двойную ловушку. Считалось, что не только их организм в целом, но и мозг в частности не подходит для любого сложного мысленного упражнения. Их намеренно исключали из заведений, где формировалась новая профессия ученого.

Помимо физического исключения, существовал и другой путь отстранения. Это было формирование общественного мнения об особых характеристиках, которые, как оказалось, несовместимы со способностями, наклонностями и предпочтениями, что делало их непригодными к науке. По одной из версий, женщины недостаточно представлены в науках потому, что сфера их интересов находится где-то в другом месте. Женщин больше интересуют люди, чем вещи, следовательно, они не выбирают точные науки, якобы относящиеся к категории «вещей»12.

Как вы помните, в Главе 3 мы видели, как измеряются эти «Люди» и «Вещи». Хотя это откровенно некорректный показатель, он остается популярным мифом из серии «женщины-и-наука» и лежит в основе многих споров о причинах (и методах исправления) гендерного неравенства в точных науках. Когда приводят этот миф, мы видим, как биологический довод об отсутствии интереса женщин к профессиям из категории «вещей» (ввиду особенностей организации мозга под воздействием гормонов во внутриутробном периоде) между строк советует не стоять у природы на пути и перестать устранять гендерное неравенство.

Мы снова возвращаемся к идее Барон-Коэна о систематизации и сопереживании. Принимая во внимание определение систематизации, ничего удивительного, как оно совпадает с характеристиками наук (особенно инженерных, информатики, математики и физики), а также с личностным профилем ученых. Категория «вещи» или «люди» изначально придумывалась не только для наук в целом или точных наук в частности. Равно как и категория «сопереживатели-систематизаторы» не относится (в общем и целом) к противопоставлению «науки» и «искусства». Эту связь породило точное совпадение качеств систематизаторов с характеристиками точных наук (что неудивительно, учитывая критерии определения).

Исследователи из лаборатории Барон-Коэна обнаружили связь между склонностью к систематизации и обучением на факультетах физики, но это касалось студентов обоих полов/гендеров^13. В общем-то, удивительно, учитывая явную взаимосвязь между полом и систематизацией-сопереживанием, которую ранее установили эти ученые. Очевидно, что это озадачило самих исследователей, потому что в резюме статьи они предположили, что пол/гендер был на самом деле значимой переменной: «таким образом, индивидуумы, которые получили низкие баллы за систематизацию (преимущественно женщины), возможно, не интересовались фундаментальными науками. Вероятно, они испытывают трудности в тех областях, где требуется систематизация»14. Вот мы и получили вывод, который скорее способствует сохранению стереотипа, чем отражает трудноуловимые различия в реальном мире.

Есть еще один момент в категориях «систематизация-сопереживание», и он связан с традиционным объяснением гендерного неравенства в науке. Дело в том, что это разделение прекрасно совпадает с различными типами мозга. Индивидуумы, у которых сопереживание превышает систематизацию, относятся к типу «СП», в противном случае – к типу «СС». Если вы в равной степени владеете и теми, и другими наклонностями, то относитесь к типу «Р»15. Барон-Коэн гвоздями приколотил эту типологию к полу/гендеру еще в самом начале своей книги: «Женский мозг преимущественно настроен на сопереживание. Мужской мозг – на понимание и построение систем»16. Что это, если не самый настоящий стереотип о мозге – гендерный стереотип.

Если рассмотреть связь, которую обнаружила группа Барон-Коэна между мужским мозгом, систематизацией и наукой, наряду с заявлением о неизменности биологических характеристик, то понятно, откуда появился стереотип о естественной взаимозависимости между полом и наукой. Нельзя не признать оговорку ученых, что вам не обязательно быть женщиной/мужчиной, чтобы иметь женский/мужской мозг. Однако системы навигации нашего мозга, которые опираются на правила, не могут разобраться во всех смысловых тонкостях, которые скрыты в этой оговорке. Разве слова «мужской мозг» не означают, что это «мозг мужчины»? Вывод о половых/гендерных различиях, подтверждающий существующие стереотипы, часто звучит громче и отчетливее, чем небольшие дополнения к этому выводу.

Наука для блестящих умов

Еще один закоренелый, но ложный стереотип, связанный с наукой, гласит, что для любой научной дисциплины требуется «исключительно врожденный талант». Эту идею прекрасно продемонстрировала Сара-Джейн Лесли из Принстонского Университета. Она провела эксперимент по определению «веры в талант» и для этого опросила более 1800 научных работников, специалистов в самых разных дисциплинах^17. Участников просили отметить свое согласие или несогласие с утверждениями: «Чтобы стать выдающимся ученым в (любой) науке, требуется особый талант, которому нельзя научиться». (Это показатель убеждения в тех или иных врожденных способностях.) Или: «Если приложить достаточно усилий, любой может достичь выдающихся успехов в (любой) науке». (Убеждение в том, что прилежный труд принесет свои плоды.) В результате ученые получили баллы, характеризующие «веру в талант» для различных научных дисциплин. Потом они сравнили эти баллы с процентом женщин – кандидатов наук в каждой из этих дисциплин (это практический показатель гендерного неравенства). Вы даже не удивитесь, когда узнаете, что чем сильнее вера в талант у представителей дисциплины, тем меньше в этой сфере женщин, получивших кандидатскую степень.

Для выявления сексизма Лесли и ее коллеги, между делом, вставили такое утверждение: «Хотя это не совсем политкорректно, но мужчины больше, чем женщины, подходят для серьезной работы в науке». Представители тех дисциплин (мужчины и женщины), которые были убеждены в необходимости особых талантов, чаще соглашались с этим утверждением. В перечень научных дисциплин, где преобладала вера в талант, попали точные науки, в которых меньше всего женщин: физика, математика, айти и инженерные науки. Так мы получаем одобрение существующего порядка («не женское это дело») и вывод о биологических причинах этого.

Лесли связала веру во врожденный талант с бытующим в научных кругах представлением о «луче»18. То есть якобы существует особый дар, причем только у отдельных людей. Благодаря этому дару они могут, словно лазером или невидимым лучом таланта, высвечивать проблемы, с которыми другие будут сражаться намного дольше. Одаренные же индивидуумы почти мгновенно найдут решение. Для иллюстрации этого Лесли сравнила «природный гений» Фокса Малдера из «Секретных материалов» с прилежной и придерживающейся строгих правил Даной Скалли. Не стоит слишком обвинять создателей этого телесериала, поскольку они только показали порядок, существующий во многих полицейских и экспертно-криминалистических организациях.

С этим связана одна идея, которая в научных кругах называется принципом озарения: когда решение якобы появляется само собой в момент вдохновения^19. Всегда приводят два примера этого явления: Архимедову ванну и Ньютоново яблоко. Может быть, это все выдумки, и существуют более достоверные истории, например открытие пенициллина Флемингом (он заметил, что плесень, которая испортила его эксперименты с антибиотиками, сама проявляет свойства антибиотиков) или создание Декартом системы координат (он наблюдал за мухой, которая ползала по потолку, и отмечал расстояние, на котором она находилась от двух стен).

Как связаны открытия под влиянием озарения и их качество? Действительно ли такие случаи создают впечатление о гении, противоположности рабочей лошадке? Эти идеи изучали Кристен Элмор и Мира Луна-Лучеро. Их интересовало сравнение доли «вдохновения» и «направленных усилий» в экспериментах Алана Тьюринга с компьютерами^20. Одной группе участников давали прочитать отрывок, описывающий работу Тьюринга как озарение: «идея словно ударила его по голове». Другая группа получала представление об «укоренившейся идее», которая «принесла плоды, словно посаженное семечко». Затем участников просили оценить гениальность работы Тьюринга. И группа «озарения» поставила более высокие оценки, чем группа «семечка».

«ЖЕНСКИЙ МОЗГ НАСТРОЕН НА СОПЕРЕЖИВАНИЕ, А МУЖСКОЙ МОЗГ – НА ПОНИМАНИЕ И ПОСТРОЕНИЕ СИСТЕМ» – ЭТО ЕЩЕ ОДИН СТЕРЕОТИП.

Во втором исследовании использовали гендерные категории. Здесь рассматривали изобретения в области беспроводных технологий, в частности историю Хеди Ламарр, известной голливудской кинозвезды (фильм «Самсон и Далила») и изобретательницы. Вместе с композитором Джорджем Антейлом они придумали «частотные скачки» для управления радиочастотами, которые помогали избегать путаницы при расшифровке сообщений. (Это изобретение легло в основу современных систем шифрования для мобильных устройств.) Участникам излагали эту историю в двух вариантах: «озарения» («гениальная идея перенесения сигнала на нескольких частотах») или «семечка» («основа для изобретения способа перенесения сигнала на нескольких частотах»). Первую версию иллюстрировала фотография Ламарр и Антейла с лампочкой, а вторую – она же, но уже с проросшим семечком. В каждой группе участников просили оценить гениальность и исключительность изобретения, а также сказать, чья была идея – его или ее.

Оказалось, что оценки тесно связаны с тем, кого участники эксперимента считали автором изобретения. Картина с семечком значительно повышала оценку Хеди Ламарр, но уменьшала ценность ее партнера-мужчины. С другой стороны, изображение лампочки ослабляло впечатление от Ламарр, но повышало рейтинг Джорджа Антейла. Исследователи предположили, что результаты отражают согласованность представлений: мужчина достигает успеха при помощи чего-то врожденного, а женщина, наоборот, должна усердно работать и прилагать усилия.

Здесь важнее всего «усилия», которые требуются для совершения открытия. Скажем так, люди верят, что гений совершает свое открытие при помощи вдохновения, а не усилий, и это тесно связано с его полом. Чтобы стать гением, мужчина должен сделать свое открытие по наитию, без усилий. Как только появляется упоминание прилежной работы и стараний, открытие обесценивается. Что же касается женщин, то от них почти неизбежно ожидаются нежная забота, терпение и настойчивость, и когда все это заканчивается открытием, женщина заслуживает дружеского похлопывания по плечу. Любой намек, что женщину осенило, рассматривается как счастливый случай или случайность.

Что все это значит для женщин и науки? Существует общепринятое мнение о том, что путь на вершину освещается моментами вдохновения, и это значит, что женщинам обычно чего-то не хватает, раз у них не бывает озарений. Тогда возникает вопрос: сколько уверенности нужно добавить женщине, чтобы она достигла в науке хотя бы такого же успеха, как мужчина? И еще, если прилежность и решимость («ключевые характеристики», которые, как мы увидим дальше, чаще встречаются в рекомендательных письмах женщин) считаются несущественными для открытий, то, будучи женщиной, вы вправе поинтересоваться, а что вы вообще можете принести в общую корзину научных достижений?

Группа Сары-Джейн Лесли также изучала эти явления через манипулирование «сообщениями о блестящих умах». Они написали рекламные объявления о несуществующих должностях и стали ждать ответа от женщин. Ученых интересовало, какой интерес проявят женщины и насколько они будут беспокоиться о своей пригодности для «работы мечты»21. В описаниях должности подчеркивались либо качества «блестящего ума» («интеллектуальный фейерверк», «острый, проницательный ум»), либо самоотдача и приверженность работе («нацеленность на успех и решительность», «желание добиться результата и никогда не отступать»). В результате упоминание о блестящем уме оказывало негативное воздействие на женщин (а на мужчин нет). Они сообщали, что требование «блестящего ума» вызывало у них тревогу. Женщины направляли резюме туда, где требовалась самоотдача. Мужчины интересовались обеими категориями должностей.

Подобные эксперименты помогли выяснить, что женщины очень высоко оценивают свою потребность в ощущении принадлежности и стремятся быть похожими на других. Их переживания о несоответствии возрастают, потому что они сравнивают себя с другими, и сравнение происходит не в их пользу. Таким образом, сами женщины, сознательно или бессознательно, клюют на заявления о существовании должностей, профессий и видов деятельности, для которых требуется врожденная проницательность ума, и что женщины обычно обделены этим даром.

Рожден для науки?

Еще одна глава истории о стереотипах, связанных с полом и наукой, повествует о том, что мы можем наблюдать все эти явления с самого раннего возраста и отслеживать их последствия в виде изменения развития человеческого мозга. Мы находим половые различия в отношении учителей к ученикам, их способностях, талантах и, что весьма печально, в отношении учеников к самим себе.

Мы видим, как у самых маленьких детей проявляются довольно сложные навыки в научных областях, например осознание чисел и законов механики. При этом у младенцев не обнаруживается половых различий в способностях к математике или физике. Однако, как мы говорили в Главе 8, современные данные наводят на мысль об очень незначительных половых различиях в задании на мысленное вращение, которое как раз связано со способностями к наукам^22. Считается, что задание на мысленное вращение демонстрирует важнейший навык для успеха в самых разных научных дисциплинах: в архитектуре, дизайне и инженерных науках, поэтому любое преимущество в его выполнении будет небесполезным^23.

Мы рассмотрели примеры половых различий у младенцев в предпочтении игрушек, хотя эти различия невелики и области полученных данных пересекаются. Можно сказать, что мальчики интересуются предметами, развивающими пространственное восприятие: конструкторами, пазлами и механическими игрушками, которые относятся к категории систематизации. Конечно, продолжаются споры о том, что является источником этого интереса: биологические или социальные факторы. Но что бы ни было причиной, в ранние годы у мальчиков больше «образовательных возможностей» для необходимых в науке навыков. Тогда вероятно, что у мальчиков есть некая «фора» для приближения к миру науки, и она связана с этим небольшим преимуществом. Но давайте рассмотрим статистические данные. Оказывается, гендерного неравенства не существует до детского сада. Оно начинает проявляться в возрасте 6–7 лет и старше^24. Как мы увидим, совершенно очевидно, что причина – не в проявлении врожденных навыков, а во внешнем воздействии, которое питает стереотипы о том, кто может и не может заниматься наукой. Это влияние не только воспитателей, но и самих носителей таланта на самих себя.

Вам может показаться, что потребуются годы воздействия негативных стереотипов на интеллектуальные способности женщин, чтобы даже готовый к переменам мозг сделал вывод о непригодности женщин к наукам. Или о том, что они не добьются успеха. Даже если и так, к сожалению, подобные убеждения внедряются в сознание довольно рано. Группа Лесли провела еще одно исследование. Ученые узнали, какие гендерные стереотипы, связанные с интеллектуальными способностями, есть у детей от пяти до семи лет^25. Ученые рассказывали детям истории и просили сопоставить картинки. В пять лет дети наиболее положительно оценивают представителей своего пола (так называемые баллы за «блеск ума своего пола»). Однако уже к семи годам девочки намного реже признают выдающиеся способности женского пола, в чем бы они ни проявлялись. Влияют ли на детей эти убеждения?

Детям шести-семи лет предлагали по отдельности поиграть в две незнакомые видеоигры. Им объясняли правила, а потом говорили, что это игра либо «для очень сообразительных», либо «для очень усидчивых». После этого дети рассказывали, насколько им понравилась игра. Девочки меньше, чем мальчики, интересовались играми «для сообразительных детей» и реже ставили соответствующие оценки за «блеск ума своего пола». Чем меньше они верили, что девочки вообще могут быть сообразительными, тем реже они интересовались занятиями, предназначенными для «сообразительных». Если у вас есть предварительный прогноз о том, что ваша жестко фиксированная женская схема не включает сообразительности, то вы будете избегать неприятных ошибок предсказания и держаться подальше от любых вещей, отмеченных ярлыком «для сообразительных».

К этой категории обычно относится математика, на которую наш мозг наклеивает ярлык «не для девочек». Стереотипное представление о математике как о мужской сфере прекрасно подтвердилось у взрослых людей: и как явное мнение, и как подспудное убеждение^26. Если, к примеру, вам предложить тест парных ассоциаций, то к слову «математика» вы быстро подберете слово «мужчина». Этот тест помогает определить более сильную подсознательную связь между этими словами, чем в комбинации «язык» и «мужчина». Таким образом, даже если участник утверждает, что у него нет стереотипов, их легко обнаружить, даже если сам «владелец» об этом не подозревает.

Психолог Мелани Штеффенс и ее коллеги применили этот тест для работы с девятилетними детьми^27. У детей 6–8 лет уже было доказано существование гендерных стереотипов о мальчиках и девочках. Теперь ученые хотели найти доказательства гендерных предрассудков, связанных с определенными сферами, например с математикой и физикой. Для этого они собрали сведения об успеваемости детей по этим предметам и спросили, выберут ли те изучение математики на более высоком уровне, если этого захотят. Оказалось, что у девочек была намного более прочная ассоциация между математикой и мужским полом и они редко видели себя в мире математики. Чаще всего девочки вообще не хотели ей заниматься. Были ли причиной трудности с изучением предмета? Нет – на самом деле, не отмечалось никаких половых различий в успеваемости этих детей. Как это ни печально, но девятилетние девочки пребывали в убеждении, что математика не для них и что они, скорее всего, не будут изучать ее в будущем, даже если разбираются в этом предмете не хуже своих ровесников-мальчиков.

Интересно, что у мальчиков не обнаружилось никаких гендерных стереотипов в отношении математики, поэтому они не делали таких выводов, как девочки. Скорее всего, как мы видели на примере с игрушками и розовым цветом, это еще один случай того, что девочки лучше осознают социальные «правила», в данном случае – стереотипы, определяющие, кто будет изучать математику.

Еще одним фактором может быть влияние родителей, которые, как выяснили ученые, считают, что занятия математикой важнее для сыновей, чем для дочерей, и чаще поощряют мальчиков к учебе в специализированных классах^28. И еще, как мы видели в Главе 9, даже совсем маленькие дети прекрасно знают, что понравится их родителям. Они отлично осознают, чего от них ждут, даже если те заявляют совершенно иное^29. Так или иначе, владельцы развивающегося мозга пойдут разными дорогами к Фундаментальной Науке.

Безусловно, учителя в какой-то степени формируют тягу к научным знаниям, но также они играют существенную роль в том, кто из учеников решит заниматься наукой. Недавно опубликовали результаты долгосрочного исследования израильских детей. Ученых интересовали последствия раннего воздействия «предвзятого отношения учителя», рассчитываемого по разнице оценок за одну и ту же контрольную, которые выставляли незнакомые с детьми эксперты и их учителя^30.

Самыми впечатляющими оказались результаты контрольных по математике. Сначала оценки выставляли внешние эксперты, и девочки получили более высокие баллы, чем мальчики. Собственные же учителя проявили систематическое предвзятое отношение: они переоценивали мальчиков и недооценивали девочек. Эту же группу оценили спустя два и четыре года, когда у нынешних старшеклассников появились четкие половые/гендерные различия в оценках и результатах поступления в колледж. Самые интересные результаты были связаны с выбором специализированных классов по математике: продвинутый курс выбирали 21,1 % мальчиков и 14,1 % девочек. Курсы по физике привлекли 21,6 % мальчиков и 8,1 % девочек, а компьютерные науки заинтересовали 13 % мальчиков и 4,5 % девочек.

Ученые объединили эти данные с большим объемом другой информации, чтобы выяснить возможные причины полученных различий. Может быть, все дело в наполняемости классов или в разных способностях учеников? Или причина в квалификации учителя? Или в образованности родителей? Или в общем количестве детей в семье? Ни один из этих факторов не оказывал на результат такого мощного воздействия, как предвзятое отношение учителя. (Если помните, в начале своего путешествия по волнам образования девочки справлялись с контрольной лучше мальчиков.) Очевидно, что гендерные ожидания, даже безосновательные, стали мощным фактором для тех, кто пришел в науку, со всеми вытекающими последствиями: престижными должностями, высокими зарплатами и общим впечатлением (стереотипом) о том, кто должен заниматься наукой.

Что касается науки, то создается впечатление мощных подводных течений, уносящих молодых женщин на путь, где юбка несовместима с серьезными изысканиями, особенно в математике. Если вы и ваш учитель уверены, что вы чего-то не можете, то, скорее всего, вы действительно не сможете этого достичь.

Ледяное дыхание науки

Не исключено, что есть еще причина, по которой наука неприветлива к женщинам. Даже если мы оставим добровольно принятую женщинами в прошлом роль ассистенток, все равно они получают послание, что в науке им не место. И именно по самой природе науки, которая требует «исключительно врожденного таланта», озарений истинного гения, а также систематического подхода.

Если вы считаете себя социальным существом, то будете стараться соответствовать той группе, которую признаете своей. Вы будете выбирать окружение, в котором встретятся люди с созвучными мыслями. И вы постараетесь согласовать свои умения с окружающей средой, опять-таки, чтобы ей соответствовать. Если вы попали в «прохладную обстановку», где люди чувствуют, что вы с ними не совпадаете, и вокруг «не такие, как вы», то ваше бегство будет вполне понятным. Вот вы пришли на день открытых дверей факультета математики и оказались там единственной девочкой. После этого вы можете кардинально пересмотреть выбор предметов для ЕГЭ. (Или же, наоборот, вас вдохновят открывающиеся перспективы.)

НА МАТЕМАТИКЕ ВИСИТ ЯРЛЫК «НЕ ДЛЯ ДЕВОЧЕК», НО К СПОСОБНОСТЯМ ЭТО ОТНОШЕНИЯ НЕ ИМЕЕТ.

Похоже, женщины уделяют много внимания обстановке, в которой им предстоит работать. Психолог Сапна Чериан и ее коллеги из Соединенных Штатов изучили желание учеников посещать компьютерный класс в зависимости от обстановки в нем. Один класс был «типично» компьютерным: с развешанными постерами из «Звездного пути», разбросанными научно-фантастическими книгами и батареями банок с газировкой. Другой класс был в нейтральных тонах, с природными постерами и бутылками с простой водой^31. Девушки выбирали компьютерные науки, если им предстояло заниматься в нейтральном классе. Также ученые манипулировали тезисами из ознакомительных роликов по информатике. В одном ролике были стереотипы, связанные с компьютерами, в другом – нет. На основании первого ролика уроки информатики выбрали только 18 % девушек и 60 % юношей.

Другая группа ученых обнаружила, что приток студенток в летние научные школы зависит от соотношения мальчиков и девочек в ознакомительном ролике. Причем девушки не записываются, если видят, что мальчиков больше, а мальчики, кажется, ничего не имеют против дисбаланса^32. Эти результаты подтверждают представление, что женщины восприимчивее к социальному контексту и сигналам, которые говорят об их принадлежности (или наоборот) к определенному кругу.

И тут возникает «парадокс гендерного равноправия». В 2018 году вышла статья, в которой описывались результаты подсчета сотрудников и учащихся в точных науках между 2015 и 2018 годами в шестидесяти семи странах мира^33. Оказалось, что большинство дипломов в области точных наук получают мужчины. Процент женщин составлял от 12,4 % в Макао до 40,7 % в Алжире (в Великобритании и США эти цифры были 29,4 % и 24,6 %). Эти данные сопоставили с показателем гендерного равноправия, Индексом гендерного неравенства по версии Всемирного экономического форума. Этот индекс основывается на гендерном неравенстве в следующих сферах: заработок, здоровье, представительство в парламенте, финансовая независимость. Здесь и обнаружился парадокс: в странах, где говорят о наибольшем гендерном равноправии, проявляется максимальное гендерное неравенство в точных науках. Самые яркие примеры – Финляндия с 20 %, Норвегия с 20,3 % и Швеция с 23,4 %.

Анализ школьных оценок по физике и математике показал, что половое/гендерное различие здесь исчезающе мало (средняя общая величина эффекта —0,1). Самое большое половое различие оценок по физике обнаружили в Иордании, причем девочки учились лучше мальчиков (величина эффекта –0,46). Что касается математики, то австрийские ученики мужского пола показали лучшие результаты (величина эффекта +0,28). Однако в подавляющем большинстве стран оценки мальчиков и девочек почти не различались. Поэтому отсутствие женщин в точных науках – это не отсутствие способностей. Результаты по литературе оказались иными: во всех странах успеваемость девочек была выше. В этом случае величина эффекта была довольно большой (–0,76 в Иордании, –0,61 в Албании), а половые/гендерные различия больше, чем для физики и математики.

Авторы статьи предположили, что возможной причиной «парадокса гендерного равноправия» стало различие в успеваемости. Они предложили ввести показатель «лучшего предмета» для всех участников. Сравнивая оценки по математике, физике и литературе, они определяли, по какому предмету у каждого участника оценки лучше. И в этом случае обнаружилось заметное половое/гендерное различие: по литературе лучшие оценки получало 51 % девочек и 20 % мальчиков, по физике – 39 % мальчиков и 24 % девочек. То есть девочки обычно справлялись с физикой примерно так же, как и мальчики, но заметно превосходили их в гуманитарных дисциплинах.

Следующим звеном в цепи доводов стал факт, что в менее развитых странах девочки выбирали программы обучения в области точных наук наравне с мальчиками. Здесь, скорее всего, играла роль экономическая ситуация, поскольку это образование давало больше перспектив для трудоустройства и хорошего заработка. В тех обществах, где гендерное неравенство менее выражено, у девочек есть более широкий выбор предметов, которые лучше им подходят, и в целом удовлетворенность жизнью превышает экономическую необходимость. В комментариях к статье в качестве такого выбора предлагались «изобразительное искусство» и «литературное творчество». Нет ли здесь отголоска старой доброй «взаимодополняемости»?

Еще изучалась уверенность людей в способностях к науке и в возможности трудоустройства в этой сфере. Вы не удивитесь, но мальчики обычно более уверены в своих научных навыках. Вас удивит другое: это характерно для стран с небольшим гендерным неравенством, там, где девочки обычно не занимаются наукой. Насколько точно эти мальчики оценивали свои способности? Если сравнить их уверенность со школьными оценками, то в тридцати четырех из шестидесяти семи стран мальчики слишком переоценивали свои способности. Девочки демонстрировали такую уверенность только в пяти странах. И опять, именно в странах с заявленным равноправием мальчики были чересчур уверены в своих силах.

Представьте себе, вы можете выбирать дисциплину, но ваша уверенность в собственных силах подорвана с самого раннего возраста, а стереотип (и реальность) гласит, что занятия наукой не подходят для представителей вашей «группы» по причине отсутствия у вас «основополагающих» навыков (даже если ваши оценки говорят о другом). Вы чувствуете, что вас ждет здесь «холодный прием». И что вы будете делать? Те, кто обвиняет девочек в их нежелании заниматься наукой, пусть лучше подумают о том, что их там ждет.

Определение пола ученых

Но что мы можем сказать о тех, кто уже занимается наукой? Даже если общество вряд ли обрадуется, сможете ли вы занять свое место в науке при наличии необходимых способностей и качеств характера? Наука нашего времени – это просвещенное учреждение, в котором принято беспристрастно относиться к женщинам-ученым, не так ли?

Конечно же, существует и другой стереотип, касающийся науки, – это стереотип о самих ученых. Вы удивитесь, но считается, что сам термин «ученый» был впервые употреблен для характеристики шотландской женщины-эрудита Мэри Сомервилль^34. Те, кто занимался научной деятельностью, обычно называли себя «человек науки», но внезапно они столкнулись с удивительным явлением: оказалось, что женщины тоже могут писать научные статьи, и пришлось найти другой термин, чтобы как-то этих женщин обозначить.

Тем не менее история появления слова «ученый» никак не повлияла на современные представления о том, кто такой ученый. В 1957 году исследователей заинтересовал образ ученого, который сложился в сознании студентов высших учебных заведений Соединенных Штатов^35. Исследователи изучили около 35 тысяч сочинений в свободной форме на тему науки и ученых. (Сама формулировка темы весьма наглядно демонстрировала гендерное представление о выборе карьеры в то время.) Исследование преследовало следующие цели (как вы можете догадаться, курсив мой):

Учеников американских средних школ спросили: кто такие ученые (безотносительно их собственного выбора карьеры или, если спрашивали девочек, выбора карьеры их будущего мужа), какой образ и какие мысли ассоциируются с этим словом?

Потом их спросили: представляют ли они себя в роли ученых (мальчики и девочки) или представляют ли они себя замужем за ученым (девочки) и что первым приходит на ум в связи с этим?

Студентов просили также ответить на другие вопросы: «Я представляю себе ученого как…» и «Если бы я хотел стать ученым, то я был бы…» Не может не беспокоить, что для участниц была предложена своя версия вопроса: «Если бы я собиралась выйти замуж за ученого, то выбрала бы…»

И какой же сборный образ сформировался на основе всех этих сочинений? Исследователи выделили следующие особенности:

Ученый – это человек, который носит белый халат и работает в лаборатории. Он пожилой или средних лет, носит очки. Он бородат, небрит или не стрижен. Вокруг него много приборов: пробирки, бунзеновские горелки, стеклянные трубки и аппараты с циферблатами. Он целыми днями проводит эксперименты. Ученый – очень умный человек, гений или почти гений. Однажды он может вскочить и закричать: «Я нашел, я нашел!»36

Вы скажете, что с 1957 года многое изменилось: сами вопросы, формулировка тем и ответы на них. Но так ли это? Чтобы это узнать, воспользуемся графическим тестом. Возможно, вам кажется, что рисунки нельзя считать данными, но они наглядно показывают мысленный образ, который сложился у человека, и открывают его личные убеждения. Кроме того, рисунки – отличный способ узнать мысленные образы и убеждения, которые сложились у детей. Это поможет нам выяснить, как рано формируются стереотипы об ученых.

Такую цель преследовал психолог Дэвид Чамберс, когда в 1980-х годах придумал «Draw-a-Scientist Test» (тест «Нарисуй ученого»)37. Дети должны были «нарисовать портрет ученого», а потом исследователи анализировали их рисунки и определяли, насколько они отражали «классический образ ученого». Вот самые распространенные признаки: лабораторный халат (не обязательно белый), очки, борода, усы, длинные бакенбарды, символы, связанные с исследованием (приборы и лабораторное оборудование), символы знаний (книги и шкафы с книгами и журналами) и, наконец, другие важные символы (формулы, таксономические названия, надписи «эврика!» и прочее). Исследование проводилось в течение 11 лет, и ученые собрали рисунки 4807 детей в возрасте от пяти до одиннадцати лет из 186 классов. Рисунки самых маленьких детей были самыми оригинальными и лишенными стереотипов. «Характерные» признаки стали появляться у шести-, семилетних, и чаще всего это были халат и приборы, а также борода и очки. У детей 9–11 лет рисунки содержали практически все перечисленные признаки. Весьма впечатляющим был факт, что из четырех тысяч рисунков только двадцать восемь изображали женщину, и авторами всех этих рисунков были девочки (остальные 2327 девочек нарисовали мужчину-ученого).

Этот тест неоднократно использовался в различных странах мира, но результаты, демонстрирующие стереотипность мышления в отношении гендера ученого, были одинаковыми: ученый – мужчина, лысый и с бородой[16], 38.

ТЕРМИН «УЧЕНЫЙ» ВПЕРВЫЕ УПОТРЕБИЛИ ДЛЯ ХАРАКТЕРИСТИКИ ШОТЛАНДКИ МЭРИ СОМЕРВИЛЛЬ, КОТОРАЯ ЗАНИМАЛАСЬ НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ. МУЖЧИН ДО ЭТОГО НАЗЫВАЛИ «ЧЕЛОВЕК НАУКИ».

Похоже, время не принесло с собой перемен (и это несмотря на возрастающее количество женщин в науке, пусть и печально недостаточное). В 2002 году исследователи обнаружили, что образ ученого-мужчины в основном сохранил все свои признаки, главным из которых была растительность на лице^39. Сокращение процента рисунков, на которых изображены мужчины-ученые, было связано с увеличением количества «неопределенных» портретов, что, возможно, дает нам некоторую надежду! Высказывалось также предположение, что формулировка задачи была слишком широкой, а такие нечеткие границы неизбежно приводят к изображению стереотипов.

Может быть, сегодня мир науки наконец-то освободился от стереотипов? Или прикладывается слишком много усилий для преодоления уже не существующих барьеров? В 2017 году группа ученых решила ответить на эти вопросы и применила новую версию теста под названием «Нарисуй ученого – косвенный портрет»40. Теперь тест сопровождали такие инструкции: «Представь, как проводится научное исследование. Подумай, что ты видишь на рисунке. Добавь к нему короткое описание». Авторы очень обрадовались, обнаружив, как они считали, существенное изменение в количестве женщини. Однако я была несколько разочарована, когда узнала, что это количество на самом деле изменилось с 7,8 до 15,8 %.

Надо отметить, что современное поколение намного лучше разбирается в существующих типах ученых благодаря созданным средствами массовой информации образам судебных экспертов, айтишников, патологоанатомов, биологов и зоологов. Возможно, тест должен был отразить эту тенденцию? Исследователи взяли тот же самый протокол тестирования, но теперь они уточнили, об ученых в какой области идет речь. Процент портретов женщин увеличился в разы, но все равно рисунков мужчин-ученых было больше. В 2004 году было проведено исследование «Нарисуй инженера». Оказалось, что 61 % рисунков изображал мужчин, а 39 % – женщин^41. В 2003 году подобное исследование портретов ученых-экологов показало 22 % женщин^42. Рисунки с представителями айти-сферы в 2017 году распределились так: 71 % мужчин и 27 % женщин^43. Надо признаться, что процент рисунков с изображением женщин во всех случаях превышал 0,06, цифру, полученную тридцать лет назад. Это может быть просто отражением гендерной окраски самой организации исследования, хотя и подчеркивает стойкость стереотипа, что ученые – мужчины.

Как занимаются наукой, и есть ли у женщин ум и способности для этого?

Давайте подойдем с другой стороны и посмотрим, какими личными качествами должны обладать успешные ученые. А потом измерим пересечение этих качеств с характеристиками мужчин и женщин. Такие качества «действия», как «настойчивость, уверенность, конкурентоспособность, амбициозность и мотивация», часто связывают с успехом в науке, в отличие от качеств «общения»: «бескорыстия, участия, эмпатии, семейности, а также стремления к общественному признанию и неконфликтности»44.

Психолог Линда Карли и ее коллеги проанализировали оценки, которые студенты давали мужчинам, женщинам и успешным ученым в отношении характеристик «действия» и «общения»45. Как и ожидалось, черты успешных ученых и мужчин пересекались: амбициозность, способность к анализу и действиям; качества женщин – обходительность, общительность, пассивность, тактичность и (естественно) разговорчивость – здесь не пригодились. Эта картина была одинаковой, вне зависимости от того, в каких учебных заведениях учились студенты (однополых или смешанных), или от предметов, которые они изучали. Все это складывается в весьма мрачную картину: студенты не считают женщин обладательницами личных качеств, необходимых для успеха в науке, и это мнение разделяют не только мужчины, но и сами женщины – даже те, которые работают в сфере науки! На что бы мы ни посмотрели, на портрет лысого мужчины в очках и с бородой или проведенное исследование, везде просматривается четкая гендерная аура: мужчина обладает нужными для успешного ученого качествами, а женщина нет.

Здесь возникает законный вопрос: оказывает ли стереотип влияние на то, кто и как занимается научными изысканиями? Насколько важно несовпадение между теоретическим представлением о том, что являет собой «хороший ученый» и что – «хорошая женщина»? Это несовпадение между профилем роли (довольно неточным) и профилем того, кто демонстрирует страстное желание играть эту роль (или кто уже ее играет), социальные психологи называют «несоответствием роли»46. Изначально предлагалось объяснять несоответствием роли предубеждение против женщин-руководителей, поскольку несоответствие между женскими качествами и стереотипными характеристиками руководителей могло привести к негативной оценке поведения женщины на этой должности. Если бы женщина вела себя как доминирующий, властный и конкурентоспособный начальник, то это противоречило бы представлению о женском поведении. А если бы она была мягкой, доброжелательной и участливой, что характерно для ее пола, то не смогла бы проявить себя компетентным руководителем^47.

Предполагается, что эта двойная трудность может преграждать женщинам путь в науку. Здесь несоответствие между стереотипно женскими чертами и качествами типичного ученого может действительно привести к предрассудкам и дискриминации (явным и скрытым)48. Конечно, если в отделе по управлению персоналом или в кадровой службе вы столкнетесь с подобным отношением, вам никогда не скажут об этом прямо, просто переведут стрелки на показатели эффективности, должностные инструкции и рекомендации по обеспечению равноправия. И все равно существует немало доказательств неравенства в том, как обращаются с женщинами в сфере науки.

Скандинавские ученые обнаружили, что женщины трудятся в 2,5 раза плодотворнее, чем мужчины, чтобы получить те же самые оценки, необходимые для получения аспирантской стипендии^49. Если посмотреть на баллы за «компетентность», полученные при подаче заявок на гранты Совета по медицинским исследованиям в скандинавских странах, то получается следующая картина. Все кандидаты получают баллы за достижения: количество и качество публикаций, частоту цитирования. Но для участия в конкурсе женщинам нужно набрать 100 баллов, а мужчинам всего 20. Как отмечают авторы, скандинавские страны имеют репутацию стран равных возможностей. Если там происходят подобные вещи, что говорить об остальном мире? Возможно, это следствие парадокса гендерного равноправия, о котором мы говорили ранее?

Что же тогда написать в заявлении на работу или учебу? Во времена моей работы преподавателем я писала и читала немало таких резюме и прекрасно знаю, насколько важно выделить их в глазах эйчаров, которые просматривают сотни похожих описаний. И вы изо всех сил стараетесь нарисовать портрет исключительного студента, которого нельзя не принять в учебное заведение, студента, который уже продемонстрировал замечательный талант и настойчивость, волю к победе, превосходные командные качества, креативное мышление и так далее. Лингвисты Франсуа Трикс и Кэролайн Псенка проанализировали более 300 сопроводительных писем, направленных в американский медицинский институт^50. Ученые отметили, что у женщин-кандидатов описания были значительно короче, чем у мужчин, и в них едва умещалась обязательная информация (одно из таких заявлений состояло только из пяти строк: некая «Сара» заверяла, что она «компетентная, приятная и с ней легко работать»)[17]. Это заявление, по словам ученых, характеризовало человека, «наименее уверенного в себе». Однако в свете стереотипа об озарении, или «семечке», рассмотренном нами ранее, в заявлениях женщин было намного больше «ключевых характеристик». В них можно было встретить такие определения, как «педантичная», «добросовестная», «основательная» и «внимательная». Описания, авторами которых были мужчины, чаще содержали, как указали Трикс и Псенка, «прилагательные превосходной степени»: «великолепный», «исключительный», «единственный в своем роде». Ученые не нашли в заявлениях никаких доказательств негативных коннотаций, скорее они отражали какие-то бессознательные предрассудки или же разные представления о мужчинах и женщинах, которые могли повлиять на решение приемной комиссии.

Даже если женщины продираются через эти барьеры, им труднее достичь выдающихся успехов в науке или получить признание. В 2018 году вышла статья, в которой были проанализированы данные о номинантах на Нобелевскую премию (в настоящее время в свободном доступе находятся материалы 1901–1964 годов) за открытия в области естественных наук: физика, химия, медицина или физиология. Оказалось, что из 10 818 номинантов только 98 были женщинами^51. Из них только пять (Мария Кюри, Ирен Жолио-Кюри, Герти Кори, Дороти Ходжкин и Мария Гепперт-Майер) получили престижную награду. Некоторые женщины-ученые номинировались несколько раз. Например, Лиза Майтнер ходатайствовала на получение премии 27 раз по физике и 19 раз по химии, но так и не получила Нобелевскую премию[18].

Эти данные не обязательно свидетельствуют о дискриминации, поскольку здесь могут вмешиваться некоторые дополнительные факторы, выявить которые могли бы лабораторные исследования. Наглядным примером стала широко цитируемая статья Коринн Мосс-Ракузин и ее коллег из Йеля^52. Они пригласили около ста преподавателей факультетов биологии, физики и химии из престижных университетов и попросили их рассмотреть заявления на должность администратора лаборатории. Эти заявления были почти одинаковыми, только на одном стояло мужское имя (Джон), а на другом – женское (Дженнифер). Вы можете догадаться, кого из кандидатов приняли на работу.

Значительное большинство сотрудников факультетов (мужчины и женщины) сочли Джона более компетентным и заслуживающим более высокой зарплаты. Кроме того, они были готовы сразу же стать его наставниками. Ученые применили «Современную шкалу определения сексизма», которая учитывает такие факторы, как осведомленность о половой сегрегации на рабочих местах, и смогли выявить показатель сексистских предубеждений у своих участников. Оказалось, что чем сильнее предрассудки участника исследования, тем менее компетентной и заслуживающей хорошей зарплаты он (или она) считал Дженнифер и выражал меньше желания курировать ее работу. И, опять-таки, такое отношение было характерным и для мужчин, и для женщин. И, наконец, как ни парадоксально, но участники назвали Дженнифер более привлекательным членом коллектива (как вы помните, все детали резюме совпадали, кроме пола). Таким образом, дело было не во враждебном отношении к женщинам вообще – вымышленная Дженнифер явно производила приятное впечатление, у нее просто не было будущего в научной деятельности.

Возможно, есть шанс преодолеть подобные предрассудки, если сделать заявления кандидатов безличными и оставить только описание навыков? В одном из экспериментов студенты-«работодатели» могли нанимать студентов-«работников» для выполнения задания по математике^53. Все студенты сначала сами выполняли один из вариантов задания, поэтому они знали, что оно из себя представляет и насколько трудно его решить. «Работодатели» нанимали «работников» либо по фотографии в интернете, либо по фотографии и краткой характеристике пригодности кандидата для выполнения задания. «Наниматели» (мужчины и женщины) в два раза чаще выбирали мужчин по фотографии. Они обычно не меняли своего решения, даже если узнавали, что женщины, которых они отклонили, лучше выполнили это задание. Если вы женщина, даже если вы лучше, чем кандидат-мужчина, подходите должности, это не поможет вам преодолеть рефлекторную реакцию работодателя, уверенного, что это работа для мальчиков.

СКАНДИНАВСКИЕ УЧЕНЫЕ ОБНАРУЖИЛИ, ЧТО ЖЕНЩИНЫ ТРУДЯТСЯ В 2,5 РАЗА ПЛОДОТВОРНЕЕ, ЧЕМ МУЖЧИНЫ, ЧТОБЫ ЗАРАБОТАТЬ ТЕ ЖЕ САМЫЕ ОЦЕНКИ, НЕОБХОДИМЫЕ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ АСПИРАНТСКОЙ СТИПЕНДИИ.

Данные свидетельствуют, что гендерное неравенство существует и женщины не занимаются наукой. Хотя история знает примеры обратного, но, как отметила Лонда Шибингер, их постепенно исключали из этой сферы. На страже стояли научные сообщества, а также распространенное мнение, что наука – неподходящий род деятельности для женщин. Вы скажете, что это отсталые взгляды из прошлого, но современные исследования гендерного дисбаланса в назначениях на высокопоставленные должности наводят на мысль, что это та же самая дискриминация, которая действует и в наши дни. Наука все еще считается прерогативой мужчины, и вся сфера полнится людьми, чьи характеристики совпадают со стереотипным представлением о мужчине с его системным подходом, жаждой деятельности и проблесками гениальных озарений. С самого раннего возраста не только родители и учителя поддаются предрассудку «наука для мужчин», этому подвержены даже сами потенциальные ученые.

Вот еще один довод в нашей дискуссии, и он перекликается с уже знакомыми нам: возможно, численное превосходство мужчин в науке отражает предрассудок биологии. Довольно неприятно это осознавать, но суть в том, что женщины не занимаются наукой или гораздо реже попадают в высшие сферы научной деятельности. Может ли быть причиной этому «естественная» непригодность, в которой нас хотят убедить?

Глава 11

Наука и мозг

Многое говорит о том, что гендерное неравенство существует и женщины не занимаются наукой, – но это не значит, что они не могут заниматься наукой. Чтобы понять традиционалистский взгляд на гендерное неравенство в этой сфере, давайте рассмотрим гипотезу о «более выраженной вариабельности мужчин» (БВВМ).

Это еще один «крот», который часто выскакивает в исследованиях половых различий. Считается, что мужчины занимают крайние положения в распределении интеллектуальных способностей, то есть среди мужчин больше как гениев, так и идиотов. Впервые эту идею выказал психолог Хэвлок Эллис в 1894 году: он заметил, что в больницах для умалишенных больше мужчин, чем женщин, и мужчины занимают более высокое положение во всех сферах. Эллис сделал вывод, что существует более выраженная врожденная «тенденция к вариабельности» у мужчин^1. (Вы можете заметить, что он не учел одной вещи: более высокое положение на одном конце спектра отражает большие возможности, а численное превосходство в лечебном учреждении – разные уровни доступного социального обслуживания.)

Неудивительно, что все обсуждения вариабельности относятся к «правой» части спектра, к высоким достижениям, а не к клиническим случаям. Тенденция к вариабельности имеет очевидный смысл для будущего: мужчины вероятнее станут гениями, а женщины останутся «середнячками».

Эту гипотезу часто привлекают для объяснения гендерного неравенства в достижениях. Даже если в среднем женщины и мужчины одинаково выполняют какое-то задание, те, кто показывали очень хорошие результаты, попадают в правую часть спектра, и большинство из них составляют мужчины.

Здесь предполагается, что выраженная вариабельность представителей мужского пола является фиксированной и общекультурной и она неизменна во все времена, во всех сообществах и странах. Но на самом деле ни один из этих критериев не соблюдается. В 2010 году провели метаанализ международных исследований математических способностей. Оказалось, что в США гендерное неравенство на правом («мужском») конце спектра почти исчезает, а в некоторых других странах (Исландия, Таиланд, Великобритания) высшие позиции чаще занимают женщины, чем мужчины^2.

Тем не менее даже сегодня ученые пытаются доказать справедливость этой гипотезы с точки зрения эволюции. Согласно эволюционной теории, женщины выбирают, за кого выходить замуж, – и выходят за тех, кто относится к правой части спектра, что приводит к ограниченному выбору в этой области^3. Тогда те, кто попадает в левую часть, неразборчиво спариваются и воспроизводят друг друга, и в результате появляется большой разброс признаков, а в ряде случаев получаются экземпляры, которые собирают в себе всевозможные отрицательные качества. На деле математическую статью, где приводилась эта гипотеза, не опубликовали из соображений политкорректности, но один блогер-математик подтвердил, что это весьма сомнительное допущение^4. Хотя не остается сомнений, что этот миф снова всплывет и будет использоваться для объяснения гендерного неравенства как аргумент против равноправия (или вообще в любых спорах, когда нужно будет прибегнуть к древней гипотезе, даже если она себя изжила).

Мы уже слышали леденящие душу высказывания женоненавистников прежних времен, но и в наше время отголоски «традиционализма» никуда не делись из дискуссий о гендерном неравенстве в точных науках. Как правило, эти отголоски спрятаны и переплетены со стереотипами о женщинах, их представительстве в науке и другими догмами. Все это оказывает влияние на работодателей и тех, кто выбирает себе профессию.

Время от времени проскакивают и открытые заявления в духе «обвинения мозга». Об этом говорится во всеуслышание, и два самых известных примера – печально известная речь Ларри Саммерса в 2005 году и манифест одного из сотрудников компании «Гугл», опубликованный в 2017 году. Оба автора не только говорят о том, что у женщин нет нужных качеств для настоящих достижений в науке, но и опираются на биологию, которая якобы стоит за этим убеждением.

В первом случае Ларри Саммерс, в то время президент Гарварда, выбрал для своей речи на конференции «Кадровое разнообразие в науке и инженерии» тему «представительства женщин на постоянных должностях научных и инженерных факультетов ведущих университетов»5. Все аргументы Саммерса были основаны на гипотезе БВВМ. Он говорил, что в серьезной науке вы увидите только тех людей, которые на четыре пункта превышают средний уровень, причем статистика свидетельствует о том, что на пять мужчин приходится одна женщина. Поэтому если вы находитесь в правой части спектра, где располагаются все высокие достижения в бизнесе или науке, то вы встретите там больше мужчин, чем женщин. В качестве одного из объяснений Саммерс указал «различие в способностях „высокой“ части спектра».

УБЕЖДЕНИЕ «СРЕДИ МУЖЧИН БОЛЬШЕ КАК ГЕНИЕВ, ТАК И ИДИОТОВ» – ЛОЖНО.

Заявление Саммерса вызвало волну возмущения в прессе из-за слов, выражающих устаревшие и предвзятые взгляды. Научное сообщество решило с этим разобраться^6. В речи Саммерса обнаружилось несколько классических ошибок. Например, в своих оценках он опирался на соотношение мужчин и женщин, равное 5:1. Это соотношение было среди тех, кто получил высокие оценки за задания, объявленные на этой же конференции «не имеющими прогностической силы в отношении способностей человека». Удивительно, но Саммерс даже отметил это в своей речи. На самом деле, авторы упомянутого исследования, Кимберли Шауман и Ю Зай, сами не могли объяснить полученные результаты^7. Они изучали продвижение женщин по карьерной лестнице и собрали данные о гендерном неравенстве, на которые ссылался Саммерс. Шауман и Зай отметили, что гендерное неравенство в математике сократилось с 1960-х годов. В следующей статье Зай открыто утверждал, что «тенденция к сокращению неравенства… ставит под сомнение объяснение этого неравенства в математике врожденными, возможно биологическими, различиями представителей двух полов», и еще добавил, что «президент Саммерс ошибся при цитировании: гендерные различия ни в высоких, ни в средних баллах по математике не могут объяснить различной вероятности успеха в области естественных или инженерных наук»8. (На самом деле Шауман и Зай считали, что они обнаружили главное препятствие к успеху в науке для женщин и что за этот барьер несут ответственность родители. Они даже назвали эту проблему «протекающий трубопровод».)

Теперь у нас есть оратор, который признал себя «испорченным телефоном»: он исказил представленные данные, а потом еще и неверно их интерпретировал. Вначале его критиковали сами исследователи, а за неверное изложение потом еще и многие психологи^9. Вы можете подумать, что такой шквал ударов не мог не замочить этого последнего крота.

Ничего подобного. Летом 2017 года всеобщим достоянием стало эссе (довольно длинное) сотрудника компании «Гугл» Джеймса Дамора^10. Эссе явно было написано в минуту разочарования, после того как автор посетил ряд образовательных курсов, которые ему не понравились. Он пытался убедить компанию «Гугл», что они тратят свое время (и его, как можно предположить) на программы поощрения равных возможностей, направленные на увеличение количества женщин в компании. Под влиянием своего собственного «внутреннего Ларри Саммерса» Дамор заявил, что «распределение предпочтений и способностей мужчин и женщин различается, отчасти по биологическим причинам; эти различия могут служить объяснением, почему мы не видим равного количества женщин в технических науках и на руководящих должностях». Высказывания быстро стали известными, а Дамор после бури в прессе потерял работу.

У Дамора была более внушительная цель, чем у Саммерса. Он учитывал и предпочтения, и способности. Дамор недвусмысленно высказывался о биологических основах, называя их «универсальными для любой культуры» и «в высокой степени наследуемыми», и даже приводил в пример воздействие тестостерона во внутриутробном периоде в качестве первопричины. Важнейшей категорией «предпочтения» Дамор считал старое доброе противопоставление «людей» и «вещей». Он не объяснил, «дефицит» каких именно способностей создавал женщинам (и «Гуглу») проблемы, но заявил, что мужчины лучше подходят для программирования, потому что они системны. Поэтому создавалось впечатление, что Дамор соотнес категорию «систематизации-сопереживания» с дихотомией «мужчина-женщина», и здесь мужчина-систематизатор был успешным программистом. Вторую часть, сопереживание, он связал со склонностью симпатизировать людям, и оставил ее женщинам. Интересно, что позже Дамор написал в компанию «Гугл» о том, что роль эмпатии сильно преувеличена и это может привести к «повышенному вниманию к отдельным эпизодам и людям, и оставил ее и скроет другие иррациональные и опасные предрассудки».

Дамор также упомянул об одном крупномасштабном исследовании, в котором участвовали представители 55 стран, посвященном половым различиям в личных качествах. Оказалось, что для любой женщины в среднем более характерны проявления эмоциональности и доброжелательности^11. В результате исследования было обнаружено, что половые различия ярче в более развитых странах, и авторы объяснили это возможностями, которые есть у мужчин и женщин для выражения своих качеств в условиях меньших ограничений. Дамор предостерег мужчин от излишней «женственности». Он предположил, что в результате они оставят должности в серьезной науке и управлении ради «традиционно женских позиций» (каких именно, не уточнялось). Свое послание Дамор завершил предположениями, как его точка зрения должна учитываться при составлении программ равноправия в будущем.

С момента знаменательной речи Ларри Саммера многое изменилось. (Хотя и не в умах людей вроде Дамора.) Поэтому на выступление Дамора последовала молниеносная реакция: целый шквал интернет-статей, блог-постов, твитов, постов в Фейсбуке^12. Учитывая объем и содержание сочинения уволенного Дамора, там было что комментировать, не говоря уже о рассуждениях на тему программ равноправия. Ряд комментариев касался науки, о которой упоминал Дамор.

Некоторые комментаторы встали на его сторону. Например, представители лагеря эволюционных психологов согласились с его доводами, возможно потому, что он высказался о них с одобрением^13. Он говорил о конкурентоспособности и стремлении к высокому статусу, что согласуется с представлением эволюционных психологов о мужчине-охотнике. Однако трудно подвести эволюционную основу под характеристики, которыми Дамор наградил женщин: общительность, доброжелательность и эмоциональность – по его мнению, именно они препятствовали женщинам занимать ведущие позиции в компании «Гугл». Специалист в области нейробиологии пола Дебра Сох, которая посчитала возможным высказаться от имени всех нейробиологов, поддержала Дамора:

С точки зрения нейробиологии половые различия между женщинами и мужчинами – когда речь заходит о строении мозга и его функциях и соответствующих различных качествах личности и профессиональных предпочтений – считаются истинными, поскольку доказательства (тысячи исследований) достаточно сильны. Это не та информация, которая кажется противоречивой или требует обсуждения. Если вы пытаетесь оспорить половые различия или повлиять на общественное мнение в этом вопросе, вас просто засмеют^14.

Однако то, как Дамор использовал очевидное доказательство, вызвало немало критики. В продолжение обсуждений, которые вызвала речь Саммерса, автор статьи о качествах личности Дэвид Шмитт, которого Дамор цитировал, не согласился с тем, что его данные доказывают позицию Дамора. Шмитт отметил, что величина любых различий небольшая и важно учитывать разные факторы исследования: условия измерения или метод. Он вообще довольно резко высказался о цитировании своей статьи: «Когда вы используете чей-то биологический пол для описания личных качеств целой группы людей, вы словно оперируете при помощи ножа. Вы не можете сделать точный надрез, чтобы вылечить пациента, и, скорее всего, причините немало вреда»15.

Другие комментаторы статьи отметили, что и Дамор, и Саммерс ничего не сказали о пластичности человеческого мозга, а также о возможном влиянии упражнений, которые могли бы способствовать успеху в науке^16. Суть в том, что даже если и были какие-то предпосылки говорить о биологической основе наклонностей, которые явно отсутствуют у женщин, то это отсутствие отнюдь не вечное и непреодолимое, как утверждает Дамор. Он твердит об «ограничениях, установленных биологией», вместо «потенциала, предлагаемого биологией».

Дамор отнес программирование к разряду занятий «для мальчиков», однако это легко оспорить, стоит лишь посмотреть на количество женщин в айти-сфере, например, в Индии. Скорее устранение девушек из этой области объясняется культурой. Когда в 80-х появились домашние компьютеры, их рекламировали как игровые системы для мужчин^17. Традиционалистские взгляды Дамора можно легко опровергнуть, если систематически вылавливать в его статье искажения и ошибки. Два автора, которые изучали гендерный вопрос в течение многих лет, высказались так: «Мы более 25 лет изучали проблемы гендера и точных наук (естественные, технические и инженерные науки, а также математика). И категорически заявляем, что не существует доказательств того, что биология женщин делает их неспособными к высшим достижениям в этой области»18.

Для традиционалистских взглядов наступил День сурка: эти взгляды основаны на сомнительных данных, искаженных цитатах из научных статей и явного пренебрежения исследованиями, подчеркивающими важность контекста и опыта в формировании склонностей как для мужчин, так и для женщин. Заявления Саммерса и Дамора часто цитировались и критиковались. Критика однозначна – публичные заявления о женщинах в науке основаны на ошибочных предположениях. Оба печально знаменитых заявления и негативная реакция на них иллюстрируют практически все проблемы, которые возникают в дискуссиях о женщинах, биологии и науке. К сожалению, наблюдается удивительная стойкость этих взглядов, и они снова появляются почти в неизменной форме.

Итак, даже в наши дни, когда технический прогресс позволил по-настоящему выявить индивидуальные различия мозга, все еще существуют мыслители восемнадцатого столетия, которые выступают с предположениями двухсотлетней давности. Хотя мы довольно резко (и неоднократно) отрицали представление о том, что биология женщины делает ее неспособной к наукам, принцип «обвинения мозга», который живет и процветает со времен Гюстава Лебона, удивительно трудно изменить. Давайте рассмотрим качество доказательств, которые приводятся в его поддержку.

Рождение стереотипа о научном мозге

В сознание общественности достаточно прочно вошло представление, что «мужской» мозг – необходимое условие для навыков систематизации, которые принесут вам Нобелевскую премию. Под влиянием модели систематизации-сопереживания Барон-Коэна последние пять лет активно разыскиваются основные нейронные корреляты этих типов обработки информации^19. Цель поисков – открытие причин расстройств аутистического спектра, которые Барон-Коэн описал в категориях «исключительно мужского» мозга^20. Он отметил, что мужской мозг жестко настроен на систематизацию, а женский – на эмпатию, и неудивительно, что половые различия занимают видное место в анализе и интерпретации результатов исследований в этой области.

Тогда, может быть, существует такая вещь, как «научный» мозг? «Математический» мозг? А если применить здесь наши стереотипы о науке и ученых, будет ли это мужской мозг?

Однажды коллега прислала мне забавный комикс о том, как двое мужчин определяют пол у котенка. Вот они нашли зверька и хотят узнать, кто это, кот или кошка. На следующей картинке оба наблюдают, как котенок паркует машину. Невозможно сосчитать, сколько раз статья в прессе, посвященная половым различиям, сопровождается изображением мужчины, который держит в руках карту и уверенно указывает направление, иногда в сопровождении озадаченной женщины. Если женщина держит карту, то обязательно в перевернутом виде, да еще и показывает в противоположную сторону.

Все дискуссии о женщинах в науке сводятся к восприятию пространства – навыку, который чаще всего ассоциируется с успехом в точных науках[19]. Восприятие пространства включает разные способности, от умения определять направление до составления и чтения карт. Это умение мысленно манипулировать предметами, символами и абстрактными образами, определять закономерности, ориентироваться в трехмерном пространстве и парковать машину. Считается, что половые различия во всем этом являются одними из самых «ярко выраженных»22. С самых первых исследований, посвященным травмам мозга, через эксперименты с манипулированием гормонами и до определения нейронных массивов, управляющих пространственными навыками, основной целью всегда был поиск ответа на вопрос «почему женщины плохо ориентируются в пространстве».

Идея о том, что восприятие пространства является закрепленным в мозге навыком – еще одним «крот» в спорах о половых/гендерных различиях, особенно в отношении того, как половые гормоны во внутриутробном периоде влияют на организацию женского и мужского мозга. Показателем степени маскулинизации мозга, на который влияли высокие уровни тестостерона, считается выполнение заданий, связанных с обработкой зрительно-пространственной информации^23. Специалисты в области эволюционной психологии выдвигают предположения о том, что превосходные пространственные навыки мужчин связаны с охотой, метанием оружия и поиском направления – навыками, необходимыми в далеком прошлом^24. Поэтому к открытию половых различий и их истокам приведет изучение того, что биология считает «пространственным мозгом». И если дело не в биологии, то, вероятно, в конструкторах и видеоиграх.

ТРАДИЦИОНАЛИСТСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ОТНОСИТЕЛЬНО СПОСОБНОСТЕЙ ЖЕНЩИНЫ ОСНОВАНЫ НА СОМНИТЕЛЬНЫХ ДАННЫХ, ИСКАЖЕННЫХ ЦИТАТАХ И ПРЕНЕБРЕЖЕНИИ К СОВРЕМЕННЫМ ИССЛЕДОВАНИЯМ.

Отличные пространственные навыки помогают находить дорогу в незнакомых местах или ориентироваться по карте. Если они у вас есть, вы отлично выполните задания на конструирование. Пространственный навык может быть теоретическим, и тогда вы будете хорошо разбираться в математике. Куда бы вы ни посмотрели, в разные времена и на разные общества, всегда подчеркивалось превосходство мужчин в этом навыке. Даже если гендерное неравенство сокращается, различие между женщинами и мужчинами в пространственных способностях якобы остается неизменным. Оно считается самым достоверным из всех различий, может быть, вообще последним бастионом мужского превосходства.

Если на самом деле посмотреть, что скрывается за терминами «восприятие пространства» или «обработка зрительно-пространственной информации», то ученые чаще всего говорят об уже знакомом нам выполнении задания на мысленное вращение^25. Действительно, это задание обычно используется для измерения способности к обработке пространственной информации, где и обнаруживается наибольшее половое различие (хотя и в этом случае данные достаточно сильно перекрываются). Это различие есть у самых маленьких детей, и оно, похоже, сохраняется с возрастом (хотя и есть доказательства его сокращения). Оно наблюдается в самых разных сообществах.

Как вы помните, в Главе 8 мы предположили, что в самом раннем возрасте уже существуют половые различия в способности к мысленному вращению: трех-, четырехмесячные мальчики дольше рассматривают пары изображений, если одно из них повернуто^26. Есть мнение, что это может быть следствием воздействия тестостерона во внутриутробном периоде^27. Подобным образом доказано, что на выполнение этого задания могут повлиять факторы, связанные с опытом: выбор игрушек, занятия спортом и увлечение компьютерными играми. А еще у младенцев-мальчиков обнаружили положительную корреляцию между уровнями тестостерона и навыком мысленного вращения (чем выше тестостерон, тем лучше навык) – и этот эффект не наблюдается у девочек^28. С другой стороны, существует отрицательная корреляция между стереотипами родителей в отношении гендера и выполнением девочками задания на мысленное вращение: чем более традиционных взглядов придерживаются родители, тем хуже результат у их дочерей. Ученые предположили, что у мальчиков роль играют биологические факторы, а у девочек – социальные. Таким образом, доказательство различия в пространственных навыках еще в раннем возрасте существует, но причины его перемешаны. Если мы рассмотрим корреляции между переменными, то они только косвенно связаны с процессами в головном мозге. Возможно, свет на эту проблему прольет изучение происходящего в мозге во время выполнения задания на мысленное вращение.

Откроет ли нам оно аккуратно организованные области мозга, в которых возникает активность, и будет ли степень этой активности связана с успехами в выполнении задания? Или даже две области мозга: одна у мужчин, другая у женщин – соответствующие разным способностям? Думаю, вы уже поняли, что так почти не бывает, но изучение восприятия пространства методами визуализации позволит определить какие-то общие принципы, на основании которых нам будет легче ответить на другие вопросы.

Когда в самом начале исследований ученые рассматривали то, как влияют повреждения мозга на поведение, они помещали навык обработки пространственной информации в теменную кору. Она расположена между зрительными областями в затылочных долях и управляющими в лобных долях^29. Хотя повреждение теменной области любого полушария нарушает восприятие пространства, это ярче выражено при травмах правой стороны мозга. Если вы помните, один из первых нейромифов связан с «хорошо организованным» правым полушарием у мужчин, что позволяет им превосходить женщин в умении обрабатывать зрительно-пространственную информацию (у женщин правое полушарие также связано с функциями речи). Хотя это представление считается ошибочным, особенно в научных кругах, оно до сих пор встречается в устаревших учебниках и «нейромусорных» публикациях^30.

Что касается мысленного вращения, то в правой теменной доле действительно наблюдается активация, но она сопровождается активацией и левого полушария. Нужно ли тогда рассматривать эту часть мозга, с которой связано наиболее выраженное половое различие? В 2009 году ученые обнаружили, что мужчины лучше выполняют задание на мысленное вращение, и это связано с большей площадью поверхности левой теменной коры. Женщины выполняют это задание хуже, и у них обнаружена большая толщина слоя серого вещества, опять-таки, в левой теменной коре^31. Таким образом, более крупная теменная кора у мужчин помогает им выполнять задание лучше, а более толстый слой этой коры у женщин, похоже, этому мешает. Однако, вспоминая факт того, что «размер имеет значение», и обсуждения этого в Главе 1, нам стоит относиться к этому объяснению с осторожностью. Важно помнить, что все это может быть следствием разного опыта восприятия зрительно-пространственной информации.

Значит ли это, что мы должны искать ответ в голове у детей, которые еще не успели получить некий опыт, изменяющий их мозг? Естественно, что данных о выполнении заданий на мысленное вращение детьми намного меньше. Однако в 2007 году ученые провели исследование методом фМРТ и сравнили выполнение одного и того же задания детьми от девяти до двенадцати лет и взрослыми^32. Оказалось, что у детей и взрослых правая теменная кора активируется одинаково, хотя у взрослых чаще активировалось еще и левое полушарие. Но интересно, что у детей не наблюдалось половых различий ни в выполнении задания, ни в активации областей мозга, в то время как у взрослых женщин наблюдалась активность в области лобных долей и двигательной коры. Может быть, задание больше подходило детям, чем взрослым (нужно было вращать изображения животных, например морских коньков и дельфинов) или же дети еще не вступили в период полового созревания. Но учитывая, что сторонники биологического детерминизма подчеркивают именно раннее проявление любых половых различий, а также известную нам роль опыта в формировании мозга, этот результат опровергает врожденную природу пространственных навыков.

Нам почти всегда кажется, что все люди подходят к решению проблем одинаково и одни преуспевают в этом больше других. Однако результаты исследования мозга показывают нам другую картину. Когда сравнивают выполнение задания на мысленное вращение мужчинами и женщинами, то в среднем у мужчин наблюдается активация теменной коры, а у женщин – лобной^33. Из этого можно сделать вывод, что мужчины решают проблему глобально, а женщины подходят прямолинейно; может быть, они считают компоненты, которые составляют вращающееся изображение. (Мне здесь слышатся отголоски систематизации, но сейчас мы не будем на этом останавливаться.) Последняя тактика занимает больше времени, поэтому тот, кто ее использует, дольше решает задачу. Но мы все еще ищем половые различия, поэтому нам нужно учитывать и другие факторы, прежде чем мы согласимся с различиями в восприятии пространства мужчинами и женщинами.

Как всегда, тут дело не в самом вопросе (кто лучше выполняет задание на восприятие пространства, мужчины или женщины?), а в том, как вы его задаете. В классических версиях задания на мысленное вращение якобы достоверные половые различия уменьшаются или исчезают. Это доказывает пример версий задания с листом бумаги и вращением реальных объектов или их изображений^34. В Главе 6 мы уже рассмотрели, как подтверждение стереотипа влияет на активность мозга и задание на мысленное вращение^35. Одна группа ученых обнаружила, что если вы по-разному описываете условия («задание на перспективу» или «задание на вращение»), то это по-разному активирует мозг и влияет на результат выполнения задания. Поэтому, может быть, фундаментальное половое различие далеко не такое фундаментальное.

Тренировка мозга и напоминание о важности выбора игрушек

Аналогичным образом различия в выполнении задания на мысленное вращение могут быть не такими стабильными, как считается. Если тренироваться, то результаты станут лучше, а половые различия уменьшатся или вообще исчезнут, поэтому этот навык можно рассматривать как пластичный^36. Тогда предположим, что якобы достоверное различие не связано с биологическим половым различием, а является следствием разного опыта пространственного восприятия. Мы уже знаем, что мальчики чаще выбирают игрушки типа конструкторов и занимаются теми видами спорта, которые как раз развивают пространственные навыки. Возможно, тренировки в раннем возрасте и объясняют их превосходство?

Есть и другое объяснение, и для этого понаблюдаем за людьми, которые играют в компьютерные игры. В 2008 году ученые обнаружили, что четыре часа, потраченные на игру вроде тетриса, уже значительно улучшают результат задания на мысленное вращение, причем у женщин этот эффект заметнее, чем у мужчин^37. В тот же год Цзин Фэн и ее коллеги из Университета Торонто опубликовали результаты исследования половых различий в выполнении этого же задания, которое зависело от увлечения участников видеоиграми^38. Оказалось, что опытные игроки намного лучше выполняли задание, чем те, кто не играл вообще, а половое различие в группе игроков было незначительным. Похоже, что успешное выполнение задание на мысленное вращение больше зависит от того, сколько времени вы тратите на «Икс-бокс», чем от полученных вами ХХ- или ХY-хромосом. Ученые подтвердили это еще раз, сравнив выполнение задания на мысленное вращение студентами до и после игры в приставку. И юноши, и девушки значительно улучшали результаты задания, причем у девушек улучшение было нагляднее, а существующее до игр гендерное неравенство сокращалось.

Совпадают ли эти «поведенческие» особенности с изменениями активности мозга? Как мы уже видели, если сканировать мозг человека, который играет в тетрис, то после игры у него видны значительные изменения мозга: и в структуре, и в функциях. Ученые исследовали 26 девочек, у которых было распространенное утолщение коры в левой височной и левой лобной долях. Исследования кровотока до и после игры в тетрис показали, что у девочек несколько ослабевала активность правого полушария, и эти изменения соотносились с улучшением навыков игры^39.

Результаты исследований пространственных навыков согласуются с выводами о пластичности мозга. Мы увидели, что и другие пространственные навыки (например, умение ориентироваться в городе для водителей такси и координация зрения и моторики рук для жонглеров), несмотря на их тесную связь с определенными закономерностями активации мозга, поддаются изменениям в результате тренировки, и эти изменения касаются как выполнения заданий, так и самого мозга.

Стереотипы и представление о себе

Вера в стереотипы (скажем, в исключительность или озарение гения) всегда оказывает влияние на представление человека о самом себе, о своих способностях и выбор стиля жизни. Кроме того, угроза подтверждения стереотипа в ее классическом виде ухудшает результат выполнения любого задания, который, как считается, изначально хуже у «низшей» категории. Психолог Анжелика Моэ изучала взаимосвязь результатов выполнения задания на пространственное вращение и типов объяснений, которые сопровождали это задание^40. Сначала Моэ провела фоновые измерения у своих участников (95 женщин и 106 мужчин), на основании которых распределила их на четыре группы. Каждой группе она сказала следующее: «Это тест на определение пространственных навыков, очень важных для повседневной жизни. Например, чтобы находить дорогу по карте, ориентироваться в незнакомой местности, описать дорогу другу. По некоторым данным, мужчины справляются с этим заданием лучше и получают более высокие оценки». А потом каждой группе (за исключение контрольной) было предложено разное объяснение. С точки зрения генетики оно звучало так: «Ученые обнаружили, что превосходство мужчин объясняется биологическими и генетическими факторами». Объяснение на основании стереотипов было другим: «Превосходство мужчин вызвано гендерным стереотипом, то есть всеобщим убеждением в превосходстве мужчин. Это не имеет ничего общего со способностями». И последней группе Моэ говорила о недостатке времени: «Ученые обнаружили, что женщины обычно осторожнее мужчин и им требуется больше времени на ответ. Следовательно, они плохо выполняют задание из-за нехватки времени, и это не имеет ничего общего с отсутствием способностей». После этого участников снова просили выполнить задание на мысленное вращение.

Участницы, которым представили объяснения с точки зрения стереотипов и ограничения времени, выполнили задание намного лучше участниц из других групп. Моэ предположила, что здесь действуют «внешние причины». Иными словами, плохое выполнение задания связано со стереотипами, которые вы можете игнорировать, или с выбором стратегии, но совершенно не связано с изначальной некомпетентностью. Улучшение результата задания Моэ отнесла за счет «облегчения»: вы узнаете, что помехой являются внешние причины, а не ваши якобы «низшие» способности. Однако если представить генетическое объяснение («ваш результат – это проявление врожденных способностей»), то участницы выполнят задание намного хуже. Следует отметить, что половые различия существовали (мужчины справлялись лучше женщин) и до, и после объяснения. Поэтому нельзя сказать, что «внешние причины» действуют в равной степени на мужчин и женщин. Дело может быть в том, что выполнение этого задания зависит от убеждений, которые относятся к измеряемому параметру. И это снова ставит под сомнение любые утверждения о «достоверных» различиях.

Интересно, что здесь прослеживается параллель с влиянием угрозы подтверждения стереотипа и «страхом перед математикой». Это проблема, которая оказывает влияние на успешные занятия науками^41. Похоже, что этому страху женщины подвержены особенно. Предполагалось, что страх перед математикой связан с плохими способностями к обработке пространственной информации, и он реально отражает ваши шансы провалить задание. Но способности к обработке пространственной информации часто измеряются при помощи самоотчета – «Анкеты по определению пространственного мышления»42. При заполнении анкеты респондент оценивает такие утверждения, как «Я хорошо играю в игры, где требуется пространственное мышление, например конструкторы из блоков или бумаги» и «Я могу легко представить себе и мысленно повернуть трехмерную геометрическую фигуру». Таким образом, на самом деле измеряется не способность, а скорее ваше убеждение в наличии таких способностей. Точно так же страх перед математикой будут проявлять те женщины, которые верят в отсутствие у себя способностей к обработке пространственной информации и, естественно, боятся выполнять задания, где требуются такие способности. И снова мы возвращаемся к стереотипам и самосбывающимся пророчествам.

ЕСЛИ ЖЕНЩИНЫ БУДУТ ТРЕНИРОВАТЬ «МУЖСКИЕ» НАВЫКИ, ТО ИХ РЕЗУЛЬТАТЫ УЛУЧШАТСЯ, А ПОЛОВЫЕ РАЗЛИЧИЯ УМЕНЬШАТСЯ ИЛИ ВООБЩЕ ИСЧЕЗНУТ.

Исследования страха перед математикой, выполнением математических заданий и стереотипов на уровне мозга показали, как тесно взаимосвязаны эти процессы (и как они влияют на поведение). Ученые использовали метод ЭЭГ для изучения страха перед математикой и обнаружили, что усиление угрозы подтверждения стереотипа через инструкции («Мы сравним твои оценки с оценками других студентов, чтобы определить гендерные различия в математических способностях») приводит к активации центров управления эмоциями в головном мозге и усиливает тревогу из-за негативного отзыва^43. Студентки этой группы также быстрее отказывались от выполнения задания и не пользовались предложенными консультациями. Как вы уже догадались, их результаты были хуже, чем у тех студентов, которым ничто не угрожало.

Прямое доказательство было получено при помощи фМРТ. Оказалось, что действие угрозы подтверждения стереотипа было связано с вовлечением различных ресурсов мозга^44. Когда женщины получали нейтральные инструкции перед выполнением математического задания, у них активировались области мозга, обычно связанные с математикой, в том числе теменные и префронтальные области. У тех участниц, которым сообщали о гендерных стереотипах и плохом выполнении заданий женщинами, активировались области, связанные с обработкой социальной информации и эмоций. Со временем их результаты становились хуже, в отличие от группы, которая не сталкивалась с угрозой подтверждения стереотипа.

Гормоны и пространственное мышление

Мы уже заметили взаимосвязь между уровнями гормонов и пространственными навыками у младенцев. Существует ли доказательство причинной связи между измененными уровнями гормонов и выполнением заданий на обработку зрительно-пространственной информации?

Очевидно, что непосредственное изменение уровней гормонов у человека почти невозможно устроить, и очень сложно создать модель связи пространственных навыков с социализацией, опытом, тренировками и воздействием стереотипов, о которых мы говорим в этой главе. Результаты исследований транссексуалов, которые лечатся гормонами, противоречивы и обычно свидетельствуют о незначительных различиях, отмеченных в сравнении с выполнением заданий на пространственное мышление транссексуалами, которые не лечатся гормонами, а также при сравнении с контрольной группой. Наиболее аккуратно организованное исследование позволило выявить снижение активации мозга в теменных областях у тех, кто поменял мужской пол на женский, хотя их результаты не отличались от результатов мужчин контрольной группы^45.

Изучение таких пороков развития, как ВГКН, принесло доказательства более выраженных пространственных навыков у девочек, которые подверглись воздействию повышенных уровней тестостерона. Это подтвердил и метаанализ ряда исследований. Однако предположили, что это может быть непрямым следствием выбора игрушек и «мальчиковых» занятий. Шери Беренбаум из Университета Пенсильвании и ее сотрудники изучали эти эффекты с участием группы девочек и мальчиков с ВГКН, а также здоровых детей в контрольной группе^46. Ученые использовали разные задания на пространственное мышление, в том числе и задание на мысленное вращение. Оказалось, что девочки с ВГКН получают более высокие оценки, чем их здоровые сестры, но более низкие, чем здоровые мальчики. Эти девочки чаще интересовались занятиями, характерными для мальчиков. Анализ результатов показал, что этот показатель может предсказать способности к заданиям на мысленное вращение. Создается впечатление, что превосходство в выполнении этого задания – это не следствие тренировки пространственных навыков, связанных с играми в раннем возрасте^47. Как вы помните, выполнение этого задания здоровыми малышами зависело от того, насколько были подвержены стереотипам их родители^48. Таким образом, обнаруживаются новые, тесно переплетенные факторы: и биологические, и социальные – и они могут влиять на пространственное мышление.

Поправки к стереотипу о чтении карт

Считается, что у мужчин и женщин различается пространственное мышление, и это то самое половое различие, которое наиболее достоверно и установлено (и прекрасно объясняет все аспекты половых различий, особенно недостаточное представительство женщин в науке). Однако если его рассмотреть подробно, то оно рассыплется как карточный домик. Это очень популярный, давнишний стереотип, но похоже, что сходство здесь гораздо больше, чем изначально предполагалось. Если и есть различия, они могут быть следствием измерения способностей разными методами или разного опыта участников. Вместе с этими и другими факторами здесь могут вмешаться самовосприятие и угроза подтверждения стереотипа. Намек на врожденные и биологические различия неразрывно связан с гендерными ожиданиями и разным опытом представителей женского и мужского пола. Похоже, стереотип о чтении карт нужно пересмотреть.

Пространственное мышление нельзя считать золотым стандартом, когда речь идет о биологических доказательствах различия способностей мужчин и женщин. Однако изучение пространственных навыков помогает разобраться в степени влияния окружающего мира, который формирует этот навык и переплетается с социальным контекстом, в котором тот будет использоваться. У вас может быть достаточно средств и когнитивных способностей, чтобы преуспеть в науке, но ледяной прием в научной сфере деятельности может все испортить.

Как мы убедились, стереотипы поддерживают сами себя. Поэтому как только они становятся частью личной или общественной навигационной системы, стереотипы начинают определять личное поведение или стиль общества. Все это подкрепляет «правдоподобие» стереотипа и еще глубже внедряет его в сознание. Стереотипы – это не просто отражения системы убеждений общества, само их существование влияет на поведение членов общества. Это может быть либо отношение общества к группам, с которыми связаны стереотипы, или поведение самих членов этих групп. Учитывая, что непрерывно делающий прогнозы мозг повсюду ищет правила, стереотипы принимаются как готовая направляющая система в отношении тех, кто, например, занимается наукой. Автоматически сформированный на основе стереотипа предварительный прогноз будет определять, кто не может заниматься наукой, и поддержит убеждение, что этот кто-то просто не имеет способностей. Если эти люди пойдут в науку, то процессы обратной связи породят систему предупреждения, которая негативно повлияет на их производительность. В результате предварительное предсказание «не может заниматься наукой» подтверждается, влияние системы предупреждения об ошибках усиливается, и предсказание сохраняется в неизменном виде.

УБЕЖДЕНИЕ, ЧТО «МУЖЧИНЫ ОРИЕНТИРУЮТСЯ НА МЕСТНОСТИ ЛУЧШЕ ЖЕНЩИН», ЛОЖНО И НЕ ВЫДЕРЖИВАЕТ КРИТИКИ.

Недостаточное представительство женщин в точных науках – общемировая проблема^49. Так теряются способные человеческие ресурсы – это плохо и для науки, и для научного сообщества. Совершенно ясно, что заставляет людей, имеющих необходимые навыки, отказаться от карьеры. Недостаток, который долго объясняли биологическими характеристиками, имеет другие причины. Он возникает из-за сложной взаимосвязи мозга и опыта, веры в себя и стереотипов, культуры и политики, сознательных и бессознательных предрассудков.

Нам нужно разобраться в том, что происходит. Тогда мы сможем понять, как мозг стал гендерным и как его формируют правила нашего гендерного мира.

Глава 12

Хорошие девочки так не делают

Мы растим своих девочек, чтобы они были совершенными, а мальчиков – смелыми.

Решма Сояни, основатель фонда «Girls Who Code»

С момента рождения (и даже еще раньше) человеческий мозг сталкивается с направленными на него ожиданиями родственников, учителей, работодателей, средств массовой информации и, в конечном итоге, себя самого. Несмотря на появление технологий визуализации мозга, мужчинам и женщинам продолжают продавать представление о женском и мужском мозге, врожденные различия которых определят, что они могут делать, каких успехов добьются и в чем потерпят поражение.

Теперь мы намного лучше представляем себе, какую роль играет в развитии человека социальный фактор, потому что делающий прогнозы мозг постоянно ищет правила существования в обществе, и мы понимаем, что благополучие невозможно без самоидентификации и чувства собственного достоинства. Совершенно очевидно, что последнее легко разрушается под влиянием негативных стереотипов или социальной изоляции.

Именно здесь мы можем отыскать истоки гендерного неравенства, многие годы привлекающего внимание общества. Как повлиял на развивающийся мозг гендерный уклон развития? Даже если мы предпримем титанические усилия по выравниванию пути развития мозга или удалению с него дезориентирующих знаков, может случиться такое, что наш мозг станет неподходящим для целевого назначения? Может быть, он слишком закостенел для взаимодействия с окружающим миром, и его предварительные предсказания нельзя изменить?

Давайте еще раз пересмотрим все, что мы знаем о социальном мозге, и решим, будут ли половые/гендерные различия «рекомендованных» путей развития оказывать влияние на его свойства.

Мозг и его системы предупреждения

В популярной литературе очень часто и подробно обсуждаются различия между высокоразвитой, обрабатывающей информацию частью мозга и более примитивной и эмоциональной его частью. Одну часть, систему познания (особенно префронтальную кору), можно охарактеризовать в духе Шерлока Холмса. Это рациональная, логичная и жестко фокусированная исполнительная система, которая отвечает за планирование и принятие решений. Другая система – импульсивная и временами возбудимая лимбическая система – описывается «внутренним зверем». В книге «Парадокс шимпанзе» спортивный психолог Стив Питерс называет эту часть мозга «внутренним шимпанзе» и считает ее более примитивной, управляемой эмоциями системой мозга, за которой обычно присматривает более молодая в эволюционном плане, рациональная система лобных долей. (Хотя ее рациональность можно успешно ограничивать, если вы спортсмен из высшей лиги и стремитесь выиграть любой ценой.)1

Обычно считается, что взаимоотношения между двумя системами складываются следующим образом. Более древней и капризной эмоциональной системой нужно управлять, контролировать ее и, в идеале, подавлять – и этим занята «холмсова» префронтальная кора с ее холодным, основанным на доказательствах подходе к жизни. Теперь мы знаем, что когнитивные процессы, подобные обучению, запоминанию и планированию действий, и даже более фундаментальные процессы восприятия не протекают в свободном от эмоций вакууме. «Холмсова» часть нашего мозга на самом деле гораздо ближе к эмоциональному основанию, часто с ним консультируется, обменивается посланиями и даже принимает (или меняет) решения на основании входного сигнала от нижележащих слоев мозга, в духе «хорошо» и «плохо». Как мы видели в Главе 6, это особенно верно в отношении сетей социального мозга. Хотя высшие аспекты социализации, такие как восприятие и идентификация себя и других, сосредоточены в различных областях префронтальной коры, известно, что они тесно связаны с лимбической системой. Они обмениваются друг с другом позитивной и негативной информацией и постоянно обновляют наш каталог социальных кодов^2. Эти взаимосвязанные системы формируют часть нейронной сети для понимания чужого сознания, они необходимы, чтобы «читать» мысли других людей и определять преднамеренность.

Однако существует и третье звено в этой цепи, мост между Шерлоком Холмсом и Внутренним Шимпанзе. Он образован структурой, к которой мы часто обращались, когда говорили о различных компонентах нашего социального мозга. Это передняя поясная кора. Как вы помните, расположенная сразу позади фронтальной части мозга, она анатомически и функционально тесно связана с префронтальной корой, а также с центрами управления эмоциями (миндалиной, островком Рейля и полосатым телом)3. Предполагается, что поясная извилина содержит нервные клетки необычной, веретенообразной формы, которые, возможно, служат для высокоскоростной коммуникации, необходимой для работы социального мозга^4.

Передняя поясная кора

Какая же функция связана с этой областью нейронного пространства, так удобно расположенной и хорошо оборудованной? Теперь уже ясно, что передняя часть поясной коры участвует в выполнении самых разнообразных заданий. С одной стороны, она играет важную роль в когнитивном контроле и активируется, когда кто-то совершает ошибку (как в задании на определение пригодности). С другой – это важнейший оценочный механизм, который реагирует на позитивную и негативную «окраску» обратного ответа на задание, а ее повреждение связано с заметными изменениями эмоций^5.

В 2000 году нейробиологи Джордж Буш, Фан Луу и Майкл Познер опубликовали авторитетный научный обзор. Они провели метаанализ многих исследований в области нейробиологии и предположили, что передняя поясная кора выполняет две основные функции^6. Любая активация, связанная с заданием на когнитивное мышление, наблюдается в дорсальной (задней) части этой структуры (дППК), а активация под действием эмоций – в вентральной (передней) части (вППК). Ученые предложили модель, в которой подчеркивалась роль дППК как системы обнаружения ошибок. То есть она оценивает ситуацию с помощью связи с эмоциональными центрами. Поэтому в ней регистрируются последствия ошибок, а поведение корректируется. ДППК постоянно контролирует проблемы, связанные с противоречивыми ответами, когда необходимо понять, какое действие могло привести к совершенной ошибке.

Буш и его коллеги считали, что роли «оценки ошибок» и «мониторинга противоречий», которые выполняет дППК, помогают связать результаты исследований, хотя здесь еще остались неясные моменты. Например, есть свидетельства упреждающей деятельности дППК (после получения инструкций к заданию, но до поступления входного сигнала), и эта деятельность не соответствует модели дППК, контролирующей происходящие события. Конечно, теперь мы можем связать этот аспект деятельности поясной коры с ее ролью в создании предварительных прогнозов – может ли дППК кодировать событие как ситуацию, в которой возможно совершение ошибки?

Мэттью Либерман и Наоми Эйзенбергер несколько иначе оценивают роль дППК, например в задании «Сайберболл». Как вы помните, эти ученые предложили систему шаблонов, или «социометр», который входит в состав социального мозга и постоянно контролирует уровень самоуважения^7. Это система предупреждения, которая активируется, когда уровень самоуважения снижается и становится недостаточным для сохранения благополучного самоощущения в обществе. В первую очередь речь идет об обстоятельствах, связанных с социальной изоляцией. Либерман и Эйзенбергер поместили дППК в центр сети социометра на основании собственных наблюдений за реакцией отторгнутого обществом человека. Реакция была той же, что и в ответ на физическую боль, и обе реакции достоверно связаны с деятельностью ППК[20], 8.

Либерман назвал ППК «системой предупреждения» мозга, или системой когнитивного определения, которая отслеживает проблемы, требующие ответа, оценивает ошибки и проверяет противоречивые сигналы. Сюда входит механизм измерения эмоций, который выявляет проблемы и заставляет менять поведение, чтобы проявлять социальную активность и поддерживать бак самоуважения в наполненном состоянии. Суть в том, чтобы избегать любых событий, так или иначе угрожающих самоуважению. Эта система связана с префронтальной корой и в какой-то степени контролирует «количество» дистресса, связанного с болью из-за падения самоуважения. Чем активнее система, тем выше уровень дистресса в ответ на социальную боль^9.

Предупредительный сигнал запускает цепь событий. Например, кто-то предлагает вам попросить повышение на работе. Сначала вы чувствуете себя польщенной, начинаете пересматривать свое резюме и изучать условия повышения. (Уже понятно, что вы не относитесь к тем, кто действует спонтанно.) Потом ваш сверхосторожный внутренний критик начинает подавать предупредительные сигналы – эй, остановись-ка на минуту, подумай, чем это может закончиться. Скольким условиям для повышения ты удовлетворяешь? Ты будешь работать с другими людьми? Они люди твоего сорта или нет? Что произойдет, если ты ошибешься? (Что весьма вероятно при работе на более высоком уровне.) И «твоя» ли это работа? Подумай, насколько комфортно ты себя чувствуешь на своем месте. Да, зарплата так себе (и ты уверена, что получаешь меньше других, но не надо рубить сук, на котором сидишь), но работа несложная и ты занимаешься ею так давно, что вряд ли ошибешься. Тебя считают надежным партнером, так зачем ставить себя в такое положение, что люди пожалеют о твоем повышении? Да, в топку это заявление – уф, еле удалось спастись.

С точки зрения нейробиологии первая реакция будет реакцией торможения. Отмечается ошибка или возможное несоответствие, изменяется поведение, и находятся альтернативные реакции. Потом в игру вступает дополнительная система. Возможна переоценка, в том числе с участием префронтальной коры: она ослабит эмоции и остановит падение самоуважения. Эти действия не эмоциональные (в духе шимпанзе) – «чувствуй, бойся, но делай это в любом случае», а действия человека, которого называют слабохарактерным – «чувствуй, бойся и отступай как можно быстрее». Хорошо, а что определяет, когда и как мы будем действовать?

Социометр и «внутренний ограничитель»

В главе про социальный мозг мы рассматривали понятие внутреннего шаблона, или социометра, который измеряет уровни самоуважения и оповещает нашу систему предупреждения, если стрелка прибора отклоняется в опасную зону.

В своей книге о социальном мозге Мэттью Либерман описал историю, которая приключилась с двумя системами сигнализации у него дома. Речь шла о дверном звонке, который не звонил (неисправная система предупреждения), и датчике дыма, по причине неисправности посылавшем сигнал без какого-либо признака задымления (неисправная система определения)10. В том же ключе я хотела бы рассказать о неисправных тревожных системах в моей жизни, чтобы показать необходимость определения неисправного элемента в социометре нашего мозга.

Мой дом построен довольно давно, и прежние владельцы его много раз перестраивали. Об этом может рассказать электропроводка. Вскоре после переезда нам пришлось протянуть дополнительный электрический провод для освещения веранды (что вышло нам очень недешево). После этого у нас стало отключаться электричество – часто и необъяснимо. К нам приходили озадаченные электрики (что также стоило прилично), которые долго не могли понять, в чем суть проблемы, а потом оказалось, что все дело – в недавно установленном распределительном щитке. Несмотря на современность, он постоянно барахлил из-за капризов старой проводки, проложенной еще во времена Эдисона. Вы приглушили свет в спальне? Открыли дверь сушильного шкафа? Или вам пришло в голову воспользоваться утюгом? Любой всплеск дополнительной активности вызывал у нашего суперчувствительного распределительного щитка стремление «спрятать голову в песок» и выключить вообще весь свет в доме. В отличие от датчика дыма Мэттью Либермана распределительный щиток был исправным, но слишком чувствительным.

Точно так же, я думаю, существуют довольно заметные индивидуальные различия в показаниях социометра, которые вызывают сигнал предупреждения. Один человек, получив отказ в приеме на работу, пожмет плечами и пойдет дальше, а другой погрузится в депрессию. И такая реакция – это не просто временная остановка. Чем чаще это происходит, тем дальше социометр уводит от предположительно позитивных событий, потому что боится.

Что определяет порог этой системы? Существует ли какой-то внутренний, врожденный механизм, или это регулируется правилами внешнего мира? А если правила имеют гендерную окраску, то мы получим гендерный социометр?

Есть представление, что социометр – реактивная система, которая реагирует на произошедшее. Но, может быть, он также умеет предсказывать будущее? Как мы говорили, Буш и его коллеги указали на упреждающую в некоторых случаях деятельность ППК, а модель мозга двадцать первого столетия как раз учитывает предсказательную природу мозга, которая наблюдает и за тем, что может произойти, и за тем, что происходит. Недавно ученые из Оксфорда визуализировали работу ППК и установили ее роль в актуализации контроля за поведением^11. ППК отмечает ошибки, совершенные в прошлом, и принимает решение: использовать те же самые шаблоны или попробовать новую стратегию.

СОЦИОМЕТР – ЭТО ВНУТРЕННИЙ ИНСТРУМЕНТ, КОТОРЫЙ ЗАМЕРЯЕТ УРОВЕНЬ САМОУВАЖЕНИЯ И ОПОВЕЩАЕТ СИСТЕМУ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ, КОГДА ОН ПАДАЕТ СЛИШКОМ НИЗКО.

Во многих ситуациях, особенно связанных с жизнью в обществе, мы вспоминаем прошлые или даже настоящие события, чтобы разобраться в правилах нынешней жизни. Однако часто наши размышления о социальных условиях связаны с предсказаниями будущего: как кто-то может отреагировать на ваше заявление о приеме на работу, что может произойти, если вы поменяете работу, попросите повышения, что будет, если вы не впишетесь в коллектив, или не добьетесь успеха, или вам не понравится вечеринка, на которую вас пригласят. Например, те реакции на угрозу подтверждения стереотипа, которые мы встречали ранее, можно считать упреждающим ответом. Ваша антенна, настроенная на определение своего места в группе, начинает вибрировать, потому что вы попали в ситуацию, опасную для вашего самоуважения, и можете совершить ошибку и разочаровать окружающих своим поведением.

Эта часть системы также может оказаться неисправной, и упреждение не совпадет с тем, что произойдет на самом деле. Падение давления не всегда указывает на дождь, так что вы вполне можете отправиться на прогулку без зонтика. Но если ваш измерительный прибор слишком осторожен и поэтому всегда настроен на ошибку, то к тормозящим предупреждениям будет привлечено больше внимания, чем это необходимо. И, конечно же, неудача в определении совпадения или несовпадения реальности будет подкреплять избегание, поскольку ошибка предсказания не обнаружена. Не ходите на улицу – и не промокнете. Кроме того, если говорить о стоимости предвосхищенных последствий (удар по самоуважению), то она намного превышает выгоду от игнорирования этих последствий. (Я могу перейти на другую работу и доказать, что все не правы.) И тогда наша дППК, выявляющая противоречия и ограничивающая поведение, получит главный приз.

Некоторых людей так сильно подавляет эта тревожность в предсказании будущего, что они с трудом переносят превратности повседневной жизни^12. Это наводит на мысль, что предсказательная часть их социометра слишком активна и сосредоточена на негативных результатах. Мы говорим о той версии социометра, которая отнюдь не полезна для нашего социального мозга и его нейронных сетей. Это сверхчувствительная версия, она может без необходимости тормозить человека, потому что постоянно руководствуется одними и теми же результатами оценки «игра не стоит свеч». Как будто ваш ограничитель скорости установлен на слишком низкое значение, мозг действует в диапазоне, который находится еще ниже, и прибор ведет по сверхбезопасной внутренней полосе.

Таким образом, мы имеем внутренний ограничитель, который хорошо приспосабливается к окружению и контролирует социальный мозг. Однако его установки могут изменяться и слишком тормозить наши действия. Центр в модели социометра – дППК. Следовательно, последствиями нашего осторожного ограничителя будут проблемы с самоуважением, тревога и чересчур сдержанное поведение. Поэтому вполне можно охарактеризовать половые/гендерные различия социального мозга, исходя из чрезмерной активности дППК, и это может объяснить, откуда появляется гендерное неравенство во власти и успехе в жизни в целом.

Самоуважение

Когда мы обсуждали социальный мозг в Главе 6, то поставили в центр самоощущение и самоидентификацию. И то и другое помогает социальному мозгу сохранять позитивную самоидентификацию любой ценой и искать лучшие способы поддержания самоуважения. Чтобы избежать опасного отторжения обществом, социометр мозга будет контролировать уровень самоуважения, в случае его падения активируя те же самые механизмы боли, которые включаются, когда мы ломаем руку или ногу. Сохранение или повышение самоуважения могут быть столь же необходимы для благополучия, как хорошая еда и крыша над головой. Патологически низкие уровни самоуважения ассоциируются с рядом нарушений: депрессией и расстройствами пищевого поведения^13. Поэтому не исключено, что самоуважение – это одна из наиболее изученных конструкций в современной социологии, и это подтвердило проведенное в 2016 году крупномасштабное международное исследование самоуважения, включавшее более 35 тысяч локальных экспериментов^14.

Тысячи таких исследований принесли почти одинаковые результаты. Оказывается, всегда существует гендерное различие в самоуважении, и у мужчин его уровень выше^15. Это наблюдается не только в развитых странах («западных», «образованных», «промышленно развитых», «богатых» и, естественно, «демократичных»). В крупном исследовании в онлайн-режиме участвовал почти миллион человек из сорока восьми стран – и гендерное неравенство было обнаружено в каждой стране. Повсюду женщины испытывали меньше уважения к себе, хотя, как можно предположить, величина эффекта в каждой стране была разной. И где же обнаружились наибольшие различия? В первую десятку вошли Аргентина, Мексика, Чили, Коста-Рика и Гватемала. (Это говорит о том, что в странах Центральной и Южной Америки женщины испытывают большие проблемы с самоуважением.) Затем следуют такие страны, как Великобритания, США, Канада, Австралия и Новая Зеландия (так что проблема не только в Южной Америке). Наименьшие различия были обнаружены в азиатских странах, таких как Таиланд, Индия, Индонезия, Китай, Малайзия, Филиппины, Гонконг, Сингапур и Южная Корея.

Ученых также интересовали такие показатели, как ВВП (валовой внутренний продукт) на душу населения, индекс развития человеческого потенциала (средняя продолжительность жизни, уровни грамотности и образованности) и индекс гендерного неравенства (гендерные различия роли в экономической деятельности, уровень образования, расширение политических прав и возможностей, здоровье и выживание). Все это ученые принимали во внимание, чтобы оценить вклад в обнаруженные различия в самоуважении. Повсеместное распространение низкой самооценки женщин можно объяснить биологическими факторами, которые здесь не измерялись, но диапазон различий наводит на мысль, что сюда могут вмешиваться защитные условия. Как ни парадоксально, но оказалось, что гендерное неравенство в среднем более выражено в благополучных странах с равными возможностями.

Авторы сравнили эти данные с результатами другого крупного исследования, на этот раз посвященного различиям качеств личности. Оказалось, что половые различия больше выражены в процветающих странах, где царило равноправие^16. Это объяснялось тем, что врожденные различия могли «естественным образом расходиться» и «истинная биологическая природа» половых различий больше не скрывалась за социально-политическими ширмами. Как раз эта статья и поразила воображение Джеймса Дамора, сотрудника «Гугл» и автора манифеста, о котором я упоминала ранее, хотя Дэвид Шмитт, возглавлявший исследование, отметил, что Дамор недопонял и неверно интерпретировал его работу. Могло ли различие в уровнях самоуважения (или, вернее, сходство, поскольку в каждой стране его не хватало женщинам) объясняться одинаковыми факторами, или опять биология в них виновата? Проводилось не так много исследований биологических источников гендерных различий и их связи с самоуважением. Хотя можно было бы объяснить эти различия при помощи социометра, предложенного Либерманом и Эйзенбергер. Тем более что социометр может улавливать и изученные здесь социальные факторы.

Другое возможное объяснение относится к категории «социального сравнения». В отдельных обществах сравнение себя с членами группы, отличающейся от вашей собственной, является ключевым признаком самоидентификации, своего рода оправданием конкуренции. Это характерно для западной культуры. В культурах других стран вы чаще сравниваете себя с членами группы, к которой принадлежите. Наименьшие различия в самоуважении авторы упомянутого исследования обнаружили в азиатских странах, например в Таиланде. Поэтому ученые предположили, что женщины этих стран были «защищены» культурой от негативных последствий сравнения с противоположным полом.

Создается впечатление, что половые различия в самоуважении наблюдаются повсеместно. Может ли это быть причиной гендерного неравенства в достижении успеха или даже в доступности потенциальных средств для этого? Если так, то гендерное неравенство объясняется заложенными в мозге когнитивными способностями, определяемыми генотипом и гормонами, вне зависимости от окружающих условий. В результате пересмотра различий когнитивных навыков оказалось, что они либо слишком малы и не могут быть причиной гендерного неравенства, либо сокращаются, либо вообще никогда не существовали^17. Не стоит ли нам вместо этого обратить внимание на определяемые мозгом социальные процессы? Может быть, гендерные различия в самоуважении можно объяснить изменениями в самоидентификации?

Какие механизмы мозга определяют низкий уровень самоуважения? Нам известно, что это отторжение обществом, которое понижает самооценку и активирует механизмы боли, включающие систему обработки эмоций и тандем префронтальной коры и ППК^18. Александр Шэкман и его коллеги из лаборатории Ричарда Дэвидсона при Висконсинском университете в Мэдисоне указали на ППК как на некий узел, в котором информация о негативных последствиях деятельности может направляться в «центры контроля действий», которые подавляют поведение, чтобы предупредить возможную боль^19. Таким образом, ППК представляет собой систему социального кодирования, которая может взаимодействовать с системой социальных действий (или бездействий).

ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ГЕНДЕРНЫЕ РАЗЛИЧИЯ БОЛЕЕ ВЫРАЖЕНЫ В СТРАНАХ, ГДЕ ЯКОБЫ ЦАРИТ РАВНОПРАВИЕ.

Приоритетный фокус на негатив является отличительным признаком нормально работающего социометра. Мы в большей степени стремимся избежать понижения самооценки. Однако чрезмерное внимание к негативным явлениям характерно для клинической депрессии. Многие исследователи подтверждают, что в этом состоянии человек сильнее реагирует на негативную обратную связь, обращает внимание на негативное выражение лица (печаль, страх) и лучше запоминает неприятные события или картины^20. Что касается клинических заболеваний, для которых характерно понижение самооценки, это социальная фобия и депрессия, основные признаки которых – активная самокритика или негативное представление о себе^21. Поэтому фокус внимания пациента направлен и внутрь себя, и на внешние события в равной степени.

Самокритика – это форма негативной самооценки, которая направлена на разные аспекты своей личности: внешний вид, поведение, мысли и индивидуальные особенности. Существуют доказательства, что чрезмерная самокритика приводит к депрессии, причем чем сильнее человек критикует себя, тем тяжелее заболевание и вероятнее возникновение и проявление суицидальных наклонностей^22. Самооценка не обязательно должна быть позитивной. Бывают дни (или, к сожалению для отдельных личностей, периоды времени), когда социометр указывает на низкие значения. Наше самоуважение базируется на суммарной оценке многих характеристик, в число которых входит внешний вид и интеллектуальные качества, свершения в прошлом и надежды на будущее, членство в «правильной» группе или сравнение со знаменитостями. Таким образом, существует много способов почувствовать себя неудачником, не дотягивающим до стандартов, которые мы сами себе установили, или условий, которые, как нам кажется, установлены для нас. Иногда это приводит к постоянному самоедству. Мощный внутренний провокатор становится доминантным голосом: если что-то пошло не так, то это наша вина и признак несостоятельности. Мы приходим в состояние усиленного поиска ошибок, обычно сопровождающееся неприятными чувствами и торможением ответных реакций. Другими словами, мы съеживаемся от стыда, замолкаем и пытаемся спрятаться. Психологи постоянно находят новые доказательства того, что женщины более склонны к самокритике и чаще недооценивают свою работу, а также боятся неодобрения больше, чем мужчины^23.

Мы изучили принципы работы социального мозга, и стало ясно, что мониторинг ошибок является ключевой задачей тандема ППК и префронтальной коры^24. Поэтому мы можем определить источник самокритики в мозге и изучить степень, в которой негативная самооценка отражается на уровне мозга. Как вы помните из Главы 6, именно этим занимаются исследователи из Центра изучения мозга в Астоне^25. «Внутренний критик» связан с активацией системы мониторинга ошибок и торможения действий. И наоборот, «ободряющий голос» не активирует систему мониторинга ошибок, но возбуждает те области мозга, которые связаны с эмпатией. Повышенные уровни работы систем мониторинга ошибок и торможения действий наблюдаются у тех, кто часто критикует себя в повседневной жизни.

Создается впечатление, что мы выбираем тихие и безопасные тропы жизни именно из-за слишком активного «внутреннего критика». Он включает те части системы самоидентификации, которые ищут ошибки и тормозят рискованное поведение, вероятно, приводящее к болезненным взаимодействиям.

Восприимчивость к отторжению обществом и самооглушение

Насколько нам известно, боль, вызванная отторжением, активирует те же области мозга, что и физическая боль. Это говорит о том, насколько важно для нас чувство принадлежности. Учитывая неприятное ощущение, мы нуждаемся в сенсорном механизме, который будет предсказывать отторжение. Желание избежать отторжения обществом будет в этом случае механизмом приспособления, но иногда он становится слишком активным. «Восприимчивость к отторжению обществом», или повышенная чувствительность к пренебрежительному отношению, определяется как «тревожное ожидание, готовность к восприятию и чрезмерная реакция на изоляцию от общества»26.

Существует опросник для оценки восприимчивости к отторжению, и он помогает определить степень этого чувства. Респонденты отмечают, насколько сильно их тревожит возможное отторжение в самых разных ситуациях. Например: «Вы приходите к другу после того, как сделали или сказали что-то, сильно его задевшее». Или: «Вы просите своего начальника помочь вам в том, что должны сделать сами»27. Если у человека высокий показатель восприимчивости к отторжению, то любой отказ (настоящий или кажущийся) вызовет у него целый диапазон эмоций. Обычно это агрессия, которую в лабораторных условиях измеряют в экспериментах с загадочным названием «метод острого соуса»28. Участник получает отказ от незнакомца. После этого ему дают полить еду, предназначенную для этого неизвестного ему человека, некоторым количеством «острого соуса». Причем участнику «случайно» сообщают, что партнер не любит острое. То количество соуса, которое использует участник, является мерой его агрессии, направленной против партнера. Этот и другие методы измерения показывают, что у людей с высокой восприимчивостью отказ сопровождается сильной агрессией.

Однако другие люди реагируют иначе – уходят от ситуации и испытывают неприятное чувство, а иногда даже проявляют признаки клинической депрессии. Такая реакция, когда человек «принимает близко к сердцу» ситуацию и впадает в депрессию, более характерна для женщин, которые в два раза чаще, чем мужчины, страдают от клинических проявлений заболевания. Такое поведение часто называют склонностью к «самооглушению» с целью подавления всех мыслей и чувств, или отказу от тех действий, которые могут привести к конфликту и социальной изоляции. Концепцию «самооглушения» предложила в 1990-х годах психолог Дана Кроули Джек. Она описала это явление как связанное с падением самооценки и чувством «потери себя»29. Это явление ярче, если отношения значимые. В этом случае женщины чувствуют, что должны пожертвовать собственными потребностями и чувствами, если это поможет избежать конфликта.

Явление самооглушения наблюдается не только у женщин, но и у представителей меньшинств. Исследовательская лаборатория Бониты Лондон в Университете Стоуни-Брук, Нью-Йорк, занимается изучением процессов идентификации, общественных отношений и конфликтов. Ученых заинтересовал механизм, связанный с угрозой социальной идентификации, в группах представителей меньшинств или тех учреждений, где наблюдается дисбаланс, например в учебных заведениях и крупных компаниях^30. Особое внимание исследователи обратили на связь между восприимчивостью к отказу и самооглушением. Они предложили женщинам модель гендерной восприимчивости, чтобы понять различия в том, как женщины воспринимают и справляются с угрозой гендерной оценки в условиях конкуренции традиционно мужских учреждений.

Чтобы измерить различные проявления и последствия этого вида восприимчивости, ученые разработали специальный опросник. Участников попросили представить себя в различных ситуациях, например: «Ваш первый день на новой работе в офисе компании. Администратор назначает собрание, чтобы представить вас сотрудникам». Или: «Вы работаете на своей должности около года. Появляется возможность получить повышение, и вы идете к начальнику с просьбой об этом». Потом участники должны оценить по шестибалльной шкале, насколько сильно они переживают из-за возможного негативного отношения к ним по причине их гендера. Оказалось, что и мужчины, и женщины переживают, но женщины намного сильнее тревожатся из-за вероятного отторжения по гендерному признаку. Ученые назвали это явление «формой чрезмерной бдительности». Если рассмотреть другие сценарии, например отторжение по национальному признаку, то здесь женщин меньше беспокоил их пол, они вообще не ожидали отторжения по этой причине.

Если говорить о том, какие стратегии используются для ослабления последствий отторжения, то оказалось, что женщины в научной сфере чаще используют самооглушение, чем высказывают свое мнение (риск конфронтации) или обращаются за помощью. Чтобы это выяснить, ученые также использовали специальный опросник. Обнаружилось, что самооглушение приводило к сокращению участия женщин в науке и отказу от использования таких дополнительных средств, как общие собрания коллектива и повышение квалификации. Принимая во внимание обвинение в том, что лабораторные исследования часто не отражают реальную жизнь, исследователи в течение трех недель наблюдали за группой мужчин и женщин, которые только что поступили в юридический институт. Для оценки они использовали ежедневные дневниковые записи. Оказалось, что у женщин выше восприимчивость к отторжению и они чаще связывают неблагоприятние отношение к себе со своим гендером. Если обобщить данные всех этих исследований, то более высокие уровни восприимчивости у женщин приводят к самооглушению и избеганию ситуаций, в которых они могут подвергаться оцениванию. В долгосрочной перспективе это понижает шансы женщин на успех. И эти данные совпадают с нежеланием женщин выбирать карьеру в области точных наук, о чем мы говорили в предыдущей главе.

Крайнее проявление самооглушения – стремление к анонимности. В исследовании 2011 года ученые обнаружили, что женщины лучше справляются с заданиями по математике в ситуации угрозы подтверждения стереотипа, если подписывают свою работу вымышленным именем^31. Ученых заинтересовал вопрос, отражает ли угроза подтверждения стереотипа более явную тревогу о собственной репутации, чем о репутации группы, к которой вы принадлежите. Оказалось, что женщины, которые обычно сообщали о тревоге за собственную репутацию, боялись решить математическую задачу хуже мужчин и показывали лучшие результаты, выступая под псевдонимом, в отличие от тех женщин, которые не скрывали своего имени. Ничего подобного не было обнаружено у мужчин. Таким образом, если находился способ самоустраниться от потенциальной угрозы личности или группе (авторы не без иронии назвали это явление «Спрячь эго»), то женщины применяли его гораздо охотнее, чем мужчины. И это еще одно свидетельство того, что женщины в большей степени зависят от внешней оценки, им необходимо поддерживать самоуважение и они больше полагаются на социометр.

«САМООГЛУШЕНИЕ» – ЭТО ПАДЕНИЕ САМООЦЕНКИ И ЧУВСТВА СЕБЯ, КОГДА ЧЕЛОВЕК ЖЕРТВУЕТ СОБСТВЕННЫМИ ПОТРЕБНОСТЯМИ И ЧУВСТВАМИ ДЛЯ ИЗБЕЖАНИЯ КОНФЛИКТА.

Какие же механизмы мозга участвуют в этих процессах? Как показали Либерман и Эйзенбергер, взаимодействие между префронтальной корой и ППК ассоциируется не только с восприятием боли, но и со степенью этого восприятия. Участники сообщали о сильной боли (социальной или физической), и это совпадало с более выраженной активацией ППК. Если же наблюдалась активация префронтальной коры, то боль не воспринималась как сильная^32. Возможно, эта система может быть основанием для какого-то предвосхищения боли, связанной с социальной изоляцией? Ученые из Колумбийского университета использовали в своем исследовании картины, изображающие сцены отторжения или принятия^33. Эти изображения вызывают зеркальное отражение настоящей реакции на боль. Если на картине изображена сцена изоляции, то у испытуемых наблюдаются более высокие уровни активности префронтальной коры и ППК, чем при наблюдении за сценами принятия. Однако в группах с низким и высоким восприятием к отторжению наблюдались разные закономерности активации этих регионов. У участников с низким уровнем восприятия более активной была префронтальная кора. Эта реакция подобна той, которая наблюдалась у участников, подавляющих свое негативное отношение к неприятным изображениям. Кажется, что у группы с высоким уровнем отторжения этот инструмент не работает, и ее члены не могли иначе взглянуть на свои страхи.

Другое исследование, также проведенное в лаборатории Либермана и Эйзенбергер, было посвящено активизации ППК в ответ на неодобрительное выражение лица, которое является социальным сигналом о возможном ущербе, который может последовать^34. Оказалось, что участники с высоким уровнем восприятия демонстрировали более выраженную активацию дППК в ответ на неодобрительное лицо, но не на выражение гнева или отвращения. То есть их ответ относился только к социально-негативному выражению. Так же как в исследовании Колумбийского университета, наблюдалась отрицательная корреляция между восприятием отторжения и активностью префронтальной коры, что снова подтверждает неспособность людей с высоким уровнем восприятия привлекать ресурсы для ослабления своей реакции.

Повышенная чувствительность к пренебрежительному отношению или отторжению действительно оказывает сильное влияние на человека и, похоже, приводит к активации защитного механизма отступления. Человек устраняется от ситуации и прибегает к самооглушению. Результаты исследования мозга методами визуализации подтверждают, что эта система основана на ППК и соответствует ее роли в мониторинге самоуважения^35. Очевидно, что этой системой управляет входной сигнал, который зависит от уровня дистресса, вызванного болью отторжения. Однако существуют индивидуальные различия в управлении этим процессом. В результате сила подавления ППК не контролируется, и вы получаете сверхчувствительный ограничитель скорости. Поэтому более высокие уровни восприятия у женщин могут свидетельствовать об атипичной активности ППК. Эти данные согласуются с полученными в лаборатории Эйзенбергер^36. Здесь ученые обнаружили, что девочки, испытавшие эпизоды депрессии, в экспериментальных ситуациях социального отторжения демонстрируют повышенную активность дППК, а также более угнетенное настроение.

Восприимчивость к отторжению оказывает выраженное влияние на поведение. Как следствие, у женщин сильнее активируется реакция замыкания и ухода от ситуации, в результате чего они не могут продолжать общение и самооглушаются. Крайнее проявление такой реакции характерно для клинической депрессии^37.

Самоуважение и угроза подтверждения стереотипа

Помимо последствий отторжения или просто страха перед ним, существует еще один источник опасности для самоуважения – угроза подтверждения стереотипа^38. Это явление оказывает свое влияние и на мужчин, и на женщин,39 поэтому давайте установим, что наименьшие уровни самоуважения у женщин не просто связаны с восприимчивостью к угрозе подтверждения стереотипа и/или различными реакциями на эту угрозу. Все это изучала психолог Марина Павлова^40. Она ввела угрозу подтверждения стереотипа в изначально нейтральное задание и измерила получившиеся результаты, в том числе и гендерные различия. Участники выполняли простое задание: располагали карточки с текстом в правильном порядке. Но перед началом эксперимента участники получали либо скрытые позитивные сообщения («Мужчины обычно справляются лучше» – подразумевая, что «Женщины обычно выполняют задание хуже»), либо негативные («В этом задании мужчины обычно ошибаются» – подразумевая, что «Женщины обычно демонстрируют лучшие результаты»).

В результате получилось четкое различие между мужчинами и женщинами. В «негативных для женщины» условиях женщины выступали гораздо хуже контрольной группы, а мужчины намного лучше. И наоборот, в «позитивных для женщины» условиях участницы справлялись немного лучше, а мужчины – точно так же, как и контрольная группа. В условиях, «позитивных для мужчины», наблюдалось ухудшение результатов у мужчин, а результаты женщин были просто катастрофически низкими. Казалось, последние получили скрытую инструкцию, что задание нужно выполнить плохо. Там, где условия были «негативными для мужчин», и вовсе обнаружились парадоксальные итоги. Мужчины выполнили задание хуже, но ухудшились результаты и у женщин, несмотря на тот факт, что им бы следовало положительно реагировать на скрытое послание о том, что мужчины справляются хуже.

В целом мужчины ожидаемо реагировали на скрытое послание: они демонстрировали лучшие или худшие результаты, но их реакция не была выраженной. Женщины острее воспринимали скрытое послание и показывали худший результат в условиях скрытого негативного намека (мужчины справляются лучше), но и предположительно позитивное послание (логический вывод из сообщения о том, что мужчины выполняют задание хуже) вызывало у них такое же ухудшение результатов. Ученые предположили, что женщины могли истолковать это иначе: если мужчины ошибаются в задании, то куда уж до них женщинам. Участниц об этом не спрашивали, но этот эффект не наблюдался у мужчин, а женщины четко на него реагировали. На самом деле, в трех из четырех групп женщины выполняли задание так, будто они получили негативное послание. Только в одной группе («женщины выполняют лучше») наблюдалось небольшое улучшение. Эти результаты согласуются с полученными Бонитой Лондон данными о повышенной восприимчивости к отторжению у женщин и говорит об их гипербдительности и чувствительности к вероятной негативной оценке в ситуациях с присутствием гендера. Если у мужчин послание не было четко сформулировано, то они оставались в счастливом неведении относительно возможной неудачи. А женщины, казалось, специально высматривали негативное сообщение, вплоть до того, что неверно интерпретировали потенциально положительные слова.

Как мы увидели, одна из причин действия угрозы подтверждения стереотипа – это то, что мозг привлекает ненужные для задания нейронные сети, которые работают с эмоциональным кодированием. Это уже знакомые нам лимбическая система, префронтальная кора и ППК^41. В предыдущей главе мы говорили об этом в отношении мозговых механизмов страха перед математикой. Когда участникам говорили, что задание, которое они будут выполнять, – это проверка их математических способностей, то результат сильно отличался от результата того же задания с объяснением «мы хотим выяснить вашу предпочтительную стратегию решения проблем». Также наблюдалась более выраженная реакция на негативный обратный ответ и отказ от справочных источников. Это прекрасно согласуется с поведенческими последствиями восприимчивости к отторжению и закономерностями активизации мозга.

То есть мозг реагирует одинаково на угрозу подтверждения стереотипа и боязнь получения негативной обратной связи в социальных сетях вроде Фейсбука. Есть свидетельства, что женщины более восприимчивы к угрозе подтверждения негативного стереотипа, реальной или предполагаемой. У них также обнаружена более выраженная восприимчивость к отторжению, и это позволяет предположить, что у женщин более чувствительная тормозящая система («внутренний ограничитель»). В этих ситуациях мозг активируется в области ППК, которая отвечает за контроль поведения в обществе и кодирует позитивные и негативные сигналы от окружающего нас мира. Какие еще аспекты поведения могут быть связаны со сверхреактивной системой определения ошибок?

Острое со сладким, и все будет в порядке

Развитие самоидентификации связано с пониманием аспектов поведения, которые будут соответствовать группе «своих». Сохранение таких закономерностей гарантирует, что значимые для вас люди будут и дальше вас принимать и не отвергнут.

Дети рано понимают, что такое «хорошее поведение». Для них это способность управлять собой, направлять свои действия и внимание на то задание, которым они заняты в данный момент^42. Это может быть внимание к правилам и подавление несоответствующего поведения (например, ребенок ведет себя тихо и не бегает, если обстановка не располагает). Кроме того, это имеет отношение к успехам в учебе. Сообщения учителей и родителей подтверждают, что эта способность раньше формируется у девочек: они лучше себя ведут в классе, чем мальчики.

Однако самоотчетам не всегда можно доверять. Американские ученые придумали прямой метод измерения управления собственным поведением при помощи игры «Голова и плечи, колени и пальцы»43. Детям-участникам говорят, что они должны дотронуться до пальцев на ногах, если ведущий выкрикивает: «Прикоснись к голове!», а когда просят коснуться колена, нужно дотронуться до плеча. Смысл в том, что дети должны слушать очень внимательно, помнить правила и подавлять свою первую реакцию, чтобы сделать что-то другое (это похоже на английскую игру «Саймон говорит»). Ученые из Мичигана провели исследование и использовали это задание на самоуправление. Для эксперимента они пригласили пятилетних детей с аутизмом, которые первый год посещали детский сад^44. Девочки справлялись лучше на обеих стадиях тестирования, и оценки, которые выставлял им учитель, тоже были выше. Кроме того, ученые использовали вышеупомянутую игру для сравнительного изучения способности управлять своим поведением детей в Великобритании и азиатских странах: в Тайване, Южной Корее и Китае^45. Азиатские страны были выбраны из соображений культуры, в которой приняты особые гендерные ожидания и девочки должны быть более пассивными и послушными. Оказалось, что хотя учитель оценивал девочек как более сдержанных, на самом деле они не были лучше мальчиков в игре «голова-плечи-колени-пальцы», прямом показателе самоуправления. Учителя почти повсеместно считают, что девочки лучше управляют своим поведением, но это не всегда соответствует действительности. А нам уже известно, что ожидания учителя могут сами по себе в значительной степени влиять на поведение.

Управление собственным поведением предполагает, что вы будете подавлять те или иные действия, которые, возможно, связаны со спонтанностью и импульсивностью. Вместо этого вы будете вести себя сдержанно, чтобы заработать как можно больше «конфеток» и создать благоприятное впечатление у окружающих вас «своих». Все это определенно поможет вам избежать негативных или неприятных событий, которые могут вызвать неодобрение.

В психологии личности есть понятие, которое ввел Джеффри Грей в 1970-х годах, – система торможения поведения (СТП). Эта система чувствительна к негативным событиям внешнего мира и будет подавлять те виды поведения, которые связаны с наказанием или отсутствием вознаграждения. Подобное СТП-поведение оценивали при помощи самоотчетов, которые включали такие утверждения, как «Я очень волнуюсь или расстраиваюсь, когда кто-то сердится на меня» или «Я боюсь совершить ошибку». Противоположной СТП является система активации поведения (САП), направленная на поиск вознаграждений («Меня влечет жажда новых впечатлений»). Она часто ассоциируется с импульсивным поведением. Система СТП помогает реагировать на угрозу и останавливать действия, которые могут привести к нежелательным последствиям. С точки зрения мозга-предсказателя эта система устанавливает «предупреждающие» предварительные предсказания. У женщин выше уровень СТП-поведения, что связано с более высокой частотой заболеваний вроде тревожного расстройства и депрессии^46.

Легко догадаться, что предназначение СТП-поведения заключается в функции мониторинга конфликтов, прекращении действий и управлении своим поведением, что характерно для дППК. Ученые обнаружили, что более высокие показатели СТП действительно связаны с амплитудой реакции мозга в выборе предпочтения по принципу «годен-не годен» и ошибок, источники которых находятся именно здесь^47. Поступает все больше доказательств, что некоторые процессы торможения и самоуправления, характерные для девочек, связаны с повышенной активностью системы мониторинга самоуважения, которая основана на ППК. Но откуда приходит управление собственным поведением? Неужели девочки рождаются такими – они хорошо себя ведут, стараются угодить, не раздражаются и не рискуют? Приходят ли они в мир с предустановленным внутренним ограничителем, который будет с осторожностью направлять их по безопасному пути? Или есть что-то в мире, что подталкивает их к такому пути?

ЖЕНЩИНЫ БОЛЕЕ ВОСПРИИМЧИВЫ К УГРОЗЕ ПОДТВЕЖДЕНИЯ НЕГАТИВНОГО СТЕРЕОТИПА – РЕАЛЬНОЙ ИЛИ ПРЕДПОЛАГАЕМОЙ.

Будучи младшим научным сотрудником, я несколько лет играла незавидную роль в приемной комиссии на курс бакалавриата по психологии. Это значило, что я должна была «прошерстить» тысячи заявлений и дать абитуриентам ответ – либо положительный, либо отрицательный. Кроме того, мне нужно было изучить подробности их заявлений и рекомендаций, и последние часто рисовали прекрасный портрет не самого абитуриента, а его рекомендателя. (Мой любимый шедевр: «Этому молодому человеку нужна хотя бы соломинка, чтобы он за нее ухватился!») Конечно, рекомендатели в основном уверяли меня, что заявитель – образец совершенства и обладает всеми качествами, которые только мы, члены приемной комиссии, можем придумать. Но бывали случаи, когда рекомендатели ухитрялись «похвалить так, что не поздоровится». Это когда у вас создается впечатление, что рекомендатель не может напрямую сказать, чтобы вы не пытались искать какие-то достоинства, которые повлияют на ваше решение. Для меня такие выражения, как «всегда вежлив и приятен в общении», «помогает маленьким детям» или «всегда выглядит представительно», однозначно попадают в эту категорию. И еще (хотя это личное впечатление и вообще опыт прошлых лет) мне кажется, что подобные шедевры я встречала только в рекомендациях девочек. Да, это некоторым образом согласуется с исследованием, о котором мы говорили в Главе 10 («С Сарой легко и приятно работать»).

Есть ли отличия в том, за что хвалят девочек и мальчиков? Учитывая роль реакции социума в формировании самоидентификации, важно чувствовать, что эта обратная реакция распределяется неравномерно. Если речь идет об образовании, то здесь выражена некая асимметричная система похвалы. Мальчиков чаще хвалят за правильно выполненные задания, а девочек – за хорошее поведение^48. Подобным образом девочек больше ругают за ошибки, а мальчиков – за плохое поведение. Это значит, что в целом девочки получают больше положительного внимания в отношении «хорошего поведения», чем академической успеваемости (а мальчики – наоборот).

Психолог из Стэнфорда Кэрол Дуэк предложила модель «гибкого отношения» для понимания человеческой мотивации^49. В широком смысле «фиксированное отношение» отражает детерминистское убеждение, что успех основан на врожденных способностях. Это в значительной степени определяет ваш путь сквозь тернии жизни, и вы мало что можете с этим сделать. Альтернативой является «гибкое отношение» – ваши навыки можно развивать: вы будете бороться с трудностями, принимать критику и стремиться к учебе. Развитие фиксированного или гибкого отношения связано с похвалой, которую вы получаете на важных этапах своего развития. Хотя было доказано, что это не совсем так, и очень трудно оценить предложенные стратегии в условиях системы образования, результаты фундаментальных исследований показали, что существуют различные виды похвалы для девочек и для мальчиков.

Дуэк предположила, что постоянный акцент на неинтеллектуальном аспекте работы («аккуратность», «четкость речи») может оказать эффект обесцененной похвалы (или вообще уничтожить ее). Недостаточно просто назвать что-то «опрятным», это никак не соотносится с тем, как здорово вы ухватили основные принципы математической задачи или написали домашнюю работу по истории. Таким образом, девочки и мальчики получают совершенно разные сообщения. Для девочек правильное выполнение не является мерой способностей, а лишь подчеркивает хороший почерк и умение пользоваться карандашом и линейкой. Ученые делают вывод, что «всегда тщательно оформленное домашнее задание» может нейтрализовать отсутствие способностей, очевидное на основании постоянных замечаний учителя, который указывает девочке на ее ошибки. С другой стороны, мальчикам говорят: «У тебя есть талант» когда только возможно, лишь изредка вздыхают, глядя на неряшливое оформление.

Педагоги-психологи также обращают внимание на «личную похвалу» («Ты, должно быть, по-настоящему умный»). И такая похвала оказывает иное воздействие на последствия неудачи, чем «похвала за выполнение» («Наверное, ты очень хорошо потрудился»)50. Создается впечатление, что личная похвала больше мотивирует, если человек делает все правильно, но если он ошибается, тогда это демотивирует и заставляет бросить задание (реакция в духе «Кажется, я потерял свой талисман»). С другой стороны, те, кого хвалят за выполнение, лучше справляются с неудачами и, вероятно, будут продолжать. Это происходит потому, что личная похвала подчеркивает качества самоидентификации больше, чем похвала за выполнение. Таким образом, если личная похвала приносит вам ощущение благополучия, тогда неудача означает, что ваше чувство собственного достоинства получит удар или у вас возникнет ощущение, что это не то задание, где вы можете проявить свои способности. Похвала за выполнение в большей степени относится к вашему заданию, поэтому вы готовы приложить еще немного усилий и сделать все как полагается.

Гендерные различия в восприятии похвалы различного вида изучали на примере детей 9–11 лет^51. Ученые просили детей собирать пазлы: у кого-то это получалось, у кого-то нет. Дети, которые не смогли собрать пазл, получали его в подарок после окончания эксперимента. Девочки, получавшие похвалу за успехи, обычно отказывались от пазлов, которые они не могли собрать, в отличие от других девочек, которых хвалили за сам процесс собирания. Но мальчики чаще всего хотели забрать домой пазлы, которые не смогли собрать, особенно если их работу отмечали личной похвалой.

Даже если мальчиков и девочек хвалили одинаково, похвала с намеком на личность оказывала негативное влияние на девочек, если они терпели неудачу. Интересно отметить, что эта группа ученых повторила свое исследование с участием дошкольников 4–5 лет и не обнаружила никаких гендерных различий. В раннем возрасте различия в восприятии похвалы не просматриваются^52.

Если мы рассмотрим гендерное неравенство в социальном поведении и показатели социального уважения, то получим совершенно разную картину для представителей мужского и женского пола. Эти различия однозначно связаны с разными шаблонами поведения, которые основываются на разной восприимчивости внутреннего ограничителя. Этот механизм направляет процессы самоутверждения и самоорганизации, а их ограничения основаны на правилах взаимодействия в обществе. Порог может устанавливаться и изменяться в зависимости от похвалы и наказания, одобрения и неодобрения со стороны окружающего мира. Механизм будет сверхчувствительным к различным социальным посланиям, к окружающему гендерному миру, и он будет настраивать свои установки в соответствии с этим.

Что это может означать для человеческих существ, которые начинают жизнь без каких-либо значимых различий, за исключением физического оснащения для репродукции, и обладают явно одинаковыми наборами когнитивных навыков? Если в качестве входного сигнала поступают явно различные послания или установочные данные, то это приводит к заметным различиям в результатах. Мир устанавливает совершенно разные ограничения на выполнение задания, тогда ваш внутренний контролирующий орган направит вас по совершенно иному пути.

Глава 13

Что скрывается в ее хорошенькой головке,

или Обновление в двадцать первом столетии

Мы прошли долгий путь от представления Гюстава Лебона о женщине, которая «ближе к детям и дикарям, чем к взрослым, цивилизованным мужчинам». Последовательные открытия в области технологий, в частности метод фМРТ, позволили нам увидеть сложную и подробную картину работы мозга. Метод фМРТ дал возможность более точно оценить происходящие в мозге процессы, а также ответить на старый вопрос: отличается ли женский мозг от мужского. В Главе 4 на примере цикла Гартнера мы наблюдали, как неправильное толкование изображений мозга усложняет преодоление стереотипов и подтверждает существующий порядок вещей. Волна нейромусора и нейрообмана смыла многообещающие изображения мозга до «Нижней точки», и новая методика нейровизуализации, опираясь на поддержку психологов и нейроэндокринологов, способствовала скорее сохранению стереотипов, чем их уничтожению. Может быть, теперь, спустя столько лет, мы достигли хотя бы «Склона просвещения»?

В сфере нейровизуализации уже наведен порядок, и появились новые модели работы мозга и его взаимодействия с окружающим миром. В последнее десятилетие представители сообщества специалистов в области когнитивной нейробиологии приложили немало усилий для решения проблемы «нейроглупости», которая существенно испортила репутацию исследований методом фМРТ^1. Было приложено немало сил для обучения и просвещения и ученых, и их слушателей, и теперь количество и качество существующих методик значительно возросло. В том числе это касается объективной интерпретации полученных результатов.

Какие же улучшения мы видим в исследованиях пола, гендера и мозга? Нам нужен еще один шанс, правда? И мы найдем новый ответ на извечный вопрос о мозге мужчины и мозге женщины.

Нейромусор выбросить не забыли?

Нам известно, что результаты исследований мозга методами нейровизуализации на начальном этапе были приняты с энтузиазмом, но часто неверно истолковывались поставщиками нейромусора. Иногда причиной были сами ученые, в других случаях средства массовой информации интерпретировали ложным образом. На начальном этапе нейрообман подогревал вполне понятный, но неуместный энтузиазм, а потом он наводнял СМИ многочисленными сообщениями, основанными на полученных из научных центров данных о «большом прорыве». Затем был период критики, который привел нас к «Нижней точке разочарования». Теперь исследователи стали осознавать, что необходимо внимательно относиться к тому, что публикуют они сами, и к публикациям, сделанным отделом маркетинга. Например, если величина эффекта невелика, то не следует использовать определения вроде «фундаментальный», «значительный» и «глубокий».

Чтобы узнать, куда мы зашли, давайте рассмотрим статью о половых различиях закономерностей синаптических связей, опубликованную в 2014 году. Нейробиологи теперь особенно интересуются синаптическими связями и, кажется, не спорят, «имеет ли размер значение»2. В этом исследовании ученые использовали методику, которая позволила им провести 34 716 сравнений. Из всех этих сравнений только в 178 случаях обнаружилось различие между мужчинами и женщинами с весьма скромной величиной эффекта 0,32. (Ученые честно сообщили об этом.)Иными словами, только в 0,51 % всех сравниваемых показателей были обнаружены различия между представителями мужского и женского пола.

Как бы странно ни звучало, но авторы назвали это различие «заметным». Они отметили, что «весь целиком мозг мужчин и женщин имеет больше сходства, чем различий», но название статьи и ключевые слова содержали выражение «половые различия», поэтому очень и очень вероятно, что эта статья попадет в кучу «доказательств», несмотря на истинное свидетельство противоположного. На первый взгляд, исследование включало действительно большое количество участников – 1275 человек. Критериями исключения были только медицинские показания и проблемы при сканировании, а единственной дополнительной информацией об окончательной группе из 722 участников было указание на их возраст и пол (312 мужчин и 410 женщин, все в возрасте от восьми до двадцати двух лет). Никаких данных об уровне образования, профессии или социально-экономическом положении. Это определенно не «Склон просвещения», на который мы так надеялись.

Даже если сами ученые не добавляют проблем, представители прессы активно способствуют неверной интерпретации. История о половых различиях, в которой не упоминается мозг? Это легко исправить!

В 2014 году был опубликован обзор данных, полученных за несколько десятилетий в странах Европы^3. Эти исследования посвящались изменениям половых различий в когнитивных навыках. Оказалось, что в целом навыки со временем улучшались – неудивительно, учитывая повышение общего уровня образования с 1920-х до 1950-х годов. В некоторых случаях можно было отметить уменьшение или исчезновение гендерных различий. В других (например, событийная память) со временем навыки улучшались у женщин, и тогда в этом конкретном навыке наблюдались более выраженные гендерные различия. Авторы этого исследования отнесли это к социальным переменам и пришли к выводу, что «изменения случились в результате того, что женщины получили больше пользы в результате повышения уровня жизни, чем мужчины, поэтому общие когнитивные способности у них улучшились более явно, чем у мужчин». Кроме того, обнаружилось доказательство гендерного неравенства, хотя и уменьшающегося, в арифметике: мужчины считали лучше женщин.

Догадываетесь, к чему все идет? «Дэйли Мэйл» ухватилась за существование гендерного неравенства, но не его малую величину. Заголовок гласил: «Женский мозг ДЕЙСТВИТЕЛЬНО отличается от мужского: женщины лучше запоминают, а мужчины считают»4. Резонно полагая, что читатели не будут искать оригинальную статью, журналисты интерпретировали эти конкретные данные так: «Считается, что разные способности можно объяснить разницей в биологии мозга, а также в разном отношении общества к представителям двух полов». Хотя в тексте оригинальной статьи нет ни слова «мозг», ни слова «биология». Это уже не просто неправильное толкование, а научная фантастика – и все во имя поддержания существующего порядка.

Проблема испорченного телефона

Даже надежные и достоверные научные данные могут пройти через «испорченный телефон». Провод от науки к журналисту, который отрабатывает темы из научно-популярной литературы, не всегда идет напрямую – иногда он разветвляется и изгибается, к нему подключаются сотрудники по связям со СМИ, редакторы журналов и привлеченные журналистом эксперты. Добавьте сюда поисковые системы для научных данных, которые вылавливают «горячие» заголовки и вносят свой вклад в пиар. Когда исследование проходит через столько рук, оно может исказиться до неузнаваемости, а финальная версия не будет иметь ничего общего с оригиналом.

Захватывающие заголовки скрывают правду от неосведомленного или неосторожного читателя. «Мозг определяет различия в социальном поведении мужчин и женщин», – с помпой заявил журнал «Новости нейробиологии» в 2016 году^5. Статья сопровождалась изображением классического вертикального разреза двух человеческих голов с мозгом внутри, одним розовым, другим голубым (и еще с дополнительными символами пола, на тот случай, если вам мало цветового кодирования). Статья рассказывала о различных химических веществах в нервной системе, которые оказывают разное влияние на проявления в поведении агрессии и доминирования у мужчин и женщин. В ней приводилась ссылка на то значение, которое эти данные могут иметь для понимания и лечения заболеваний с «заметными половыми различиями» в проявлениях депрессии и тревожных расстройств у женщин, аутизма и СДВГ у мужчин.

И только в четвертом абзаце мы читаем, что в этом исследовании ученые на самом деле исследовали хомяков. Эти зверьки, безусловно, могут страдать от хомячьей версии посттравматического стрессового расстройства или СДВГ, но значение этих данных для изучения заболеваний человека в лучшем случае спорно.

Такого рода сообщения обычно совершают путешествие от печатного издания до онлайн-ресурса. Так, одна журнальная статья, с захватывающим заголовком «Клетки еsr1+ в вентромедиальной части гипоталамуса управляют агрессией у женщин» на самом деле сообщала о локализации центров агрессии в мозге самок мышей^6. Оказалось, что эти центры могут отличаться от тех, что расположены в мозге самцов мышей (что не проверялось). Журналист задал вопрос руководителю исследования о потенциальном значении этих данных для человека. В ответ ученый написал осторожный и тщательно продуманный ответ, который показал коллегам и попросил их проверить, соответствует ли его мнение общепринятому в этой области^7. Этот ученый указал на две вещи: во-первых, в исследовании участвовали представители только одного пола (поэтому говорить о половых различиях было большой натяжкой), а во-вторых, это были мыши, поэтому значимость для человека довольно ограничена. Прекрасно!

Поэтому не могло не удивить, что через несколько недель появился такой заголовок: «Наука объяснила, почему одни увлекаются БДСМ, а другие нет», с захватывающей внимание картинкой: полураздетая пара (люди), связанная тем, в чем угадывается кожаный ремень (честно говоря, я не в курсе, что там принято). Ниже читаем подзаголовок: «Тебе нравятся жесткие штучки в спальне? Что ж, последние исследования показали, что в человеческом мозге секс и агрессия идут рука об руку!»8 Если отследить извилистый путь до истоков этих данных, то мы обнаружим ту же самую статью про мышей и их гипоталамус, которую авторы так внимательно прокомментировали. Вот вам еще один пример того, как тернист путь науки к широкой общественности.

Нейромусор и «Замочи крота»

Плохо, когда источники, которые попадают в категорию нейромусора, притягиваются за уши в дебатах о женском и мужском мозге. Вы думаете, что можете вступать в дискуссии и приводить изученные данные о половых различиях мозга, их локализации и значении для владельцев, но тут всплывает старый добрый кусок нейромусора.

Вы, наверное, помните мои далеко не лестные комментарии к книге Луэнн Бризендайн «Женский мозг», которую можно кратко охарактеризовать как богатый источник неверных утверждений или цитат на тему половых различий (причем их источник нельзя определить). Теперь по этой книге снят фильм, чей рейтинг на сайте Ротэн Томэйтос, аналоге «Кинопоиска» или Ай-Эм-Ди-би, составляет 31 %.

Я и некоторые мои коллеги связались с журналистом из «Ньюсвик», который писал о фильме. Мы хотели уточнить прозвучавшие в фильме заявления из области нейробиологии, которые поставили нас в тупик. Например: «Сплетни имеют важнейшее значение для построения социальных связей, и с этой целью женский мозг оснащен «жестко настроенной» системой с дофаминовым вознаграждением». (Какая-то первобытная версия журнала «Хэллоу!», любезно заручившаяся поддержкой первобытных эндокринологов.) Боюсь, спор сразу закончился после такого заявления: «Ну да, я говорил, что женщины стремятся к консенсусу, но если активизируется миндалина, то адреналин придает женщине достаточно уверенности, чтобы преодолеть инстинкт к сотрудничеству». Я это погуглила, чтобы разобраться, о чем вообще идет речь, и попала на сайт, посвященный «психофармакологии изобразительной порнографии», и еще на другой – о поведении лошадей. Что и требовалось доказать. (Но это звучит более занятно, чем фильм!9)

Не только этот фильм обесценивает все попытки серьезной нейробиологии докопаться до правды, он всего лишь капля в море циркулирующих в эфире псевдонаучных данных. Похоже, нам еще далеко до окончательного и бесповоротного избавления от нейромусора.

Нейросексизм жив?

Если вы помните, это Корделия Файн придумала термин «нейросексизм», чтобы привлечь внимание к сомнительной практике в нейробиологии, которая может способствовать сохранению стереотипов и убеждений в отношении «жесткой настройки»10. Как дела на этом фронте?

В самом начале исследований мозга методами визуализации ученые занимались поиском половых различий в размерах некоторых структур, например мозолистого тела и гиппокампа, предполагая, что это может объяснять различия в поведении и способностях. (Напоминает принцип «недостающих ста сорока грамм» девятнадцатого столетия.) Более сложный подход к подсчетам размеров мозга, например его объема, который зависит от размера головы владельца, помог обнаружить, что именно размер мозга, а не пол определяет величину этих структур^11. В наши дни ученые установили, что это верно и для нервных путей, соединяющих различные зоны. Если еще упростить, скажем так: чем больше мозг, тем длиннее (и, возможно, прочнее) нервные пути, которые могут справиться с передачей сигнала на дополнительные расстояния. Если вы сравните большой мозг (мужчины или женщины) с маленьким (тоже мужчины или женщины), то увидите, что важнее размер, а не пол^12. Поэтому специалистам по нейровизуализации, которые сравнивали мужчин и женщин, понадобилось ввести в свои расчеты дополнительный фактор и, что более важно, продемонстрировать это наглядно.

Я уже говорила, что нам еще не до конца понятны отношения между структурами и функциями мозга. Делает ли вас более агрессивными крупная миндалина? Становитесь ли вы умнее из-за высокого соотношения серого и белого вещества? Если мы не знаем ответов на эти вопросы, то, видимо, имеет смысл продолжать исследования с использованием более сложных методов визуализации мозга, чтобы определять размеры разных участков мозга. Но не похожи ли эти исследования на какую-то новую нейрокраниологию?

С одной стороны, мнения о размере уже не слышны, особенно учитывая подробные измерения и уточнения размеров мозга и головы. (Хотя, как мы видели, еще продолжаются споры о том, какие именно расчеты использовать.) Недавно было проведено два метаанализа, и стало ясно, что ранее считавшиеся достоверными различия миндалины и гиппокампа у мужчин и женщин просто исчезли после уточнения и исправления расчетов^13. С другой стороны, появляется новая версия таких заявлений, отчасти по причине доступа к большим массивам данных о визуализации мозга.

Недавно группа психологов под руководством Стюарта Ритчи из Университета Эдинбурга сообщила о новых половых различиях. Исследовали 2750 женщин и 2466 мужчин^14. Интересно то, как были поданы эти данные и в статье, и в последующих комментариях в прессе. В резюме статьи указывалось, что у мужчин больше сырой объем (именно так, я не исправляла), сырая площадь поверхности, больше синаптических связей, состоящих из белого вещества. В то же время у женщин больше толщина сырой коры и более сложное распределение белого вещества. Все эти различия сопровождались характерными розовыми и голубыми колоколообразными кривыми и заявлениями о довольно большой величине эффекта. Особенно привлекали внимание различия в общем объеме мозга, объемах серого и белого вещества. Однако когда авторы скорректировали эти цифры согласно размерам мозга, многие различия пропали, а те, которые остались, значительно уменьшились. Об этом прямо говорилось в тексте, но первоначальное впечатление, которое складывалось у несведущего журналиста, было другим – что эти различия довольно существенны (в статистическом и общем смысле).

И действительно, этой статье был посвящен обширный комментарий под заголовком: «Почему женщины не могут быть похожими на мужчин?» В нем тем, кто считает, что различий между мозгом мужчин и женщин нет, предлагалось «проверить это на практике»15. Автор комментария также подбросил в уже гремучую смесь «твердо установленную связь между объемом мозга и IQ» и в подтверждение своих слов довольно странно процитировал статью, в которой четко значилось: «размер мозга не обязательно ведет к различиям IQ у разных людей»16. То есть если не обращаться к оригинальной статье, то можно поверить в «горячий» заголовок, созданный плохо информированным журналистом.

Однако охота за доказательствами, подтверждающими половые различия в мозге, все еще продолжается. Ученые Висконсинского университета опубликовали результаты исследования структур мозга у 143 младенцев в возрасте одного месяца (73 девочки и 70 мальчиков)17. Это было крупномасштабное исследование здоровых, родившихся в срок младенцев с использованием сканера высокого разрешения, поэтому данные значимы для этой области исследований. Нам известно, что в прошлом различия между мужчинами и женщинами считали существующими с рождения, на этом и был основан биологический детерминизм. Однако крупных исследований младенцев не проводилось. Может быть, представленное исследование расставит все точки над «i»?

Авторы этого исследования сообщили о заметных половых различиях в общем объеме мозга, серого и белого вещества. Но, опять-таки, эти различия быстро исчезли при сообщении данных широкой общественности, в этот раз через онлайн-ресурс, где публикуются резюме статей. Исследование описывали как важный прорыв в поиске объяснений различий мужского и женского поведения. Один из комментаторов писал, что «если мы сделаем вид, что этих ранних половых различий в мозге не существует, то не сделаем наше общество более справедливым»18. Но проблема в том, что опубликованные данные неверны. Хотя исследователи заявили, что скорректировали данные относительно размера мозга, сторонние нейробиологи заметили, что это не так. После того как авторам это сообщили, они все пересчитали и заявленное «значительное» различие испарилось.

Сообщение об исправлении данных опубликовали на веб-сайте журнала и странице исследовательского центра^19. Тем не менее между этими событиями прошло два месяца, и пресса уже раскрутила свой маховик. Ссылка на исследование появилась на Фейсбуке с комментарием: «Я недавно поспорил со специалисткой, которая утверждала, что получила диплом в этой области совсем недавно. Когда я привел эти данные, она сильно покраснела, а я был счастлив». Комментарий можно найти также на сайте «Пинтерест»20.

В наши дни недостоверные новости, или нейроновости, сохраняются вечно, даже если впоследствии опровергаются.

Проблема айсберга

Совершенно очевидно, что у этой верхушки существует целый «айсберг», «проблема картотеки» или «проблема долгого ящика». Как мы говорили в Главе 3, это старый вопрос о систематическом предубеждении, когда публикуются только те исследования, в которых обнаруживаются половые различия, а остальные откладываются в долгий ящик^21. Чтобы это проверить, достаточно рассчитать ожидаемую пропорцию значимых и незначимых различий в данной области исследований на основании известной величины эффекта. Потом можно сравнить эту цифру с тем, что мы имеем на самом деле.

Джон Иоаннидис, профессор кафедры медицины, здравоохранения и статистики Стэнфордского университета, включился в битву с проблемой айсберга. Он указал на низкое качество статистической обработки результатов в клинических исследованиях последнего десятилетия и заметил, что наука должна исправлять собственные ошибки и следить, чтобы ошибочные данные не выходили в свет. В 2018 году он и его коллеги обратили внимание на применение методов нейровизуализации для изучения половых различий. Они посчитали пропорцию статей с сообщениями о различиях, сходствах и отсутствии различий^22. Ученые просмотрели 179 статей и в названиях только двух из них обнаружили четкое указание на отсутствие разницы. В итоге 88 % статей сообщали о значимых различиях того или иного рода. Как указал Иоаннидис, «коэффициент успеха» оказался неправдоподобно велик. Он и его сотрудники также изучили взаимосвязь между размером выборки (количество участников исследования) и числом областей мозга в каждом исследовании, где обнаружились половые различия. И такая взаимосвязь не могла не существовать: чем меньше исследование, тем меньше должно обнаруживаться зон мозга с повышенной активацией. Однако как ни старались ученые, они не смогли установить указанную корреляцию. Казалось, что небольшие исследования приносили больше «положительных» результатов, чем могло ожидаться. В этих исследованиях сообщалось о почти таком же количестве значимых зон мозга, как и в крупномасштабных исследованиях. Причины могли быть разными: исследователи хотели публиковать только те статьи, где сообщалось о различиях, или журналы соглашались печатать материалы со значимыми данными, или ученые вообще не сообщали об отрицательных результатах.

ЧЕМ БОЛЬШЕ МОЗГ, ТЕМ ДЛИННЕЕ (И, ВОЗМОЖНО, ПРОЧНЕЕ) НЕРВНЫЕ ПУТИ, КОТОРЫЕ ПЕРЕДАЮТ СИГНАЛ НА ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ РАССТОЯНИЯ.

Учитывая, насколько небольшими были половые различия (это полностью признают даже самые пылкие защитники биологической детерминистской позиции), «коэффициент успеха» таких исследований просто не может быть таким огромным. Оказалось, что убеждение в «жестко настроенных» половых различиях подкрепляется отчетами о «различиях мозга», подобными тем, которые изучала группа Иоаннидиса. Нас не может не беспокоить, что так много исследований основано на предубеждении^23. Доказательства, которые приходят из области нейробиологии, обладают мощным влиянием на окружающий мир, а он, в свою очередь, изменяет мозг. Кроме того, такие доказательства играют роль в сохранении стереотипов, формировании личности и других свойствах социального мозга, постоянно занятого поиском правил. Так мы получаем искаженное представление; хотя, возможно, иногда нам даже сообщают правду, но не всю правду, и тогда нас – и наш мозг тоже – просто вводят в заблуждение.

Пластичность, пластичность, пластичность – и постоянная проблема пола^24

Мы уже видели, как ранние изображения мозга подтверждали факт жесткой настройки его функций и структур. Это означало, что участник выполнял речевые упражнения, работал с картинками или решал логические задачи, а закономерности активации и изображения всегда были похожими (как бы вы их ни измеряли) и воспроизводимыми. Тогда, если вы собирались сравнивать мужчин и женщин (конечно, если ваши участники не имели неврологических отклонений и не принимали действующих на мозг препаратов, а их возраст был почти одинаковым), вам не нужно было знать о них ничего, кроме пола.

Вы также могли предположить, что все ваши участницы были типичными представительницами группы, на которую наклеивался ярлык «женщины», а мужчины – «типичными мужчинами». Если же, например, вы изучали речевые навыки у женщин, то ваша случайная выборка, собранная в один год (и часто среди молодых студенток или аспиранток), должна быть очень похожей на выборку, использованную на следующий год, когда вам захотелось повторить исследование. А потом вы могли бы объяснить любые обнаруженные различия между группами с точки зрения их «мужских» или «женских» свойств. Вы выбрали эти две группы на основании их «естественных» различий, и если они по-разному выполняли задание или их мозг выглядел по-разному, то только потому, что мужчины отличаются от женщин.

Открытие пластичности человеческого мозга, которая длится на протяжении всей жизни и зависит от опыта, означает, что в гендерных исследованиях мы должны обращать внимание не только на пол и возраст участников. Однако создается впечатление, что «прожектор пластичности» редко используется в дебатах о половых различиях мозга.

Теперь нам известно, что разный опыт, увлечение компьютерными играми и даже направленные ожидания могут менять мозг. Например, если вас интересуют различия в восприятии пространства, то вы должны выяснить, каким важным для этого опытом обладают ваши участники. Они много играют в видеоигры? Они занимаются спортом, развивающим навыки пространственного восприятия? Их работа связана с ориентированием в пространстве? Когда мы смотрим на гендерный мир, который окружает мозг, то понимаем, насколько вероятно, что мужчины и женщины будут в этом отличаться. Поэтому в исследованиях нужно учитывать подобные факторы при разработке процесса эксперимента, а также в обработке и интерпретации результатов. Нам нужно признать, что человеческий мозг всегда тесно связан с окружающим миром. Чтобы разобраться в работе мозга, нам нужно также изучить и этот мир.

Это особенно важно теперь, когда ученые могут обратиться к огромным базам данных по нейровизуализации. По всему миру ученые обмениваются полученными у себя в лабораториях сведениями. Их цель – собрать общую коллекцию данных о структурах и функциях мозга, к которой каждый ученый будет иметь доступ, чтобы проверить свои теории и допустимость их экстраполяции на большие группы людей за пределами лаборатории. Вместо десятков участников исследований мы можем рассматривать сотни и тысячи сканов головного мозга.

В одной из статей сообщалось об исследовании состояния покоя мозга у 1400 участников. (То есть измерения проводили в тот момент, когда участник просто лежал под сканером, не выполняя никакого задания.)25 Ученые измерили активность синаптических взаимодействий в этом состоянии и обнаружили, что возраст и пол являлись важнейшими отличительными характеристиками в разных видах сравнений. Статья, естественно, сопровождалась картинкой с розово-голубой колоколообразной кривой. На самом деле картинка показывала, насколько перекрывающимися были данные, полученные у мужчин и женщин, однако авторы не сообщили о величине эффекта. Хотя во входных анкетных данных имелись демографические сведения, например уровень образования или профессия, авторы не принимали их во внимание при проведении сравнения. Таким образом, эта статья кажется впечатляющим доказательством в пользу биологического детерминизма, основанном на гигантском наборе данных. Однако ключевые факторы, запускающие пластичность, в нем вообще не рассматривались. Возраст участников составлял от восемнадцати до шестидесяти лет, так что у них было немало времени в их гендерной жизни, чтобы приобрести опыт, повлиявший на мозг и поведение.

Если мы до сих пор задаем все те же вопросы с тем же мировоззрением, то ответы не обязательно будут лучше, даже если у нас теперь есть продвинутые технологии и большие массивы данных. Большее количество сравнений более крупных наборов данных не приблизит нас к пониманию мозга, если мы будем и дальше придерживаться бинарных биологических характеристик и игнорировать психологические, социальные и культурные факторы. Вряд ли среди 1400 участников исследования много жонглирующих водителей такси или канатоходцев-скрипачей, но я могу держать пари, что у них проявляется огромное разнообразие в образовании, профессиональной деятельности, занятиях спортом и других хобби.

Создается впечатление, что мозг не просто отражает мир, в котором существует. Появляются новые доказательства, что нам следует учитывать взаимное влияние гормонов и окружающего мира^26. Нам известно, что развитие мозга – это динамический процесс, и его изменения отражают взаимодействие с окружающей средой. Ясно, что колебания уровней гормонов также оказывают влияние на происходящее вокруг нас. Это уже и близко не похоже на характеристику в духе «биология правит» для гормонов вроде тестостерона. Теперь понятно, что уровни гормонов могут меняться в зависимости от степени и характера участия в жизни общества.

Удивительный пример показывает колебание уровней тестостерона у отцов. Оно зависит от того, сколько времени они проводят со своими детьми. А это, конечно, отражает ожидания, характерные для культурного кода народа. В Танзании провели исследование, где в одну группу входили отцы, которые активно заботились о своих детях. Уровни тестостерона у представителей этой группы были ниже, чем у тех, кто не занимался с детьми^27.

Этот «разумный» эффект тестостерона был искусно продемонстрирован специалистом в области социальной нейроэндокринологии Сари ван Андерс. Она пригласила три группы доверчивых мужчин и принесла им плачущую куклу^28. (Это одно из тех исследований, читая о которых я радуюсь, что оказалась по другую сторону зеркала в лаборатории экспериментальной психологии или комнаты для допросов.) Одна группа мужчин должна была слушать плач ребенка, но не могла вмешиваться, другой было позволено брать в руки куклу (которая, однако, была запрограммирована на плач вне зависимости от того, что вы с ней делали, я знаю человеческих младенцев с точно такой же программой). Счастливчики из третьей группы получили куклу, которая «реагировала» на действия, которые обычно совершают родители: кормление, смена подгузника, поглаживание по спинке. У участников измеряли уровни тестостерона в слюне до эксперимента с куклой и после. В той группе, участники которой успешно «успокаивали» куклу, уровень тестостерона снижался. У тех, кто «только слушал», уровень тестостерона значительно вырос. А те участники, которые безуспешно качали куклу, сохранили уровни тестостерона на прежнем уровне. Ван Андерс предположила, что, поскольку стимул был одинаковым для всех групп, вариации уровней тестостерона отражали социальный контекст и возможность (или невозможность) действия «для решения проблемы». Таким образом, не только наш мозг пластичен, но и уровни гормонов не зафиксированы в той мере, в какой представлялось раньше.

Есть ли еще какие-то переменчивые аспекты человеческого организма, которые раньше считали фиксированными? Оказывается, что даже личность может со временем меняться. Для оценки этого применяют опросники, измеряющие «социальную желательность», ответы на которые, естественно, представляют вас в позитивном свете. Даже учитывая это, характеристики «большой пятерки» (откровенность, добросовестность, общительность, доброжелательность и эмоциональность) считались стабильными. Мыслитель девятнадцатого столетия Уильям Джеймс, которого называют «отцом американской психологии», даже говорил о личности как о «приклеенной, как пластырь» после примерно тридцатилетнего возраста^29.

МОЗГ ПОСТОЯННО МЕНЯЕТСЯ. РАЗНЫЙ ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ, УВЛЕЧЕНИЕ КОМПЬЮТЕРНЫМИ ИГРАМИ И ДАЖЕ НАПРАВЛЕННЫЕ ОЖИДАНИЯ – ВСЕ ЭТО МЕНЯЕТ МОЗГ.

Это отлично соответствует модели, согласно которой характеристики личности (конечно, у взрослых) отражают биологические (фиксированные) качества. Однако недавно провели метаанализ, объединивший данные четырнадцати долгосрочных исследований. Измерения проводились в четырех различных ситуациях, и в них участвовало почти 50 тысяч человек. Оказалось, что «пластырь» нашей личности осыпается, как штукатурка^30. Во всех исследованиях все черты, кроме доброжелательности, значительно упрощались со временем (причем с одновременным увеличением капризности, по данным одних ученых, и обаяния, по данным других). В качестве объяснения приводился эффект прагматичности: в молодости вы подаете себя как «максимально» добросовестного и общительного, но с возрастом успокаиваетесь – на самом деле это очень мило называется «эффектом сладкой жизни». Также существуют веские доказательства, что не все меняются с одинаковой скоростью или в одном направлении.

Но в общем создается впечатление, что наша личность, наш «направленный вовне» профиль не является фиксированным на всю жизнь, он может серьезно меняться. Конечно, это может отражать разницу способов измерения качеств, но в то же время и свидетельствовать о желании представить себя людям с хорошей стороны. И это тесно переплетается с социальными факторами: «кто спрашивает», «почему спрашивает» или даже «когда спрашивает». Таким образом, у нас есть пластичная, гибкая личность и пластичная, гибкая биология.

Различия сокращаются?

Определение характеристик личности было только одним из вкладов психологии в спор о половых/гендерных различиях, рассмотренный нами в Главе 3. Другим была подробная каталогизация тех когнитивных навыков, которые вроде как достоверно отличали женщин от мужчин. Выдержал ли этот список проверку временем, или нам нужно его пересмотреть?

Психологические исследования половых различий поведения навлекли на себя немало критики: от резких и пренебрежительных высказываний Хелен Томпсон Вулли о психологии двадцатого века до аналитически-скрупулезного изучения Корделией Файн недопонятых и искаженных исследований в двадцать первом веке. Ни Вулли, ни Файн не имели принципиальных возражений против проведения исследований вообще, но возражали против того, как они проводились. Они обе отметили, что для этой области знаний была характерна типично плохая научная практика, которая не могла не поставить под сомнение многие сделанные выводы.

Что же касается когнитивных навыков, то, как мы видели в Главе 3, Элеанор Маккоби и Кэрол Жаклин в 1970-х годах провели аккуратную работу по приведению данных в порядок. Они оставили достоверные характеристики, которые могли бы отличаться у мужчин и женщин: это речевые, зрительно-пространственные, математические способности и агрессия. На этой стадии немного внимания уделяется другим важным факторам, кроме биологического пола, – считается, что как только вы засунули участника в коробку с надписью «мужчина» или «женщина», то все остальное неважно (ну, разве только возраст).

По мере того как стала ясна необходимость рассмотрения других биологических переменных, ситуация стала меняться. Существует даже возможность отследить, как менялось мышление, сравнив предисловия к четырем изданиям превосходной книги Дайаны Халперн «Половые различия в когнитивных способностях», которые вышли между 1987 и 2012 годами^31. Халперн отметила возрастающий поток данных, в том числе доказательство изменяющих мозг событий окружающего мира и приобретение этой исследовательской областью политической окраски. Халперн также возглавляет группу психологов, которые после знаменитой речи Ларри Саммерса выпустили авторитетное резюме о современном состоянии дел в исследованиях половых различий, которые наблюдаются в науках и математике^32. С позиции этого обзора исследований она отметила одну особенность: в разных культурах различия уменьшались, исчезали или даже были обратными. С такими доказательствами становится все труднее придерживаться позиции, что половые различия обусловлены только биологией, генетикой, гормонами или всем сразу.

В 2005 году Джанет Хайд, профессор психологии и женских исследований, последовательница Хелен Томпсон Вулли в Висконсинском университете, изучила сорок шесть метаанализов статей вместе с результатами работ на тему личности и общества, авторы которых измеряли «психологическое благополучие» на основании показателей «самоуважения» и «удовлетворения жизнью»33. Как вы уже знаете, каждый метаанализ представляет собой обзор десятков или сотен статей, потому что «психология половых различий» – продуктивная индустрия.

Хайд пришла к поразительному выводу. Оказывается, в противоположность современной «модели различий», подчеркивающей почти диморфное разграничение на мужчин и женщин, данные указывают на то, что представители двух полов похожи почти по всем психологическим параметрам. Из 124 величин эффекта работ, которые вошли в метаанализ, 78 % процентов были меньше или равны нулю. Это относилось даже к давним фаворитам в этой области: математическим способностям (+0,16) и стремлению помогать людям (+0,13). Очень малое количество величин эффекта имело большое значение (больше 0,6).

Не забывайте о том, что многие исследования половых различий должны оправдывать ситуацию, в которой мужчины занимают положение силы и влияния (а женщины нет). Тогда понятно, почему характеристики, в которых наиболее заметны различия между мужчинами и женщинами, не встречаются в описаниях должностей для будущих флагманов индустрии. Эти характеристики включают мастурбацию (это «социальная и личностная переменная» с величиной эффекта +0,96), скорость броска мяча (+2,18), а также его дальность (+1,98).

Если вы думаете, что обзор 46 метаанализов был самым внушительным ответом психологии на этот вопрос, то это не так. Всего через десять лет Этан Зелл и его коллеги сложили вместе 106 метаанализов и провели оценку величин эффекта на еще более высоком уровне. (Этот метод называется метасинтез)34. На самом деле целью их работы было исследование гипотезы Хайд о сходстве полов. По их расчетам, в метасинтез вошли данные 10 тысяч отдельных работ и более двенадцати миллионов участников – впечатляющий и подробный отчет.

И что же нашли эти ученые? Общая величина эффекта по всем включенным характеристикам составила +0,21. Иными словами, в 85 % случаев различия между мужчинами и женщинами были либо небольшими, либо очень маленькими. Самое большое различие, которое они нашли для качеств мужчин и женщин, имело величину эффекта +0,73 – не особенно много, даже учитывая природу этой характеристики. В заключение ученые сказали, что их метасинтез предлагает «интригующую» поддержку гипотезе гендерного сходства.

Эти два примера показывают, что при ближайшем рассмотрении прекрасно организованных и крупномасштабных исследований создается впечатление, что из списка различий исчезает один пункт за другим. Где эти достоверные различия в математических способностях, о которых говорили Маккоби и Жаклин? Их нет. А явное превосходство женщин в речевых навыках? Исчезающе малое различие по многим параметрам: количество слов в словарном запасе, понимание текста и написание сочинений. Потенциальным кандидатом на различия может быть беглость речи, но величина эффекта здесь только –0,33 – не особенно показательная переменная. Справедливости ради, надо сказать, что способности к мысленному вращению превысили средний показатель, но ненамного, величина эффекта здесь 0,57. Хотя, как мы знаем, эта способность может меняться в зависимости от вида теста и предварительных тренировок.

ИССЛЕДОВАНИЕ ДЖАНЕТ ХАЙД ПОКАЗЫВАЕТ, ЧТО ПРАКТИЧЕСКИ ПО ВСЕМ ПСИХОЛОГИЧЕСКИМ ПАРАМЕТРАМ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ БОЛЬШЕ ПОХОЖИ, ЧЕМ ОТЛИЧАЮТСЯ.

Мне кажется, самое время радикально пересмотреть «надежный» показатель отличия мужчины от женщины, который поддерживается только за счет системы убеждений столетней давности или исследований ведущих университетов.

Могли ли мы на самом деле все это время ошибаться в отношении пола?

Глава 14

Марс, Венера или Земля?

Неужели мы все время ошибались в отношении пола?

Пол и гендер: чем больше мы изучаем эти характеристики, тем очевиднее, что они существуют в виде спектра.

Аманда Монтаньес^1

Как мы увидели, на протяжении столетий люди вели активную охоту за различиями мозга мужчин и женщин. Они привлекали все возможные средства, которые были у науки. Вопрос о различиях самих мужчин и женщин – стар, как мир. Женщины, со всей их эмпатией, развитыми эмоциями и речью (и удивительной способностью запоминать дни рождения), кажутся принадлежащими к другому племени, отличному от племени мужчин – систематизаторов, которые рационально мыслят и отлично ориентируются в пространстве.

До сих пор мы говорили о том, что есть две отдельные группы людей, которые думают, ведут себя и достигают успеха в жизни по-разному. Откуда же происходят их различия? Мы рассматривали древние аргументы о «сущности» мужчин и женщин, а также о биологических, врожденных, фиксированных, жестко настроенных процессах, которые определяют эти адаптивные, эволюционно обусловленные различия. Мы узнали о более современных заявлениях, которые связывают половые различия с общественным устройством: мужчины и женщины учатся быть разными, их с рождения формируют разные гендерные позиции, ожидания и возможности для определения ролей, предоставляемые их окружением. Мы также размышляли о самых последних представлениях, которые признают запутанную натуру взаимоотношений между мозгом и культурой, в которой он функционирует. Где мозг в равной степени является продуктом общества и генома.

Однако, что бы ни было причиной, основное предположение гласит: существуют различия, и их нужно объяснить. Наполняем ли мы пустые черепа картечью, отслеживаем ли путь радиоактивных изотопов в коридорах мозга или даже измеряем эмпатию и пространственное восприятие, мы везде ищем различия. По отдельности и вместе, на протяжении столетий психологи и нейробиологи пытаются ответить на вопрос: что делает мужчин и женщин различными? Ученые ищут ответы, сообщают результаты широкой общественности, а потом все вместе с энтузиазмом защищают их или жестко критикуют.

Но в двадцать первом столетии психологи и нейробиологи начали задавать вопросы к вопросам. Как именно различаются мужчины и женщины – не только на уровне поведения, но и на фундаментальном уровне, на уровне мозга? Или мы тратим время и усилия на изучение двух отдельных групп, которые на самом деле не отличаются друг от друга? Может быть, этих групп вообще не существует?

Переопределение пола

Как писала Дафна Джоэль, мы всегда предполагали, что сортировка людей на женщин и мужчин основана на модели трех Г, которую мы подробно рассматривали в Главе 8, и что человеческие существа могут классифицироваться по двум отдельным категориям, в соответствии с их генетическим, гонадным и генитальным оснащением^2. У индивидуума ХХ будут яичники и влагалище, у ХY – тестикулы и пенис. Исключением из правил станут особи, родившиеся с гениталиями промежуточного типа, или те, у кого впоследствии разовьются дополнительные половые признаки вдобавок к назначенному природой гендеру. Такие люди страдают от гермафродитизма, или расстройств полового развития, и им требуется медицинское лечение, возможно даже хирургическое вмешательство, в очень раннем возрасте^3.

В 2015 году в журнале «Нэйчер» вышла статья научной журналистки Клэр Эйнсворт, которая заявила, что «пол может быть более запутанным понятием, чем кажется на первый взгляд»4. Эйнсворт привела в пример несколько историй о людях, обладавших смешанным набором хромосом (одни клетки были типа ХХ, другие ХY). С появлением методик секвенирования ДНК и развитием клеточной биологии оказалось, что это отнюдь не редкость. Доказательство того, что экспрессия генов, определяющих гонады, может продолжаться и после рождения, подорвало саму концепцию жесткой настройки половых различий. Возможно, здесь следует дать более широкое определение типов полового развития, включая изменчивость в выработке спермы, различия уровней гормонов или даже тонкие анатомические отличия в строении пениса? Может быть, проявления биологического пола представляют собой спектр, включающий незначительные и умеренные вариации, и это не «бинарное деление», которое господствовало до сих пор. Новый подход, следовательно, мог бы включать, а не исключать расстройства полового развития и больше не считать их выходящими за рамки правил^5.

Однако, как считает другая журналистка, Ванесса Хегги из «Гардиан», это не такая уж новость^6. В 1993 году Энн Фаусто-Стерлинг в статье под названием «Пять полов» уже подтвердила (и это ясно из названия), что нам нужно по крайней мере пять категорий полов, чтобы охватить все случаи интерсексов^7. Фаусто-Стерлинг писала, что разделение на половые группы должно включать мужчин с тестикулами и некоторыми женскими характеристиками, женщин с яичниками и некоторыми мужскими характеристиками, а также «истинных» гермафродитов с одним яичником и одним тестикулом. Наблюдения ученого имели политический подтекст, она считала, что общество должно отойти от «предположения, что в культуре, где принято разделение по полу, люди могут реализовать свой потенциал и жить счастливой и успешной жизнью, только если они уверены, что принадлежат к одному из двух признанных полов».

Когда Фаусто-Стерлинг пересмотрела эти идеи в 2000 году, она отметила, что, хотя в то время они считались спорными, в последние несколько лет представление об интерсексах изменилось. Теперь медицинские работники относились гораздо осторожнее к явно аномальному половому развитию^8. Появилось даже предположение, что пол не определяется гениталиями и, определенно, следует признать существование более чем двух категорий (как бы их ни характеризовали).

Итак, в нашей цепи доказательств возникла проблема, причем на самом фундаментальном уровне. Можно ли достоверно поместить человеческое существо в одну из двух категорий, мужскую и женскую, членство в которой определяется генами, гонадами и гениталиями, а различия в этом четко определены и опознаваемы? Может показаться, что генотип бывает гетерогенным и изменчивым и возможно отклонить формирующийся генотип от его изначального предназначения. Профессор нейробиологии Арт Арнольд показал, что вы можете отделить влияние хромосом от гонад и что они могут изменяться независимо, с различными эффектами в отношении физических характеристик и поведения^9. Уровни гормонов могут колебаться в широких пределах, как внутри, так и между группами, даже в зависимости от различных условий и стилей жизни. Гениталии, даже такие опознаваемые, как половые губы и пенис, могут иметь поразительно разные формы. Это было прекрасно проиллюстрировано в статье журнала «Сайентифик Американ», посвященной сложности определения пола. Прочитав статью, вы удивитесь, что мы вообще пришли к конечному продукту, который хоть и с трудом, но можно классифицировать только по двум категориям^10.

А что насчет мозга?

Вторая серия спора заключается в следующем: если мужчины и женщины могут отличаться анатомически, то же самое относится и к мозгу. Будь то размер, структура и функции, может быть, мы найдем характеристики, которые бы отличили мозг мужчины от мозга женщины? Как мы видели, поиск таких различий превратился в целый крестовый поход, начиная от подсчета шишек на черепе до измерения кровотока в мозге, и это определенно не был равномерный поиск. Еще в 1966 году одна область мозга была определена как значимая для понимания половых различий – гипоталамус^11. С тех пор многое изменилось. За последние десять лет ученые провели методом визуализации более 300 исследований, посвященных половым или гендерным различиям человеческого мозга, и получили сотни сообщений о половых различиях в десятках характеристик мозга.

Как мы видели в Главе 4, хотя методики изучения мозга теперь намного сложнее шишек и дроби, многие из аргументов сохранились в неприкосновенности. Чтобы установить различия, нужно прийти к соглашению насчет того, как измерять различные структуры, а этого соглашения до сих пор нет. Например, существует необходимость корректировок размеров, без которых нельзя сравнивать мозг мужчины с мозгом женщины. Однако все еще продолжаются споры о том, на чем основывать эти коррекции. Следует брать общий объем мозга или его внутричерепной объем? А может, высоту, вес или размер головы? Все вместе или что-то отдельно? Известно, что существует длинный список тех областей мозга, где найдены «значимые» половые различия. В том числе считается, что две важные части мозга, миндалина и гиппокамп, крупнее у мужчин. Доказательство этому было получено в 2014 году благодаря метаанализу более 150 исследований^12.

В мире визуализации мозга усовершенствования техники идут одно за другим. Теперь все более точные методы позволяют нам пересмотреть различия мозга, в которых мы были так уверены. Вчерашний кандидат, который считался важным для понимания половых различий, гиппокамп, следует изучить заново. Спустя всего четыре года после того обзора новые исследования поставили под сомнение некоторые его выводы. Группа Лиз Элиот из Медицинской школы Чикаго имени Розалинд Франклин провела метаанализ данных по строению миндалины и гиппокампа в 2016 и 2017 годах^13. И в том и в другом случае ученые обнаружили, что изначальные заявления о более крупном размере у мужчин являются необоснованными и что различия заметно сокращаются или вообще исчезают, если измерения скорректировать в соответствии с внутричерепным объемом мозга.

Становится очевидным, что структуры внутри мозга аккуратно масштабированы в зависимости от его размера. Вероятно, это нужно для того, чтобы оптимизировать метаболические потребности или межклеточные коммуникации. Это значит, что ни один отчет о половых различиях структур мозга, в котором не было сделано поправки на объем, не дает нам достоверной картины.

Вместо того чтобы говорить о размере структур, для понимания связи мозга и поведения гораздо интереснее рассматривать закономерности синаптических коммуникаций. В Главе 4 мы рассматривали исследование Рубена и Ракель Гур, которые одними из первых измерили синаптические связи различных структур и которые заявили об открытии более выраженной синаптической сети в пределах одного полушария у мужчин и между полушариями у женщин^14. Однако, как мы обсуждали во время нашего путешествия по дебрям нейрочуши и нейросексизма, с этим исследованием возникли проблемы, особенно по той причине, что авторы (или авторы их пресс-релиза) чрезмерно подчеркивали значимость своих результатов, хотя это не совсем точно отражало степень различий. Кроме того, стало ясно, что здесь применяются те же критерии («размер имеет значение»), что и данные из лаборатории Лутца Янке в Цюрихе, которые свидетельствовали, что чем больше мозг, тем мощнее связи внутри полушарий. Что важно – это свидетельство не зависело от пола (хотя, конечно, большинство больших мозгов принадлежало мужчинам)15. Когда мозг растет в размере, расстояния между важнейшими узлами обработки данных увеличиваются, поэтому требуется механизм, который бы гарантировал ту же скорость обработки. Чем больше страна, тем лучше должны быть дороги.

Другой ключевой момент, который нужно принять во внимание – это пластичность мозга. Как мы видели, жизненный опыт и отношение к жизни могут формировать мозг, поэтому попытки измерить структуры мозга без учета их изменений могут иметь ограниченное значение. Надо сказать, исследователи, обнаружившие различия в размере миндалины и гиппокампа у мужчин и женщин, это признали. Ученые отметили, что эти структуры меняются под влиянием опыта и стиля жизни. Нам нужно знать, какую жизнь вел этот мозг: может быть, его владелец много учился, овладел разными профессиями и получил жизненный опыт, вытекающий из его социально-экономического положения.

Вы спросите: может, после всех этих усилий по каталогизированию различий мозга стоит остановиться? Чтобы изменить ситуацию, Дафна Джоэль и Маргарет Маккарти предложили улучшить схему интерпретации половых различий^16. Они добавили еще четыре критерия для оценки любых найденных вариаций. Во-первых, сохраняется ли различие на протяжении всей жизни человека: мы говорим о постоянно присутствующем признаке или о таком, который появляется и исчезает вместе с изменением уровней гормонов или наблюдается в детстве, но пропадает в подростковом возрасте? Во-вторых, насколько различие зависит от контекста: обнаруживается оно только в определенных обстоятельствах, определенной культуре, или это универсальный признак? В-третьих, действительно ли это непересекающееся различие, или границы размыты и пол нельзя однозначно делить только на мужской и женский? И, наконец, можно ли прямо отнести это различие на счет биологического пола (через хромосомы или гормоны), или оно проявляется из-за влияния социальных ожиданий и культурных норм и эти ожидания и нормы варьируются в зависимости от того, мужчина вы или женщина? Таким образом, нам нужно не просто определить различие, но и выяснить, к какому типу оно относится.

ВЕРОЯТНО, НАМ НУЖНО БОЛЬШЕ КАТЕГОРИЙ ПОЛОВ, ЧЕМ ПРОСТОЕ ДЕЛЕНИЕ НА ДВА.

Эта схема позволит нам получить более точный ответ на старый как мир вопрос: «Какие половые различия существуют в мозге?» И, может быть, теперь никто не удивится, когда вы начнете отвечать: «Что ж, это зависит от того, что вы считаете различием…» В любом случае, стоит ли нам вообще искать эти различия?

Мозаичный мозг

Когда мы ищем половые различия в мозге, то исходим из предположения, что мозг женщины отличается от мозга мужчины. Детективы из телесериала, кажется, умеют устанавливать принадлежность обнаруженных частей тела; так, может быть, существует какой-то надежный набор тестов, который поможет определить: это – мозг женщины, а то – мозг мужчины?

В 2015 году группа ученых под руководством Дафны Джоэль из Университета Тель-Авива сообщила о результатах длительного и подробного исследования более 1400 сканов головного мозга, полученных из четырех разных лабораторий^17. Ученые определили объем серого вещества в 116 областях каждого мозга. На основании всех сканов они выявили 10 зон из этих 116, в которых обнаруживались наибольшие различия между мозгом мужчин и женщин. Затем эти признаки, как вы догадываетесь, выделили голубым и розовым. Те характеристики, которые были крупнее у мужчин, назвали «относящимися к мужской части спектра», а те, которые оказались крупнее у женщин, – к «женской». Когда ученые сопоставили цветные картинки с другим массивом данных, объединявшим сканы мозга 169 женщин и 112 мужчин, стало ясно, что каждый мозг представляет собой мозаику признаков, относящихся к обоим концам спектра, а какое-то количество сканов мозга можно отнести к промежуточному типу. Менее 6 % образцов можно было отнести к «чисто» женскому или мужскому. То есть только 6 % из 116 признаков относятся к соответствующему концу спектра. Все остальное было смесью, каждый мозг представлял богатую коллекцию «мужских» и «женских» признаков. Такое же распределение розового и голубого было обнаружено и в других массивах данных, подобные результаты характеризовали нервные пути. В заключение ученые отметили, что нам не следует «говорить о мозге, который попадает в одну из двух категорий и является типичным для мужчины или женщины. Нужно признать вариабельность мозаики человеческого мозга».

Эта статья серьезно повлияла на исследования половых различий. В ней была представлена картина вариабельности представлений о мозге мужчин и женщин и утверждалось, что почти не существует внутренне непротиворечивых признаков разделения на группы в соответствии с полом, поэтому следует отказаться от представления о мозге как о мужском или женском. Хотя в целом было достигнуто общее согласие в отношении изменчивости всех признаков (и никакие способы визуализации мозга не могли бы доказать обратное), ученые высказали опасение, что примененный метод повлиял на результат и не дал найти четкие категории. Например, другие ученые применили похожий метод к исследованию непохожих мордочек обезьян разных видов и сообщили, что не смогли их различить^18. То есть причина, по которой Джоэль и ее коллеги не смогли разложить сканы мозга на две аккуратные стопки, зависела не от данных, а от метода сортировки. Еще одна группа ученых применила метод автоматического распознавания образов и обнаружила, что это позволяет безошибочно определить «половую категорию» мозга с точностью от 65 до 90 % случаев. Джоэль защищала свой метод и подчеркнула, что диапазон изменчивости в наборах сканов мозга (которые были не такими наглядными, как мордочки мартышек) был настолько обширным, что на уровне индивидуума было невозможно достоверно предсказать «профиль мозга» только лишь на основании его пола. Поэтому нет, вы не можете взять мозг, отметить галочками список из 116 пунктов и сказать, кому этот мозг принадлежит, – мужчине или женщине.

Джоэль также отметила, что биологическая мозаика тесно связана с пластичностью. Например, как было показано, предположительно типичные женские или мужские характеристики определенных нервных клеток могут меняться в зависимости от внешнего стресса и становиться более похожими на мужские или женские^19. Поэтому различные закономерности мозаики мозга могут с тем же успехом отражать различный жизненный опыт, который приобрели «владельцы».

В этом и заключается следствие всей истории о половых различиях.

Кажется, что становится все труднее увязать собранные доказательства с точным бинарным делением на мужское и женское. Поэтому появляются целых четыре причины отказаться от упрощенного деления на мужской и женский мозг. Десятилетия поиска с использованием сложной техники визуализации до сих пор не привели даже к подобию консенсуса в отношении отличий мужского мозга от женского. До сих пор очень сложно определить, какие структурные различия в мозге могут быть связаны с тем поведением, которое вы хотите изучить. Пластичность подразумевает, что при любых измерениях структуры и функций мозга следует принимать во внимание целый диапазон психологических и культурных факторов. Это значит, что любые закономерности активности мозга, которые мы изучаем, можно считать «моментальным снимком», отражающим его профиль только в этот момент времени. Полученные Джоэль данные привлекли внимание к изменчивости человеческого мозга на уровне фундаментальных структур в такой степени, что определение их как «мужских» или «женских» является самым большим мифом из всех существующих^20.

Неконтролируемые гормоны?

А что же насчет гормонов, этих химических посланников, которые контролируют почти все функции нашего организма и которые люди так долго считали ответственными за различия между мужчинами и женщинами? Действительно, и мы видели это в Главе 3, две группы гормонов, андрогены и эстрогены, называют «половыми» гормонами. Наиболее известный андроген, тестостерон, относится к мужским гормонам, а эстрадиол – к женским, несмотря на то что оба обязательно присутствуют и у мужчин, и у женщин. В недавно опубликованном обзоре отметили, что у мужчин и женщин не отличаются средние уровни эстрадиола и прогестерона, «женских» гормонов^21. Таким образом, как и в случае с мозгом, то, что выглядит как четкое бинарное деление признаков на мужские и женские, при ближайшем рассмотрении таковым не является.

Здесь тоже важен вопрос пластичности. Всегда казалось, что гормоны управляют поведением (или «вмешиваются в действия», как мы узнали в Главе 2, это и означает сам термин). Иными словами, гормоны считались причиной всех проявлений поведения. Но последние исследования, посвященные влиянию социальных условий на уровень гормонов, показали, что нам стоит пересмотреть их роль и признать, что гормоны так же тесно связаны с окружающим миром, как и человеческий мозг^22. В предыдущей главе мы увидели, как уровень тестостерона у мужчин колеблется в ситуациях, когда они могут «успокоить» плачущую куклу или нет (причем в первом случае уровень тестостерона существенно снижается). То же самое происходит в жизни: уровень тестостерона меняется в зависимости от отцовской «практики».

Мы уже отметили, насколько сильно общество и его ожидания могут изменять мозг. Очевидно, что тот же эффект наблюдается и в отношении гормонов. Специалисты в области социальной эндокринологии обнаружили, что «андрогены и эстрогены не являются отдельными наборами половых гормонов – по одному набору для мужчин и женщин, – но, наоборот, они обнаруживаются у всех людей… Более того, уровни этих гормонов не фиксированы, а динамичны и подвержены влиянию гендерного социального опыта»23.

Но мы должны вернуться к истокам, к ранее существовавшему положению, или status quo ante: мужчины и женщины обладают столь различными навыками, характерами, личными качествами, склонностями и интересами, что их можно принять за представителей разных видов или даже обитателей разных планет. Тогда предметом научного поиска становится ответ на вопрос: «Что делает мужчин и женщин разными?» Мы чешем в затылке, поскольку ответы сбивают с толку. Не стоит ли нам переформулировать вопрос, как мы это сделали в отношении мозга и гормонов?

Черно-белое или оттенки серого: сокращение различий и исчезновение дихотомии

Список половых/гендерных различий, который составили психологи, добавив туда когнитивные характеристики вроде речи, пространственных навыков, сопереживания или систематизации, с давних времен считается критерием деления по гендерам. Однако, как мы видели в Главе 13, заявления теперь стали подвергать сомнению. Мета-анализы, проведенные в 2005 году группой Джанет Хайд, а в 2014 году Этаном Зеллом^24, и привлекшие миллионы участников, показали, что мужчины и женщины имеют больше сходств, чем различий, причем различия со временем исчезают.

А теперь давайте сделаем еще один шаг прочь от прежних убеждений в происхождении мужчин и женщин с разных планет. Даже гипотеза гендерного сходства основана на предположении, в какой степени на самом деле разнятся или сходятся две категории мужского и женского пола. Но допустим, что мы совершаем фундаментальную ошибку, помещая эти категории на первое место. Тогда в отношении всех когнитивных навыков, личных качеств или поведения в обществе, которые мы с таким энтузиазмом подвергаем метаанализу, мужчины и женщины не попадают в две созданные нами группы на основании различных (хотя и более сложных, чем считалось ранее) анатомических признаков.

Это прекрасно иллюстрируют две статьи с характерными заголовками, как раз в духе этого предположения: «Мужчины и женщины с Земли: изучение скрытой структуры гендера», опубликованная в 2013 году,25 и «Черно-белые или оттенки серого: являются гендерные различия четкими или размытыми?», вышедшая в 2014 году^26. Эти статьи написали Гарри Райс из Университета Рочестера в Нью-Йорке и Бобби Каротерс из Вашингтонского университета в Сент-Луисе. Обе статьи обращались к самой сути вопроса о «различиях». Авторы пишут, что сравнение двух групп построено на предположении об их существовании. Если вы собираетесь поместить людей (и вообще что угодно) в две отдельные группы, то вы должны знать основные правила для «группирующей переменной», на основании которой вы принимаете решение, кто или что какому типу принадлежит (иными словами, вы устанавливаете «таксон»). Чтобы категория, или таксон, были значимыми, их представители должны обладать набором похожих распознаваемых характеристик (так называемая «внутренняя согласованность»). Эти характеристики составляют в сумме категорию, которая четко отличается от других. Это означает, что вам известен ярлык для каждой из групп (пока назовем ее ящиком). Этот самый ярлык указывает на то, что хранится в ящике. Конечно, именно это и свойственно стереотипам – наклеивать ярлыки, под которые, как предполагается, попадает все на свете.

Каротерс и Райс проанализировали результаты измерений 122 показателей, которые, предположительно, отличали мужчин от женщин. Это были, в том числе, показатели «мужественности» и «женственности», тесты на эмпатию, страх перед успехом, интерес к науке, а также личные качества из «Большой пятерки», например, эмоциональность. Ученые обработали полученные данные тремя разными методами анализа, разработанными так, чтобы определить, попадал ли результат измерений в таксономическую (то есть отдельную) группу или был размытым (измерялся по отдельной шкале). Почти для всех сравнений оказалось, что данные лучше всего соответствуют одной категории. Жаль, что Джеймс Дамор, автор того отчета из «Гугл», не видел эту статью!

ПОСЛЕДНИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ПОКАЗЫВАЮТ, ЧТО ГОРМОНЫ НЕ ВСЕГДА ЦЕЛИКОМ ОТВЕЧАЮТ ЗА ПОВЕДЕНИЕ. ОНИ ТАК ЖЕ ТЕСНО СВЯЗАНЫ С ОКРУЖАЮЩИМ МИРОМ, КАК И МОЗГ.

Чтобы убедиться, что это не было связано с методами анализа и что данные попадают в одну из отдельных групп, авторы выпустили еще одну статью. В ней они описали только те данные, которые укладывались в ту или иную группу, например физические параметры и спортивные достижения. Таким образом, авторам удалось надежно рассортировать занятия по соответствующим группам, с которыми связаны половые стереотипы: например, любовь к боксу или теплой ванне, просмотр порно или болтовня по телефону. (Вы легко догадаетесь, какое занятие какому полу соответствовало.) Итак, с самого начала нашей охоты за половыми различиями мозга было понятно, что все эти четкие отличия поведения, склонностей, характеров мужчин и женщин требуют радикального пересмотра.

В дополнение к этому, Дафна Джоэль и ее группа применили «мозаичный» подход к психологическим переменным^27. Они собрали данные из двух больших массивов, находящихся в открытом доступе, и добавили результаты исследований Каротерса и Райса, которые подчеркивали наибольшие половые различия. Из каждого массива Джоэль выбрала показатели с самыми очевидными половыми различиями, например «волнение из-за лишнего веса», «страсть к азартным играм», «уборка дома», «любовь к конструкторам», «умение общаться со своей матерью» или «увлечение порнофильмами». Ученые рассмотрели распределение каждой такой характеристики, явно специфической, для каждого участника. Сколько человек обладало «соответствующим» набором явно мужских и явно женских характеристик? Если вас волнует собственный вес, то вы, наверное, еще и смотрите ток-шоу, убирая дом? Ну а страсть к азартным играм, конечно, сочетается у вас с любовью к боксу и конструированию? Ответ, разумеется, «нет». Ученые изучили данные 3160 женщин и 2533 мужчин, и только 1 % из них были любителями бокса и порно или теплых ванн и диет для похудения. Остальные 99 % участников были скорее закоренелыми игроками, обожающими болтать по телефону.

Итак, по аналогии с головным мозгом, не существует такой вещи, как типично женское или типично мужское поведение: профиль каждой личности представляет собой мозаику из различных характеристик, склонностей и способностей. Попытки распределить людей по ящикам с архаичными ярлыками не имеют ничего общего с пониманием истинной сущности человеческой изменчивости.

Чем больше мы говорим о самых разных характеристиках мужчин и женщин: биологических, свойствах мозга, особенностях поведения и личных качествах, – тем менее вероятно, что эти характеристики свойственны двум отдельным группам людей. Это имеет смысл только для всех наших закоренелых стереотипов и самых разных практик дискриминации, основанных, сознательно или бессознательно, на этих стереотипах.

Уходим от бинарности: значение для гендерной идентичности

Естественно, что возможный отказ от простой дихотомии мужского и женского ведет к пересмотру всей концепции гендерной идентичности. Как мы видели, в начале споров о половых различиях предполагалось, что существует неизменная, однонаправленная связь между вашим биологическим полом (генами, гениталиями и гонадами, с которыми вы появились на свет) и полом социальным (самоидентификацией, ролью, которую играют в обществе «люди, подобные вам»). Это якобы доказано на основании неопровержимых доказательств половых различий мозга, которые ведут к половым различиям в склонностях, способностях и качествах личности, что, в свою очередь, объясняет половые различия в успехе, статусе и влиятельных должностях.

Но если начать разматывать клубок старых убеждений, то уверенность в них ослабевает. Это касается представления о назначении пола при рождении и убеждения в том, что этот пол как-то связан с вашей самоидентификацией. Таким образом, пересмотр пола в двадцать первом столетии важен не только для понимания мозга и поведения. Мы чувствуем себя мужчинами или женщинами просто потому, что у нас мужской или женский мозг? Если не существует такой вещи, как мужской или женский мозг, то откуда берется наша гендерная идентичность?

Как всегда, нам нужно быть осторожнее с определениями. Гендерная идентичность относится к восприятию себя как мужчины или женщины, к тому, определяете вы себя как мужчину или женщину. Как вы опишете себя, если вас остановят на улице и попросят заполнить анкету? Это не то же самое, что гендерные предпочтения или половая ориентация, которые обычно относятся к выбору сексуального партнера. Эти категории могут совпадать, но меняются они независимо друг от друга.

Известно, что дети – маленькие гендерные детективы, и они начинают поиск очень рано, примерно в три года. Уже тогда дети устанавливают, какой гендер они в себе ощущают. Это определяет, как они должны вести себя, как одеваться и с какими игрушками играть. А этот гендер, почти без вариантов, связан с восприятием детьми анатомических различий – у мальчиков есть пенис, у девочек его нет. На основании этого они приписывают разный пол тем, с кем общаются, устанавливают основные правила, связанные с каждым полом, и все это благодаря таким «уликам», как длина волос или имя^28. Горе отступникам – дети самые непреклонные гендерные полицейские!

Все это начинается в раннем возрасте. Раз так, то есть мнение, что причиной гендерной идентичности является выражение врожденных биологических факторов. Точно так же, как наш генетический и гормональный пол считается причиной половых различий мозга и поведения, есть мнение, что биологические процессы лежат в основе формирования гендерной идентичности^29. Вы «чувствуете» себя мужчиной или женщиной, потому что у вас мужской или женский мозг, организованный и настроенный под влиянием генетических и гормональных факторов. Данные о том, что девочки с врожденной гиперплазией надпочечников демонстрируют неудовлетворенность назначенным им женским полом, считаются доказательством того, что гендерная идентичность определяется биологией^30. Помните Дэвида Раймера из Главы 2, мальчика, воспитанного как девочка? Очевидно, что усилий по социализации явно недостаточно для установления гендерной идентичности в противовес биологической^31.

Но предположим, что вы чувствуете несоответствие между вашей биологией и гендером, с которым себя идентифицируете. И это несмотря на необходимые доказательства и мощный посыл культуры о том, что биология и гендер идут рука об руку. Вы чувствуете себя настолько несчастным, что готовы подвергнуться радикальным медицинским процедурам, включая хирургическое вмешательство, чтобы изменить свой биологический пол на тот гендер, с которым вы себя идентифицируете. Вполне понятный выбор, если вы живете в обществе, где биология упорно считается первичной «причиной» гендера.

Теперь о гендерной идентичности много говорят. В результате опроса 10 тысяч человек, который проводила Комиссия по правам человека в 2012 году, оказалось, что примерно 1 % популяции чувствует несоответствие такого плана^32. Хотя это не всегда приводит к медицинскому вмешательству, сейчас все больше людей выбирает этот путь. В 2017 году Американское общество пластических хирургов сообщило об увеличении количества операций по перемене пола на 19 % по сравнению с предыдущим годом (всего было сделано 3250 операций)33. В Великобритании трудно получить полные статистические данные, хотя в больницах системы общественного здравоохранения проводятся подобные операции. Отчет Комитета Палаты общин по делам женщин и равноправия в 2015 году сообщил, что количество обращений в клиники гендерной идентичности растет примерно на 25–30 % в год^34.

Не может не привлекать внимания резкое увеличение количества детей, которые объявляют себя «гендер-инвариантными», и это происходит во все более раннем возрасте. В 2017 году газета «Телеграф» сообщила, что количество десятилетних детей, обратившихся в единственную государственную клинику для трансгендерных детей, выросло в четыре раза за четыре года, с 36 в 2012–2013 годах до 165 в период 2016–2017^35. Также было отмечено, что в 2016–2017 годах в клинике приняли 84 ребенка в возрасте от 3 до 7 лет, а всего за четыре года до этого таких детей было 20. Неоднозначно, что одним из методов лечения является использование гормонов, блокирующих половое созревание, а иногда гормонов противоположного пола для стимулирования развития вторичных половых признаков гендера, с которым ребенок или подросток себя идентифицирует.

В 2015 году общественность всколыхнула информация о том, что олимпийский чемпион по десятиборью Брюс Дженнер стал Кейтлин Дженнер^36. Не менее шокирующим стало и ее заявление: «Мой мозг более женский, чем мужской». Оно воплощает обычные объяснения трансгендеров того, что они чувствуют, обладая «мужским» мозгом в женском теле (и наоборот) или, проще говоря, родившись «не в той люльке». Таким людям кажется, что у них нарушена связь биологии и гендера, поэтому они хотят восстановить эту связь, изменив биологию, чтобы обе категории совпадали. Но, может быть, нам следует подвергнуть сомнению эту связь? Может быть, нам нужно оспорить саму концепцию, согласно которой мы заранее навешиваем ярлык на люльку, в которую укладываем новорожденное человеческое существо?

Мы видели, с какими трудностями для женщин связано убеждение, что их биология определяет интересы, склонности, качества личности, род занятий и прочее. Возможно, это распространяется и на тех, кто сомневается в своей гендерной идентичности. Невиданное до сих пор, всепроникающее влияние гендерного маркетинга, неослабевающая гендерная бомбардировка социальных сетей и рекламных кампаний, возможность демонстрации гендерных признаков – все это укрепляет стереотипы, предписывающие, что должны делать мужчины и женщины. Поэтому, если «ничего из вышеперечисленного» не кажется вам своим, тем, чего следует ожидать от вас как мальчика или девочки, возможно, проблема в общепринятом представлении о мальчиках и девочках, а вовсе не в вас. Развенчивание мифа о мужском или женском мозге должно повлиять и на наше отношение к трансгендерному сообществу – хочется надеяться, в позитивном смысле.

Пол все еще имеет значение – не вините его за плохую весть!

Застрявшая в головах идея о Марсе-Венере и существовании «достоверных» доказательств различий мозга и поведения мужчин и женщин, которые на самом деле не такие достоверные (их вообще может не быть), приводит к тому, что на людей обрушиваются, скажем так, «враждебные комментарии».

Я дорожу вырезкой из «Телеграф», где Кристина Одоне пишет: «Жаль ученого. Запертый в лаборатории со своими пузырьками, наполненными ядовитыми жидкостями, в окружении белых мышей и белых халатов, – неудивительно, что иногда он теряет здравый смысл. Похоже, это произошло с Джиной Риппон»37. К тому же меня призвали к ответу за поддержку теории, которая «отдает феминизмом и фетишизмом равноправия». Не говоря уже об описании, которым наградила меня «Дэйли Мэйл»: они считают, что я «полна карпов»[21] (я предполагаю, что это орфографическая ошибка, а не критика моих пищевых привычек). Для полноты картины добавьте сюда «раздражительную старую ведьму» и «климактерическую провозвестницу позитивной дискриминации».

Надеюсь, что в нашем обсуждении исследований, посвященных половым различиям, остаются ясными две вещи. Во-первых, когда мы говорим о мозге, то решающее значение имеет полное понимание любых существующих половых различий и, что еще более важно, их источников. Дело в том, что неполные, основанные на свойствах мозга объяснения часто ошибочно подкрепляют убеждение о фиксированном положении вещей, о существовании избранных, которые достигают успеха в науке, или тех, кто умеет или не умеет читать карты. А это ведет к весьма вредным стереотипам, сознательным или неосознанным предрассудкам и, возможно, к расточительному отношению к человеческому капиталу.

И второе. Эта критика не отрицает само существование половых различий любого рода. Учитывая необходимость правильных исследований в этой области, важно, чтобы любое исследование было хорошо организованным, чтобы ученые внимательно выбирали зависимые и независимые переменные, которые они изучают, чтобы они должным образом отбирали участников, тщательно анализировали и интерпретировали данные. Если обеспечена достоверность, то мы соберем действительно полезный массив данных. Те, кто называет меня и моих коллег «противниками половых различий», похоже, упустили из виду главное. Так же странно звучит обвинение, что мы подвергаем риску жизнь женщин, препятствуя исследованиям половых различий (это вообще не так)38. Исследования половых различий благополучно продолжаются, как мы видели на примерах из этой книги, поэтому просто смешно обвинять меня в «феминистской нейробиологии» (или «фемонацизме»)!

В 2017 ГОДУ АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ПЛАСТИЧЕСКИХ ХИРУРГОВ СООБЩИЛО ОБ УВЕЛИЧЕНИИ КОЛИЧЕСТВА ОПЕРАЦИЙ ПО ПЕРЕМЕНЕ ПОЛА НА 19 % ПО СРАВНЕНИЮ С ПРЕДЫДУЩИМ ГОДОМ (ВСЕГО БЫЛО СДЕЛАНО 3250 ОПЕРАЦИЙ).

Существуют очевидные приметы явных половых различий в заболеваемости, и это касается физических и душевных расстройств. Очевидно, что важно определить, как это связано с полом или гендером пациента. Необходимо выйти за рамки простой категории пола. Пол может быть влиятельным фактором, но также могут существовать и другие. Отчего женщины чаще мужчин страдают депрессией? Это связано с полом, генетикой и гормональным фоном, или причина в «недостатке самоуважения», связанном со стилем жизни, где столь велико влияние гендера? Или играет роль и то и другое? Если мы сможем ответить на эти вопросы, наступит значительный прогресс в понимании половых/гендерных различий.

Результаты исследований, которые мы обсуждали в этой главе, позволяют предположить, что картина сильно искажается, если мы рассматриваем биологический пол как четко дифференцированную категорию. Намного лучше считать биологический пол непрерывной переменной, которая может оказывать влияние – мощное, умеренное или всего лишь очевидное – на процессы, которые мы пытаемся понять, или проблемы, которые стараемся решить. Учитывая все сказанное, термин «влияние» более точно отражает роль, которую биологический пол играет в развитии мозга на протяжении всей жизни.

Пол определенно имеет значение. Это вовсе не «неприятная правда», это правда, которую нужно осторожно раскрывать. Мы должны отойти от «бинарности» и перестать говорить о женском и мужском мозге. Мозг – это мозаика из прошлых событий и будущих возможностей.

Заключение

Растим бесстрашных дочерей[22]

(и сострадательных сыновей)

Мы видели, как фантастически пластичный мозг окружен гендерным миром, тем самым, который столетиями относился к двум полам по-разному. Может быть, мы и ушли от времен двухголовых горилл, но даже в двадцать первом столетии находятся доказательства устройства мира, в котором у мужчин и женщин разные возможности, – и это основано на давних стереотипах о способностях, характерах и предпочтениях. С самого рождения (и даже еще раньше) жадный до правил мозг человека сталкивается с ожиданиями родителей и родственников, учителей и работодателей, средств массовой информации и даже своих собственных. Несмотря на появление новых, ошеломляющих методов визуализации мозга и доказательств сокращения и исчезновения различий, все еще бытует мнение о мужском и женском мозге. Это мнение предопределяет, что такой мозг может делать, чего не может, каких успехов он добьется и в чем потерпит поражение. На все новые идеи обрушиваются волны нейрочуши.

Ситуацию могут изменить специалисты в области когнитивной психологии. Они ставят под сомнение само существование половых различий мозга. Если существуют половые различия, то где их истоки? И что это значит для владельца мозга? Мы видели, что человеческий мозг представляет собой систему, которая ищет и находит правила, создает предсказания на основании событий окружающего мира, и все для того, чтобы направлять нас в нем. Поэтому, чтобы понять, как мозг разных людей достигает различных конечных пунктов (а именно так и происходит), нам нужно признать необходимость точного определения тех социальных правил (правильных и ложных), которые мозг впитывает из окружающего мира. Раз мы признаем пластичность мозга, значит, мы должны учитывать опыт, который меняет этот мозг на протяжении всей жизни.

Пластичность мозга – это не только навыки таксиста или жонглера, какими бы удивительными они ни казались. Пластичность – это воздействие, которое оказывают наши отношения и убеждения на гибкий и восприимчивый мозг. Представление о мозге как о системе с глубоким обучением означает, что мозг, подобно чат-боту Тай компании «Майкрософт», становится необъективным под влиянием необъективного мира. Мы должны осознавать гендерную бомбардировку, которую обрушивают на нас социальные сети, средства массовой информации, родные и близкие, работодатели и учителя (и даже мы сами). Мы должны понимать, что все это оказывает на мозг реальное влияние.

Открытия в области когнитивной нейробиологии развития показали нам всю сложность организации младенцев и их мозга. Мы всегда снисходительно думали о новорожденных как о «реактивных» и «подкорковых» существах. Однако с самого первого дня и, вероятно, еще раньше эти «социальные губки» уже обладают необходимым «стартовым набором», уже встраиваются в процессы социального взаимодействия и занимаются поиском правил окружающего мира. Поэтому нам следует быть очень внимательными к тому, с чем они могут столкнуться.

Мы только начинаем осознавать, что у нас есть второе «окно возможностей» для наблюдения за нейронными сетями мозга и (иногда) формированием взрослого социального существа. Юность – это период динамической реорганизации нейронных сетей мозга, «перенастройки на системном уровне», изменение системы связности[23] с локальной на более распространенную, глобальную сеть связей между различными частями мозга^1. Эти изменения такие же крупномасштабные, как и те, которые мы наблюдаем в мозге младенца. Так как подростки обычно более открытые и восприимчивые существа, чем новорожденные, нейробиологи могут отследить эти изменения организации мозга одновременно с изменениями поведения.

Вам не нужно быть нейробиологом, чтобы понимать, какие трудности испытывают подростки в управлении своими эмоциями и в подавлении импульсов. Кроме того, они чрезвычайно восприимчивы к влиянию сверстников и социальной изоляции^2. Все эти процессы являются основными признаками деятельности социального мозга, и их можно воспроизвести, чтобы исследовать методами визуализации. Чтобы мы могли разобраться во взаимодействии мозга с окружающим миром, в отражении формирования мозгом самоощущения и в поведении, необходимо понимание деятельности социального мозга. Внимание к этим процессам в подростковом возрасте поможет узнать, как влияние социума и окружающих определяет развитие коры головного мозга^3.

Когнитивная нейробиология социальных процессов выдвигает индивидуальность на первый план и показывает нам, что формирование собственной личности, превращение человека в социальное существо – это, возможно, главное достижение в эволюции мозга. Совершенно ясно, что понимание деятельности социального мозга может стать для нас гигантской и эффективной призмой, взгляд через которую покажет, как гендерный мир формирует гендерный мозг и как гендерные стереотипы угрожают изменить развитие мозга, препятствуя человеку стать тем, кем он заслуживает. Осознание самоуважения и, например, самооглушения позволит нам разобраться в основании для гендерного неравенства, заложенном в самом мозге, а также в причинах нереализованных возможностей^4. Если мы узнаем, как устроен «внутренний ограничитель», то у нас появится шанс его перенастроить и превратить в полезный элемент социального мозга.

Теперь, когда мы знаем, что гендерное неравенство тесно связано с процессами, протекающими в мозге и в окружающем мире, мы должны распутать все нити и придумать этому лучшее объяснение.

Мозг существует – не стоит обвинять воду?

Есть такая пословица: если у вас текут трубы, не стоит обвинять в этом воду. Долгосрочным решением была бы замена трубы, но иногда стоит поискать и другие пути прекращения утечки.

Мы до сих пор наблюдаем недостаточное представительство женщин в науке. Это наглядно отражает сложную смесь разных факторов, которые лежат в основе этого явления. Помимо всего прочего, это может быть связано с распространенным представлением о науке как о мужской сфере деятельности и том, что ученый – почти всегда мужчина. В результате женщины, которые приходят в науку, встречают холодный прием. Бытует мнение (разделяемое даже самими женщинами), что у женщин нет необходимых способностей и качеств характера, и это не может обескураживать тех женщин, которые все-таки хотят заниматься наукой. Примером является известное эссе сотрудника «Гугл», опубликованное летом 2017 года^5.

Когда женщины попадают в подобные ситуации, они могут поддаться самосбывающимся пророчествам угрозы подтверждения стереотипа. Порочный круг замыкается. Существуют «парадоксальные» данные о том, что гендерное неравенство в науке наиболее ярко выражено в странах с заявленным гендерным равноправием. Следует ли из этого, что там, где у женщин больше выбора, они естественным образом отказываются от научной карьеры, предпочитая не связанные с наукой сферы?6 Или же, обладая свободой выбора, они естественным образом отказываются от поля деятельности, где их ждет неласковый прием? Тем более что их воспитание и сформированные представления заставляют считать себя неподходящими для такой карьеры.

Необходимо предпринять вполне очевидные меры в отношении культуры науки, чтобы повысить ее привлекательность для тех, кого отталкивает существующее положение и кого считают непригодными^7. В последнее время принята более гибкая политика для семейных сотрудников, но продолжающееся гендерное неравенство на высоких постах показывает, что принятых мер недостаточно^8.

Также можно найти дополнительные способы помощи тем, у кого внутренний ограничитель установлен на низкое значение (что отражает заниженные ожидания). Нам нужно как-то решить проблему самооглушения и отчужденности^9. Как мы с вами видели, проблема страха перед математикой является наглядным примером многочисленных факторов, которые влияют на успешное выполнение задач в этой области, и подтверждает, что эмоции могут существенно влиять на процессы обработки информации^10. Мы также показали, как нарушаются эти процессы, – насколько сильным является негативный ответ, как он захватывает внимание человека, мучимого страхом перед математикой, и чем выражена связь с заметной активацией «системы оценки ошибок». В результате внимание отвлекается от поиска решения и заставляет сдаться слишком рано^11.

Мы можем сделать свой мозг более жизнеспособным и психологически устойчивым к процессам, которые ведут к поражению и отчуждению. Психологи Кейти ван Лу и Роберт Райделл из Университета Индианы показали, как простое «предоставление возможностей» делает женщин устойчивыми к угрозе подтверждения стереотипа^12. Ученые обнаружили, что если помочь девушке представить себя занимающей влиятельный пост (например, генерального директора организации, где она работает), то это существенно ослабит влияние угрозы подтверждения стереотипа в момент решения математических заданий. Этот эффект также проявляется в той части мозга, где «мощная фиксация установки» приводит к уменьшению активности частей мозга, где происходит когнитивная интерференция^13.

Иногда очень легко «предоставить возможности»: социальные психологи знают, что временами достаточно поместить на задний план изображение влиятельной женщины (Хиллари Клинтон или Ангелы Меркель), и женщина будет выступать перед публикой гораздо увереннее^14. Значение ролевой модели для самоидентификации или преодоления трудностей признано в области социальной психологии и социальной когнитивной нейробиологии^15. Ролевые модели могут иметь жизненно важное значение для изменения негативного представления о самой себе и повысить самоуважение в любом возрасте и в любой жизненной ситуации.

Подобным образом мы можем использовать доказательство сильного стремления к членству в группе «своих» для поддержки и воодушевления девочек (и вообще всех, кто в этом нуждается). Отличным примером этого является кампания, организованная группой «Женщины в науке и инженерии». Во время консультации по профориентации девочкам приводят в пример «людей вроде меня» и объясняют, что любой тип личности может найти свое место в научной сфере^16. Эта кампания не только для девочек. Она помогает всем людям понять, как они могут сопоставить свои качества с качествами ученых. В эту кампанию включены родители, учителя и работодатели, которые могут оказать поддержку.

Необходимо изменять общее представление о возможностях, потому что это помогает ускорить возникновение перемен в обществе. Понимание процессов, которые лежат в основе участия девочек и их непричастности к занятиям наукой, может объяснить парадоксальное гендерное неравенство, когда обладающие способностями люди просто отворачиваются от предоставленных возможностей.

Пол – это еще не все

Это книга о том, что с девятнадцатого века исследователи мозга стараются найти и объяснить различия между двумя человеческими группами, разделенными по биологическому полу. Как мы узнали из последней главы, до сих пор не найдено достаточных доказательств существования серьезных различий – ни в отношении мозга, ни в отношении поведения представителей обеих групп. Безусловно, можно найти средние различия, но в них мала величина эффекта, а усреднение всегда исключает любые интересные различия. Теперь ставится под сомнение даже представление о половых различиях на фундаментальном, биологическом уровне^17.

Похоже, пришло время пересмотреть методы, которыми когнитивная нейробиология изучает сильные и слабые стороны, способности, наклонности и «анамнез мозга» человека. Для этого нужно лишь обратиться к самому человеку. В самом начале исследований мозга методами визуализации ученые просто описывали области: эта отвечает за речь, эта — за хранение семантической памяти, а эта — за распознавание образов в человеческом мозге. Индивидуальные различия считались помехой, и полученные данные усреднялись, чтобы устранить вариабельность. Хорошо известно, что важные индивидуальные различия между людьми исчезают при усреднении данных по группе. В прошлом методы получения и анализа данных были слишком грубыми, чтобы увидеть хоть какие-то индивидуальные качества, но теперь ситуация изменилась. Теперь мы можем создавать функциональные профили синаптических связей, определять закономерности синхронизированной активности мозга в состоянии покоя и действия, которые, как считаются, обладают теми же индивидуальными характеристиками, что и отпечатки пальцев. Они на 99 % процентов уникальны для каждого человека^18. Таким образом, мы можем изучать мозг на индивидуальном уровне, и мы действительно должны это делать, учитывая данные о влиянии различных факторов. Нам необходимо разобраться, какие именно факторы формируют индивидуальные различия, и учесть социальные показатели: уровень вовлеченности в социум, самоуважение, занятия спортом, хобби или увлечение видеоиграми, а также стандартные характеристики вроде уровня образования и профессии. Все это может повлиять на мозг – иногда без привязки к полу, но временами в тесной связи с ним – и сформировать уникальную мозаику, которая характерна для каждого мозга^19.

Ученые в области когнитивной нейробиологии Люси Фолкс и Сара-Джейн Блэйкмор исследовали мозг подростков и обнаружили, что изучение индивидуальных различий является необходимым^20. Они отметили, что такие внешние факторы, как социально-экономическое положение, культура и «окружение сверстников» (в том числе величина социальной сети и столкновение с издевательствами) оказывают существенное влияние на профили активности головного мозга.

Когда у нас есть доступ к огромным массивам данных, аналитическим протоколам и машинным методам обработки, мы можем изучать влияние многих переменных, где биологический пол – всего лишь одна из них^21.

Все это не отрицает возможного значения половых различий. Нам известно, что существует гендерный дисбаланс в таких расстройствах душевного состояния, как депрессия и аутизм, а также в физических заболеваниях, подобных болезни Альцгеймера и иммунодефицитам^22. Однако, чтобы в этом разобраться, нам нужно признать, что причины гендерного дисбаланса скрыты не только в биологически установленных полах.

Недавно Национальный институт здравоохранения Соединенных Штатов выпустил распоряжение, согласно которому все фундаментальные и доклинические исследования должны включать пол в качестве биологической переменной. Предполагается, что это прольет свет на гендерный дисбаланс при патологических состояниях^23. Благодаря этой мере мы получим дополнительные данные о влиянии биологического пола на заболевания. Однако модель мозаичного мозга и разброс характеристик поведения предполагают, что использование пола в качестве всеобъемлющей категории может скрыть важное влияние других факторов и ввести в заблуждение.

Опасности и ловушки – нейросексизм и нейромусор

Когнитивную нейробиологию справедливо считают важнейшим игроком в создании полной картины человеческого поведения на всех уровнях: от генетического до общественного. Результаты, полученные в этой области знаний, могут быть более понятными и доступными, чем сложные выводы эпигенетики или нейробиохимии. Однако доступность также подразумевает ответственность. Как заметила Донна Мани, профессор психологии из Университета Эмори в Атланте, существуют опасности и ловушки в том формате, который используют для сообщения о половых различиях. Чрезмерный акцент на традиционалистском аспекте этих данных может поощрять необоснованное представление о биологической предопределенности^24. Безответственным будет использование таких прилагательных, как «глубокий» и «фундаментальный», в тех случаях, когда невелика величина эффекта. Но по-настоящему вводит в заблуждение исключение переменных, отличных от пола. «Уверенность в биологии» приносит нам особое мировоззрение, взгляд на человеческую природу, как на нечто заданное и неизменное. При этом от внимания ускользают данные о гибкости, с которой мозг взаимодействует с постоянно меняющимся миром. (Что приводит к тому, что недостаточно информированные авторы публикуют эссе, вводящие коллег в заблуждение.)

Еще следует присматривать за весельчаками, которые пишут научно-популярные статьи, особенно по теме самопомощи. Наверное, приятно чувствовать себя способным читать чужие мысли и решать проблемы взаимоотношений, но нейробиологи не должны называть свои статьи так, чтобы читатели путались и запоминали ложную информацию. Любой нейромусор способен дискредитировать важное исследование, которое проводится по всем правилам. В нашем мире и так достаточно заблуждений и предрассудков, связанных с мозгом, уничтожение хотя бы одного из них послужит только во благо. (Или оставит такую отметку в общественном сознании, как «Врачи предупреждают: чтение мусора может повредить вашему мозгу».)

Малыш и мозг: присмотрите за маленьким человечком

Ученые давно знают, что в первые годы жизни развивающийся мозг обладает наибольшей пластичностью. Новые открытия ученых в области когнитивной нейробиологии развития показывают, как рано окружающий мир начинает влиять на мозг маленького существа. Нам следует подумать о том, что это за мир. Поэтому такие предвыборные кампании, как «Пусть игрушки остаются игрушками»,25 на самом деле играют важную роль: мы знаем, что маленькие гендерные детективы докапываются до «скрытой правды». Нам следует дать решительный отпор той же «принцессификации». Если мы хотим, чтобы наши дочери выросли смелыми и решительными, а мальчики – способными к сопереживанию, то следует принять меры: пусть у нее будет розовый кукольный домик, но построенный своими руками. И никаких разговоров о «мужском превосходстве». Все это очень важно для нашего мира.

В 2017 году в рамках программы Би-би-си под названием «Больше никаких мальчиков и девочек» проводилось исследование стереотипных представлений о поле/гендере у семилетних девочек и мальчиков. Ученые убрали из классной комнаты все возможные символы стереотипов и наблюдали за детьми в течение шести недель,26 чтобы понять, насколько это изменит поведение детей или их представление о себе. Результаты до обследования были печальными: все девочки в классе хотели быть красавицами, а мальчики – президентами. Девочки (семи лет) испытывали к себе гораздо меньше уважения, чем мальчики. Учитель (мужчина) даже не задумывался, что использует гендерно-окрашенные обращения к ученикам («приятель» к мальчикам, «цветочек» к девочкам), и считал это «продвинутым» приемом. Девочки недооценивали мастерство в силовых играх (и плакали, если получали высший балл), а мальчики переоценивали (и рыдали взахлеб, когда проигрывали). Одна мама разрешила своей дочери заполнить шкаф платьями для принцесс, а другая заметила, что не позволила бы дочери носить розовую футболку с надписью «Рожденная для меньшей зарплаты». (Хотя была не против, чтобы дети были одеты в футболки «Рожденная, чтобы выйти замуж за футболиста».) Так вот, всего за шесть недель эксперимента ситуация существенно изменилась: девочки приобрели уверенность в себе и узнали, как весело играть в футбол вместе с мальчиками.

Это прекрасно, но меня беспокоит положение вещей, которое открылось в начале исследования. Нам известно, что в семилетнем возрасте юные детективы (и они сами, и их мозг) уже почти половину своей жизни потратили на поиск гендера, чтобы подтвердить свою идентичность и выяснить его значение не только на данный момент, но и на будущее. Школы играют серьезную роль в нахождении и, если нужно, уничтожении гендерных стереотипов, которые приводят к заниженным ожиданиям от жизни.

Держись на плаву: гендерные волны вокруг нас

Есть такой анекдот: две рыбки плыли в море и встретили третью. Она спрашивает: «Как водичка?» «Ну… так, ничего», – отвечает первая. Плывут дальше, потом вторая поворачивается и говорит: «А о какой воде идет речь?» Суть в том, что мы пребываем в неведении насчет окружающего нас мира. В двадцать первом веке гендерные стереотипы не просто распространены, они буквально бомбардируют нас. Мы можем не обращать на это внимания, говорить, что не имеет значения, как мы проживаем свою жизнь, считать проблему решенной или даже относиться к ней, как к простому проявлению политкорректности.

Мы должны помнить цель, которой служат стереотипы, – это клавиши быстрого набора, которые сильно облегчают взаимодействие с миром. Стереотипы могут сами себя поддерживать, потому что польза ясна: все маленькие девочки сидят тихо и рассматривают книжки с картинками, пока мальчики бегают и играют в футбол на улице. Иногда стереотипы могут содержать сценарий самореализации: «Женщины ничего не понимают в математике. Вот математическая задачка. Девчонки, вы же видите, что не справляетесь». Мозг ухватывает стереотипы и строит на их основе предварительные прогнозы, которые редко бывают ошибочными и которые отражают культурную среду, в которой живет мозг.

Там, где стереотипы связываются с самоидентификацией, они встраиваются в социальный мозг. Даже существует предположение об отдельном хранилище для стереотипов в коре головного мозга^27. Это особенно верно в отношении гендерных стереотипов. Нападение на такие стереотипы равносильно удару по самооценке человека, и, следовательно, атакуемый будет яростно защищаться. Даже с учетом общего фона безумия в Твиттере, я получила кучу отвратительных сообщений после того, как выступила в поддержку программы «Больше никаких мальчиков и девочек». Меня обвиняли в поддержке программы социальной инженерии Би-би-си и даже во «вмешательстве в жизнь детей».

Мы должны бороться с гендерными стереотипами. Мы видим их влияние на жизнь маленьких детей, мы видим, как стереотипы преграждают путь в высшие эшелоны власти, политики, бизнеса и науки и даже способствуют развитию психических заболеваний вроде депрессии или расстройства пищевого поведения.

И здесь нейробиология может сыграть свою роль. Наука поможет построить мост между природой и воспитанием, которые так долго противопоставлялись, и откроет механизмы влияния окружающего мира на мозг. Нейробиологи способны увести людей от закоренелого убеждения, что биология назначена им природой. В какой-то момент мы все осознаем, какой гибкий и легко поддающийся влиянию орган находится у нас в головах, а общество признает роль негативных стереотипов любого рода в изменении мозга. Негативные стереотипы ведут к самооглушению, самокритике и понижению самооценки. Несмотря на волны нейрочуши, которые захлестывали нас в прошлом, те объяснения, которые предлагает нейробиология, не всегда относятся к категории соблазнительной чепухи.

Довольно сложно бороться со стереотипами в отношении пола и гендера. Как мы знаем, внимание к расовым предрассудкам привело к справедливому чувству вины и решимости противостоять этим предрассудкам в будущем. Однако с гендерными предубеждениями дело обстоит иначе. «Обвинения» могут привести к отрицанию («Что вы, женщины удивительные создания»), оправданию предрассудка («Женщинам все равно не место в науке») или даже критике самих обвинителей за излишнюю чувствительность и попытки игнорировать «неудобные истины».

Насколько важно бороться против стереотипов? Разве это не маркетинговый ход? Разве нельзя просто игнорировать шумиху в Твиттере? Нет, еще есть проблемы, которые требуют решения. Гендерное неравенство до сих пор существует. Попытки как-то изменить недостаточное представительство женщин в науке и инженерии еще не привели к желаемым результатам, а растущий уровень депрессий и расстройств пищевого поведения говорит о расточительном отношении к человеческой жизни.

Меня беспокоит, что стереотип может превратиться в своего рода биологическую смирительную рубашку, «связывающую» мозг. Развитие эволюционной теории может серьезно ограничить влияние стереотипов^28. Когда нам повторяют, что гендерное неравенство – это нормальное отражение биологии и генетических различий, то попытки добиться равноправия проваливаются. Может быть, ссоциокультурные факторы сыграют более существенную роль в том, что кажется биологически закрепленными различиями. Может быть, эти различия кажутся закрепленными, потому что отражают сознательные требования общества. Возможно, это некий источник стабильности общества (или отсутствия изменений, смотря что вы предпочитаете). Как мы видели в этой книге, интенсивная социализация, которой подвергается человеческий младенец, неразрывно связана с различием между полами, которое подчеркивается стереотипами в отношении игрушек, одежды, имен, ожиданий и ролевых моделей. Стереотипы стягивают оковами наш гибкий и пластичный мозг. Поэтому да, я считаю, что со стереотипами нужно обязательно бороться.

* * *

Одни предрассудки приходят, другие уходят. Давайте не будем вспоминать Тай, чат-бота с системой глубокого обучения. Ее с энтузиазмом запустили в Твиттер, и создатели верили, что она сможет овладеть «небрежным и игривым» стилем беседы. Если сначала Тай говорила о том, какие люди «крутые», то уже через шестнадцать часов она превратилась в «сексистку, расистку и просто дурочку»29. Мир ограничивающих стереотипов оказывает на наш мозг примерно такой же эффект.

«Я выше всего этого», – щебетала бедная Тай перед тем, как ее отключили^30.

И то же самое можно сказать о человеческом мозге.

Благодарности

Когда вы садитесь писать книгу о половых различиях мозга, вы не можете не понимать (в духе игры «Замочи крота»), сколько человек уже вступали в эту битву до вас. Среди них я выделю тех, кто внес особый вклад в эту борьбу, а их открытия привлекли меня на незнакомую территорию.

Я не могу не назвать «Заблуждения о гендере» (Айкон Букс, 2010 г.) и «Тестостерон Рекс» (Айкон Букс, 2017 г.) Корделии Файн. Эти книги являются превосходным примером того, как говорить о серьезных вещах в доступной (и даже смешной) форме и искать предысторию результатов нейробиологических исследований. Не менее полезной оказалась книга «Мозговой штурм» Ребекки Джордан-Янг (Эйч-Ю-Пи, 2011 г.), в которой подробно разбирается подоплека исследований взаимного влияния гормонов и мозга. Многие годы меня вдохновляли работы Энн Фаусто-Стерлинг, но на многие мысли, особенно о противопоставлении природы и воспитания, натолкнули следующие: «Гендерные мифы: биологические предположения о женщинах и мужчинах» (Бэйсик Букс, 1992 г.), «Определение пола организма: гендерная политика и построение сексуальности» (Бэйсик Букс, 2000 г.) и «Пол/гендер: биология в социальном мире» (Рутледж, 2012 г.). Книга Лонды Шибингер «Имеет ли разум пол?» (Эйч-Ю-Пи, 1989) открыла мне глаза на забытый след, который женщины оставили в науке. Именно там я увидела параллели, существующие, к сожалению, и сегодня. В книге «Розовый мозг, голубой мозг» (Уанворлд, 2010 г.) Лиз Элиот повествует о том, насколько серьезно следует относиться к ранним этапам развития человеческого мозга. Резкая критика, которую Элиот обрушивает на однополые школы, заставляет нас задуматься о последствиях переноса в сферу образования результатов нейробиологических исследований. Я нейробиолог, и я много времени трачу на обработку данных, полученных методом визуализации мозга, поэтому книга Мэтью Либермана «Социум» (Оу-Ю-Пи, 2013 г.) буквально открыла мне глаза на социальные последствия исследований в области когнитивной нейробиологии, а также подарила недостающие звенья в моей собственной истории.

Ученые, с которыми я была незнакома и которые столь любезно отвечали на мои электронные письма, рассказывали о своей работе и даже проводили дополнительные исследования, чтобы дать мне более подробные разъяснения. Саймон Барон-Коэн, Сара-Джейн Блэйкмор, Пол Блюм, Карен Винн и Тим Далглиш оказали особенную помощь. Крис и Ута Фрит не уставали отвечать на мои многочисленные запросы и даже любезно поделились своим мнением о черновом варианте этой книги – их исследования социального мозга и его взаимосвязи с типичным и атипичным поведением стали для меня постоянным источником вдохновения. Работа Уты в качестве председателя Комитета по равноправию продемонстрировала значение этих исследований на практике.

Мне было чрезвычайно полезно общение с членами «НейроДжендерингс Нетворк». Их публикации и дискуссии, посвященные исследованиям пола/гендера, расширили мои ограниченные горизонты. Они бескорыстно делились важными материалами и высказали мне бесценные замечания о черновом варианте рукописи. Особенно я хочу поблагодарить Корделию Файн, Ребекку Джордан-Янг, Дафну Джоэль, Анелиз Кайзер и Джордану Гросси, которые поделились со мной талантом к критическому мышлению и сочинению текстов и в то же время стали друзьями и коллегами. Излишне упоминать, что любые ошибки и недочеты книги «Гендерный мозг» остаются целиком на моей совести.

Хотя на обложке этой книги значится один автор, есть еще многие и многие другие, которые также участвовали в ее создании. Кейт Баркер, мой неутомимый агент, которая «нашла» меня и все время оставалась рядом. Она оказала мне больше поддержки (и всегда сохраняла оптимистичный настрой), чем я, вероятно, заслуживаю. Я понимаю, как мне повезло, что мою книгу опубликовало издательство «Бодли Хэд», и знаю, что Кейт сыграла в этом важную роль. Энн-Софи Уоттс взяла на себя сложную задачу редактирования текста начинающего автора, и то научно-популярное издание, которое вы видите, является результатом ее тщательной работы. Джонатан Уодман провел всю издательскую подготовку рукописи, очень тщательную, а иногда даже забавную, и благодаря ему непростая задача была выполнена. Я благодарна Элисон Дэвис, Софи Пэйнтер и другим сотрудникам «Бодли Хэд», а также Марии Гольдверг из компании «Пантеон».

Мое собственное путешествие в области исследований пола/гендера и журналистики началось при поддержке профессора Джулии Кинг, в то время вице-президента Астона, а ныне баронессы Браун из Кембриджа. Ее неустанная поддержка программ равноправия обеспечила мне возможности для работы в этой области. Несмотря на плотное расписание, она продолжает поддерживать меня, присылая веселые открытки и сообщения. Помощь Британской ассоциации содействия развитию науки сыграла важную роль в создании моей книги, и я бы хотела особо поблагодарить Кэт Мэтисон, Иввет Модину, Эми МакЛарен и Луизу Огден, хотя понимаю, что многие сотрудники этой замечательной организации остаются за кулисами. Спасибо также Джону Вуду и Энн Зехария за участие в СайенсГерл, а также Мартину Дэвису из Королевского института, который, собственно, и положил начало этому путешествию.

Организация Центра исследования мозга при Университете Астона привела не только к появлению лаборатории с современным оборудованием для визуализации мозга, но и формированию сообщества коллег и друзей, которые стали центром моей научной работы. Они представляют собой потрясающий пример многопрофильной и дружной группы, и я бесконечно благодарна всем за терпение и поддержку не только по отношению ко мне, но и к моим аспирантам, ассистентам, посетителям. Спасибо, Гарет Барнс, Адриан Берджесс, Пол Фарлонг, Арджан Хиллебранд, Ян Холлидей, Клаус Кесслер, Брайан Робертс, Стефано Сери, Криш Сингх, Джоэл Тэлкотт и Кэролайн Уиттон. Вы и многие другие помогли мне состояться как специалисту в области визуализации мозга и критически мыслящему нейробиологу. Я бы хотела особо отметить Андреа Скотт, которая помогала мне пережить набеги журналистов и съемочных групп на мою лабораторию в Астоне. Ее помощь далеко превышала и служебные обязанности, и рабочие часы.

Я также благодарю моих родных и друзей вне научного круга. Они с интересом спрашивали о моей деятельности и терпеливо выслушивали ответы, иногда длинные и странные, тем самым помогая мне больше, чем могли себе представить. Мои дочери, Анна и Элеанор, мирились с отсутствием матери, если не физическим, то мысленным, и ее постоянной рассеянностью. Они безмерно помогли мне, проживая все это время свою жизнь и постоянно комментируя содержание книги. Мой внук Люк довольно терпеливо переносил отсутствие своего партнера по бейсболу и производителя лимонного печенья, но он всегда вовремя предлагал мне сделать перерыв. Мои друзья по верховым прогулкам также вовремя отвлекали меня и гарантировали, что размышления о мозге не захватят мой разум целиком и полностью. Мне очень помогли четвероногие компаньоны: спасибо Просто Джозефу, Нику и другим членам табуна, а также Бобу и всем его предшественникам, которые всегда обеспечивали мне нужную дозу свежего воздуха, несмотря на дождь, солнце, град или снег.

Если вы живете с Кем-то, Кто Пишет Книгу, то почти всегда вынуждены чем-то поступаться. Теперь настало время сделать самое важное признание из всех. Благодаря Деннису «шоу продолжается». Мало того что он играл роль главного садовника и шеф-повара (я до сих пор занимаюсь мытьем бутылок), его терпение, советы и поддержка оказались безграничными, а периодическая доставка лучшего джина с тоником в мире была неизменно безупречной. Без него не было бы книги, поэтому все благодарности в мире по праву принадлежат ему.

Примечания

Глава 1

Что скрывается в ее хорошенькой головке, или Охота начинается

1. F. Poullain de la Barre, De l’égalité des deux sexes, discours physique et moral où l’on voit l’importance de se défaire des préjugés (Paris, Jean Dupuis, 1673), translated by D. M. Clarke as The Equality of the Sexes (Manchester, Manchester University Press, 1990). Значение исследований Франсуа Пулена де ля Барра подробно рассмотрела Лонда Шибингер в своей прекрасной и всеобъемлющей книге о женщинах в науке «Имеет ли разум пол?» – The Mind Has No Sex? Women in the Origins of Modern Science (Cambridge, MA, Harvard University Press, 1991). • 2. F. Poullain de la Barre, De l’éducation des dames pour la conduite de l’esprit, dans les sciences et dans les moeurs: entretiens (Paris, Jean Dupuis, 1674). • 3. ‘Si l’on y fait attention, l’on trouvera que chaque science de raisonnement demande moins d’esprit de temps qu’il n’en faut pour bien apprendre le point ou la tapisserie.’ («Стоит только посмотреть, и вы увидите, что для изучения любой серьезной науки требуется меньше ума и меньше времени, чем для обучения шитью и вышиванию на высоком уровне» (Poullain de la Barre, The Equality of the Sexes, p. 86.) • 4. ‘L’anatomie la plus exacte ne nous fait remarquer aucune différence dans cette partie entre les hommes et les femmes; le cerveau de celles-si est entièrement semblable au notre.’ (Poullain de la Barre, The Equality of the Sexes, p. 88.) • 5. ‘Il est aisé de remarquer que les différences des sexe ne regardent que le corps… l’esprit… n’a point de sexe.’ («Несложно заметить, что половые различия относятся только к телу, разум… не имеет пола») (Poullain de la Barre, The Equality of the Sexes, p. 87.) • 6. L. K. Kerber, ‘Separate Spheres, Female Worlds, Woman’s Place: The Rhetoric of Women’s History’, Journal of American History 75:1 (1988), pp. 9–39. • 7. E. M. Aveling, ‘The Woman Question’, Westminster Review 125:249 (1886), pp. 207–22. • 8. C. Darwin, The Descent of Man and Selection in Relation to Sex, 2nd edn (London, John Murray, 1888), vol. 1. • 9. G. Le Bon (1879) цитируется в S. J. Gould, The Panda’s Thumb: More Reflections in Natural History (New York, W. W. Norton, 1980). • 10. G. Le Bon (1879) цитируется в Gould, The Panda’s Thumb. • 11. S. J. Morton, Crania Americana; or, a comparative view of the skulls of various aboriginal nations of North and South America: to which is prefixed an essay on the varieties of the human species (Североамериканские черепа, или Сравнительное исследование черепов представителей аборигенных наций Северной и Южной Америки: вариабельность человеческой нации) (Philadelphia, J. Dobson, 1839). • 12. G. J. Romanes, ‘Mental Differences of Men and Women’, Popular Science Monthly 31 (1887), pp. 383–401; J. S. Mill, The Subjection of Women (London, Transaction, [1869] 2001). • 13. T. Deacon, The Symbolic Species: The Co-evolution of Language and the Human Brain (Allen Lane, London, 1997). • 14. E. Fee, ‘Nineteenth-Century Craniology: The Study of the Female Skull’, Bulletin of the History of Medicine 53:3 (1979), pp. 415–33. • 15. A. Ecker, ‘On a Characteristic Peculiarity in the Form of the Female Skull, and Its Significance for Comparative Anthropology’, Anthropological Review 6:23 (1868), pp. 350–56. • 16. J. Cleland, ‘VIII. An Inquiry into the Variations of the Human Skull, Particularly the Anteroposterior Direction’, Philosophical Transactions of the Royal Society, 160 (1870), pp. 117–74. • 17. J. Barzan, Race: A Study in Superstition (New York, Harper & Row, 1965). • 18. A. Lee, ‘V. Data for the Problem of Evolution in Man – VI. A First Study of the Correlation of the Human Skull’, Philosophical Transactions of the Royal Society A 196:274–86 (1901), pp. 225–64. • 19. K. Pearson, ‘On the Relationship of Intelligence to Size and Shape of Head, and to Other Physical and Mental Characters’, Biometrika 5:1–2 (1906), pp. 105–46. • 20. F. J. Gall, On the Functions of the Brain and of Each of Its Parts: with observations on the possibility of determining the instincts, propensities, and talents, or the moral and intellectual dispositions of men and animals, by the configuration of the brain and head (О функциях мозга и каждой его части: наблюдения за возможностями предопределенности инстинктов, наклонностей и талантов, или Моральные и умственные характеристики человека и животных на основании строения мозга и головы) (Boston, Marsh, Capen & Lyon, 1835), vol. 1. • 21. J. G. Spurzheim, The Physiognomical System of Drs Gall and Spurzheim: founded on an anatomical and physiological examination of the nervous system in general, and of the brain in particular; and indicating the dispositions and manifestations of the mind (Физиогномия, основанная на анатомическом и физиологическом исследовании нервной системы в целом и мозга в частности; с указанием расположения и проявления разума) (London, Baldwin, Cradock & Joy, 1815). • 22. C. Bittel, ‘Woman, Know Thyself: Producing and Using Phrenological Knowledge in 19th-Century America’, Centaurus 55:2 (2013), pp. 104–30. • 23. P. Flourens, Phrenology Examined (Philadelphia, Hogan & Thompson, 1846). • 24. P. Broca, ‘Sur le siège de la faculté du langage articulé (15 juin)’, Bulletins de la Société d’Anthropologie de Paris 6 (1865), pp. 377–93; E. A. Berker, A. H. Berker and A. Smith, ‘Translation of Broca’s 1865 Report: Localization of Speech in the Third Left Frontal Convolution’ (Локализация речи в третьей левой фронтальной извилине), Archives of Neurology 43:10 (1986), pp. 1065–72. • 25. J. M. Harlow, ‘Passage of an Iron Rod through the Head’, Boston Medical and Surgical Journal 39:20 (1848), pp. 389–93; J. M. Harlow, ‘Recovery from the Passage of an Iron Bar through the Head’, History of Psychiatry 4:14 (1993), pp. 274–81. • 26. H. Ellis, Man and Woman: A Study of Secondary and Tertiary Sexual Characteristics (Мужчина и Женщина: исследование вторичных и третичных половых признаков), 8th edn (London, Heinemann, 1934), цитируется в S. Shields, ‘Functionalism, Darwinism, and the Psychology of Women’, American Psychologist 30:7 (1975), p. 739. • 27. G. T. W. Patrick, ‘The Psychology of Women’, Popular Science Monthly, June 1895, pp. 209–25, цитируется в S. Shields, ‘Functionalism, Darwinism, and the Psychology of Women’, American Psychologist 30:7, (1975), p. 739. • 28. Schiebinger, The Mind Has No Sex? p. 217. • 29. J-J. Rousseau, Émile, ou de l’éducation (Paris, Firmin Didot, [1762] 1844). • 30. J. McGrigor Allan, ‘On the Real Differences in the Minds of Men and Women’, Journal of the Anthropological Society of London, 7 (1869), pp. cxcv – ccxix, at p. cxcvii. • 31. McGrigor Allan, ‘On the Real Differences in the Minds of Men and Women’, p. cxcviii. • 32. W. Moore, ‘President’s Address, Delivered at the Fifty-Fourth Annual Meeting of the British Medical Association, Held in Brighton, August 10th, 11th, 12th, and 13th, 1886’, British Medical Journal, 2:295 (1886), pp. 295–9. • 33. R. Malane, Sex in Mind: The Gendered Brain in Nineteenth-Century Literature and Mental Sciences (New York, Peter Lang, 2005). • 34. H. Berger, ‘Über das Elektrenkephalogramm des Menschen’, Archiv für Psychiatrie und Nervenkrankheiten, 87 (1929), pp. 527–70; D. Millett, ‘Hans Berger: From Psychic Energy to the EEG’, Perspectives in Biology and Medicine, 44:4 (2001), pp. 522–42. • 35. D. Millet, ‘The Origins of EEG’, 7th Annual Meeting of the International Society for the History of the Neurosciences, Los Angeles, 2 June 2002. • 36. R. S. J. Frackowiak, K. J. Friston, C. D. Frith, R. J. Dolan, C. J. Price, S. Zeki, J. T. Ashburner and W. D. Penny (eds), Human Brain Function, 2nd edn (San Diego, Academic Press, 2004). • 37. Friston et al., Human Brain Function. • 38. A. Fausto-Sterling, Sexing the Body: Gender Politics and the Construction of Sexuality (New York, Basic, 2000). • 39. R. L. Holloway, ‘In the Trenches with the Corpus Callosum: Some Redux of Redux’, Journal of Neuroscience Research 95:1–2 (2017), pp. 21–3. • 40. E. Zaidel and M. Iacoboni, The Parallel Brain: The Cognitive Neuroscience of the Corpus Callosum (Cambridge, MA, MIT Press, 2003). • 41. C. DeLacoste-Utamsing and R. L. Holloway, ‘Sexual Dimorphism in the Human Corpus Callosum’, Science, 216:4553 (1982), pp. 1431–2. • 42. N. R. Driesen and N. Raz, ‘The Influence of Sex, Age, and Handedness on Corpus Callosum Morphology: A Meta-analysis’, Psychobiology 23:3 (1995), pp. 240–47. • 43. Cleland, ‘VIII. An Inquiry into the Variations of the Human Skull’. • 44. W. Men, D. Falk, T. Sun, W. Chen, J. Li, D. Yin, L. Zang and M. Fan, ‘The Corpus Callosum of Albert Einstein’s Brain: Another Clue to His High Intelligence?’, Brain 137:4 (2014), p. e268. • 45. R. J. Smith, ‘Relative Size versus Controlling for Size: Interpretation of Ratios in Research on Sexual Dimorphism in the Human Corpus Callosum’, Current Anthropology 46:2 (2005), pp. 249–73. • 46. Там же, p. 264. • 47. S. P. Springer and G. Deutsch, Left Brain, Right Brain: Perspectives from Cognitive Neuroscience, 5th edn (New York, W. H. Freeman, 1998). • 48. G. D. Schott, ‘Penfield’s Homunculus: A Note on Cerebral Cartography’, Journal of Neurology, Neurosurgery and Psychiatry 56:4 (1993), p. 329. • 49. K. Woollett, H. J. Spiers and E. A. Maguire, ‘Talent in the Taxi: a Model System for Exploring Expertise’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 364:1522 (2009), pp. 1407–16. • 50. H. Vollmann, P. Ragert, V. Conde, A. Villringer, J. Classen, O. W. Witte and C. J. Steele, ‘Instrument Specific Use-Dependent Plasticity Shapes the Anatomical Properties of the Corpus Callosum: A Comparison between Musicians and Non-musicians’, Frontiers in Behavioral Neuroscience 8 (2014), p. 245. • 51. L. Eliot, ‘Single-Sex Education and the Brain’, Sex Roles 69:7–8 (2013), pp. 363–81. • 52. R. C. Gur, B. I. Turetsky, M. Matsui, M. Yan, W. Bilker, P. Hughett and R. E. Gur, ‘Sex Differences in Brain Gray and White Matter in Healthy Young Adults: Correlations with Cognitive Performance’, Journal of Neuroscience 19:10 (1999), pp. 4065–72. • 53. J. S. Allen, H. Damasio, T. J. Grabowski, J. Bruss and W. Zhang, ‘Sexual Dimorphism and Asymmetries in the Gray – White Composition of the Human Cerebrum, NeuroImage 18:4 (2003), pp. 880–94; M. D. De Bellis, M. S. Keshavan, S. R. Beers, J. Hall, K. Frustaci, A. Masalehdan, J. Noll and A. M. Boring, ‘Sex Differences in Brain Maturation during Childhood and Adolescence’, Cerebral Cortex 11:6 (2001), pp. 552–7; J. M. Goldstein, L. J. Seidman, N. J. Horton, N. Makris, D. N. Kennedy, V. S. Caviness Jr, S. V. Faraone and M. T. Tsuang, ‘Normal Sexual Dimorphism of the Adult Human Brain Assessed by In Vivo Magnetic Resonance Imaging’, Cerebral Cortex 11:6 (2001), pp. 490–97; C. D. Good, I. S. Johnsrude, J. Ashburner, R. N. A. Henson, K. J. Friston and R. S. Frackowiak, ‘A Voxel-Based Morphometric Study of Ageing in 465 Normal Adult Human Brains’, NeuroImage 14:1 (2001), pp. 21–36. • 54. A. N. Ruigrok, G. Salimi-Khorshidi, M. C. Lai, S. Baron-Cohen, M. V. Lombardo, R. J. Tait and J. Suckling, ‘A Meta-analysis of Sex Differences in Human Brain Structure’, Neuroscience & Biobehavioral Reviews 39 (2014), pp. 34–50. • 55. R. J. Haier, R. E. Jung, R. A. Yeo, K. Head and M. T. Alkire, ‘The Neuroanatomy of General Intelligence: Sex Matters’, NeuroImage 25:1 (2005), pp. 320–27.

Глава 2

Ее неконтролируемые гормоны

1. C. Fine, Testosterone Rex: Unmaking the Myths of our Gendered Minds (London, Icon, 2017); G. Breuer, Sociobiology and the Human Dimension (Cambridge, Cambridge University Press, 1983). • 2. C. H. Phoenix, R. W. Goy, A. A. Gerall and W. C. Young, ‘Organizing Action of Prenatally Administered Testosterone Propionate on the Tissues Mediating Mating Behavior in the Female Guinea Pig’, Endocrinology 65:3 (1959), pp. 369–82; K. Wallen, ‘The Organizational Hypothesis: Reflections on the 50th Notes 367 Anniversary of the Publication of Phoenix, Goy, Gerall, and Young (1959)’, Hormones and Behavior 55:5 (2009), pp. 561–5; M. Hines, Brain Gender (Oxford, Oxford University Press, 2005); R. M. Jordan-Young, Brain Storm: The Flaws in the Science of Sex Differences (Cambridge, MA, Harvard University Press, 2011). • 3. J. D. Wilson, ‘Charles-Edouard Brown-Sequard and the Centennial of Endocrinology’, Journal of Clinical Endocrinology and Metabolism 71:6 (1990), pp. 1403–9. • 4. J. Henderson, ‘Ernest Starling and “Hormones”: An Historical Commentary’, Journal of Endocrinology 184:1 (2005), pp. 5–10. • 5. B. P. Setchell, ‘The Testis and Tissue Transplantation: Historical Aspects’, Journal of Reproductive Immunology 18:1 (1990), pp. 1–8. • 6. M. L. Stefanick, ‘Estrogens and Progestins: Background and History, Trends in Use, and Guidelines and Regimens Approved by the US Food and Drug Administration’, American Journal of Medicine 118:12 (2005), pp. 64–73. • 7. ‘Origins of Testosterone Replacement’, Urological Sciences Research Foundation website, https://www.usrf.org/news/000908-origins.html (accessed 4 November 2018). • 8. J. Schwarcz, ‘Getting “Steinached” was all the rage in roaring ’20s’, 20 March 2017, McGill Office for Science and Security website, https://www.mcgill.ca/oss/article/health-history-science-scienceeverywhere/getting-steinached-was-all-rage-roaring-20s (accessed 4 November 2018). • 9. A. Carrel and C. C. Guthrie, ‘Technique de la transplantation homoplastique de l’ovaire’, Comptes rendus des séances de la Société de biologie 6 (1906), pp. 466–8, cited in E. Torrents, I. Boiso, P. N. Barri and A. Veiga, ‘Applications of Ovarian Tissue Transplantation in Experimental Biology and Medicine’, Human Reproduction Update 9:5 (2003), pp. 471–81; J. Woods, ‘The history of estrogen’, menoPAUSE blog, February 2016, https://www.urmc.rochester.edu/ob-gyn/gynecology/menopause-blog/february-2016/the-history-of-estrogen.aspx (accessed 4 November 2018). • 10. J. M. Davidson and P. A. Allinson, ‘Effects of Estrogen on the Sexual Behavior of Male Rats’, Endocrinology 84:6 (1969), pp. 1365–72. • 11. R. H. Epstein, Aroused: The History of Hormones and How They Control Just About Everything (New York, W. W. Norton, 2018). • 12. R. T. Frank, ‘The Hormonal Causes of Premenstrual Tension’, Archives of Neurology and Psychiatry 26:5 (1931), pp. 1053–7. • 13. R. Greene and K. Dalton, ‘The Premenstrual Syndrome’, British Medical Journal 1:4818 (1953), p. 1007. • 14. C. A. Boyle, G. S. Berkowitz and J. L. Kelsey, ‘Epidemiology of Premenstrual Symptoms’, American Journal of Public Health 77:3 (1987), pp. 349–50. • 15. J. C. Chrisler and P. Caplan, ‘The Strange Case of Dr Jekyll and Ms Hyde: How PMS Became a Cultural Phenomenon and a Psychiatric Disorder’, Annual Review of Sex Research 13:1 (2002), pp. 274–306. • 16. J. T. E. Richardson, ‘The Premenstrual Syndrome: A Brief History’, Social Science and Medicine 41:6 (1995), pp. 761–7. • 17. ‘Raging hormones’, New York Times, 11 January 1982, http://www.nytimes.com/1982/01/11/opinion/raging-hormones.html (accessed 4 November 2018). • 18. K. L. Ryan, J. A. Loeppky and D. E. Kilgore Jr, ‘A Forgotten Moment in Physiology: The Lovelace Woman in Space Program (1960–1962)’, Advances in Physiology Education 33:3 (2009), pp. 157–64. • 19. R. K. Koeske and G. F. Koeske, ‘An Attributional Approach to Moods and the Menstrual Cycle’, Journal of Personality and Social Psychology 31:3 (1975), p. 473. • 20. D. N. Ruble, ‘Premenstrual Symptoms: A Reinterpretation’, Science 197:4300 (1977), pp. 291–2. • 21. Chrisler and Caplan, ‘The Strange Case of Dr Jekyll and Ms Hyde’. • 22. R. H. Moos, ‘The Development of a Menstrual Distress Questionnaire’, Psychosomatic Medicine 30:6 (1968), pp. 853–67. • 23. J. Brooks- Gunn and D. N. Ruble, ‘The Development of Menstrual-Related Beliefs and Behaviors during Early Adolescence’, Child Development 53:6 (1982), pp. 1567–77. • 24. S. Toffoletto, R. Lanzenberger, M. Gingnell, I. Sundström-Poromaa and E. Comasco, ‘Emotional and Cognitive Functional Imaging of Estrogen and Progesterone Effects in the Female Human Brain: A Systematic Review’, Psychoneuroendocrinology 50 (2014), pp. 28–52. • 25. D. B. Kelley and D. W Pfaff, ‘Generalizations from Comparative Studies on Neuroanatomical and Endocrine Mechanisms of Sexual Behaviour’, in J. B. Hutchison (ed.), Biological Determinants of Sexual Behaviour (Chichester, John Wiley, 1978), pp. 225–54. • 26. M. Hines, ‘Gender Development and the Human Brain’, Annual Review of Neuroscience 34 (2011), pp. 69–88. • 27. Phoenix et al., ‘Organizing Action of Prenatally Administered Testosterone Propionate’. • 28. M. Hines and F. R. Kaufman, ‘Androgen and the Development of Human Sex-Typical Behavior: Rough-and-Tumble Play and Sex of Preferred Playmates in Children with Congenital Adrenal Hyperplasia (CAH)’, Child Development 65:4 (1994), pp. 1042–53; C. van de Beek, S. H. van Goozen, J. K. Buitelaar and P. T. Cohen-Kettenis, ‘Prenatal Sex Hormones (Maternal and Amniotic Fluid) and Gender-Related Play Behavior in 13-Month-Old Infants’, Archives of Sexual Behavior 38:1 (2009), pp. 6–15. • 29. J. B. Watson, ‘Psychology as the Behaviorist Views It’, Psychological Review 20:2 (1913), pp. 158–77. • 30. G. Kaplan and L. J. Rogers, ‘Parental Care in Marmosets (Callithrix jacchus jacchus): Development and Effect of Anogenital Licking on Exploration’, Journal of Comparative Psychology 113:3 (1999), p. 269. • 31. S. W. Bottjer, S. L. Glaessner and A. P. Arnold, ‘Ontogeny of Brain Nuclei Controlling Song Learning and Behavior in Zebra Finches’, Journal of Neuroscience 5:6 (1985), pp. 1556–62. • 32. D. W. Bayless and N. M. Shah, ‘Genetic Dissection of Neural Circuits Underlying Sexually Dimorphic Social Behaviours’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 371:1688 (2016), 20150109. • 33. R. M. Young and E. Balaban, ‘Psychoneuroindoctrinology’, Nature 443:7112 (2006), p. 634. • 34. A. Fausto-Sterling, Sexing the Body. • 35. D. P. Merke and S. R. Bornstein, ‘Congenital Adrenal Hyperplasia’, Lancet 365:9477 (2005), pp. 2125–36. • 36. Jordan-Young, Brain Storm. • 37. Hines and Kaufman, ‘Androgen and the Development of Human Sex-Typical Behavior’. • 38. P. Plumb and G. Cowan, ‘A Developmental Study of Destereotyping and Androgynous Activity Preferences of Tomboys, Nontomboys, and Males’, Sex Roles 10:9–10 (1984), pp. 703–12. • 39. J. Money and A. A. Ehrhardt, Man and Woman, Boy and Girl: The Differentiation and Dimorphism of Gender Identity from Conception to Maturity (Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1972). • 40. M. Hines, Brain Gender. • 41. D. A. Puts, M. A. McDaniel, C. L. Jordan and S. M. Breedlove, ‘Spatial Ability and Prenatal Androgens: Meta-analyses of Congenital Adrenal Hyperplasia and Digit Ratio (2D:4D) Studies’, Archives of Sexual Behavior 37:1 (2008), p. 100. • 42. Jordan-Young, Brain Storm. • 43. Там же, p. 289. • 44. J. Colapinto, As Nature Made Him: The Boy Who Was Raised as a Girl (New York, HarperCollins, 2001). • 45. J. Colapinto, ‘The True Story of John/Joan’, Rolling Stone, 11 December 1997, pp. 54–97. • 46. M. V. Lombardo, E. Ashwin, B. Auyeung, B. Chakrabarti, K. Taylor, G. Hackett, E. T. Bullmore and S. Baron-Cohen, ‘Fetal Testosterone Influences Sexually Dimorphic Gray Matter in the Human Brain’, Journal of Neuroscience 32:2 (2012), pp. 674–80. • 47. S. Baron-Cohen, S. Lutchmaya and R. Knickmeyer, Prenatal Testosterone in Mind: Amniotic Fluid Studies (Cambridge, MA, MIT Press, 2004). • 48. R. Knickmeyer, S. Baron-Cohen, P. Raggatt and K. Taylor, ‘Foetal Testosterone, Social Relationships, and Restricted Interests in Children’, Journal of Child Psychology and Psychiatry 46:2 (2005), pp. 198–210; E. Chapman, S. Baron-Cohen, B. Auyeung, R. Knickmeyer, K. Taylor and G. Hackett, ‘Fetal Testosterone and Empathy: Evidence from the Empathy Quotient (EQ) and the “Reading the Mind in the Eyes” Test’, Social Neuroscience 1:2 (2006), pp. 135–48. • 49. S. Lutchmaya, S. Baron-Cohen, P. Raggatt, R. Knickmeyer and J. T. Manning, ‘2nd to 4th Digit Ratios, Fetal Testosterone and Estradiol’, Early Human Development 77:1–2 (2004), pp. 23–8. • 50. J. Hönekopp and C. Thierfelder, ‘Relationships between Digit Ratio (2D:4D) and Sex-Typed Play Behavior in Pre-school Children’, Personality and Individual Differences 47:7 (2009), pp. 706–10; D. A. Putz, S. J. Gaulin, R. J. Sporter and D. H. McBurney, ‘Sex Hormones and Finger Length: What Does 2D:4D Indicate?’, Evolution and Human Behavior 25:3 (2004), pp. 182–99. • 51. J. M. Valla and S. J. Ceci, ‘Can Sex Differences in Science Be Tied to the Long Reach of Prenatal Hormones? Brain Organization Theory, Digit Ratio (2D/4D), and Sex Differences in Preferences and Cognition’, Perspectives on Psychological Science, 6:2 (2011), pp. 134–46. • 52. S. M. Van Anders, K. L. Goldey and P. X. Kuo, ‘The Steroid/Peptide Theory of Social Bonds: Integrating Testosterone and Peptide Responses for Classifying Social Behavioral Contexts’, Psychoneuroendocrinology 36:9 (2011), pp. 1265–75.

Глава 3

Околопсихологическая болтовня

1. H. T. Woolley, ‘A Review of Recent Literature on the Psychology of Sex’, Psychological Bulletin 7:10 (1910), pp. 335–42. • 2. C. Fine, Delusions of Gender: How Our Minds, Society, and Neurosexism Create Difference (New York, W. W. Norton, 2010), p. xxvii. • 3. C. Darwin, On the Origin of Species by Means of Natural Selection (London, John Murray, 1859); C. Darwin, The Descent of Man and Selection in Relation to Sex (London, John Murray, 1871). • 4. S. A. Shields, Speaking from the Heart: Gender and the Social Meaning of Emotion (Cambridge, Cambridge University Press, 2002), p. 77. • 5. Darwin, The Descent of Man, p. 361. • 6. S. A. Shields, ‘Passionate Men, Emotional Women: Psychology Constructs Gender Difference in the Late 19th Century’, History of Psychology 10:2 (2007), pp. 92–110, at p. 93. • 7. Shields, ‘Passionate Men, Emotional Women’, p. 97. • 8. Там же., p. 94. • 9. L. Cosmides and J. Tooby, ‘Cognitive Adaptations for Social Exchange’, in J. H. Barkow, L. Cosmides and J. Tooby (eds), The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture (New York, Oxford University Press, 1992). • 10. L. Cosmides and J. Tooby, ‘Beyond Intuition and Instinct Blindness: Toward an Evolutionarily Rigorous Cognitive Science’, Cognition 50:1–3 (1994), pp. 41–77. • 11. A. C. Hurlbert and Y. Ling, ‘Biological Components of Sex Differences in Color Preference’, Current Biology 17:16 (2007), pp. R623–5. • 12. S. Baron-Cohen, The Essential Difference (London, Penguin, 2004). • 13. Там же., p. 26. • 14. Там же., p. 63. • 15. Там же., p. 127. • 16. Там же, p. 185. • 17. Там же., p. 123. • 18. Там же, p. 185. • 19. S. Baron-Cohen, J. Richler, D. Bisarya, N. Gurunathan and S. Wheelwright, ‘The Systemizing Quotient: An Investigation of Adults with Asperger Syndrome or High-Functioning Autism, and Normal Sex Differences’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 358:1430 (2003), pp. 361–74; S. Baron-Cohen and S. Wheelwright, ‘The Empathy Quotient: An Investigation of Adults with Asperger Syndrome or High Functioning Autism, and Normal Sex Differences’, Journal of Autism and Developmental Disorders 34:2 (2004), pp. 163–75; A. Wakabayashi, S. Baron-Cohen, S. Wheelwright, N. Goldenfeld, J. Delaney, D. Fine, R. Smith and L. Weil, ‘Development of Short Forms of the Empathy Quotient (EQ-Short) and the Systemizing Quotient (SQ-Short)’, Personality and Individual Differences 41:5 (2006), pp. 929–40. • 20. B. Auyeung, S. Baron-Cohen, F. Chapman, R. Knickmeyer, K. Taylor and G. Hackett, ‘Foetal Testosterone and the Child Systemizing Quotient’, European Journal of Endocrinology 155:Supplement 1 (2006), pp. S123–30; E. Chapman, S. Baron-Cohen, B. Auyeung, R. Knickmeyer, K. Taylor and G. Hackett, ‘Fetal Testosterone and Empathy: Evidence from the Empathy Quotient (EQ) and the “Reading the Mind in the Eyes” Test’, Social Neuroscience 1:2 (2006), pp. 135–48. • 21. S. Baron-Cohen, S. Wheelwright, J. Hill, Y. Raste and I. Plumb, ‘The “Reading the Mind in the Eyes” Test Revised Version: A Study with Normal Adults, and Adults with Asperger Syndrome or High-Functioning Autism’, Journal of Child Psychology and Psychiatry 42:2 (2001), pp. 241–51. • 22. J. Billington, S. Baron-Cohen and S. Wheelwright, ‘Cognitive Style Predicts Entry into Physical Sciences and Humanities: Questionnaire and Performance Tests of Empathy and Systemizing’, Learning and Individual Differences 17:3 (2007), pp. 260–68. • 23. Baron-Cohen, The Essential Difference, pp. 185, 1. • 24. Там же., pp. 185, 8. • 25. E. B. Titchener, ‘Wilhelm Wundt’, American Journal of Psychology 32:2 (1921), pp. 161–78; W. C. Wong, ‘Retracing the Footsteps of Wilhelm Wundt: Explorations in the Disciplinary Frontiers of Psychology and in Völkerpsychologie’, History of Psychology 12:4, (2009), p. 229. • 26. R. W. Kamphaus, M. D. Petoskey and A. W. Morgan, ‘A History of Intelligence Test Interpretation’, in D. P. Flanagan, J. L. Genshaft and P. L Harrison (eds), Contemporary Intellectual Assessment: Theories, Tests, and Issues (New York, Guilford, 1997), pp. 3–16. • 27. R. E. Gibby and M. J. Zickar, ‘A History of the Early Days of Personality Testing in American Industry: An Obsession with Adjustment’, History of Psychology 11:3 (2008), p. 164. • 28. Woodworth Psychoneurotic Inventory, https://openpsychometrics.org/tests/WPI.php (accessed 4 November 2018). • 29. J. Jastrow, ‘A Study of Mental Statistics’, New Review 5 (1891), pp. 559–68. • 30. Woolley, ‘A Review of the Recent Literature on the Psychology of Sex’, p. 335. • 31. N. Weisstein, ‘Psychology Constructs the Female; or the Fantasy Life of the Male Psychologist (with Some Attention to the Fantasies of his Friends, the Male Biologist and the Male Anthropologist)’, Feminism and Psychology 3:2 (1993), pp. 194–210. • 32. S. Schachter and J. Singer, ‘Cognitive, Social, and Physiological Determinants of Emotional State’, Psychological Review 69:5 (1962), p. 379. • 33. E. E. Maccoby and C. N. Jacklin, The Psychology of Sex Differences, Vol. 1: Text (Stanford, CA, Stanford University Press, 1974). • 34. J. Cohen, Statistical Power Analysis for the Behavioral Sciences, 2nd edn (Hillsdale, NJ, Laurence Erlbaum Associates, 1988); K. Magnusson, ‘Interpreting Cohen’s deffect size: an interactive visualisation’, R Psychologist blog, 13 January 2014, http://rpsychologist.com/d3/cohend (accessed 4 November 2018); SexDifference website, https://sexdifference.org (accessed 4 November 2018). • 35. K. Magnusson, ‘Interpreting Cohen’s d effect size’; SexDifference website. • 36. SexDifference website. • 37. T. D. Satterthwaite, D. H. Wolf, D. R. Roalf, K. Ruparel, G. Erus, S. Vandekar, E. D. Gennatas, M. A. Elliott, A. Smith, H. Hakonarson and R. Verma, ‘Linked Sex Differences in Cognition and Functional Connectivity in Youth’, Cerebral Cortex 25:9 (2014), pp. 2383–94, at p. 2383. • 38. A. Kaiser, S. Haller, S. Schmitz and C. Nitsch, ‘On Sex/Gender Related Similarities and Differences in fMRI Language Research’, Brain Research Reviews 61:2 (2009), pp. 49–59. • 39. R. Rosenthal, ‘The File Drawer Problem and Tolerance for Null Results’, Psychological Bulletin 86:3 (1979), p. 638. • 40. D. J. Prediger, ‘Dimensions Underlying Holland’s Hexagon: Missing Link between Interests and Occupations?’, Journal of Vocational Behavior 21:3 (1982), pp. 259–87. • 41. Там же, p. 261. • 42. United States Bureau of the Census, 198 °Census of the Population: Detailed Population Characteristics (US Department of Commerce, Bureau of the Census, 1984). • 43. B. R. Little, ‘Psychospecialization: Functions of Differential Orientation towards Persons and Things’, Bulletin of the British Psychological Society 21 (1968), p. 113. • 44. P. I. Armstrong, W. Allison and J. Rounds, ‘Development and Initial Validation of Brief Public Domain RIASEC Marker Scales’, Journal of Vocational Behavior 73:2 (2008), pp. 287–99. • 45. V. Valian, ‘Interests, Gender, and Science’, Perspectives on Psychological Science 9:2 (2014), pp. 225–30. • 46. R. Su, J. Rounds and P. I. Armstrong, ‘Men and Things, Women and People: A Meta-analysis of Sex Differences in Interests’, Psychological Bulletin 135:6 (2009), p. 859. • 47. M. T. Orne, ‘Demand Characteristics and the Concept of Quasi-controls’, in R. Rosenthal and R. L. Rosnow, Artifacts in Behavioral Research (Oxford, Oxford University Press, 2009), pp. 110–37. • 48. J. C. Chrisler, I. K. Johnston, N. M Champagne and K. E. Preston, ‘Menstrual Joy: The Construct and Its Consequences’, Psychology of Women Quarterly 18:3 (1994), pp. 375–87. • 49. J. L. Hilton and W. Von Hippel, ‘Stereotypes’, Annual Review of Psychology 47:1 (1996), pp. 237–71. • 50. N. Eisenberg and R. Lennon, ‘Sex Differences in Empathy and Related Capacities’, Psychological Bulletin 94:1 (1983), p. 100. • 51. C. M. Steele and J. Aronson, ‘Stereotype Threat and the Intellectual Test Performance of African Americans’, Journal of Personality and Social Psychology 69:5 (1995), p. 797; S. J. Spencer, C. Logel and P. G. Davies, ‘Stereotype Threat’, Annual Review of Psychology 67 (2016), pp. 415–37. • 52. S. J. Spencer, C. M. Steele and D. M. Quinn, ‘Stereotype Threat and Women’s Math Performance’, Journal of Experimental Social Psychology 35:1 (1999), pp. 4–28. • 53. M. A. Pavlova, S. Weber, E. Simoes and A. N. Sokolov, ‘Gender Stereotype Susceptibility’, PLoS One 9:12 (2014), e114802. • 54. Fine, Delusions of Gender. • 55. D. Carnegie, How to Win Friends and Influence People (New York, Simon & Schuster, 1936).

Глава 4

Мифы о мозге, нейромусор и нейросексизм

1. N. K. Logothetis, ‘What We Can Do and What We Cannot Do with fMRI’, Nature 453:7197 (2008), p. 869. • 2. R. S. J. Frackowiak, K. J. Friston, C. D. Frith, R. J. Dolan, C. J. Price, S. Zeki, J. T. Ashburner and W. D. Penny (eds), Human Brain Function, 2nd edn (San Diego and London, Academic Press, 2004). • 3. A. L. Roskies, ‘Are Neuroimages like Photographs of the Brain?’, Philosophy of Science 74:5 (2007), pp. 860–72. • 4. R. A. Poldrack, ‘Can Cognitive Processes Be Inferred from Neuroimaging Data?’, Trends in Cognitive Sciences 10:2 (2006), pp. 59–63. • 5. J. B. Meixner and J. P. Rosenfeld, ‘A Mock Terrorism Application of the P300-Based Concealed Information Test’, Psychophysiology 48:2 (2011), pp. 149–54. • 6. A. Linden and J. Fenn, ‘Understanding Gartner’s Hype Cycles’, Strategic Analysis Report R-20–1971 (Stamford, CT, Gartner, 2003). • 7. J. Devlin and G. de Ternay, ‘Can neuromarketing really offer you useful customer insights?’, Medium, 8 October 2016, https://medium.com/@GuerricdeTernay/can-neuromarketingreally-offer-you-useful-customer-insights-e4d0f515f1ec (accessed 13 November 2018). • 8. A. Orlowski, ‘The Great Brain Scan Scandal: It isn’t just boffins who should be ashamed’, Register, 7 July 2016, https://www.theregister.co.uk/2016/07/07/the_great_brain_scan_scandal_it_isnt_just_boffins_who_should_be_ashamed (accessed 13 November 2018). • 9. S. Ogawa, D. W. Tank, R. Menon, J. M. Ellermann, S. G. Kim, H. Merkle and K. Ugurbil, ‘Intrinsic Signal Changes Accompanying Sensory Stimulation: Functional Brain Mapping with Magnetic Resonance Imaging’, Proceedings of the National Academy of Sciences 89:13 (1992), pp. 5951–5. • 10. K. K. Kwong, J. W. Belliveau, D. A. Chesler, I. E. Goldberg, R. M. Weisskoff, B. P. Poncelet, D. N. Kennedy, B. E. Hoppel, M. S. Cohen and R. Turner, ‘Dynamic Magnetic Resonance Imaging of Human Brain Activity during Primary Sensory Stimulation’, Proceedings of the National Academy of Sciences 89:12 (1992), pp. 5675–9. • 11. K. Smith, ‘fMRI 2.0’, Nature 484:7392 (2012), p. 24. • 12. Presidential Proclamation 6158, 17 July 1990, Project on the Decade of the Brain, https://www.loc.gov/loc/brain/proclaim.html (accessed 4 November 2018); E. G. Jones and L. M. Mendell, ‘Assessing the Decade of the Brain’, Science, 30 April 1999, p. 739. • 13. ‘Neurosociety Conference: What Is It with the Brain These Days?’, Oxford Martin School website, https://www.oxfordmartin.ox.ac.uk/event/895 (accessed 4 November 2018). • 14. B. Carey, ‘A neuroscientific look at speaking in tongues’, New York Times, 7 November 2006, https://www.nytimes.com/2006/11/07/health/07brain.html (accessed 4 November 2018); M. Shermer, ‘The political brain’, Scientific American, 1 July 2006, https://www.scientificamerican.com/article/thepolitical-brain (accessed 4 November 2018); E. Callaway, ‘Brain quirk could help explain financial crisis’, New Scientist, 24 March 2009, https://www.newscientist.com/article/dn16826-brain-quirk-could-help-explain-financialcrisis (accessed 4 November 2018). • 15. ‘“Beliebers” suffer a real fever: How fans of the pop sensation have brains hard wired to be obsessed with him’, Mail Online, 1 July 2012, https://www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-2167108/Beliebers-suffer-real-fever-How-fans-Justin-Bieber-brainshard-wired-obsessed-him.html (accessed 4 November 2018). • 16. J. Lehrer, ‘The neuroscience of Bob Dylan’s genius’, Guardian, 6 April 2012, https://www.theguardian.com/music/2012/apr/06/neuroscience-bob-dylan-geniuscreativity (accessed 4 November 2018). • 17. ‘The neuroscience of kitchen cabinetry’, The Neurocritic blog, 5 December 2010, https://neurocritic.blogspot.com/2010/12/neuroscience-of-kitchen-cabinetry.html (accessed 4 November 2018). • 18. ‘Spanner or sex object?’, Neurocritic blog, 20 February 2009, https://neurocritic.blogspot.com/2009/02/spanner-or-sexobject.html (accessed 4 November 2018). • 19. I. Sample, ‘Sex objects: pictures shift men’s view of women’, Guardian, 16 February 2009, https://www.theguardian.com/science/2009/feb/16/sex-object-photograph (accessed 4 November 2018). • 20. E. Rossini, ‘Princeton study: “Men view halfnaked women as objects”, Illusionists website, 18 February 2009, https://theillusionists.org/2009/02/princeton-objectification (accessed 4 November 2018). • 21. C. dell’Amore, ‘Bikinis make men see women as objects, scans confirm’, National Geographic, 16 February 2009, https://www.nationalgeographic.com/science/2009/02/bikinis-women-men-objects-science (accessed 4 November 2018). • 22. E. Landau, ‘Men see bikini-clad women as objects, psychologists say’, CNN website, 2 April 2009, http://edition.cnn.com/2009/HEALTH/02/19/women.bikinis.objects (accessed 4 November 2018). • 23. C. O’Connor, G. Rees and H. Joffe, ‘Neuroscience in the Public Sphere’, Neuron 74:2 (2012), pp. 220–26. • 24. J. Dumit, Picturing Personhood: Brain Scans and Biomedical Identity (Princeton, NJ, Princeton University Press, 2004). • 25. http://www.sandsresearch.com/coke-heist.html (accessed 4 November 2018). • 26. D. P. McCabe and A. D. Castel, ‘Seeing Is Believing: The Effect of Brain Images on Judgments of Scientific Reasoning’, Cognition 107:1 (2008), pp. 343–52; D. S. Weisberg, J. C. V. Taylor and E. J. Hopkins, ‘Deconstructing the Seductive Allure of Neuroscience Explanations’, Judgment and Decision Making, 10:5 (2015), p. 429. • 27. K. A. Joyce, ‘From Numbers to Pictures: The Development of Magnetic Resonance Imaging and the Visual Turn in Medicine’, Science as Culture, 15:01 (2006), pp. 1–22. • 28. M. J. Farah and C. J. Hook, ‘The Seductive Allure of “Seductive Allure”’, Perspectives on Psychological Science 8:1 (2013), pp. 88–90. • 29. R. B. Michael, E. J. Newman, M. Vuorre, G. Cumming and M. Garry, ‘On the (Non) Persuasive Power of a Brain Image’, Psychonomic Bulletin and Review 20:4 (2013), pp. 720–25. • 30. D. Blum, ‘Winter of Discontent: Is the Hot Affair between Neuroscience and Science Journalism Cooling Down?’, Undark, 3 December 2012, https://undark.org/2012/12/03/winter-discontent-hotaffair-between-neu (accessed 4 November 2018). • 31. A. Quart, ‘Neuroscience: under attack’, New York Times, 23 November 2012, https://www.nytimes.com/2012/11/25/opinion/sunday/neuroscience-under-attack.html (accessed 4 November 2018). • 32. S. Poole, ‘Your brain on pseudoscience: the rise of popular neurobollocks’, New Statesman, 6 September 2012, https://www.newstatesman.com/culture/books/2012/09/your-brain-pseudoscience-risepopular-neurobollocks (accessed 4 November 2018). • 33. E. Racine, O. Bar-Ilan and J. Illes, ‘fMRI in the Public Eye’, Nature Reviews Neuroscience 6:2 (2005), p. 159. • 34. ‘Welcome to the Neuro-Journalism Mill’, James S. McDonnell Foundation website, https://www.jsmf.org/neuromill/about.htm (accessed 4 November 2018). • 35. E. Vul, C. Harris, P. Winkielman and H. Pashler, ‘Puzzlingly High Correlations in fMRI Studies of Emotion, Personality, and Social Cognition’, Perspectives on Psychological Science 4:3 (2009), pp. 274–90. • 36. C. M. Bennett, M. B. Miller and G. L. Wolford, ‘Neural Correlates of Interspecies Perspective Taking in the Post-Mortem Atlantic Salmon: An Argument for Multiple Comparisons Correction’, NeuroImage 47:Supplement 1 (2009), p. S125. • 37. A. Madrigal, ‘Scanning dead salmon in fMRI machine highlights risk of red herrings’, Wired, 18 September 2009, https://www.wired.com/2009/09/fmrisalmon (accessed 4 November 2018); Neuroskeptic, ‘fMRI gets slap in the face with a dead fish’, Discover, 16 September 2009, http://blogs.discovermagazine.com/neuroskeptic/2009/09/16/fmri-gets-slap-in-the-face-with-a-dead-fish (accessed 4 November 2018). • 38. Scicurious, ‘IgNobel Prize in Neuroscience: the dead salmon study’, Scientific American, 25 September 2012, https://blogs.scientificamerican.com/scicurious-brain/ignobel-prize-in-neuroscience-thedead-salmon-study (accessed 4 November 2018). • 39. S. Dekker, N. C. Lee, P. Howard-Jones and J. Jolles, ‘Neuromyths in Education: Prevalence and Predictors of Misconceptions among Teachers’, Frontiers in Psychology 3 (2012), p. 429. • 40. Human Brain Project website, https://www.humanbrainproject.eu/en/; H. Markram, ‘The human brain project’, Scientific American, June 2012, pp. 50–55. • 41. UK Biobank website, https://www.ukbiobank.ac.uk (accessed 4 November 2018); C. Sudlow, J. Gallacher, N. Allen, V. Beral, P. Burton, J. Danesh, P. Downey, P. Elliott, J. Green, M. Landray and B. Liu, ‘UK Biobank: An Open Access Resource for Identifying the Causes of a Wide Range of Complex Diseases of Middle and Old Age’, PLoS Medicine 12:3 (2015), e1001779. • 42. BRAIN Initiative website, https://www.braininitiative.nih.gov (accessed 4 November 2018); T. R. Insel, S. C. Landis and F. S. Collins, ‘The NIH Brain Initiative’, Science 340:6133 (2013), pp. 687–8. • 43. Human Connectome Project website, http://www.humanconnectomeproject.org (accessed 4 November 2018); D. C. Van Essen, S. M. Smith, D. M. Barch, T. E. Behrens, E. Yacoub, K. Ugurbil and WU-Minn HCP Consortium, ‘The WU-Minn Human Connectome Project: An Overview’, NeuroImage 80 (2013), pp. 62–79. • 44. R. A. Poldrack and K. J. Gorgolewski, ‘Making Big Data Open: Data Sharing in Neuroimaging’, Nature Neuroscience 17:11 (2014), p. 1510. • 45. J. Gray, Men Are from Mars, Women Are from Venus (New York, HarperCollins, 1992). • 46. L. Brizendine, The Female Brain (New York: Morgan Road, 2006). • 47. Young and Balaban, ‘Psychoneuroindoctrinology’, p. 634. • 48. ‘Sex-linked lexical budgets’, Language Log, 6 August 2006, http://itre.cis.upenn.edu/~myl/languagelog/archives/003420.html (accessed 4 November 2018). • 49. ‘Neuroscience in the service of sexual stereotypes’, Language Log, 6 August 2006, http://itre.cis.upenn.edu/~myl/languagelog/archives/003419.html (accessed 4 November 2018). • 50. Fine, Delusions of Gender, p. 161. • 51. M. Liberman, ‘The Female Brain movie’, Language Log, 21 August 2016, http://languagelog.ldc.upenn.edu/nll/?p=27641 (accessed 4 November 2018). • 52. V. Brescoll and M. LaFrance, ‘The Correlates and Consequences of Newspaper Reports of Research on Sex Differences’, Psychological Science 15:8 (2004), pp. 515–20. • 53. Fine, Delusions of Gender, pp. 154–75; C. Fine, ‘Is There Neurosexism in Functional Neuroimaging Investigations of Sex Differences?’, Neuroethics 6:2 (2013), pp. 369–409. • 54. R. Bluhm, ‘New Research, Old Problems: Methodological and Ethical Issues in fMRI Research Examining Sex/Gender Differences in Emotion Processing’, Neuroethics, 6:2 (2013), pp. 319–30. • 55. K. McRae, K. N. Ochsner, I. B. Mauss, J. J Gabrieli and J. J. Gross, ‘Gender Differences in Emotion Regulation: An fMRI Study of Cognitive Reappraisal’, Group Processes and Intergroup Relations, 11:2 (2008), pp. 143–62; R. Bluhm, ‘Self-Fulfilling Prophecies: The Influence of Gender Stereotypes on Functional Neuroimaging Research on Emotion’, Hypatia 28:4 (2013), pp. 870–86. • 56. B. A. Shaywitz, S. E. Shaywitz, K. R. Pugh, R. T. Constable, P. Skudlarski, R. K. Fulbright, R. A. Bronen, J. M. Fletcher, D. P. Shankweiler, L. Katz and J. C. Gore, ‘Sex Differences in the Functional Organization of the Brain for Language’, Nature 373:6515 (1995), p. 607. • 57. G. Kolata, ‘Men and women use brain differently, study discovers’, New York Times, 16 February 1995, https://www.nytimes.com/1995/02/16/us/men-and-women-use-brain-differently-study-discovers.html (accessed 4 November 2018). • 58. Fine, ‘Is There Neurosexism’. • 59. Там же., p. 379. • 60. I. E. C. Sommer, A. Aleman, A. Bouma and R. S. Kahn, ‘Do Women Really Have More Bilateral Language Representation than Men? A Meta-analysis of Functional Imaging Studies’, Brain 127:8 (2004), pp. 1845–52. • 61. M. Wallentin, ‘Putative Sex Differences in Verbal Abilities and Language Cortex: A Critical Review’, Brain and Language 108:3 (2009), pp. 175–83. • 62. M. Ingalhalikar, A. Smith, D. Parker, T. D. Satterthwaite, M. A. Elliott, K. Ruparel, H. Hakonarson, R. E. Gur, R. C. Gur and R. Verma, ‘Sex Differences in the Structural Connectome of the Human Brain’, Proceedings of the National Academy of Sciences 111:2 (2014), pp. 823–8. • 63. Там же, p. 823, abstract. • 64. ‘Brain connectivity study reveals striking differences between men and women’, Penn Medicine press release, 2 December 2013, https://www.pennmedicine.org/news/news-releases/2013/december/brain-connectivity-study-revea (accessed 4 November 2018). • 65. D. Joel and R. Tarrasch, ‘On the Mis-presentation and Misinterpretation of Gender-Related Data: The Case of Ingalhalikar’s Human Connectome Study’, Proceedings of the National Academy of Sciences 111:6 (2014), p. E637; M. Ingalhalikar, A. Smith, D. Parker, T. D. Satterthwaite, M. A. Elliott, K. Ruparel, H. Hakonarson, R. E. Gur, R. C. Gur and R. Verma, ‘Reply to Joel and Tarrasch: On Misreading and Shooting the Messenger’, Proceedings of the National Academy of Sciences 111:6 (2014), 201323601; ‘Expert reaction to study on gender differences in brains’, Science Media Centre, 3 December 2013, http://www.sciencemediacentre.org/expert-reaction-to-study-on-gender-differences-in-brains (accessed 4 November 2018); Neuroskeptic, ‘Men, women and big PNAS papers’, Discover, 3 December 2013, http://blogs.discovermagazine.com/neuroskeptic/2013/12/03/men-women-big-pnas-papers/#.W69vxltyKpo (accessed 4 November 2018); ‘Men are map readers and women are intuitive, but bloggers are fast’, The Neurocritic blog, 5 December 2013, https://neurocritic.blogspot.com/2013/12/men-are-map-readers-and-women-are.html (accessed 4 November 2018); https://blogs.bio medcentral.com/on-biology/2013/12/12/lets-talk-about-sex/ • 66. G. Ridgway, ‘Illustrative effect sizes for sex differences’, Figshare, 3 December 2013, https://figshare.com/articles/Illustrative_effect_sizes_for_sex_differences/866802 (accessed 4 November 2018). • 67. S. Connor, ‘The hardwired difference between male and female brains could explain why men are “better at map reading”’, Independent, 3 December 2013, https://www.independent.co.uk/life-style/the-hardwired-difference-between-male-and-female-brains-could-explainwhy-men-are-better-at-map-8978248.html (accessed 4 November 2018); J. Naish, ‘Men’s and women’s brains: the truth!’, Mail Online, 5 December 2013, https://www.dailymail.co.uk/femail/article-2518327/Mens-womensbrains-truth-As-research-proves-sexes-brains-ARE-wired-differentlywomens-cleverer-ounce-ounce – men-read-female-feelings.html (accessed 4 November 2018). • 68. C. O’Connor and H. Joffe, ‘Gender on the Brain: A Case Study of Science Communication in the New Media Environment’, PLoS One 9:10 (2014), e110830.

Глава 5

Мозг двадцать первого столетия

1. K. J. Friston, ‘The Fantastic Organ’, Brain 136:4 (2013), pp. 1328–32. • 2. N. K. Logothetis, ‘The Ins and Outs of fMRI Signals’, Nature Neuroscience 10:10 (2007), p. 1230. • 3. K. J. Friston, ‘Functional and Effective Connectivity: A Review’, Brain Connectivity 1:1 (2011), pp. 13–36. • 4. Y. Assaf and O. Pasternak, ‘Diffusion Tensor Imaging (DTI)-Based White Matter Mapping in Brain Research: A Review’, Journal of Molecular Neuroscience 34:1 (2008), pp. 51–61. • 5. A. Holtmaat and K. Svoboda, ‘Experience-Dependent Structural Synaptic Plasticity in the Mammalian Brain’, Nature Reviews Neuroscience 10:9 (2009), p. 647. • 6. A. Razi and K. J. Friston, ‘The Connected Brain: Causality, Models, and Intrinsic Dynamics’, IEEE Signal Processing Magazine 33:3 (2016), pp. 14–35. • 7. A. von Stein and J. Sarnthein, ‘Different Frequencies for Different Scales of Cortical Integration: From Local Gamma to Long Range Alpha/Theta Synchronization’, International Journal of Psychophysiology 38:3 (2000), pp. 301–13. • 8. S. Baillet, ‘Magnetoencephalography for Brain Electrophysiology and Imaging’, Nature Neuroscience 20:3 (2017), p. 327. • 9. W. D. Penny, S. J. Kiebel, J. M. Kilner and M. D. Rugg, ‘Event-Related Brain Dynamics’, Trends in Neurosciences 25:8 (2002), pp. 387–9. • 10. K. Kessler, R. A. Seymour and G. Rippon, ‘Brain Oscillations and Connectivity in Autism Spectrum Disorders (ASD): New Approaches to Methodology, Measurement and Modelling’, Neuroscience and Biobehavioral Reviews 71 (2016), pp. 601–20. • 11. S. E. Fisher, ‘Translating the Genome in Human Neuroscience’, in G. Marcus and J. Freeman (eds), The Future of the Brain: Essays by the World’s Leading Neuroscientists (Princeton, NJ, Princeton University Press, 2015), pp. 149–58. • 12. S. R. Chamberlain, U. Müller, A. D. Blackwell, L. Clark, T. W. Robbins and B. J. Sahakian, ‘Neurochemical Modulation of Response Inhibition and Probabilistic Learning in Humans’, Science 311:5762 (2006), pp. 861–3. • 13. C. Eliasmith, ‘Building a Behaving Brain’, in Marcus and Freeman (eds), The Future of the Brain, pp. 125–36. • 14. A. Zador, ‘The Connectome as a DNA Sequencing Problem’, in Marcus and Freeman (eds), The Future of the Brain, 2015), pp. 40–49, at p. 46. • 15. J. W. Lichtman, J. Livet and J. R. Sanes, ‘A Technicolour Approach to the Connectome’, Nature Reviews Neuroscience 9:6 (2008), p. 417. • 16. G. Bush, P. Luu and M. I. Posner, ‘Cognitive and Emotional Influences in Anterior Cingulate Cortex’, Trends in Cognitive Sciences 4:6 (2000), pp. 215–22. • 17. M. Alper, ‘The “God” Part of the Brain: A Scientific Interpretation of Human Spirituality and God’ (Naperville, IL, Sourcebooks, 2008). • 18. J. H. Barkow, L. Cosmides and J. Tooby (eds), The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture (New York, Oxford University Press, 1992). • 19. Penny et al., ‘Event-Related Brain Dynamics’. • 20. G. Shen, T. Horikawa, K. Majima and Y. Kamitani, ‘Deep Image Reconstruction from Human Brain Activity’, bioRxiv (2017), 240317. • 21. R. A. Thompson and C. A. Nelson, ‘Developmental Science and the Media: Early Brain Development’, American Psychologist 56:1 (2001), pp. 5–15. • 22. Thompson and Nelson, ‘Developmental Science and the Media’, p. 5. • 23. A. May, ‘Experience-Dependent Structural Plasticity in the Adult Human Brain’, Trends in Cognitive Sciences 15:10 (2011), pp. 475–82. • 24. Y. Chang, ‘Reorganization and Plastic Changes of the Human Brain Associated with Skill Learning and Expertise’, Frontiers in Human Neuroscience 8 (2014), art. 35. • 25. B. Draganski and A. May, ‘Training-Induced Structural Changes in the Adult Human Brain’, Behavioural Brain Research 192:1 (2008), pp. 137–42. • 26. E. A. Maguire, D. G. Gadian, I. S. Johnsrude, C. D. Good, J. Ashburner, R. S. Frackowiak and C. D. Frith, ‘Navigation-Related Structural Change in the Hippocampi of Taxi Drivers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 97:8 (2000), pp. 4398–403; K. Woollett, H. J. Spiers and E. A. Maguire, ‘Talent in the Taxi: A Model System for Exploring Expertise’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 364:1522 (2009), pp. 1407–16. • 27. M. S. Terlecki and N. S. Newcombe, ‘How Important Is the Digital Divide? The Relation of Computer and Videogame Usage to Gender Differences in Mental Rotation Ability’, Sex Roles 53:5–6 (2005), pp. 433–41. • 28. R. J. Haier, S. Karama, L. Leyba and R. E. Jung, ‘MRI Assessment of Cortical Thickness and Functional Activity Changes in Adolescent Girls Following Three Months of Practice on a Visual-Spatial Task’, BMC Research Notes 2:1 (2009), p. 174. • 29. S. Kühn, T. Gleich, R. C. Lorenz, U. Lindenberger and J. Gallinat, ‘Playing Super Mario Induces Structural Brain Plasticity: Gray Matter Changes Resulting from Training with a Commercial Video Game’, Molecular Psychiatry 19:2 (2014), p. 265. • 30. N. Jaušovec and K. Jaušovec, ‘Sex Differences in Mental Rotation and Cortical Activation Patterns: Can Training Change Them?’, Intelligence 40:2 (2012), pp. 151–62. • 31. A. Clark, ‘Whatever Next? Predictive Brains, Situated Agents, and the Future of Cognitive Science’, Behavioral and Brain Sciences 36:3 (2013), pp. 181–204; E. Pellicano and D. Burr, ‘When the World Becomes “Too Real”: A Bayesian Explanation of Autistic Perception’, Trends in Cognitive Sciences 16:10 (2012), pp. 504–10. • 32. D. I. Tamir and M. A. Thornton, ‘Modeling the Predictive Social Mind’, Trends in Cognitive Sciences 22:3 (2018), pp. 201–12. • 33. A. Clark, Surfing Uncertainty: Prediction, Action, and the Embodied Mind (New York, Oxford University Press, 2015); Clark, ‘Whatever Next?’; D. D. Hutto, ‘Getting into Predictive Processing’s Great Guessing Game: Bootstrap Heaven or Hell?’, Synthese 195:6 (2018), pp. 2445–8. • 34. The Invisible Gorilla, http://www.theinvisiblegorilla.com/videos.html (accessed 4 November 2018). • 35. L. F. Barrett and J. Wormwood, ‘When a gun is not a gun’, New York Times, 17 April 2015, https://www.nytimes.com/2015/04/19/opinion/sunday/when-a-gun-is-not-a-gun.html (accessed 4 November 2018). • 36. Kessler et al., ‘Brain Oscillations and Connectivity in Autism Spectrum Disorders (ASD)’. • 37. E. Hunt, ‘Tay, Microsoft’s AI chatbot, gets a crash course in racism from Twitter’, Guardian, 24 March 2016, https://www.theguardian.com/technology/2016/mar/24/tay-microsofts-ai-chatbot-gets-a-crash-course-in-racism-from-twitter (accessed 4 November 2018); I. Johnston, ‘AI robots learning racism, sexism and other prejudices from humans, study finds’, Independent, 13 April 2017, https://www.independent.co.uk/life-style/gadgets-and-tech/news/ai-robots-artificialintelligence-racism-sexism-prejudice-bias-language-learn-from-humans-a7683161.html (accessed 4 November 2018). • 38. Y. LeCun, Y. Bengio and G. Hinton, ‘Deep Learning’, Nature 521:7553 (2015), p. 436; R. D. Hof, ‘Deep learning’, MIT Technology Review, https://www.technologyreview.com/s/513696/deep-learning (accessed 4 November 2018). • 39. T. Simonite, ‘Machines taught by photos learn a sexist view of women’, Wired, 21 August 2017, https://www.wired.com/story/machines-taught-by-photos-learn-a-sexistview-of-women (accessed 4 November 2018). • 40. J. Zhao, T. Wang, M. Yatskar, V. Ordonez and K. W. Chang, ‘Men Also Like Shopping: Reducing Gender Bias Amplification Using Corpus-Level Constraints’, arXiv:1707.09457, 29 July 2017. • 41. R. I. Dunbar, ‘The Social Brain Hypothesis’, Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 6:5 (1998), pp. 178–90. • 42. U. Frith and C. Frith, ‘The Social Brain: Allowing Humans to Boldly Go Where No Other Species Has Been’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 365:1537 (2010), pp. 165–76.

Глава 6

Социальный мозг

1. M. D. Lieberman, Social: Why Our Brains Are Wired to Connect (Oxford, Oxford University Press, 2013). • 2. R. Adolphs, ‘Investigating the Cognitive Neuroscience of Human Social Behavior’, Neuropsychologia 41:2 (2003), pp. 119–26; D. M. Amodio, E. Harman-Jones, P. G. Devine, J. J. Curtin, S. L. Hartley and A. E. Covert, ‘Neural Signals for the Detection of Unintentional Race Bias’, Psychological Science 15:2 (2004), pp. 88–93. • 3. D. I. Tamir and M. A. Thornton, ‘Modeling the Predictive Social Mind’, Trends in Cognitive Sciences 22:3 (2018), pp. 201–12; P. Hinton, ‘Implicit Stereotypes and the Predictive Brain: Cognition and Culture in “Biased” Person Perception’, Palgrave Communications 3 (2017), 17086. • 4. Frith and Frith, ‘The Social Brain: Allowing Humans to Boldly Go Where No Other Species Has Been’, pp. 165–76. • 5. P. Adjamian, A. Hadjipapas, G. R. Barnes, A. Hillebrand and I. E. Holliday, ‘Induced Gamma Activity in Primary Visual Cortex Is Related to Luminance and Not Color Contrast: An MEG Study’, Journal of Vision 8:7 (2008), art. 4. • 6. M. V. Lombardo, J. L. Barnes, S. J. Wheelwright and S. Baron-Cohen, ‘Self-Referential Cognition and Empathy in Autism’, PLoS One 2:9 (2007), e883. • 7. T. Singer, ‘The Neuronal Basis and Ontogeny of Empathy and Mind Reading: Review of Literature and Implications for Future Research’, Neuroscience and Biobehavioral Reviews 30:6 (2006), pp. 855–63. • 8. C. D. Frith, ‘The Social Brain?’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 362:1480 (2007), pp. 671–8. • 9. R. Adolphs, D. Tranel and A. R. Damasio, ‘The Human Amygdala in Social Judgment’, Nature 393:6684 (1998), p. 470. • 10. A. J. Hart, P. J. Whalen, L. M. Shin, S. C. McInerney, H. Fischer and S. L. Rauch, ‘Differential Response in the Human Amygdala to Racial Outgroup vs Ingroup Face Stimuli’, Neuroreport 11:11 (2000), pp. 2351–4. • 11. D. M. Amodio and C. D. Frith, ‘Meeting of Minds: The Medial Frontal Cortex and Social Cognition’, Nature Reviews Neuroscience 7:4 (2006), p. 268. • 12. Там же. • 13. Там же. • 14. S. J. Gillihan and M. J. Farah, ‘Is Self Special? A Critical Review of Evidence from Experimental Psychology and Cognitive Neuroscience’, Psychological Bulletin 131:1 (2005), p. 76. • 15. D. A. Gusnard, E. Akbudak, G. L. Shulman and M. E. Raichle, ‘Medial Prefrontal Cortex and Self-Referential Mental Activity: Relation to a Default Mode of Brain Function’, Proceedings of the National Academy of Sciences 98:7 (2001), pp. 4259–64; R. B. Mars, F. X. Neubert, M. P. Noonan, J. Sallet, I. Toni and M. F. Rushworth, ‘On the Relationship between the “Default Mode Network” and the “Social Brain”’, Frontiers in Human Neuroscience 6 (2012), p. 189. • 16. N. I. Eisenberger, M. D. Lieberman and K. D. Williams, ‘Does Rejection Hurt? An fMRI Study of Social Exclusion’, Science 302:5643 (2003), pp. 290–92. • 17. N. I. Eisenberger, T. K. Inagaki, K. A. Muscatell, K. E. Byrne Haltom and M. R. Leary, ‘The Neural Sociometer: Brain Mechanisms Underlying State Self-Esteem’, Journal of Cognitive Neuroscience 23:11 (2011), pp. 3448–55. • 18. L. H. Somerville, T. F. Heatherton and W. M. Kelley, ‘Anterior Cingulate Cortex Responds Differentially to Expectancy Violation and Social Rejection’, Nature Neuroscience 9:8 (2006), p. 1007. • 19. T. Dalgleish, N. D. Walsh, D. Mobbs, S. Schweizer, A-L. van Harmelen, B. Dunn, V. Dunn, I. Goodyer and J. Stretton, ‘Social Pain and Social Gain in the Adolescent Brain: A Common Neural Circuitry Underlying Both Positive and Negative Social Evaluation’, Scientific Reports 7 (2017), 42010. • 20. N. I. Eisenberger and M. D. Lieberman, ‘Why Rejection Hurts: A Common Neural Alarm System for Physical and Social Pain’, Trends in Cognitive Sciences 8:7 (2004), pp. 294–300. • 21. M. R. Leary, E. S. Tambor, S. K. Terdal and D. L. Downs, ‘Self-Esteem as an Interpersonal Monitor: The Sociometer Hypothesis’, Journal of Personality and Social Psychology 68:3 (1995), p. 518. • 22. M. M. Botvinick, J. D. Cohen and C. S. Carter, ‘Conflict Monitoring and Anterior Cingulate Cortex: An Update’, Trends in Cognitive Sciences 8:12 (2004), pp. 539–46. • 23. Botvinick et al., ‘Conflict Monitoring and Anterior Cingulate Cortex’. • 24. A. D. Craig, ‘How Do You Feel – Now? The Anterior Insula and Human Awareness’, Nature Reviews Neuroscience, 10:1 (2009), pp. 59–70. • 25. Там же. • 26. Eisenberger et al., ‘The Neural Sociometer’. • 27. K. Onoda, Y. Okamoto, K. I. Nakashima, H. Nittono, S. Yoshimura, S. Yamawaki, S. Yamaguchi and M. Ura, ‘Does Low Self-Esteem Enhance Social Pain? The Relationship between Trait Self-Esteem and Anterior Cingulate Cortex Activation Induced by Ostracism’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 5:4 (2010), pp. 385–91. • 28. J. P. Bhanji and M. R. Delgado, ‘The Social Brain and Reward: Social Information Processing in the Human Striatum’, Wiley Interdisciplinary Reviews: Cognitive Science 5:1 (2014), pp. 61–73. • 29. S. Bray and J. O’Doherty, ‘Neural Coding of Reward-Prediction Error Signals during Classical Conditioning with Attractive Faces’, Journal of Neurophysiology 97:4 (2007), pp. 3036–45. • 30. D. A. Hackman and M. J. Farah, ‘Socioeconomic Status and the Developing Brain’, Trends in Cognitive Sciences 13:2 (2009), pp. 65–73. • 31. P. J. Gianaros, J. A. Horenstein, S. Cohen, K. A. Matthews, S. M. Brown, J. D. Flory, H. D. Critchley, S. B. Manuck and A. R. Hariri, ‘Perigenual Anterior Cingulate Morphology Covaries with Perceived Social Standing’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 2:3 (2007), pp. 161–73. • 32. O. Longe, F. A. Maratos, P. Gilbert, G. Evans, F. Volker, H. Rockliff and G. Rippon, ‘Having a Word with Yourself: Neural Correlates of Self-Criticism and Self-Reassurance’, NeuroImage 49:2 (2010), pp. 1849–56. • 33. B. T. Denny, H. Kober, T. D. Wager and K. N. Ochsner, ‘A Meta-analysis of Functional Neuroimaging Studies of Self- and Other Judgments Reveals a Spatial Gradient for Mentalizing in Medial Prefrontal Cortex’, Journal of Cognitive Neuroscience 24:8 (2012), pp. 1742–52. • 34. H. Tajfel, ‘Social Psychology of Intergroup Relations’, Annual Review of Psychology 33 (1982), pp. 1–39. • 35. P. Molenberghs, ‘The Neuroscience of In-Group Bias’, Neuroscience and Biobehavioral Reviews 37:8 (2013), pp. 1530–36. • 36. J. K. Rilling, J. E. Dagenais, D. R. Goldsmith, A. L. Glenn and G. Pagnoni, ‘Social Cognitive Neural Networks during In-Group and Out-Group Interactions’, NeuroImage 41:4 (2008), pp. 1447–61. • 37. C. Frith and U. Frith, ‘Theory of Mind’, Current Biology 15:17 (2005), pp. R644–5; D. Premack and G. Woodruff, ‘Does the Chimpanzee Have a Theory of Mind?’, Behavioral and Brain Sciences 1:4 (1978), pp. 515–26. • 38. Amodio and Frith, ‘Meeting of Minds’. • 39. V. Gallese and A. Goldman, ‘Mirror Neurons and the Simulation Theory of Mind-Reading’, Trends in Cognitive Sciences 2:12 (1998), pp. 493–501. • 40. M. Schulte-Rüther, H. J. Markowitsch, G. R. Fink and M. Pief ke, ‘Mirror Neuron and Theory of Mind Mechanisms Involved in Face-to-Face Interactions: A Functional Magnetic Resonance Imaging Approach to Empathy’, Journal of Cognitive Neuroscience 19:8 (2007), pp. 1354–72. • 41. S. G. Shamay-Tsoory, J. Aharon-Peretz and D. Perry, ‘Two Systems for Empathy: A Double Dissociation between Emotional and Cognitive Empathy in Inferior Frontal Gyrus versus Ventromedial Prefrontal Lesions’, Brain 132:3 (2009), pp. 617–27. • 42. M. Iacoboni and J. C. Mazziotta, ‘Mirror Neuron System: Basic Findings and Clinical Applications’, Annals of Neurology 62:3 (2007), pp. 213–18; M. Iacoboni, ‘Imitation, Empathy, and Mirror Neurons’, Annual Review of Psychology 60 (2009), pp. 653–70. • 43. J. M. Contreras, M. R. Banaji and J. P. Mitchell, ‘Dissociable Neural Correlates of Stereotypes and Other Forms of Semantic Knowledge’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 7:7 (2011), pp. 764–70. • 44. S. J. Spencer, C. M. Steele and D. M. Quinn, ‘Stereotype Threat and Women’s Math Performance’, Journal of Experimental Social Psychology 35:1 (1999), pp. 4–28; T. Schmader, ‘Gender Identification Moderates Stereotype Threat Effects on Women’s Math Performance’, Journal of Experimental Social Psychology 38:2 (2002), pp. 194–201. • 45. T. Schmader, M. Johns and C. Forbes, ‘An Integrated Process Model of Stereotype Threat Effects on Performance’, Psychological Review 115:2 (2008), p. 336. • 46. M. Wraga, M. Helt, E. Jacobs and K. Sullivan, ‘Neural Basis of Stereotype-Induced Shifts in Women’s Mental Rotation Performance’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 2:1 (2007), pp. 12–19. • 47. M. Wraga, L. Duncan, E. C. Jacobs, M. Helt and J. Church, ‘Stereotype Susceptibility Narrows the Gender Gap in Imagined Self-Rotation Performance’, Psychonomic Bulletin and Review 13:5 (2006), pp. 813–19. • 48. Wraga et al., ‘Neural Basis of Stereotype-Induced Shifts’. • 49. H. J. Spiers, B. C. Love, M. E. Le Pelley, C. E. Gibb and R. A. Murphy, ‘Anterior Temporal Lobe Tracks the Formation of Prejudice’, Journal of Cognitive Neuroscience 29:3 (2017), pp. 530–44; R. I. Dunbar, ‘The Social Brain Hypothesis’, Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 6:5 (1998), pp. 178–90. • 50. Dunbar, ‘The Social Brain Hypothesis’. • 51. J. Stiles, ‘Neural Plasticity and Cognitive Development’, Developmental Neuropsychology 18:2 (2000), pp. 237–72.

Глава 7

Малыш и мозг: начинаем с начала (или даже еще раньше)

1. J. Connellan, S. Baron-Cohen, S. Wheelwright, A. Batki and J. Ahluwalia, ‘Sex Differences in Human Neonatal Social Perception’, Infant Behavior and Development 23:1 (2000), pp. 113–18. • 2. Y. Minagawa-Kawai, K. Mori, J. C. Hebden and E. Dupoux, ‘Optical Imaging of Infants’ Neurocognitive Development: Recent Advances and Perspectives’, Developmental Neurobiology 68:6 (2008), pp. 712–28. • 3. C. Clouchoux, N. Guizard, A. C. Evans, A. J. du Plessis and C. Limperopoulos, ‘Normative Fetal Brain Growth by Quantitative In Vivo Magnetic Resonance Imaging’, American Journal of Obstetrics and Gynecology 206:2 (2012), pp. 173.e1–8. • 4. J. Dubois, G. Dehaene-Lambertz, S. Kulikova, C. Poupon, P. S. Hüppi and L. Hertz-Pannier, ‘The Early Development of Brain White Matter: A Review of Imaging Studies in Fetuses, Newborns and Infants’, Neuroscience 276 (2014), pp. 48–71. • 5. M. I. van den Heuvel and M. E. Thomason, ‘Functional Connectivity of the Human Brain In Utero’, Trends in Cognitive Sciences 20:12 (2016), pp. 931–9. • 6. J. Dubois, M. Benders, C. Borradori-Tolsa, A. Cachia, F. Lazeyras, R. Ha-Vinh Leuchter, S. V. Sizonenko, S. K. Warfield, J. F. Mangin and P. S. Hüppi, ‘Primary Cortical Folding in the Human Newborn: An Early Marker of Later Functional Development’, Brain 131:8 (2008), pp. 2028–41. • 7. D. Holland, L. Chang, T. M. Ernst, M. Curran, S. D. Buchthal, D. Alicata, J. Skranes, H. Johansen, A. Hernandez, R. Yamakawa and J. M. Kuperman, ‘Structural Growth Trajectories and Rates of Change in the First 3 Months of Infant Brain Development’, JAMA Neurology 71:10 (2014), pp. 1266–74. • 8. G. M. Innocenti and D. J. Price, ‘Exuberance in the Development of Cortical Networks’, Nature Reviews Neuroscience 6:12 (2005), p. 955. • 9. Holland et al., ‘Structural Growth Trajectories’. • 10. J. Stiles and T. L. Jernigan, ‘The Basics of Brain Development’, Neuropsychology Review 20:4 (2010), pp. 327–48. • 11. S. Jessberger and F. H. Gage, ‘Adult Neurogenesis: Bridging the Gap between Mice and Humans’, Trends in Cell Biology 24:10 (2014), pp. 558–63. • 12. W. Gao, S. Alcauter, J. K. Smith, J. H. Gilmore and W. Lin, ‘Development of Human Brain Cortical Network Architecture during Infancy’, Brain Structure and Function 220:2 (2015), pp. 1173–86. • 13. Dubois et al., ‘The Early Development of Brain White Matter’. • 14. B. J. Casey, N. Tottenham, C. Liston and S. Durston, ‘Imaging the Developing Brain: What Have We Learned about Cognitive Development?’, Trends in Cognitive Sciences 9:3 (2005), pp. 104–10. • 15. Holland et al., ‘Structural Growth Trajectories’. • 16. J. H. Gilmore, W. Lin, M. W. Prastawa, C. B. Looney, Y. S. K. Vetsa, R. C. Knickmeyer, D. D. Evans, J. K. Smith, R. M. Hamer, J. A. Lieberman and G. Gerig, ‘Regional Gray Matter Growth, Sexual Dimorphism, and Cerebral Asymmetry in the Neonatal Brain’, Journal of Neuroscience 27:6 (2007), pp. 1255–60. • 17. R. C. Knickmeyer, J. Wang, H. Zhu, X. Geng, S. Woolson, R. M. Hamer, T. Konneker, M. Styner and J. H. Gilmore, ‘Impact of Sex and Gonadal Steroids on Neonatal Brain Structure’, Cerebral Cortex 24:10 (2013), pp. 2721–31. • 18. R. K. Lenroot and J. N. Giedd, ‘Brain Development in Children and Adolescents: Insights from Anatomical Magnetic Resonance Imaging’, Neuroscience and Biobehavioral Reviews 30:6 (2006), pp. 718–29. • 19. D. F. Halpern, L. Eliot, R. S. Bigler, R. A. Fabes, L. D. Hanish, J. Hyde, L. S. Liben and C. L. Martin, ‘The Pseudoscience of Single-Sex Schooling’, Science 333:6050 (2011), pp. 1706–7. • 20. G. Dehaene-Lambertz and E. S. Spelke, ‘The Infancy of the Human Brain’, Neuron 88:1 (2015), pp. 93–109. • 21. Gilmore et al., ‘Regional Gray Matter Growth’. • 22. G. Li, J. Nie, L. Wang, F. Shi, A. E. Lyall, W. Lin, J. H. Gilmore and D. Shen, ‘Mapping Longitudinal Hemispheric Structural Asymmetries of the Human Cerebral Cortex from Birth to 2 Years of Age’, Cerebral Cortex 24:5 (2013), pp. 1289–300. • 23. Там же., p. 1298. • 24. N. Geschwind and A. M. Galaburda, ‘Cerebral Lateralization: Biological Mechanisms, Associations, and Pathology – I. A Hypothesis and a Program for Research’, Archives of Neurology 42:5 (1985), pp. 428–59. • 25. Knickmeyer et al., ‘Impact of Sex and Gonadal Steroids’, p. 2721. • 26. Van den Heuvel and Thomason, ‘Functional Connectivity of the Human Brain In Utero’. • 27. Gao et al., ‘Development of Human Brain Cortical Network Architecture’. • 28. H. T. Chugani, M. E. Behen, O. Muzik, C. Juhász, F. Nagy and D. C. Chugani, ‘Local Brain Functional Activity Following Early Deprivation: A Study of Postinstitutionalized Romanian Orphans’, NeuroImage 14:6 (2001), pp. 1290–301. • 29. C. H. Zeanah, C. A. Nelson, N. A. Fox, A. T. Smyke, P. Marshall, S. W. Parker and S. Koga, ‘Designing Research to Study the Effects of Institutionalization on Brain and Behavioral Development: The Bucharest Early Intervention Project’, Development and Psychopathology 15:4 (2003), pp. 885–907. • 30. K. Chisholm, M. C. Carter, E. W. Ames and S. J. Morison, ‘Attachment Security and Indiscriminately Friendly Behavior in Children Adopted from Romanian Orphanages’, Development and Psychopathology 7:2 (1995), pp. 283–94. • 31. Chugani et al., ‘Local Brain Functional Activity’; T. J. Eluvathingal, H. T Chugani, M. E. Behen, C. Juhász, O. Muzik, M. Maqbool, D. C. Chugani and M. Makki, ‘Abnormal Brain Connectivity in Children after Early Severe Socioemotional Deprivation: A Diffusion Tensor Imaging Study’, Pediatrics 117:6 (2006), pp. 2093–100. • 32. M. A. Sheridan, N. A. Fox, C. H. Zeanah, K. A. McLaughlin and C. A. Nelson, ‘Variation in Neural Development as a Result of Exposure to Institutionalization Early in Childhood’, Proceedings of the National Academy of Sciences 109:32 (2012), pp. 12927–32. • 33. N. Tottenham, T. A. Hare, B. T. Quinn, T. W. McCarry, M. Nurse, T. Gilhooly, A. Millner, A. Galvan, M. C. Davidson, I. M. Eigsti, K. M. Thomas, P. J. Freed, E. S. Booma, M. R. Gunnar, M. Altemus, J. Aronson and B. J. Casey, ‘Prolonged Institutional Rearing Is Associated with Atypically Large Amygdala Volume and Difficulties in Emotion Regulation’, Developmental Science 13:1 (2010), pp. 46–61. • 34. N. D. Walsh, T. Dalgleish, M. V. Lombardo, V. J. Dunn, A. L. Van Harmelen, M. Ban and I. M. Goodyer, ‘General and Specific Effects of Early-Life Psychosocial Adversities on Adolescent Grey Matter Volume’, NeuroImage: Clinical 4 (2014), pp. 308–18; P. Tomalski and M. H. Johnson, ‘The Effects of Early Adversity on the Adult and Developing Brain’, Current Opinion in Psychiatry 23:3 (2010), pp. 233–8. • 35. M. H. Johnson and M. de Haan, Developmental Cognitive Neuroscience: An Introduction, 4th edn (Chichester, Wiley-Blackwell, 2015). • 36. G. A. Ferrari, Y. Nicolini, E. Demuru, C. Tosato, M. Hussain, E. Scesa, L. Romei, M. Boerci, E. Iappini, G. Dalla Rosa Prati and E. Palagi, ‘Ultrasonographic Investigation of Human Fetus Responses to Maternal Communicative and Non-communicative Stimuli’, Frontiers in Psychology 7 (2016), p. 354. • 37. M. Huotilainen, A. Kujala, M. Hotakainen, A. Shestakova, E. Kushnerenko, L. Parkkonen, V. Fellman and R. Näätänen, ‘Auditory Magnetic Responses of Healthy Newborns’, Neuroreport 14:14 (2003), pp. 1871–5. • 38. A. R. Webb, H. T. Heller, C. B. Benson and A. Lahav, ‘Mother’s Voice and Heartbeat Sounds Elicit Auditory Plasticity in the Human Brain before Full Gestation’, Proceedings of the National Academy of Sciences 112:10 (2015), 201414924. • 39. A. J. DeCasper and W. P. Fifer, ‘Of Human Bonding: Newborns Prefer Their Mothers’ Voices’, Science 208:4448 (1980), pp. 1174–6. • 40. M. Mahmoudzadeh, F. Wallois, G. Kongolo, S. Goudjil and G. Dehaene-Lambertz, ‘Functional Maps at the Onset of Auditory Inputs in Very Early Preterm Human Neonates’, Cerebral Cortex 27:4 (2017), pp. 2500–12. • 41. P. Vannasing, O. Florea, B. González-Frankenberger, J. Tremblay, N. Paquette, D. Safi, F. Wallois, F. Lepore, R. Béland, M. Lassonde and A. Gallagher, ‘Distinct Hemispheric Specializations for Native and Non-native Languages in One-Day-Old Newborns Identified by fNIRS’, Neuropsychologia 84 (2016), pp. 63–9. • 42. Y. Cheng, S. Y. Lee, H. Y. Chen, P. Y. Wang and J. Decety, ‘Voice and Emotion Processing in the Human Neonatal Brain’, Journal of Cognitive Neuroscience 24:6 (2012), pp. 1411–19. • 43. A. Schirmer and S. A. Kotz, ‘Beyond the Right Hemisphere: Brain Mechanisms Mediating Vocal Emotional Processing’, Trends in Cognitive Sciences 10:1 (2006), pp. 24–30. • 44. E. V. Kushnerenko, B. R. Van den Bergh and I. Winkler, ‘Separating Acoustic Deviance from Novelty during the First Year of Life: A Review of Event-Related Potential Evidence’, Frontiers in Psychology 4 (2013), p. 595. • 45. M. Rivera-Gaxiola, G. Csibra, M. H. Johnson and A. Karmiloff-Smith, ‘Electrophysiological Correlates of Cross-linguistic Speech Perception in Native English Speakers’, Behavioural Brain Research 111:1–2 (2000), pp. 13–23. • 46. M. Rivera-Gaxiola, J. Silva-Pereyra and P. K. Kuhl, ‘Brain Potentials to Native and Non-native Speech Contrasts in 7- and 11-Month-Old American Infants’, Developmental Science 8:2 (2005), pp. 162–72. • 47. K. R. Dobkins, R. G. Bosworth and J. P. McCleery, ‘Effects of Gestational Length, Gender, Postnatal Age, and Birth Order on Visual Contrast Sensitivity in Infants’, Journal of Vision 9:10 (2009), art. 19. • 48. F. Thorn, J. Gwiazda, A. A. Cruz, J. A. Bauer and R. Held, ‘The Development of Eye Alignment, Convergence, and Sensory Binocularity in Young Infants’, Investigative Ophthalmology and Visual Science 35:2 (1994), pp. 544–53. • 49. Dobkins et al., ‘Effects of Gestational Length’. • 50. T. Farroni, E. Valenza, F. Simion and C. Umiltà, ‘Configural Processing at Birth: Evidence for Perceptual Organisation’, Perception 29:3 (2000), pp. 355–72; Thorn et al., ‘The Development of Eye Alignment’. • 51. Thorn et al., ‘The Development of Eye Alignment’. • 52. R. Held, F. Thorn, J. Gwiazda and J. Bauer, ‘Development of Binocularity and Its Sexual Differentiation’, in F. Vital-Durand, J. Atkinson and O. J. Braddick (eds), Infant Vision (Oxford, Oxford University Press, 1996), pp. 265–74. • 53. M. C. Morrone, C. D. Burr and A. Fiorentini, ‘Development of Contrast Sensitivity and Acuity of the Infant Colour System’, Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences 242:1304 (1990), pp. 134–9. • 54. T. Farroni, G. Csibra, F. Simion and M. H. Johnson, ‘Eye Contact Detection in Humans from Birth’, Proceedings of the National Academy of Sciences 99:14 (2002), pp. 9602–5. • 55. A. Frischen, A. P. Bayliss and S. P. Tipper, ‘Gaze Cueing of Attention: Visual Attention, Social Cognition, and Individual Differences’, Psychological Bulletin 133:4 (2007), p. 694. • 56. S. Hoehl and T. Striano, ‘Neural Processing of Eye Gaze and Threat-Related Emotional Facial Expressions in Infancy’, Child Development 79:6 (2008), pp. 1752–60. • 57. T. Grossmann and M. H. Johnson, ‘Selective Prefrontal Cortex Responses to Joint Attention in Early Infancy’, Biology Letters 6:4 (2010), pp. 540–43. • 58. T. Grossmann, ‘The Role of Medial Prefrontal Cortex in Early Social Cognition’, Frontiers in Human Neuroscience 7 (2013), p. 340. • 59. E. Nagy, ‘The Newborn Infant: A Missing Stage in Developmental Psychology’, Infant and Child Development, 20:1 (2011) pp. 3–19. • 60. J. N. Constantino, S. Kennon-McGill, C. Weichselbaum, N. Marrus, A. Haider, A. L. Glowinski, S. Gillespie, C. Klaiman, A. Klin and W. Jones, ‘Infant Viewing of Social Scenes Is under Genetic Control and Is Atypical in Autism’, Nature 547:7663 (2017), p. 340. • 61. J. H. Hittelman and R. Dickes, ‘Sex Differences in Neonatal Eye Contact Time’, Merrill-Palmer Quarterly of Behavior and Development 25:3 (1979), pp. 171–84. • 62. R. T. Leeb and F. G. Rejskind, ‘Here’s Looking at You, Kid! A Longitudinal Study of Perceived Gender Differences in Mutual Gaze Behavior in Young Infants’, Sex Roles 50:1–2 (2004), pp. 1–14. • 63. S. Lutchmaya, S. Baron-Cohen and P. Raggatt, ‘Foetal Testosterone and Eye Contact in 12-Month-Old Human Infants’, Infant Behavior and Development 25:3 (2002), pp. 327–35. • 64. A. Fausto-Sterling, D. Crews, J. Sung, C. García-Coll and R. Seifer, ‘Multimodal Sex-Related Differences in Infant and in Infant-Directed Maternal Behaviors during Months Three through Twelve of Development’, Developmental Psychology 51:10 (2015), p. 1351.

Глава 8

Поаплодируем малышам!

1. D. Joel, ‘Genetic-Gonadal-Genitals Sex (3G-Sex) and the Misconception of Brain and Gender, or, Why 3G-Males and 3G-Females Have Intersex Brain and Intersex Gender’, Biology of Sex Differences 3:1 (2012), p. 27. • 2. C. Cummings and K. Trang, ‘Sex/Gender, Part I: Why Now?’, Somatosphere, 10 March 2016, http://somatosphere.net/2016/03/sexgender-part-1-whynow.html (accessed 7 November 2018). • 3. A. Fausto-Sterling, C. G. Coll and M. Lamarre, ‘Sexing the Baby, Part 2: Applying Dynamic Systems Theory to the Emergences of Sex-Related Differences in Infants and Toddlers’, Social Science and Medicine 74:11 (2012), pp. 1693–702. • 4. C. Smith and B. Lloyd, ‘Maternal Behavior and Perceived Sex of Infant: Revisited’, Child Development 49:4 (1978), pp. 1263–5; E. R. Mondschein, K. E. Adolph and C. S. Tamis-LeMonda, ‘Gender Bias in Mothers’ Expectations about Infant Crawling’, Journal of Experimental Child Psychology 77:4 (2000), pp. 304–16. • 5. Holland et al., ‘Structural Growth Trajectories’. • 6. M. Pena, A. Maki, D. Kovac˘i ´ c, G. Dehaene-Lambertz, H. Koizumi, F. Bouquet and J. Mehler, ‘Sounds and Silence: An Optical Topography Study of Language Recognition at Birth’, Proceedings of the National Academy of Sciences 100:20 (2003), pp. 11702–5. • 7. P. Vannasing, O. Florea, B. González-Frankenberger, J. Tremblay, N. Paquette, D. Safi, F. Wallois, F. Lepore, R. Béland, M. Lassonde and A. Gallagher, ‘Distinct Hemispheric Specializations for Native and Non-native Languages in One-Day-Old Newborns Identified by fNIRS’, Neuropsychologia 84 (2016), pp. 63–9. • 8. T. Nazzi, J. Bertoncini and J. Mehler, ‘Language Discrimination by Newborns: Toward an Understanding of the Role of Rhythm’, Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance 24:3 (1998), p. 756. • 9. M. H. Bornstein, C-S. Hahn and O. M. Haynes, ‘Specific and General Language Performance across Early Childhood: Stability and Gender Considerations’, First Language 24:3 (2004), pp. 267–304. • 10. K. Johnson, M. Caskey, K. Rand, R. Tucker and B. Vohr, ‘Gender Differences in Adult – Infant Communication in the First Months of Life’, Pediatrics 134:6 (2014), pp. e1603–10. • 11. A. D. Friederici, M. Friedrich and A. Christophe, Brain Responses in 4-Month-Old Infants Are Already Language Specific’, Current Biology 17:14 (2007), pp. 1208–11. • 12. Fausto-Sterling et al., ‘Sexing the Baby, Part 2’. • 13. V. Izard, C. Sann, E. S. Spelke and A. Streri, ‘Newborn Infants Perceive Abstract Numbers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 106:25 (2009), pp. 10382–5. • 14. R. Baillargeon, ‘Infants’ Reasoning about Hidden Objects: Evidence for Event-General and Event-Specific Expectations’, Developmental Science 7:4 (2004), pp. 391–414. • 15. S. J. Hespos and K. vanMarle, ‘Physics for Infants: Characterizing the Origins of Knowledge about Objects, Substances, and Number’, Wiley Interdisciplinary Reviews: Cognitive Science 3:1 (2012), pp. 19–27. • 16. J. Connellan, S. Baron-Cohen, S. Wheelwright, A. Batki and J. Ahluwalia, ‘Sex Differences in Human Neonatal Social Perception’, Infant Behavior and Development 23:1 (2000), pp. 113–18. • 17. A. Nash and G. Grossi, ‘Picking Barbie™’s Brain: Inherent Sex Differences in Scientific Ability?’, Journal of Interdisciplinary Feminist Thought 2:1 (2007), p. 5. • 18. P. Escudero, R. A. Robbins and S. P. Johnson, ‘Sex-Related Preferences for Real and Doll Faces versus Real and Toy Objects in Young Infants and Adults’, Journal of Experimental Child Psychology 116:2 (2013), pp. 367–79. • 19. D. H. Uttal, D. I. Miller and N. S. Newcombe, ‘Exploring and Enhancing Spatial Thinking: Links to Achievement in Science, Technology, Engineering, and Mathematics?’, Current Directions in Psychological Science 22:5 (2013), pp. 367–73. • 20. D. Voyer, S. Voyer and M. P. Bryden, ‘Magnitude of Sex Differences in Spatial Abilities: A Meta-analysis and Consideration of Critical Variables’, Psychological Bulletin 117:2 (1995), p. 250. • 21. P. C. Quinn and L. S. Liben, ‘A Sex Difference in Mental Rotation in Young Infants’, Psychological Science 19:11 (2008), pp. 1067–70. • 22. E. S. Spelke, ‘Sex Differences in Intrinsic Aptitude for Mathematics and Science? A Critical Review’, American Psychologist 60:9 (2005), p. 950. • 23. I. Gauthier and N. K. Logothetis, ‘Is Face Recognition Not So Unique After All?’, Cognitive Neuropsychology 17:1–3 (2000), pp. 125–42. • 24. M. H. Johnson, ‘Subcortical Face Processing’, Nature Reviews Neuroscience 6:10 (2005), pp. 766–74. • 25. M. H. Johnson, A. Senju and P. Tomalski, ‘The Two-Process Theory of Face Processing: Modifications Based on Two Decades of Data from Infants and Adults’, Neuroscience and Biobehavioral Reviews 50 (2015), pp. 169–79. • 26. F. Simion and E. Di Giorgio, ‘Face Perception and Processing in Early Infancy: Inborn Predispositions and Developmental Changes’, Frontiers in Psychology 6 (2015), p. 969. • 27. V. M. Reid, K. Dunn, R. J. Young, J. Amu, T. Donovan and N. Reissland, ‘The Human Fetus Preferentially Engages with Face-like Visual Stimuli’, Current Biology 27:12 (2017), pp. 1825–8. • 28. S. J. McKelvie, ‘Sex Differences in Memory for Faces’, Journal of Psychology 107:1 (1981), pp. 109–25. • 29. C. Lewin and A. Herlitz, ‘Sex Differences in Face Recognition – Women’s Faces Make the Difference’, Brain and Cognition 50:1 (2002), pp. 121–8. • 30. A. Herlitz and J. Lovén, ‘Sex Differences and the Own-Gender Bias in Face Recognition: A Meta-analytic Review’, Visual Cognition 21:9–10 (2013), pp. 1306–36. • 31. J. Lovén, J. Svärd, N. C. Ebner, A. Herlitz and H. Fischer, ‘Face Gender Modulates Women’s Brain Activity during Face Encoding’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 9:7 (2013), pp. 1000–1005. • 32. Leeb and Rejskind, ‘Here’s Looking at You, Kid!’. • 33.H. Hoffmann, H. Kessler, T. Eppel, S. Rukavina and H. C. Traue, ‘Expression Intensity, Gender and Facial Emotion Recognition: Women Recognize Only Subtle Facial Emotions Better than Men’, Acta Psychologica 135:3 (2010), pp. 278–83; A. E. Thompson and D. Voyer, ‘Sex Differences in the Ability to Recognise Non-verbal Displays of Emotion: A Meta-analysis’, Cognition and Emotion 28:7 (2014), pp. 1164–95. • 34. S. Baron-Cohen, S. Wheelwright, J. Hill, Y. Raste and I. Plumb, ‘The “Reading the Mind in the Eyes” Test Revised Version: A Study with Normal Adults, and Adults with Asperger Syndrome or High-Functioning Autism’, Journal of Child Psychology and Psychiatry 42:2 (2001), pp. 241–51. • 35. E. B. McClure, ‘A Meta-analytic Review of Sex Differences in Facial Expression Processing and Their Development in Infants, Children, and Adolescents’, Psychological Bulletin 126:3 (2000), p. 424. • 36. Там же. • 37. Там же. • 38. Там же. • 39. W. D. Rosen, L. B. Adamson and R. Bakeman, ‘An Experimental Investigation of Infant Social Referencing: Mothers’ Messages and Gender Differences’, Developmental Psychology 28:6 (1992), p. 1172. • 40. A. N. Meltzoff and M. K. Moore, ‘Imitation of Facial and Manual Gestures by Human Neonates’, Science 198:4312 (1977), pp. 75–8. • 41. A. N. Meltzoff and M. K. Moore, ‘Imitation in Newborn Infants: Exploring the Range of Gestures Imitated and the Underlying Mechanisms’, Developmental Psychology 25:6 (1989), p. 954. • 42. P. J. Marshall and A. N. Meltzoff, ‘Neural Mirroring Mechanisms and Imitation in Human Infants’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 369:1644 (2014), 20130620; E. A. Simpson, L. Murray, A. Paukner and P. F. Ferrari, ‘The Mirror Neuron System as Revealed through Neonatal Imitation: Presence from Birth, Predictive Power and Evidence of Plasticity’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 369:1644 (2014), 20130289. • 43. E. Nagy and P. Molner, ‘Homo imitans or Homo provocans? Human Imprinting Model of Neonatal Imitation’, Infant Behavior and Development 27:1 (2004), pp. 54–63. • 44. S. S. Jones, ‘Exploration or Imitation? The Effect of Music on 4-Week-Old Infants’ Tongue Protrusions’, Infant Behavior and Development 29:1 (2006), pp. 126–30. • 45. J. Oostenbroek, T. Suddendorf, M. Nielsen, J. Redshaw, S. Kennedy-Costantini, J. Davis, S. Clark and V. Slaughter, ‘Comprehensive Longitudinal Study Challenges the Existence of Neonatal Imitation in Humans’, Current Biology 26:10 (2016), pp. 1334–8; A. N. Meltzoff, L. Murray, E. Simpson, M. Heimann, E. Nagy, J. Nadel, E. J. Pedersen, R. Brooks, D. S. Messinger, L. D. Pascalis and F. Subiaul, ‘Re-examination of Oostenbroek et al. (2016): Evidence for Neonatal Imitation of Tongue Protrusion’, Developmental Science 21:4 (2018), e12609. • 46. Oostenbroek et al., ‘Comprehensive Longitudinal Study Challenges the Existence of Neonatal Imitation in Humans’; Meltzoff et al., ‘Re-examination of Oostenbroek et al. (2016)’. • 47. Nagy and Molner, ‘Homo imitans or Homo provocans?’. • 48. E. Nagy, H. Compagne, H. Orvos, A. Pal, P. Molnar, I. Janszky, K. Loveland and G. Bardos, ‘Index Finger Movement Imitation by Human Neonates: Motivation, Learning, and Left-Hand Preference’, Pediatric Research 58:4 (2005), pp. 749–53. • 49. C. Trevarthen and K. J. Aitken, ‘Infant Intersubjectivity: Research, Theory, and Clinical Applications’, Journal of Child Psychology and Psychiatry and Allied Disciplines 42:1 (2001), pp. 3–48. • 50. T. Farroni, G. Csibra, F. Simion and M. H. Johnson, ‘Eye Contact Detection in Humans from Birth’, Proceedings of the National Academy of Sciences 99:14 (2002), pp. 9602–5. • 51. M. Tomasello, M. Carpenter and U. Liszkowski, ‘A New Look at Infant Pointing’, Child Development 78:3 (2007), pp. 705–22. • 52. T. Charman, ‘Why Is Joint Attention a Pivotal Skill in Autism?’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 358:1430 (2003), pp. 315–24. • 53. H. L. Gallagher and C. D. Frith. ‘Functional Imaging of “Theory of Mind”’, Trends in Cognitive Sciences 7:2 (2003), pp. 77–83. • 54. H. M. Wellman, D. Cross and J. Watson, ‘Meta-analysis of Theory-of-Mind Development: The Truth about False Belief ’, Child Development 72:3 (2001), pp. 655–84. • 55. Там же. • 56. ‘Born good? Babies help unlock the origins of morality’, CBS News/YouTube, 18 November 2012, https://youtu.be/FRvVFW85IcU (accessed 7 November 2018). • 57. J. K. Hamlin, K. Wynn and P. Bloom, ‘Social Evaluation by Preverbal Infants’, Nature 450:7169 (2007), p. 557. • 58. J. K. Hamlin and K. Wynn, ‘Young Infants Prefer Prosocial to Antisocial Others’, Cognitive Development 26:1 (2011), pp. 30–39. • 59. J. Decety and P. L. Jackson, ‘The Functional Architecture of Human Empathy’, Behavioural and Cognitive Neuroscience Reviews 3:2 (2004), pp. 71–100. • 60. E. Geangu, O. Benga, D. Stahl and T. Striano, ‘Contagious Crying beyond the First Days of Life’, Infant Behavior and Development 33:3 (2010), pp. 279–88. • 61. R. Roth-Hanania, M. Davidov and C. Zahn-Waxler, ‘Empathy Development from 8 to 16 Months: Early Signs of Concern for Others’, Infant Behavior and Development 34:3 (2011), pp. 447–58. • 62. Leeb and Rejskind, ‘Here’s Looking at You, Kid!’, p. 12. • 63. Farroni et al., ‘Eye Contact Detection in Humans from Birth’. • 64. Там же. • 65. B. Auyeung, S. Wheelwright, C. Allison, M. Atkinson, N. Samarawickrema and S. Baron-Cohen, ‘The Children’s Empathy Quotient and Systemizing Quotient: Sex Differences in Typical Development and in Autism Spectrum Conditions’, Journal of Autism and Developmental Disorders 39:11 (2009), p. 1509. • 66. K. J. Michalska, K. D. Kinzler and J. Decety, ‘Age-Related Sex Differences in Explicit Measures of Empathy Do Not Predict Brain Responses across Childhood and Adolescence’, Developmental Cognitive Neuroscience 3 (2013), pp. 22–32. • 67. Roth-Hanania et al., ‘Empathy Development from 8 to 16 Months’, p. 456. • 68. Johnson, ‘Subcortical Face Processing’, p. 766. • 69. D. J. Kelly, P. C. Quinn, A. M. Slater, K. Lee, L. Ge and O. Pascalis, ‘The Other-Race Effect Develops during Infancy: Evidence of Perceptual Narrowing’, Psychological Science 18:12 (2007), pp. 1084–9. • 70. Y. Bar-Haim, T. Ziv, D. Lamy and R. M. Hodes, ‘Nature and Nurture in Own-Race Face Processing’, Psychological Science 17:2 (2006), pp. 159–63. • 71. M. H. Johnson, ‘Face Processing as a Brain Adaptation at Multiple Timescales’, Quarterly Journal of Experimental Psychology 64:10 (2011), pp. 1873–88. • 72. Farroni et al., ‘Eye Contact Detection in Humans from Birth’; T. Farroni, M. H. Johnson and G. Csibra, ‘Mechanisms of Eye Gaze Perception during Infancy’, Journal of Cognitive Neuroscience 16:8 (2004), pp. 1320–26. • 73. E. A. Hoffman and J. V. Haxby, ‘Distinct Representations of Eye Gaze and Identity in the Distributed Human Neural System for Face Perception’, Nature Neuroscience 3:1 (2000), p. 80. • 74. Johnson, ‘Face Processing as a Brain Adaptation’. • 75. C. A. Nelson and M. De Haan, ‘Neural Correlates of Infants’ Visual Responsiveness to Facial Expressions of Emotion’, Developmental Psychobiology29:7 (1996), pp. 577–95; G. D. Reynolds and J. E. Richards, ‘Familiarization, Attention, and Recognition Memory in Infancy: An Event-Related Potential and Cortical Source Localization Study’, Developmental Psychology 41:4 (2005), p. 598. • 76. T. Grossmann, T. Striano and A. D. Friederici, ‘Developmental Changes in Infants’ Processing of Happy and Angry Facial Expressions: A Neurobehavioral Study’, Brain and Cognition 64:1 (2007), pp. 30–41. • 77. T. Striano, V. M. Reid and S. Hoehl, ‘Neural Mechanisms of Joint Attention in Infancy’, European Journal of Neuroscience 23:10 (2006), pp. 2819–23. • 78. F. Happé and U. Frith, ‘Annual Research Review: Towards a Developmental Neuroscience of Atypical Social Cognition’, Journal of Child Psychology and Psychiatry 55:6 (2014), pp. 553–77.

Глава 9

Гендерные волны розового и голубого цвета: как не утонуть в них

1. C. L. Martin and D. Ruble, ‘Children’s Search for Gender Cues: Cognitive Perspectives on Gender Development’, Current Directions in Psychological Science 13:2 (2004), pp. 67–70. • 2. P. Rosenkrantz, S. Vogel, H. Bee, I. Broverman and D. M. Broverman, ‘Sex-Role Stereotypes and Self-Concepts in College Students’, Journal of Consulting and Clinical Psychology 32:3 (1968), p. 287. • 3. M. N. Nesbitt and N. E. Penn, ‘Gender Stereotypes after Thirty Years: A Replication of Rosenkrantz, et al. (1968)’, Psychological Reports 87:2 (2000), pp. 493–511. • 4. E. L. Haines, K. Deaux and N. Lofaro, ‘The Times They Are a-Changing… Or Are They Not? A Comparison of Gender Stereotypes, 1983–2014’, Psychology of Women Quarterly 40:3 (2016), pp. 353–63. • 5. L. A. Rudman and P. Glick, ‘Prescriptive Gender Stereotypes and Backlash toward Agentic Women’, Journal of Social Issues 57:4 (2001), pp. 743–62. • 6. C. M. Steele, Whistling Vivaldi: And Other Clues to How Stereotypes Affect Us (New York, W. W. Norton, 2011). • 7. C. K. Shenouda and J. H. Danovitch, ‘Effects of Gender Stereotypes and Stereotype Threat on Children’s Performance on a Spatial Task’, Revue internationale de psychologie sociale 27:3 (2014), pp. 53–77. • 8. J. M. Contreras, M. R. Banaji and J. P. Mitchell, ‘Dissociable Neural Correlates of Stereotypes and Other Forms of Semantic Knowledge’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 7:7 (2011), pp. 764–70. • 9. M. Wraga, L. Duncan, E. C. Jacobs, M. Helt and J. Church, ‘Stereotype Susceptibility Narrows the Gender Gap in Imagined Self-Rotation Performance’, Psychonomic Bulletin and Review 13:5 (2006), pp. 813–19. • 10. Shenouda and Danovitch, ‘Effects of Gender Stereotypes and Stereotype Threat’. • 11. R. K. Koeske and G. F. Koeske, ‘An Attributional Approach to Moods and the Menstrual Cycle’, Journal of Personality and Social Psychology 31:3 (1975), p. 473. • 12. A. Saini, Inferior: How Science Got Women Wrong and the New Research That’s Rewriting the Story (Boston, Beacon Press, 2017). • 13. I. K. Broverman, D. M. Broverman, F. E. Clarkson, P. S. Rosenkrantz and S. R. Vogel, ‘Sex-Role Stereotypes and Clinical Judgments of Mental Health’, Journal of Consulting and Clinical Psychology 34:1 (1970), p. 1. • 14. ‘Gender stereotypes impacting behaviour of girls as young as seven’, Girlguiding website, https://www.girlguiding.org.uk/whatwe-do/our-stories-and-news/news/gender-stereotypes-impacting-behaviourof-girls-as-young-as-seven (accessed 8 November 2018). • 15. S. Marsh, ‘Girls as young as seven boxed in by gender stereotyping’, Guardian, 21 September 2017, https://www.theguardian.com/world/2017/sep/21/girls-seven-ukboxed-in-by-gender-stereotyping-equality (accessed 8 November 2018). • 16. S. Dredge, ‘Apps for children in 2014: looking for the mobile generation’, Guardian, 10 March 2014, https://www.theguardian.com/technology/2014/mar/10/apps-children-2014-mobile-generation (accessed 8 November 2018). • 17. ‘The Common Sense Census: Media Use by Kids Age Zero to Eight 2017’, Common Sense Media, https://www.commonsensemedia.org/research/the-common-sense-census-media-use-by-kids-age-zero-to-eight-2017 (accessed 8 November 2018). • 18. Martin and Ruble, ‘Children’s Search for Gender Cues’. • 19. D. Poulin-Dubois, L. A. Serbin, B. Kenyon and A. Derbyshire, ‘Infants’ Intermodal Knowledge about Gender’, Developmental Psychology 30 (1994), pp. 436–42. • 20. K. M. Zosuls, D. N. Ruble, C. S. Tamis-LeMonda, P. E. Shrout, M. H. Bornstein and F. K. Greulich, ‘The Acquisition of Gender Labels in Infancy: Implications for Gender-Typed Play’, Developmental Psychology 45:3 (2009), p. 688. • 21. M. L. Halim, D. N. Ruble, C. S. Tamis-LeMonda, K. M. Zosuls, L. E. Lurye and F. K. Greulich, ‘Pink Frilly Dresses and the Avoidance of All Things “Girly”: Children’s Appearance Rigidity and Cognitive Theories of Gender Development’, Developmental Psychology 50:4 (2014), p. 1091. • 22. L. A. Serbin, D. Poulin-Dubois and J. A. Eichstedt, ‘Infants’ Responses to Gender-Inconsistent Events’, Infancy 3:4 (2002), pp. 531–42; D. Poulin-Dubois, L. A. Serbin, J. A. Eichstedt, M. G. Sen and C. F. Beissel, ‘Men Don’t Put On Make-Up: Toddlers’ Knowledge of the Gender Stereotyping of Household Activities’, Social Development 11:2 (2002), pp. 166–81. • 23. ‘#RedrawTheBalance’, EducationEmployers/YouTube, 14 March 2016, https://youtu.be/kJP1zPOfq_0 (accessed 8 November 2018). • 24. S. B. Most, A. V. Sorber and J. G. Cunningham, ‘Auditory Stroop Reveals Implicit Gender Associations in Adults and Children’, Journal of Experimental Social Psychology 43:2 (2007), pp. 287–94. • 25. K. Arney, ‘Are pink toys turning girls into passive princesses?’, Guardian, 9 May 2011, https://www.theguardian.com/science/blog/2011/may/09/pink-toys-girls-passive-princesses (accessed 8 November 2018). • 26. P. Orenstein, Cinderella Ate My Daughter: Dispatches from the Front Lines of the New Girlie-Girl Culture (New York, HarperCollins, 2011). • 27. ‘Gender reveal party ideas’, Pampers website (USA), https://www.pampers.com/en-us/pregnancy/pregnancyannouncement/article/ultimate-guide-for-planning-a-gender-reveal-party (accessed 8 November 2018). • 28. C. DeLoach, ‘How to host a gender reveal party’, Parents, https://www.parents.com/pregnancy/my-baby/gender-prediction/how-to-host-a-gender-reveal-party (accessed 8 November 2018). • 29. K. Johnson, ‘Can you spot what’s wrong with this new STEM Barbie?’ Babble, https://www.babble.com/parenting/engineering-barbiestem-kit-disappoints (accessed 8 November 2018); D. Lenton, ‘Women in Engineering – Toys: Dolls Get Techie’, Engineering and Technology 12:6 (2017), pp. 60–63. • 30. J. Henley, ‘The power of pink’, Guardian, 12 December 2009, https://www.theguardian.com/theguardian/2009/dec/12/pinkstinks-the-power-of-pink (accessed 8 November 2018). • 31. A. C. Hurlbert and Y. Ling, ‘Biological Components of Sex Differences in Color Preference’, Current Biology 17:16 (2007), pp. R623–5. • 32. R. Khamsi, ‘Women may be hardwired to prefer pink’, New Scientist, 20 August 2007, https://www.newscientist.com/article/dn12512-women-may-be-hardwired-to-preferpink (accessed 8 November 2018); F. Macrae, ‘Modern girls are born to plump for pink “thanks to berry-gathering female ancestors”’, Mail Online, 27 April 2011, https://www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-1380893/Modern-girls-born-plump-pink-thanks-berry-gathering-female-ancestors.html (accessed 8 November 2018). • 33. A. Franklin, L. Bevis, Y. Ling and A. Hurlbert, ‘Biological Components of Colour Preference in Infancy’, Developmental Science 13:2 (2010), pp. 346–54. • 34. I. D. Cherney and J. Dempsey, ‘Young Children’s Classification, Stereotyping and Play Behaviour for Gender Neutral and Ambiguous Toys’, Educational Psychology 30:6 (2010), pp. 651–69. • 35. V. LoBue and J. S. DeLoache, ‘Pretty in Pink: The Early Development of Gender-Stereotyped Colour Preferences’, British Journal of Developmental Psychology 29:3 (2011), pp. 656–67. • 36. Zosuls et al., ‘The Acquisition of Gender Labels in Infancy’. • 37. J. B. Paoletti, Pink and Blue: Telling the Boys from the Girls in America (Bloomington, Indiana University Press, 2012). • 38. M. Del Giudice, ‘The Twentieth Century Reversal of Pink – Blue Gender Coding: A Scientific Urban Legend?’, Archives of Sexual Behavior 41:6 (2012), pp. 1321–3; M. Del Giudice, ‘Pink, Blue, and Gender: An Update’, Archives of Sexual Behavior 46:6 (2017), pp. 1555–63. • 39. Henley, ‘The power of pink’. • 40. ‘What’s wrong with pink and blue?’, Let Toys Be Toys, 4 September 2015, http://lettoysbetoys.org.uk/whats-wrong-withpink-and-blue (accessed 8 November 2018). • 41. A. M. Sherman and E. L. Zurbriggen, ‘“Boys Can Be Anything”: Effect of Barbie Play on Girls’ Career Cognitions’, Sex Roles 70:5–6 (2014), pp. 195–208. • 42. V. Jarrett, ‘How we can help all our children explore, learn, and dream without limits’, White House website, 6 April 2016, https://obamawhitehouse.archives.gov/blog/2016/04/06/how-we-can-help-all-our-children-explore-learn-anddream-without-limits (accessed 8 November 2018). • 43. V. Jadva, M. Hines and S. Golombok, ‘Infants’ Preferences for Toys, Colors, and Shapes: Sex Differences and Similarities’, Archives of Sexual Behavior 39:6 (2010), pp. 1261–73. • 44. C. L. Martin, D. N. Ruble and J. Szkrybalo, ‘Cognitive Theories of Early Gender Development’, Psychological Bulletin 128:6 (2002), p. 903. • 45. L. Waterlow, ‘Too much in the pink! How toys have become alarmingly gender stereotyped since the Seventies… at the cost of little girls’ self-esteem’, («Слишком много розового! Как игрушки стали угрожающими гендерными стереотипами с семидесятых годов… и чем это грозит самоуважению маленьких девочек»). Mail Online, 10 June 2013, https://www.dailymail.co.uk/femail/article-2338976/Too-pink-How-toys-alarmingly-gender-stereotyped-Seventies – cost-little-girls-self-esteem.html (accessed 8 November 2018). • 46. J. E. O. Blakemore and R. E. Centers, ‘Characteristics of Boys’ and Girls’ Toys’, Sex Roles 53:9–10 (2005), pp. 619–33. • 47. B. K. Todd, J. A. Barry and S. A. Thommessen, ‘Preferences for “Gender-Typed” Toys in Boys and Girls Aged 9 to 32 Months’, Infant and Child Development 26:3 (2017), e1986. • 48. Там же. • 49. Там же. • 50. C. Fine and E. Rush, ‘“Why Does All the Girls Have to Buy Pink Stuff?” The Ethics and Science of the Gendered Toy Marketing Debate’, Journal of Business Ethics 149:4 (2018), pp. 769–84. • 51. B. K. Todd, R. A. Fischer, S. Di Costa, A. Roestorf, K. Harbour, P. Hardiman and J. A. Barry, ‘Sex Differences in Children’s Toy Preferences: A Systematic Review, Meta-regression, and Meta-analysis’, Infant and Child Development 27:2 (2018), pp. 1–29. • 52. Там же., pp. 1–2. • 53. N. K. Freeman, ‘Preschoolers’ Perceptions of Gender Appropriate Toys and Their Parents’ Beliefs about Genderized Behaviors: Miscommunication, Mixed Messages, or Hidden Truths?’, Early Childhood Education Journal 34:5 (2007), pp. 357–66. • 54. E. S. Weisgram, M. Fulcher and L. M. Dinella, ‘Pink Gives Girls Permission: Exploring the Roles of Explicit Gender Labels and Gender-Typed Colors on Preschool Children’s Toy Preferences’, Journal of Applied Developmental Psychology 35:5 (2014), pp. 401–9. • 55. E. Sweet, ‘Toys are more divided by gender now than they were 50 years ago’ («Игрушки стали более гендерными, чем 50 лет назад»), Atlantic, 9 December 2014, https://www.theatlantic.com/business/archive/2014/12/toys-are-more-divided-by-gender-now-than-they-were-50-years-ago/383556 (accessed 8 November 2018). • 56. J. Stoeber and H. Yang, ‘Physical Appearance Perfectionism Explains Variance in Eating Disorder Symptoms above General Perfectionism’, Personality and Individual Differences 86 (2015), pp. 303–7. • 57. J. F. Benenson, R. Tennyson and R. W. Wrangham, ‘Male More than Female Infants Imitate Propulsive Motion’, Cognition 121:2 (2011), pp. 262–7. • 58. G. M. Alexander, T. Wilcox and R. Woods, ‘Sex Differences in Infants’ Visual Interest in Toys’, Archives of Sexual Behavior 38:3 (2009), pp. 427–33. • 59. ‘Jo Swinson: Encourage boys to play with dolls’, BBC News, 13 January 2015, https://www.bbc.co.uk/news/uk-politics-30794476 (accessed 8 November 2018). • 60. G. M. Alexander and M. Hines, ‘Sex Differences in Response to Children’s Toys in Nonhuman Primates (Cercopithecus aethiops sabaeus)’, Evolution and Human Behavior 23:6 (2002), pp. 467–79. • 61. Both Cordelia Fine in Delusions of Gender and Rebecca Jordan-Young in Brain Storm have commented humorously and at length on the monkey studies and their exaggerated role in offering insights into toy preference issues (И Корделия Файн в «Заблуждениях о гендере», и Ребекка Джордан-Янг в «Мозговом штурме» подробно и с юмором прокомментировали исследования с использованием обезьян, а также их преувеличенную роль в изучении проблемы предпочтения игрушек.) • 62. J. M. Hassett, E. R. Siebert and K. Wallen, ‘Sex Differences in Rhesus Monkey Toy Preferences Parallel Those of Children’, Hormones and Behavior 54:3 (2008), pp. 359–64. • 63. Там же., p. 363. • 64. Hines Brain Gender. • 65. S. A. Berenbaum and M. Hines, ‘Early Androgens Are Related to Childhood Sex-Typed Toy Preferences’, Psychological Science 3:3 (1992), pp. 203–6. • 66. M. Hines, V. Pasterski, D. Spencer, S. Neufeld, P. Patalay, P. C. Hindmarsh, I. A. Hughes and C. L. Acerini, ‘Prenatal Androgen Exposure Alters Girls’ Responses to Information Indicating Gender-Appropriate Behaviour’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 371:1688 (2016), 20150125. • 67. M. C. Linn and A. C. Petersen, ‘Emergence and Characterization of Sex Differences in Spatial Ability: A Meta-analysis’, Child Development 56:6 (1985), pp. 1479–98. • 68. D. I. Miller and D. F. Halpern, ‘The New Science of Cognitive Sex Differences’, Trends in Cognitive Sciences 18:1 (2014), pp. 37–45. • 69. Hines et al., ‘Prenatal Androgen Exposure Alters Girls’ Responses’. • 70. M. S. Terlecki and N. S. Newcombe, ‘How Important Is the Digital Divide? The Relation of Computer and Videogame Usage to Gender Differences in Mental Rotation Ability’, Sex Roles 53:5–6 (2005), pp. 433–41. • 71. Shenouda and Danovitch, ‘Effects of Gender Stereotypes and Stereotype Threat’.

Глава 10

Пол и наука

1. Women in Science website, http://uis.unesco.org/en/topic/womenscience; ‘Women in the STEM workforce 2016’, WISE website, https://www.wisecampaign.org.uk/statistics/women-in-the-stem-workforce-2016 (accessed 8 November 2018). • 2. A. Tintori and R. Palomba, Turn On the Light on Science: A Research-Based Guide to Break Down Popular Stereotypes about Science and Scientists (London, Ubiquity Press, 2017). • 3. ‘Useful statistics: women in STEM’, STEM Women website, 5 March 2018, https://www.stemwomen.co.uk/blog/2018/03/useful-statistics-women-in-stem; ‘UK physics A-level entries 2010–2016’, Institute of Physics website, http://www.iop.org/policy/statistics/overview/page_67109.html • 4. ‘Primary Schools are Critical to Ensuring Success, by Creating Space for Quality Science Teaching’, in Tomorrow’s World: Inspiring Primary Scientists (CBI, 2015), http://www.cbi.org.uk/tomorrows-world/Primary_schools_are_critical_t.html (accessed 8 November 2018). • 5. ‘Our definition of science’, Science Council website, https://sciencecouncil.org/about-science/our-definitionof-science (accessed 8 November 2018). • 6. ‘Science does not purvey absolute truth, science is a mechanism. It’s a way of trying to improve your knowledge of nature, it’s a system for testing your thoughts against the universe and seeing whether they match’ («Наука не несет абсолютной истины, наука – это прибор. Это способ улучшить знания о природе, это система для проверки ваших мыслей на соответствие вселенной»), Explore, http://explore.brainpickings.org/post/49908311909/science-does-not-purvey-absolute-truth-scienceis (accessed 8 November 2018). • 7. ‘Essays’, Science: Not Just for Scientists, http://notjustforscientists.org/essays (accessed 8 November 2018). • 8. R. L. Bergland, ‘Urania’s Inversion: Emily Dickinson, Herman Melville, and the Strange History of Women Scientists in Nineteenth-Century America’, Signs: Journal of Women in Culture and Society 34:1 (2008), pp. 75–99. • 9. J. Mason, ‘The Admission of the First Women to the Royal Society of London’, Notes and Records: The Royal Society Journal of the History of Science 46:2 (1992), pp. 279–300. • 10. L. Schiebinger, The Mind Has No Sex? Women in the Origins of Modern Science (Cambridge, MA, Harvard University Press, 1991). • 11. Там же. • 12. R. Su, J. Rounds and P. I. Armstrong, ‘Men and Things, Women and People: A Meta-analysis of Sex Differences in Interests’, Psychological Bulletin 135:6 (2009), p. 859. • 13. J. Billington, S. Baron-Cohen and S. Wheelwright, ‘Cognitive Style Predicts Entry into Physical Sciences and Humanities: Questionnaire and Performance Tests of Empathy and Systemizing’, Learning and Individual Differences 17:3 (2007), pp. 260–68. • 14. Там же. • 15. Baron-Cohen, The Essential Difference. • 16. Там же. • 17. S. J. Leslie, A. Cimpian, M. Meyer and E. Freeland, ‘Expectations of Brilliance Underlie Gender Distributions across Academic Disciplines’, Science 347:6219 (2015), pp. 262–5. • 18. S. J. Leslie, ‘Cultures of Brilliance and Academic Gender Gaps’, paper delivered at ‘Confidence and Competence: Fifth Annual Diversity Conference’, Royal Society, 16 November 2017; see ‘Annual Diversity Conference 2017 – Confidence and Competence’, Royal Society/YouTube, 16 November 2017, https://www.youtu.be/e0ZHpZ31O1M, at 25:50 (accessed 8 November 2018). • 19. K. C. Elmore and M. Luna-Lucero, ‘Light Bulbs or Seeds? How Metaphors for Ideas Influence Judgments about Genius’, Social Psychological and Personality Science 8:2 (2017), pp. 200–208. • 20. Там же. • 21. L. Bian, S. J. Leslie, M. C. Murphy and A. Cimpian, ‘Messages about Brilliance Undermine Women’s Interest in Educational and Professional Opportunities’, Journal of Experimental Social Psychology 76 (2018), pp. 404–20. • 22. Quinn and Liben, ‘A Sex Difference in Mental Rotation in Young Infants’. • 23. M. Hines, M. Constantinescu and D. Spencer, ‘Early Androgen Exposure and Human Gender Development’, Biology of Sex Differences 6:1 (2015), p. 3; J. Wai, D. Lubinski and C. P. Benbow, ‘Spatial Ability for STEM Domains: Aligning Over 50 Years of Cumulative Psychological Knowledge Solidifies Its Importance’, Journal of Educational Psychology 101:4 (2009), p. 817. • 24. S. C. Levine, A. Foley, S. Lourenco, S. Ehrlich and K. Ratliff, ‘Sex Differences in Spatial Cognition: Advancing the Conversation’, Wiley Interdisciplinary Reviews: Cognitive Science 7:2(2016), pp. 127–55. • 25. L. Bian, S. J. Leslie and A. Cimpian, ‘Gender Stereotypes about Intellectual Ability Emerge Early and Influence Children’s Interests’, Science 355:6323 (2017), pp. 389–91. • 26. M. C. Steffens, P. Jelenec and P. Noack, ‘On the Leaky Math Pipeline: Comparing Implicit Math – Gender Stereotypes and Math Withdrawal in Female and Male Children and Adolescents’, Journal of Educational Psychology 102:4 (2010), p. 947. • 27. Там же. • 28. E. A. Gunderson, G. Ramirez, S. C. Levine and S. L. Beilock, ‘The Role of Parents and Teachers in the Development of Gender-Related Math Attitudes’, Sex Roles 66:3–4 (2012), pp. 153–66. • 29. Freeman, ‘Preschoolers’ Perceptions of Gender Appropriate Toys’. • 30. V. Lavy and E. Sand, ‘On the Origins of Gender Human Capital Gaps: Short and Long Term Consequences of Teachers’ Stereotypical Biases’, Working Paper 20909, National Bureau of Economic Research (2015). • 31. S. Cheryan, V. C. Plaut, P. G. Davies and C. M. Steele, ‘Ambient Belonging: How Stereotypical Cues Impact Gender Participation in Computer Science’, Journal of Personality and Social Psychology 97:6 (2009), p. 1045. • 32. Там же. • 33. G. Stoet and D. C. Geary, ‘The Gender-Equality Paradox in Science, Technology, Engineering, and Mathematics Education’, Psychological Science 29:4 (2018), pp. 581–93. • 34. S. Ross, ‘Scientist: The Story of a Word’, Annals of Science 18:2 (1962), pp. 65–85. • 35. M. Mead and R. Metraux, ‘Image of the Scientist among High-School Students’, Science 126:3270 (1957), pp. 384–90. • 36. Там же. • 37. D. W. Chambers, ‘Stereotypic Images of the Scientist: The Draw-a-Scientist Test’, Science Education 67:2 (1983), pp. 255–65. • 38. K. D. Finson, ‘Drawing a Scientist: What We Do and Do Not Know after Fifty Years of Drawings’, School Science and Mathematics 102:7 (2002), pp. 335–45. • 39. Там же. • 40. P. Bernard and K. Dudek, ‘Revisiting Students’ Perceptions of Research Scientists: Outcomes of an Indirect Draw-a-Scientist Test (InDAST)’, Journal of Baltic Science Education 16:4 (2017). • 41. M. Knight and C. Cunningham, ‘Draw an Engineer Test (DAET): Development of a Tool to Investigate Students’ Ideas about Engineers and Engineering’, paper given at American Society for Engineering Education Annual Conference and Exposition, Salt Lake City, June 2004, https://peer.asee.org/12831 (accessed 8 November 2018). • 42. C. Moseley, B. Desjean-Perrotta and J. Utley, ‘The Draw-an-Environment Test Rubric (DAET-R): Exploring Pre-service Teachers’ Mental Models of the Environment’, Environmental Education Research 16:2 (2010), pp. 189–208. • 43. C. D. Martin, ‘Draw a Computer Scientist’, ACM SIGCSE Bulletin 36:4 (2004), pp. 11–12. • 44. L. R. Ramsey, ‘Agentic Traits Are Associated with Success in Science More than Communal Traits’, Personality and Individual Differences 106 (2017), pp. 6–9. • 45. L. L. Carli, L. Alawa, Y. Lee, B. Zhao and E. Kim, ‘Stereotypes about Gender and Science: Women ≠ Scientists’, Psychology of Women Quarterly, 40:2 (2016), pp. 244–60. • 46. A. H. Eagly, ‘Few Women at the Top: How Role Incongruity Produces Prejudice and the Glass Ceiling’, in D. van Knippenberg and M. A. Hogg (eds), Leadership and Power: Identity Processes in Groups and Organizations (London, Sage, 2003), pp. 79–93. • 47. A. H. Eagly and S. J. Karau, ‘Role Congruity Theory of Prejudice toward Female Leaders’, Psychological Review 109:3 (2002), p. 573. • 48. Carli et al., ‘Stereotypes about Gender and Science’. • 49. C. Wenneras and A. Wold, ‘Nepotism and Sexism in Peer Review’, in M. Wyer (ed.), Women, Science, and Technology: A Reader in Feminist Science Studies (New York, Routledge, 2001), pp. 46–52. • 50. F. Triх and C. Psenka, ‘Exploring the Color of Glass: Letters of Recommendation for Female and Male Medical Faculty’, Discourse and Society 14:2 (2003), pp. 191–220. • 51. S. Modgil, R. Gill, V. L. Sharma, S. Velassery and A. Anand, ‘Nobel Nominations in Science: Constraints of the Fairer Sex’, Annals of Neurosciences 25:2 (2018), pp. 63–78. • 52. C. A. Moss-Racusin, J. F. Dovidio, V. L. Brescoll, M. J. Graham and J. Handelsman, ‘Science Faculty’s Subtle Gender Biases Favor Male Students’, Proceedings of the National Academy of Sciences 109:41 (2012), pp. 16474–9. • 53. E. Reuben, P. Sapienza and L. Zingales, ‘How Stereotypes Impair Women’s Careers in Science’, Proceedings of the National Academy of Sciences 111:12 (2014), pp. 4403–8.

Глава 11

Наука и мозг

1. H. Ellis, Man and Woman: A Study of Human Secondary Sexual Characters (London, Walter Scott; New York, Scribner’s, 1894). • 2. N. M. Else-Quest, J. S. Hyde and M. C. Linn, ‘Cross-national Patterns of Gender Differences in Mathematics: A Meta-analysis’, Psychological Bulletin 136:1 (2010), p. 103. • 3. ‘Has an uncomfortable truth been suppressed?’, Gowers’s Weblog, 9 September 2018, https://gowers.wordpress.com/2018/09/09/has-anuncomfortable-truth-been-suppressed (accessed 8 November 2018). • 4. Там же. • 5. L. H. Summers, ‘Remarks at NBER Conference on Diversifying the Science & Engineering Workforce’, Office of the President, Harvard University, 14 January 2005, https://www.harvard.edu/president/speeches/summers_2005/nber.php (accessed 8 November 2018). • 6. ‘The Science of Gender and Science: Pinker vs. Spelke: A Debate’, Edge, https://www.edge.org/event/the-science-of-gender-and-science-pinker-vs-spelke-adebate (accessed 8 November 2018). • 7. Y. Xie and K. Shaumann, Women in Science: Career Processes and Outcomes (Cambridge, MA, Harvard University Press, 2003). • 8. Там же. • 9. D. F. Halpern, C. P. Benbow, D. C. Geary, R. C. Gur, J. S. Hyde and M. A. Gernsbacher, ‘The Science of Sex Differences in Science and Mathematics’, Psychological Science in the Public Interest 8:1 (2007), pp. 1–51. • 10. J. Damore, ‘Google’s Ideological Echo Chamber’, July 2017, available at https://www.documentcloud.org/documents/3914586-Googles-Ideological-Echo-Chamber.html (accessed 8 November 2018). • 11. D. P. Schmitt, A. Realo, M. Voracek and J. Allik, ‘Why Can’t a Man Be More Like a Woman? Sex Differences in Big Five Personality Traits across 55 Cultures’, Journal of Personality and Social Psychology 94:1 (2008), p. 168. • 12. M. Molteni and A. Rogers, ‘The actual science of James Damore’s Google memo’, Wired, 15 August 2017, https://www.wired.com/story/the-pernicious-science-of-james-damores-google-memo (accessed 8 November 2018); H. Devlin and A. Hern, ‘Why are there so few women in tech? The truth behind the Google memo’, Guardian, 8 August 2017, https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2017/aug/08/why-are-there-so-fewwomen-in-tech-the-truth-behind-the-google-memo (accessed 8 November 2018); S. Stevens, ‘The Google memo: what does the research say about gender differences?’, Heterodox Academy, 10 August 2017, https://heterodoxacademy.org/the-google-memo-what-does-the-research-say-about-genderdifferences (accessed 8 November 2018). • 13. ‘The Google memo: four scientists respond’, Quillette, 7 August 2017, http://quillette.com/2017/08/07/google-memo-four-scientists-respond (accessed 8 November 2018). • 14. Там же. • 15. Там же. • 16. G. Rippon, ‘What neuroscience can tell us about the Google diversity memo’, Conversation, 14 August 2017, https://theconversation.com/what-neuroscience-can-tell-us-about-the-google-diversitymemo-82455 (accessed 8 November 2018). • 17. Devlin and Hern, ‘Why are there so few women in tech?’ • 18. R. C. Barnett and C. Rivers, ‘We’ve studied gender and STEM for 25 years. The science doesn’t support the Google memo’, Recode, 11 August 2017, https://www.recode.net/2017/8/11/16127992/google-engineer-memo-research-science-womenbiology-tech-james-damore (accessed 8 November 2018). • 19. M.-C. Lai, M. V. Lombardo, B. Chakrabarti, C. Ecker, S. A. Sadek, S. J. Wheelwright, D. G. Murphy, J. Suckling, E. T. Bullmore, S. Baron-Cohen and MRC AIMS Consortium, ‘Individual Differences in Brain Structure Underpin Empathizing – Systemizing Cognitive Styles in Male Adults’, NeuroImage 61:4 (2012), pp. 1347–54. • 20. S. Baron-Cohen, ‘Empathizing, Systemizing, and the Extreme Male Brain Theory of Autism’, Progress in Brain Research 186 (2010), pp. 167–75. • 21. J. Wai, D. Lubinski and C. P. Benbow, ‘Spatial Ability for STEM Domains: Aligning Over 50 Years of Cumulative Psychological Knowledge Solidifies Its Importance’, Journal of Educational Psychology 101:4 (2009), p. 817. • 22. Там же. • 23. M. Hines, B. A. Fane, V. L. Pasterski, G. A. Mathews, G. S. Conway and C. Brook, ‘Spatial Abilities Following Prenatal Androgen Abnormality: Targeting and Mental Rotations Performance in Individuals with Congenital Adrenal Hyperplasia’, Psychoneuroendocrinology 28:8 (2003), pp. 1010–26. • 24. I. Silverman, J. Choi and M. Peters, ‘The Hunter-Gatherer Theory of Sex Differences in Spatial Abilities: Data from 4 °Countries’, Archives of Sexual Behavior 36:2 (2007), pp. 261–8. • 25. S. G. Vandenberg and A. R. Kuse, ‘Mental Rotations, a Group Test of Three-Dimensional Spatial Visualization’, Perceptual and Motor Skills 47:2 (1978), pp. 599–604. • 26. Quinn and Liben, ‘A Sex Difference in Mental Rotation in Young Infants’. • 27. Hines et al., ‘Spatial Abilities Following Prenatal Androgen Abnormality’. • 28. M. Constantinescu, D. S. Moore, S. P. Johnson and M. Hines, ‘Early Contributions to Infants’ Mental Rotation Abilities’, Developmental Science 21:4 (2018), e12613. • 29. T. Koscik, D. O’Leary, D. J. Moser, N. C. Andreasen and P. Nopoulos, ‘Sex Differences in Parietal Lobe Morphology: Relationship to Mental Rotation Performance’, Brain and Cognition 69:3 (2009), pp. 451–9. • 30. Halpern, et al. ‘The Pseudoscience of Single-Sex Schooling’. • 31. Koscik et al., ‘Sex Differences in Parietal Lobe Morphology’. • 32. K. Kucian, M. Von Aster, T. Loenneker, T. Dietrich, F. W. Mast and E. Martin, ‘Brain Activation during Mental Rotation in School Children and Adults’, Journal of Neural Transmission 114:5 (2007), pp. 675–86. • 33. K. Jordan, T. Wüstenberg, H. J. Heinze, M. Peters and L. Jäncke, ‘Women and Men Exhibit Different Cortical Activation Patterns during Mental Rotation Tasks’, Neuropsychologia 40:13 (2002), pp. 2397–408. • 34. N. S. Newcombe, ‘Picture This: Increasing Math and Science Learning by Improving Spatial Thinking’, American Educator 34:2 (2010), p. 29. • 35. M. Wraga, M. Helt, E. Jacobs and K. Sullivan, ‘Neural Basis of Stereotype-Induced Shifts in Women’s Mental Rotation Performance’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 2:1 (2007), pp. 12–19. • 36. I. D. Cherney, ‘Mom, Let Me Play More Computer Games: They Improve My Mental Rotation Skills’, Sex Roles 59:11–12 (2008), pp. 776–86. • 37. Там же. • 38. J. Feng, I. Spence and J. Pratt, ‘Playing an Action Video Game Reduces Gender Differences in Spatial Cognition’, Psychological Science 18:10 (2007), pp. 850–55; M. S. Terlecki and N. S. Newcombe, ‘How Important Is the Digital Divide? The Relation of Computer and Videogame Usage to Gender Differences in Mental Rotation Ability’, Sex Roles 53:5–6 (2005), pp. 433–41. • 39. R. J. Haier, S. Karama, L. Leyba and R. E. Jung, ‘MRI Assessment of Cortical Thickness and Functional Activity Changes in Adolescent Girls Following Three Months of Practice on a Visual-Spatial Task’, BMC Research Notes 2:1 (2009), p. 174. • 40. A. Moè and F. Pazzaglia, ‘Beyond Genetics in Mental Rotation Test Performance: The Power of Effort Attribution’, Learning and Individual Differences 20:5 (2010), pp. 464–8. • 41. E. A. Maloney, S. Waechter, E. F. Risko and J. A. Fugelsang, ‘Reducing the Sex Difference in Math Anxiety: The Role of Spatial Processing Ability’, Learning and Individual Differences 22:3 (2012), pp. 380–84. • 42. O. Blajenkova, M. Kozhevnikov and M. A. Motes, ‘Object-Spatial Imagery: A New Self-Report Imagery Questionnaire’, Applied Cognitive Psychology 20:2 (2006), pp. 239–63. • 43. J. A. Mangels, C. Good, R. C. Whiteman, B. Maniscalco and C. S. Dweck, ‘Emotion Blocks the Path to Learning under Stereotype Threat’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 7:2 (2011), pp. 230–41. • 44. A. C. Krendl, J. A. Richeson, W. M. Kelley and T. F. Heatherton, ‘The Negative Consequences of Threat: A Functional Magnetic Resonance Imaging Investigation of the Neural Mechanisms Underlying Women’s Underperformance in Math’, Psychological Science 19:2 (2008), pp. 168–75. • 45. B. Carrillo, E. Gómez-Gil, G. Rametti, C. Junque, Á. Gomez, K. Karadi, S. Segovia and A. Guillamon, ‘Cortical Activation during Mental Rotation in Male-to-Female and Female-to-Male Transsexuals under Hormonal Treatment’, Psychoneuroendo crinology 35:8 (2010), pp. 1213–22. • 46. S. A. Berenbaum and M. Hines, ‘Early Androgens Are Related to Childhood Sex-Typed Toy Preferences’, Psychological Science 3:3 (1992), pp. 203–6. • 47. J. R. Shapiro and A. M. Williams, ‘The Role of Stereotype Threats in Undermining Girls’ and Women’s Performance and Interest in STEM Fields’, Sex Roles 66:3–4 (2012), pp. 175–83. • 48. M. Hines, V. Pasterski, D. Spencer, S. Neufeld, P. Patalay, P. C. Hindmarsh, I. A. Hughes and C. L. Acerini, ‘Prenatal Androgen Exposure Alters Girls’ Responses to Information Indicating Gender-Appropriate Behaviour’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 371:1688 (2016), 20150125. • 49. ‘Women in Science, Technology, Engineering, and Mathematics (STEM)’, Catalyst website, 3 January 2018, https://www.catalyst.org/knowledge/women-science-technology-engineering-and-mathematics-stem (accessed 10 November 2018).

Глава 12

Хорошие девочки так не делают

1. S. Peters, The Chimp Paradox: The Mind Management Program to Help You Achieve Success, Confidence, and Happiness (New York, Tarcher/Penguin, 2013). • 2. B. P. Doré, N. Zerubavel and K. N. Ochsner, ‘Social Cognitive Neuroscience: A Review of Core Systems’, in M. Mikulincer and P. R. Shaver (eds-in-chief), APA Handbook of Personality and Social Psychology (Washington, American Psychological Association, 2014), vol. l, pp. 693–720. • 3. J. M. Allman, A. Hakeem, J. M. Erwin, E. Nimchinsky and P. Hof, ‘The Anterior Cingulate Cortex: The Evolution of an Interface between Emotion and Cognition’, Annals of the New York Academy of Sciences 935:1 (2001), pp. 107–17. • 4. J. M. Allman, N. A. Tetreault, A. Y. Hakeem, K. F. Manaye, K. Semendeferi, J. M. Erwin, S. Park, V. Goubert and P. R. Hof, ‘The Von Economo Neurons in Frontoinsular and Anterior Cingulate Cortex in Great Apes and Humans’, Brain Structure and Function 214:5–6 (2010), pp. 495–517. • 5. J. D. Cohen, M. Botvinick and C. S. Carter, ‘Anterior Cingulate and Prefrontal Cortex: Who’s in Control?’, Nature Neuroscience 3:5 (2000), p. 421. • 6. G. Bush, P. Luu and M. I. Posner, ‘Cognitive and Emotional Influences in Anterior Cingulate Cortex’, Trends in Cognitive Sciences 4:6 (2000), pp. 215–22. • 7. Eisenberger et al., ‘The Neural Sociometer’. • 8. Eisenberger and Lieberman, ‘Why Rejection Hurts’. • 9. N. I. Eisenberger, ‘Social Pain and the Brain: Controversies, Questions, and Where to Go from Here’, Annual Review of Psychology 66 (2015), pp. 601–29. • 10. Lieberman, Social: Why Our Brains Are Wired to Connect. • 11. N. Kolling, M. K. Wittmann, T. E. Behrens, E. D. Boorman, R. B. Mars and M. F. Rushworth, ‘Value, Search, Persistence and Model Updating in Anterior Cingulate Cortex’, Nature Neuroscience 19:10 (2016), p. 1280. • 12. T. Straube, S. Schmidt, T. Weiss, H. J. Mentzel and W. H. Miltner, ‘Dynamic Activation of the Anterior Cingulate Cortex during Anticipatory Anxiety’, NeuroImage 44:3 (2009), pp. 975–81; A. Etkin, K. E. Prater, F. Hoeft, V. Menon and A. F. Schatzberg, ‘Failure of Anterior Cingulate Activation and Connectivity with the Amygdala during Implicit Regulation of Emotional Processing in Generalized Anxiety Disorder’, American Journal of Psychiatry 167:5 (2010), pp. 545–54; A. Etkin, T. Egner and R. Kalisch, ‘Emotional Processing in Anterior Cingulate and Medial Prefrontal Cortex’, Trends in Cognitive Sciences 15:2 (2011), pp. 85–93. • 13. M. R. Leary, ‘Responses to Social Exclusion: Social Anxiety, Jealousy, Loneliness, Depression, and Low Self-Esteem’, Journal of Social and Clinical Psychology 9:2 (1990), pp. 221–9; J. F. Sowislo and U. Orth, ‘Does Low Self-Esteem Predict Depression and Anxiety? A Meta-analysis of Longitudinal Studies’, Psychological Bulletin 139:1 (2013), p. 213; E. A. Courtney, J. Gamboz and J. G. Johnson, ‘Problematic Eating Behaviors in Adolescents with Low Self-Esteem and Elevated Depressive Symptoms’, Eating Behaviors 9:4 (2008), pp. 408–14. • 14. W. Bleidorn, R. C. Arslan, J. J. Denissen, P. J. Rentfrow, J. E. Gebauer, J. Potter and S. D. Gosling, ‘Age and Gender Differences in Self-Esteem – A Cross-cultural Window’, Journal of Personality and Social Psychology 111:3 (2016), p. 396; S. Guimond, A. Chatard, D. Martinot, R. J. Crisp and S. Redersdorff, ‘Social Comparison, Self-Stereotyping, and Gender Differences in Self-Construals’, Journal of Personality and Social Psychology 90:2 (2006), p. 221. • 15. ‘World Self Esteem Plot’, https://selfesteem.shinyapps.io/maps (accessed 10 November 2018). • 16. Schmitt et al., ‘Why Can’t a Man Be More Like a Woman?’ • 17. J. S. Hyde, ‘Gender Similarities and Differences’, Annual Review of Psychology 65 (2014), pp. 373–98; E. Zell, Z. Krizan and S. R. Teeter, ‘Evaluating Gender Similarities and Differences Using Metasynthesis’, American Psychologist 70:1 (2015), p. 10. • 18. Eisenberger and Lieberman, ‘Why Rejection Hurts’. • 19. A. J. Shackman, T. V. Salomons, H. A. Slagter, A. S. Fox, J. J. Winter and R. J. Davidson, ‘The Integration of Negative Affect, Pain and Cognitive Control in the Cingulate Cortex’, Nature Reviews Neuroscience 12:3 (2011), p. 154. • 20. A. T. Beck, Depression: Clinical, Experimental, and Theoretical Aspects (New York, Harper & Row, 1967); A. T. Beck, ‘The Evolution of the Cognitive Model of Depression and Its Neurobiological Correlates’, American Journal of Psychiatry 165 (2008), pp. 969–77; S. G. Disner, C. G. Beevers, E. A. Haigh and A. T. Beck, ‘Neural Mechanisms of the Cognitive Model of Depression’, Nature Reviews Neuroscience 12:8 (2011), p. 467. • 21. P. Gilbert, The Compassionate Mind: A New Approach to Life’s Challenges (Oakland, CA, New Harbinger, 2010). • 22. P. Gilbert and C. Irons, ‘Focused Therapies and Compassionate Mind Training for Shame and Self-Attacking’, in P. Gilbert (ed.), Compassion: Conceptualisations, Research and Use in Psychotherapy (Hove, Routledge, 2005), pp. 263–325; D. C. Zuroff, D. Santor and M. Mongrain, ‘Dependency, Self-Criticism, and Maladjustment’, in S. J. Blatt, J. S. Auerbach, K. N. Levy and C. E. Schaffer (eds), Relatedness, Self-Definition and Mental Representation: Essays in Honor of Sidney J. Blatt (Hove, Routledge, 2005), pp. 75–90. • 23. P. Gilbert, M. Clarke, S. Hempel, J. N. V. Miles and C. Irons, ‘Criticizing and Reassuring Oneself: An Exploration of Forms, Styles and Reasons in Female Students’, British Journal of Clinical Psychology 43:1 (2004), pp. 31–50. • 24. W. J. Gehring, B. Goss, M. G. H. Coles, D. E. Meyer and E. Donchin, ‘A Neural System for Error Detection and Compensation’, Psychological Science 4 (1993), pp. 385–90; S. Dehaene, ‘The Error-Related Negativity, Self-Monitoring, and Consciousness’, Perspectives on Psychological Science 13:2 (2018), pp. 161–5. • 25. O. Longe, F. A. Maratos, P. Gilbert, G. Evans, F. Volker, H. Rockliff and G. Rippon, ‘Having a Word with Yourself: Neural Correlates of Self-Criticism and Self-Reassurance’, NeuroImage 49:2 (2010), pp. 1849–56. • 26. G. Downey and S. I. Feldman, ‘Implications of Rejection Sensitivity for Intimate Relationships’, Journal of Personality and Social Psychology 70:6 (1996), p. 1327. • 27. Там же. • 28. Ö. Ayduk, A. Gyurak and A. Luerssen, ‘Individual Differences in the Rejection – Aggression Link in the Hot Sauce Paradigm: The Case of Rejection Sensitivity’, Journal of Experimental Social Psychology 44:3 (2008), pp. 775–82. • 29. D. C. Jack and A. Ali (eds), Silencing the Self across Cultures: Depression and Gender in the Social World (Oxford, Oxford University Press, 2010). • 30. B. London, G. Downey, R. Romero-Canyas, A. Rattan and D. Tyson, ‘Gender-Based Rejection Sensitivity and Academic Self-Silencing in Women’, Journal of Personality and Social Psychology 102:5 (2012), p. 961. • 31. S. Zhang, T. Schmader and W. M. Hall, ‘L’eggo my Ego: Reducing the Gender Gap in Math by Unlinking the Self from Performance’, Self and Identity 12:4 (2013), pp. 400–412. • 32. Eisenberger and Lieberman, ‘Why Rejection Hurts’. • 33. E. Kross, T. Egner, K. Ochsner, J. Hirsch and G. Downey, ‘Neural Dynamics of Rejection Sensitivity’, Journal of Cognitive Neuroscience 19:6 (2007), pp. 945–56. • 34. L. J. Burklund, N. I. Eisenberger and M. D. Lieberman, ‘The Face of Rejection: Rejection Sensitivity Moderates Dorsal Anterior Cingulate Activity to Disapproving Facial Expressions’, Social Neuroscience 2:3–4 (2007), pp. 238–53. • 35. Kross et al., ‘Neural Dynamics of Rejection Sensitivity’. • 36. K. Dedovic, G. M. Slavich, K. A. Muscatell, M. R. Irwin and N. I. Eisenberger, ‘Dorsal Anterior Cingulate Cortex Responses to Repeated Social Evaluative Feedback in Young Women with and without a History of Depression’, Frontiers in Behavioral Neuroscience 10 (2016), p. 64. • 37. A. Kupferberg, L. Bicks and G. Hasler, ‘Social Functioning in Major Depressive Disorder’, Neuroscience and Biobehavioral Reviews 69 (2016), pp. 313–32. • 38. Steele, Whistling Vivaldi; S. J. Spencer, C. Logel and P. G. Davies, ‘Stereotype Threat’, Annual Review of Psychology 67 (2016), pp. 415–37. • 39. J. Aronson, M. J. Lustina, C. Good, K. Keough, C. M. Steele and J. Brown, ‘When White Men Can’t Do Math: Necessary and Sufficient Factors in Stereotype Threat’, Journal of Experimental Social Psychology 35:1 (1999), pp. 29–46. • 40. M. A. Pavlova, S. Weber, E. Simoes and A. N. Sokolov, ‘Gender Stereotype Susceptibility’, PLoS One 9:12 (2014), e114802. • 41. M. Wraga, M. Helt, E. Jacobs and K. Sullivan, ‘Neural Basis of Stereotype-Induced Shifts in Women’s Mental Rotation Performance’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 2:1 (2007), pp. 12–19. • 42. M. M. McClelland, C. E. Cameron, S. B. Wanless and A. Murray, ‘Executive Function, Behavioral Self-Regulation, and Social-Emotional Competence: Links to School Readiness’, in O. N. Saracho and B. Spodek (eds), Contemporary Perspectives on Social Learning in Early Childhood Education (Charlotte, NC, Information Age, 2007), pp. 83–107. • 43. C. E. C. Ponitz, M. M. McClelland, A. M. Jewkes, C. M. Connor, C. L. Farris and F. J. Morrison, ‘Touch Your Toes! Developing a Direct Measure of Behavioral Regulation in Early Childhood’, Early Childhood Research Quarterly 23:2 (2008), pp. 141–58. • 44. J. S. Matthews, C. C. Ponitz and F. J. Morrison, ‘Early Gender Differences in Self-Regulation and Academic Achievement’, Journal of Educational Psychology 101:3 (2009), p. 689. • 45. S. B. Wanless, M. M. McClelland, X. Lan, S. H. Son, C. E. Cameron, F. J. Morrison, F. M. Chen, J. L. Chen, S. Li, K. Lee and M. Sung, ‘Gender Differences in Behavioral Regulation in Four Societies: The United States, Taiwan, South Korea, and China’, Early Childhood Research Quarterly 28:3 (2013), pp. 621–33. • 46. J. A. Gray, ‘Précis of The Neuropsychology of Anxiety: An Enquiry into the Functions of the Septo-hippocampal System’, Behavioral and Brain Sciences 5:3 (1982), pp. 469–84; Y. Li, L. Qiao, J, Sun, D. Wei, W. Li, J. Qiu, Q. Zhang and H. Shi, ‘Gender-Specific Neuroanatomical Basis of Behavioral Inhibition/Approach Systems (BIS/BAS) in a Large Sample of Young Adults: a Voxel-Based Morphometric Investigation’, Behavioural Brain Research 274 (2014), pp. 400–408. • 47. D. M. Amodio, S. L. Master, C. M. Yee and S. E. Taylor, ‘Neurocognitive Components of the Behavioral Inhibition and Activation Systems: Implications for Theories of Self-Regulation’, Psychophysiology 45:1 (2008), pp. 11–19. • 48. C. S. Dweck, W. Davidson, S. Nelson and B. Enna, ‘Sex Differences in Learned Helplessness: II. The Contingencies of Evaluative Feedback in the Classroom and III. An Experimental Analysis’, Developmental Psychology 14:3 (1978), p. 268. • 49. C. S. Dweck, Mindset: The New Psychology of Success (New York, Random House, 2006); D. S. Yeager and C. S. Dweck, ‘Mindsets That Promote Resilience: When Students Believe that Personal Characteristics Can Be Developed’, Educational Psychologist 47:4 (2012), pp. 302–14. • 50. M. L. Kamins and C. S. Dweck, ‘Person versus Process Praise and Criticism: Implications for Contingent Self-Worth and Coping’, Developmental Psychology 35:3 (1999), p. 835. • 51. J. Henderlong Corpus and M. R. Lepper, ‘The Effects of Person versus Performance Praise on Children’s Motivation: Gender and Age as Moderating Factors’, Educational Psychology 27:4 (2007), pp. 487–508. • 52. Там же.

Глава 13

Что скрывается в ее хорошенькой головке, или Обновление в двадцать первом столетии

1. E. Racine, O. Bar-Ilan and J. Illes, ‘fMRI in the Public Eye’, Nature Reviews Neuroscience 6:2 (2005), p. 159. • 2. T. D. Satterthwaite, D. H. Wolf, D. R. Roalf, K. Ruparel, G. Erus, S. Vandekar, E. D. Gennatas, M. A. Elliott, A. Smith, H. Hakonarson and R. Verma, ‘Linked Sex Differences in Cognition and Functional Connectivity in Youth’, Cerebral Cortex 25:9 (2014), pp. 2383–94. • 3. D. Weber, V. Skirbekk, I. Freund and A. Herlitz, ‘The Changing Face of Cognitive Gender Differences in Europe’, Proceedings of the National Academy of Sciences 111:32 (2014), pp. 11673–8. • 4. F. Macrae, ‘Female brains really ARE different to male minds with women possessing better recall and men excelling at maths’, Mail Online, 28 July 2014, https://www.dailymail.co.uk/news/article-2709031/Female-brains-really-ARE-different-male-mindswomen-possessing-better-recall-men-excelling-maths.html (accessed 10 November 2018). • 5. ‘Brain regulates social behavior differences in males and females’ («Мозг управляет различиями в социальном поведении мужчин и женщин»), Neuroscience News, 31 October 2016, https://neurosciencenews.com/sex-difference-social-behavior-5392 (accessed 10 November 2018). • 6. K. Hashikawa, Y. Hashikawa, R. Tremblay, J. Zhang, J. E. Feng, A. Sabol, W. T. Piper, H. Lee, B. Rudy and D. Lin, ‘Esr1+ Cells in the Ventromedial Hypothalamus Control Female Aggression’, Nature Neuroscience 20:11 (2017), p. 1580. • 7. D. Joel, personal communication, 2017. • 8. ‘Science explains why some people are into BDSM and some aren’t’, India Times, 7 October 2017. • 9. K. Hignett, ‘Everything “the female brain” gets wrong about the female brain’, Newsweek, 10 February 2018, https://www.newsweek.com/science-behind-female-brain-802319 (accessed 10 November 2018). • 10. Fine, Delusions of Gender; Fine, ‘Is There Neurosexism’. • 11. C. M. Leonard, S. Towler, S. Welcome, L. K. Halderman, R. Otto, M. A. Eckert and C. Chiarello, ‘Size Matters: Cerebral Volume Influences Sex Differences in Neuroanatomy’, Cerebral Cortex 18:12 (2008), pp. 2920–31; E. Luders, A. W. Toga and P. M. Thompson, ‘Why Size Matters: Differences in Brain Volume Account for Apparent Sex Differences in Callosal Anatomy – The Sexual Dimorphism of the Corpus Callosum’, NeuroImage 84 (2014), pp. 820–24. • 12. J. Hänggi, L. Fövenyi, F. Liem, M. Meyer and L. Jäncke, ‘The Hypothesis of Neuronal Interconnectivity as a Function of Brain Size – A General Organization Principle of the Human Connectome’, Frontiers in Human Neuroscience 8 (2014), p. 915. • 13. D. Marwha, M. Halari and L. Eliot, ‘Meta-analysis Reveals a Lack of Sexual Dimorphism in Human Amygdala Volume’, NeuroImage 147 (2017), pp. 282–94; A. Tan, W. Ma, A. Vira, D. Marwha and L. Eliot, ‘The Human Hippocampus is not Sexually-Dimorphic: Meta-analysis of Structural MRI Volumes’, NeuroImage 124 (2016), pp. 350–66. • 14. S. J. Ritchie, S. R. Cox, X. Shen, M. V. Lombardo, L. M. Reus, C. Alloza, M. A. Harris, H. L. Alderson, S. Hunter, E. Neilson and D. C. Liewald, ‘Sex Differences in the Adult Human Brain: Evidence from 5216 UK Biobank Participants’, Cerebral Cortex 28:8 (2018), pp. 2959–75. • 15. T. Young, ‘Why can’t a woman be more like a man?’, Quillette, 24 May 2018, https://quillette.com/2018/05/24/cant-woman-like-man (accessed 10 November 2018). • 16. J. Pietschnig, L. Penke, J. M. Wicherts, M. Zeiler and M. Voracek, ‘Meta-analysis of Associations between Human Brain Volume and Intelligence Differences: How Strong Are They and What Do They Mean?’, Neuroscience and Biobehavioral Reviews 57 (2015), pp. 411–32. • 17. D. C. Dean, E. M. Planalp, W. Wooten, C. K. Schmidt, S. R. Kecskemeti, C. Frye, N. L. Schmidt, H. H. Goldsmith, A. L. Alexander and R. J. Davidson, ‘Investigation of Brain Structure in the 1-Month Infant’, Brain Structure and Function 223:4 (2018), pp. 1953–70. • 18. ‘Finding withdrawn after major author correction: “Sex differences in human brain structure are already apparent at one month of age”’(«Результаты удалены после исправления автором: “Половые различия в структуре человеческого мозга заметны уже в возрасте одного месяца”), British Psychological Society Research Digest, 15 March 2018, https://digest.bps.org.uk/2018/01/31/sexdifferences-in-brain-structure-are-already-apparent-at-one-month-of-age (accessed 10 November 2018). • 19. D. C. Dean, E. M. Planalp, W. Wooten, C. K. Schmidt, S. R. Kecskemeti, C. Frye, N. L. Schmidt, H. H. Goldsmith, A. L. Alexander and R. J. Davidson, ‘Correction to: Investigation of Brain Structure in the 1-Month Infant’, Brain Structure and Function 223:6 (2018), pp. 3007–9. • 20. As seen on Pinterest. • 21. R. Rosenthal, ‘The File Drawer Problem and Tolerance for Null Results’, Psychological Bulletin 86:3 (1979), p. 638. • 22. S. P. David, F. Naudet, J. Laude, J. Radua, P. Fusar-Poli, I. Chu, M. L. Stefanick and J. P. Ioannidis, ‘Potential Reporting Bias in Neuroimaging Studies of Sex Differences’, Scientific Reports 8:1 (2018), p. 6082. • 23. V. Brescoll and M. LaFrance, ‘The Correlates and Consequences of Newspaper Reports of Research on Sex Differences’, Psychological Science 15:8 (2004), pp. 515–20. • 24. C. Fine, R. Jordan-Young, A. Kaiser and G. Rippon, ‘Plasticity, Plasticity, Plasticity… and the Rigid Problem of Sex’, Trends in Cognitive Sciences 17:11 (2013), pp. 550–51. • 25. B. B. Biswal, M. Mennes, X.-N. Zuo, S. Gohel, C. Kelly, S. M. Smith, C. F. Beckmann, J. S. Adelstein, R. L. Buckner, S. Colcombe and A. M. Dogonowski, ‘Toward Discovery Science of Human Brain Function’, Proceedings of the National Academy of Sciences 107:10 (2010), pp. 4734–9. • 26. Van Anders et al., ‘The Steroid/Peptide Theory of Social Bonds’. • 27. M. N. Muller, F. W. Marlowe, R. Bugumba and P. T. Ellison, ‘Testosterone and Paternal Care in East African Foragers and Pastoralists’, Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences 276:1655 (2009), pp. 347–54. • 28. S. M. van Anders, R. M. Tolman and B. L. Volling, ‘Baby Cries and Nurturance Affect Testosterone in Men’, Hormones and Behavior 61:1 (2012), pp. 31–6. • 29. W. James, The Principles of Psychology, 2 vols (New York, Henry Holt, 1890). • 30. E. K. Graham, D. Gerstorf, T. Yoneda, A. Piccinin, T. Booth, C. Beam, A. J. Petkus, J. P. Rutsohn, R. Estabrook, M. Katz and N. Turiano, ‘A Coordinated Analysis of Big-Five Trait Change across 16 Longitudinal Samples’ (2018), доступно на сайте https://osf.io/ryjpc/download/?format=pdf (accessed 10 November 2018) • 31. D. Halpern, Sex Differences in Cognitive Abilities, 4th edn (Hove, Psychology Press, 2012). • 32. Halpern et al. ‘The Science of Sex Differences in Science and Mathematics’. • 33. J. S. Hyde, ‘The Gender Similarities Hypothesis’, American Psychologist 60:6 (2005), p. 581. • 34. E. Zell, Z. Krizan and S. R. Teeter, ‘Evaluating Gender Similarities and Differences Using Metasynthesis’, American Psychologist 70:1 (2015), pp. 10–20.

Глава 14

Марс, Венера или Земля? Неужели мы все время ошибались в отношении пола?

1. A. Montañez, ‘Beyond XX and XY’, Scientific American 317:3 (2017), pp. 50–51. • 2. D. Joel, ‘Genetic-Gonadal-Genitals Sex (3G-Sex) and the Misconception of Brain and Gender, or, Why 3G-Males and 3G-Females Have Intersex Brain and Intersex Gender’, Biology of Sex Differences 3:1 (2012), p. 27. • 3. C. P. Houk, I. A. Hughes, S. F. Ahmed and P. A. Lee, ‘Summary of Consensus Statement on Intersex Disorders and Their Management’, Pediatrics 118:2 (2006), pp. 753–7. • 4. C. Ainsworth, ‘Sex Redefined’, Nature 518:7539 (2015), p. 288. • 5. Там же. • 6. V. Heggie, ‘Nature and sex redefined – we have never been binary’, Guardian, 19 February 2015, https://www.theguardian.com/science/the-h-word/2015/feb/19/nature-sex-redefined-wehave-never-been-binary • 7. A. Fausto-Sterling, ‘The Five Sexes’, Sciences 33:2 (1993), pp. 20–24. • 8. A. Fausto-Sterling, ‘The Five Sexes, Revisited’, Sciences 40:4 (2000), pp. 18–23. • 9. A. P. Arnold and X. Chen, ‘What Does the “Four Core Genotypes” Mouse Model Tell Us about Sex Differences in the Brain and Other Tissues?’, Frontiers in Neuroendocrinology 30:1 (2009), pp. 1–9. • 10. Montañez, ‘Beyond XX and XY’. • 11. L. Cahill, ‘Why Sex Matters for Neuroscience’, Nature Reviews Neuroscience 7:6 (2006), p. 477. • 12. A. N. Ruigrok, G. Salimi-Khorshidi, M. C. Lai, S. Baron-Cohen, M. V. Lombardo, R. J. Tait and J. Suckling, ‘A Meta-analysis of Sex Differences in Human Brain Structure’, Neuroscience & Biobehavioral Reviews 39 (2014), pp. 34–50. • 13. Tan et al., ‘The Human Hippocampus is not Sexually-Dimorphic’; D. Marwha, M. Halari and L. Eliot, ‘Meta-analysis Reveals a Lack of Sexual Dimorphism in Human Amygdala Volume’, NeuroImage 147 (2017), pp. 282–94. • 14. Ingalhalikar et al., ‘Sex Differences in the Structural Connectome of the Human Brain’. • 15. Hänggi et al., ‘The Hypothesis of Neuronal Interconnectivity’. • 16. D. Joel and M. M. McCarthy, ‘Incorporating Sex as a Biological Variable in Neuropsychiatric Research: Where Are We Now and Where Should We Be?’, Neuropsychopharmacology 42:2 (2017), p. 379. • 17. D. Joel, Z. Berman, I. Tavor, N. Wexler, O. Gaber, Y. Stein, N. Shefi, J. Pool, S. Urchs, D. S. Margulies and F. Liem, ‘Sex beyond the Genitalia: The Human Brain Mosaic’, Proceedings of the National Academy of Sciences 112:50 (2015), pp. 15468–73. • 18. M. Del Giudice, R. A. Lippa, D. A. Puts, D. H. Bailey, J. M. Bailey and D. P. Schmitt, ‘Joel et al.’s Method Systematically Fails to Detect Large, Consistent Sex Differences’, Proceedings of the National Academy of Sciences 113:14 (2016), p. E1965. • 19. D. Joel, A. Persico, J. Hänggi, J. Pool and Z. Berman, ‘Reply to Del Giudice et al., Chekroud et al., and Rosenblatt: Do Brains of Females and Males Belong to Two Distinct Populations?’, Proceedings of the National Academy of Sciences 113:14 (2016), pp. E1969–70. • 20. L. MacLellan, ‘The biggest myth about our brains is that they are “male” or “female”’, Quartz, 27 August 2017, https://qz.com/1057494/the-biggest-myth-about-our-brains-is-that-theyremale-or-female (accessed 10 November 2018). • 21. S. M. van Anders, ‘The Challenge from Behavioural Endocrinology’, pp. 4–6 in J. S. Hyde, R. S. Bigler, D. Joel, C. C. Tate and S. M. van Anders, ‘The Future of Sex and Gender in Psychology: Five Challenges to the Gender Binary’, American Psychologist (2018), http://dx.doi.org/10^103.7/amp0000307. • 22. S. M. Van Anders, ‘Beyond Masculinity: Testosterone, Gender/Sex, and Human Social Behavior in a Comparative Context’, Frontiers in Neuroendocrinology 34:3 (2013), pp. 198–210. • 23. Anders, ‘The Challenge from Behavioural Endocrinology’. • 24. J. S. Hyde, ‘The Gender Similarities Hypothesis’, American Psychologist 60:6 (2005), p. 581; E. Zell, Z. Krizan and S. R. Teeter, ‘Evaluating Gender Similarities and Differences Using Metasynthesis’, American Psychologist 70:1 (2015), p. 10. • 25. B. J. Carothers and H. T. Reis, ‘Men and Women are from Earth: Examining the Latent Structure of Gender’, Journal of Personality and Social Psychology 104:2 (2013), p. 385. • 26. H. T. Reis and B. J. Carothers, ‘Black and White or Shades of Gray: Are Gender Differences Categorical or Dimensional?’, Current Directions in Psychological Science 23:1 (2014), pp. 19–26. • 27. Joel et al., ‘Sex beyond the Genitalia’. • 28. Martin and Ruble, ‘Children’s Search for Gender Cues’. • 29. I. Savic, A. Garcia-Falgueras and D. F. Swaab, ‘Sexual Differentiation of the Human Brain in Relation to Gender Identity and Sexual Orientation’, Progress in Brain Research 186 (2010), pp. 41–62; Joel, ‘Genetic-Gonadal-Genitals Sex (3G-Sex) and the Misconception of Brain and Gender’. • 30. J. J. Endendijk, A. M. Beltz, S. M. McHale, K. Bryk and S. A. Berenbaum, ‘Linking Prenatal Androgens to Gender-Related Attitudes, Identity, and Activities: Evidence from Girls with Congenital Adrenal Hyperplasia’, Archives of Sexual Behavior 45:7 (2016), pp. 1807–15. • 31. Colapinto, As Nature Made Him: The Boy Who Was Raised as a Girl. • 32. ‘Transgender Equality: House of Commons Backbench Business Debate – Advice for Parliamentarians’, Equality and Human Rights Commission, 1 December 2016, available at https://www.equalityhumanrights.com/en/file/21151/download?token=Z7I8opi2 (accessed 10 November 2018) • 33. ‘Gender confirmation surgeries rise 20 % in first ever report’, American Society of Plastic Surgeons website, 22 May 2017, https://www.plasticsurgery.org/news/press-releases/genderconfirmation-surgeries-rise-20-percent-in-first-ever-report (accessed 10 November 2018). • 34. House of Commons Women and Equalities Committee, Transgender Equality: First Report of Session 2015–16, HC 390, 8 December 2015, available at https://publications.parliament.uk/pa/cm201516/cmselect/cmwomeq/390/390.pdf (accessed 10 November 2018). • 35. C. Turner, ‘Number of children being referred to gender identity clinics has quadrupled in five years’, Telegraph, 8 July 2017, https://www.telegraph.co.uk/news/2017/07/08/number-children-referred-genderidentity-clinics-has-quadrupled (accessed 10 November 2018). • 36. J. Ensor, ‘Bruce Jenner: I was born with body of a man and soul of a woman’, Telegraph, 25 April 2015, https://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/northamerica/usa/11562749/Bruce-Jenner-I-was-born-with-body-of-a-manand-soul-of-a-woman.html (accessed 10 November 2018). • 37. C. Odone, ‘Do men and women really think alike?’, Telegraph, 14 September 2010, https://www.telegraph.co.uk/news/science/8001370/Do-men-and-womenreally-think-alike.html (accessed 10 November 2018). • 38. T. Whipple, ‘Sexism fears hamper brain research’, The Times, 29 November 2016, https://www.thetimes.co.uk/edition/news/sexism-fears-hamper-brain-researchrx6w39gbw (accessed 10 November 2018); L. Willgress, ‘Researchers’ sexism fears are putting women’s health at risk, scientist claims’, Telegraph, 29 November 2016, https://www.telegraph.co.uk/news/2016/11/29/researchers-sexism-fears-putting-womens-health-risk-scientist (accessed 10 November 2018).

Заключение

Растим бесстрашных дочерей (и сострадательных сыновей)

1. S.-J. Blakemore, Inventing Ourselves: The Secret Life of the Teenage Brain (London, Doubleday, 2018). • 2. L. H. Somerville, ‘The Teenage Brain: Sensitivity to Social Evaluation’, Current Directions in Psychological Science 22:2 (2013), pp. 121–7. • 3. S.-J. Blakemore, ‘The Social Brain in Adolescence’, Nature Reviews Neuroscience 9:4 (2008), p. 267. • 4. B. London, G. Downey, R. Romero-Canyas, A. Rattan and D. Tyson, ‘Gender-Based Rejection Sensitivity and Academic Self-Silencing in Women’, Journal of Personality and Social Psychology 102:5 (2012), p. 961; E. Kross, T. Egner, K. Ochsner, J. Hirsch and G. Downey, ‘Neural Dynamics of Rejection Sensitivity’, Journal of Cognitive Neuroscience 19:6 (2007), pp. 945–56. • 5. Damore, ‘Google’s Ideological Echo Chamber’. • 6. Stoet and Geary, ‘The Gender-Equality Paradox in Science, Technology, Engineering, and Mathematics Education’. • 7. J. Clark Blickenstaff, ‘Women and Science Careers: Leaky Pipeline or Gender Filter?’, Gender and Education 17:4 (2005), pp. 369–86. • 8. A. Tintori and R. Palomba, Turn on the Light on Science: A Research-Based Guide to Break Down Popular Stereotypes about Science and Scientists (London, Ubiquity Press, 2017). • 9. London et al., ‘Gender-Based Rejection Sensitivity’. • 10. J. A. Mangels, C. Good, R. C. Whiteman, B. Maniscalco and C. S. Dweck, ‘Emotion Blocks the Path to Learning under Stereotype Threat’, Social Cognitive and Affective Neuroscience 7:2 (2011), pp. 230–41. • 11. E. A. Maloney and S. L. Beilock, ‘Math Anxiety: Who Has It, Why It Develops, and How to Guard against It’, Trends in Cognitive Sciences 16:8 (2012), pp. 404–6. • 12. K. J. Van Loo and R. J. Rydell, ‘On the Experience of Feeling Powerful: Perceived Power Moderates the Effect of Stereotype Threat on Women’s Math Performance’, Personality and Social Psychology Bulletin 39:3 (2013), pp. 387–400. • 13. T. Harada, D. Bridge and J. Y. Chiao, ‘Dynamic Social Power Modulates Neural Basis of Math Calculation’, Frontiers in Human Neuroscience 6 (2013), p. 350. • 14. I. M. Latu, M. S. Mast, J. Lammers and D. Bombari, ‘Successful Female Leaders Empower Women’s Behavior in Leadership Tasks’, Journal of Experimental Social Psychology 49:3 (2013), pp. 444–8. • 15. J. G. Stout, N. Dasgupta, M. Hunsinger and M. A. McManus, ‘STEMing the Tide: Using Ingroup Experts to Inoculate Women’s Self-Concept in Science, Technology, Engineering, and Mathematics (STEM)’, Journal of Personality and Social Psychology 100:2 (2011), p. 255. • 16. ‘Inspiring girls with People Like Me’, WISE website, https://www.wisecampaign.org.uk/what-we-do/expertise/inspiring-girls-with-people-likeme (accessed 10 November 2018). • 17. C. Ainsworth, ‘Sex Redefined’, Nature 518:7539 (2015), p. 288. • 18. E. S. Finn, X. Shen, D. Scheinost, M. D. Rosenberg, J. Huang, M. M. Chun, X. Papademetris and R. T. Constable, ‘Functional Connectome Fingerprinting: Identifying Individuals Using Patterns of Brain Connectivity’, Nature Neuroscience 18:11 (2015), p. 1664; E. S. Finn, ‘Brain activity is as unique – and identifying – as a fingerprint’, Conversation, 12 October 2015, https://theconversation.com/brainactivity-is-as-unique-and-identifying-as-a-fingerprint-48723 (accessed 10 November 2018). • 19. D. Joel and A. Fausto-Sterling, ‘Beyond Sex Differences: New Approaches for Thinking about Variation in Brain Structure and Function’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 371:1688 (2016), 20150451; Joel et al., ‘Sex beyond the Genitalia’. • 20. L. Foulkes and S. J. Blakemore, ‘Studying Individual Differences in Human Adolescent Brain Development’, Nature Neuroscience 21:3 (2018), pp. 315–23. • 21. Q. J. Huys, T. V. Maia and M. J. Frank, ‘Computational Psychiatry as a Bridge from Neuroscience to Clinical Applications’, Nature Neuroscience 19:3 (2016), p. 404; O. Moody, ‘Artificial intelligence can see what’s in your mind’s eye’, The Times, 3 January 2018, https://www.thetimes.co.uk/article/artificial-intelligence-can-see-whatsin-your-minds-eye-w6k9pjsh6 (accessed 10 November 2018). • 22. M. M. Mielke, P. Vemuri and W. A. Rocca, ‘Clinical Epidemiology of Alzheimer’s Disease: Assessing Sex and Gender Differences’, Clinical Epidemiology 6 (2014), p. 37; S. L. Klein and K. L. Flanagan, ‘Sex Differences in Immune Responses’, Nature Reviews Immunology 16:10 (2016), p. 626. • 23. L. D. McCullough, G. J. De Vries, V. M. Miller, J. B. Becker, K. Sandberg and M. M. McCarthy, ‘NIH Initiative to Balance Sex of Animals in Preclinical Studies: Generative Questions to Guide Policy, Implementation, and Metrics’, Biology of Sex Differences 5:1 (2014), p. 15. • 24. D. L. Maney, ‘Perils and Pitfalls of Reporting Sex Differences’, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 371:1688 (2016), 20150119. • 25. http://lettoysbetoys.org.uk • 26. R. Nicholson, ‘No More Boys and Girls: Can Kids Go Gender Free review – reasons to start treating children equally’, Guardian, 17 August 2017, https://www.theguardian.com/tv-and-radio/tvandradioblog/2017/aug/17/no-more-boys-and-girls-can-kids-go-genderfree-review-reasons-to-start-treating-children-equally (accessed 10 November 2018); J. Rees, ‘No More Boys and Girls: Can Our Kids Go Gender Free? should be compulsory viewing in schools – review’, Telegraph, 23 August 2017, https://www.telegraph.co.uk/tv/2017/08/23/no-boysgirls-can-kids-go-gender-free-should-compulsory-viewing (accessed 10 November 2018). • 27. S. Quadflieg and C. N. Macrae, ‘Stereotypes and Stereotyping: What’s the Brain Got to Do with It?’, European Review of Social Psychology 22:1 (2011), pp. 215–73. • 28. C. Fine, J. Dupré and D. Joel, ‘Sex-Linked Behavior: Evolution, Stability, and Variability’, Trends in Cognitive Sciences 21:9 (2017), pp. 666–73. • 29. D. Victor, ‘Microsoft created a Twitter bot to learn from users. It quickly became a racist jerk’, New York Times, 24 March 2016, https://www.nytimes.com/2016/03/25/technology/microsoft-created-a-twitter-bot-to-learn-from-users-it-quicklybecame-a-racist-jerk.html (accessed 10 November 2018). • 30. Hunt, ‘Tay, Microsoft’s AI chatbot, gets a crash course in racism from Twitter’.

Примечания

1

«Феминистские» идеи Пулена были якобы позаимствованы (без указания первоисточника) англичанами (например, некая «Леди» написала книгу «Защита прав женщин; или Равенство полов морально и физически доказано» (G. Burnet, 1758). Работы Пулена привлекли внимание во Франции в начале двадцатого столетия в связи с обсуждением равенства женщин. Симона де Бовуар процитировала его в своей книге «Второй пол».

2

Кроме того, оказалось, что ретроспективные измерения ни в коем случае не дают достоверных данных. Особенно если контекст вопросов известен тем, кто на них отвечает. Более надежный подход заключается в ежедневных измерениях поведения, хотя бы в течение одного полного цикла. Так можно избежать очевидной сосредоточенности на предменструальной фазе и ее «репутации». В идеале опрашиваемые вообще не должны знать цели вопросов или получить только необходимый минимум информации. Недавно провели исследование взаимосвязи настроения и менструального цикла. Целью исследования было определение тех экспериментов, в которых ученые избежали подобных ловушек. Из 646 исследованных работ только в 47 выполнялись условия для проспективных измерений в течение хотя бы одного цикла. Из этих работ только в 7 сообщалось о классических закономерностях проявления плохого настроения в предменструальной фазе. В 18 работах при использовании такой методики не было обнаружено вообще никакой связи.

3

Безусловно, некоторые женщины могут испытывать неприятные физические и эмоциональные ощущения в связи с колебанием уровня гормонов. Однако это только подчеркивает, что стереотип ПМС, будучи почти универсальным явлением, может служить очень хорошим примером «игры в обвинение» и биологического детерминизма.

4

Овариоэктомия и гонадэктомия – удаление яичников и удаление яичек соответственно. – Прим. научн. редактора.

5

Учитывая тот факт, что тестостерон определяет развитие мужских половых органов, этот аспект ВГКН явно затрагивает только девочек и делает их интересным объектом исследований других эффектов тестостерона. Уровни тестостерона у мальчиков с ВГКН могут быть высокими, но чаще всего не превышают норму. Поэтому мальчики с ВГКН могут быть «контрольной группой» в исследованиях других проявлений этих факторов.

6

Прайминг – эффект воздействия ассоциаций и воспоминаний на поведение человека, которые он не всегда осознает. – Прим. науч. ред.

7

Глоссолалия – вид речи, отдаленно напоминающий осмысленную речь, но состоящий из бессмысленных слов и словосочетаний или же с неправильным построением высказывания. – Прим. научн. редактора.

8

В Соединенном Королевстве газета «Дэйли Мэйл» специализируется на «громких делах» и сообщает, что «Разные части мозга у мужчин и женщин реагируют на поедание шоколада». В тот день, очевидно, у них сломалась программа синтаксического контроля.

9

Латерализация функции – показатель расположения ее нейронного субстрата в полушариях. Субстрат функции может быть локализован в правом или левом полушарии или распределен между ними в определенных пропорциях. – Прим. научн. ред.

10

Не только экспериментаторы хорошо потрудились для этого исследования. В исследовании, которое еще называют «странной парадигмой», малыши прослушали два или три блока по 200 звуков каждого типа. Производство этих звуков было непростой задачей в духе Гарольда Пинтера, для женского «Голоса за кадром». Женщины произносили «дада», с четким отличием радостной интонации от печальной. Было непросто все это прослушать 120 слушателям, которые оценивали эмоциональную окраску каждого «дада». Да, никто не откажет нам, нейробиологам, в креативности!

11

Везде в книге я пишу «мать», обозначая основного человека, который заботится о малыше. Результаты большинства проведенных исследований подтверждают, что основную заботу берет на себя та женщина, которая его родила. Хотя, конечно, существует множество вариантов родительской заботы, и если с самого рождения о малыше заботится отец, то это относится и к нему.

12

Того же биологического вида, что и сам младенец. У детенышей шимпанзе аналогичная структура будет заниматься распознаванием лиц шимпанзе. – Прим. научн. редактора.

13

В задании навязанного выбора вы должны сравнить предметы и выбрать всего один. Варианты «не важно», «не имеет значения», «не знаю» не рассматриваются. В этом конкретном исследовании участники выбирали один из двух треугольников, который нравился им больше. (Им могут не нравиться оба, но один всегда не нравится больше, чем другой.)

14

Ученый-физик Герта Айртон была номинирована на вступление в 1902 году, но, поскольку была замужем, общество решило, что Айртон нельзя считать «субъектом» с точки зрения закона. Поэтому она не могла вступить в ряды Королевского общества.

15

В семнадцатом и восемнадцатом веках женщины нередко проявляли интерес к науке и научному поиску. Конечно, те, у кого были для этого время и деньги. Не существует свидетельств того, что их считали в чем-то неполноценными – они были признанными астрономами и математиками. Шибингер описывает, что «Дневник английской леди», который выходил в 1704–1841 годах, в ответ на воодушевление читательниц превратился в журнал «с загадками и арифметическими вопросами», хотя изначально он был предназначен для обучения «письму, арифметике, геометрии, тригонометрии, учению о сфере, астрономии, алгебре и прикладным наукам, а именно измерениям, вычислениям, навигации и всем другим отраслям математики». В 1718 году редактор журнала писал, что у женщин «такое же здравое суждение, такой же острый ум, проницательный гений и выдающиеся способности, как и у нас, и они могут решить большинство сложных задач».

16

Вот перечень этих стран: Австралия, Боливия, Бразилия, Канада, Чили, Китай, Колумбия, Финляндия, Франция, Германия, Греция, Гонконг, Индия, Ирландия, Италия, Япония, Мексика, Новая Зеландия, Нигерия, Норвегия, Польша, Румыния, Россия, Словакия, Южная Корея, Испания, Швеция, Тайвань, Таиланд, Турция, Великобритания, США, Уругвай.

17

10 % заявлений, написанных женщинами, состояли из десяти строк и менее, тогда как 80 % описаний мужчин занимали пятьдесят строк и более.

18

Нет ни одного случая, чтобы номинанта-мужчину отвергали так часто. Можно надеяться, что открытие архивов за следующие пятьдесят лет позволит получить более достойные данные. Но если просто посчитать, начиная с 1964 года, количество лауреатов в области естественных наук, мужчин (350) и женщин (12), то надежды на это почти не остается. Хотя, впрочем, в 2018 году Нобелевскую премию получили еще две женщины.

19

И правда, в 2009 году Вай и его сотрудники опубликовали отчет о долгосрочном исследовании 400 тысяч американских студентов, академическую успеваемость которых отслеживали в течение одиннадцати лет^21. Ученые обнаружили достоверное доказательство связи между пространственными навыками в раннем возрасте и успехами в изучении точных наук в университете или в профессиях, которые с ними связаны. Удивительно, что ни Лоуренс Саммерс, ни Джеймс Дамор ничего не сказали об этом, поскольку эти результаты могли бы подвести более прочный фундамент под их заявления.

20

Буш умышленно исключил исследования боли из своего обзора, посвященного активности ППК. Он посчитал, что это не соответствует разделению на познание и эмоции. Однако Либерман и Эйзенбергер решили, что реакция на боль довольно точно заключает в себе участие обоих процессов, сигнализируя как о возникновении опасного события, так и о связанных с ним расстройствах. Они отметили, что в исследованиях физической боли участники, которые сообщали о более высоких уровнях дистресса из-за боли, демонстрировали более выраженную активность ППК, а те, у которых более активной была префронтальная кора, испытывали меньшую степень дистресса. Возможно, механизм контроля сверху вниз управляет этим аспектом деятельности ППК.

21

«Дэйли Мэйл» опечатались. Они написали «full of carp», имея в виду «full of crap» – нести полную ерунду. – Прим. ред.

22

См. www.dauntlessdaughters.co.uk.

23

Связность мозга – калька с английского термина «connectivity». Подразумевается способность мозга образовывать временные функциональные системы из анатомически разрозненных участков мозга, работающих синхронно для решения какой-либо задачи. – Прим. научн. редактора.

Content

Джина Риппон
Гендерный мозг
Современная нейробиология развенчивает миф о женском мозге

Введение «Замочи крота»

Пол, гендер, пол/гендер или гендер/пол: замечание о гендерах и полах

Часть первая

Глава 1 Что скрывается в ее хорошенькой головке, или Охота начинается

Глава 2 Ее неконтролируемые гормоны

Глава 3 Околопсихологическая болтовня

Глава 4 Мифы о мозге, нейромусор и нейросексизм

Часть вторая

Глава 5 Мозг двадцать первого столетия

Глава 6 Социальный мозг

Часть третья

Глава 7 Малыш и мозг: начинаем с начала (или даже еще раньше)

Глава 8 Поаплодируем малышам!

Глава 9 Гендерные волны розового и голубого цвета: как не утонуть в них

Часть четвертая

Глава 10 Пол и наука

Глава 11 Наука и мозг

Глава 12 Хорошие девочки так не делают

Глава 13 Что скрывается в ее хорошенькой головке, или Обновление в двадцать первом столетии

Глава 14 Марс, Венера или Земля? Неужели мы все время ошибались в отношении пола?

Заключение Растим бесстрашных дочерей (и сострадательных сыновей)

Благодарности

Примечания

Примечания