ИСКАТЕЛЬ 2019

№ 2

*

Учредитель журнала

ООО «Издательство «МИР ИСКАТЕЛЯ»

Издатель ООО «Либри пэр бамбини»

© ООО «Либри пэр бамбини»

Содержание

Борис ВОРОБЬЕВ

«ВЫЗЫВАЮ БОРТ 239»

рассказ

Алексей КУКСИНСКИЙ

ПРИТВОРИСЬ НОРМАЛЬНЫМ

рассказ

Игорь МОСКВИН

ДЕЛО О СЕМЕЙНОМ УБИЙЦЕ

повесть

Олег ЛЕМАШОВ

ТРЕТЬЯ ВОДА

рассказ

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Подписаться на журнал «Искатель» с любого номера можно в почтовых отделениях по следующим каталогам:

1) каталог «Подписные издания» («Почта России», обложка синего цвета) — индекс П2017;

2) «Каталог Российской Прессы» (МАП) — индекс 10922;

3) каталог «Газеты. Журналы» (агентство «Роспечать», обложка красного цвета) — индекс 79029.

В следующем номере «Искателя» читайте остросюжетный детектив Владимира Анина «Женщина в черном», фантастическую повесть Павла Амнуэля «Айзек» и мистический рассказ Станислава Росовецкого «Похождения скифского скелета». Приводим фрагмент из рассказа.

«Ветхая ткань походного шатра содрогалась в такт с раскатистым храпом его хозяина. Нагой Дустун раскинулся навзничь на ковре, служащем ему ложем. Казалось, он погрузился в сладкое беспамятство после любовной схватки с амазонкой Отрерой. Однако в самом ли деле сладок был сон могучего скифа? Ведь ни о какой любви между скифским богатырем и прославленной а амазонкой речь не шла. Дустун вполне брутально осуществил право победителя в поединке, при этом амазонка сопротивлялась изо всех сил. Что касается Отреры, то она испытала только боль и отвращение. И не могла избавиться от ощущения, что опозорена. Сейчас она, лежа на вытоптанной траве рядом с ковром, собиралась с силами, чтобы встать, наскоро избавиться от следов насилия — и совершить наконец задуманное.

Дело в том, что в специально подстроенном ею поединке Отрере пришлось поддаться скифскому грубияну, чтобы оказаться с ним, беззащитным, наедине. Правда, существовала возможность, что Дустун предпочтет сразу же обезглавить ее, сбитую с коня своего, Сиринфа, и обезоруженную, но она, точнее, хитромудрая царица племени Филиппа, рассчитывала на дикарскую похотливость скифа — и не ошиблась».

В ближайших номерах вашему вниманию будут представлены новые историко-детективные рассказы Игоря Москвина, а также исторические и приключенческие произведения других авторов.

Борис ВОРОБЬЕВ

«ВЫЗЫВАЮ БОРТ 239»

«Торпедные катера Северного флота под командованием капитана 3-го ранга Алексеева нанесли удар по вражеским кораблям. В результате торпедного удара потоплены четыре транспорта: один танкер, два миноносца и два сторожевых корабля противника. Один наш катер не вернулся на свою базу».

Сообщение Совинформбюро от 16 июля 1944 года

Утром ТК-239 принял на борт боезапас — две торпеды, снаряды для «Эрликона» и патроны для пулеметов. В бригаде объявлена готовность номер два, а это значит, что экипажи катеров могут быть в любой момент подняты по тревоге. Не далее как позавчера командир дивизиона предупредил всех, что ожидается крупный немецкий конвой в Варангер-фьорд. Его необходимо — перехватить и уничтожить. Конвой — это десятки транспортов с людьми, техникой, сырьем. Как знать, не везет ли обнаруженный конвой никелевую руду? Никель — проблема для Германии. Без никеля нет брони, без брони нет танков, а природа обделила Германию этим металлом. До войны рурские промышленники получали никель из Канады, теперь же получают его от вассальной Финляндии, которая открыла для немцев рудники в районе Пет-само. Добыча налажена, и транспорты днем и ночью везут красный никелевый колчедан в финские и норвежские порты, откуда он доставляется в Германию на металлургические заводы. Разгромить такой караван — значит лишить врага сотен танков.

Потому и объявлена готовность, потому и не отходит от своего места на мостике лейтенант Юрченко, командир «двести тридцать девятого».

Но пока все спокойно, и матросы, собравшись на причале, коротают время. И здесь без Зиякина не обойтись — он гитарист, и, если выпадает свободная минута, все просят Сергея сыграть. Даже боцман Олег Селянин, никогда не сидящий без дела, и тот забывает о своей строгости. Вот и сейчас, обойдя катер, наверное, уже в десятый раз и в десятый раз заглянув во все корабельные закоулки, Селянин спускается на причал. Матросский круг раздается, и боцман, увидев комендора Леонида Воробьева, говорит:

— А ну-ка, Леня, давай «Яблочко»!

Воробьеву всего семнадцать лет, но в дивизионе он числится лучшим плясуном. И упрашивать его не надо. Леонид всегда готов сплясать для друзей-товарищей.

— Э-эх!..

Звенит гитара, все учащается и учащается ритм задорного матросского танца, лихо стучат по бетону пирса каблуки Воробьева.

«Ну ловок, — качает головой Юрченко, — хоть определяй во флотский ансамбль…»

Но, говоря откровенно, лейтенанта не очень-то занимал танец, голова была полна другим. Он чувствовал: приближаются решительные события, с минуты на минуту может быть получен приказ о выходе в море. Тяжело придется. Юрченко вспомнил полученный от синоптиков прогноз: «Ветер северный, порывистый, волнение моря четыре балла, видимость пять кабельтовых…» В таких условиях искать конвой и выходить в атаку — это тебе не плясать.

Думая о том, что вот-вот раздастся сигнал тревоги, Юрченко был недалек от истины: как раз в те минуты, когда Воробьев отплясывал «Яблочко», на командный пункт бригады поступили данные авиаразведки: «Конвой приближается к району Вардё. Вижу шесть транспортов, идут в охранении трех эсминцев, трех сторожевых кораблей, шести тральщиков и пятнадцати сторожевых катеров».

Получив сообщение, командир бригады капитан 1-го ранга Кузьмин взглянул на часы: девятнадцать двадцать девять. Комбриг поднял телефонную трубку:

— Алексеева!

А спустя несколько минут собравшиеся на причале матросы увидели бегущего со всех ног дежурного:

— Боевая тревога!..

«Идти в кильватер. Ход — двадцать семь узлов, курс — триста десять!» — раздалась в мегафоне команда Алексеева.

И вот уже скрываются за кормой берега. Впереди — мерно покачивающийся горизонт. На нем ни дымка, ни силуэта хотя бы одинокого корабля — выпуклость воды, как защитный экран, до поры до времени скрывает вражеский конвой. Но он уже запеленгован, уже сделана прокладка его курса, идо боя остаются считанные минуты.

На мостике «двести тридцать девятого» рядом с Юрченко боцман Селянин и старшина мотористов Суслов. Они — первые помощники командира. От их умения, расторопности и выдержки во многом зависит успех предстоящего боя. Какие они все-таки разные и по возрасту, и по внешнему виду. Селянину восемнадцать лет, и даже сейчас он добродушно-весел, словно идет не в бой, а совершает морскую прогулку. Однако Юрченко знает: в деле Селянин решителен и находчив. Недаром он боцман, заместитель командира. Селянин из поморов, раньше служил на лидере «Баку», проводившем в Архангельск англо-американские конвои. Моряк знающий, опытный. Суслов почти на десять лет старше Селянина — ему двадцать семь.

Старшина строг и подтянут. Машину знает назубок, может обращаться с ней хоть с закрытыми глазами.

— Увеличить ход! — передали с флагмана.

Повинуясь знаку Юрченко, Суслов прибавляет обороты. За кормой катера вскипает бурун, и сразу становятся ощутимее удары волн о днище.

И снова команда:

— Построиться в строй фронта!

Не снижая скорости, катера уваливают кто вправо, кто влево, смотря по заранее намеченной диспозиции, рассыпаются цепью, в середине которой — флагман, катер командира дивизиона. Его почти не видно за буруном, фигуры людей на мостике едва различимы. Но Юрченко отчетливо представляет себе комдива — черноволосого, с прищуренными от ветра глазами. Алексеев — один из лучших на Севере катерников. Храбрец и умница. Сейчас он, как и Юрченко, озабочен только одним — не упустить конвой. А упустить проще простого — видимость ни к черту. С одной стороны, вроде и неплохо — можно сблизиться с противником незаметно; с другой, и у немцев при такой погоде есть все шансы проскочить под носом у катеров, затеряться среди тумана и водяной пыли, поднятой ветром. Кстати, расчетное время кончается, а конвоя пока нет и в помине. Может, и верно проскочил?

— Юрченко, Домысловский! — неожиданно раздается в шлемофоне голос Алексеева. — Вести поиск самостоятельно. При обнаружении противника немедленно докладывать!

— Есть вести поиск самостоятельно! — отозвался Юрченко.

Он одобрял инициативу комдива, не боявшегося полностью полагаться на своих подчиненных, доверявшего им. Конечно, самостоятельный поиск нес в себе определенный риск, одиночный катер мог напороться на превосходящие силы, но Алексеев не зря предупредил: при обнаружении противника немедленно докладывать. Скорость у катеров что надо, и, если даже кто напорется на корабли охранения, остальные успеют прийти на помощь. Зато район охвата при самостоятельном поиске значительно расширяется.

Переговорив с Домысловским о взаимодействии на случай обнаружения конвоя, Юрченко приказал усилить наблюдение. Но прошло еще несколько долгих томительных минут, пока наконец-то услышали крик сигнальщика:

— Вижу мачту!

Обнаруженное судно было малым танкером (разглядели, когда подошли ближе), и Юрченко тотчас связался с Алексеевым:

— Разрешите атаковать?

— Атакуйте!

— Витя! — сказал Юрченко в шлемофон. — Ты ближе, выходи в атаку, я прикрою.

— Понял, — отозвался Домысловский, — выхожу.

На танкере заметили катера и открыли по ним огонь. С «двести тридцать девятого» ответили пулеметы Гребенца и Воробьева и пушка Кондратия Казакова. Пользуясь их поддержкой, катер Домысловского приблизился к танкеру и выпустил торпеду.

Юрченко напрягся в ожидании взрыва. Он был уверен в Домысловс ком и уже представлял себе, как сейчас грохнет взрыв и танкер, разломившись, исчезнет под водой. Хорошее начало — голова всему делу!

Но взрыва нет, танкер продолжает идти своим курсом, отстреливаясь из пулеметов.

— Промахнулся! — слышен в наушниках злой выкрик Домысловского.

— Отходи! — отвечает ему Юрченко и командует: — Полный вперед!

Нельзя отпускать танкер, нельзя!

«Двести тридцать девятый» ложится на боевой курс. Самый ответственный момент атаки. Скорость — предельная, любая заминка на такой сумасшедшей скорости может оказаться роковой.

Ближе и ближе танкер. Еще несколько секунд — и Юрченко скомандует залп. Но из тумана неожиданно вырывается немецкий сторожевик и перерезает курс «двести тридцать девятого». Открывает огонь. Снаряды проносятся над самой головой Юрченко. С «двести тридцать девятого» отвечают точнее — снаряд, выпущенный Казаковым, разрывается на палубе сторожевика, и он окутывается дымом. Еще попадание. Сторожевик резко отворачивает, начинает ставить дымовую завесу. Путь к танкеру свободен.

— Залп!

Освободившись от торпеды, катер вздрагивает. Юрченко считает секунды. Сейчас, сейчас… Но ничего не происходит. Танкер — мелкосидящий, догадывается Юрченко. Ни он, ни Домысловский не подумали об этом, и торпеды, установленные на обычное углубление, прошли у немцев под килем. Атаковать второй торпедой? Жирно будет! Конвой где-то рядом, а там транспорты, начиненные техникой и снаряжением. Последняя торпеда — для них. А танкер… танкер они возьмут на абордаж!

— Боцман! Приготовиться к захвату! Взять с собой подрывные патроны и автоматы! С тобой пойдут комендоры и торпедист!

— Гребенец, Воробьев! Бить по танкеру безостановочно, не давать фрицам поднять головы!

Наверное, их приняли на танкере за смертников, решивших идти на таран. Юрченко видел, как запаниковали немцы, однако танкер продолжал уходить, фигура капитана по-прежнему маячила в рубке.

— Пулеметчики! — крикнул Юрченко.

Воробьев и Гребенец поняли командира, и на танкер обрушился ливень трассирующих очередей, распоровших борт и хлестнувших по рубке. Немцев с верхней палубы словно сдуло ветром^ рубка опустела. Танкер сбавил ход, затем остановился вовсе. «Двести тридцать девятый» подлетел к нему и застопорил моторы.

— Пошел, боцман!

Подтянувшись на руках, Селянин в один миг оказался на палубе немецкого судна. Не отставая от него, вскарабкались Казаков, Минин и Федякин. Работая на малых оборотах, Юрченко держал катер у борта танкера, напряженно следя за событиями.

А они приняли неожиданный оборот: не успела абордажная группа подняться, как из трюмов танкера выскочили немцы и бросились на моряков. Немцев было в два раза больше, и сердце Юрченко на секунду сжал страх. Чем помочь ребятам? Стрелять нельзя, в такой заварушке можно угодить в своих, а послать на помощь некого, на катере остались лишь те, кто в случае необходимости обеспечит кораблю ход, огонь и маневренность.

На танкере вовсю шла рукопашная. Офицер, руководивший нападающими, кинулся на Минина. Руки у того были заняты, он держал в них подрывные патроны, но матрос не растерялся. Мгновенно присев, он кубарем покатился под ноги офицера — сбил его. На упавшего тотчас прыгнул Селянин, схватил его за пояс и выбросил за борт.

Такое начало сразу деморализовало немцев. Их было больше, и они были на своем корабле, но уверенность вдруг покинула их. Против них воевали явно не по правилам, и они сопротивлялись все слабее и слабее. Избиваемые и расстреливаемые в упор, они уже не представляли никакой силы. Вскоре схватка закончилась, и абордажная группа стала минировать танкер.

«Скорее, боцман, скорее!» — мысленно торопил Юрченко. Невдалеке слышались взрывы и пулеметная трескотня, катера дивизиона, наверное, уже громили конвой, и командир «двести тридцать девятого» боялся поспеть к шапочному разбору.

Наконец из люка показался Селянин, за ним повыскакивали остальные.

— Порядок, товарищ лейтенант! — сказал Селянин, спрыгивая на катер.

Не медля ни секунды, Суслов дал полные обороты моторам, «двести тридцать девятый» взял курс на квадрат, где разрасталась стрельба. Через минуту позади грохнул взрыв. Танкер, разломившись пополам, стремительно ушел под воду. Теперь можно было связаться с комдивом.

— «Третий», «третий», я — «девятый», — заговорил Юрченко в микрофон переносного передатчика. — Где вы?

— «Девятый», слышу вас. Следуйте на зюйд-вест.

Юрченко круто развернул катер…

— Жми на всю железку, — велел он Суслову, думая только об одном — успеть. Есть еще торпеда, и ее надо израсходовать с толком. Танкер — хорошо, а транспорт — еще лучше. Лишь бы поскорее добраться до конвоя.

Но поскорей не удалось.

— Судно прямо по курсу!

Юрченко схватился за бинокль. Неужели транспорт?! Но радость померкла: перед ними был всего лишь дрифтербот, судно средних размеров, на которое тратить торпеду — все равно что стрелять из пушки по воробьям.

Юрченко готов был выругаться от досады, но тут он рассмотрел такое, от чего настроение моментально подпрыгнуло, как ртуть в градуснике: палуба дрифтербота была буквально забита солдатами.

«Пополнение. Понапихали как селедок в бочку. Сейчас мы вам устроим Варфоломеевскую ночь!» — со злостью подумал Юрченко.

Но, решив уничтожить дрифтербот, он не помышлял о торпеде. Кесарю — кесарево, рассудил командир «двести тридцать девятого», торпеда — для транспорта. А для этих хватит пушки и пулеметов.

— Огонь!

Трассирующие пули и снаряды впились в обшивку дрифтербота. Видимо, он был основательно пропитан соляром, потому что на палубе сразу же вспыхнули пожары. Горели рубка, кормовая надстройка. Спасаясь от огня, солдаты стали прыгать в воду. Но Баренцево море — не Черное, и, хотя на дворе июль, в здешней водичке долго не побарахтаешься…

И опять на полную мощность ревут моторы, кипит бурун за кормой, волны плещут на палубу. Вперед, вперед!

Нужный квадрат рядом. Оттуда доносится непрерывная канонада и тянутся длинные полосы дымовых завес. Они черны и плотны, как дым пожарищ. «Двести тридцать девятый» с ходу ныряет в этот искусственный туман, прорывает его и оказывается на чистой воде. И носом к носу сталкивается с двумя сторожевыми кораблями немцев, один из которых тотчас меняет курс с намерением перехватить катер. Противники открывают огонь одновременно, но на этот раз счастье на стороне немцев; они накрывают «двести тридцать девятый» первым же залпом. Один снаряд разрывается на палубе, два пробивают борт. Пулеметы Воробьева и Гребенца заливаются, как живые, жуют ленты, но «Эрликон» Казакова почему-то молчит. Юрченко оборачивается: у пушки горит магазин. Казаков сорвав с себя куртку, гасит огонь.

— Селянин, помоги! — кричит сквозь грохот выстрелов Юрченко.

Но Казаков справляется сам. Выкинув горящий магазин за борт, он вставляет другой. Пушка оживает, и вскоре на корме сторожевика вспыхивает пламя. Потеряв ход, сторожевик отваливает в сторону.

Из машинного отделения докладывают: взрывом пробита магистраль, убит юнга Макаров.

Юнга… Только вчера ему исполнилось семнадцать. Мечтал после войны поступить в кораблестроительный…

У Юрченко перехватывает горло. Он рвет пуговицы на воротнике куртки, пересиливая себя, спрашивает:

— Что с моторами?

— Повреждение устранено.

Вовремя, потому что второй сторожевик, развернувшись, готовится атаковать катер. Но тут порыв ветра разрывает дымовую завесу, и неожиданно для себя Юрченко видит чуть в стороне катер Домысловского. В шлемофоне раздается голос Виктора:

— Виталий, у тебя по корме транспорт! Атакуй! Сторожевик беру на себя!

Транспорт! Наконец-то! Юрченко приникает к биноклю. Здоровенный транспорт, дымя изо всех труб, старается уйти от преследования. Несколько сторожевиков, как собаки, охраняют его.

«Нужно атаковать с носа, — решает Юрченко, — там кораблей охранения нет».

Свистит в ушах ветер, брызги секут лицо… Сосредоточенный, одна рука на штурвале, другая — на рычаге торпедного залпа, Юрченко неотрывно вглядывается в стремительно приближающийся транспорт. Уже намечена точка, куда ударит торпеда. Еще немного, еще чуть-чуть…

И тут с транспорта выпускают ракету. Шипя, она падает в воду, и в тот же момент из-за транспорта, скрытые до сего времени его высоким бортом, на полном ходу выскакивают сторожевые корабли.

Все. Теперь без боя к транспорту не прорваться.

Юрченко с досадой бьет кулаком по поручню. Целый день он берег оставшуюся торпеду для крупной добычи — и вот на тебе! Конечно, сторожевик тоже не фунт изюма, но транспорт — кусок полакомей. А этот на три тысячи тонн потянет… Ладно, нечего плакаться, давай лучше врежем вон тому настырному, который всех ближе и который думает, будто остановит их своими пушками.

— Механик, полные обороты!

Раскидывая в стороны белые «усы», катер понесся на головной сторожевик. На нем поняли, что «двести тридцать девятый» выходит в торпедную атаку, и ударили по катеру из всех пушек и пулеметов. Не отстали и другие, и вода вокруг «двести тридцать девятого» закипела от разрывов. Но уже ничто не могло остановить Юрченко. Подавшись вперед, он ждал, когда катер достигнет расчетной точки. Он видел, как бегают матросы по палубе сторожевика, как суетится прислуга у орудий.

«Давай, давай, — мысленно подгонял ее Юрченко, — все равно сейчас на дно рыб кормить…»

Тяжело ударило по корме, кто-то застонал, но Юрченко даже не обернулся. И разрыв, и стоны прошли мимо сознания, которое было захвачено одним — атакой. Ударило еще раз. Мостик окутало едким дымом, и моторы вдруг заработали с перебоями. Ход сразу упал, и Юрченко понял: снаряд угодил в машинное отделение. Но сторожевик был уже рядом, и командир «двести тридцать девятого» рванул рычаг торпедного залпа. Сторожевик начал было отворачивать, но Юрченко знал, что уже поздно. Уже никакой зигзаг, никакой маневр не спасал вражеский корабль от гибели. Как огромный карандаш, торпеда воткнулась в его борт, и он, мгновенно опрокинутый освобожденной силой тротила, ушел на дно. На воде закружилась огромная воронка.

Только теперь Юрченко оглянулся и увидел разрушения на палубе, услышал шум воды, врывающейся в распоротое нутро катера. Лишенный хода, «двести тридцать девятый» безжизненно покачивался на волнах.

— Товарищ лейтенант, моторы вышли из строя. Убит Зиякин…

Это Суслов. Механик по-прежнему спокоен и строг, хотя левый рукав его куртки разодран и в крови, а по лицу разливается бледность.

Зиякин… Гитарист. Еще утром, на причале, он играл «Яблочко», а Воробьев плясал…

Шум врывающейся в катер воды нарастает. Боцман с торпедистом заделывают пробоину, но ненадолго: очередной снаряд пропарывает обшивку. Сторожевики, видя положение «двести тридцать девятого», бьют по нему со всех сторон, но подходить близко пока боятся — оба пулемета и пушка Казакова продолжают стрелять. Однако положение осложняется с каждой минутой. Ранен боцман Селянин, осколком оторвало пальцы Воробьеву. Ранен и Юрченко, но лейтенант не замечает этого. Включив передатчик, он раз за разом повторяет в микрофон одну и ту же фразу:

— Атакован кораблями эскорта! Прошу поддержки!

Передавая это, Юрченко не знал, что товарищи ищут его, но что сильная задымленность района боя сводит на нет все поиски.

Снаряд попал в рубку. Осколок ударил Юрченко в ключицу. Лейтенант пошатнулся, его поддержал Суслов.

— Ничего, старшина, ничего…

Шире расставив ноги, Юрченко ухватился рукой за штурвал.

Катер продолжал вести бой, но Юрченко понимал: близятся последние минуты. Упал раненный в грудь Воробьев, боцман и торпедист вынесли на руках окровавленного радиста Стройкина.

— Товарищ командир, — шептал он, — держитесь. Получено радио: к нам идут на помощь…

Пулемет и пушка стреляют с расстановками — и Гребенец и Казаков ранены. Кровь заливает Гребенцу глаза, но комендор не отрывается от гашетки. Чтобы не упасть, он привязал себя к пулемету.

Рядом с катером вырастает серый борт немецкого сторожевика.

— Рус маринер! Сдавайтесь! — кричат с него.

— Ах ты! — яростно выругался Гребенец, нажимая гашетку.

Длинные очереди потянулись к сторожевику, оттуда ударили из пушки, и тело Гребенца дернулось и обмякло.

Заговорил пулемет Воробьева — к турели встал Федякин. Не ожидавшие отпора от, казалось бы, мертвого корабля, сторожевики попятились. Там поняли: ни о какой добровольной сдаче речь идти не может, и ждали агонии катера, ускоряя ее огнем с безопасного расстояния. Снаряды и пули кромсали катер, он погружался. Сраженный осколком, упал Юрченко. Умолк пулемет, и только пушка Кондратия Казакова, стоявшего по колени в воде, еще огрызалась и сдерживала нетерпеливый пыл сторожевиков. Волны свободно перекатывались по палубе «двести тридцать девятого», уносили с собой мертвых, раненых и старались оторвать от лееров тех, кто еще мог держаться. Когда сторожевики подошли наконец вплотную к обреченному кораблю, с них услышали песню. Старинную морскую песню, в которой говорилось, что русские не сдаются и пощады никто не желает. Обнявшись, ее пели боцман Селянин, торпедист Минин и комендор Федякин…

Отыскался след — в шестидесятых годах стало известно, что некоторые моряки из команды «двести тридцать девятого» живы.

Первым нашли Леонида Воробьева. Смытый в море, он очнулся на палубе немецкого сторожевика. А дальше… Дальше — путь страданий и мучений. Сначала — норвежский порт Киркенес, концлагерь. Допросы, пытки, требования выдать командиров и комиссаров. Били железом по голове, прижигали раны кислотой. Воробьев молчал. Посчитали: тронулся умом — отстали. Три месяца между жизнью и смертью — раны не заживали. Когда немцы отступали из Киркенеса, пленных стали расстреливать. Воробьева и еще нескольких спасли норвежцы, спрятав их в морге. После войны, несмотря на искалеченные руки (на правой осталось только два пальца, а левая трудно сгибается), Воробьев освоил художественное литье, стал бригадиром участка…

В беспамятстве были подняты из воды Юрченко, Казаков и Стройкин. Их тоже отправили в Киркенес, в тюрьму. И тоже допросы, пытки. Даже инсценировали расстрел, все пытались узнать от моряков сведения о флоте, кораблях, технике. Там же, в Киркенесе, Юрченко встретил Селянина и Минина. А потом всех переправили в Тромсё. Бараки, похлебка, работа с утра до ночи. Знакомство с норвежцами из Сопротивления. В октябре 1944 года, когда советские войска начали наступление в районе Петсамо, Юрченко с товарищами бежал из лагеря. Помогли норвежцы, рассказав, как обойти немецкие заставы и выйти к посту шведов. Шведы встретили хорошо, накормили, показали дорогу дальше. На двенадцатый день, одолев по территории Норвегии и Швеции около четырехсот километров, беглецы добрались до Кируны, где находилось советское консульство. В конце сороковых годов Юрченко уехал на Дальний Восток. Работал в рыболовном флоте капитаном траулера. Затем капитаном большого морозильного рыболовного траулера БМРТ. Словом, всю жизнь в море.

До 1947 года был жив боцман двести тридцать девятого Олег Селянин. Вернувшись на Родину, он продолжал служить на торпедных катерах, но в декабре сорок седьмого трагически погиб.

Где они сейчас — Казаков, Суслов, Стройкин? Живы ли? О Суслове есть отрывочные сведения. Он еще некоторое время служил на флоте, потом демобилизовался…

Их было одиннадцать человек, молодых людей в возрасте от семнадцати до двадцати девяти лет. Их сроднила флотская служба, любовь к морю и кораблям, и в решающий час своей жизни они доказали делом, как важны стойкость и преданность, когда речь заходит о самом главном — защите Отечества…

Алексей КУКСИНСКИЙ

ПРИТВОРИСЬ НОРМАЛЬНЫМ

— Тащи, тащи его, хрипит Гурский, скользя по траве. В темноте хорошо увязанный сверток почти неразличим на земле, только иногда капли воды сверкают на непрозрачной полиэтиленовой пленке. Льет как из ведра, струи дождя лупят их по натруженным спинам, по деревьям, кустам и свертку. Ремин пыхтит и толкает, стараясь не думать о том, что завернуто в пленку, радуясь тому, что в доме Гурского нашлась именно непрозрачная. Спина, привычная к тренировкам в спортзале, гудит от напряжения. Из темноты слышится прерывистое дыхание Гурского, приглушаемое шумом дождя. Ладони скользят, Ремин не может ухватиться как следует, даже через холодный полиэтилен затянутые в перчатки руки не хотят касаться того, что там спрятано.

— Далеко еще? — спрашивает Ремин.

Гурский на мгновение включает налобный фонарик. Лицо его вымокло, волосы свисают из-под капюшона, а нижнюю губу он прикусил, красивые зубы сверкают, как алмазы. Он напоминает Ремину шахтера, добывающего в забое рекордную тонну угля. Гурский делает движение рукой, и фонарь гаснет, но через расплывающиеся в глазах яркие круги Ремин замечает темный провал ямы и кучу земли рядом. Кажется, он даже чует запах мокрого дерна. Здесь все мокрое, думает он, толкая сверток к краю. Мокрая трава и кусты, и запах из ямы ему просто померещился, его мозг, не привыкший к таким стрессам, играет по собственным правилам, на каждом неуверенном шаге может подвести.

Они уже у края ямы, на дне блестит вода, рябит от дождевых струй. Эту трудную работу нужно довести до конца, и они с Гурским пихают сверток вниз. Яма глубока, но сверток утыкается в землю, и один его конец торчит из-за края, словно огромный дождевой червь, выбирающийся наружу. Кому-то нужно толкнуть их ношу поглубже, и Ремин демонстративно отворачивается. «Я и так сегодня сделал слишком много, — думает он, — пусть и Гурский поработает». Он просто смотрит в мокрую темноту, пока сверток не сползает на дно. Это напарник Ремина уладил проблему и теперь стоит на краю ямы на коленях, весь перемазанный грязью, сверкая зубами и белками глаз.

— Неси лопаты, — говорит он.

Это можно, это просто. Он готов на все, лишь бы даже на несколько минуть убраться от этой ямы, свертка и его содержимого. Лопаты они привезли с собой, но до машины далеко, следы на земле могут предательски их выдать. Ремин ковыляет сквозь тьму, поминутно спотыкаясь о невидимые корни и кочки. Он мычит мелодию набившего оскомину шлягера, чтобы заглушить собственные мысли. Темные тени деревьев бросаются ему навстречу, но последние годы он был окружен куда более страшными тенями, да и сейчас за спиной Ремина колышется еще один зыбкий сгусток темноты. Он ускоряет шаги, шаркает ногами по податливому мху. Ему кажется, что шел все время прямо, но, когда он выходит на опушку, под струями дождя похожую на маленькое озеро, не видит машины. Он трясет головой, с капюшона падают капли, текут за воротник. Слишком холодно для летней ночи. Справа от него какой-то темный силуэт со слишком правильными угловатыми краями. Ремин подходит к машине, нащупывает ручку багажника, тянет. Под открывшейся дверью можно укрыться, как под навесом, и дать себе передышку. А что если, думает внезапно Ремин, сесть в машину и уехать? Оставить Гурского одного? Позвонить в милицию? Он не отделается версией о несчастном случае на рыбалке. Нет, Гурский предусмотрителен, наверняка перестраховался. Ремин вытаскивает лопаты из багажника и захлопывает дверцу. После минутной сухости вновь оказывается под потоками воды, и ему кажется, что дождь усилился.

Со стороны могло показаться, что по лесу бредет какой-то свихнувшийся приверженец скандинавской ходьбы, у которого лопаты вместо палок. Ремин рассматривал и другой вариант: Гурского не окажется возле ямы, и он останется разбираться в одиночестве. Он-то никаких путей к отступлению не заготовил. Но Гурский был на месте. Как маленький бульдозер, он нагреб на край ямы большую кучу земли и силился спихнуть ее вниз, пачкаясь еще больше. Потоки ливня плохо размывали плотную землю, но воды на дне ямы стало больше, и Ремину кажется, что сброшенный сверток всплывает. Он протягивает одну из лопат Гурскому, ожидая от него вспышки гнева, но тот молча сбрасывает землю на дно ямы.

— Может, обыщем его еще раз? — голос Гурского звучит медленно и глухо.

Ремин отрицательно трясет головой, разбрызгивая воду во все стороны.

— Там нет никакой флешки.

Сверток скрывается под слоем мокрой земли. Еще несколько минут работы, и они с Гурским хлопают лопатами по земле, разравнивая неаккуратные комья, а потом подтаскивают заранее срезанный Гурским дерн и выкладывают прямоугольники, скрывающие свежевскопанную землю. Дождь завершает за них работу по заметанию следов. Еще несколько минут они светят налобными фонарями в разные стороны, как маленькие взбесившиеся маяки, чтобы ничего не забыть.

Всю обратную дорогу они не разговаривают. Ремин оставил телефон дома, чтобы невозможно было отследить перемещения, и теперь ему до зуда в ладонях хочется проверить свои социальные сети; ему кажется, что все его друзья и знакомые знают, чем именно они с Гурским были заняты. Телефон Гурского лежит на наноковрике на приборной панели, но экран его темен, как двухполосная дорога перед ними, за все это время ни звонков, ни сообщений.

Гурский высаживает Ремина возле стоянки у «Простора», не заезжая на саму стоянку, чтобы не попасть под объективы видеокамер. Ремин под проливным дождем идет к своей машине, серебристому спортивному купе, и думает, что, если бы не развод, у него была бы другая машина, и тогда сверток с телом пришлось бы перевозить ему.

В машине он около минуты сидит, не заводя ее, просто отдыхает, утонув в ковшеобразном сиденье. Это просто самообман, думает он, если бы не было развода, не было бы и свертка с трупом, и всей этой кошмарной истории. Если бы он был тогда поумнее, менее жадным… Возвращаясь мысленно назад, он не видел стратегических ошибок, но цепь мелких недоразумений и оплошностей, а также судорожных попыток их исправить и привела его посреди ночи на эту огромную, залитую дождем стоянку. Ремин заводит мотор и, не давая ему прогреться, выезжает с парковки.

* * *

Еще с самого раннего детства Ремин был уверен, именно уверен, а не подозревал, что кроме реального мира существует еще один — зыбкий и непонятный, воспринимаемый только избранными, мир духов. Школьные каникулы, все три месяца, Ремин проводил у своих бабушки и дедушки, на глухом хуторе в Полесье. Все они давно умерли, и Ремин даже не мог уверенно сказать, сколько именно лет назад, он тогда еще учился в университете. Он уже не помнил подробностей, помнил лишь какие-то мелкие детали, остро врезавшиеся в память, помнил, как бабушка заговаривала головную боль, как разговаривала с животными и деревьями и общалась с духами умерших людей. По малолетству Ремин не испытывал никакого страха, только любопытство, когда бабушка, с кряхтеньем садясь на низкую лавочку, поворачивала голову то налево, то направо, разговаривала с людьми, умершими задолго до рождения Ремина, чьи имена помнила только она. Вопросы она задавала вслух, а ответов Ремин не слышал, их слышала только бабушка, а Ремин иногда замечал на краю поля зрения только мелкое подрагивание воздуха, как бывает в жару над разогретым асфальтом, или иногда ощущал спиной и затылком бесшумное движение, а когда оборачивался, вокруг было пусто. Уже повзрослев и забыв почти все, что с ним было в детстве, в тиши кабинета или в людской толчее он иногда оборачивался и вжимал голову в плечи, ощущая даже не кожей, а каким-то подкожным слоем знакомый холодок.

Ремин опасался, что проваляется без сна всю ночь, но, на удивление, хорошо выспался. От вчерашней непогоды не осталось и следа, его неухоженный и неуютный дом был залит утренним светом, что делало его почти приличным. Гурскому повезло, он уже больше недели числился в отпуске, и ему, в отличие от Ремина, не нужно было ехать в офис, изображать там рабочую активность и энтузиазм. Ремин включил кофеварку и подошел к окну, но из кухни были видны только заросли малины на неухоженном заднем дворе. Ни завываний милицейских сирен, ни скрежета тормозов. Только какое-то непонятное чувство, словно из кустов за ним наблюдают. Ремин пил кофе, размышляя о случившемся вчера. Шансов, что им удастся избежать наказания, объективно было немного. Крылова, вернее его тело, обязательно найдут, ниточка размотается до него и Гурского, а оттого, что будет дальше, веяло жутким холодом. Сердце сдавленно заныло, Ремин заученным движением растер левую половину груди, хотя боль отдавала под правую лопатку. Он отставил кружку с кофе, открыл ящик с лекарствами, принял две таблетки и закрыл глаза, стараясь вспомнить что-то хорошее, например, бегущую к нему по пляжу Карину. Он всегда хотел сына и на работе, говоря о новорожденной дочери, чувствовал себя слегка смущенным, но ни на секунду не пожалел, что пеленки, развешанные в ванной, розового цвета, а не голубого. Да, в то лето они с Кристиной еще были счастливы, кризис третьего года семейной жизни был ими преодолен без особых проблем. Они приступили к строительству дома, того самого, в котором Ремин жил сейчас. После развода он оставил жене городскую квартиру, а сам перебрался в недостроенный коттедж, слишком большой для одного человека, где лишь две комнаты были приспособлены для жизни. Разные люди советовали Ремину продать дом, но он не хотел этим заниматься, то ли надеясь, что жена одумается и вернется, то ли просто потому, что никогда не чувствовал себя таким счастливым, как в начале строительства.

Ремин посмотрел на часы и понял, что если не выедет прямо сейчас, то опоздает на утреннее совещание. Даже не вымыв кружку, он наскоро повязал галстук и поспешил к машине. Как обычно, на проезд от дома до границ поселка он потратил почти столько же времени, сколько на езду от кольцевой дороги до офиса. На совещание он успел к самому началу, вовремя надев на себя маску деловитого топ-менеджера. Кресло Крылова занимал его заместитель, прилежно глядевший в свои записи, чтобы не облажаться перед высшим руководством. Сам Крылов числился в краткосрочной командировке, и из собравшихся здесь только Ремин знал, что Крылов больше никогда не будет присутствовать на планерках. Вообще нигде не будет присутствовать. Никогда.

После совещания Ремин закрылся от офисной суеты в собственном кабинете. Здесь его никто не потревожит. Ремин понимал, что работа не отвлечет от мыслей, поэтому просто сел в кресло и стал смотреть перед собой. Гурский не звонил. Телефон лежал на полированной поверхности стола, в качестве фона на ноутбуке — фото Карины, где у нее смешная прическа — хвостик, перевязанный яркой резинкой, торчит вертикально вверх, как маленькая пальмочка.

* * *

Все это и началось через несколько месяцев после ее рождения. Ремин только недавно начал работать в финансовом управлении, стараясь разобраться в хитросплетениях счетов и расчетов с подрядчиками. Аккуратный и осторожный, Ремин не мог не заметить некоторых странностей. Часть денег многократно пропускалась через счета различных фирм, а потом возвращалась обратно, оседая на депозите. Ремин аккуратно задал свой вопрос непосредственному руководителю, который недавно отправил свою дочь учиться в Англию.

— Не обращай внимания, — сказал руководитель, меланхолично вращая на руке браслет швейцарских часов, стоящих дороже машины Ремина, — эти деньги наша фирма тратит на благотворительность.

Ремин благоразумно промолчал, а еще через несколько месяцев самолет, на котором его начальник летел отдыхать на свою виллу в Таиланде, упал в Индийский океан. Нельзя сказать, что Ремин сильно расстроился, хотя он хорошо ладил с начальником. Теперь в его руках оказался доступ ко всем счетам и финансовым потокам компании, и первые три месяца Ремин работал честно. Может быть, он и не стал бы пытаться присосаться к финансовой реке, но строительство дома требовало все больше средств. Первая сумма, которую он сумел вывести со счетов, была сравнительно небольшой, но все равно приятной. Ремин купил Кристине огромный букет цветов, изрядно озадачив ее.

Затем он затаился на некоторое время, но никто не заметил исчезновения средств. Он вывел деньги еще раз, потом еще, притупляя чувство опасности, но полученные цифры были несоизмеримы с риском. Работая в одиночку, он был обречен довольствоваться сравнительно небольшими суммами, рискуя собственной свободой. Ему нужен был человек из отдела компьютерной безопасности, причем второго шанса у Ремина не будет. Он стал приглядываться к ребятам, работавшим этажом ниже, ходил к ним пить кофе, слушал их специфические анекдоты и смотрел во все глаза. Выбор его пал на Гурского, самого старшего в отделе по возрасту, работавшего там дольше всех, но не продвинувшегося по служебной лестнице из-за нелюдимости и замкнутости. Ремин видел, как Гурский брал по несколько печений из общей тарелки и никогда не покупал чай или кофе для комнаты отдыха, как искажалось гримасой ненависти его лицо, когда кто-то рассказывал о какой-нибудь крупной покупке или поездке на отдых. Ремин понял, что человек с такими холодными непроницаемыми глазами сможет ему помочь.

Звонок. Ремин посмотрел на экран — незнакомый номер.

— Это я, — сказал Гурский. — Как оно?

— Нормально. — ответил Ремин, — откуда звонишь?

Гурский хрипло дышал в трубку, как будто только что пробежал полумарафон.

— Не волнуйся, — сказал он, — нашел тут таксофон. Ну что, все тихо?

— Пока да, — ответил Ремин, часто моргая. От долгого сидения все мышцы затекли. Опять появилось ощущение, что его затылок обшаривает требовательный взгляд. Он крутанулся в кресле, но из его окна не было видно даже верхушек деревьев, все-таки седьмой этаж.

— Отлично, — сказал Гурский, — ну, бывай.

— Пока.

В трубке квакнуло, и голос Гурского пропал.

Ремин положил телефон. Дальнейшие воспоминания были Ремину неприятны, там были только ссоры с Кристиной, возрастание украденных сумм, разлад с самим собой и проблемы, которые им с Гурским создал Крылов. Денег становилось все больше, но это не приносило Ремину ощущения счастья и гармонии. Ежедневное притворство, ожидание разоблачения издергали его, начались проблемы в семейной жизни. Он замыкался в себе, не общался с женой и дочкой. Запираясь в комнате, мелкими глотками пил водку, стараясь не думать о том, что будет дальше. Он подозревал, что у Кристины появился другой мужчина, но прямых доказательств не было. Строительство загородного дома продвигалось быстро и требовало все больше денег. Ремин погрязал в водовороте махинаций, умолчаний и пьянства, не в силах противостоять собственной жадности, разъедающей жизнь подобно кислоте.

Гурский, скрытный и немногословный, приспособился к ситуации лучше, возможно, потому, что меньше рисковал. Он купил небольшой, готовый к проживанию дом в пригороде, а прочие деньги бережливо откладывал; но и он увяз в махинациях очень плотно, и, как бы ни пытался заметать за собой следы, выявить его участие можно было достаточно просто.

* * *

В один из ничем не отличавшихся от других дней Ремин проснулся и не обнаружил дома ни жены, ни дочери, лишь записку на чисто убранном кухонном столе. Кристина писала, что больше не в силах выносить такую жизнь. Странно, но тогда Ремин почувствовал облегчение. Ситуация сдвинулась с мертвой точки, он тоже устал от той черной дыры, в которую превратилась его жизнь.

Тем же утром, уже в офисе, в его кабинет зашел Крылов. Ремин плохо его знал. Хотя Крылов работал достаточно долго, их разговоры не заходили дальше приветствий и трепа в курилке. Крылов начал сразу, без обиняков заявив Ремину, что знает о его махинациях и дает три дня на то, чтобы вернуть деньги. Говорил он спокойно, размеренно. Создавалось впечатление, что речь он заучил наизусть и несколько раз репетировал. Ремин подумал, а что мешало Крылову заявить обо всем прямо сейчас, не давая никаких трех дней на исправление ситуации. Было ли дело в корпоративной солидарности или мнимой симпатии, которую Крылов мог испытывать к Ремину, но этим временем стоило распорядиться с умом. Ремин вышел из кабинета, чувствуя, что именно такой встряски ему не хватало, тело налилось силой, и от вялости, которая одолевала его последние месяцы, не осталось и следа. Приемная была пуста, Ремин подошел к телефону и позвонил Гурскому.

— Через десять минут на парковке, — сказал он и повесил трубку.

Гурский был хмур, ему не понравилось, что его оторвали от компьютера. Ремин в нескольких выражениях обрисовал ему ситуацию. Гурский пожал плечами.

— Что и требовалось доказать, — сказал он.

Они стояли так, чтобы с камер наблюдения их нельзя было рассмотреть.

Ремин подошел ближе. Ненависть захлестнула его. Какого черта Гурский так спокоен?

— Ты можешь вернуть деньги?

— А на какие шиши я дом купил?

Кажется, Гурского удалось расшевелить, его щека задергалась, а на лбу выступил пот.

— Так что будем делать?

Гурский пожал плечами. Вдали послышался шум отъезжающей машины, и они на несколько секунд замерли, как лисы, почуявшие вдали собачий лай.

— Я могу вскрыть его почту, почистить облако, — сказал Гурский. — Ни с личной, ни с корпоративной он ничего не сможет отправить, но потом…

На подвальной парковке было холодно, и внезапно стало еще холоднее. Ремину было наплевать, что с ним станет, но мысль, что Карина вырастет и узнает, что ее отец мошенник и заключенный, ввергала его в бездну отчаяния. Сердце опять начало саднить, и Ремин потер грудь. В последнее время он все чаще ощущал, что с его сердцем стало хуже, но сегодня были проблемы и поважнее.

— Он знает, что ты действовал не один? — спросил Гурский. Ремин пожал плечами.

— Будем надеяться, что нет.

Гурский кивнул.

— Я смогу удалить его из офиса на несколько дней, но это не решит проблемы в целом.

— Не решит, — сказал Ремин.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Как он мог довериться этому человеку, думал Ремин, это же явный психопат. Глаза Гурского лихорадочно блестели, а может, это просто свет от ближайшего светильника падал так неудачно. Мозг Ремина уже нащупал решение, но не было сил его озвучить.

— Может, имеет смысл взять его в долю? — спросил Гурский.

Ремин покачал головой. Слишком несговорчивым, слишком неприступным выглядел Крылов во время разговора. Если бы ему нужны были деньги, Крылов хоть как-то на это бы намекнул, но вместо того на его скулах играли желваки размером с куриное яйцо, будто он перегрызал невидимую колючую проволоку.

Они опять замолчали. Гурский вращал в руках смартфон последней модели, ветер прибил к его ботинкам яркую обертку от чипсов, и она шевелилась, как живая, словно пыталась взобраться вверх по штанине. Решение уже оформилось внутри Ремина, и он ощущал его тяжелым комком, одновременно холодным и обжигающим.

Гурский наконец услышал шорох внизу и брезгливо стряхнул с ботинка прилипший пакетик.

— Ты прикидывал, какими сроками это грозит? — спросил он. Ремин не консультировался со своим юристом, оттопыривающим при деловых чаепитиях мизинец так, что любой очевидец понимал, что туг не обошлось без специальной гимнастики, но за несколько минут в интернете отыскал всю необходимую информацию, после чего невинные, отдающие суматохой редакционных планерок слова «статья» и «срок» обрели новую, параллельную, реальность.

— Лет восемь, — ответил Ремин, — может быть, семь.

— Понятно, — сказал Гурский, пряча смартфон, — значит, десять.

Ремин посмотрел на часы. Они попросту теряют время. В его телефоне можно бьшо найти номера нескольких человек, вращавшихся в около криминальной среде, к которым, при соблюдении некоторой аккуратности в формулировках, можно было обратиться за решением возникшей проблемы. Ремин даже успел подобрать наиболее подходящую кандидатуру, когда Гурский сказал:

— Тогда нужно устранить Крылова.

Он снова достал смартфон и рассеянно посмотрел на экран, а потом несколько раз провел по нему пальцем. Ветер пригнал пакетик от чипсов обратно под ноги Гурского, но тот был увлечен телефоном. Ремин подыскивал ответ, но нужные слова все не находились. Гурский не мог говорить серьезно, это просто блеф или какая-то непонятная игра. Ремин опять пожалел, что связался с этим психопатом. А ведь он однажды подвозил меня к врачу, когда я из-за головокружения и слабости не мог сесть за руль, вспомнил Ремин. Гурский поднял взгляд от экрана, причем пальцем продолжил набирать сообщение.

— Ну? — спросил Гурский с неожиданной озлобленностью. — Или будут другие идеи?

Ремин почувствовал, что ветер сменил направление и теперь дул ему прямо в лицо. Гурский шевельнул рукой, словно у него не было сил поднять смартфон выше пояса.

— Наверное, нет, — ответил Ремин, пряча руки в карманы, чтобы выглядеть более независимым, этаким бунтарем, которому море по колено.

Все вышло, как будто само собой, легко и непринужденно. Гурский молча кивнул, и Крылов в их разговоре превратился в некую абстрактную фигуру, ничего общего не имеющую с живым человеком.

Назавтра Ремин переговорил с несколькими нужными людьми и добился отправки Крылова в краткосрочную командировку, но сделал это так искусно, что человек, принимавший решение, ни за что бы не вспомнил, кто конкретно его надоумил. Гурский ушел в отпуск на две недели.

Крылов пришел к Ремину ближе к концу дня, когда сотрудники, уставшие от утренней офисной беготни, сидели по кабинетам.

— Значит, так, — сказал Крылов, — ты взломал мою почту, мое облачное хранилище, взломал и почистил мой комп, наверное, у тебя здесь сообщник. Но это не важно. Вся информация сохранена на флешке, так что, когда я вернусь из командировки, вам всем…

Крылов доходчиво объяснил, что ожидает Ремина и предполагаемого сообщника. Ремин вцепился в край стола, чувствуя, как взмокли ладони. Крылов вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Через два дня тело Крылова покоилось в лесу, надежно укрытое дерном, а Ремин сидел в кабинете и смотрел за окно, на виднеющиеся в разрывах облаков кусочки голубого неба. Уже можно было ухолить домой, но никакого желания делать это у Ремина не было. Если бы там его кто-то ждал… Он думал после развода завести собаку, но потом отказался от этой идеи. Со своей жизнью он мог делать что угодно, но не стоило мучить ни в чем не повинное живое существо.

Все же он собрался и вышел в пустынный коридор, в дальнем конце которого пожилая уборщица столь интенсивно терла пол, что напоминала игрока в керлинг. Влажный керамогранит блестел в тусклом свете. Лифта долго не было, и уборщица подбиралась все ближе и ближе, не поднимая головы. Теперь она не напоминала спортсменку. В се темном мешковатом халате, низко склоненной голове со свешивающимися на лоб белесыми волосами и в размеренных движениях маленьких узловатых рук было что-то пугающее, патологическое и потустороннее, что-то от мойр из древнегреческих мифов. Будь на месте Ремина маленький ребенок, он мог бы испугаться.

Бесшумно раскрывшиеся двери лифта избавили Ремина от раздумий на тему, заметит ли его уборщица или просто упрется шваброй ему в стопу, пытаясь сдвинуть с места непредвиденную преграду. В отражении стеклянной двери он увидел воспаленные глаза и осунувшееся лицо страдальца. Даже Кристина наверняка пожалела бы его, погладила бы по голове. Кабина остановилась, двери распахнулись. Парковка была тускло освещена, в лицо Ремину ударил порыв ветра. В который уже раз возникло чувство, что за ним следят. Ремин вспомнил, как кто-то говорил ему, что их офис частично построен на месте старого кладбища, остатки которого были безжалостно перепаханы бульдозерами. Двери лифта закрылись, и Ремин остался отрезанным от света и тепла. Машина, конечно же, стояла в дальнем, самом темном углу. Ремин шел и ежесекундно оглядывался, вжимая голову в плечи. В такие минуты он вспоминал бабушку с дедушкой, надеясь, что они смогут защитить его от мятежных и мятущихся духов. Тени клубились вокруг, но избегали освещенных мест. Ремин заранее достал брелок, и писк отключаемой сигнализации разрушил плотную тишину. В машине он отдышался, пытаясь унять дрожащее сердце. Такой сильной панической атаки с ним давно не случалось. Почему-то Ремину вспомнилось, что паника получила название от имени древнегреческого бога Пана, повергавшего стада в необъяснимый ужас своим криком. Ремин не был тупой овцой, но за окнами машины сгущался мрак, и лучи фар разрезали его, высветив нецензурное граффити на противоположной стене. Даже криво нарисованный фаллос в такой атмосфере выглядел зловеще, похожим на гоблинскую секиру.

Сердце притихло, и Ремин завел двигатель. На душе стало спокойнее, он читал в какой-то оккультной книжке, что духи не выносят современных агрегатов, их отпугивают электромагнитные поля, бег электронов по проводам, вонь бензина и шум турбин. Все же трудно было пересилить желание со старта вдавить в пол педаль газа, но он справился. Автомобиль вынырнул из гаража, распугивая сидящих на парапете сонных голубей. Только через несколько кварталов Ремин понял, что едете включенным ближним светом по залитому вечерним солнцем проспекту. Тьма осталась позади, и Ремин без опаски заехал в магазин накупить всякой всячины.

Он ввалился в дом, шурша объемистыми пакетами, не думая, как сможет поглотить такое количество продуктов и выпивки. День прошел, наручники не защелкнулись на его запястьях, значит, сейчас все в порядке. О будущем он подумает завтра. После нескольких рюмок кизиловой водки клыкастая действительность подернулась легкой алкогольной дымкой и больше не щерилась на Ремина оскаленной пастью. Даже неотделанные стены гостиной не навевали тоску, а в пробивавшемся с улицы освещении выглядели свежим и необычным дизайнерским решением. Ремин включил телевизор и сел на диван, предварительно смахнув с него изрядный слой пыли. Когда-то он мечтал, что будет сидеть на дорогом кожаном диване в обнимку с Кристиной и смотреть на закат над зубчатым краем леса, а легкая и теплая рука его жены будет медленно, как паломник по склону Фудзиямы, взбираться по его бедру и шпионски проникать под рубашку, а дальше… Кожа Ремина покрылась мурашками от сладких и одновременно горьких воспоминаний. Водки в его рюмке оставалось на один глоток, но лень было вставать и идти доливать. По телевизору показывали одну муть, и Ремин даже не пытался переключать каналы. Кажется, он задремал, нагретое ладонью стекло в его руке сделалось неощутимым, как еще один дополнительный орган тела.

Проснулся он от непонятного тихого звука, казавшегося частью липкой дремоты, но постепенно становившегося все отчетливей и явственней. Ремин дернул головой и открыл глаза. На сердце скребло, и такой же скребущий звук, вырвавший его из полузабытья, шел откуда-то сзади. Ремин не удивился и не испугался, из ближайшего леса к нему на террасу часто забредали ежи в поисках еды, они фыркали и цокали когтями по террасной доске, как маленькие рассерженные лошади. Ремин встал, шевеля затекшими плечами. Часов в гостиной не было, так что он не мог понять, сколько просидел в отключке. Темнота перебралась через подоконник и растеклась полому. Ремин, все еще держа полупустой бокал в руке, направился к заднему входу, распространяя за собой ацетоновый запах кизиловой водки.

Уже поворачивая за угол, Ремин краем глаза заметил метнувшуюся от задней двери большую серую тень, показавшуюся больше и чернее в тусклом анемичном свете луны. «Вот это еж», — промелькнула в его подсознании мысль. Когда-то давно Кристина убедила его сделать заднюю дверь полностью стеклянной, и теперь из коридора открывался вид до самой границы участка, обнесенного сетчатым забором. Ремин застыл, не дойдя до дверей нескольких шагов. Внезапная слабость пробежала по ногам от стоп к коленям, пришлось прислониться к прохладной стене, обещающей защиту и опору. Сердце опять опасно зашевелилось, как будто пыталось перебраться из грудной клетки куда-то ближе к желудку.

Ремин сделал осторожный шаг вперед, потом второй. С близкого расстояния стали хорошо заметны бесформенные пятна на стекле, похожие на карту неизведанного архипелага. Отпечаток человеческой ладони. Ремин сделал еще два шага и тронул ручку двери. Заперто. Он прижался лицом к стеклу, чтобы поле зрения захватило как можно большее пространство заднего двора. Там было пусто до самого забора. Ремин дернул ручку и открыл тяжелую створку. Уже переступая порог, он заметил какие-то комья снаружи перед дверью, и остановился с занесенной в воздухе ногой, как танцор, исполняющий сложное и плохо разученное па. Он аккуратно поставил ногу на чистое место и согнулся. От комьев шел явственный запах сырости и леса. В груди у Ремина закололо и забесновалось, он яростно принялся ногой сбрасывать лесную землю с крыльца, повторяя про себя: «Этогонеможетбыть-этогонеможетбытьэтогонеможетбыть». Остановившись, он перевел дыхание, поглаживая грудную клетку. Делать это было неудобно, мешал зажатый в руке бокал. Ремин размахнулся, едва не вывихнув плечо, и швырнул бокал в темноту, где тот канул без малейшего дребезга. Чувство, что за ним следят из темноты, никуда не делось. Этот бросок отнял у него остатки сил. Согнувшись, как глубокий старик, он пошаркал в глубь дома, предварительно заперев дверь и для верности подергав ручку. Несмотря на то что дверь была изготовлена по спецзаказу из закаленного ударопрочного стекла, Ремин неохотно повернулся к ней спиной, чувствуя себя беззащитным, потому что против тех сил, которые на него ополчились, даже ударопрочное стекло не может быть защитой. Потом он проверил все окна и двери в доме, поднявшись даже на второй этаж, куда не заходил несколько дней, а после, совершенно обессиленный, лег спать.

* * *

Проснулся он рано утром с головной болью и затаившимся сердцем. Совершая утренний туалет, Ремин избегал смотреть в сторону коридора и задней двери, словно оттуда, из рассветного полумрака, на него может броситься страшный зверь. На кухне был беспорядок, один из пакетов он забыл спрятать в холодильник, и теперь на полу разлилась полупрозрачная желтоватая лужица растаявшего сливочного масла. Ремин рассматривал маленькие протуберанцы, подбирающиеся к посудомоечной машине, и пил слабый кофе. Несмотря на проблемы с сердцем, он не мог отказать себе в утреннем ритуале. Еще не было шести утра, на улице пели птицы, и Ремин в который уже раз пожалел, что для него, современного городского жителя, все эти голоса не значат ничего, и кроме вороны, сороки, голубя, воробья и еще двух-трех птиц он с уверенностью не определит больше ни одной. То же с кустами, деревьями, травой. Маленькая Карина бегала по лужайке, рвала зеленые стебли. «Что это, папа? А это?» Ремин терялся, любую траву называя одуванчиком. Черт его знает, что это было на самом деле. Память подбрасывала только какие-то ошметки от школьных уроков биологии. Сурепка, пастушья сумка, хвощ. Он помнил еще вольвокс, но это, кажется, было не совсем из той оперы.

Он отставил кружку с кофе и долго возился с уборкой. Масло размазывалось по плитке и не хотело вытираться, забиваясь в швы, которые он долго тер влажной, неприятно пахнущей тряпкой, а после выбросил ее в мусорное ведро. Ремин с преувеличенной тщательностью оделся, минут десять посвятив завязыванию галстука, а потом долго подбирал часы. Все они показывали одно время, на работу было еще слишком рано. Ремин выбрал массивный хронометр на металлическом браслете, выглядевший так, словно какой-то дизайнер выдрал альтиметр с приборной доски истребителя времен Второй мировой войны и решил, что этот прибор прекрасно подходит для ношения на руке.

Коридор манил его. Ремин, поправив рубашку и ремень, с опаской направился к задней двери. Теперь в нее бил утренний свет, и отпечаток ладони был прекрасно виден, со всеми своими папиллярными узорами. Правая рука. Ремин приложил к стеклу свою левую и удивился: его ладонь оказалась больше. Мало ли какой бомж бродил по участкам в поисках пропитания, а Ремин его спугнул. Редко, но такие случаи здесь бывали, особенно зимой. Ремин открыл дверь, вышел на террасу. День обещал быть солнечным, но прохладным, пахло утренней свежестью. Никаких следов, кроме нескольких небольших комочков земли, разбросанных по террасе, не осталось. Кусты за забором чуть шевельнулись, но Ремин даже не успел напрячься, как до его лица донеслось легкое движение воздуха, пробравшегося в дом и шевельнувшего музыку ветра в проеме двери.

Он закрыл дверь. Конечно, это просто глупые страхи, расшатанные нервы. Он поедет на работу, и все будет в порядке. Крылова никогда не найдут, они с Гурским будут очень осторожны и на время затаятся, а дальше время покажет. Он решил, что сотрет отпечаток позже, вечером, когда вернется из офиса. Ремин вышел обратно в кухню, по пути отметив, что не мешало бы убраться, вымыть пол и вытереть пыль, а в мойке громоздилась гора невымытой посуды. «Или нанять домработницу», — подумал Ремин.

В гостиной заметно посветлело, и Ремин решил выезжать. За ночь какая-то крупная птица успела нагадить прямо на середину капота, и Ремин потратил несколько минут на то, чтобы удалить засохшее гуано. Уже на выезде из поселка с ясного неба хлынул ливень, но быстро стих. Ремин тихо порадовался, что ему не придется по раскисшему грунту выбираться на асфальтированную дорогу. Он включил радио, заквакало что-то русско-попсовое, но сегодня его это не раздражало. Нечего бояться, нечего бояться, повторял Ремин. Детство осталось далеко, минувшее его не достанет, прах его предков давно обратился землей, правой и корнями деревьев. И пить нужно поменьше, напомнил себе Ремин, спьяну чего только не померещится.

Он привычно давил на педали и крутил руль, но мысли его были заняты совсем другим. Нужно будет позвонить Гурскому с какого-нибудь рабочего телефона, лучше не со своего этажа. У маркетологов и рекламистов постоянно толчется тьма посторонних, а в бухгалтерии всегда спокойно, особенно после обеда.

На дорогу налетел еще один шквал дождя, и окружающие столбы и дома на мгновение скрылись за плотной водяной пеленой. Издали и сверху мигал воспаленный светофорный глаз. Ремин снизил скорость, дворники с трудом справлялись с потоками воды на лобовом стекле. Он внезапно очутился один посреди залитого водой пространства, не имевшего краев и границ. Даже сигнал светофора потух, не сменившись ни желтым, ни зеленым. Даже радио стало передавать что-то заунывное и леденящее душу.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Засмотревшись на девушку в насквозь мокрой блузке, Ремин едва не пропустил нужный поворот. На парковке оказалось пусто. Ремин поднялся в свой кабинет по лестнице (он считал, что это полезно для сердца), прошел по слабо освещенному коридору к дверям своего кабинета. Почему-то он был уверен, что дверь окажется открыта, а кабинет разорен, но все было в порядке. Он в очередной раз подивился пессимистичности своей натуры, но тут его отвлекло зудение мобильника в кармане. Незнакомый номер.

— Алло, — сказал Ремин, закрывая дверь кабинета.

Молчание, только кто-то тяжело дышит в телефон на той стороне реальности.

— Это ты? — голос Гурского был очень тих и непохож на его привычный грубоватый и развязный тон, каким бармены обычно разговаривают с выпивохами-завсегдатаями. Ремин остановился у стола, не зная, садиться ему или нет.

— Я видел его, — прошептал в трубку Гурский, и наступила абсолютная тишина, даже дыхания не стало слышно. Сердце Ремина вело себя спокойно, но, может быть, это было затишье перед ураганом. Он положил портфель на стол и решил сесть, не откидываясь на спинку, как сделал бы, если бы собеседником был кто-нибудь из деловых партнеров. В трубке опять послышалось тихое дыхание и какое-то потрескивание.

— Кого видел? — спросил Ремин как можно спокойнее. Портфель лежал на самом краю стола, и он аккуратно поправил его, теперь его внутренний перфекционист стал доволен.

— Крылова, — прошептал Гурский. — Живого.

Эта неожиданная рифма прозвучала неуместно и глупо, как оргастический стон во время литургии. У Ремина резко зачесался левый глаз, он принялся с остервенением тереть его, слушая в трубке хриплое дыхание Гурского.

— Он приходил вчера, — тихо сказала трубка, — пытался залезть в дом, а потом исчез.

Зудящий глаз — неотъемлемый элемент реальности. «Глаз чешется, значит, я не сплю», — думал Ремин. В коридоре послышались шаги, хлопанье двери. Еще какая-то ранняя пташка прилетела к кормушке.

— Это был не он, — сказал Ремин. — Тебе показалось.

Ему очень хотелось быть спокойным и уверенным в себе, сильным и бесстрашным. В трубке раздавалось что-то похожее на сдавленное всхлипывание. Раньше Гурский не производил впечатления человека, способного на такое проявление чувств. Ему страшно, злорадно подумал Ремин, пусть побоится. Раньше бояться приходилось самому Ремину, рисковать, мошенничать и скрывать свои действия, а Гурский работал на подхвате, обеспечивал поддержку, не подставляясь под удар. Это новое злорадное чувство подавило в Ремине страх перед перспективой столкнуться с потусторонним лицом к лицу. Конечно же, он не признается Гурскому в том, что видел у себя вечером на террасе.

— Это нервы, — сказал Ремин как можно спокойнее, как будто нервы — это просто маленькие докучливые насекомые вроде клопов.

— Это он, — сказал Гурский, — я узнал его. Это мог быть только он.

— Ты видел его лицо? — Глаз опять нестерпимо зачесался, словно один из клопоообразных нервов забрался под веко.

Гурский молчал, трубка пригрелась в ладони, как маленький зверек.

— Нет, — тихо ответил он, — там было темно, но фигура, движения…

— Ты видел его лицо?

— Нет, — сказал Гурский с нажимом, — но я считаю, что это мог быть только Крылов.

— С чего ты это взял? Это не мог быть он, ты знаешь почему.

У Ремина немного отлегло от сердца. Все это просто совпадение, случайность. Наверняка Гурский просто напился, а чем еще ему заниматься в своей глухомани, и с пьяных глаз ему померещилось то, чего не может быть в природе.

Опять длительное молчание. Наконец Гурский сказал:

— Не знаю. Но я уверен, что это точно был он.

«Идиот! — захотелось крикнуть Ремину. — Какое право ты имеешь говорить мне об этом!» — но он сдержался. Ему показалось, что Гурский явно не в себе, как бывает после приема сильных лекарств.

Дыхание Гурского в трубке прервали короткие гудки. Ремин, поколебавшись, ткнул в зеленую трубку на экране, но его поджидали только прерывистые сигналы, словно сеть была перегружена. Он отложил телефон, ожидая, что Гурский перезвонит, но экран оставался темен, как озеро в лесной чаще.

Опять он почувствовал себя беззащитным маленьким мальчиком, бабушка которого общается с невидимым безмолвным собеседником, а комната вокруг залита настолько ярким солнечным светом, что больно глазам. Ремин старался рассмотреть за этим сиянием, с кем же разговаривает его бабушка, чьи руки заняты чисткой молодого картофеля, но кроме яркого света и рассеянных в этом свете пылинок не видел ничего. Ему не было и десяти, и в этом возрасте любопытство совершенно необоримо. Ремин тоже хотел быть, как бабушка, тоже хотел разговаривать с невидимками, и вот именно сейчас ему показалось, что из потоков света начинает выступать смутный силуэт, а в ушах начинает звучать тихий невнятный шепот. Бабушка нагнулась за очередной картофелиной, и нож опять зашуршал по кожуре.

— Бабушка, бабушка, я его слышу, — зашептал Ремин.

Шепот в его голове все никак не хотел складываться в слова. Он точно помнил, что страха никакого не было, только радость от того, что он стал таким же, как бабушка.

Ремин не помнил, действительно ли он услышал что-то и удалось ли ему рассмотреть фигуру в танце сияющих пылинок, но с тех пор он очень долгое время прислушивался к тишине ил и к посторонним разговорам, причем не к самому смыслу слов, но к звукам голоса. Ему казалось, что откуда-то из самой сути тишины или звуковых колебаний с ним общаются невидимки. Из-за этого он часто молча сидел, уставившись в одну точку, полузакрыв глаза. В классе его дразнили, считали странным. Ремин отмалчивался, качал головой, но продолжал слушать. Только на летних каникулах он мог подолгу лежать на пахучей траве, уставившись в небо, и никто его не беспокоил. Только, кажется, ему так и не удалось услышать ничего определенного. Он спрашивал у бабушки, как ему научиться слышать и слушать, но она ничего ему не объясняла.

— А если я все-таки смогу их расслышать? — спросил Ремин однажды перед самым отъездом.

— Притворись нормальным, — ответила бабушка.

С тех пор Ремин только и делал, что притворялся нормальным. Воспоминания назойливы, как мухи. И если от мух можно избавиться с помощью дихлофоса, липких ловушек или просто уйдя в другую комнату, то воспоминания не отстанут даже на другом континенте. Ремин включил ноутбук и несколько минут читал деловую почту, прежде чем память успокоилась. Телефон по-прежнему молчал, Ремин даже несколько раз проверял, есть ли связь, но сигнал был силен и устойчив.

Корпус телефона согрелся в его руке. Ремин, поколебавшись, легонько прикоснулся к экрану напротив имени Гурского. Вызов пошел, но гудков в трубке не было. Через десяток секунд вызов прекратился, экран потух.

Ремин отложил телефон. Это даже хорошо, что не получилось дозвониться, есть время все обдумать самому. Гурский был компьютерщиком, не верил во всякие сверхъестественные штуки, даже посмеялся над Рем иным, когда тот однажды, после пары пропущенных в барс стаканов, ударился в детские вспоминания. Значит, вчера вечером он видел что-то или кого-то. Но и Ремин видел примерно то же самое, в то же время, только в двадцати километрах.

Ремин сидел на стуле, глядя в потолок. Что-то пошло не так, что-то пошло не так. вертелось в его мозгу. Слишком непонятное совпадение, похожее на дурацкий розыгрыш.

В дверь без стука просунулась чья-то голова. Ремин, не сдержавшись, грубо выругался, и голова исчезла. За стенами кабинета разгорался рабочий день, а Ремин был уже вымотан физически и морально. Он с трудом поборол в себе желание запереть дверь изнутри, забаррикадироваться. Каждый раз, когда в коридоре слышались шаги, сердце Ремина замирало, как маленький испуганный зверь. Он был смешон самому себе, но ничего поделать с этим не мог.

Периодически ему приносили документы на подпись, он водил ручкой, не читая. На обед не выходил, перебившись найденными в дальнем углу нижнего ящика крекерами, а когда понадобилось выйти в туалет, он крался вдоль стены, как актер в шпионском боевике.

Ремин позорно сбежал с работы за два часа до окончания рабочего дня под аккомпанемент систолического шума. Постепенно в нем крепла уверенность, что Крылов вырвался из царства мертвых обратно в мир живых в поисках мести. Дорога в это время была свободна, и Ремин, позабыв об осторожности, несколько раз набрал номер Гурского, но трубку на той стороне никто не снимал. Ремин то и дело смотрел в зеркала заднего вида, но видел там только редкие автомобили, мирно следующие по своим полосам, безвредные и блестящие на солнце, как навозные жуки.

* * *

Он хотел заехать прямо к Гурскому, но решил повременить, мало ли, почему тот не выходит на связь. Не щадя подвески, Ремин заехал в ворота. В доме из оружия были только ножи, из которых самый опасный — сантоку, но этот нож не уважал Ремина, так и норовя отрубить какой-нибудь палец во время нарезки салата. Отбиваться таким от воскресшего мертвеца себе дороже.

Он плотно запер все двери и окна и стал ждать наступления темноты. Нудное ожидание помогали скрасить мягкое кожаное кресло, основательно запылившееся за время ремонта, и стакан с кальвадосом. Ремин с трудом развернул кресло лицом к двери в сад и сел, сразу почувствовав себя в объемистом кожаном сиденье маленьким и скрюченным эмбрионом. Бутылку он поставил рядом и периодически подливал, когда стакан пустел. Трезвый рассудок сегодня ни к чему.

Ремин не заметил, как задремал. Вязкая, неприятная, навеянная алкоголем дремота окружила его, кресло под ним пульсировало, как большое больное сердце. Сквозь эту пульсацию пробивалось постороннее тихое гудение, и Ремин понял, что звонит его телефон. Не глядя на номер, он нажал зеленый прямоугольник на экране.

— Але.

Тихий голос Гурского на той стороне:

— Это я. Извини, что не мог ответить, села батарея.

Спросонья Ремину с трудом удалось восстановить цепь предшествующих событий. Помутившимся взглядом он посмотрел на дверь в сад, но за ней кроме предзакатных сумерек не было ничего.

— У тебя все в порядке? — спросил Ремин.

— Жду ночи, — ответил Гурский. — Приготовил три литра кофе, не собираюсь ложиться спать.

Они распрощались, и Ремин заглянул в стакан. Он был пуст, в темноте гостиной ему пришлось поднести бутылку к глазам, чтобы увидеть, что там еще осталась треть. За свою жизнь он принял уже слишком много подобного лекарства, так что еще несколько унций не повредят. Ремин долго целился горлышком бутылки, чтобы не пролить ни капли. Это была последняя бутылка кальвадоса, и, кроме водки, другого алкоголя в доме не оставалось.

Стены комнаты слегка шевелились в полутьме, неопрятная лужайка за дверью была слабо освещена комбинированным светом луны и тусклого фонаря, повешенного слишком неудобно в угоду дизайнерским изыскам архитектора, от чего пейзаж за стеклом напоминал намеренно искусственную декорацию в модернистском театре, и посреди этой декорации, на дальнем краю освещенного пятна промелькнула иссиня-черная тень.

Горлышко бутылки стукнулось о край стакана, едва не отколов кусок стекла. От неожиданности Ремин налил гораздо больше, чем собирался. Как в плохом романе, он резко почувствовал, что протрезвел. Со стаканом в руке он подкрался к двери и прижался лицом к холодной поверхности, стараясь заглянуть в темноту, за край освещенного круга. Стекло от дыхания быстро запотело, и показалось, что из темноты внутрь дома устремлен тяжелый недобрый взгляд. Ремин нетерпеливо вытер стекло рукавом рубашки, немного алкоголя пролилось на пол. Во дворе было по-прежнему пусто. Ремин, затаив дыхание, всматривался в пустоту.

За спиной раздался тихий непонятный звук. Ремин застыл, воздух, который он пытался вдохнуть, замерз в грудной клетке неподалеку от трепыхающегося сердца. Он больше не ощущал стакана в руке, которая сжалась в кулак, и только потом мозг сумел осознать резкий звук от падения стекла на керамогранитный пол. Резче запахло алкоголем, к счастью, стакан не разбился, но его содержимое частично попало на ботинок и джинсы Ремина, который уже несколько секунд поворачивался к креслу, но все никак не мог повернуться окончательно.

Звук повторился, и Ремин понял, что это просто звонит поставленный на вибрацию телефон, призрачный лучик света, пляшущий на потолке. После разговора с Гурским Ремин оставил телефон на подлокотнике кресла и совсем позабыл о нем. Каждый шаг давался с трудом, и Ремин еще очень долго переставлял ноги по направлению к креслу. Пока он брел, телефон перестал звонить. Непослушной рукой Ремин поднял аппарат и взглянул на экран. Пропущенный от Гурского.

Долгое молчание превратилось в длинные гудки. Потом из гудков возник голос Гурского, перекрываемый шелестом и шуршанием:

— Он опять здесь, прямо перед моим домом.

Похоже, Гурскому по-настоящему страшно. У Ремина опять появилось гадкое чувство, что ему смотрят прямо в затылок. Он обернулся, слушая прерывистое дыхание в трубке. У освещенного края лужайки стояла высокая темная фигура, но прежде, чем Ремин успел испугаться, она растворилась, слившись с темнотой или превратившись в нее.

— Успокойся, — сквозь зубы выдавил Ремин. — Это всего лишь призрак. Дома ты в полной безопасности.

Гурский дышал так тяжело и натужно, что Ремин почти чувствовал исходящие из трубки волны горячего воздуха. Потом дыхание пропало и в трубке наступила тишина.

Ремин отложил телефон, понимая, что Гурский больше не позвонит. Тьма за окном стала еще гуще, концентрированнее. Луны не было, фонарь освещал лишь узкий пятачок чуть в стороне от крыльца. Известный и понятный Ремину мир заканчивался за пределами этого пятна, как на средневековых картах обрывался край плоской земли. За этим краем творилось что-то потустороннее: глаза Ремина различали там движения чего-то крупного — возможно, Крылов пытался подобраться ближе. Ремин не думал, как мертвец может оказаться в двух местах одновременно, не думал о том, что случилось с Гурским, он просто смотрел в темноту, надеясь, что зло выйдет из тени и кошмар навсегда закончится, пусть даже вместе с кошмаром закончится и сам Ремин.

Призрак не появлялся, но его присутствие ощущалось повсюду. Ремин выключил фонарь над дверью, и темнота набросилась на него, обволакивая, как вода. Глаза привыкли не сразу; на несколько секунд Ремин почти ослеп, и в одну из этих секунд ему показалось, что темная фигура быстро движется к двери. Он отпрянул в сторону, едва сохранив равновесие, и выставил вперед руки, от страха забыв, что между ним и враждебной тьмой два слоя ударопрочного стекла, но это была лишь аберрация.

В груди закололо, Ремин давно не ощущал такой трудно выносимой боли. Массаж грудной клетки не спас, Ремин медленно опустился на колени, упираясь в стену головой. К боли добавились шум в ушах и пульсация в голове, словно распирающий Ремина страх пытался прорваться наружу, пробив свод черепа. Ремин лег на пол, прижал колени к груди, обхватив их руками. «Это конец», — думал он на удивление спокойно. Шум в голове усилился, Ремину показалось, что в шуме различим звук голоса, делающий боль в груди более сильной, не дающей закрыть глаза. Теперь он ощущал сердце где-то на уровне горла и, повернув голову, чтобы лежать стало удобнее, мельком взглянул на дверь.

На сером прямоугольнике стекла, подсвечиваемом тусклым ночным светом, темнели очертания человеческой фигуры. Тень подняла руку и приложила ладонь к стеклу. Ремину показалось, что стекло прогибается под нечеловеческим натиском, как резиновое. Он зажмурился, сквозь шум в голове услышал треск и звон, и тьма поглотила его.

* * *

Очнулся он на полу, с дикой болью в затекшей спине. Солнечный свет заливал гостиную, и Ремин не сразу понял и вспомнил, как он оказался на полу в столь неудобном положении. Грудь больше не болела, остались только покалывающие отголоски. Ремин с трудом поднялся на ноги, опираясь на стену, как калека, и сделал три неуверенных шага к двери. Она была цела, отпечатка ладони не было, хотя Ремин явно помнил, что вчера Крылов трогал стекло. Ремин посмотрел на часы, на работу он уже опоздал, но у него оставалось еще три оплачиваемых дня, когда он мог отсутствовать на рабочем месте.

Еще со вчерашнего дня ему не давала покоя одна мысль, оставлявшая последнюю надежду, маленький шанс зацепиться за ускользающую реальность. Все равно теперь терять ему было нечего. По пути в душ Ремин заметил лежащий на полу телефон и сразу вспомнил о Гурском и о том, чем закончился их вчерашний разговор. Нытье в груди усилилось, но не более. Он взял телефон и с удивлением увидел на включившемся экране два пропущенных звонка от Гурского. Ремин нажал ответный вызов и приложив трубку к уху. Гурский ответил почти сразу, словно держал телефон в руке.

— Ну, как ты? — спросил Гурский.

Ремин даже удивился от того, какое облегчение испытал, услышав знакомый голос.

— Нормально, — ответил он. — В целом.

— Я еле пережил эту ночь, — сказал Гурский. — Думал, он до меня доберется, но что-то ему помешало.

Гурский, такой расчетливый, запрограммированный и математически выверенный, рассуждает о потустороннем, како свершившемся факте.

— Кажется, я тоже его видел, — осторожно сказал Ремин. — Но я не уверен. Может, нас кто-то разыгрывает.

— Кто? Об этом никто не знает. А если бы знал, мы бы уже сидели в СИЗО.

Ремин молчал. За окном собирались тучи.

Гурский продолжал что-то говорить о том, как он испугался прошлой ночью.

— Постой, — сказал Ремин, — а что если…

— И я об этом думал, — перебил Гурский, — хотел сегодня съездить туда… ну, ты понял. А у меня сцепление полетело. Хочу вызвать эвакуатор.

— Не стоит привлекать внимание, — сказал Ремин. — Тебя могут увидеть…

— Да мне плевать! Хуже не будет, — уже спокойнее сказал Гурский. — Я хочу знать, что происходит. Но без машины…

— Это очень опасно, — сказал Ремин.

Они поговорили еще несколько минут, так и не придя ни к какому конкретному выводу.

Ремин положил телефон на стол, потом сунул его в карман. Гурский прав, хотя он ему этого так и не сказал по телефону. Ремин всегда рассматривал Гурского как подручного, подчиненного, человека, безоговорочно выполняющего все распоряжения, не высказывающего своего мнения. Но сейчас Гурский очень точно нашел ниточку, которая может связать все происходящее с реальностью, и пусть даже страх не закончится, он превратится во что-то осязаемое, посюстороннее.

Последняя тонкая нить, оставляющая надежду на благополучный исход.

Ремин сквозь кладовую прошел в скудно освещенный гараж. Несмотря на царивший здесь беспорядок, он сразу увидел нужную вещь. Взяв лопату, купленную им для садовых нужд задолго до того, как в семейной жизни появились первые трещины, Ремин с трудом отыскал на пыльном верстаке еще и пару трикотажных перчаток. Немного поразмыслив, он тут же переобулся в стоптанные кроссовки, в которых совершал пробежки на школьном стадионе еще в благополучный силурийский период их с Кристиной отношений, когда молодая семья ютилась в съемной однокомнатной квартире возле железнодорожной станции. Кроссовки больше подходили для сегодняшней экспедиции.

Выйдя из дома, Ремин тщательно запер дверь на оба замка и исподлобья огляделся. Улица была пустынна и мрачна; похоже, собирался дождь. Ремин закинул лопату в багажник и осмотрелся еще раз. Где-то вдалеке заурчал мотор какой-то крупной машины, но вскоре затих. Высоко в небе парила птица, почти касаясь низко висящих туч. Ремин сел в машину и стал прогревать мотор. Случайно он поймал свое отражение в зеркале заднего вида и удивился, что выглядит почти хорошо, почти нормальным и здоровым.

Он опасался, что не сможет найти дорогу, которая запомнилась лишь примерно — тогда за рулем сидел Гурский, — но руки сами вращали руль на нужных поворотах, сами нашли нужный съезд с шоссе, а потом и примыкание грунтовой дороги, почти незаметной среди деревьев. Ремин проехал по ней, сколько смог, а потом остановился на поляне. Тогда была ночь, а сейчас пасмурный день, но Ремин без труда узнал нужное место: деревья, кусты и даже высокая трава были ему знакомы. Машина Гурского стояла вот под этим деревом, и здесь Ремин впервые увидел завернутый в пленку труп Крылова. Странно, он даже не спросил тогда, как именно Гурский решил их проблему — застрелил, отравил, задушил? Тогда он хотел, чтобы это поскорее кончилось, прекратилось, он не думал тогда, что его ждут такие сильные мучения. Боязнь за собственную жизнь и благополучие тогда оказались сильнее библейской заповеди.

Когда они тащили труп к яме, сквозь полиэтилен Ремин чувствовал голову Крылова, выпуклости на месте его носа и ушей и какую-то странную впадину на том месте, где предполагался затылок. Ремин старался смещать руки, но правая все равно предательски сползала в эту вмятину и очень удобно располагалась в ней.

Он взял лопату из багажника, натянул перчатки. В левой среднему пальцу что-то мешало, он снял перчатку и, вывернув, вытряхнул дохлую осу. Трава мешала идти, путалась под ногами. В прошлый раз, кажется, яма находилась ближе к поляне, там еще были кусты. В темноте Ремин не понял, что за кусты, а теперь рассмотрел густые заросли волчьего лыка, краснеющие созревшими ягодами. Ремин сделал шаг, но за густыми листьями не смог рассмотреть ничего. Красные ягоды смотрели на него, как маленькие злобные глаза, тысячи хищных глаз, желающих его смерти. Перехватив лопату, штыком он отодвинул мешающие ветки.

Груда черной лесной земли, смешанной со светлым песком, закрывала край глубокой ямы. Ремин вытянул шею, чтобы заглянуть на самое дно. Яма была пуста, на неровных краях отпечатки человеческих ладоней, глубокие борозды от пальцев, отпечатки ботинок на беспорядочно разбросанной земле. У Ремина потемнело в глазах, он уронил лопату и, схватившись за ветки, чтобы не упасть, раздавил несколько ягод. Крылов выбрался из ямы и теперь охотится за ними. Человеческие следы терялись в траве — кажется, теперь Крылов при ходьбе чуть подволакивает ноги.

Ветка, как змея, выскользнула из руки. Ремин посмотрел на ладонь, что-то красное и жидкое запятнало пальцы. «Это кровь, — подумал он, — кровь Крылова на моих руках». Он взглянул на вторую руку, но она была чиста, аккуратный маникюр, как из салона. Порыв холодного ветра вернул ему рассудок. Это не кровь, просто сок от раздавленных ягод. Кажется, волчье лыко ядовито, вспомнил Ремин. Он достал из кармана носовой платок и протер ладонь, как злоумышленник стирает свои отпечатки с орудия преступления. В лесу стало темнее, теперь Ремин видел, что яма приобрела человеческие очертания и на дне ее шевелится какая-то тень. Сердце ударилось о грудину, и Ремин понял, что сейчас умрет. Деревья над головой зашумели, и в этом шуме Ремин различил единственное слово: «Беги!»

Как внезапно ожившая статуя, отрывая от земли окаменевшие ноги, он успел обернуться и понять, что в яме никого нет, а есть лишь причудливая игра света и тени.

* * *

По пути он позвонил Гурскому, наплевав на осторожность. Ремин был удивлен, что в такой глуши вообще ловит сотовая связь. Гурский ответил сразу, наверное, держал телефон в руке.

— Там пусто, — сказал Ремин, — он выбрался.

— Понятно, — ответил Гурский после долгого молчания, Ремин уже подумал, что связь прервалась. Колея петляла в траве, иногда скрываясь из виду; нависшие ветки деревьев так и норовили хлестнуть лобовое стекло.

— Я собираюсь сваливать, — сказал Ремин. — Прямо сейчас. Заеду домой за вещами и свалю на пару недель.

— Ты думаешь, все просто закончится само собой? — спросил Гурский.

Колеса попали в выбоину, машину тряхнуло. Ремин едва не ткнулся головой в потолок и выругался.

— Алло, алло, ты пропадаешь! — голос Гуре кого был не на шутку встревожен.

— Да все нормально, нормально, — ответил Ремин, пытаясь удержать в руках руль. — Я не знаю, просто хочу спрятаться и подумать некоторое время. Я запутался, сердце подводит;

— А я не хочу бежать, — сказал Гурский, потом добавил что-то неразборчиво — машина въехала в зону неуверенного приема, и Гурский пропал.

Ремин не знал точно, куда уедет, просто поедет в аэропорт и возьмет билет на ближайший самолет куда угодно, сколько бы это ни стоило. С работой он как-нибудь разберется, у него оставалось достаточно неиспользованных дней от отпуска, которые он хотел потратить, чтобы провести время с Кариной, но что поделаешь.

Еще одна мысль согрела его против воли — за время его отсутствия Крылов разберется с Гурским и наверняка успокоится, оставит Ремина в покое, удовлетворит жажду мести, насытится. Ремин одновременно испытывал угрызения совести и радость от того, что нашел выход из казавшейся безвыходной ситуации. Боязнь за собственную жизнь оказалась сильнее дружеских чувств, которые он испытывал к Гурскому, а сердце в груди выстукивало злобное стаккато, и желание выжить любой ценой подавляло все остальные желания.

Времени на поездку он затратил больше, чем рассчитывал. Было уже далеко за полдень, когда машина свернула на подъездную дорожку к дому. В голове крутился список вещей, которые нужно взять с собой. Джинсы, джемпер, майки, носки, трусы, обувь, зубная щетка. Он даже еще не решил, куда полетит, север и юг, восток и запад были одинаково открыты и одинаково безразличны. Ремин неаккуратно припарковал машину, вывернув колеса до упора. Может, стоит вызвать такси? Уговаривая неподатливый замок входной двери открыться, он отмел эту мысль. Если Крылов разберется с Гурским, больше не будет нужды заметать следы и скрываться, можно оставить машину на стоянке аэропорта. Ремин делал так, еще когда был счастлив, когда Кристина и Карина были рядом, были вокруг него. Они улетали на несколько недель, машина пылилась на охраняемой стоянке, а потом хохочущая Карина пальцем рисовала на капоте большое неровное сердце.

В его груди билось как раз такое же неровное сердце (врачи говорили, что это врожденная патология). Руки тряслись, он забыл, где лежат самые необходимые вещи. На всякую бесполезную ерунду он натыкался по многу раз, а носки и трусы попрятались от него, как в «Мойдодыре». Просто необходимо выпить, подумал Ремин, безуспешно охотясь за чемоданом.

Бутылка и не думала прятаться, Ремин плеснул себе полстакана. Алкоголь прояснил голову, носки сразу же обнаружились в сушилке. Когда Ремин открыл гардеробную, чемодан сам свалился с верхней полки, раскрывшись, как акулья пасть. Набив его нутро барахлом, Ремни включил ноутбук. Очень быстро нашелся удобный прямой рейс до Франкфурта, избавлявший его от необходимости выбора конечного пункта назначения прямо сейчас. Да и в самом Франкфурте наверняка можно провести время с пользой и интересом.

Рейс поздно вечером. Ремин рылся в ящиках стола в поисках документов, потом проверил баланс на счетах. Сообщение директору он напишет уже из аэропорта, перед самой посадкой. Ремин нашел документы, внизу лежала пачка старых фотографий, улыбающееся лицо Кристины, какое-то южное море, Кристина гладит круглый живот. Не живот, подумал Ремин, животик, никогда она не была так сексуальна, как в середине срока. Телефон загудел. Ремин рассеянно посмотрел на экран: письмо с незнакомой почты. Он рассеянно пробежал его глазами, архив каких-то транзакций. Некогда с этим разбираться — наверное, один из клиентов отправил.

Мысленно Рсмин улетел далеко и во времени, и в пространстве, рука перебирала фото, скользкий глянец не хотел складываться ровно. Одно фото он возьмет с собой, но какое? Они все одинаковы, отличаются только наклон головы и ширина улыбки.

Шум за спиной отвлек его от приятных мыслей. Не просто царапание по стеклу или шорохи на террасе, а резкое дерганье за дверную ручку, клацанье открывающейся двери и медленные шаги по коридору. Фотографии осыпались у ног Ремина, когда он вскочил на ноги. Сердце сразу же дало о себе знать, он схватился за стену, чтобы не упасть, но промахнулся. Его качнуло, как попавший в шторм корабль, и непослушные ноги сами вынесли его к коридору, где во весь рост распрямилась черная, пахнущая тленом и лесной землей фигура, протянувшая к Ремину скрюченные ладони серо-зеленого цвета, с которых лоскутами слезала кожа. Ремин застыл в странном поклоне, чувствуя позывы к рвоте, понимая, что вместе с неплотным завтраком он исторгнет из себя и сердце. Черная фигура сделала еще один шаг, оставляя на полу комья лесной земли и палой хвои. Запах тления стал невыносим. Ремин почувствовал, как на его плечи ложатся ледяные, очень сильные руки. Кажется, он обмочился, но полной уверенности не было. Крылов потянул его к себе, словно они пытались разучить какое-то замысловатое ритмическое движение, и Ремин нашел в себе силы выпрямиться. Что-то хрустнуло у него в шее и груди одновременно; резкая боль ударила откуда-то сбоку; во рту появился привкус крови. Ремин смотрел на страшное, раздутое, перепачканное грязью лицо, и только наступившая темнота скрыла последний миг узнавания. Больше он ничего не чувствовал.

* * *

Гурский смотрел на лежащее у его ног тело Ремина и ничего не ощущал, надеясь, что никто из соседей не видел его крадущимся со стороны леса. На мертвом лице Ремина застыл испуг. Гурский знал, что рано или поздно этот момент настанет, поэтому готовился к нему заранее. Он с отвращением смотрел на свои руки, испачканные углем и краской, от запаха той дряни, которой он пропитал свой костюм, слегка мутило.

Все кончилось очень хорошо, слабое сердце Ремина не выдержало нагрузки. Гурский с отвращением представил, что пришлось бы душить Ремина, или бить по голове, как Крылова. Ему очень не понравилось убивать человека, но другого выхода не было. Ремин втянул его в эту историю и должен был понести наказание.

Ремин после смерти казался меньше, незначительнее. Гурский не хотел присвоить его деньги, он хотел защитить собственные. Связываться со-столь неуравновешенным человеком, да еще и с проблемами со здоровьем было рискованно. Под Реминым разлилась желтая лужица, Гурский брезгливо отодвинулся.

Он взглянул на часы. Если Ремин не звонил директору, его хватятся дня через два-три, но медлить не стоит. Ему еще предстояло убрать следы своего посещения, потом дождаться ночи, перегнать свою машину и закопать тело Крылова где-нибудь во дворе Ремина, оставив как можно больше следов. Не забыть бросить в яму молоток. На нем нет отпечатков Ремина, но, когда его найдут в яме с трупом, вопросов никто задавать не будет.

Гурский вспомнил, как этим молотком он с размаху… Даже сейчас его передернуло от отвращения. Ремин заслужил быть мертвым, а он, Гурский, будет жить. Письмо на электронной почте Ремина с тщательно задокументированными фактами махинаций и история браузера с рейсами авиакомпаний дополнят общую картину для тех, кто будет доискиваться до правды.

Он вернулся к двери, запер ее и опустил рольштору. Дубликат ключа сработал безукоризненно, таким же безукоризненным теперь должен быть и сам Гурский. Находиться в доме до темноты было рискованно, но этот риск был оправдан. В рюкзаке за его спиной есть все необходимое. Выбрав участок чистого пола, Гурский переоделся и переобулся, сунул вонючие вещи в мешок, а потом достал из рюкзака автомобильный пылесос и принялся за дело.

Игорь МОСКВИН

ДЕЛО О СЕМЕЙНОМ УБИЙЦЕ

Часть первая

Дело о дерзком ограблении

1

Три мирных года сказались на государстве. Теперь не надо было провозглашать патриотические лозунги, выкрикивая на митингах или печатая в газетах: все сейчас плохо от того, что нужно для победы над германскими противниками. Да и Германия перестала существовать, осталось одно название. Восточная часть — Померания, Саксония, Тюрингия, Бавария — отошла Российской республике, и раздел проходил по западным границам земель, остальная часть отошла Франции, как внесшей больший вклад в ведение войны и стодневное стремительное наступление восемнадцатого года.

Генерал от инфантерии Игнатьев, который пять лет тому назад имел чин полковника и в дни Февральской революции едва не стал жертвой разгоряченной толпы из-за служения в жандармском управлении, сделался влиятельным человеком государства. Созданная им в конце семнадцатого года Всероссийская чрезвычайная комиссия была переименована в Комиссию государственной безопасности с обширными полномочиями и имела в каждом комиссариате, начиная с самых нижних и заканчивая министерствами, своих людей. Николай Константинович оказался в роли серого кардинала.

Керенский должен был выступить на митинге перед рабочими завода Михельсона. Он прибыл на завод без охраны. Пламенная речь Александра Федоровича на митинге закончилась словами: «Умрем или победим!» Он опереточно выбросил правую руку вверх, левую держал, в подражание Наполеону, за обшлагом жилетки. Когда оратор покинул завод и уже хотел сесть в автомобиль, к нему подошла женщина с какой-то жалобой или для его отвлечения. В этот момент другая, стоявшая рядом, замешкалась, но все-таки сумела выхватить из муфты пистолет и сделать три выстрела. Потом попыталась скрыться, пока люди застыли в нерешительности и только шофер Керенского кинулся в погоню за неизвестной, однако через некоторое время остановилась сама, бросила револьвер на землю и была доставлена в Государственную безопасность.

Александр Федорович сразу после покушения находился без сознания. Врачи, обследовавшие его, обнаружили у него опасное ранение в шею пол челюстью, кровь попала в легкое. Вторая пуля угодила ему в руку, а третья — в женщину, разговаривавшую с Керенским в минуту, когда прозвучали выстрелы.

Быстро установили, что неизвестная является бывшей анархисткой Фанни Каплан, до революции причастной к покушению на киевского генерал-губернатора. За свое преступление получила срок и в Сибири присоединилась к эсерам. По собственному признанию, Каплан симпатизировала режиму Комуча и лидеру эсеров Чернову, а Керенского решила убить в качестве мести:

«Я застрелила Керенского, потому что считаю его предателем. Из-за того что он долго живет, наступление социализма откладывается на десятилетия».

Игнатьев приложил громадные усилия, чтобы ни в одной из газет не появилось даже маленькой заметки о покушении. Когда победа над Германией так близка, населению незачем знать о такого рода инцидентах.

Карьера полковника пошла в гору, влияние на выздоравливающего Верховного Правителя стало настолько велико, что все распоряжения Игнатьева приказано было выполнять беспрекословно и без обсуждений.

К двадцать второму году Керенский удалился в Царское Село и оттуда правил Россией. Теперь никто не мог сказать, что он подражает Николаю 11, после победы над Германией создавшему партию, насчитывавшую немало членов и сочувствующих.

Николай Александрович Романов был первым претендентом на недавно освободившееся кресло Председателя Правительства. Керенский оставался Верховным Правителем, имеющим право отменять принятые правительством и Учредительным собранием законы, как человек, под руководством которого была завершена самая кровопролитная война в мире.

В начале года приказом Военного Министра Николай Константинович получил чин генерала от инфантерии. На прием к нему стало не попасть. Власть портит, а неограниченная — тем более. Если раньше Игнатьев приглашал к себе начальников департаментов, высоких милицейских чинов, то теперь стал общаться с ними посредством письменных указаний, и через преграду в виде адъютанта пробиться было невозможно. К тому же здоровье Керенского начало ухудшаться, он не мог подняться с кресла и часами предавался одному ему ведомым мечтаниям или размышлениям. Зато Николай Константинович начал подумывать о том, как ему удержаться у власти, ведь с внезапной кончиной Верховного Правителя может оборваться его столь удачно начавшаяся после затишья Февральской революции карьера. Придет новая метла, отодвинет в сторону старые кадры и на их место поставит своих.

Вокруг Игнатьева сформировался кружок единомышленников. Демократия демократией, а власть должна находиться в твердых и жестких руках. Хотел генерал от инфантерии поставить начальника Петроградского уголовного розыска Аркадия Аркадьевича Кирпичникова заведовать Всероссийским департаментом, но тот отказался, сославшись на то, что, пока преступность не искоренена, дел хватает в столице.

Между тем здоровье Керенского не улучшалось…

Трещина в отношениях между генералом Игнатьевым и начальником уголовного розыска Кирпичниковым начала появляться летом двадцатого года. Тогда Всероссийская чрезвычайная комиссия напала на след подпольной организации, в которую входили в основном представители научной и творческой интеллигенции. Возглавлял этот безобидный кружок сын известного русского юриста Николая Степановича Таганцева — Владимир.

В один из июньских дней Николай Константинович настоял на присутствии Аркадия Аркадьевича при обыске в квартире бывшего члена Государственного Совета, почетного председателя Русской группы криминалистов Таганцева. Это было четыре часа позора, когда Кирпичников не знал, куда себя девать от удивленного взгляда Николая Степановича, вопрошающего: «А при чем здесь, милостивый государь, сыскная полиция?»

Это была очередная попытка заставить уголовный розыск заниматься не только преступниками, но и заговорщиками и политическими противниками. От дальнейшего ведения дела «преступной организации» Владимира Таганцева Аркадий Аркадьевич категорически отказался. Генерал хотя и был незлопамятным, но, однако, обиду на начальника уголовного розыска затаил — все-таки признавал профессионализм Кирпичникова. Заменить в двадцатом году, да и в двадцать первом было некем.

Потом стало не до начальника столичного сыска…

Звонок раздался в двенадцатом часу, когда солнце заглянуло в окно и пришлось закрыть шторы. Аркадий Аркадьевич писал очередной отчет в Департамент милиции. Взволнованный голос с иностранным акцентом (Кирпичников так и не смог уловить каким) чуть ли не кричал в трубку. Начальник уголовного розыска поморщился.

— Меня грабят. Что делает ваша полиция…

— Милиция, — поправил кричащего Аркадий Аркадьевич.

— Какая разница? — чуть ли не плакал звонивший. — Полиция, милиция, меня от названия грабить не перестанут, тем более я — английский подданный.

— Господин… — Кирпичников сделал паузу.

— Бабар, — дополнил потерпевший.

— Господин Бабар, теперь успокойтесь, вдохните глубоко несколько раз…

— Какое, к черту, спокойствие? Мой магазин грабят какие-то люди, они меня разорят. Приезжайте скорее, иначе…

— Адрес, — перебил словоохочего господина Кирпичников.

— Что? — переспросил не понявший господин Бабар.

— Я спрашиваю адрес вашего магазина.

— Я… это… Гончарная… ой, господи… Гончарная, двадцать девять, — после некоторого замешательства сказал звонивший.

— Наблюдайте, но не вмешивайтесь, если вам дорога жизнь. Мы выезжаем.

— А если они скроются?

— У них есть авто или пролетка?

— Не знаю…

— Вам не видно? — процедил сквозь зубы начальник уголовного розыска.

В трубке телефонного аппарата послышался стук, через несколько мгновений тот же голос произнес:

— У входа стоит какая-то телега, и вожжи держит крестьянского вида человек.

Кирпичников положил телефонную трубку на аппарат и через несколько секунд был в комнате уголовных агентов.

— Взять оружие, — распорядился он, — через минуту выезжаем на Гончарную, там ограбление магазина.

Добрались довольно быстро. Надо отдать должное генералу Игнатьеву, он понял: чтобы бороться с преступниками или нарушителями политического спокойствия, департаменты и отделы должны получать самое лучшее, поэтому в гараже уголовного розыска появились новенькие авто «Руссо-Балт К-18» с пятидесятисильным мотором, способным развивать сто двенадцать километров в час. Всегда в достатке имелось топливо.

Почти неделю Николай Морозов по кличке «Меченый», почесывая красный шрам на правой щеке, наблюдал за магазином подданного иностранного государства господина Бабара. Добыча обещала быть солидной. На Меченого вышел старый питерский вор Митяй Одноглазый и по секрету рассказал, что появился один хороший заказчик, платит настолько щедро, что не надо думать, куда сбывать краденое. Только и делов — залезть в указанные дома и взять по списку, что требуется. Потом от кого-то услышал, что этот заказчик потихонечку скупает не только золото и бриллианты, но и картины старых мастеров. На слово Николай никому не верил, вот и взялся самолично проверить — правду сказал Митяй или, как всегда, преувеличил. Увидят копейку — толкуют о рубле, услышат звон — говорят, что золотой дождь. Прежде чем идти на рисковое дело, надо самому убедиться, стоит рисковать за гроши или за хороший куш. Поэтому проследил за Митяем и отметил, что тот встречался с неким господином Бабаром, хозяином магазина на Гончарной.

Неделя не прошла даром. Морозов начал от удовольствия потирать руки. Подслушанные слова незнакомца оказались правдой. В подвал магазина свозилось много завернутых в холстину предметов, очертаниями похожих на картины. Но не это интересовало Меченого, приходили личности, проверяющиеся, не следит ли кто за ними. Среди приходящих мелькнуло несколько знакомых лиц, занимающихся скупкой золотых вещей и драгоценных камней.

Так что стоило рискнуть. Тем более Морозов приехал в столицу не один, а сотоварищи. Каждый готов был любому горло перерезать, когда дело касалось хорошего куша.

Иван Долженков, несмотря на молодые годы — недавно разменял двадцать третий, — успел покуролесить и на Орловщине, и в Крыму, и на севере. Биография довольно кровавая, особенно последних пяти лет. Главное, что ни разу не дрогнула рука, когда Иван отправлял на тот свет офицера, солдата или маленького неразумного ребенка. Незаменимый товарищ.

Вторым в маленькой банде по возрасту и по умению входить в доверие к незнакомым людям был Кирилл Можаев, по прозвищу Свой. Добродушная улыбка никогда не сходила с круглого лица. Взгляд всегда удивленных голубых глаз скрывал жестокость и лицемерие.

Самым ненадежным в банде оказался Викентий Кабанов, которого использовали на подхвате. Именно он сидел на месте возницы. Сердце его при появлении незнакомца забилось, словно после тяжелой работы. На висках выступил холодный пот, а по спине поползла предательская струйка. Револьвер лежал рядом, прикрытый рогожкой, но Викентий про него забыл. Сжимал до боли в пальцах вожжи и молился Всевышнему, чтобы все прошло гладко. Кабанов не заметил, как кто-то сзади ткнул ему стволом пистолета в ребра.

— Не шевелись, если хочешь остаться живым. — Голос звучал тихо и спокойно. Викентий вздрогнул от неожиданности, открыл рот и замер, словно мраморная статуя. — Если понял, кивни головой?

Кабанов кивнул.

— Сколько в магазине?

Бандит явно не понимал вопроса.

— Сколько в магазин пошло твоих товарищей?

— Трое, — едва выдавил из себя Викентий.

— Давно вошли?

— С полчаса. — Голос бандита обретал какое-то безразличие. Громов дал знать Аркадию Аркадьевичу, что, мол, можно брать бандитов, поднял левую руку, показывая три пальца, и указал в сторону магазина. Кирпичников кивнул.

Господин Бабар сложил руки на пруди и со страхом смотрел то на магазин, то на начальника уголовного розыска, то на бандита в телеге.

— Еще выходы есть? — тихо спросил Аркадий Аркадьевич хозяина.

— Что? — спросил тот, явно не понимая, чего от него хотят.

— Сколько выходов из магазина?

— Один, нет, нет. — покачал головой Бабар, — еще есть через подвал со стороны Полтавской.

Кирпичников жестом подозвал трех сотрудников.

— Покажите, — коротко приказал хозяину магазина.

— Я… — начал тот, но Аркадий Аркадьевич его перебил:

— Сколько внутри ваших людей?

— Четверо.

— Идите, покажите вход в подвал, и живо. Там ваши люди могут пострадать из-за вашего добра.

— Да я…

— Пшел, — сквозь зубы процедил Кирпичников. Сам с двумя агентами направился вдоль стены здания ко входу в магазин.

Дверь была закрыта изнутри.

Аркадий Аркадьевич прислушался.

Тишина.

Ни единого звука.

Спустя некоторое время послышалась возня, и что-то упало на пол.

Начальник уголовного розыска постучал рукоятью револьвера в дверное стекло. Опять тишина и неясное бормотание. Кирпичников вставил в замочную скважину взятый у Бабара ключ. Дверь оказалась запертой на щеколду изнутри.

Аркадий Аркадьевич схватился за ручку и дернул на себя. Крепежные гвозди выскочили из мест, куда их прибили, и щеколда в тишине упала на пол с металлическим звуком. В ответ из помещения магазина раздалось несколько выстрелов. Пули пролетели над головами сотрудников, только одна вонзилась в косяк и отколола длинную щепку.

Кирпичников взглянул на сотрудников, приготовившихся стрелять.

— Не сейчас.

В глубине магазина заголосил мужчина тонким голосом. Послышался глухой удар и шипящий голос сквозь зубы:

— Тихо, гнида! На ремни порежу.

И снова тишина.

По левую и правую стороны от двери находились длинные прилавки, но нырнуть за них не было никакой возможности — высокие и широкие. Агенты чуть ли не ползком двинулись вперед.

Сотрудники остановились у второго входа, который вел в подвал. За дверью звенящая пустота. Потом что-то упало на пол, голос невнятно произнес несколько слов, и тут же грянул выстрел, за ним второй. И снова наступила тишина. Агенты отпрянули от двери.

— Господа, — крикнул лежавший у торгового прилавка Кирпичников, — входы перекрыты, и вам не уйти. Не усугубляйте свое положение, мне дано право вас живыми не брать.

Голос из соседнего помещения раздался не сразу, словно бандиты совещались.

— Так сразу и не брать?

— Именно так.

— С кем мы разговариваем? — Интонации знакомые, но припомнить их Аркадий Аркадьевич не мог, потом осенило: декабрь семнадцатого, квартира присяжного поверенного Иваницкого. Тогда тоже вот так он вел беседу с предводителем, который, бросив банду из двух человек, скрылся, но голос вонзился в память какой-то злобой и жестокостью. Узнать имя предводителя не удалось, участники банды были убиты в перестрелке.

— Не узнаешь? — сказал Кирпичников, обдумывая, как спасти оставшихся в магазине людей господина Бабара.

— Не-а, — по ту сторону двери Меченый задумался.

— Декабрь семнадцатого, квартира Иваницкого.

— Иваницкого? — Морозов сощурил глаза, но не мог вспомнить. Сколько за это время было квартир и всяких иваницких. петровских, Сидоровичей, не счесть. — Не помню, — честно признался Николай, но взгляда с проема не убирал.

— Тогда ты бросил своих ребят и бежал.

— Ты говори, да не заговаривайся, — засопел Морозов, чувствуя спиною, как напряглись сотоварищи, толкая друг друга локтями.

— Что мне заговариваться? — усмехнулся Аркадий Аркадьевич. — Тогда был третий этаж, и, пока твои ребята отстреливались, ты по карнизу прошел на балкон соседней квартиры. Так?

— Вранье, — ощерился Меченый, — меня на фу-фу не возьмешь, господин хороший.

— Кирпичников, — подсказал Аркадий Аркадьевич.

— Что — Кирпичников? — не понял Морозов.

— Тогда я тебе тоже представился, Аркадий Аркадьевич Кирпичников, начальник уголовного розыска столицы. Неужели не запомнил?

Только сейчас Николай вспомнил тот короткий морозный день. На улице взял вверх сумрачный вечер. Они, втроем, по наводке вломились в квартиру этого самого Иваницкого, о котором упоминали, как о миллионщике. Но на их несчастье в квартире этажом выше шел обыск. Вот и попали бандиты, как куры в ощип. Он едва ушел, а Киргиз и Шустрый полегли от рук агентов. И их возглавлял этот самый Кирпичников, длинный худой и несуразный. Хотел тогда Меченый его подкараулить и всадить пару пуль в сердце, но была не судьба. Хотя догнала здесь. Морозов скрипнул зубами. По спине пробежали мурашки. Эти двое не выдержат и сдадут его, чтобы спасти свои шкуры. Оглянулся, и вовремя.

Свой открыл уже рот и приготовился что-то шептать Ивану, но, увидев нечеловеческий взгляд главаря, потупился, словно гимназистка. Так ничего соседу и не сказал.

— Задним ходом выходим, — совсем тихо произнес Меченый, но понял, что его услышали. — Первыми пускаем этих, — он кивнул на сидящих на полу магазинных работников, их осталось трое, четвертый, раскинув руки, устремил стеклянный взгляд в потолок. — Там их наверняка двое, может, трое, но наше преимущество в быстроте. Ясно?

Бандиты кивнули.

— Господин начальник уголовного розыска, — голос звучал не очень радушно, но и с издевательской интонацией, — нам надо подумать.

— Даю пять минут.

— Только соваться к нам не надо, положим всех.

— Хорошо, — сказал Кирпичников. В не слишком хорошей он позиции, а надо бы быть у заднего входа — бандиты, прикрываясь работниками, рванут туда, почувствовав там слабину. Эх, надо было быть там, снова посетовал Аркадий Аркадьевич и начал продвигаться к выходу, но поздно: послышались выстрелы.

Меченый подталкивал дулом работников магазина, чтобы те пошевеливались и не создавали шума.

— Пристрелю, — погрозил револьвером Морозов, другой рукой тронул щеколду, она была смазана то ли маслом, то ли жиром. Удача, мелькнуло в голове. Открыл до конца и только потом рванул на себя дверь.

Хотя агенты и ожидали чего-то подобного, но не сумели сразу среагировать. Вначале перед ними на колени упал какой-то человек, выглядевший по одежде как обычный приказчик, за ним еще один, с горящими глазами и с пистолетом в руке, сразу же начал стрельбу. Один из сотрудников согнулся, второй ойкнул и схватился за левое плечо, хотя пистолета не выронил. Меченый наступил на упавшего и в два шага преодолел ступени, ведущие вверх, побежал по Полтавской в сторону Невского. Только сворачивая за угол, он оглянулся и заметил, что за ним никто не бежит.

Агент, раненный в плечо, сумел трясущейся рукой прицелиться в следующего за упавшим, но не хватило сил нажать на курок, получилось со второй попытки. Ему казалось, что жизнь застыла и движется неимоверно медленно. Второй, судя по злобным глазам и виду бандит, поднимал руку с пистолетом, потом рука дернулась, и сотрудника уголовного розыска обожгло еще раз. Сорвало кожу с шеи. Боль улетучилась, и сотрудник уголовного розыска надавил на спусковой крючок. Грянул выстрел, вслед за первым второй. Долженков вскинул вверх руки и начал валиться на упавшего магазинного клерка, на щеке появилось круглое отверстие. Глаза Ивана приобрели удивленное выражение. Второй бандит что-то кричал, его открытый рот рос и рос в размерах. Агент повалился мешком у стены. Он не видел, как стоявший за ним сотрудник выпустил три пули в Можаева. Одна чиркнула по уху, Свой дернул головой, и вторая пуля прошла рядом с виском, опалив волосы, и только третья пробила ключицу правой руки, из которой вывалился большой черный пистолет и упал на мертвого Долженкова.

Можаев опустился на колени и по-звериному взвыл, ощупывая пространство подле себя в поисках пистолета.

— Сиди смирно, — процедил сквозь зубы подоспевший Кирпичников и уперся стволом в щеку Своего. Тот замер. Смотрел на человека в очках с тревогой и страхом. — Где третий?

— Не знаю, — пролепетал Можаев.

— К Невскому побежал, — раздался голос сбоку.

— К Невскому? — Аркадий Аркадьевич повернул голову к агенту.

Свой краем глаза заметил пистолет и протянул к нему руку, наблюдая за человеком в очках. Хотел было вцепиться в рукоять, но пронзила боль.

Глаза Кирпичникова сверкали неестественным блеском, щека подергивалась.

— Где остановились? — снова сквозь зубы процедил. он, приблизившись вплотную к бандиту.

— А-а-а! — завыл Свой.

— Куда сейчас бежит главарь? — Аркадий Аркадьевич взвел курок и больно ткнул стволом в зубы бандиту, хотя не предполагал, что угадал о предводителе.

— Не знаю.

— Где остановились?

Взгляд ненависти уперся в начальника уголовного розыска.

— Не знаю, — процедил он сквозь зубы.

Кирпичников ткнул дулом пистолета рядом с пулевым отверстием.

— Где? — играя желваками, шипящим голосом спросил Кирпичников.

— Больно, — простонал бандит.

Куда побежал главарь?

— Не знаю, — чуть ли не плакал Можаев.

— Где остановились?

— На Охте, — отпрянул от ствола Свой и, отворачивая лицо в сторону, назвал адрес.

— Кто там есть еще?

— Никого. Меченый сказал, что до весны никто не вернется.

— Этого и возницу на Офицерскую, глаз с них не спускать, убитых в морг, а ты, ты и ты — со мною.

Шофер гнал машину, не щадя подвесок.

— Иван Абрамыч, ты потише, все одно успеем раньше изверга, — взмолился начальник уголовного розыска, — рассыплемся по дороге ил и, еще хуже, себя поломаем.

Домчались до указанной улицы довольно быстро й сразу в парадное. На второй этаж взлетели большими шагами.

Аркадий Аркадьевич приложил указательный палец к губам, чтобы сотрудники не шумели. Он понимал, что раньше них бандит приехать ни в коем случае не мог, но осторожность не мешала. Постучал в дверь костяшками пальцев.

Тишина.

Стукнул снова.

В ответ ни звука.

Кирпичников поманил пальцем одного из агентов.

— Открывай.

Сотрудник вначале изменился в лице, потом все-таки полез во внутренний карман пиджака, достал портмоне, раскрыл. Посмотрел на дверь и выбрал длинный, с замысловатыми загибами крючок. Сунул в замочную скважину, несколько раз повернул.

Замок натужно щелкнул, и дверь приоткрылась.

Аркадий Аркадьевич одной рукой отстранил агента, другую, с пистолетом, поднял на уровень груди, скользнул ужом в квартиру. Коридор и две комнаты были пусты. В центре гостиной стоял стол, заваленный едой и пустыми водочными бутылками.

— Закрой, — распорядился начальник уголовного розыска открывавшему дверь агенту. Второму указал на выход из кухни на лестницу для прислуги. — Теперь не шуметь, ждем нашего дорогого гостя.

Меченый явился только через час. К самому входу подъехала пролетка, из которой не спустился, а спрыгнул Морозов, сунул в руку вознице бумажку и махнул рукой, мол, ждать не надо. Но потом крикнул: «Стой!» и что-то сказал обернувшемуся извозчику, тот только кивнул.

Бандит остановился и посмотрел на окна второго этажа.

Кирпичников застыл. Он понимал, что Меченый его не видит, но малейшее движение привлечет внимание, и тогда…

Морозов направился к входной двери, медленными, едва слышными шагами поднялся на второй этаж. Остановился, приложил ухо к замочной скважине. Потом достал ключ. Раздался щелчок, и щель между косяком и дверью начала увеличиваться. Меченый ступил в коридор, и тут ему в спину уперлось что-то тупое, отчего по спине побежали мурашки и стиснуло холодной рукой горло. Николай поежился и услышал негромкий голос, звучавший твердо и уверенно:

— Руки подними и не шевелись.

Через три часа Меченый сидел на металлическом табурете в камере допросов и, казалось, с интересом рассматривал стены, не обращая никакого внимания на окружавших его агентов уголовного розыска.

После того как Кирпичников уехал брать главаря банды, на место преступления приехал начальник первой бригады уголовного розыска Сергей Павлович Громов. Он провел необходимые следственные действия в магазине, в том числе и обыск, в результате которого вскрылись нелицеприятные подробности деятельности господина Бабара.

Возмущение обыском стало понятно через полчаса: подданный английского короля занимался банальной скупкой краденого, но не простого, а картин старых мастеров, уникальных драгоценностей и иных предметов искусства. Все уже было приготовлено к отправке в родное королевство.

Громов докладывал Аркадию Аркадьевичу:

— Смотрю, ящики стоят, аккуратненько так, как у них говорят, истинно по-джентльменски. Что-то стукнуло меня проверить их. Что здесь началось! Этот самый Бабар руками размахивает, послом стращает, что, мол, чуть ли не эскадра их к нашим берегам подойдет, если мы хотя бы один ящик вскроем. Потом вдело пошли связи в нашем правительстве, что чуть ли не с Александром Федоровичем этот Бабар чаи каждый день распивает.

— А ты? — усмехнулся Кирпичников. Вопрос, в принципе, был риторическим. Аркадий Аркадьевич знал: если Громов что учует или подозрение закрадется в его голову, то, пока не перепроверит несколько раз, не успокоится. Так и сейчас…

— Что — я? Приказываю вскрыть первый ящик, Бабар чуть ли не грудью бросается на защиту.

— Не томи, — подгонял сотрудника начальник.

— Вскрываем, а там картины с кражи у действительного тайного советника Верейкина.

— Ну а ты?

— Я виду не подаю, зачем? Пусть, думаю, наш господин Бабар, мать его, успокоится, подумает, что я ничего не заметил.

— Как ты картины узнал?

— Э, — хитро прищурился Громов, — ты, видать, не помнишь, а Верейкин оказался дотошным человеком. Мало того, что проверил в десятках экспертиз подлинность своих картин, так он сделал их фотографические карточки.

— Припоминаю, — сказал Аркадий Аркадьевич, — было. Меня тогда этот самый Верейкин чуть ли не расстрелять грозился, если не найдем картины. Значит, ты, Сергей, их нашел?

— Вот в таком месте.

— И где Бабар?

— С собой привез на предмет допроса, как свидетеля по делу о нападении на его магазин.

— Он знает, что ты нашел?

— Нет, — Громов почесал щеку, — я извинился перед английским подданным и предложил проехать на Офицерскую.

— Где ящики?

— У нас. — Увидев недоуменный взгляд Кирпичникова, Сергей Павлович добавил: — Когда мы направились в уголовный, мои сотрудники описали все ящики в присутствии понятых. Составили, как полагается, надлежащие бумаги. Так что с нашей стороны никакого нарушения закона.

— Следовательно, заказчик кражи у Верейкина известен?

— Не только у него, но и у Чавчавадзе, Строганова, Пороховщикова, Семенова.

— Одним махом.

— Теперь останется только взять исполнителей.

— Ты думаешь, Бабар заговорит?

— Не думаю, а уверен. Если что, так у нас есть потерпевшие. У них связи, ты сам знаешь, так что непременно заговорит. Лиха беда начало.

2

— Аркадий Аркадьевич, вам трижды звонили от генерала Игнатьева и передали, чтобы вы сразу же по приходе позвонили в госбезопасность, — доложил дежурный по уголовному розыску.

Кирпичников снял очки и устало провел рукою по лицу.

— Что там стряслось?

— Ничего более не передавали.

— Понятно.

Начальник уголовного розыска прошел в кабинет, запер дверь и только потом хотел набрать номер телефона генерала Игнатьева.

Но не стал. Подождет очередное задание от вышестоящего начальника, сейчас стоит разобраться с делом английского подданного Бабара.

Первым начал допрос главаря грабителей.

Меченый сидел, положив ногу на ногу. Руки, схваченные в запястьях наручниками, лежали на колене. Бандите интересом поглядывал на уголовных агентов, в особенности на высокого худого господина, протиравшего замшевой тряпочкой очки.

— Ну, здравствуй, Меченый. Как говорится в пословице, не плюй в колодец, — начал господин, надев очки. — Вот и довелось свидеться.

— Не знаю, о чем это вы, господин хороший? — пожал плечами Морозов.

— По глазам вижу, что вспомнил квартиру Иваницкого, — подмигнул бандиту начальник уголовного розыска.

— Не знаю я никаких иваницких-петрицких, — спокойно ответил Меченый. — Вы лучше папироской угостите.

Кирпичников кивнул одному из агентов. Тот достал из пачки папиросу, сунул в зубы главарю и чиркнул спичкой.

Морозов затянулся и с большим удовольствием выпустил изо рта папиросный дым.

— Хороший табачок, — улыбнулся Николай.

— За давностию лет оставим Иваницкого в покое, тем более что он живет за границей. Вернемся к нашим скорбным местным делам. Надеюсь, ты не против? — Уголки губ Кирпичникова скривились в легком намеке на улыбку.

— Если бы я и был против, то это ничего бы не изменило. Я сижу перед вами в этом, — Меченый протянул вперед руки.

— Не я сделал выбор, а ты. — Аркадий Аркадьевич опять снял очки и начал протирать стекла. Он не нервничал и не волновался, просто надо было чем-то занять руки. — Кстати, почему ты не выполнил своей угрозы в семнадцатом?

— Какой? — удивился Морозов.

— Ты же намеревался меня пристрелить?

— Откуда… — проговорился бандит, потом улыбнулся, показав черную дыру вместо одного из передних зубов. — Все-то вы знаете. Значит, и сейчас сведения имеете.

— Не хочу тебя, Меченый, разочаровывать, но кое-что в самом деле знаю.

— Так поведайте мне, Аркадий Аркадьич.

— Вот как?

— Не понял.

— Ты меня по имени-отчеству знаешь?

— А кто вас в столице не знает? — вопросом на вопрос ответил бандит.

— Не все так сведущи, как ты, Николай Морозов, тем более что меня в лицо знают не все преступные элементы Петрограда.

— Показывали мне как-то раз.

— Не в семнадцатом ли?

Меченый пожевал гильзу папиросы, хотел было промолчать, но ответил:

— В те веселые деньки.

— Ладно, Николай, как говорится, кто старое помянет. Настали другие дни, отличающиеся от веселых. Нынче всерьез.

— Хотя бы и всерьез? — ухмыльнулся Морозов. — В нынешние времена сами смертную казнь отменили. А что мне тюрьма или каторга? Год-два — и я снова на свободе.

— Вот в этом ты ошибаешься, милый друг, — сказал Кирпичников и распорядился одному из агентов принести декрет номер семь-тринадцать от двадцать шестого января тысяча девятьсот двадцать второго года. — Ты читать умеешь? Ах да, я и позабыл, что ты у нас два университетских курса прослушал.

Сотрудник вернулся с бумагой в руках. Аркадий Аркадьевич жестом указал, чтобы передал документ для чтения задержанному.

Морозов пробежал глазами один раз, потом более внимательно, потом присвистнул.

— Ну и дела!

— А ты думал.

— Как я понимаю, теперь любого можно подвести под определение «враг государства» со всеми вытекающими последствиями?

— Правильно понимаешь.

— Так…

— Да, дорогой Николай, собирается комиссия и решает согласно поданным документам, что с тобой делать — пулю в лоб пустить или лет эдак на тридцать в места не столь отдаленные отправить. И там тебе не царский комфорт каторги, а более жестокий режим, так что даю тебе, — Кирпичников посмотрел на часы, — десять минут, нет, скорее пять, на раздумывание, что мне рассказать, а что утаить. И вот от твоего рассказа будет всецело зависеть твоя же собственная судьба. Не буду отвлекать.

Аркадий Аркадьевич достал из портсигара папиросу и закурил, выпуская изо рта кольца дыма.

Меченый заговорил через три минуты.

Вначале кашлянул, словно просохло в горле, потом хриплым голосом произнес:

— Предусмотрено мне снисхождение?

— Повторюсь: все зависит от твоего интересного и поучительного рассказа.

— Что вас, Аркадий Аркадьевич, интересует?

Кирпичников отметил это «интересует».

— Меня не слишком заботит причина твоего появления в столице, о ней я догадываюсь. Мне поведай, кто навел на магазин господина Бабара?

— Индуса?

— Английского подданного.

— Когда мы прибыли в Петроград, я сразу же отправился по старым связям. Хотелось, чтобы местные обрисовали обстановку, поведали о перспективах, так сказать. Мы имели желание разом взять большой куш и отвалить в сторону. Россия, чай, велика, для всех в ней найдется дело.

— И?

— Что «и»? — хотел ответить грубо, но не получилось, вышла пародия. — Половина моих знакомцев разъехалась, половину вы пересажали, а остались… так, мелкота. В один из дней на меня вышел… — Меченый остановился и не знал, называть имя или не стоит, но, увидев сосредоточенный взгляд Кирпичникова, все-таки произнес: — Митяй Одноглазый. (Аркадий Аркадьевич не стал перебивать, а только кивнул, что, мол, знает этого кадра.) И поведал, что некий господин за хорошее вознаграждение ищет исполнителей для совершения ряда краж из богатых домов.

— Чего ж Митяй за дело не взялся?

— Я тоже об этом подумал. Митяй не тот человек, чтобы хороший куш в чужие руки отдавать. Сразу заподозрил, что здесь нечисто. Потом навел справки: и действительно, говорили, что работавшие на индуса после дел уезжали из столицы. Мол, куш хороший отхватили и в европы на отдых от трудов праведных. Но оказалось, что исполнителей больше никто и нигде не встречал. Смекаете, Аркадий Аркадьич?

— Свидетели становились ненужными.

— И как я это понял, картинка у меня сложилась, и я решил взять куш у индуса. Если он замешан в противозаконных делах, то не побежит же в поли… извиняюсь, милицию с заявлением о краже. Вот я и решился сыграть арапа и взять свое у этого Бабара.

— Расклад понятен, но почему ты полез в магазин среди белого дня?

— Не подумал, что эта иностранная гнида уголовку позовет?

— Почему? — искренне удивился Кирпичников.

— Так он же краденое скупал, так?

— Так.

— Я вот и не подумал, что индус захочет привлечь к себе внимание, ведь вы бы все равно провели обыск, так сказать, на месте преступления?

— Само собой, — подтвердил начальник уголовного розыска.

— Вот я тоже о том же. Вы ж могли найти краденое?

— Могли.

— А он, гад такой, вам сразу телефонировал, не побоялся огласки или понадеялся на покровителя.

— Бедовый ты, Морозов.

— Что есть, то есть.

— Теперь скажи, где мне найти Митяя?

— Аркадий Аркадьич, — обидчиво произнес Меченый.

— Николай, он тебя под пулю послать хотел, а ты в благородство играешь.

— Что правда, то правда, — пожевал потухшую папиросу. — На Удельной он нынче проживает. — И продиктовал адрес.

— Значит, у тебя своеобразная месть за поруганную бандитскую честь?

— Можно сказать и так.

— Почему бежал из подвала? Мог бы тихо-мирно поведать мне все, что рассказал, и гулял бы с миром. А сейчас сотрудник на тебе. Зачем?

— Черт его знает? — пожал плечами Меченый. — Меня словно под руку кто дернул… По собственной глупости.

— Глупости, — повторил за бандитом Кирпичников.

— Надеюсь, мое откровение дает мне шанс не попасть под этот декрет? — Николай поднял бумагу от колен.

— Я привык держать слово, — сказал Аркадий Аркадьевич, — ты же знаешь от своих дружков.

— Знаю, но времена меняются.

— Зато я остаюсь прежним. — Щека у начальника уголовного розыска дернулась.

3

Хотя со времени перестрелки у магазина господина Бабара прошло всего ничего, каких-то несколько часов, но Митяю донесли, когда он сидел в облюбованном им трактире «Севастополь» на Скобелевском проспекте. Вначале Одноглазый побагровел, испытывая приступ раздражения, но потом отошел.

«Все, что ни идет, все к лучшему, — подумал он. — От индуса денег за посредничество и от… — о втором Митяй старался не думать, одним вором больше, одним меньше, кто заметит? — получено достаточно, поэтому можно уйти на покой, тем паче что встречались в строго оговоренные часы и в строго оговоренном месте. Меня не найти, уеду в Москву или Киев, куплю там домик и заживу кум королю, сват министру. А Меченый? — обожгло изнутри. — Не дай бог, обо мне расскажет. Что я о нем? Там же всех уголовка положила. Сказали же, что всех. Тем лучше».

За шестьдесят лет Митяй повидал многое, дважды был прикован к тачке на уральских рудниках, смотрел на чистое небо сквозь тюремную решетку. Но это было по молодости, когда сносило голову от чувства вседозволенности. В нынешние дни все по-иному. Лет двадцать Одноглазый жил в довольстве и покое, никто его не тревожил — ни сыскная полиция, ни уголовная милиция, ни свои братья-бандиты. Посредник и есть посредник, свел нужных людей, получил свой процент — и всех делов. А договорились они или нет— это его не касалось. И на что были нацелены их устремления — не касалось тем более. Попалась одна паршивая овца — Меченый, и весь расклад сбил одним махом. А может быть, это к лучшему? Митяй провел рукой по седым коротко стриженным волосам, потом коснулся щеки, по которой проходил тонкий, едва заметный шрам, пересекавший глазницу со стеклянным, неживым глазом.

Митяй допил чай, пригладил бороду и сжал губы.

«Может быть, стоит уехать сегодня? С другой стороны, куда спешить? Пока сыскные допросят, пока шевелиться будут, я соберусь, и меня только знали».

Одноглазый решил не торопить события, но все-таки отправился домой.

И не успел ступить в дверь, как словно из ниоткуда появились два молодца с пистолетами в руках.

— Дмитрий Иваныч Рогожкин, — не спросил, а сказал утвердительно тот, что постарше. На задержание Митяя Кирпичников отрядил порядком уставшего от обыска Громова. Но стоило, пока горячо, получить нужные сведения и завершить так удачно начавшееся дело.

— Я, стало быть, — сглотнул слюну Митяй и тут же понял, что пришел нежданный-негаданный час.

— Прошу проехать с нами.

С Одноглазого схлынуло первое потрясение, и он, вскинув вверх брови, наглым тоном произнес, угадывая в незнакомцах работников уголовного розыска:

— А если я не испытываю никакого желания совершать прогулки, притом с незнакомыми мне господами?

— Почему с незнакомыми? — в тон Митяю ответил Сергей Павлович. — Моя фамилия Громов, я занимаю должность начальника первой бригады уголовного розыска. — По мелькнувшему угольку в оставшемся целым глазу агент понял, что имя Одноглазому известно так, что последний стал ростом пониже и фигурой пожиже.

— Сергей Палыч?

— Вот видишь, Дмитрий Иваныч, а говоришь, что я тебе незнаком.

— Земля слухами полна.

— Тогда знаешь, что проехать придется.

— Ну что ж, подчиняюсь полицейскому… простите, милицейскому диктату.

— Пусть будет так.

— Доложите Аркадию Аркадьевичу, — сказал Громов дежурному по уголовному розыску, — что Митяя Одноглазого привезли.

Рогожкин обиженно засопел.

— Не Митяя, а Дмитрия Иваныча Рогожкина, — поправил он начальника первой бригады.

— Так и доложите: Дмитрия Ивановича Рогожкина, известного в определенных кругах, как Митяй Одноглазый.

Бандит рассерженно отвернул лицо в сторону.

— Кстати, где Кирпичников?

— На допросе, — ответил дежурный и не стал уточнять на чьем.

После того как Меченого под конвоем отправили в камеру, настала очередь разговора с Митяем. Господин Бабар за прошедшие часы ожидания измаялся, и если поначалу грозился всеми смертными казнями, то под конец устал и притих. Мирно посапывал в одной из камер, словно ничего особенного в уходящий день не случилось.

Митяя привели сразу, но так, чтобы он ни в коридоре, ни в тамбуре, ни в камере не смог даже мельком увидеть Меченого.

Аркадий Аркадьевич устал от одного бандита, от перестрелки в магазине, от задержания Николая Морозова. Голова немного побаливала от излияний Меченого. Хотелось все бросить и запереться в темное помещение — не думать, а только смотреть сквозь непроницаемую темень.

В камеру допросов заглянул один из агентов.

— Аркадий Аркадьевич, Рогожкин на допрос доставлен.

Кирпичников сощурил глаза, явно не понимая, о ком идет речь.

— Рогожкин, по прозвищу Митяй Одноглазый. Начальник уголовного розыска кивнул, мол, вводи. Дмитрий Иванович, не доходя до металлического табурета, остановился и осмотрел проницательным взглядом камеру.

— Я не совсем понимаю, — начал Митяй, но, увидев глаза Кирпичникова, осекся на полуслове.

— Вы, Дмитрий Иванович, присаживайтесь, — начальник уголовного розыска указал рукою. Потер пальцами виски и с силой надавил. Стало легче.

— Хватают, как в царские времена, и везут в застенок, словно преступника какого, — не обращаясь ни к кому лично, бурчал под нос Митяй.

— Дмитрий Иванович, вы все сказали или мне стоит подождать?

Единственный глаз Рогожкина начал мелко подрагивать.

— Я что? Это я не со зла, а так, за-ради проформы.

— Когда завершите, скажите мне, я подожду.

Митяй вытер выступившие на лбу мелкие бисеринки пота и сделал вид, что готов к разговору.

Аркадий Аркадьевич тяжело вздохнул.

— Дмитрий Иванович, я начну без предисловий и излишних слов. Так вот, мне доподлинно известно о вашем участии в предприятии господина Бабара. Говорить или не говорить — ваше право, но смею предупредить, что с января законы в государстве переменились. Если ранее смертная казнь была отменена, как антинародная и антигуманная, то теперь в России поменялось наказание и введено такое понятие, как враг государства. А это чревато смертельными последствиями. Надеюсь, вы поняли, что такое смертельные последствия?

Митяй кивнул.

— Хорошо, мы можем поговорить серьезно и обстоятельно. Вы со мною согласны?

Рогожкин побледнел, ему стало понятно, что существует только один шанс из множества выйти из этого учреждения живым и здоровым, пусть даже в тюрьму.

— Я не советую вам, Дмитрий Иванович, запираться и отнекиваться незнанием. Правда все равно всплывет, вы же должны знать, как мы работаем?

— Знаю.

— Вот и прекрасно, тогда начнем?

— Я готов.

Аркадий Аркадьевич кивнул писарю, чтобы начал протоколировать допрос.

— Начнем. Итак, имя, фамилия, год и место рождения.

Когда с формальными данными завершили, Кирпичников начал задавать вопросы.

— Вам, Дмитрии Иванович, знаком Николай Морозов, по прозвищу Меченый?

— Знаком.

— Когда вы свели знакомство?

— В девятьсот пятом, когда в столице власти потеряли контроль.

— Как я понимаю, вы долго с ним не виделись?

— Совершенно верно.

— В таком случае, когда возобновили знакомство?

— Сейчас не припомню, но то ли двадцатого марта, то ли двадцать первого.

— При каких обстоятельствах?

— Последние годы я хожу в трактир «Севастополь» обедать или просто пропустить рюмку. Вот там и возобновилось знакомство.

— Что он от вас хотел?

— Сведений об обстановке, ну и об остальном.

— Что входит в остальное?

— Он хотел, чтобы я навел его на богатый магазин или зажиточного господина.

— Вы помогли ему?

— Не совсем.

— Мне непонятна ваша фраза.

— Я не захотел связываться на старости лет с преступлениями. — Голос Митяя звучал устало, но весь вид показывал, что он врет.

— Вы знаете некоего господина Бабара, владельца магазина на Гончарной улице?

— Нет, такого не знаю, — но взгляд показывал обратное.

— Я вас, Дмитрий Иванович, предупреждал о ложных показаниях?

— Да, но я не понимаю….

— Дмитрий Иванович, я еще раз спрашиваю, знаете ли вы господина Бабара, владельца магазина. Прежде чем ответить, подумайте о последствиях, которые могут произойти от вашего лживого ответа.

— Нет, я такого не знаю.

— И вы готовы подтвердить при личной встрече?

Митяй замялся, не зная, что сказать. В голове проносились различные мысли, но ни одну не удавалось поймать. Раньше Рогожкин мог просчитать действия на несколько шагов вперед, сейчас ничего не приходило на ум, хотелось спрятаться ото всех за высокой толстой каменной стеной, чтобы никто не посмел тревожить.

— Не знаю, — наконец выдавил из себя Митяй.

— Что вы не знаете?

— Я не знаю, как отвечать, — сорвалось с губ Рогожкина, и он прикусил язык.

— Я советую говорить правду. Вы сомневаетесь, что мы сумеем докопаться до истины?

Митяй молчал.

— Для продолжения разговора я могу пригласить либо вашего хорошего знакомого Николая Морозова по кличке Меченый, либо господина Бабара. Выбирайте.

Митяй опять умолк. Он размышлял. Бабар, этот английский болван, будет молчать и отрицать знакомство с ним. Значит, он менее опасен, нежели Меченый. Тот слишком любит жизнь и готов отца с матерью в довеске с братьями и сестрами продать и товар домой помочь отнести. Пожалуй, лучше с Бабаром. А с Меченым можно поиграть в отмазку, мол, ему сказал, что больше противозаконным не балуюсь; а он в отместку оговорил. Так и надо.

— Давайте… как его, Бабара, и посмотрим, знаем мы друг дружку или ваши, господин начальник уголовного розыска, выдумки.

— Откуда вы меня знаете, Дмитрий Иванович?

Митяй поперхнулся, но потом сообразил.

— Так кто вас не знает, если портрет ваш в газетах иной раз пропечатан.

— Значит, хотите очного свидания с господином Бабаром?

— С ним.

— Хорошо, устроим. А с Меченым?

— Можно и с Меченым. Только дорожки наши с ним давненько разошлись.

Прежде чем устраивать очную встречу, Кирпичников хотел поговорить с Бабаром. Потом подумал и решил: зачем? Он может ссылаться, что ящики попросили отправить в Англию своим родственникам или знакомым сотрудники, и таким образом будет пытаться уйти от ответственности. Ему такой фокус вполне может удаться. Иностранный гражданин, бывший союзник по борьбе с Германией. Прижать окажется нечем, и придется, посадив на пароход, отправить законопослушного английского подданного домой.

— Сколько еще времени вы будете держать меня, английского подданного, в этом клоповнике? — с порога заявил господин Бабар. С вызывающей наглостью он уселся на металлический стул и закинул ногу на ногу.

— Ответите на несколько вопросов и можете быть свободным, — сказал Кирпичников и положил перед собою стопку папок. В одной лежали результаты обыска, в остальных — результаты дознания по кражам у господ Верейкина, Чавчавадзе, Строганова, Пороховщикова, Семенова.

— Только быстрее, я человек занятой, и мне некогда просиживать в вашем заведении. — Он скривил лицо, показывая презрительное отношение.

— Господин Бабар, время, проведенное в нашем учреждении, всецело в ваших собственных руках.

— Я готов.

— Будьте любезны рассказать, с какого времени вы ведете дела в России.

— Какое это имеет отношение к ограблению магазина? — ответил английский подданный вопросом на вопрос.

— Это простая формальность, — заверил Бабара Кирпичников, рассматривая владельца магазина.

— С шестнадцатого.

— Чем вы здесь занимались?

— Продажей английских и колониальных товаров.

— Как вы получали товар?

— Какое это имеет значение? — Бабар все больше распалялся и начал постукивать рукой по колену. — Морем, через Архангельск и Мурманск.

— Вы отправляли в Англию товары местного производства?

— Да кому они… — И тут же осекся и ничего не ответил.

— В вашем магазине находятся только ваши товары?

— А чьи еще? Вашего бывшего императора, что ли? — английский подданный позволил себе пошутить и сам же улыбнулся своей шутке.

— Как вы объясните нахождение в вашем магазине этих ценностей?

— Мне нравится все изящное и красивое. — Бабар едва взглянул на поданную через агента бумагу, но Кирпичников перехватил цепкий внимательный взгляд. — В России можно купить недорого, поэтому я приобретаю для себя предметы искусства.

— Как вы их отправляете в Англию?

Индус на миг задумался, но не стал скрывать правды.

— Через посольскую почту. Вы же знаете, что такие ценности я не могу отправлять обычной почтой.

— Понятно, а как вы объясните это?

В следующей бумаге шла речь о том, что предметы, в том числе картины, старинные драгоценности, статуэтки из золота и платины, инкрустированные камнями, обнаруженные в магазине у господина Бабара, похищены у ниженазванных господ. Далее прилагался список фамилий с перечислением титулов, званий и должностей.

— Обычная случайность, — спокойно ответил подданный английского короля. — Ко мне приходят, я покупаю. Я — деловой человек.

— Тогда получается, что вы, господин Бабар, обычный скупщик краденого?

— Я? — допрашиваемый поперхнулся. — Как вы смеете? Как…

— Господин Бабар, поверьте, что смею, ибо имею доказательства против вас…

— Таковых быть не может, — кипятился индус, и в голосе появились не только дрожь, но и легкий акцент. — Вы хотите, как это говорится у вас, повесить всех собак на невиновного. Вам не удастся, я требую присутствия консула, посла.

— Мы только начали беседу, — Кирпичников же был спокоен и даже улыбался, — а вы выказываете недовольство…

— А что мне здесь — казачок сплясать? — перебил начальника уголовного розыска индус.

— Если вы просто покупали предметы искусства, а в этом списке, простите, не мазня учеников гимназии, а творения Тициана, Сансовино, Корреджо, Джорджоне. Их обычный обыватель в каморке не хранит. Так расскажите, у кого вы приобрели все эти работы?

— Ко мне приходят, а я имен не спрашиваю. Мне важно искусство.

— Странно, однако, выглядит: к вам в магазин, в котором вы торгуете английскими товарами, приходит незнакомец и предлагает приобрести Тициана. И вы сразу покупаете, не проконсультировавшись со специалистами?

— Консультации я получаю, — Бабар зло взглянул на Кирпичникова, — но я и сам могу отличить подделку от подлинника.

— Вы имеете определенные знания в области искусствоведения?

— Имею.

— Где вы их получили?

— Я — самоучка.

— С этим попятно, но вы сказали, что получаете консультации. У кого? Поверьте, у меня не праздное любопытство, а ведение следственных действий.

Английский подданный умолк.

— Таким образом, вы не можете назвать ни одной фамилии — ни консультанта, ни продавца?

Бабар молчал, потом зло кинул:

— Таковы ваши доказательства?

— Отнюдь, у нас есть показания, в которых, господин Рогожкин повествует о том, что по вашей наводке он организовывал кражи у известных коллекционеров и знатоков искусства.

— По моей?

— По вашей, по вашей.

— Какой еще Рогожкин?

— Вы хотите, чтобы я устроил между вами встречу?

— А вы хотите подсунуть подставное лицо? Знаю я ваши методы работы, вам лишь бы обвинить первого попавшегося в преступлении, чтобы отрапортовать вышестоящему начальству, создать видимость работы.

— Хорошо. — Аркадий Аркадьевич пропускал слова хозяина магазина мимо ушей, не обращая на них никакого внимания. — Приведите Рогожкина, — распорядился он агенту.

Бабар застыл на полуслове, все выходило вопреки желанию. Видимо, он и вправду потерял чувство реальности, что задержал отправку картин и драгоценностей на столь длительный срок, хотел найти более выгодного покупателя. И это ограбление не по наущению ли уголовного розыска совершено, чтобы была официальная возможность покопаться в ящиках? Хотя могли бы действовать через работников магазина, но те бы не продали, они получают хорошие для России деньги, и каждый держится за свое место. Потом мысли перекинулись на фамилию «Рогожкин». Бабар хотел вспомнить, но никто с такой фамилией на ум не приходил, хотя под ложечкой начало подсасывать и почему-то охватил необъяснимый страх.

Через несколько минут в камеру допросов ввели Дмитрия Ивановича, который мельком взглянул единственным покрасневшим глазом на индуса и отвернулся, словно потерял к хозяину магазина интерес. Хотя Кирпичников отметил, что вошедший скрипнул зубами.

— Надеюсь, представлять вас друг другу не надо?

— Я… — только и сумел сказать Бабар.

— Пожалуй, не надо, — процедил сквозь зубы второй.

— Если вы, господа, откажетесь от совместного знакомства, то смею вас уверить, у меня есть свидетели, которые покажут, что вы знакомы.

— Но… — Индус умолк, втянув голову в плечи.

— Прекрасно, тогда продолжим наш разговор? Я так и думал, что вас представлять не надо. Итак…

— Господин Кирпичников, уведите этого, — индус презрительно дернул щекой, а уж потом головой в сторону Рогожкина. — Я — при свидетеле говорить не буду.

— Ваше право, господин Бабар, ваше право. А вы, Дмитрий Иванович?

— Я при этом, — такой же кивок головы, только в сторону английского подданного, — говорить не хочу.

Аркадий Аркадьевич кивнул одному из агентов, чтобы увел Митяя.

Индус долго облизывал губы, то ли не зная, с чего начать, то ли обдумывал, как выставить себя жертвой обстоятельств.

Господин Бабар говорил много и в такой запальчивости, что писарь едва за ним поспевал. Но в итоге получалась пустота.

Рогожкин разговорился, все-таки своя шкура дороже ста чужих.

— Свел нас с этим индусом Ванька Кошкин еще в восемнадцатом году. Тогда времена смутные на Русь пришли, а выжить всем хотелось. Поэтому я брался за всякую работу. Вот и подрядился Бабару поставлять исполнителей, как он их называл. Каких исполнителей? Да всяких, лишь бы пошустрее и потолковее были. Этот самый индус оказался хорошим наводчиком. Именно он указывал, когда какие квартиры брать. Почему он менял исполнителей? Поначалу я не знал, думал, чтобы уголовному розыску не под силу вести столько дел стало. Я уж потом смекнул, что непрост англичанин, как хочет казаться, ой как непрост. Тех исполнителей, которые взяли одну-две квартиры, я больше не видел. Не хотел я думать о плохом, но от дум никуда не скрыться. Почему направлял ему новых? Не знаю, жадность меня обуяла. Он-то платил мне хорошо, так чего ж от доли отказываться? Глаза я себе закрывал, мол, ничего не вижу и ничего не знаю. Все, что за дверью моего дома творится, меня не касается… Что мне сказать? Жизнь у каждого своя, как пишут, неповторимая. Я как раз исполнителя искал, а тут ко мне Меченый является, вот я его и подрядил на дело. А что мне Меченый? Брат? Сват? Или зять? Он столько народу извел, что пальцев у десятка человек не достанет. И что мне его жалеть? Да, я показал ему индуса, тем более что Бабар и не догадывался; что я о нем многое знаю, таился от меня. Но у меня уши и глаза везде есть. А Меченого я недооценил, думал, возьмет куш и из столицы уйдет или на тропе англичанина сгинет. Ан нет, получилось не так, как мне виделось. Рассудил Меченый правильно, никуда Бабар… тьфу ты, имя, господи, дьявольское!.. О чем я? Ах да, не пошел бы магазинщик в милицию, не пошел, у него у самого рыльце в пушку по самую маковку. Не дай бог, нашли бы у него что из краденого. Сразу же возникли бы вопросы, а их этот англичанин избегал. Вот такой получается расклад.

Странно было слушать исповедь Митяя. Хотя чему удивляться? Прошедшая война унесла миллионы людей, внесла сумятицу в головы и обесценила само понятие «жизнь». По провинциальным городкам и селениям до сих пор гуляют недобитые банды, привыкшие к раздольному течению дней. В столицу и то иной раз приезжают гастролеры, такие как Меченый сотоварищи. С одной стороны, благодарить надо индуса за уменьшение количества преступников, а с другой — закон есть закон, и не позволено его нарушать ни крестьянину, ни мешанину, ни чиновнику, ни иностранному граждaнину. Так можно дойти до безобразного состояния и уничтожать тех, кто косо посмотрел, в газете неправильную статью опубликовал или среди приятелей рассказал историю про власть предержащих.

4

У Кирпичникова окончательно разболелась голова, и он поручил вести дальнейшие допросы помощнику начальника первой бригады Дорошевичу. Низенький, с залысинами на круглой голове, Алексей Тимофеевич владел голубыми чистыми глазами и неподражаемой улыбкой артиста-сердцееда, а ко всему прочему, тихим вкрадчивым голосом.

— В каком направлении вести, так сказать, наступление? — спросил он у Аркадия Аркадьевича.

Начальник уголовного розыска набросал несколько главных вопросов, а остальное, сказал он, по усмотрению. Ты, Алексей Тимофеевич, делал обыск в магазине, поэтому, мол, знаешь, в каком направлении спрашивать.

Только вышел из камеры допросов — и боль как рукой сняло, то ли духота, то ли рассказы арестованных повлияли. Аркадий Аркадьевич помассировал виски пальцами. Боль не возвращалась. И он распорядился, чтобы к нему в кабинет привели раненного в магазине бандита. Дежурный в ответ напомнил о звонке от генерала Игнатьева. Честно говоря, телефонировать надо, но особого желания не наблюдалось.

Можаев, по прозвищу Свой, вошел в кабинет с висящей на перевязи рукой и до того бледным лицом, что казалось, оно высечено из коринфского мрамора. Обессиленно опустился на стул, стараясь не смотреть на Кирпичникова, при взгляде которого его бросало в дрожь и охватывала паника. Перед глазами стоял дикий взгляд у выхода из подвала, когда у Кирилла закралась мысль, что всё, жизнь сейчас оборвется. Страшен был в тот миг начальник уголовного розыска, страшен и непредсказуем, как почувствовал Можаев.

Аркадий Аркадьевич чувствовал себя хорошо. Не верилось, что головная боль так вот неожиданно пропадет.

— Твое имя?

— Мое? — Свой не ожидал такого вопроса, но не мог сообразить, говорить истинное или соврать.

— Свое я знаю, — кивнул Кирпичников. — Твое.

— Вы Меченого взяли?

— Зачем тебе?

Свой промолчал.

— Имя.

— Кирилл Можаев.

— Кирилл, значит. Что, Кирилл, поведаешь мне: с кем и зачем ты приехал в столицу?

— Если Меченого взяли, то, видимо, все уже знаете.

— Господи, что вы за люди такие! Крутитесь ужами, пока друг дружке ногу подставляете и гадаете, что соучастник уголовке поведал. Так?

— А что на себя лишку брать? — Слова Можаеву давались с трудом. Ключица ныла, и бандит кривился при каждом слове.

— Мне от тебя много не надо, расскажешь и пойдешь к доктору, а если будешь молчать, пеняй на себя. Мне перестрелки среди белого дня, практически в центре города, не нужны, да и бандиты, — Аркадий Аркадьевич указал пальцем в Своего, — в сущности, тоже. Мне только в отчете надо одну фразу добавить: убит при задержании. Делов-то? — начальник уголовного розыска скривил губы в улыбке. — Поверь, чернил у меня хватит.

Можаев сглотнул слюну.

— Что вы хотите?

— Сколько вас приехало в столицу?

— Четверо, — Можаев ответил сразу, без раздумий.

— Кто?

— Я, Меченый, Иван и Викеша.

— Викеша — это который на телеге ждал?

— Да.

— Иван, как я понимаю, это тот, кто при перестрелке пулю получил?

— Он.

— Больше никого не было?

Свой покачал головой.

— Как полные имена и фамилии Викеши и Ивана.

— Я не интересовался, да мне и без надобности.

— Хорошо, а тебя как прозвали?

— Свой.

— Что Меченый про дело говорил?

— Что верное, что только оружием напугать, так сами в телегу все погрузят.

— Про хозяина магазина что-нибудь говорил?

— Сказал, что иностранец с большой мошной.

— С кем Меченый в столице встречался?

— Не знаю, он сам уходил, сам приходил, нас к своим делам столичным не прилаживал. Говорил только по делу и ничего лишнего. Меченый — он сам в себе, скрытный.

— Так.

Кирпичников вызвал конвойного, приказал отвести Своего в камеру и вызвать еще раз врача. Аркадий Аркадьевич и сам не понял, для чего приказал привести Можаева. Может быть, проверял сведения, выданные Меченым, чтобы сопоставить и понять, всю правду тот сказал или нет.

В одном деле оказалось множество нитей: и Меченый, действующий по принципу «вор у вора дубинку украл», и Бабар (ладно бы скупал картины и ценности, но ведь организует кражи с помощью еще одного бандита, Митяя Одноглазого), и исполнители. В какой яме их искать?

5

Аркадий Аркадьевич поднял телефонную трубку и назвал номер. После соединения ответил адъютант.

Кирпичников представился.

В голосе офицера звучало обычное равнодушие, столь присущее пресыщенному жизнью и исполнением желаний человеку.

— Николай Константинович выражает вам благодарность за столь быстрое завершение дела.

— Но…

Аркадий Аркадьевич прямо-таки видел перед собой улыбающееся лицо, тонкие усики над бескровными губами и ехидные огоньки в глазах.

— Нам известно все происходящее в столице, хотя Николай Константинович выражает беспокойство, что в деле замешан подданный иностранного государства, воевавшего с нами рука об руку.

Кирпичников не ответил, а только сильнее сжал телефонную трубку.

— Аркадий Аркадьевич, в соседнем краю, — адъютант старался избегать нового названия Эстляндской губернии, — произошло преступление, и вам поручено произвести следствие по убийству.

— Я могу послать сотрудников для проведения дознания?

— Александр Федорович высказал пожелание, чтобы именно вы провели следствие.

— Понятно, — проговорил начальник уголовного розыска, поправляя очки.

24 февраля 1918 года Эстляндская губерния, как и соседние Лифляндская и Курляндская, провозгласили, с попустительства слабых на тот момент центральных властей, республики в составе Российской державы. Эстляндская стала называться Эстонской, Лифляндская — Латвийской, а Курляндская — Литовской.

Каждая из вновь образованных национальных республик имела парламент или сейм, своего президента, но с полным подчинением Верховному Правителю. Заключение договоров с другими странами без соответствующей резолюции считалось изменой и каралось согласно закону.

Вновь образованные страны не могли иметь армий, хотя милиция всецело находилась в их руках. Старых сыскных сотрудников, ныне переименованных в уголовных агентов, сократили и заменили национальными кадрами, но те не имели практического опыта и поэтому в громких делах просили помощи центральных властей.

— Где? — коротко спросил Кирпичников.

— Эстляндский край. — Адъютанта передернуло, он до сих пор считал ошибкой придание окраинным краям самостоятельности. Ему импонировало прежнее название — Российская Империя.

— Город?

— Между селениями Лонтовой и Хатермяэ… — На последнем слове офицер споткнулся и шепотом выругался, потом продолжил: — Находится хутор Ватермяги, и там убиты все жители.

— Сколько? — Аркадий Аркадьевич понимал, что сам адъютант ничего не знает, а передает ту информацию, что предоставили.

— Шесть, в том числе два малолетних ребенка.

— Когда выезжать?

— Сегодня.

— Сколько сотрудников я могу взять с собою?

— Это на ваше усмотрение. Есть еще вопросы?

— Нет, — коротко ответил Кирпичников и хотел бросить от раздражения телефонную трубку, но поиграл желваками и медленно положил на аппарат. Он-то не виноват!

Аркадий Аркадьевич вызвал дежурного по уголовному розыску и приказал разыскать Кунцевича. Тот явился через несколько минут, задумчивый, со складкой на лбу. За прошедшие годы осанка так и не изменилась, все так же подтянут, но вот в глазах поубавилось доброты, появился налет подозрительности.

— Вызывали? — спросил заместитель.

— Да, Мечислав Николаевич. — Кирпичников поднялся из-за стола и протянул руку. Кунцевич пожал ее.

— Опять проблемы? — заместитель вскинул брови.

— Как же в нынешнее время без них, — Аркадий Аркадьевич рукой указал на стул и сам сел за стол.

— Какие подвиги нам предстоит совершить сейчас? — В голосе Кунцевича звучали иронические нотки.

— Вам, Мечислав Николаевич, предстоит возглавить уголовный розыск, пока я буду находиться в следственной ссылке.

— Ссылке? — не понял заместитель.

— Меня усылают в Эстонию для проведения следственных действий.

— Наши самостоятельные края не в состоянии обойтись без нас?

— Не знаю, — Кирпичников постучал пальцами по столешнице, — не знаю, — повторил в задумчивости.

— Что там на этот раз?

— Как обычно, убийство.

— Всего-то? — брови Кунцевича снова поползли вверх. — Невидаль, убийство.

— Не простое. — Аркадий Аркадьевич сжал губы, потом продолжил: — На одном из хуторов убита целая семья.

— Ну, если только семья, — опять же ирония звучала в каждом слове Мечислава Николаевича. Он, так же как и адъютант генерала Игнатьева, с недоверием относился к череде объявлений независимости национальных краев, хотя и в составе Российской Республики. Уж если захотели самостоятельности, так будьте любезны в рамках этой самой самостоятельности вести все дела, в том числе и уголовные. А если нет опыта, так набирайтесь и учитесь. — Что ж они сами не могут найти злоумышленников?

— Видимо. Хотя… — Кирпичников умолк и процедил сквозь зубы: — А может быть, меня хотят удалить из столицы.

— Аркадий Аркадьевич, зачем так сложно, было бы проще отправить вас в отставку.

— Может быть, Мечислав Николаевич, вы и правы. И я уже по инерции вижу во всех действиях Игнатьева заговоры.

— На какой срок вы уезжаете? — Кунцевич перевел разговор с неприятной темы на другую, более приближенную к земле.

— Вот этого я знать не могу, — начальник уголовного розыска помял пальцами мочку уха, — может быть, на неделю, а может, и на месяц. Сути дела, к сожалению, я не знаю, поэтому… Не знаю, Мечислав Николаевич, не знаю.

— Вы кого-то возьмете с собою?

— Придется, так что не обессудьте, что заберу лучших.

— Это как ведется, — усмехнулся заместитель, — хотя за последние годы у нас все сотрудники лучшие.

— Спорить не буду.

— Но все-таки?

— Громова, Салькова, Вербицкого и, пожалуй, Иванцова Евгения.

— Само собой, лучшего эксперта.

— Ну а как же, — теперь настала очередь улыбнуться Аркадию Аркадьевичу.

— Значит, ничего не известно об убийстве?

— Ничего. Вам, Мечислав Николаевич, предстоит распутывать клубочек иностранного подданного Бабара. Не торопитесь, этот господин немало крови может попортить. С англичанами сейчас у нас отношения дружеские, но депешами наше Министерство иностранных дел могут забросать, и от самых высокостоящих особ. Там целое змеиное гнездо. Отправка ценных произведений искусства была поставлена Бабаром на поток. Это сейчас его случайно открыли, а до этого у нас творилось сплошное безобразие. Вспомните в особенности семнадцатый год. Ко всему прочему, наш подопечный через Митяя Одноглазого — помните такого? — так вот, через него выискивал исполнителей, наводил на квартиры интересующих его коллекционеров и просто богатых людей. Но и это не все. Исполнители как в воду канули. Смекаете?

— На тот свет отправлял? — спросил удивленный Кунцевич.

— Возможно, хотя тела-то девать куда-то надо. Они не иголка, чтобы за лацканом спрятать.

— Дела! Говорите, индус?

— Совершенно верно, но английский подданный.

— Читывал я про них, но сталкиваться не приходилось.

— Вам и карты в руки. Так что могу вам только посочувствовать. Если что, телефонируйте мне или шлите телеграммы. Адрес я вам пришлю.

Поезд в направлении Таллинна (эстонцы возвратили столице старое название) отправлялся в час ночи. Предстояло ехать до небольшого городка Тала, в котором в семидесятых годах прошлого века была построена станция. Билеты в вагон первого класса привез из канцелярии генерала Игнатьева молоденький курьер с предательски совестливыми красными пятнами. Он самолично вручил конверт начальнику уголовного розыска.

— Итак, — Кирпичников рассматривал небольшие прямоугольные картонные карточки синего цвета, — сегодня мы отбываем для проведения дознания в Эстонию.

Сотрудники, отобранные для порученного задания, внимательно внимали начальнику.

— Предстоит ответственная работа не только потому, что нам поручено следствие, а и потому, что мы с вами, господа, профессиональные розыскники и просто обязаны найти преступника, лишившего жизни шестерых граждан. Понятно?

Молчание, с одной стороны, говорило о согласии, с другой — о понимании. Нельзя оставить преступника без наказания.

— Можно вопрос? — нарушил молчание Громов, начальник первой следственной бригады, крепкий малый среднего роста с сильными руками и широкими плечами.

— Давай.

— Оружие с собою брать?

Кирпичников улыбнулся.

— Само собой. А вам, Евгений Сидорович, — Аркадий Аркадьевич обратился к эксперту, — ваш неизменный чемоданчик.

Иванцов, нескладный высокий мужчина с худым лицом и болезненным взглядом выцветших синих глаз, только кивнул.

— Еще есть вопросы?

— На какой срок мы уезжаем? — подал простуженный голос уголовный агент Вербицкий.

— Об этом знают только Господь и те улики, которые позволят нам найти и изобличить убийцу. Сейчас можете посетить семьи и прибыть на вокзал к отправлению поезда. Надеюсь на быстрое следствие.

Все почти дружно поднялись и покинули кабинет Кирпичникова.

Начальник уголовного розыска остался в одиночестве, спешить было некуда и прощаться не с кем. Распорядился дежурному по уголовному розыску, чтобы разбудил в полночь.

До отправления поезда оставалось время, поэтому Аркадий. Аркадьевич достал из шкафа небольшую подушку в синей наволочке и бросил на диван. Прилег и мгновенно погрузился в непроницаемую темноту, отключился от всех насущных проблем и забот.

Балтийский вокзал встретил тишиной. Народу было немного, в основном какие-то люди в чиновничьих мундирах с небольшими чемоданами или саквояжами. Кто-то стоял у расписания и с интересом изучал время отправления и прибытия поездов, теперь, в мирные дни, прибывающих и отходящих по отмеченным часам и минутам.

Сотрудники уголовного розыска явились загодя, первым прибыл Сергей Павлович Громов, четвертый год руководивший первой бригадой, которой предписано было заниматься особо тяжкими преступлениями, совершавшимися в столице. Остальные номерные бригады приписывались по частям и вели дознание строго на своих территориях. Сергей Павлович отличался аналитическим складом ума, за что ценил его начальник уголовного розыска. Они познакомились в Москве, в первый год мировой войны, когда распутывали убийство мошенника Левантовского, имевшего врагов больше, чем население Российской Империи, и тогда же перешли на «ты».

Часть вторая

Дело о жадности

1

В девятом часу сошли на дебаркадер небольшого городка Тапа, ранее имевшего название Тапс. Новые эстонские власти незаметно, тихой сапой, возвращали своим селениям, городам, улицам старые или на свой лад названия, лелея мечту в конечном итоге не остаться в составе Российской республики, а стать самостоятельными, признанными всем миром.

Прибывших из столицы агентов уголовного розыска встречал помощник начальника местной полиции, уроженец города Раквере. Господин невысокого роста, лет тридцати, с румяным лицом и с почти отсутствующими бровями над карими глазами. Волосы, редкие на висках, были причесаны с большим старанием и говорили, что новоиспеченный полицейский чин привык к аккуратности и порядку.

— Здравствуйте, господа. — Встречающий говорил без акцента, поздоровался с каждым за руку и только потом представился: — Помощник начальника уездной полиции Юри Ян Кеёрна, но для простоты можете меня звать Юрием Ивановичем.

Аркадий Аркадьевич назвал себя первым:

— Начальник петроградского уголовного розыска Кирпичников, можно просто Аркадий Аркадьевич.

— Сергей Павлович Громов, начальник первой петроградской бригады уголовного розыска.

— Сальков Георгий Иванович, эксперт.

— Вербицкий Дмитрий Львович, доктор.

— Иванцов Евгений, — представился самый молодой из приехавших, и щеки его заалели, — можно без отчества, просто агент.

— Так что у вас, любезный Юрий Иванович, произошло?

— Господа, может быть, с дороги стоит вначале позавтракать, и уже после направимся в наше учреждение, где ознакомитесь с собранными показаниями и найденными уликами? — толи вопрос прозвучал, толи утверждение.

— Пока мы не начали дознание, командуете вы, — Кирпичников сразу же обозначил некие границы, за которые заступать не позволит никому — ни местному начальству, ни эстонскому министру внутренних дел, ни даже президенту.

Завтрак был по столичным меркам более чем скромным: чай, кофе, кисель из овсяных хлопьев, паштет из печени, кровяные колбаски, сельдь со сметаной и ароматный теплый хлеб. Но самой большой неожиданностью стало присутствие местного начальника полиции, довольно молодого человека — Кирпичников определил, что лет тридцати, — в форменном кителе с полковничьими погонами и несколькими орденами на груди.

Поприветствовал на русском языке с явным акцентом и улыбкой на, как показалось, застенчивом лице.

— Надеюсь, ваша помощь окажется бесценной в поимке столь кровожадного преступника и наше сотрудничество не прекратится с завершением дела.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал Аркадий Аркадьевич, пожимая руку начальнику тапской полиции. — Но скажите, почему вы не вызвали следователей по особо важным делам из столицы, а пригласили нас, простых дознавателей?

— Нашему начальству показалось, что вы более компетентны.

Материалов собрали немного: с десяток опросов живущих поблизости от мызы, где убили семью, протокол осмотра места преступления и очень много фотографических карточек. Специалист, отвечающий за эту область, постарался на славу.

— Неужели на месте преступления не снимались отпечатки пальцев? — поинтересовался Сальков.

— К сожалению, мы не имеем достаточно опыта…

— Юрий Иванович, — перебил досадливо эстонца эксперт, — это азы нашей службы, и их должен знать любой работающий в нашей области ученик, я уж не говорю о специалисте.

— Увы, — только и ответил на сетования Георгия Ивановича Кеёрна.

— Юрий Иванович, когда мы сможем выехать на хутор? — нарушил досадную паузу Кирпичников.

— Мызу?

— Что «мызу»? — не понял последнего слова Аркадий Аркадьевич.

— У нас так хутора называются.

— Ясно.

— О выезде сейчас распоряжусь.

— Кстати, — Кирпичников начал протирать очки, — не все граждане вашей страны знают русский язык. Кто будет в таких случаях нашим переводчиком?

— Я, — ответил эстонец.

— Но ведь мы можем быть в разных местах, поэтому одного переводчика нам будет недостаточно.

— Не волнуйтесь, — хотя голос Юри Яна звучал вполне дружелюбно, но в глазах чувствовалось раздражение, — без переводчиков вы не останетесь.

Шестиместный автомобиль, приданный петроградским работникам уголовного розыска, отъехал от уездного полицейского учреждения ровно в полдень.

— Ехать всего двенадцать километров, но дороги в нынешнее время не слишком хороши, поэтому будем двигаться медленно, чтобы… — видно было, что помощнику начальника полиции не слишком удобно об этом говорить, — не застрять.

Четыре года тому назад избранный президент обещал, что все изменится к лучшему, местные власти займутся благоустройством городов, поселений и в первую очередь дорог, чтобы можно было попасть в любой, даже самый отдаленный уголок страны, не съезжая с хорошей дороги ни зимой, ни летом.

— Дороги и дураки — самая большая беда нашего государства, Юрий Иванович. Об этом уже сказал один из наших писателей, так что мы люди привычные ко всему, — подбодрил Кеёрну Кирпичников. — Вы лучше нам поведайте о том, что не указано в этих бумагах, — Аркадий Аркадьевич постучал ладонью по тощему боку портфеля, в котором лежали собранные материалы.

— Для начала могу сказать, что вам отведены комнаты в одном из домов деревни Кохала. Нам показалось, что ездить из города нецелесообразно, — Юрий Иванович споткнулся на последнем слове.

— Хорошо.

— Вы правы, Аркадий Аркадьевич, живое слово иной раз несет больше смысла, нежели написанное. Так вот, на мызе я появился из города в первых рядах и могу рассказать о собственных впечатлениях.

— Хорошо, мы слушаем.

— Хутор, на котором разыгралась трагедия, расположен почти посредине между селениями Ареси и Кохала. Тела были найдены днем четвертого апреля…

— Извините, Юрий Иванович, я читал в показаниях, что уже с тридцать первого марта никого из семейства Соостеров не видели. Почему только четвертого числа обратили внимание?

— Как увидите, мыза расположена между селениями. Хозяин, его звали Айно, был не слишком общительным и не терпел, когда к нему приставали с расспросами или навещали хутор. Вы же читали, что он применял к членам семьи насилие и подозревался в связи со своей родной дочерью. Соседи побаивались такого человека, вот и не лезли, как говорится, со своим уставом.

— Понятно.

— Так что никто не спешил проверить, что творится на хуторе, если бы не мастер по ремонту двигателей.

— Простите, как его имя-отчество?

— Кайно Суур, у нас отчества как такового нет, — произнес с улыбкой Юри Ян.

— Простите, — пожал плечами Кирпичников. — Этот самый Кайно где проживает?

— О! Совсем рядом, если вы хотите его допросить, то непременно он будет в полном вашем распоряжении.

— Хорошо.

— Ну, что дальше? Суур доложился Анту Каарела…

— Старшему в селении Кохала?

— Да, у нас начали возвращаться старые порядки, существовавшие. у наших предков. В каждом селении есть старейшина, который является представителем государственной власти. Так вот, Суур доложился ему о том, что работу на хуторе сделал, но никого не видел, даже пса Соостеров. Это и вызвало определенные подозрения, и старейшина, взяв с собой трех человек, отправился на мызу.

— Что-то заподозрил?

— Отнюдь.

— Почему взял троих?

— Айно был непредсказуем, так что помощь лишних свидетелей оказалась бы как нельзя кстати.

— А дальше?

— Что дальше? Зайдя в сарай, Анту Каарела обнаружил тела и связался с нашим полицейским управлением, часа через два приехали мы.

— Вы были в числе тех, кто приехал первым?

— Да, — подтвердил Юрий Иванович.

— Стало быть, вы можете поделиться первыми впечатлениями?

— Конечно.

— И что вы увидели? На чем задержался взгляд?

После некоторого молчания Кеёрна, сузив глаза до щелочек, поиграв желваками, тихо сказал:

— Подавленное состояние. — Юрий Иванович снова замолчал. Аркадий Аркадьевич не торопил. — Представьте тела, наваленные друг на дружку, как бревна в лесу. Аккуратные раны, я имею в виду нанесенные железным острым орудием, как потом выяснится, мотыгой. И кровь, всюду брызги, лужицы. Слава богу, были высохшие, не то… В общем, страшная картина. Мы никогда с таким не сталкивались. Простите, что выдаю профессиональную тайну, но в течение дня шли споры — вызывать русских в помощь или попытаться своими силами провести следствие. Но возобладал здравый смысл. Бывали в наших краях убийства, ну там, муж жену приревнует, жене от самодура мужа надоест терпеть унижения, брат свата или тесть невестку, но вот так всю семью… — Кеёрна покачал головой.

— Понятно, — произнес Кирпичников, — а если отойти от эмоций и описать, как требует закон?

— Если так, — Юрий Иванович прищурил глаза, но Аркадий Аркадьевич с заднего сиденья не видел взгляда, — отбросить все… — Говорил медленно, каждое слово в отдельности. — Заходишь в сарай и видишь четыре… тела, положенные как бревна, лицами вниз, и у каждого трупа след от мотыги. И не один, — добавил эстонец почему-то сквозь зубы. — Об остальном вы читали.

— Где тела? — спросил петроградский эксперт.

— На мызе есть liustik, как это по-русски, — Юрий Иванович щелкнул пальцами в воздухе, — ледник.

— Ясно, — покачал головой Дмитрий Львович.

— Если вы о вскрытии, то тела в полном вашем распоряжении. Их еще не касался скальпель нашего эксперта.

— Я понял, — опять подал голос доктор.

— Об остальном вы знаете, опросили соседей…

— Которые живут в нескольких километрах?

— Да. Связались с министром внутренних дел России — и вот вы здесь.

— Есть подозреваемые?

— Пока ждали вас, рассматривали несколько предположений. Первый подозреваемый — Айно Соостер. Селяне традиционных религиозных взглядов не слишком жаловали семью Соостеров, противоестественная связь отца с дочерью, ему же приписывали отцовство мальчика Яниса, хотя в документах его отцом был записан Лану Шаас, это второй подозреваемый. Третьим можно было бы назвать Каарла Грубера, мужа все той же Вену и отца младшей Цецелии, но он погиб на полях мировой войны, так что его можно исключить.

— Почему же тогда вспомнили о нем?

— Честно скажу, не знаю.

— Но ведь должна же была прийти какая-то бумага о его гибели?

— Соостер утверждал, что приходила.

— Да и четыре года после войны прошло. Если бы был жив, то наверняка бы вернулся.

— Как бы дело ни обстояло, но это все наши подозреваемые. Хотя я забыл о лесной банде, уже четыре года прячущейся в нашем уезде.

— До сих пор не ликвидированной? — удивился Аркадий Аркадьевич.

— Да.

— И тому есть причины?

— Бандиты возникают из ниоткуда и исчезают в никуда, большого беспокойства не доставляют, крови не проливают, только воруют еду для пропитания.

— И все четыре года?

— Совершенно верно, поэтому мы не слишком обеспокоены.

— Но четыре года? — брови Кирпичникова поднялись кверху. — Крестьяне не ропщут?

— Отнюдь, жалоб от них не поступает.

— Значит, вы назвали всех ваших подозреваемых?

— Да.

— Вы сам, Юрий Иванович, какой из версий придерживаетесь? Ответить Кеёрна не успел — шофер нажал на педаль тормоза во дворе мызы, в которой несколько дней тому произошло кровавое преступление.

— Приехали, господа.

Приезжие из Петрограда вышли из машины, размяли ноги.

Мыза семейства Соостеров была, по эстонским меркам, не такой уж большой. Дом стоял по центру. Справа и слева хозяйственные постройки, конюшня, загоны для скота, сарай. Вокруг сооружений поля, метрах в ста — ста пятидесяти темнел густой лес.

— Стало быть, в этой тишине и покое произошла жестокая трагедия, — казалось, Аркадий Аркадьевич ни к кому конкретно не обращался, разговаривал с самим собой.

С минуту никто не произнес ни одного слова, только раздавались щелчки остывающего металла в двигателе автомобиля и беззаботное пение птиц.

— Что, господа сыщики, отдадим последний долг убиенным, найдем изувера, покусившегося даже на детей? — Кирпичников пригладил большим и указательным пальцем усы. — Юрий Иванович, не покажете нам, где были найдены тела?

— Аркадий Аркадьевич, у вас же в портфеле есть фотографические карточки?

— Карточки дают определенный ракурс, а нам надо взглянуть на места разыгравшейся драмы.

— Хорошо, наверное, лучше начать с сарая — Кеёрна уверенным шагом направился к постройке, остановился у ворот. — Вот на этом месте, — он указал рукой, — лежал сам хозяин, его жена Цецелия, их дочь Вену и Цецелия-младшая, дочь Вену.

Кирпичников извлек из портфеля фотографические карточки, нашел те, на которых были снятые с нескольких ракурсов трупы.

— Юрий Иванович, тела были свалены в кучу убийцей? Никто их не трогал?

— Насколько я знаю, никто. Они были припорошены сеном.

— Орудие убийства обнаружили?

— Да, оно лежит вот там, — эстонец указал рукой в глубь сарая.

— И вы не сняли с орудия убийства отпечатки пальцев и рук? — поинтересовался петроградский эксперт.

— Убийца, скорее всего, был в перчатках, на ручке мотыги не обнаружили никаких следов.

— Из свидетельских показаний становится понятным, что незнакомец прожил на хуторе два-три дня и за это время не оставил никаких отпечатков пальцев или рук?

— Никаких, — покачал головой Кеёрна, — только обуви.

— Надеюсь, их сфотографировали?

— Конечно.

— Где найдены остальные?

— Мария Баум — в своей спальне, тело мальчика — в его коляске в детской.

— Все убиты одним орудием?

— По виду раны — одним, но думаю, господин Сальков нам скажет точнее.

В доме было тяжело находиться. Пустота давила, невзирая на присутствие множества людей. Бурые пятна засохшей крови не добавляли опрятности месту преступления.

— Итого, — произнес Кирпичников, когда вышли во двор, — шесть человек.

— Целая семья и горничная.

— Мария Баум, — уточнил Громов.

— Да, она прибыла около пяти вечера тридцать первого марта.

— Не мог убийца прибыть с ней или вслед за нею?

— Не знаю, — честно признался Кеёрна, — Марию сопровождала сестра, Ани, которая сразу же уехала обратно и не осталась ночевать, как предложил хозяин.

— Таким образом, можно сказать, что Ани Баум…

— Янеда, — тихо сказал эстонец.

— Что? — спросил не договоривший Сергей Павлович.

— Сестра Марии Баум имеет фамилию Янеда.

— А… пусть Янеда, но значит, она последней видела семейство в живых.

— Получается, что так.

После осмотра дома петроградские агенты уголовного розыска собрались во дворе. Так называемое совещание Кирпичников провел здесь же. Все собрались в кружок и покуривали папироски.

— Расклад ясен, но не до конца, — Аркадий Аркадьевич посмотрел на чистое апрельское небо. — Дмитрий Львович, — обратился он к Вербицкому, — за вами заключение по трупам. Справитесь в полевых условиях? Как я понимаю, везти в город не слишком разумно, пока туда, пока обратно, а здесь мы будем знать из первых рук.

— Шесть трупов, конечно, многовато, но если любезный Юрий Иванович даст в помощь местного доктора или эксперта местного уголовного, я правильно выражаюсь?

— Не совсем, наши дознаватели служат в криминальной полиции.

— Хорошо, суть не в названии, — согласился Вербицкий. — Так будет у меня компаньон или, если угодно, помощник?

— Будет, — кивнул эстонец.

— С одним вопросом закончили, теперь второй и тоже довольно важный. Вам, Георгий Иванович, предстоит обнюхать каждый сантиметр и попытаться найти хотя бы какие-то следы пребывания в доме постороннего человека. Как я понял, наши Соостеры были слишком нелюдимы, чтобы принимать гостей.

— Хорошо, Аркадий Аркадьевич, я понял.

— За вами все постройки, работы много, но, Георгий Иванович, от ваших трудов многое будет зависеть. Нам необходимо заново допросить соседей убиенных в обоих селениях. Для этой цели нужен еще один переводчик. Сергей Павлович с Евгением направятся в селение Ареси, я же в Кохалу. Расклад ясен?

Никто не ответил, а только кивнули в знак согласия.

— Тогда, господа, за дело. Мы сюда приехали не свадебными генералами быть, а найти преступника и передать его в руки правосудия. С кем будете вы, Юрий Иванович?

— С вами, Аркадий Аркадьевич. С Сергеем Павловичем и Евгением поедет Тыну, он хоть с акцентом говорит, но переведет все слово в слово.

— Этот самый Тыну имеет отношение к криминальной или просто полиции?

— У нас в Эстонии открылись школы начальной подготовки полиции, по образцу английских. Тыну является, по-вашему, кадетом. Нет, не кадетом, в общем, слушателем второго года обучения.

— Юнкером?

— Да, да, юнкером. Обязательным условием поступления в учебное заведение является знание двух языков — эстонского и русского.

— Юрий Иванович, вы говорили, что до селений километра по два?

— Точно так, мыза Соостеров расположилась ровно посредине между этими селениями.

— Есть ли рядом другие мызы?

— Нет, — покачал головой Кеёрна.

— Занимаемся деревнями, — подытожил начальник петроградского уголовного розыска.

До Кохалы Аркадий Аркадьевич доехал на выделенном автомобиле в сопровождении Юрия Ивановича.

Кирпичников хотел было пройтись пешком, но эстонец настоял — мол, начальнику уголовного розыска столицы не подобает топать по размякшей апрельской земле.

— В деревне Кохала проживают пятьдесят три человека и стоят шесть домов. От ваших российских деревень Кохала отличается тем, что дома находятся не совсем рядом. Ведь к дому прилегают хозяйственные постройки, а эстонцы не терпят, как это говорится, толкотни, поэтому и дома мы строим на удалении друг от друга. В нас от предков живет жажда свободы.

Аркадий Аркадьевич слушал, но, казалось, не очень внимательно, хотя каждое слово оставалось в голове.

— Следовательно, в деревне проживают шесть семей?

— Совершенно верно.

Первым опрашиваемым оказался словоохочий крестьянин в чистой одежде с заплатками и с непроницаемым взглядом на худощавом лице. Постоянно поглаживал редкую седую бородку.

— Видел я Айно тридцатого марта на рынке…

— На рынке? — с изумлением спросил Кирпичников. — В городе?

— Нет, — перевел Юрий Иванович и пояснил от себя: — Хотя деревня маленькая, но в ней в каждый четверг происходит эдакая местная ярмарка. По старой традиции сюда съезжаются работники близлежащих мыз, деревень и селений.

— Понятно.

— Вот тридцатого Соостер в разговоре с одним из продавцов упомянул, что накануне слышал какой-то шум на чердаке. Когда поднялся туда, никого не обнаружил. Подумал, что лесной зверь забрался и при его появлении затаился, а потом сбежал. Но поутру никаких звериных следов не обнаружил, а только одну пару человеческих, шедших из леса.

— Интересно, — пробормотал Аркадий Аркадьевич.

— Соостер обошел мызу, проверил хозяйственные постройки, но никого не нашел.

— Человек мог спрятаться, — опять же тихо произнес Кирпичников. — Соостер тогда осмотрел помещения на предмет взлома?

— Конечно, — перевел Юрий Иванович.

— И ничего не обнаружил?

— Ничего. Кроме того, ничего ни в доме, ни в сарае, ни в пристройках не пропало, даже еды. — Крестьянин что-то начал говорить, Кеёрна кивал, запоминая. Потом почесал щеку пальцем. — Айно сказал, что все-таки кое-что нашел.

— Что? — спросил нетерпеливый Аркадий Аркадьевич.

— Таллиннскую газету.

— А почему в актах опроса нет никаких сведений о газете?

— Так он говорит, что никто не спрашивал.

— Ладно, значит, таллиннская газета. Мы сможем ее найти в мызе Соостеров?

Юрий Иванович пожал плечами.

— Попробуем, но времени много прошло. Айно мог ее сжечь.

— Нам удастся установить, кто такую газету мог читать в округе?

— Это навряд ли.

— Почему?

— В городе мало кто читает столичные газеты, а здесь подавно. Хотя у почтальона я уточню, — добавил эстонец.

Крестьянин опять начал что-то говорить. Аркадий Аркадьевич вопросительно посмотрел на Юрия Ивановича, тот пожал плечами.

— Он добавляет, что тогда же Соостер пожаловался, что пропала связка ключей от мызы.

— Как же вы опрашивали соседей? Этого тоже нет в тех бумагах, что мне представили.

Кеёрна слегка покраснел и с досадой на себя выдавил:

— Наша криминальная полиция только образовалась, и у нас не слишком большой опыт в следствиях по таким убийствам.

— Не обижайтесь, Юрий Иванович, опрос — это основа начала следственных действий, и его надо проводить тщательно, не забывая ни о каких мелочах. Ведь зачастую от них зависит поимка злоумышленника. Вот вы сказали, что открыли школы криминалистов, а кто там учит и передает опыт?

Кеёрна пожевал нижнюю губу.

— Там преподают старые сыщики.

— Но почему они не ведут дознания?

— Не мне обсуждать законы, но старым русским сыщикам запрещено служить в полиции, в армии и занимать государственные посты.

— Хорошо, — Аркадий Аркадьевич начал протирать очки, чтобы не смотреть на сконфуженного Юрия Ивановича, — продолжим. Таким образом, за день до убийства в мызе найдена газета и исчезли ключи?

— Совершенно верно.

— Значит, и следствие обретает другой взгляд и направление. Крестьянин снова начал говорить.

— Он, — Кеёрна кивнул на собеседника, — посоветовал Соостеру обратиться в полицию, но тот только посмеялся, что, мол, ключи сам куда-то сунул, а газету ветром принесло. В общем, отмахнулся от советов.

— Когда это было?

— В четверг. — И добавил: — Тридцатого марта.

— Нашего собеседника не удивило решение Соостера ни к кому не обращаться?

— Нет, Айно Соостер всегда славился нелюдимостью, всегда жил сам по себе и своих родных держал в узде. Я уже говорил, что подозревали его в связи с родной дочерью и догадывались, что Яниса, то бишь сына, она родила от отца. Так вот.

— Больше ничего добавить наш собеседник не хочет?

Юрий Иванович спросил у крестьянина, тот наконец перестал гладить свою куцую бородку, глаза его из стеклянных превратились в живые, улыбающиеся, и он, кивая на Кирпичникова, что-то спросил.

— Вы найдете преступника? — перевел Юрий Иванович. Аркадий Аркадьевич опять снял очки и начал протирать замшевой салфеткой, потом водрузил на нос.

— Найдем, — с такой уверенностью и злостью произнес начальник уголовного розыска, что собеседники поверили обещанию.

Старая женщина крутилась рядом, но видно было, что боялась подойти. Крестьянин на нее посмотрел и поманил пальцем. Она живо подошла ближе.

— Его жена, — сказал Юрий Иванович, — она тоже что-то хочет сказать.

— Слушаю.

У женщины был слегка писклявый голос. Из-под белого платка выглядывали редкие, совсем седые волосенки. Руки скрестила на груди и что-то быстро-быстро произнесла.

— Она тоже тридцатого видела одну из Соостеров.

— Кого?

— Вену, дочь Айно.

— И?

Юрий Иванович не понял последнего слова и спросил:

— Что «и»?

— Я говорю, продолжайте.

— Она, — эстонец указал рукой на жену собеседника, — разговаривала с Вену, и та поведала, что в последнее время боится выходить излома, чувствует, что кто-то за ними всеми наблюдает.

— Не говорила ли она, видела кого-то или нет? Может быть, просто мельком?

— Извините, Аркадий Аркадьевич, что такое «мельком»?

— Бегло, вскользь, — Кирпичников видел, что Кеёрна не совсем его понимает, — ну, короткое время.

— Vilkuvalt, — Юрий Иванович обратился к женщине, потом после ее ответа к начальнику уголовного розыска. — Нет, она говорит, что не видела. Ее внучка Линда ходила в школу вместе с Цецелией, дочерью Вену. Вот Линда потом и рассказала, что девочка с первого апреля не появлялась, и с этого дня Цецелию и никого из Соостеров никто не видел.

— Спросите, как они относились к Соостерам.

— К старшему — с опаской, а к женщинам и детям — с сочувствием.

— Как это понять?

— Айно хоть в церковь и ходил, но дочери прохода не давал. Их прежняя горничная, не проработав и года, сбежала. Вначале ей везде привидения чудились, а потом она Соостера с дочерью застала в непотребном виде на сеновале.

— Значит, привидения появились давно?

— Аркадий Аркадьевич, если вы о незнакомце, то предыдущая горничная была не совсем здорова, она верила во всякую мистическую чушь и немного тронулась головой.

— Но ведь видела хозяина с дочерью на сеновале?

— Это совсем другое дело.

— Ну, Юрий Иванович, если мы будем списывать на самочувствие свидетелей все, то никогда не продвинемся в расследовании. Нам надо выискивать сведения в первую очередь.

— Это так, но….

— Юрий Иванович, поблагодарите наших свидетелей за сведения.

— Хорошо, но они снова спрашивают, поможет ли вам сказанное ими найти убийцу?

— Передайте, что поможет.

Кирпичников повернулся и пошел к следующему дому. Эстонские хозяева, в отличие от русских, ценили пространство и строили жилье не совсем рядом, а на расстоянии. Позади послышались чавкающие по талому снегу шаги.

— Узнали что-то новое? — поинтересовался Юрий Иванович. Аркадий Аркадьевич остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

— Вы знаете, ничего особенного. И притом, чтобы поверить на слово свидетелям, надо либо хорошо их знать, либо всецело им доверять, либо проверить сведения, которые узнал от свидетеля. Первые два пункта отметаем, ибо я их вижу в первый раз и не склонен верить всему, что услышал. Остается только третье, вот этим мы с вами, любезный Юрий Иванович, и займемся.

— Видимо, вы правы.

— Время покажет, оно — самый истинный поставщик сведений. Что было сокрыто, то обязательно выплывет наружу.

Из второго посещенного дома вышел мужчина средних лет, низкого роста, коренастый, словно всю жизнь таскал тяжести, с крепкими руками и уставшим взглядом, который преобразился от первого вопроса о Соостерах. Посмотрел с таким гневом, что у Юрия Ивановича похолодело на сердце. Кирпичников же отметил, что хозяин просто имел большущий зуб на Айно, что выяснилось сразу же.

— Об этом антихристе я говорить не хочу. Он хоть и посещал церковь, но был безбожником, и вся его семья сатанинские отродья. Ходят, то есть ходили, улыбались, а сами за пазухой камень имели и занимались грешными делами.

— Какими? — проявил инициативу Кеёрна.

— Будто не знаете? — съехидничал крестьянин. — Кого в полицию таскали за… прости господи… — Он перекрестился и продолжил: — За то, что дочь свою на кровать завалил? Не хочу их даже поминать. — Он скривился, махнул рукой и побрел прочь.

С минуту постояли, глядя в спину удаляющегося крестьянина, потом пошли к следующему дому.

— Вы, Аркадий Аркадьевич, простите.

— За что? — удивился Кирпичников.

— За наших граждан, они что думают, то и говорят. Если Соостер-старший неприятен, так никто ненависти не скрывает.

— Это даже лучше, — произнес начальник уголовного розыска, — среди дифирамбов правды не сыщешь.

Следующий опрашиваемый ничего нового не добавил. Относился к Соостерам безо всякого предубеждения.

— У каждой семьи свои скелеты в шкафу, а Айно был скрытным и никогда никому о себе не рассказывал. Да и то, рот откроет, пару слов произнесет и снова в молчанку играет. Сам в себе. Скрытный. И семью бил смертным боем за лишнее сказанное… Как я к нему относился? Да, никак. Каждый живет по-своему, и окружающие не указ, так что ничего о них добавить больше не могу.

— Хорошо, — примирительно сказал Аркадий Аркадьевич. — Вы в последние дни не встречали в округе незнакомых или подозрительных людей?

Крестьянин задумался и даже снял шапку и почесал затылок.

— Незнакомых, говорите?

Потом воздел взгляд на небо.

— Вроде бы нет.

— Так встречали, видели или, может быть, что странное показалось?

Собеседник пожал плечами.

— Ну, один раз будто кто-то мелькнул в лесу, но мне тогда подумалось, что показалось.

— Когда это было?

— Не помню, но может, тридцать первого, а может, и первого. Не припомню.

— Значит, все-таки кого-то видели?

— Я ж говорю, вроде показалось. Не могу в точности сказать.

— И кто показался — женщина? Мужчина? Ребенок?

— Мужчина, видимо.

— Почему такая уверенность?

— Одежда, шапка, точно не женщина, а для ребенка рост великоват.

— Где мелькнул незнакомец?

— Так по направлению к мызе Соостеров.

— Понятно, больше никто не мелькал?

— Не, не мелькал.

Когда отошли от крестьянина, Аркадий Аркадьевич опять снял очки и протер тряпицей, словно от усердия запотели стекла.

Все-таки опрос остальных хотя ничего и не прояснял, но давал определенную картину.

— Вот в этом доме вы остановитесь, — указал рукой Юрий Иванович.

— Хорошо, лишь бы было где голову положить, — сказал Кирпичников, — а с хозяевами поговорим попозже.

— Ваше право, — согласился помощник начальника полиции.

2

В девятом часу в доме, который был выделен для столичных гостей в деревне Ареси, собрались все: и доктор, и эксперт, и опрашивавшие деревенских жителей агенты. Все уселись за большим столом, покрытым серой скатертью. Пригласили через Юрия Ивановича к столу хозяина, смущенного вниманием к своей особе. Еще в городе Аркадий Аркадьевич поинтересовался у помощника начальника полиции, где можно приобрести хорошего вина.

— Видите ли, Юрий Иванович, у меня осталась давняя привычка. Если удается ужинать дома, то с фужером хорошего вина.

Кеёрна задумался, потом сказал:

— Французские ныне в цене, и их не достать.

— Не обязательно французские.

— Нам поставляют хорошие вина из Крыма.

На том и остановились.

И сейчас сидели за столом, у каждого был налит стакан вина. Блюд стояло немного, но все сытные: мульгикапсас — рагу из свинины с перловой крупой и неизменной квашеной капустой, вере пакёогид — галушки из ячменной муки, какое-то блюдо из картофеля, кисло-сладкая капуста и местное темное пиво.

Гости ели с аппетитом. Слишком длинным получился день, да и много ходили по домам, когда опрашивали в деревнях. Не все хотели разговаривать, некоторые отделывались незнанием, мол, моя хата с краю, ничего не знаю.

Когда перешли к чаю, Кирпичников спросил у Громова:

— Сергей Палыч, как прошел день?

Начальник первой бригады пожал плечами и скосил взгляд на хозяина.

Юрий Иванович заметил брошенный взор и сказал:

— Он не понимает русского языка, поэтому можете разговаривать на родном. Если потребуются его ответы, я переведу. Не беспокойтесь.

— А что нам беспокоиться? Если сведения утекут отсюда, то провал дознания будет висеть на местных властях, — пояснил Сергей Павлович. — А нам, — он сказал за всех, — не хотелось бы потерпеть фиаско из-за такого положения вещей.

— Не надо говорить так категорично, — обиженно произнес эстонец, — я привык отвечать за свои слова.

— Успокойтесь, господа, — примирительно произнес Кирпичников, — мы с вами собрались заниматься одним делом. Тем более что сегодня хозяина не опрашивали, и может быть, он что-то поведает нам.

Хозяин, крепкий старик с морщинистым лицом и седыми вол осам и, поначалу пожал плечами, что, мол, ничего не знаю. Чужая семья, как говорится, потемки, и в ней ни за что не понять, кто хорош, а кто плох.

— И все же? — настаивал Аркадий Аркадьевич. — Лучше расскажи, когда видел Соостеров в последний раз.

— Когда? — повторил старик и, почесав затылок, пожал плечами. — Не припомню, но вот первого и второго апреля из трубы у них шел дым. Я уж удивился, что Айно на службу в церковь не пришел, а печь топит.

— Почему удивились? — не удержался начальник уголовного розыска.

— Прижимист был старый Соостер и не баловал теплом домочадцев, а здесь на дворе не слишком холодно, а он печь топит.

— Значит, дым от печи шел и первого, и второго?

— Так, — кивал в знак согласия хозяин.

— А еще то ли в первый апрельский день, то ли во второй возвращался вечером домой и у кромки леса заметил свет от лампы. На окрик фонарь был потушен, и он, — Юрий Иванович указал на крестьянина, — не обратил особого внимания. Мало ли кто шляется, может, кто от любовницы возвращался.

На лице хозяина сверкнула ехидная улыбка.

— Соостер тоже по женщинам бегал? — спросил Сергей Павлович.

Крестьянин хихикнул, прижав руку к губам.

— Он говорит, что старому Соостеру дочери с женой хватало.

— Понятно, а это не досужие разговоры о дочери? — поинтересовался самый молодой агент, но, увидев взгляд начальника, покраснел. — Я ж ничего, для пользы дела.

— Хозяин говорит, что старая горничная на сеновале их видела, поэтому и уехала с мызы от греха подальше, чтобы не оскоромиться.

— Скажите, почту часто к вам привозят? — чтобы не видеть смущения младшего товарища, спросил Сергей Павлович.

— Через день.

— Почтальон ничего не говорил?

— А как же! Говорил, что почту оставлял на крыльце, на крик никто не отвечал. Он даже удивился, что с первого апреля даже собака не лаяла, как обычно. Стояла тишина, но на кухне кто-то возился.

— Не заглядывал ли почтальон в окна?

— Заглядывал, но ничего подозрительного не заметил.

Ранее Сергей Павлович доложил об опросах жителей деревни Ареси, но и там ничего толком узнать не удалось. Говорили то же самое, что и в Кохале.

— Что ж, — Аркадий Аркадьевич пригубил стакан, — можно подвести пока некоторые итоги. Соостеры и их новая горничная были убиты тридцать первого марта, именно с этого дня. никто в живых семейство не видел. Что же до проживания в мызе убийцы, то прежде, чем строить предположения, стоит послушать Георгия Ивановича. Что поведает нам наука?

— Я осмотрел дом и хозяйственные постройки, но скажу сразу, что продолжу завтра. Уж слишком большой объем работы. Но самое странное, что на орудии убийства нет никаких следов и отпечатков, только кровь и частицы мозгового вещества, словно убийца слышал о дактилоскопии, но забывал о ней, когда прятался на чердаке и в сарае.

— Может быть, мы имеем двух разных людей? — перебил вопросом эксперта Сергей Павлович, но Георгий Иванович так взглянул на начальника первой бригады, что тот поднял руки, мол, умолкаю и более не обеспокою ненужными вопросами.

— Так вот, рукоять кирки была обмотана полотенцем, потом этим же полотенцем убийца вытер руки. Ряд кровавых брызг и человеческих следов, пролегший из сарая в дом, на кухню, затем в комнату горничной и в детскую, показывает, что убийца носил грубые ботинки и именно он оставил кровавые следы. — С альков повернул голову к Юрию Ивановичу. — Вы не пытались с помощью собаки проследить, откуда пришел и куда ушел преступник?

— Увы, — с горечью ответил Кеёрна, — к сожалению, у нас нет сыскных собак.

— Ладно. Георгий Иванович, продолжайте.

— Преступник жил в мызе несколько суток после убийства, но, возможно, обитал там и накануне. Ему сыграл на руку тот факт, что вся усадьба является одним сплошным зданием, в котором жилые и нежилые помещения сообщаются между собой. Это позволяло убийце беспрепятственно попадать из одной комнаты в другую, не выходя при этом во двор. Так можно объяснить тот факт, что незнакомец не был замечен соседями.

— Да, видимо, этим можно и объяснить, почему соседи не подняли тревогу раньше.

— В северной части дома, над помещением с двигателем, который, если не ошибаюсь, четвертого апреля ремонтировал механик, на чердаке мной найдены следы временного проживания человека: солома примята и утрамбована, везде валяются объедки и мусор. Здесь же пол чердака частично разобран, и в конюшню свисает привязанная тугим крепким узлом к стропилу толстая веревка, способная выдержать человека, — злоумышленник вполне мог использовать ее для быстрого доступа из чердака в сарай. Кусок такой же веревки найден и в подсобном помещении возле амбара.

— Следовательно, убийца должен был знать расположение помещений и в доме, и в сарае, и в амбаре, — начал говорить Аркадий Аркадьевич.

Юрий Иванович покачал головой:

— Не обязательно, все мызы или крестьянские дома у нас устроены одинаково.

— Следовательно, преступник местный уроженец?

— Может быть, не местный, но уроженец Эстонии наверняка.

— Юрий Иванович, мы это учтем, — кивнул Кирпичников.

— Более добавить мне нечего, но завтра я продолжу осмотр.

— Георгий Иванович, вы сказали, что отпечатков на кирке не найдено?

— Совершенно верно, но на чердаке их хватает, там остались миска, кружка, да и проживавший там хватался за стропила — в общем, есть следы. Если бы был человек, я мог бы сравнить. Добавлю еще, что убиты Соостеры были в разных местах, но вот потом по какой-то только убийце известной причине перенесены к дверям сарая и брошены друг на дружку, — эксперт постучал пальцем по фотографической карточке. — Завтра я продолжу осмотр и тогда представлю полный акт.

— Учтем. Что скажете нам вы, Дмитрий Львович?

Вербицкий обвел взглядом сидящих за столом.

— Надеюсь, господа, у всех у вас крепкие нервы.

Евгений Иванцов стер со лба выступивший пот, побледнел, нервически сглотнул слюну, но ничего не сказал.

— С кого начать? — Дмитрий Львович театрально посмотрел на младшего по возрасту агента, но на лице не появилось ни зловещей улыбки, ни ехидной ухмылки. — Женя, не суди строго, но у нас такая служба — копаться в дерьме, чтобы потом очищать наш хрупкий мир от всякой нечисти.

— Дмитрий Львович, — ответил за Иванцова Аркадий Аркадьевич, — у Евгения нервы молодые и крепкие, так что начинайте свое повествование.

— Как скажете. — Вербицкий надел очки и достал откуда-то несколько бумаг. Потом оказалось, что на трапезу он явился со своим портфелем. — Судя по одежде, в которой были найдены убитые, можно с некоторой натяжкой сказать, что преступление могло быть совершено вечером, когда семья готовилась ко сну.

— Из чего сей факт следует? — спросил Громов.

Кирпичников метнул на спросившего коллегу испепеляющий взгляд, но доктора вопрос не отвлек, а, наоборот, конкретизировал.

— Во-первых, хозяин, извините, лежал в куче тел в исподнем белье и кальсонах. Я не думаю, чтобы убийца его раздел…

— Секундочку, — Аркадий Аркадьевич остановил речь Вербицкого, но не успел ничего произнести далее, как эксперт кивнул и сказал:

— Я обращу внимание на одежду убитых.

— Хорошо, мы слушаем.

— Дочь, — он заглянул в бумагу, — вы простите, но я пока путаюсь в именах, поэтому буду пользоваться своей подсказкой.

— Да ради бога, — начальник уголовного розыска откинулся на спинку стула и сморщил лоб.

— Цецелия-младшая в ночной сорочке, только ее мать Вену и жена хозяина Цецелия в повседневной одежде. Маленький мальчик…

— Янис, — подсказал Юрий Иванович.

— Да, Янис спал в коляске. И Мария Баум тоже была в повседневной одежде…

— Она не успела распаковать свой багаж, — подсказал эксперт. Вербицкий поблагодарил Георгия Ивановича кивком.

— Теперь по существу дела. Череп Цецелии-младшей разбит накрест несколькими ударами острым, тяжелым предметом, предположительно киркой, найденной ранее местной полицией. На шее имеются несколько поперечных резаных ран, уже другим орудием, более острым и с тонким лезвием. Эти раны вызвали обильное кровотечение. С правой стороны от носа, на щеке, имеется круглое отверстие с ровными краями, оставленное, к сожалению, мне не удалось определить каким, то есть неизвестным предметом, на подбородке имеется рана от кирки.

— Она была жива, когда убийца наносил все эти раны?

Доктор тяжело вздохнул.

— Да, на шее остались кровавые следы от детских пальчиков, очевидно, Цецелия-младшая пыталась зажать резаные раны на шее. В руке девочки я обнаружил пучок вырванных волос. Потом я сравнил их с волосами домочадцев и выяснил, что они принадлежат матери девочки, — посмотрел в бумаги, — Вену.

— Матери девочки?

— Да.

— Странно, но не она же убивала свою дочь?

— И это я проверил. Ни замытых следов крови на руках Вену, ни на одежде брызг и пятен не обнаружено.

Аркадий Аркадьевич покачал головой.

— Девочку можно было спасти, если бы вовремя подоспела соответствующая медицинская помощь.

Лица сидящих за столом помрачнели. Юрий Иванович, несмотря на то что видел трупы на местах, где они были обнаружены, чувствовал себя некомфортно среди профессионалов, так буднично обсуждающих чужую смерть.

— Голову жены хозяина мызы убийца пробил в семи местах, но по осмотру и всем приметам могу точно сказать, что первый удар оказался смертельным, а вот остальные нанесены то ли со зла, то ли из мести. Прошу прошения, но не мне это гадать, я только оперирую фактами.

— Значит, остальные удары нанесены уже мертвой женщине?

— Совершенно верно.

— Мог знать преступник, что бьет по мертвому телу? — спросил Громов.

— Не исключаю такой возможности. Интереснее обстоят дела с дочерью хозяина.

— С Вену, — тихо сказал Юрий Иванович.

— Что? — спросил недопонявший слов эстонца доктор.

— Ее звали Вену.

— Благодарю, Юрий Иванович, за подсказку. Надеюсь, завтра я никого не перепутаю. Так вот о чем это я? Ах да, интереснее обстоят дела с Вену: она вначале была задушена преступником, а уж потом он нанес ей девять ударов киркой.

— Глубоких? — поинтересовался Иванцов, у которого с лица не сходила бледность.

— Если, Женя, хочешь узнать с какой силой, то да, убийца с усилием выдергивал кирку из головы жертвы.

— Я понял, — все так же тихо прошептал Евгений.

— Далее. — Дмитрий Львович опять посмотрел в бумагу, закусил верхнюю губу и продолжил: — Следующая — Мария Баум. Ей по височной части головы с правой стороны был нанесен удар чем-то тяжелым. Чем — мне установить не удалось, но предположительно — железной дубиной или трубой.

— Почему железной?

— В ране я обнаружил частицы ржавого железа. Я попрошу уважаемого Георгия Ивановича обратить при завтрашнем осмотре пристальное внимание на что-либо подобное.

— Более никаких ран на теле Баум не нашли?

— Отчего же? Когда Мария упала лицом вниз, преступник нанес два удара по затылку.

— А мальчик?

— Янис?

— Да.

— Он не почувствовал никакой боли, убит во сне одним ударом кирки.

— И последний в списке — хозяин, — напомнил Аркадий Аркадьевич.

— Правая половина лица снесена режущим орудием, типа сабли, и более ни одной отметины преступник не оставил.

— Может быть, секирой с широким округлым лезвием. Такие у нас применялись раньше для обработки больших плоских поверхностей брусов и балок. Может, такой? — подал голос Юрий Иванович. Его немного поташнивало от кровавых подробностей. Кружилась голова, и начал подергиваться левый глаз.

— Возможно, — задумчиво произнес Дмитрий Львович, — тогда убийца должен обладать недюжинной силой.

— Видимо, — Аркадий Аркадьевич барабанил пальцами по поверхности стола, — а может, и нет, хотя… — Недоговорив, начальник уголовного розыска умолк, немного помолчал и продолжил: — Разные орудия убийства не наводят на определенные мысли?

— Преступник был не один? — озвучил мучивший всех вопрос Иванцов.

— Как тебе, Евгений, кажется — один он был или не один? — на помощь Кирпичникову пришел Громов.

— Исходя из полученных сведений, преступников могло быть двое. Поясню почему. Во-первых, способы убийства. В одних случаях кирка, в других — удушение…

— Ты не забывай про секиру и железную дубинку. По твоей логике, преступников получается четверо? — прозвучал то ли вопрос, то ли утверждение эксперта Георгия Ивановича.

— Ну… — только и сумел сказать Евгений и умолк.

— Георгий Иванович, что вы об этом думаете? — повернул голову к Салькову Кирпичников.

— Я затрудняюсь что-то категорически утверждать. Завтра взгляну надело с позиций полученных сведений. Но сейчас, — он развел в стороны руки, — простите. Мнение выскажу завтра.

— Дмитрий Львович, что можете сказать вы?

— Когда я исследовал трупы, — начал Вербицкий медленно, казалось, прислушиваясь к каждому сказанному собой же слову, — то тоже задавал себе вопрос: одной ли рукой нанесены раны, одной ли рукой убиты Соостеры — или бандой? Сопоставил рост жертв, высоту потолков, в какой момент нанесены смертельные удары. В ту минуту, когда они стояли? Сидели? И пришел к выводу, что все-таки убийца был один.

— Но орудия разные?

— Совершенно верно, разные. У преступника не было цели убить всех, что-то его встревожило, ведь до трагического вечера он спокойно жил на чердаке, наблюдал за жизнью семейства, но потом произошло что-то, разозлившее убийцу. Он схватил кирку…

— Но позвольте, — тихо сказал Евгений, — зачем преступнику обматывать полотенцем ручку кирки?

— Ты прав, незачем, если он собрался убить кого-то конкретного. Именно поэтому взял первое попавшееся под руку орудие.

Им оказалась кирка. Преступник знал, что на ручке останутся отпечатки пальцев, поэтому обернул полотенцем. Здесь ему хватило сообразительности, а вот о том, что оставил множество следов на чердаке, он не сообразил.

— Что-то не вяжется, — сказал Громов.

— Что именно? — спросил Дмитрий Львович.

— Не знаю, как объяснить, — Сергей Павлович провел большим и указательным пальцами по усам, — но не нравится мне ваше построение, вроде бы оно логичное, но не нравится. — Вербицкий пожал плечами, а Громов продолжил: — А если тот, с чердака, только свидетель, а убивал кто-то другой?

— В твоем предположении, Сергей Павлович, есть определенный резон, — Кирпичников начал протирать стекла очков, — его мы отметать не будем, проверим как одну из рабочих версий. Мы с вами рассматривали, что найдено, что узнано за сегодняшний день, но нет внятного мотива. Вот Юрий Иванович познакомит нас с тем, к каким выводам пришла эстонская полиция. И позвольте мне поблагодарить господина Кеёрну за то, что все представленные документы переведены на русский язык.

Эстонец посмотрел на начальника петроградского уголовного розыска и медленно произнес:

— Мы думали, что в ваших силах прийти к тем же выводам, что сделали мы, хотя… новый, то есть свежий взгляд на замыленные вещи гораздо лучше.

— Юрий Иванович, приезжая на новое место преступления, мы никогда не отбрасываем то, что сделано агентами уголовного розыска. Это просто глупо, ведь вы больше нас знаете местные обычаи, взаимоотношения людей, вам местные жители могут рассказать то, что не осмелятся сообщить приезжим. Так что вы не совсем правы, считая нас всезнайками. Без вас нам труднее вести дознание.

— Благодарю, — Кеёрна приложил руку к груди. — Теперь о наших земных делах. Когда мы ехали из города на мызу, я же вам рассказывал…

— Простите, Юрий Иванович, но дорога была не слишком легкой, и поэтому некоторые проспали весь путь и не слышали ваших слов.

— Хорошо. Наши крестьяне — традиционных христианских взглядов и поэтому не слишком жаловали семью Соостеров, считая их грешниками. Я говорил, что виной тому противоестественная связь отца с дочерью.

— Это установленный факт?

— Прежняя горничная сбежала от Соостеров, якобы застав отца с дочерью в непотребном виде на сеновале.

— Другие свидетели были?

— Не знаю, — честно ответил эстонец.

— Как к такому относилась жена Айно?

— Цецелия? Забитая женщина, подчинявшаяся всем причудам мужа.

— Тиран, — пробурчал Евгений.

— Ну, не тиран, а больше самодур, — подсказал Юрию Ивановичу Громов.

— Кроме того, Айно же приписывали отцовство мальчика Яниса, хотя в документах его отцом был записан Лану Шаас, это второй подозреваемый.

— Как этот попал в отцы?

— У Вену, дочери Айно, была с ним несколько лет назад связь.

— Этот Лану холост?

— Нет, женат.

— Вы опрашивали его жену? — поинтересовался Кирпичников.

— Вот она и заявила, что муж пришел почти под утро. Объяснить, где находился, он отказался, хотя ни на одежде, ни на сапогах не обнаружено ни пятнышка крови.

— Этот Шаас арестован?

— Нет, да и куда он может сбежать? Только в лес. А третий подозреваемый условен.

— Как это понять? — опять подал голос Громов.

— Каарл Грубер — муж Вену — был призван в армию в пятнадцатом году, и с тех пор его никто не видел и о нем не приходило никаких бумаг.

— Каких?

— О том, что погиб. Он как в воду канул. Но мы не списывали его со счетов скорее по… как это, по инерции.

— Грубер, как я понимаю, отец Цецелии-младшей.

— Совершенно верно.

— Вы не проверяли сведения о нем в Военном министерстве?

— К сожалению, не успели. Но кроме перечисленных, в подозреваемых банда бывших солдат, воевавших за германцев.

— Четыре года после войны прошло, неужели их до сих пор не изловили? — удивился все тот же Громов.

— Они не причиняют нам большого беспокойства. Никого не грабят, не убивают, крестьян беспокоят, если можно так сказать, по мелочи.

— Следовательно, их мы можем отмести из-за миролюбивости? — улыбнулся Сергей Павлович.

— Можно сказать и так, — не принял иронического шутливого тона Юрий Иванович.

— Сегодня, господа, был слишком длинный день. — Кирпичников положил ладони на стол, затем резко поднялся. — Всем отдыхать.

Аркадий Аркадьевич стоял у окна и курил папиросу. Луна лениво подмигивала из-за бегущих, казавшихся черными облаков или туч. Тьма поглотила мызу, только за спиною тускло светилась стеклянная груша лампочки. Время текло медленно и размеренно, сон пропал. Еще с минуту назад хотелось положить голову на мягкую подушку в вышитой грубыми стежками наволочке. И вот остался один в небольшой комнате, а сонливости как и не бывало.

Начальник уголовного розыска прищуривал левый глаз, почему-то папиросный дым поднимался именно по нему.

Кирпичников думал о том, что завтра предстоит увидеть тела убитых Соостеров и их горничной, раны с запекшимися, почерневшими рваными краями и, может быть, открытые беззащитные глаза детей. Хотя Янис спал, а Цецелия, дочь Вену, видела убийцу, смотрела ему в лицо и закрывала маленькой ладошкой рану, чтобы кровь текла не таким быстрым ручьем. У нее была перерезана яремная вена. Злость не поднималась волной, как происходило раньше. Аркадий Аркадьевич не ожесточился, не отстранился от чужой боли, просто верх взяли профессионализм и желание как можно быстрей найти преступника. Конечно, такой изверг заслуживал суровой смерти, но надо, чтобы каждый занимался своим делом. Сыщик, если он настоящий, должен ловить преступников и передавать в руки правосудия, прокурор — грамотно готовить документы со всеми доказательствами, а судья обязан судить по закону, не мстя жизнь за жизнь, но так, чтобы кто-то другой не посмел даже подумать о лишении жизни другого человека.

Аркадий Аркадьевич долго стоял с потухшей папиросой у окна, вглядываясь в непроницаемую темень ночи.

Потом он лежал в темноте и вглядывался в потолок, стараясь хоть что-то разглядеть. Мысли перескочили на семью убитых. И здесь начальник уголовного розыска споткнулся. Жалко девочку и мальчика, но если бы они остались живы, то кто бы их приютил? Не стали бы они такими же беспризорниками, как российские дети после мировой войны, когда взрослые погибли, а малолетние остались один на один с суровой действительностью?

Мысли перескочили на убийцу. Для чего ему надо было вначале прятаться на чердаке, ходить в лес в течение нескольких дней? Наблюдал за жизнью семейства Айно Соостера? Но ведь мог попасться. Нет, он попался на глаза дочери по имени Вену, потом самому главе, который, даже несмотря на свою нелюдимость, пожаловался соседу? Здесь чего-то не хватает. И почему? Брови Кирпичникова поползли вверх. Собака, — мелькнуло, как молния на горизонте. Почему собака не лаяла на чужого? Может быть, она вообще ни на кого не лаяла или человек, живший на чердаке, не являлся ей чужим? Таким образом, версия о Каарле Грубере не такая уж дикая, как кажется на первый взгляд. Собака могла признать в нем старого хозяина, а значит… Усталость давала о себе знать, и Аркадий Аркадьевич провалился в самый обычный сон.

Утром петроградские уголовные агенты продолжили дознание. Доктор Вербицкий вызвался помогать эксперту Салькову, который со всей тщательностью исследовал чуть ли не каждый закуток мызы Соостеров. Ему же придали и фотографа с аппаратом фирмы «Eastman Kodak» с кассетной пленкой на сто кадров. Поэтому Георгий Иванович указывал на места, которые необходимо было зафиксировать не только в памяти, но и на снимках.

Юрий Иванович после утренней трапезы ждал распоряжений начальника петроградского уголовного розыска. Кирпичников не спешил входить в реку дознания — вначале стоило набросать план того, что бы он хотел сделать. Вчерашним днем, когда расспрашивали жителей деревни, Аркадий Аркадьевич намеренно не стал задавать уточняющих вопросов и уделять много внимания Лану Шаасу и его домочадцам. Но сегодня стоило им заняться, тем более что у эстонской полиции он в подозрении.

— Сергей, — Кирпичников подозвал Громова, — семья Соостеров скорее всего, даже не скорее, а точно, убита в ночь с тридцать первого марта на первое апреля. Сейчас Юрий Иванович, — начальник уголовного розыска повернул голову к эстонцу, — привезет из деревни некоего Шааса, который записан отцом Яниса. Пока я буду разговаривать с ним, ты поговори с его родными и, в частности, постарайся выяснить, по возможности не заостряя внимания, где находился в ночь убийства этот самый Шаас. Спал в собственной постели или отсутствовал? Потом поговори с Кайно Сууром и сАнту Каарела.

— Понятно.

— А вам, Юрий Иванович?

— Да, понятно. — И повторил: — Оставить Сергея Павловича в деревне у Шаасов, а хозяина привезти к вам.

— Вот и чудненько, жду вас.

Когда Лану Шаас вылез из автомобиля, Аркадий Аркадьевич им залюбовался. Стройный, высокий мужчина, издалека казалось, не разменявший и третьего десятка. Короткие темные волосы, аккуратные маленькие усики под прямым греческим носом, полоска алых чувствительных губ и глаза чистого небесного цвета. Хотя, когда он подошел ближе, сразу стали заметны и морщины, пересекавшие прямой лоб и глубоко впившиеся в уголки глаз, и бледность щек — то ли от волнения, толи по иной причине.

— Доброе утро, — поздоровался первым Кирпичников. — Вы Лану Шаас?

— Совершенно верно, — медленно произнес привезенный из Кохалы на русском языке с акцентом.

— Вы говорите по-русски? — поинтересовался начальник уголовного розыска.

— Немножко, — ответил Лану, — я выучил язык на фронте.

— Хорошо. Значит, нам не понадобится переводчик?

— Думаю, да. Не понадобится.

Во дворе под навесом стоял грубо сколоченный стол с двумя такими же скамьями.

— Юрий Иванович, мы с Лану присядем за тот стол, а вас я попрошу распорядиться, чтобы нам принесли, если можно, горячего чаю. Вы не против? — Кирпичников обратился к Лану.

— Отнюдь, — ответил не свойственным для изучавших русский язык людей словом Шаас.

— Вот и замечательно. — И Аркадий Аркадьевич указал рукой на скамью: — Прошу.

Когда уселись друг напротив друга и положили, как в зеркале, руки на стол, Кирпичников произнес:

— Надеюсь, вам не надо объяснять, почему вы здесь?

— Я не совсем дурак, — на непроницаемом лице Шааса мелькнула едва заметная тень беспокойства, — и понимаю, что в убийстве я — первый подозреваемый.

— Поясните, отчего такая уверенность?

— Видите ли, одно время я увлекся, — посмотрел в глаза Аркадию Аркадьевичу, проверяя, правильно произнес или нет, — Вену, и от этого увлечения родился Янис. И я вынужден теперь… — Он сбился, закусил верхнюю губу, вытер лоб и продолжил: — Был вынужден платить Вену на содержание мальчика.

— Вы считаете, что это достаточная причина вас подозревать? — Брови Кирпичникова поползли вверх.

— Так считает полиция.

— Сколько лет вы воевали? — Аркадий Аркадьевич перевел тему в другое русло.

— Три, — коротко ответил Лану.

— Где?

Шаас покачал головой и сдвинул брови.

— Всех мест не вспомнить. Тонул в польских болотах, падал с гор в Галиции, отступал до Петрограда.

— Довольно обширная территория.

— Да, дважды ранен, и оба раза пуля прошла, как это, Labi ja lxhki, сквозь.

— Навылет, — подсказал Кирпичников.

— Правильно, навылет.

— Случаем не встречали на фронте Каарла Грубера?

— Нет, я эстонцев редко встречал, не то что одно…

— Сельчан.

— Да, односельчан, — кивнул Лану.

— В каком году вы обзавелись семьей?

— Простите?

— С какого года вы женаты?

— Ах это… — Шаас задумался, потом посмотрел на начальника уголовного розыска: — Какое отношение имеет моя женитьба к убийству?

— Господин Шаас, — улыбнулся Аркадий Аркадьевич, — может быть, никакого, а может быть, прямое. Я вчера приехал в Эстонию и не знаю ваших взаимоотношений с женщинами, поэтому простите, если буду задавать не совсем корректные вопросы.

— Корректные — это как?

— Деликатные, обходительные, уважительные.

— Да, я понял, lahked.

— Наверное.

— Вы — полицейский, — Лану развел руки в стороны, — ваше право.

— Право — не право, но нам, приехавшим сюда, надо найти истину и преступника, забравшего шесть жизней.

— Я понимаю, служба.

— И это тоже. Так когда вы женились?

— За год до мировой войны.

— У вас есть дети?

Шаас провел пальцем по усам.

— Уже нет.

— Как это понимать?

— Был только сын Янис.

— Но ведь ходят слухи, что отцом Яниса был Айно?

Лану сверкнул глазами, сощурил их в узенькие щелки и отвел взгляд в сторону. Потом медленно и устало выдавил из себя:

— Я признал Яниса своим сыном.

— Хорошо. Вы часто навещали Яниса?

— Раз в два-три месяца. — И, увидев, что Кирпичников смотрит на него удивленно, пояснил: — Я приносил деньги Вену, чтобы она купила что-нибудь для сына. — У Шааса появилась в уголку левого глаза слеза, которую он смахнул так, чтобы начальник уголовного розыска не заметил.

— Как вы относились к мальчику?

— Я бы забрал его в свою семью, нам с Анитой Господь отказал в просьбе иметь детей, но старый Соостер был против.

— Вену хотела, чтобы вы взяли сына к себе?

— Да.

— А ваша жена?

— Она была не против.

— Почему был против Айно Соостер?

— Он просто сказал «нет». Если бы вы его знали, то поняли бы, что его «нет» невозможно сдвинуть с места.

— Хорошо. Как получилось так, что вы — женатый человек — увлеклись Вену?

— Не знаю, так получилось.

— Это было обоюдное желание?

— Вы хотите… нет, господин из Петрограда, нет, никакого насилия. Если вы это имели сказать.

— Ваша жена знала о связи с Вену?

— Вначале нет, потом… я сам ей сказал.

— Когда?

— Когда живот было не скрыть?

— И как отнеслась жена к такому факту?

— Плакала, боялась, что я выставлю ее за дверь.

— Скажите, господин Шаас, где вы были в ночь с тридцать первого марта на первое апреля?

3

Громов остался в деревне Кохала с переводчиком Тыну, молодым парнем, старавшимся оставаться в тени из-за скромности. Когда переводил, краснел чуть ли не до корней волос. Ему казалось, что говорит не так, переводит не очень хорошо, да и вообще не его это дело ходить с петроградскими сыщиками и задавать порой не очень приятные вопросы гражданам своей страны.

— Вот что, любезный Тыну, сегодня нам предстоит несколько встреч. Только прошу тебя, не надо тушеваться…

— Что такое «тушеваться»?

— Дорогой мой, надо иногда для разговорной практики читать книги русских писателей на языке оригинала. Слово «тушеваться» придумал Федор Михайлович. — Увидев непонимающий взгляд эстонца, пояснил: — Был у нас такой писатель — Достоевский…

— Знаю его, — перебил обрадовавшийся Тыну.

— Знаешь — это хорошо. А вот «тушеваться» — это стесняться, что ли, робеть, конфузиться.

— Понял, — сказал серьезным тоном эстонец, не поняв последнего слова. — С кем предстоит первая встреча?

— Видимо, с женой Лану Шааса.

— С Анитой, — покачал головой Тыну.

— Значит, с Анитой Шаас. Веди, проводник, — Сергей Павлович подтолкнул в плечо спутника.

Анита встретила гостей настороженно, в серых глазах то и дело мелькали искорки неподдельного испуга — то ли за мужа, толи за себя, то ли по совсем иной причине. Она постоянно пыталась поправить выбившийся из-под платка локон волос, но с какой-то неуклюжестью. Стройная фигура выдавала в ней еще молодую женщину, хотя и погрязшую в домашнем хозяйстве. Лицо со следами раннего увядания пересекали неглубокие морщинки, сгрудившиеся у уголков глаз и губ.

Поприветствовав хозяйку, Громов осмотрел комнату, чистую, уютную. Все дышало в ней благодушием и любовью к созданию уюта. Сергей Павлович отметил, что, несмотря на большую разницу в возрасте между Анитой и Лану (почти пятнадцать лет) и большой семейный срок, как ранее выяснил петроградский уголовный агент из бумаг, представленных эстонской полицией, Анита оставалась влюбленной в склонного к изменам мужа.

— Не позволите присесть? — начал разговор Громов и застенчиво улыбнулся.

— Ой, простите меня, — произнесла довольно низким, но приятным голосом женщина и суетливо указала на стулья, стоявшие вокруг стола.

Сергей Павлович отодвинул стул, присел и только потом сказал: «Благодарю». Затем немного помолчал, изучая женщину, которая под его взглядом зарделась и поднесла руку к виску.

— Госпожа Анита, простите нас за столь внезапное вторжение, но сами понимаете, что наша служба не терпит отлагательств и каждая минута у нас на счету.

Женщина кивнула.

— Именно поэтому нам надо задать вам несколько неприятных, вопросов.

Опять кивок.

— Какие у вас отношения с мужем?

— Как в обычной семье, — ответила она сразу, будто была готова к такому вопросу.

— То есть можно сказать, что вражды вы к нему не испытываете?

— Вражды? — уточнил Тыну.

— Да, я так спросил.

Анита подняла на Громова удивленные глаза.

— Конечно же нет, ведь он Богом данный мне муж.

— У вас есть дети?

— Нет, — покачала головой женщина.

— Скажите, муж вам изменяет?

— Это наше семейное дело, и вас оно не касается, — впервые за встречу огрызнулась Анита.

— Наверное, не будет, госпожа Шаас, открытием, что наша служба не позволяет верить всем на слово, и каждую произнесенную фразу мы перепроверяем своими методами. И поэтому рано или поздно правда выйдет наружу, поэтому мой совет: ничего не скрывать.

Анита закусила нижнюю губу.

— Вы все равно узнаете от других, так пусть будет лучше, если от меня. Да, Лану бегает к другим женщинам.

— Как вы к этому относитесь?

Женщина вначале горько улыбнулась и смахнула появившуюся в правом глазу слезу.

— Я люблю мужа. — ответила она и опустила взор на свои беспокойные руки.

— Скажите, часто увлекается Лану чужими женщинами?

Лицо Аниты вытянулось и стало похожим по бледности на гипсовую маску.

— Бывает, — произнесла она едва слышно и добавила, как капризный ребенок: — Но он всегда возвращается ко мне.

— Что вы можете сказать о связи Лану с Вену Соостер?

— Это ложь, — прошипела женщина, — простая ложь. И ее выдумывают те, кому больше нечего делать, как сплетничать о соседях. Они говорят так из зависти, что у нас хорошая семья, что мы работаем и всегда достаток в нашем доме. А они только и могут, что чесать языками и болтать небылицы.

— Значит, все, что говорят соседи, является ложью?

— Да, — выкрикнула женщина.

— Хорошо, но дыма без огня не бывает.

— Что? — спросил Тыну.

— Соседи, конечно, горазды на выдумки и сплетни, но не на пустом же месте возникают такие разговоры?

— Возможно.

— Анита, — Громов накрыл ладонь женщины своей, она хотела отдернуть, но не стала, — поймите, правда выплывет и может либо навредить, либо помочь. Поэтому не надо ничего скрывать, а злые соседи, наоборот, еще больше оболгут.

— Я ничего не знаю и не хочу знать. Ничего, — повторила она.

— Так не бывает. Вы знаете, когда идешь по ступенькам вверх, ничего не замечаешь, все вокруг вроде бы спокойно. Но стоит споткнуться — и видишь под ногами ступени, а они не такие радужные, а грязные, неухоженные. Так и в жизни.

Женщина смахнула слезы.

— Устала я от всего и всех, — тихо произнесла она, и в голосе послышалась душевная опустошенность и боль грядущей утраты. — Устала ждать, устала улыбаться сквозь слезы, устала быть подушкой, устала просто жить.

Повисла неловкая пауза, хотя Громов и проводил довольно успешно допросы, но здесь растерялся. Перед ним сидела довольно молодая женщина с увядающим лицом и, главное, с мыслями, которые возникли не в одночасье, а копились годами. Нужно было ее утешить, но Сергей Павлович не знал, какие подобрать слова. Он только гладил женскую тонкую ладонь и молчал.

Тыну просто отводил в сторону взгляд.

— Вы, Анита, молоды, и у вас еще много прекрасных лет впереди. Не стоит ставить крест на своей судьбе.

— Вы ничего не понимаете.

— Может быть. Но поверьте, я много повидал в жизни, — с грустью в голосе произнес Сергей Павлович, — и мне больно видеть, как вы убиваетесь. Вы придумали себе мужа и хотите видеть в нем не то, что есть на самом деле. Вам надо сесть и хорошо подумать, сопоставить, как мы, агенты уголовного розыска, говорим, факты и сделать выводы. Без заламывания рук, без нервических припадков;-а за стаканом хорошего чая в тишине и одиночестве. Когда мы уйдем вы постарайтесь успокоиться и подумать, как вы относитесь к мужу.

— Я…

Громов опять прикоснулся ладонью к руке Аниты.

— Не говорите пока ничего, но, прежде чем мы уйдем, ответьте еще на несколько вопросов.

— Хорошо.

— В чем был одет Лану, когда вечером ушел якобы спать на сеновал?

— В той же одежде, что и сегодня.

— Ничего другого сегодня не надевал? Вспомните поточнее.

— В той же самой, — уверенно ответила Анита, — в тех же брюках, той же куртке и тех же ботинках.

— И еще один вопрос: где был Лану в ночь с тридцать первого марта на первое апреля?

Женщина закусила нижнюю губу, с минуту подумала. Начальник первой бригады уголовного розыска не торопил. Потом Анита посмотрела в сторону и тихо сказала:

— Он говорил мне, что будет спать на сеновале.

— Вы так и не ответили, где провели ночь с тридцать первого марта на первое апреля? — повторил вопрос Кирпичников.

Шаас на миг смутился, но постарался, чтобы собеседник этого не отметил. Бросил украдкой взгляд на Аркадия Аркадьевича, выясняя, заметил тот смущение или нет.

— Когда, вы говорите?

— Ночь с тридцать первого на первое апреля.

— Сложно так, без подготовки… — начал было Лану.

— Вы постоянно ночуете в разных местах?

— Что вы! Как всегда, в домашней постели.

— Кто может свидетельствовать?

— Анита, — кадык Лану дернулся вниз. — Моя жена, — добавил он.

— Хорошо, кто еще может это подтвердить? — Кирпичников видел, что Шаас говорит неправду.

— Мы третьих лиц в свою постель не пускаем, — огрызнулся собеседник.

— Нет, и вправду хорошо. Ваша жена подтвердит ваши слова, и вам незачем нервничать.

Лану молчал.

— Таким образом, вы мне говорите, что Лану ушел ночевать на сеновал и ночью вы его не видели.

— Опять у какой-то женщины был. — Теперь слезы потекли по щекам женщины двумя маленькими ручейками, и она не пыталась их вытереть.

— Скажите, в котором часу Лану отправился на сеновал?

— В девять.

— Вы помните точно?

— Я посмотрела на часы, — она указала на стену комнаты. — Если точнее, то было без тринадцати минут девять.

— И всю ночь вы его не видели?

— Он явился в седьмом часу.

— Тоже посмотрели на часы?

— Нет, кукушка пропела шесть раз.

— Вы ночью не спали?

— Не смогла сомкнуть глаз, — женщина вытерла ладонью слезы.

— Анита, скажите, почему Лану платил Соостерам?

— Обычный долг.

— Но говорят, что деньги он давал на содержание Яниса.

— Я же говорила вам, что чистой воды вранье. Муж занял у Айно денег на покупку… — но сказать, на что, она не смогла.

— Так что он приобрел?

— Женщин, — зло сказала Анита и не стала смахивать слезы, — он тратил деньги на женщин, а я….

Громов поднялся.

— Простите, я не хочу больше надоедать вам своими вопросами. Анита не ответила.

Только на улице Тыну со свойственным ему акцентом медленно произнес:

— Вы верите этой женщине?

Сергей Павлович внимательно посмотрел в лицо переводчика. — У вас есть какие-то сомнения?

— Не знаю, — пожал плечами Тыну, — но обиженная женщина может кого угодно оговорить, даже президента.

— Тыну, Тыну, — покачал головой Громов, — есть только один способ узнать, лжет наша дорогая Анита или нет.

— И какой?

— Найти свидетелей.

— Но в постели не спят втроем?

— Вы, Тыну, еще молоды, но в супружеской постели могут спать не только трое, но и гораздо больше людей.

— Не понял… — насупился эстонец.

— Ладно, как-нибудь в другой раз поговорим на эту тему. А сейчас покажите, где проживают люди, которых мы должны опросить: Кайно Суур и Анту Каарела.

— Лану, я не хочу, чтобы вы поняли меня превратно, но истина всегда найдет способ показать себя…

— Вы о подтверждении моих слов женой?

— Вы правильно все понимаете. Итак, где вы были в ночь… — Кирпичников посмотрел в глаза Шаасу, сделал паузу и продолжил: — Так где вы находились в ночь убийства?

— Вы все-таки подозреваете меня, — с горечью в голосе произнес Лану.

— Пока не удостоверюсь в том, что вы не причастны к столь дикому происшествию.

— Я невиновен, — по слогам медленно сказал эстонец, — это большая ошибка подозревать меня в том, чего я не совершал.

— Вы знаете, Лану, — Аркадий Аркадьевич сощурил глаза, — я столько раз слышал слова о невиновности, говорившиеся весьма убедительным тоном, что и теперь не верю, пока не получаю подтверждение невиновности из других уст.

— Но если таких не найдется?

— Значит, будет исключение из правил.

— Из каких правил?

— В дознании мы доверяем фактам, и поэтому иногда многие из них подтверждают вину того или иного лица. В таких случаях фатум выше всего остального.

— Фатум?

— Судьба, если говорить по-русски.

— Значит, вы признаете, что я могу говорить правду, но ее невозможно подтвердить?

— Вы правильно уловили мою мысль.

— Если я скажу правду…

— Почему «если»? В ваших же интересах ничего не скрывать.

— Но если правда может навредить третьему человеку?

— Как я понимаю, в вашем случае это замужняя женщина, правильно?

— Вполне может быть.

— И следовательно, вы не хотите, чтобы ее муж узнал о вашей с ней связи?

— Именно так.

— Понимаю, мужская честь не позволяет вам открыть имя дамы, даже если отсутствие алиби, возможно, отправит вас в тюрьму, притом не на один год.

Лану только играл на скулах желваками.

— Вы забываете, любезный господин Шаас, что уголовный розыск не афиширует то, что узнал, и ваш визави никогда не узнает об измене жены.

— Я не совсем уверен в этом.

— Ваше право верить мне или нет, ваше. Но повторюсь, что иногда благородство играет скверную шутку, порой тянет на десяток лет каторги. Подумайте над моими словами. В данном случае я вам не враг, хотя можно подумать, что мы находимся по разные стороны баррикады.

— Я знаком, — Лану усмехнулся, и уголки губ образовали не улыбку, а подобие древнегреческой маски, выражающей собой трагедию, — с вашими методами, этому быстро учишься в армии.

Кирпичников пожал плечами.

— Мы с вами, господин Шаас, не в роте или в батальоне, у нас вполне статская жизнь.

— Не вижу разницы.

— Ваше право подставлять себя под меч Фемиды, моя обязанность найти убийцу.

— А если это я?

— Исходя из тех данных, что я имею, мог бы с вами согласиться, но меня всегда точит червь сомнения, поэтому, прежде чем вас обвинить, я хочу выяснить, как все происходило на самом деле и кто покусился на жизнь не взрослых Соостеров, а детей.

Лану сгорбился, втянул в плечи голову, положил локти на колени. Складывалось впечатление, что он стал и меньше, и несчастнее видом.

— Я вам скажу, но все должно остаться между нами.

— Слово офицера. Только к этому есть одно условие.

— Какое? — удивился Шаас.

— Ваша страсть должна подтвердить ваши слова.

— В этом я не сомневаюсь, — самоуверенно заявил задержанный.

— Вот и прекрасно, я слушаю.

— Может быть, Анита желает избавиться от мужа и именно поэтому не хочет подтверждать его алиби? — разгорячился Тыну.

— Вполне, — безо всякой интонации сказал Громов.

— И вы так спокойны?

— Что мне, в пляс пуститься или выказывать удивление? Какой реакции ты ждешь от меня?

— Ну, не знаю.

— Тыну, ты будущий сыщик, агент… как у вас… полиции, поэтому должен все переваривать безо всяких соплей и восторгов, спокойно, ибо все может повернуться в другую сторону. И никогда без причины не подозревай человека. Ты в дальнейшем просто все факты будешь примерять на того, кого назначил преступником. До добра это не доведет.

Тыну обиженно засопел, потом набрался смелости и сказал:

— Если есть все основания считать, что человек говорит неправду, тогда что?

— Просто проверить, а уж потом делать выводы. Но никак иначе.

— Но если я заведомо знаю, что человек врет, я должен тогда тоже проверять? — допытывался эстонец.

— Ты сам себе противоречишь. Как ты можешь знать, что человек говорит неправду, если ты его не удосужился проверить?

— Так, — растерялся Тыну.

— Вот именно. — Громов не поучал, а разговаривал с переводчиком, каке равным сотрудником полиции или уголовного розыска. — Иной раз подозреваемый такие небылицы плетет…

— Плетет? — перебил эстонец.

— Рассказывает.

— А!

— Такое рассказывает, что диву даешься и верить отказываешься. Но начинаешь проверять — и оказывается, что и обстоятельства сложились так, что всё против человека, и поведанное им подтверждается. Так вот! Я мог бы тебе примеров привести из своей практики много, но лучше потом сядем за бутылкой… чашкой чая и побеседуем обо всем. Лады?

— Что такое «лады»?

— Согласен?

— Конечно.

— Мне и рассказывать-то нечего, — пожал плечами Анту Каарела. — Приехал Кайно…

— Суур, который двигатель ремонтировал, — пояснил Тыну Громову.

— Да, да, Суур, он у нас мастер на все руки. Что починить там, ремонт техники сделать, это все к нему. Как он договаривался со старым Соостсром, я не знаю, но утром он работал на мызе Айно. Лучше, если вы сами его спросите. Я могу только о себе.

— Хорошо, — согласился Сергей Павлович. — Когда вы прибыли с людьми на место, ничего не трогали?

— Мы же понимали, что всякие следы там убийца мог оставить. Газеты читаем.

— И какие в вашей деревне газеты народ читает?

— Волостные да городские.

— Таллиннские?

— Нет, тапаские.

— Из деревенских кто-нибудь получает газеты из столицы?

— М-м-м, — промычал Анту, — я лично таких не знаю. Деньги у нас, конечно, водятся, но чтобы зазря их на ветер пускать, такого нет.

— Ладненько. Вы должны хорошо знать жителей деревни, как представитель местной власти.

— Ну, — насторожился Анту.

— Что вы можете сказать про Лану Шааса.

— Про Шааса? — Каарела почесал затылок. — Да что о нем толковать? Одно слово — бабник. Мимо юбки не пройдет, чтобы под нее руку не запустить. Как будто не знаете? — подмигнул Каарела.

— Скажете, буду знать.

— Как с войны Лану вернулся, так его стало не узнать. Жена дома сидит, уют устраивает, а этот по деревням к молодкам шастает. Ладно бы ко вдовам или солдаткам шастал, так ему молодых подавай. Совсем стыд потерял.

— Значит, он и к дочери старого Соостера подкатывал?

— А как же, тот еще жук.

— Неужели? — на лице Громова застыла маска истинного удивления, в которое даже поверил Тыну.

— Я вам говорю, — Анту понизил голос и оглянулся, — хотя мы все грешили на старого Соостера. Что именно он сделал родной дочери сына, но это вранье. Точно, наш пострел Шаас поспел и у дочери Айно отметился, — плотоядно ухмыльнулся Каарела.

— Так может быть, Шаас и…

— Да что вы! — отмахнулся крестьянин. — Мы как пришли на мызу Соостеров, так Лану сразу тело старика стащил сверху, чтобы посмотреть, нет ли под ним Яниса.

— Следовательно, Шаас нарушил положение тел?

— Что там нарушать? Мертвые — они везде мертвые. Лану надеялся, что его сын жив.

— Вы уверены, что Шаас — настоящий отец Яниса?

— Абсолютно, здесь сомнений быть не может. Не старый же Соостер, в самом деле?

— Ну не знаю. Вот говорят, что Соостер дочке проходу не давал. Может, и прижал в каком углу. Но еще говорят, что Соостер Лану денег отвалил за то, чтобы тот Яниса за сына признал. Это тоже правда?

— Много чего говорят, — почесал нос крестьянин. — Но скажите, господин хороший, зачем Шаас деньги Вену давал? А?

— Какие деньги? — искренне удивился Каарела, даже брови вздернулись вверх.

— Вы не знали, что Шаас давал Вену некоторую сумму на содержание Яниса?

— Я не придавал этому факту никакого значения.

Громов усмехнулся.

— Ой ли!

— Что такое «ой ли»? — прошептал Тыну.

Сергей Павлович только отмахнулся.

Аркадий Аркадьевич видел, как меняется лицо Лану от сомнений. Шаасу хотелось рассказать приезжему следователю об Илзе, но он не смел. Ее муж наверняка убил бы их обоих. Но с другой стороны, чашу весов перевешивает обвинение в убийстве. Это уже не шутка.

— Можно мне немного подумать? — спросил Лану.

— Я ни на чем не настаиваю, — Кирпичников поднялся со скамьи, — ваш выбор, только смотрите, чтобы не было поздно. — Он с досадой пожал плечами и подал знак Юрию Ивановичу, что хочет поговорить с ним наедине.

Когда отошли в сторону, Аркадий Аркадьевич достал портсигар, предложил папиросу эстонскому коллеге. Тот отказался, только тихо произнес, чтобы не слышал Шаас:

— Вы полагаете, это он?

— Увы, Юрий Иванович, пока я ничего не полагаю, я собираю сведения, чтобы потом начать полагать. А сейчас вы можете посадить его под замок, а можете отпустить домой. Это при условии, что он никуда не скроется и по первому требованию предстанет перед нами.

— Я даже не знаю… везти его в город? — спросил эстонец, надеясь на решение петроградского гостя.

— На данный момент я более склонен верить в его невиновность, хотя некоторые сведения говорят об обратном. Но это кое-что мы должны проверить.

— Каким образом, если он проявляет глупую порядочность и ничего не говорит?

— Не волнуйтесь, расскажет.

Аркадий Аркадьевич погасил папиросу и не знал, куда ее деть. Так с ней в руке и подошел к столу.

— Вы подумали, любезный господин Шаас?

— Да.

— И каково ваше решение?

— Ее зовут Илзе, и она живет в деревне Имаслу.

— В пяти километрах отсюда, — подсказал Юрий Иванович.

— У нее есть муж, и он очень ревнив.

— Его фамилия?

— Кукк, Якоб Кукк.

— Епископ? — удивился Кеёрна и ощутил на себе не менее удивленный взгляд Кирпичникова.

— Что? О нет! — едва заметная улыбка пробежала по губам Лану. — Всего лишь тезка по имени и фамилии. Только прошу вас, умоляю, пусть об этом не узнает ее муж.

— Лану, я дал вам слово офицера, — серьезным тоном сказал Кирпичников. — Теперь же до нашего возвращения вам предстоит посидеть под замком.

— Я понимаю. — Плечи Шааса поникли, и он повторил: — Я понимаю.

Лану посадили в одно из хозяйственных помещений, сделанное из толстых бревен и имеющее маленькие окна, через которые не смог бы протиснуться даже ребенок. Повесили замок, но не стали никого приставлять в виде охраны. Куда ему бежать?

— Что скажете, Аркадий Аркадьевич? — спросил Юрий Иванович.

— Жаль, что автомобиль один. Пока Громов расспрашивает жену Шааса и остальных, мы бы съездили в Имаслу. Жаль, — покачал головой Кирпичников.

— Отчего? Попросим нашего хозяина отвезти нас в деревню. Начальник уголовного розыска обрадовался:

— Было бы кстати.

Хозяин не стал упрямиться, сказал: «Надо так надо», запряг лошадь в скрипучую телегу, и они втроем направились в Имаслу. Деревня в самом деле находилась в пяти километрах к востоку, ехать пришлось через лес.

Высокие стройные деревья размахивали рукам и-ветвями под натиском прохладного ветра. Хотя и наступил второй месяц весны, но снег не думал сдаваться, лежал кое-где тонким слоем, а где и целыми утрамбовавшимися сугробами.

Аркадий Аркадьевич поднял воротник и сунул руки в карманы. Телегу трясло, но это лучше, чем идти по дороге пешком.

Молчали, каждый думал о своем.

Кирпичникову было жалко Шааса, но он даже себе не хотел признаться в том, что верит несчастному. Симпатия к подозреваемому всегда чревата отсутствием объективности. Именно поэтому Аркадий Аркадьевич старался относиться уважительно, но без излишней «привязанности».

— Вы… — начал было Юрий Иванович.

— Давайте все разговоры оставим на потом, — не поворачивая головы, произнес Кирпичников.

Дорога вилась по лесу, выползая на большие поляны. Щебетали птицы, и не верилось, что скоро весна возьмет бразды правления в свои руки и потекут по земле шаловливые ручейки, унося куда-то вдаль прозрачные струи.

Добрались до Имаслу через час.

— Сразу же… — Юрий Иванович осекся и не стал произносить при вознице имени женщины.

— Сколько домов в деревне? — Кирпичников понял озабоченность эстонского коллеги.

— Шестнадцать.

— Так с кого мы начнем?

— Кто является здесь представителем местной власти? — Юрий Иванович обратился к вознице на эстонском.

— Как кто? — И возница назвал имя, которое Аркадий Аркадьевич не расслышал.

— Оказывается, это Якоб Кукк, — Кеёрна скосил глаза на возницу.

— Вот как! Стало быть, нам следует поговорить с ним первым. Наш хозяин знает Кукка? Скажите, пусть ведет к дому.

Якоб Кукк, мужчина лет сорока, кряжистый, как низкорослый дуб, с коротким седым бобриком, встретил гостей во дворе, куда их проводила молодая молчаливая женщина. Юрий Иванович незаметно указал жестом, мол, это и есть наша Илзе. Кирпичников кивнул, что понял, но ни словом, ни жестом не выказал интереса.

Якоб стер с усов молоко, оставшееся после питья из кувшина. Посмотрел темными недобрыми глазами на гостей. Кеёрна представил Кирпичникова. Кукк покачал головой и спросил по-эстонски:

— Что вас, господа хорошие, привело в наши края?

— Вопросы, — перевел Юрий Иванович.

— Неужели ко мне?

— В том числе.

— Как вас понимать?

— Вы слышали об убийстве Соостеров?

— Земля слухами полна.

— Может быть, и убийцу знаете? — от себя добавил Кеёрна.

— Знать-то не знаю, но дыма без огня не бывает.

— Так расскажите про огонь.

— Про огонь я бы поведал вам, господа, но, простите, это меня не касается.

— А что, если к вам кто-то таким же чередом заявится? Куда побежите вы?

— Если как к Соостерам, то мне будет без разницы, кто куда побежит.

— Философ, — сказал Кирпичников, — вам безразлично, что ваших соседей вместе с детьми, как животных на бойне, убивают?

— Наше дело сторона.

— Вы не первый, кто так говорит.

— Вот видите, — самоуверенно усмехнулся Кукк.

— Но вы забываете, что преступник ходит по земле, сладко ест, поднимает чарку за усопшие души, притом забывает, что два маленьких человечка так и не увидели жизни, что головы этих самых человечков размозжены тяжелым предметом. И его тоже, как и вас, не мучает совесть, тоже, как и вам, ему нет никакого дела, кого он отправил к праотцам, ибо этот самый убийца знает: пока на свете есть такие, как вы, ему ничто не грозит. Он уверен, что никто не сможет до него добраться, и в следующий раз он придет по вашу душу. Но тогда ваш сосед скажет, что ничего не видел, ничего не знает, да и вообще его это дело не касается, — Кирпичников не нервничал, а говорил тихим спокойным голосом, словно рассказывал приятелю занимательную историю.

Якоб прикусил губу. Хотя ему не было никакого дела до этого петроградского хлыща, да и до старого Соостера, оставшегося в должниках. Но что-то упало на сердце и начало давить, словно невидимая рука игралась с человеческим мотором, перекачивающим сотни литров пряной соленой крови.

— Вы пришли не по адресу, я не знал Айно Соостера. Наше общение было сродни «здравствуй — до свидания», только поэтому я и сказал, что мне нет дела до трагедии на мызе.

— Все мы живем не в безвоздушном пространстве, всегда что-то слышим, что-то знаем.

— А вот я ничего не знаю, тем более старый Соостер никогда не отличался дружелюбием. Он жил сам по себе, никого близко к себе не подпускал, я уж не говорю об откровенности.

— Но вы, наверное, слышали о нем и о его дочери…

— Обычная занимательная новость, о которой поговорили и тут же забыли. Люди, сидя долгими зимними вечерами у печи, выдумывают не только такие истории. Простая сплетня.

— Но ведь вы сказали, что дыма без огня не бывает.

— Здесь я вам не советчик, простите, но свечку им не держал.

— Теперь ответьте, только не надо возмущаться, я вынужден задавать этот вопрос всем живущим недалеко от мызы Соостеров.

— Давайте, — махнул рукой Якоб.

— Где вы были в ночь с тридцать первого марта на первое апреля?

— В Тапе у брата, — пожал плечами Кукк.

— Брат может это подтвердить?

— Почему нет? Подтвердит, конечно, я к нему приехал в десятом часу вечера.

— Благодарю. Может быть, кто-то из ваших родных общался с женой или дочерью Айно? Ведь женщины порой более разговорчивы, чем мы с вами?

— Илзе? — Якоб повернулся в сторону, словно его жена стояла у входной двери. — Не знаю.

— Может быть, вы позволите нам с нею поговорить?

Кукк насупился, провел ладонью по усам.

— Говорите. — Он дернул плечом и крикнул: — Илзе.

Через несколько минут появилась женщина. Стройная, низкого роста, волосы убраны под платок, так что невозможно понять, какого они цвета. Настороженный вид выдавал потаенный страх, от чего лоб пересекла одна-единственная морщинка, но надо отдать должное, женщина отличалась какой-то изысканной недеревенской красотой, словно была перенесена в крестьянский дом с дворянского бала. Илзе вытирала руки полотенцем — видно, занималась по хозяйству.

— Илзе, — обратился к ней Якоб, — господа из полиции хотят с тобою потолковать о Соостерах.

У женщины покраснели щеки.

— Позволите нам поговорить с вашей женой наедине?

— Еще чего, — возмутился Якоб.

Кирпичников склонился к уху Юрия Ивановича.

— Переведите ему, что женщина всегда боится мужа и поэтому ничего толком поведать не сможет, а вот в отсутствие оного не станет ничего скрывать.

Кукк выслушал тихий перевод уже на свое ухо, ухмыльнулся и вышел.

— Здравствуйте, Илзе! — поздоровался Кирпичников после того, как за Якобом закрылась дверь.

Женщина что-то пробормотала в ответ, и лицо ее густо покрылось алой краской.

— У меня к вам несколько вопросов. Вы сможете на них ответить?

Илзе дернула плечами.

— Вы знали Вену Соостер?

Женщина отрицательно покачала головой.

— Хорошо. — Аркадий Аркадьевич подошел ближе, вслед за ним подошел Юрий Иванович. — Вы знаете Лану Шааса?

Илзе метнула испуганный взгляд сперва на начальника уголовного розыска, потом на переводчика.

— Он был здесь в ночь с тридцать первого марта на первое апреля?

— Не знаю я никого, — тихо ответила женщина и метнула испуганный взгляд на дверь, ожидая, что она сейчас распахнется и на пороге появится муж.

— Значит, его у вас не было?

— Тихо, — теперь уже прошипела рассерженная женщина; все так же бросая взгляды на дверь, — не знаю я его и знать не хочу.

4

Пришлось обойти все дома и в каждом спросить о Соостерах. Ничего нового не узнали, зато спрятали истинную цель визита в деревню Имаслу во избежание лишних толкований.

Назад возвращались затемно. Устали и поэтому почти весь путь молчали, разглядывая едва проступающие сквозь сгущавшуюся ночную тьму деревья, солдатами застывшие вдоль дороги. Один раз Кирпичников достал портсигар, вынул папироску и зажег спичку, но тут же погасил и положил все обратно в карман. Больше не стал курить, хотя возникло большое желание. Только уже въезжая на хозяйский двор, спросил у Юрия Ивановича:

— Уж не ваши ли лесные разбойнички следили за нами обратной дорогой?

Эстонский коллега уставился на петроградского гостя.

— Какие разбойники?

— Видимо те, о которых вы мне ранее говорили. Неужели не видели, Юрий Иванович?

— Честно говоря, не обратил внимания. Это когда вы папиросу зажечь хотели?

— Совершенно верно, — улыбнулся Аркадий Аркадьевич.

— И вы так спокойно об этом говорите?

— Но вы же сами сказали, что бед от них нет.

— Ну вы даете, — выдохнул Кеёрна и покачал головой.

— Вернемся, Юрий Иванович, к нашим баранам. Что скажете про дорогую Илзе?

— Не знаю, но мне кажется, говорит неправду.

— Следовательно, вы делаете вывод, что она опасается мужа?

— Да.

— Я тоже так мыслю, но меня смущает другое.

— И что же, разрешите проявить любопытство?

— Соостеры убиты вечером, когда собирались почивать, так?

— Так.

— В котором часу у вас в обычае укладываться почивать?

— Зимой пораньше, в остальное время чуть попозже, но где-то около девяти — десяти часов.

— Не припомните, хотя… — задумался Кирпичников, — я сам спрошу. Давайте нашего задержанного для дальнейшей беседы.

Послышался далекий звук работающего мотора, через минуту он громко чихнул и умолк.

— Я полагаю, Громов? — в голосе Аркадия Аркадьевича звучало то ли утверждение, то вопрос.

— Видимо, — сухо сказал Юрий Иванович.

И вправду раздался голос, и на пороге возник Сергей Павлович, устало провел рукой по лицу. Во взгляде не было ничего — ни победы, ни поражения, одна сплошная пустота.

— На щите или со щитом? — спросил начальник уголовного розыска.

— Ни то ни другое, — махнул рукой петроградский агент.

— Давай поподробнее.

— Подробнее так подробнее, — вздохнул Громов и вкратце рассказал о проведенных беседах.

— Говоришь, в котором часу господин Шаас покинул жену?

— Без четверти девять.

— Без четверти, говоришь? — Кирпичников повернул голову к Юрию Ивановичу: — Сколько времени ушло бы у Шааса, чтобы добраться от своего дома до деревни Имаслу?

— Если пешком, то, видимо, час. Все-таки на улице темно и кроме месяца никакого света, а если на лошади — полагаю, четверть часа.

— Соостеров убил и перед сном, это девять или десять часов, — задумчиво произнес Кирпичников и потер пальцами щеку. — Мы не знаем, в котором часу Лану приехал к женщине, тем более что муж оной уехал в Тапу тоже в девять.

— Вы полагаете… — начал Юрий Иванович, но был перебит Аркадием Аркадьевичем:

— Я ничего не полагаю. Ведите нашего ловеласа, потолкуем с ним по душам.

Через несколько минут перед Аркадием Аркадьевичем предстал Лану Шаас. Хотя сидел он не в тюремной камере, а в простом сарае, но выглядел потрепанным: одежда мятая, взята словно с чужого плеча, глаза потускнели, щеки впали, хотя на них появилась темная, с прожилками седины щетина. Складывалось впечатление, что за решеткой Шаас не первый месяц.

Лану переминался с ноги на ногу, не имея смелости подойти ближе к столу.

— Добрый вечер, — поздоровался Кирпичников, словно днем они не беседовали.

— Здравствуйте, — заикаясь, произнес задержанный.

— Присаживайся, — петроградский начальник указал на скамью.

— Благодарю, я лучше ноги разомну.

— Накануне мы говорили о том, где вы были в ночь с тридцать первого на первое. Так?

— Наверное, — нерешительно ответил Лану.

— Вы сказали, что ночь провели с женщиной в другой деревне. Так?

— Я так говорил.

— Но как вы объясните, что женщина отказалась признать, что вы были у нее?

Шаас не выглядел удивленным и ошарашенным.

— У меня сегодня появилось время, чтобы в одиночестве подумать…

— И каков результат? — в разговор вмешался Юрий Иванович, за что получил укоризненный взгляд Аркадия Аркадьевича.

— Она боится мужа и не имеет желания, чтобы тот узнал о наших отношениях.

— Тогда нет доказательств вашей невиновности.

— Я понимаю.

— Когда вы пришли к дому этой женщины? — Кирпичников старался не называть имени.

— Я уже говорил, что около полуночи, но я не пришел, а приехал на лошади.

— Значит, от вашего дома до нужного дома езды с полчаса?

— Да.

— Когда вы покинули дом?

— Я на часы не смотрел, но видимо, часов в девять — десять.

— Хорошо. Если вы выехали, допустим, в девять, то где вы находились все это время?

— Ну, ждал, пока муж уедет, а потом наблюдал за домом.

— Значит, вы видели, как уехал муж женщины?

— Да.

— Но почему пошли в дом не сразу после его отъезда?

— Я… боялся. Не дай бог, он вернется назад.

— Такое бывало?

Лану криво усмехнулся, но улыбка вышла жалкой и неестественной..

— Бывало, но тогда мне везло.

— Не подскажете, в какую одежду был одет муж женщины?

— Темно было, и я не разглядел.

— Тогда вы не должны были разглядеть лицо?

— Я и не разглядел. Он вышел, сел на телегу и уехал.

— Отчего вы так уверены, что это был ее муж?

— А кто еще? — искренне удивился Шаас. — Неужели… — его посетила неожиданная мысль, — ну, чертова баба. Мужик за порог, а она во все тяжкие. Ну, и баба, — покачал он головой.

— Стало быть, кто вышел из дому, вы не видели?

— Не видел.

— Но целый час наблюдали за домом, чтобы забывчивый муж не застал вас?

— Да.

— Хорошо, любезный господин Шаас, посидите-ка ночку под замком и подумайте, что можете нового нам поведать.

— Но я…

Кирпичников махнул рукой, мол, уведите.

— Ночью не замерзнет? — обеспокоился Юрий Иванович за земляка.

— Дайте ему что-нибудь теплое.

Лану увели, плечи его так и не расправились. Шел, словно сейчас выведут к эшафоту и за грехи, которые совершил, лишат жизни, в которой он приносил одним несчастье, другим неудобства, а третьим полные слез страдания. У двери Шаас повернул голову, хотел, видимо, что-то сказать, но промолчал, только сверкнул погасшими глазами и сжал до боли зубы.

Из мызы Соостеров вернулись эксперт, доктор и фотограф.

— Как успехи, господа? — поинтересовался Кирпичников.

Георгий Иванович опустился на стул, явно намереваясь рассказать о результатах обыска и найденных новых следах. Вербицкий только смотрел на Салькова и ничего не произносил.

— Теперь я точно могу сказать, что мызу мы обследовали с крыши донизу.

— Георгий Иванович, вы о результатах, — нетерпеливо произнес Аркадий Аркадьевич.

— Ну что ж, о результатах так о результатах. Как я понимаю, наш убиенный глава семейства был прижимист, если не сказать скуп. Мы с Дмитрием Львовичем обнаружили около десяти… — он вопросительно посмотрел не Вербицкого.

— Одиннадцать. — кивнул тот.

— Вот видите, одиннадцать тайников. Айно Соостер явно не доверял ни банкам, ни иным денежным заведениям. В большинстве тайников нами найдены просроченные векселя, ценные бумаги и бумажные деньги, вышедшие из оборота и потерявшие ценность. Но здесь есть маленькое «но», — Георгий Иванович поднял указательный палец вверх и выдержал театральную паузу, — до нас кто-то в этих тайниках шарил и положил все на место.

— Простите, — Кирпичников прищурил глаза, — на всех бумагах и векселях стоят даты?

— Конечно, — улыбнулся Сальков, — складывается впечатление, что все это «богатство» положено не позднее пятнадцатого года.

— Пятнадцатого? Любопытно. — Аркадий Аркадьевич постучал пальцами по столу и повторил: — Любопытно. Немцы оккупировали эти земли в конце семнадцатого.

— При чем здесь немцы? — удивленно спросил Кеёрна.

— Они-то ни при чем. А когда зятя Айно Соостера призвали в армию?

— Если не ошибаюсь, в пятнадцатом, — Кеёрна начал смекать, к чему ведет Кирпичников. — Вы полагаете…

— Нет, Юрий Иванович, не полагаю, а просто собираю факты в одну корзину, чтобы потом ею распорядиться согласно сведениям, узнанным нами. Продолжайте, Георгий Иванович.

— Остальные тайники более поздние. Хотя в них лежали червонцы царской чеканки, немецкие довоенные золотые марки, золотые украшения, банкноты, но к этим местам никто не прикасался.

— Следовательно, ограбление исключается?

— С одной стороны — да, но с другой… — Сальков покачал головой.

— Договаривайте, Георгий Иванович.

— В спальне хозяев на столе хранился кошель с деньгами и шкатулка с золотыми кольцами, серьгами, возле кроватки мальчика лежали банкноты, у горничной в комнате были ценные вещи, так что мне кажется, дело не в краже, а в чем-то другом.

— Так, — Кирпичников повернул голову к доктору, потом к эксперту. — Лану Шаас в ночь убийства был одет в ту же одежду, что и сейчас?

— Понял, — произнес Сальков, — проверю каждый шов.

— Вы все-таки подозреваете Шааса? — спросил Юрий Иванович и облизнул пересохшие губы.

— Я скажу так, — теперь Аркадий Аркадьевич смотрел на эстонского коллегу, — я держу его в подозрении, но что-то подсказывает мне, слабоват он сердцем, не хватило бы ему духа лишить жизни такое количество народу, тем более детей, в том числе, возможно, и своего.

— Но все указывает на него: уехал рано, в девять часов, прибыл к любовнице в двенадцать. Где обитал два часа? Неизвестно. Ему хватило бы времени для совершения преступления…

— Вы забываете, Юрий Иванович, — подлил масла в огонь Кирпичников, иронически улыбнувшись, — это сам Шаас говорит, что прибыл в двенадцать, а на самом деле неизвестно — может быть, гораздо позже.

— Вот именно, — не понял иронии начальника уголовного розыска Кеёрна.

— Что-то мы с вами, господа, остановились на одном Шаасе и других подозреваемых не видим, словно вознамерились сделать бедного ловеласа козлом отпущения. Какие есть идеи?

— Уважаемый Юрий Иванович говорил о том, что в деревнях в округе есть люди пуританских, так сказать, взглядов, и им как кость в горле Айно Соостер, нарушивший все заповеди, вступив в преступную связь с дочерью, — подал голос Иванцов, самый молодой из петроградских уголовных агентов.

— Есть такое мнение, — кивнул Юрий Иванович. — Но, господа, за окном двадцатый век и пережитки ушли с мировой войной…

— Не скажите, — набрался смелости Евгений и перебил эстонца, — мысли в головах никто не отменял, и простым рубильником эти мысли отключить нельзя: как их впитал в детстве, так они и сопровождают всю жизнь.

— Здесь Женя прав, война сделала людей жестче, более равнодушными к чужой беде, но вот здесь, — Кирпичников постучал себя по голове, — основы остались прежними. Вы же, Юрий Иванович, рассматривали такой вариант?

— Да, но отмели сразу по причине, сказанной мной выше.

— Следовательно, нам отметать не стоит. Сергей Павлович, ты, вижу, сработался с господином… — Кирпичников вопросительно посмотрел на переводчика.

— Можно просто, Тыну.

— Сработался с «просто Тыну», — улыбнулся своей шутке Аркадий Аркадьевич. — вот и придется тебе вновь отправиться в Кохалу, поговорить с представителем местной власти и выяснить, кто более религиозен в этих краях, кто больше всех люто ненавидел за поведение старого Соостера. Юрий Иванович, мы с вами проедемся в И маслу, постараемся выяснить там, заодно попробуем разговорить женщину на предмет, в котором все-таки часу прибыл к ней Лану. За вами, Георгий Иванович и Дмитрий Львович, одежда Шааса и возможные на ней следы крови или ее отсутствие. Женя, так как ты остался без переводчика, то поедешь с Сергеем Павловичем. Пока расклад такой. Может быть, есть другие предположения по убийству?

— Почему мы не говорим о Каарле Грубере? — спросил Иванцов.

— Потому что после войны прошло четыре года, и если Грубер находился, допустим, в плену или тюрьме, то наверняка прислал бы весточку домой. Но никто о нем, как я понимаю, не вспомнил, а значит, я делаю вывод, что Каарла Грубера нет в живых, — растолковывал младшему по возрасту агенту начальник.

— Я понимаю, — настаивал Евгений. — Позволите мне послать в Военное министерство запрос?

Кирпичников пожал плечами.

— Пока там соизволят нам ответить, мы с божьей помощью раскроем убийства.

— Но все-таки?

— Посылай, — отмахнулся Аркадий Аркадьевич от Иванцова. — За работу, господа, с утра за работу..

Евгений подошел к Юрию Ивановичу.

— Когда вы сможете отослать запрос в Министерство?

— Когда вы его составите?

— Сейчас же сяду за составление.

— Значит, отправлю завтра вечером, когда мы с Аркадием Аркадьевичем вернемся из Имаслу.

— Нельзя ли утром?

— Утром?

— Да, хотелось бы отмести данное предположение.

— Постараюсь.

Утро встретило проснувшихся агентов уголовного розыска солнцем и безоблачным, сияющим голубизной небом. Ветер едва заметно пробегал по земле, готовящейся избавиться от остатков снежного покрова на полях. В лесах продолжали медленно таять нанесенные за зиму сугробы.

Юрий Иванович с восходом солнца отправил шофера в уездный город телеграфировать в столичный архив Военного министерства. Евгений приписал, чтобы доставили лично в руки некоему Первушину.

Громов и Тыну после обеда направились с обыском в дом Лану Шааса, хотя следовало сделать это раньше, подозреваемый мог что-то спрятать или уничтожить. К ним присоединился эксперт, оставивший исследование одежды местного ловеласа до обеда. Показалось, что обыск более перспективен.

Анита восприняла приезд следственной бригады без каких-либо чувств — видимо, орошала подушку горькими слезами до утра. Безучастно села посреди комнаты на табурет, положила руки на колени и так бездвижно просидела все время, пока агенты уголовного розыска проводили обыск. На уточняющие вопросы незваных гостей отвечала односложно, либо «да», либо «нет». Соседи, призванные в качестве понятых, переглядывались, что-то тихо шептали друг другу и осуждающе смотрели на молодую женщину, словно это она была повинна в убийстве Соостеров.

Ничего заслуживающего внимания и проливающего свет на дело убийства не нашлось, зато выяснили, что в течение последних лет некий Тоомас Руммо высказывал недовольство старым Айно, что последний посланец сатаны, нарушитель всех мыслимых и немыслимых божьих заветов, к тому же безбожник, который приходит в церковь, чтобы посмеяться над истинно верующими.

— Не место этому проклятому Соостеру, — Руммо перекрестился, — на земле. Вот Господь и покарал его за грехи, не вынес того, что он своими речами оскорбляет воздух.

Тоомас, полноватый мужчина, страдающий одышкой, говорил медленно, да и движения его были расслабленными, словно сделает несколько шагов и рухнет от бессилия. При обращении к Всевышнему закатывал глаза и постоянно твердил о каре Господней и геенне огненной.

— Значит, ваше отношение к Соостерам было, мягко говоря, недобрососедского свойства.

— Что значит «недобрососедского»? — Ноздри крестьянина раздулись, сам он побагровел, сощурил глаза и, фыркнув, произнес: — Сатанинское он был создание, а Господь знает цену своим детям и потому покарал все их семя, чтобы не распространяли по земле ересь и богомерзкое поведение.

— Позвольте полюбопытствовать, какое это поведение? — спросил Громов.

— Иметь детей от собственной дочери, не это ли смертный грех? — У старика задергалась голова.

— И вы все так думаете?

— Все, — выпалил крестьянин, — кто верует в единого Господа нашего.

— Благодарю, — Сергей Павлович повернулся и пошел прочь.

Его догнал Тыну и молча пошел рядом, видимо, хотел что-то спросить, но не решался.

— Не совсем старик в разуме, — наконец собрался с силами и выпалил переводчик.

— Отчего же? — Громов не удивился вопросу. — Каждый из нас имеет собственный взгляд на вполне обыденные вещи…

— Но ведь здесь не обыденная вещь, — перебил Тыну, — здесь что-то иное, не поддающееся разумному объяснению.

— Повторюсь, отчего же? Старик всю жизнь старался жить по канону веры, наверное, семью в том же ключе воспитывал, а здесь рядом живет человек, который нарушил все, что можно. Вот и прет злость из нашего собеседника. Он не понимает, почему Господь не наказывал отступника столько времени, а сейчас думает, что Всевышний через чьи-то руки достал представителя сатаны.

— Вы думаете, что… — Тыну не договорил.

— Да что ты, такие люди способны только на мелкие пакости, они совершают поступки с оглядкой на Бога. А вдруг Ему там, на небесах, не понравится?

— Тогда они, — указал рукой за спину, — ни при чем?

— Возможно, но я более склоняюсь, что кишка у них тонка на убийство.

— Какая кишка? — удивился эстонец.

— У нас такое есть выражение, сродни «не по зубам», «не по плечу», в общем, такие люди не в состоянии пролить кровь.

— Но вы же видели его сына? Повыше нас с вами, плечи покатые, грудь колесом, — высказывал познания в русском языке Тыну. — А глаза? Такие безжизненные, вы же видели?

— Это, Тыну, напускное, — положил руку на плечо младшего товарища Громов. — Сковырни с него патину, так под ней трусость и боязнь наказания. Встречал я таких, и не единожды. На словах они на многое горазды, а как до дела доходит, так в кусты. Мол, моя хата с краю, ничего не знаю. Поверь, эта линия расследования нас никуда не приведет, только драгоценное время упустим. Хотя, — Сергей Павлович махнул рукой, как дирижер перед оркестром, — можешь заняться этой стороной.

— Я… да я… — Тыну зарделся, как молодая девушка при непристойном комплименте, — я же еще только, как говорится у вас, юнкер…

— Курсант.

— Что?

— Сейчас говорят не юнкер, а курсант.

— Хорошо, я только курсант, не завершивший обучения и не имеющий никакого практического опыта, только одна теория, да и та… — Тыну хмыкнул и умолк.

— Что теория познается практикой, здесь с тобой я соглашусь, а вот насчет опыта мы имеем разные взгляды. Ты что думаешь, мы с Кирпичниковым стали с первого дела профессионалами? Сперва мы шишек набили, взысканий кучу получили. Помнишь, как Суворов говорил?

— Не помню.

— Тяжело, мой друг, в ученье, легко в бою.

— Почему в бою?

— Ладно, Тыну, ты знаешь русский язык хорошо, но вот теперь учи обороты, пословицы, выражения. Поверь, пригодится.

Якоб Кукк снова уехал в Тапу, так что Аркадию Аркадьевичу не пришлось выдумывать новую причину посещения Илзе. Юрий Иванович ходил тенью и неожиданно произнес:

— Аркадий Аркадьевич, убийца-то пойман, что надо еще?

— Пойман Федот, да не тот.

— Какой Федот? — изумился эстонец.

— Да никакой, — отмахнулся Кирпичников. — Присказка у нас есть такая, лучше запоминай. А убийца нами не обнаружен, мы даже на след его не вышли. Толчемся вокруг вашего деревенского ловеласа и носимся с ним, как ведьма со ступой.

— Но ведь все указывает на него? — удивление читалось в глазах помощника начальника полиции.

— Трагическое стечение обстоятельств, сдобренное некоторой толикой улик, я думаю, сфабрикованных для нас.

— Ну, это вы… загнули, — Юрий Иванович ввернул слово из студенческой юности.

— Отнюдь. Этот кто-то должен был знать, что Шаас наведается ночью к Илзе.

— М-м-м, если так, то Анита, жена Шааса, могла знать, — загнул палец эстонец, — и… — Но дальше дело не пошло, и Юрий Иванович умолк.

— Договаривайте, знать мог и господин Кукк…

— Кукк? О нет! Он бы убил или на крайний случай искалечил бы ловеласа, — послышался смешок.

— Почему вы так думаете?

— Ревнив, вспыльчив, — помощник начальника полиции скривил губы.

— Я сказал, что не исключаю такого варианта. Ведь мог знать Кукк о визите Шааса к его жене?

— Мог, — с неохотой согласился Юрий Иванович.

— Человек непредсказуем, и как поступит в определенных условиях — только Богу известно. Вот вы возьмите и проверьте, действительно ли был господин Якоб Кукк у родственников.

— Обязательно проверю.

— Кстати, Громов сейчас проверяет версию о причастности к убийству верующих пуританских взглядов, они тоже могли следить за Шаасом и Соостерами, чтобы выполнить давно задуманную месть.

— Э, — эстонец погрозил Аркадию Аркадьевичу пальцем, — не сходится.

— Что?

— Соостеров лишили жизни перед отходом ко сну, так?

— Так, — согласился Кирпичников.

— Убийцы, сделав гнусное дело, сразу бы ретировались, так?

— Так.

— Тогда кто же жил почти четыре дня в доме Соостеров, возле трупов?

— Я ждал, — Аркадий Аркадьевич усмехнулся, — когда же вы вспомните и разобьете мои аргументы в пух и прах.

Юрий Иванович скромно потупился, а Кирпичников продолжил:

— Здесь еще один момент. Может быть, вышеупомянутые приходили на мызу, чтобы создавать вид…

— Я понял вашу мысль, но в таком случае они рисковали быть замеченными соседями. Тогда уж точно бы им не отвертеться.

Постучали в дверь, за которой послышалось шуршание одежды и спустя некоторое время раздался женский голос:

— Кто там?

Юрий Иванович ответил после того, как перевел Кирпичникову.

— Мужа нет дома, — снова тот же голос, но уже с определенной долей злости.

— Мы не к нему, а к вам.

— Якоб мне велел ни с кем не разговаривать. Он вернется вечером, тогда и приходите.

— Но нам надо поговорить с вами наедине, это касается только вас и некоего господина Шааса.

За дверью послышалось сопение, потом здравый смысл взял верх. Не стоило посвящать мужа во все подробности и без того несчастной жизни.

— Не можем мы поговорить через дверь?

— Нет, — резко ответил Юрий Иванович.

Когда дверь отворилась, Илзе стояла на пороге и прикрывала лицо платком, но было видно, что один глаз покрыт краснотой, второй заплыл, и только сейчас гости поняли, почему голос казался незнакомым. Видимо, Кукк постарался, и теперь губы Илзе более походили на губы африканских женщин. Хозяйка стыдливо прятала взгляд.

— Это… — начал Юрий Иванович, но его одернул Кирпичников:

— Не стоит.

— Что мы стоим у порога, — произнесла хозяйка, — проходите. И после того, как они вошли, выглянула за дверь и закрыла на щеколду.

— Что вы хотели узнать? — голос звучал безжизненно и отчужденно.

— Не нашли визит стал причиной вашей… размолвки с Якобом?

— О нет! — глухо сказала женщина. — Оказывается, мой муж догадывался о том, что мы… делаем в его отсутствие, но только недавно подозрение стало уверенностью.

— Илзе, если так, то все-таки поведайте нам: в котором часу в ночь с тридцать первого на первое к вам приходил Шаас?

— Точно сказать не могу, — женщина не отнимала платка от лица.

— Даже приблизительно? Ведь у вас часы с боем?

— Да, вы правы, как раз пробил один удар.

— Значит, в час? — спросил Юрий Иванович.

— Наверное, — пожала плечами Илзе.

Кирпичников задумался, потом обратился к хозяйке, словно она могла его понять:

— Скажите, часы бьют каждый час или полчаса тоже.

Хозяйка посмотрела на часы.

— Каждый час и полчаса.

В полчаса один удар и каждый час положенное количество?

— Да.

— Благодарю. Илзе, простите за столь бестактный вопрос, от кого Якоб узнал о Шаасе?

— Он проследил за ним.

— Почему же тогда он не вышвырнул Лану в ту трагическую ночь?

— Но он же был в Тапе.

— Понятно. Простите нас ради бога за вторжение. Мы более вас не побеспокоим. Где, вы говорите, находится ваш муж?

— В Тапе, у брата. — И она назвала адрес.

Кирпичников надел шляпу, на пороге достал портсигар, предложил папиросу Юрию Ивановичу и только после этого блаженно задымил.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил эстонец.

— Начинает немного проясняться с Шаасом.

— Не поясните? — на лице у помощника местной полиции читалось недоумение. — Не то ничего не понимаю.

— Если Кукк знает о жене и Лану, то нам стоит с ним тоже побеседовать. Но перед этим узнайте, любезный Юрий Иванович, действительно ли Якоб Кукк ночевал в Тапе у брата. Если да, то когда приехал. Ну. в общем, что мне вас учить.

— Вы думаете, что…

— Нет, — Кирпичников махнул рукой, — вы предполагаете, что Кукк — убийца? Нет, не он. Якоб может жену поколотить, но на большее не способен.

— Но…

— Он даже Шааса не тронул, хота знал, что тот развлекается с его женой. Из своего дома его не выбросил. Нет, это определенно не он.

На одежде Лану Шааса можно было найти многое, но не следы капель крови. Эксперт отложил в сторону куртку.

— Может быть, на другой одежде что-нибудь найдется? — спросил доктор.

— Нет, — покачал головой эксперт, — люди беспечны и считают, что никогда не оставляют следов. Хотя сильно заблуждаются, при таком преступлении капельки бы остались, а здесь ни малейшего следа.

— Пока суд да дело, прокатимся в ваш родной город? — предложил Кирпичников. — На месте узнаем, в котором часу приехал Кукк к брату, с какой целью и что делает сейчас.

Юрий Иванович пожал плечами.

— Почему бы и нет? Но я родился не в Тапе, а в Таллинне.

— Но сейчас-то живете в Тапе?

— Это правда.

До города не проронили ни слова, каждый думал о своем. Кирпичников, чтобы отвлечься от расследования, взирал на проносящиеся за окном деревья, поля. Хотел ни о чем не думать, но мысли лезли и не давали покоя. Вот сейчас придется отказаться от единственного пока подозреваемого Шааса, Аркадий Аркадьевич уверился в его невиновности. У Лану нет ни мотива, ни бойцовских качеств, могших подвигнуть его на убийство. Обычный ловелас, который при опасности бежит от нее, а не решает проблемы путем кровавых происшествий.

Юрий же Иванович уверился в том, что Шаас замешан в убийстве, но по какой причине, придумать не мог. Да и целых четыре дня кто-то жил на мызе, топил печь, готовил себе еду, не обращая внимания на убиенных. Может быть, кого-то нанял? Но почему четыре дня? Что-то искали ценное? А как нашли, так покинули мызу? Одни вопросы, а где ж искать ответы? Где? Если все норовят сказать неправду.

По дороге трясло, приходилось отвлекаться от мыслей, хотя шофер старался ехать медленно и не растрясти петроградского гостя.

Уже при въезде Кирпичников неожиданно спросил:

— Юрий Иванович, скажите, кто все-таки прячется по лесам?

— Вы о шайке лесных разбойников?

— О них самых. Сколько их?

— Не могу точно сказать, — замялся помощник начальника полиции.

— Хорошо. Тогда хотя бы известно, в каком уезде они обосновались?

— В нашем, но появляются и в Иду-Вирумаа, и в Йывегамаа, и в Харьювамаа, и в Ярвамаа.

— То есть во всех окружающих?

— Именно так.

— Но известно, где их основной центр?

— Я же говорю, что они нас не беспокоили, поэтому не было нужды заниматься ими.

— Хотелось бы с ними встретиться. Если не со всеми, то хотя бы со старшим, — Кирпичников пытливо посмотрел в глаза Юрия Ивановича.

— Не знаю, — эстонец отвел взгляд в сторону, — я постараюсь.

— Постарайтесь, не сочтите за труд.

5

Дом брата Якоба Кукка нашли сразу. Большой, в два этажа и в пять окон, зажатый с двух сторон домами поменьше, он выделялся железной крышей и вычурным навесом над входом. Весь первый этаж занимал магазин.

Петер был постаревшей копией Якоба, такой же кряжистый фигурой, с таким же коротким седым бобриком, только потускневший взгляд и большое количество морщин выдавали человека постарше возрастом.

— Якоба? — спросил Петер, покачал головой, словно что-то вспоминал, потом вздел взгляд на потолок, толи искал там ответ, то ли размышлял, что следует отвечать. — Так я его в последний месяц и не видел. Думал, что дороги развезло и ему до меня не добраться.

— Значит, с тридцать первого на первое он не приезжал?

— Я же говорю, что с месяц его не видел.

— И сегодня не видел? — допытывался Кирпичников.

— Скажи, — Петер повернул голову к Юрию Ивановичу, — этому тиблу, что Якоба я не видел почти месяц.

— Вы с ним не ссорились в последнее время?

— Нет.

— Где он мог останавливаться в городе?

— Не знаю, обычно у меня, а теперь… не знаю.

— Благодарю, — сказал Кирпичников и вышел из магазина. Остановился на улице и, взглянув на небо, закрыл глаза.

— Вы что-нибудь понимаете? — раздался рядом голос Юрия Ивановича.

Кирпичников не ответил.

— Шаас где-то был почти два часа…

— Три, — вставил Аркадий Аркадьевич и на удивленный взгляд эстонца пояснил: — Часы били один раз, а это значит, что наш ловелас мог прийти к Илзе и в половине первого, и в час, и в половине второго. Так что накидывайте к двум часам отсутствия и третий.

— Вот-вот, а вы говорите, что он невиновен.

— Утверждаю и буду утверждать, но ведь и господин Кукк не был ни дома, ни у брата?

— Вы…

— Нет, — перебил Кирпичников, — я не буду удивлен, если мы выясним, что перед походом в дом многоуважаемого Кукка наш господин Шаас зашел и в гости к Соостерам, а конкретно — к Вену, — помахал рукой, чтобы помощник начальника полиции его не перебивал, — и встреча их состоялась на сеновале, а уж потом он направился к зазнобе.

— Вы хотите сказать, к Илзе?

— Совершенно верно.

— Но тогда либо он убийца, либо должен был видеть того, кто совершил злоумышление? — последнее слово Юрий Иванович выговорил по слогам.

— Не обязательно.

— Как так?

— Убийца начал действовать после ухода Шааса.

— Все равно не сходится по времени.

— Юрий Иванович, это мы с вами установим, не беспокойтесь. Меня больше занимает, где находился Кукк в ночь убийства и где он сейчас. Хотя правильнее сказать, у кого.

— Вы подозреваете, что и у Кукка есть женщина?

— Не исключаю такой возможности.

— Тогда… ничего не понимаю, — развел руками Юрий Иванович.

— А вы подумайте, пока мы будем возвращаться.

Хотя Тапа и был небольшим городком, но найти в нем человека, приехавшего неизвестно кого навестить, довольно трудно. Если не сказать, что задача невыполнима. Брат искомого — и тот ничего не знал, только пожал плечами, когда у него поинтересовались.

— Откуда мне знать, кто здесь у него есть. Обычно останавливался у меня, а сейчас… кто его знает…

Юрий Иванович спросил, не против ли Кирпичников, если они заедут в полицию и скажут, что надо кое о чем распорядиться.

Аркадий Аркадьевич не возражал.

Кеёрна пробыл в здании несколько минут.

Не стали испытывать судьбу и терять время, сразу же направились в Имаслу, чтобы там подождать Якоба Кукка, а заодно опять поговорить с крестьянами — не встречали ли в последние недели недалеко от деревни чужаков.

— Меня все занимает вопрос, — нарушил молчание Юрий Иванович, — почему топили печь три или четыре дня? Почему?

— Могу сделать предположение, — отозвался сквозь шум мотора Кирпичников.

— Каково оно? — с интересом в голосе спросил эстонец.

— Этот кто-то что-то в доме искал.

— Но тогда получается, что этот кто-то был знаком с нашим убитым? А это по крайней мере глупое предположение, — покачал головой помощник начальника полиции.

— Почему? — Аркадий Аркадьевич даже не испытал удивления.

— Айно Соостер был по натуре нелюдимым человеком и знакомых иметь не мог. Он всех сторонился из-за пагубной страсти к дочери.

— Не совсем так, — пояснил Кирпичников. — Айно был замкнутым всю жизнь или только недавно стал таким?

— Соседи говорят, что со времени мировой войны.

— Вот, — Аркадий Аркадьевич поднял указательный палец, — может быть, весточка из довоенных времен?

— Нет, тогда мы с вами не то что убийцу, никого найти не сможем.

— Утро вечера мудренее, Юрий Иванович. А еще у нас говорят — не кажи гоп, пока не перепрыгнешь.

— Не понял.

— И не надо, — Кирпичников повернул голову и посмотрел в окно автомобиля, — истина всегда найдет щелочку, чтобы показаться на публике, так что, думаю, узнаем вашего убийцу и отдадим, как говорится, в руки правосудия.

Вначале заехали на мызу к Соостерам, где эксперт Сальковдоложил, что на одежде Лану Шааса, которую он носил и которую изъяли из его дома, следов крови не обнаружено. Кирпичников не был раздосадован, ибо ожидал такого исхода. Юрий Иванович разочаровался. Он уже надеялся, что убийца у них в руках.

— Георгий Иванович, вы говорили о найденных тайниках.

— Да, — кивнул в знак согласия эксперт, — были найдены, но отпечатки там только старого Соостера.

— Значит, человек, который знал, что в доме тайники, мог их найти?

— Но мы же обнаружили, — удивился вопросу Сальков.

— Э нет, — заулыбался Аркадий Аркадьевич… — вы на этих делах собаку съели. Не равняйте себя и обычного человека, который не знает, где и что искать.

— Обычный человек, говорите? — на миг задумался эксперт. — Мне кажется, что не нашел бы. Вы предполагаете, что незнакомец все дни, что находился в доме, искал эти тайники?

— Не думаю, а уверен.

— Значит, убийца был знаком с Айно Соостером?

— Почему? Нс обязательно. О тайниках могла проболтаться, допустим, Вену своему или своим любовникам, или Цецелия-младшая ходила в школу и могла увидеть, как дед прячет что-то в тайнике. Да мало ли можно построить предположений…

— Допустим, Каарл Грубер, — вставил свое слово Евгений Иванцов.

— Не дает тебе. Женя, покоя исчезнувший в горниле войны Грубер, — покачал головой Громов.

— Георгий Иванович ведь говорил, что в старых тайниках кто-то копался, а новые не нашел? Грубер как раз в то время был призван в армию, а вот о новых тайниках он знать не мог. Ведь верно?

— Верно-то верно, но штука в том, что Грубер был убит…

— А кто его видел мертвым? Сколько было случаев, когда якобы погибшие возвращались целыми и невредимыми? Не один и не два…

— Но через четыре года после окончания войны? — пожал плечами все тот же Громов.

— Здесь мне вам возразить нечем, — скривил губы Иванцов.

Чтобы не терять времени, Кирпичников распорядился привести Лану Шааса. Надо было окончательно разобраться со временем: где действительно, по часам, находился деревенский ловелас в ночь с тридцать первого марта на первое апреля?

Одежду Шаасу вернули, но она стала висеть на нем, как на пугале в поле. Словно он стал меньше не только ростом, но и статью.

— Садись, — указал рукой Кирпичников на скамью по другую сторону стола, за которым сидели начальник уголовного розыска и его эстонский коллега Юрий Иванович.

Шаас опустился на краешек, намереваясь сразу же при окрике вскочить.

— Юрий Иванович, не будете так любезны распорядиться, чтобы горячего чаю подали нам.

Кеёрна молча поднялся и вышел.

Через некоторое время на столе появились стаканы с блюдцами, тарелка с кусками колотого сахара и какие-то эстонские пирожки из темной муки.

Аркадий Аркадьевич разлил по стаканам чай, поинтересовавшись у Шааса, тому покрепче или нет.

Лану безучастно сказал:

— Какой нальете.

— Вы беседуйте, — снова поднялся Юрий Иванович, — я же вас покину.

Кирпичников вскинул брови.

— Вы же просили о встрече с некоторыми интересующими вас людьми, вот я и выполняю вашу просьбу.

Начальник уголовного розыска кивнул, что понял.

— Вы пейте, Лану, пока чай горячий.

— Спасибо.

— Что-нибудь вспомнили об интересующей нас ночи?

— Я помню все. — Шаас смотрел на свои лежащие на столе руки, между которыми стоял стакан.

— Тогда не будем уподобляться детям. Вы сами расскажете?

— Что вас интересует?

— Я же сказал: вечер и ночь убийства.

Лану посмотрел на исходящий из стакана пар, потом поднял взгляд на собеседника, снова опустил и медленно начал говорить:

— Из дому я вышел около девяти, точнее не припомню. Сейчас темнеет быстро, но я удивился, что месяц так светит, словно день на дворе. Тогда расстроился, понимаете, светло. (Кирпичников не уточнял, а просто слушал.) Видно, как днем. Меня могли увидеть соседи, а у них язык, как у вас говорят, без костей. Вот я расстроился, но прежде чем ехать к Илзе, мне надо было посетить другого человека. — Лану закусил губу, потом продолжил: — В общем я поехал к…

— Вену? — то ли подсказал, то ли спросил Кирпичников.

Шаас посмотрел на Аркадия Аркадьевича.

— Как вы узнали? — он облизнул высохшие губы.

— Сопоставил факты.

— Да, я заехал к Соостерам. Вену ждала меня в сарае, мы провели с ней, наверное, с полчаса, а может, час, и я ее покинул.

— Случаем, вы ничего подозрительного не заметили?

Лану отрицательно покачал головой.

— Ничего. Уверяю вас, внимательность свою я не ослабевал ни на минуту. Боялся, что старый прохвост нас заметит, и тогда Вену не избежать побоев.

— Она рассказывала вам о домогательствах Айно?

Задержанный тяжело задышал.

— Все, что говорили окружающие, оказалось истинной правдой.

— Вам Вену поведала?

— Да, эта старая скотина брала ее силой, мне и Яниса пришлось признать своим сыном, чтобы хоть как-то отвести от них подозрения. Соостер был мерзавцем, и слава Богу, что нашелся человек, покаравший его.

Кирпичников склонил голову к правому плечу, прищурил глаза, но довольно внимательно наблюдал за лицом собеседника. Видел, как в нем менялось выражение. Так сыграть мог только гениальный артист.

— Мы были на сеновале, пока Айно не стал искать дочь. Я видел, как они ушли в дом, немного подождал и только потом поехал к Илзе.

— Все равно по времени не получается.

— Не знаю, — скривил губы Лану, — если в девять я уехал из дому, пусть пока добрался, пока прождал Вену. Ну, не знаю, прошло, наверное, с полчаса, потом с час мы провели с ней, это половина одиннадцатого или одиннадцать. Направился к Илзе.

— Вы прибыли к ней от половины первого до половины второго, так она сказала.

— Если сказала, то так и есть.

— Тогда, где вы были этот злополучный час? Именно в это самое время и были убиты Соостеры.

— Я подъехал к дому Кукка, подождал, убедился, что он в самом деле уехал, и только потом постучал в окно.

— Следовательно, вы не видели, как Якоб Кукк покинул свой дом?

— В прошлый раз я сказал неправду. Якоба я не видел.

— На лошади ехал, наверное, через лес?

— Да.

— Никого не встретил и ничего не видел?

— Клянусь жизнью своей, не видел.

— Вспоминай, где провел час?

— Не знаю, — с обидой в голосе произнес Лану, — вначале заехал на мызу Соостеров, от них к дому Кукка, и все. Я не знаю. Хоть убейте! — И сказал по слогам: — Ей-богу, не знаю.

— Но все указывает на тебя — и время, и место, и даже твои слова.

— Ну не убийца я, не убийца. Не мог я убить Вену. Это единственная женщина, которую я любил, единственная. И это была не похоть, — в глазах Лану выступили слезы, — как с другими. Те только женщины, которых хотелось приручить, а вот с Вену было не так. Да, я знал об этом старом черте Айно, но сделать ничего не мог. Я слишком слаб. — И Шаас заплакал.

Кирпичников молчал. Он давал возможность собеседнику успокоиться, не впасть в обычное истерическое состояние, присущее людям слабой воли.

— Не знаю, Аркадий Аркадьевич, где я провел злополучный час. Поверьте, не знаю.

— Хорошо, оставим время в покое. Вы, Лану, не знаете, кого Якоб Кукк навещал в Тапе?

— Отчего же? — Шаас даже позволил себе улыбнуться. — Бывал он у брата Петера, но довольно редко, в большинстве случаев навещал сестер, простите, что не могу вспомнить их фамилию.

— Улицу-то вы знаете?

— А как же? Улица Пикк, собственный дом недалеко от Второй начальной школы, если не ошибаюсь, под номером двадцать один, — он сощурил глаза, словно вспоминал, — да, точно, двадцать первый.

— Вы следили за Кукком?

— Было дело, — Лану смутился. — Жена у Якоба оказалась крепким орешком, вот и пришлось проявлять чудеса изворотливости, чтобы добиться ее расположения.

— Понятно, — серьезное выражение не сходило с лица Кирпичникова. — Как часто Кукк бывает у сестер?

— Раз-два в неделю, может быть реже, но я следил за ним только дней десять.

— Вы, Шаас, пока есть время, вспоминайте, где провели целый час в ночь убийства.

Когда Лану увели, явился Юрий Иванович с заговорщицким выражением лица. Уселся напротив Аркадия Аркадьевича, налил в стакан остывшего чая, пригубил и только потом произнес:

— Они сами искали с вами встречу.

— Кто? — Кирпичников не отошел еще мыслями от разговора с Шаасом.

— Ну, о ком вы просили, — удивился эстонец.

— Господи, — опешил начальник петроградского уголовного розыска, — у меня вылетело из головы. Простите, ради бога. Как я понимаю, смогу встретиться с одним из лесной братии?

— Да, если вы соизволите, то можно устроить встречу сегодня.

— Каким образом? — в голосе Аркадия Аркадьевича слышались нотки удивления.

— Долго рассказывать, — сказал Юрий Иванович, но, увидев укоризненный взгляд собеседника, хотел было рассказать, но Кирпичников его опередил:

— Ваши тайны пусть ими и остаются. Где намечается встреча?

— Главный придет сюда к нам.

— Не боится, что его арестуем?

— Нет, — обеспокоился эстонец и добавил с обидой: — Я дал через моего человека честное слово, что никто не посягнет на его свободу.

— Вот это правильно, преступники должны нам доверять, поэтому и у нас появляются обязанности — не лгать преступникам. Иной раз это спасает жизни.

Аркадий Аркадьевич не ожидал и даже не заметил, когда в доме появился незнакомец. Кирпичников предполагал увидеть крестьянского вида господина в поношенных сапогах и не очень чистой одежде. Но был крайне удивлен, когда перед ним появился стройный высокий, довольно молодой человек в элегантном темно-синем костюме, белоснежной рубашке и профессионально завязанном галстуке. В правой руке незнакомец держал трость, при входе в дом левой снял шляпу.

— Здравствуйте, господа, — произнес он голосом, в котором слышался едва уловимый акцент. Обвел присутствующих взглядом, с лица не сходила улыбка, которая сбрасывала несколько лет. Тонкие щеголеватые усики оккупировали верхнюю губу. — Мне назначена аудиенция с господином Кирпичниковым.

Аркадий Аркадьевич выступил вперед.

— Это я.

Незнакомец смерил взглядом начальника петроградского розыска.

— Если вы будете не против, то мне хотелось бы с вами побеседовать, как говорится, тет-а-тет. Сегодня прекрасная погода.

— Погода хорошая, но вот у вас туфли не для местных дорог. Молодой человек посмотрел на свою обувь.

— Обувь для того и нужна, чтобы периодически ее менять.

— Хорошо.

Громов сделал движение, чтобы пойти с начальником, но тот указал жестом оставаться всем на местах, что, мол, все хорошо.

Погода действительно походила на летнюю, хотя иногда порывы холодного ветра налетали и напоминали о том, что на улице только вступил в свои права апрель.

Спустились с крыльца на молодую зеленеющую траву.

— Аркадий Аркадьевич, вы искали встречи со мной, по вашему зову я явился.

— Вы тот, о ком мне говорили ранее, — начальник уголовного розыска не стал называть столь щеголеватого молодого человека местным разбойником.

— Вы с недоверием смотрите на меня, не понимая, как может такой человек жить, как простой бродяга, в заброшенных местах уезда? Так?

— Почти угадали.

— Я вас разочарую, несколько лет тому назад мы выглядели так, как описывали вам… окружающие, но теперь… Вы сами видите.

— Но ведь вы живете в лесу?

— Да, — улыбнулся молодой человек, — но у нас большой дом, и поверьте, с удобствами, которые дает нам двадцатый век. Теперь мы не беспокоим соседей по уезду и по нашей маленькой республике. Для этого нам хватает зарубежных стран и нашего отечества.

— Я понял, — покачал головой Кирпичников. Господа из лесных угодий гастролировали по необъятной территории государства Российского и перестали привлекать внимание к себе в Эстонии.

— Вы хотели что-то у нас узнать?

— Да, про убийство Соостеров спрашивать не буду, мне понятны ваши действия, вам не до… мелочей.

— Вы правильно поняли, — незнакомец продолжал улыбаться. — Тогда чем мы можем вам помочь? Мне жаль, что такие дикие происшествия происходят в моей маленькой родной Эстонии, но ничего не попишешь, иногда звериная натура прорывается из глубин человеческой души.

— Я хотел у вас поинтересоваться о некоторых вещах, но вижу, что вы заняты другими делами…

— Вы спросите, — мягко перебил Кирпичникова молодой человек.

— Я хотел спросить у вас, не попадались ли вам в последние дни месяца посторонние в этих краях люди?

— Хотел было ответить, что не попадались, но не буду. — Молодой человек выдержал театральную паузу. — Перед Рождеством вышел к нашему дому один человек, приютили мы его, приодели, оставили у себя. Не выгонять же его в мороз на улицу? Конечно, у некоторых из нас возникли, прямо скажу, нехорошие мысли, ведь мужчина не только видел наши лица, не только наверняка запомнил наши имена, но и узнал, где мы проживаем и сколько нас. Но здравый смысл взял верх, ведь, в самом деле, мы не звери какие, чтобы себе подобных пускать под нож. Дали кров, приодели, выслушали историю жизни, хотя сомневаюсь, что он рассказал нам правду. И вот в один прекрасный мартовский день он бесследно нас покинул. Мы не знаем, где он.

— У этого человека было имя?

— Как у всех нас, — молодой человек явно подразнивал Кирпичникова, но виду не подавал. — И нам кажется, что это тот, кто вам нужен.

— Категорично заявить не могу, но сведения, переданные вами мне, не останутся без внимания. Так какое имя?

— Аркадий Аркадьевич, дайте мне слово, что, обнаружив мужчину, вы не попытаетесь узнать, сколько нас и где находится наш дом.

— За себя и своих людей я могу дать слово, но вот за местные власти, простите, не могу. Они мне не подчинены.

— Вашего слова мне будет достаточно.

— Считайте, что вы его получили, но есть маленькое «но»…

Молодой человек вскинул брови и скривил губы, ничего не спросив. Аркадий Аркадьевич же продолжил:

— Как я понимаю, поле вашей деятельности велико. Так вот, если наши пути-дорожки пересекутся где-нибудь в России, и в частности в Петрограде, то не обессудьте, свое слово я отброшу, как обузу.

— Аркадий Аркадьевич, наша договоренность будет касаться только Эстонии. Кстати, в ней мы не ведем никаких противоправных деяний.

— Я это уже понял.

— Вот и чудненько.

— Так как звали исчезнувшего незнакомца?

— Каарл Грубер.

Громов смотрел на беседующих из окна. Собеседники мирно разговаривали, даже иногда улыбались, то ли острому словцу, то ли обоюдным шуткам. Сергей Павлович внимательно разглядывал незнакомца, чтобы на будущее запечатлеть в памяти его черты. Вдруг когда-нибудь придется встретиться — если не в Эстонии, так на просторах России или, быть может, даже в столице.

— Каарл Грубер? — с сомнением в голосе проговорил Кирпичников, и лоб его пересекла глубокая морщина, имеющая соседство с множеством более мелких.

— Именно так он нам представился.

— Извините, среди вас есть местные?

— Рад бы ответить, да не могу, — молодой человек постучал кончиком трости по земле.

— Значит, вы поверили ему на слово?

— Почему бы и нет? — удивился собеседник. — Нам не важны паспорта.

— Понятно, — задумчиво проговорил Кирпичников. — Я делаю вывод, что среди вас нет местной братии, иначе они смогли бы опознать Грубера.

— Вам, Аркадий Аркадьевич, не говорили, что с вами опасно беседовать таким, как я?

— Отчего же? — удивился начальник уголовного розыска.

— Вы из каждого слова готовы делать выводы или строить предположения.

— За месяцы, которые Грубер провел рядом с вами, наверняка он рассказывал о себе. Что вы помните из историй?

— Простите, Аркадий Аркадьевич, но я бы не доверял нашим рассказам. Они порой составляют обычную выдумку, чтобы скрыть истинное положение. Так и с этим самым Грубером.

— Но все же.

— Если вы настаиваете, то пожалуйста. Говорил, что был призван в армию в пятнадцатом, два года воевал, потом попал в плен, сидел в лагере до германской капитуляции, потом колесил по Европе в поисках, как он сказал, счастья, но решил вернуться в родные места.

— Вы его хорошо запомнили? Можете описать?

Молодой человек переложил трость в левую руку.

— Простите, — он достал из внутреннего кармана пиджака какой-то конверт, протянул Кирпичникову, — мы взяли за образец составление вашей службой словесных портретов. Кажется, у нас получилось.

— Благодарю, — произнес Аркадий Аркадьевич.

— Мы надеемся, что смогли помочь вам. Да, к слову, этот самый Грубер покинул нас не с пустыми руками. Прихватил два пистолета и несколько коробок патронов к ним. Видимо, в руки просто так не дастся.

— Отчего вы меня предупреждаете? — Кирпичников полез в карман за портсигаром, но, заметив, как незнакомец напрягся, не стал доставать.

— Симпатичны вы мне, Аркадий Аркадьевич, и наслышан я о вас, — молодой человек словом «я» дал понять, кто в банде главный. — А засим, разрешите откланяться, — он приподнял край шляпы, — и надеюсь, что нас никогда больше не сведут судьба и случай.

Кирпичников вернулся в дом озадаченный. Он не ожидал такого результата, даже не верилось, что по уезду не кусочничает, не побирается банда бродяжек, а существует целая организация, которая занимается более серьезными делами, нежели экспроприация курей и хлеба у крестьян. Об этом можно будет подумать позднее. Сейчас же главной целью оставался убийца.

— Неприятности? — спросил Сергей Павлович.

Аркадий Аркадьевич не понял вопроса, но потом сообразил, хотел отмахнуться, но передумал.

— Отнюдь. — произнес он, — скорее всего, мы с вами имеем словесный портрет убийцы, — начальник уголовного розыска помахал в воздухе конвертом.

— Позвольте. — Громов протянул руку.

Кирпичников подумал с секунду и отдал конверт начальнику первой бри гады. тот вскрыл, достал листок белой бумаги и вопросительно посмотрел на Аркадия Аркадьевича.

— Читай.

— Словесный портрет. Рост средний, около одного метра семидесяти пяти сантиметров…

— Это сколько по-старому? — перебил Вербицкий.

— Два аршина восемь вершков, — поднял глаза на доктора. Сергей Павлович и продолжил: — Телосложение худощавое, осанка слегка сутулая, из-за чего кажется ниже ростом, плечи опущенные, лицо вытянутое, бледное, при возможности бреет, усов и бороды не имеет. Волосы короткие, темные, с сединой на висках. Лоб прямой, с дугообразными седыми редкими бровями. Глаза голубые, но вид болезненный, выцветший, часто протирает, оттого что слезятся. Нос с горбинкой. Уши овальные среднего размера; Рот небольшой, уголки опушены, губы тонкие, бледные. Шрамы на груди в количестве трех штук от заживших пулевых ранений, на спине с правой стороны — от ножа или кинжала. Шаг средний, но складывается впечатление, что дается с трудом, однако лицо при этом непроницаемое и отстраненное. Умеет писать и бегло читать. Хорошо разговаривает на русском, немецком языках и средне-эстонском диалекте, скорее всего восточных краев, бегло знает польский и русинский. В общении спокоен, но, когда начинает волноваться, сжимает правой рукой левое запястье. Спиртного не употребляет.

— Это откуда? — почти заикаясь, нарушил молчание Вербицкий после того, как Сергей Павлович закончил чтение.

— От нашего таинственного друга, — сказал Аркадий Аркадьевич и с улыбкой посмотрел на Юрия Ивановича.

— Прямо-таки портрет кистью можно писать, — покачал головой Сальков, — толково составлен, словно человек в наших рядах служил.

— И чей нам представлен портрет? — задал интересующий всех вопрос Евгений.

— Не догадываетесь? — Только теперь Кирпичников достал из кармана портсигар.

— Я лично ума не приложу, — сощурил глаза Сергей Павлович, продолжая держать в вытянутой руке бумагу.

— А ты, Женя? — обратился к младшему агенту Аркадий Аркадьевич.

— Конечно, мог бы брякнуть наугад, — начал отвечать Иванцов, — но выскажу предположение, — на секунду умолк, — Каарл Грубер?

На Кирпичникова перевели взгляды все присутствующие в комнате.

— Я скажу иначе, — начальник уголовного розыска держал некую интригу, — человек назвался Каарлом Грубером.

— Поворот, — вырвалось у Сергея Павловича.

— А я говорил, — вид у Иванцова был торжествующий. Аркадий Аркадьевич хмуро посмотрел на него.

— Назваться можно и груздем, лишь бы корзинка имелась.

— Но все-таки, — настаивал Евгений, — и вскрытые тайники, и проживание в течение нескольких дней. Все сходится.

— Не совсем, — покачал головой Громов, — мотива не вижу.

— Как это? — брови Иванцова вскинулись вверх. — Явился домой, а здесь такое творится. Жена родила, и притом от собственного отца. Никто, оказывается, его не ждал. Обида, если хотите.

— Человек, назвавшийся Каарлом Грубером, явился в места, где раньше проживал, три месяца назад, и ты думаешь, что все это время наблюдал за мызой Соостеров? — Кирпичников обращался к Евгению.

— Почему бы и нет.

— Тогда, — Аркадий Аркадьевич умолк, проведя указательным пальцем по губам, — я видел фотографические карточки в мызе Соостеров. Нет ли там нашего «героя»? Юрий Иванович, давайте с утра навестим место преступления. Сегодня уже поздно. Может быть, — у нас будет не только словесный портрет, но и фотографический.

Эстонец кивнул.

6

На место преступления выехали на рассвете, когда восток осветился еще не показавшимся над горизонтом солнцем. Не потерявшие траурного окраса, медленно ползли по небу маленькие облака. Ветер даже не пытался шевелить еще не проснувшиеся от спячки почки и распускающиеся листья на ветвях деревьев.

— Аркадий Аркадьевич, вы не забыли про Кукка? — на очередной ямке спросил Юрий Иванович.

— Нет, — сухо ответил Кирпичников, — после мызы Соостеров посетим вначале улицу Пикк, там выясним кое-что, а уж потом найдем нашего дорогого Якоба.

— Вы думаете, он тоже замешан в это дело?

— Что-то мне подсказывает, он знает больше, чем говорит.

Фотографические карточки висели на стене, на одной из них была Вену в традиционном эстонском платье, с множеством украшений в виде бус и с венком из цветов на голове. Глаза светились, и на устах красовалась улыбка, которая останется, пока карточка не рассыплется в прах. Рядом стоял мужчина чуть пониже женщины, с круглым лицом, горделивым взглядом, прямым носом.

— Грубер, — то ли спросил, то ли констатировал Кирпичников.

— Судя по карточке, — Юрий Иванович снял со стены, — свадебная. Дочь Соостера Вену и, видимо, Каарл Грубер.

— Может быть, не он?

— Нет, Вену была замужем один раз. Если это она, то рядом Каарл.

— Что ж, Юрий Иванович… — Аркадий Аркадьевич сжал губы, потом сузил глаза и продолжил: — Мы знаем, кого искать.

— Вы все-таки предполагаете, что Грубер — убийца?

— Не знаю. — откровенно ответил начальник уголовного розыска, покачал головой и повторил: — Не знаю. — Затем ткнул указательным пальцем в фотографическую карточку. — Я не представляю, как теперь у вас, но я бы разослал словесный портрет и вот это по полицейским частям.

— Префектурам, наша полиция разделена на четыре префектуры.

— Пусть так, но в первую очередь надо оповестить уездную полицию.

— За этим дело не станет. Что еще?

— Нам надо в Тапу, к сестрам, у которых бывает наш Якоб. Заодно вы решите со словесным портретом и карточкой.

— Что ж, в путь.

Название улицы Пикк переводилось с эстонского, как длинная. Она оправдывала свое название — проходила через весь небольшой город. Дома в один и редко какие в два этажа поражали мрачностью и темными красками стен.

Дом сестер Таурайте отличался от соседних свежевыкрашенными стенами, тремя окнами, смотревшими на улицу, и железным навесом с двумя витыми столбами. Автомобиль остановился у входа.

Аркадий Аркадьевич вышел первым, вслед за ним Юрий Иванович. Он не остался в полицейском участке и поехал с петроградским гостем на случай, если сестры не говорят по-русски. Но перед этим доложил начальнику о ходе следствия и об объявлении в розыск Каарла Грубера, потом узнал, что сестер зовут Лиина и Тийна.

Кеёрна на правах хозяина дернул за шнурок звонка.

Через минуту или две дверь открылась.

Перед Кирпичниковым и Юрием Ивановичем стояла высокая стройная блондинка с гладко зачесанными волосами, голубыми, как чистое небо, глазами и улыбкой на полных, слегка подкрашенных губах. Темно-вишневое платье закрывало не только руки до кистей, но и шею.

— Что вам угодно, господа? — женщина спросила на эстонском языке.

Юрий Иванович перевел.

— Не надо переводить, — перешла она на русский без акцента.

— Госпожа Таурайте? — спросил Юрий Иванович.

— Да.

— Начальник уголовного розыска Санкт-Петербурга Аркадий Аркадьевич Кирпичников, — представился гость.

— Помощник начальника полиции Юрий Иванович Кеёрна.

— С чем вы пожаловали в нашу скромную обитель? — довольно низкий голос звучал завораживающе.

— Позволите продолжить нашу беседу в более подходящем месте, — улыбнулся Кирпичников.

— Что это я? Проходите, господа. — И она отступила на шаг в сторону.

Гостиная была обставлена со вкусом, без излишеств, но чувствовалось присутствие в каждом предмете женской руки.

— Прошу, господа, располагайтесь, — женщина указала на кресла. — Чем обязана визиту столь дорогих гостей? — в голосе послышалась явная издевка, но какая-то безобидная.

Аркадий Аркадьевич выбрал не кресло, а стул.

— Благодарю, — сказал он, — прошу прощения за столь ранний визит, но, если позволите, нам, — теперь он посмотрел на эстонского коллегу, — необходимо задать вам несколько вопросов.

Женщина улыбнулась, показав белые зубы.

— Любопытно, почему мы оказались нужны уголовному розыску.

— Только несколько вопросов.

Из соседней комнаты вышла вторая женщина в таком же закрывающем руки и шею платье, но темно-синего цвета, с такой же прической, как и у встретившей гостей, да и похожи они были, как близнецы. Но взгляд Аркадия Аркадьевича определил, что вторая постарше.

Юрий Иванович, казалось, не выглядел удивленным или только хотел таким выглядеть.

Кирпичников поднялся со стула и представился, вслед за ним поднялся и представился эстонец.

— Лийна, — сказала та, что была в темно-вишневом платье.

— Тийна, — улыбнулась вторая.

— Мы говорили, что хотели бы задать несколько вопросов. Сестры переглянулись, и обе, как по команде, пожали плечами.

— Будьте любезны.

— Я прошу прошения, если наши вопросы покажутся вам бестактными, но. увы, такова наша служба.

— Не стоит извинений, — сказала Тийна. — Может быть, чаю?

— Благодарим, но мы не располагаем временем, еще раз сошлюсь на службу.

— Так чем вызван ваш интерес к нам? — теперь спросила Лийна.

— Вы знакомы с неким Якобом Кукком?

— Если вы имеете в виду нашего епископа, то с ним мы не знакомы.

Одна из сестер хихикнула, но туг же прижала ладонь ко рту. Вторая женщина с осуждением покачала головой.

— Лийна шутит. Если вы говорите о Якобе Кукке из Имаслу, то знакомы.

— Речь идет именно о нем, — подтвердил Кирпичников.

— Да, он нам знаком.

— Как часто он у вас бывает? — Аркадий Аркадьевич почему- (то сам смутился от своего вопроса.

— Не реже двух дней в неделю, — спокойно ответила Тийна.

— Я не буду бестактен, если поинтересуюсь… — Кирпичников прикусил нижнюю губу и продолжил, не увидев в глазах женщин никакого возмущения: — В котором часу прибыл Якоб Кукк тридцать первого марта?

Сестры переглянулись.

— Если вас интересует только это, то около часа ночи.

— Вы не путаете с другими днями?

— Отнюдь, господин Кирпичников. Обычно он приезжает утром или днем, а в этот день просил ждать его допоздна.

— Именно в ту ночь?

— Да.

— Почему вы ее запомнили и чем она отличалась от других?

Сестры опять переглянулись. Тийна, видимо, как старшая, отвела в сторону взгляд.

— Вам, наверное, известен род наших занятий?

— Не совсем, но, простите, догадываюсь, — сухо сказал Кирпичников, не имея желания говорить лишнее.

— Так получилось, — Лийна положила ладонь на руку сестры, — что… впрочем, не важно. Якоб довольно обходителен для человека, всю жизнь занимающегося крестьянским трудом, но ему не повезло с женой. Если так получилось, что мы вынуждены по ряду обстоятельств одаривать мужчин лаской, то с Илзе… — Тийна посмотрела на сестру, та кивнула, — то с Илзе ему не повезло. Она одаривает в отсутствие мужа лаской всех соседей. В тот день, вернее ночь, Якоб приехал потерянный, с трясущимися руками, мы пытались узнать, что случилось, но он отмалчивался.

Аркадий Аркадьевич сощурил глаза и нахмурил брови.

— Скажите, вы не заметили следов крови на его одежде?

Сестры переглянулись и в один голос ответили:

— Нет, мы просто не обратили внимания.

— Сегодня он был у вас?

— Да.

— Когда он покинул вас?

— С час тому.

— И простите мое любопытство, откуда вы так хорошо знаете русский язык?

Старшая улыбнулась уголками губ.

— Мы родились в Санкт-Петербурге и переехали сюда во время войны, а после создания новой республики нам было предложено поменять фамилию на эстонскую. Юрий Иванович больше об этом знает.

Кеёрна кивнул.

— Простите за беспокойство, — Кирпичников поднялся со стула, — и разрешите откланяться.

Сели в полном молчании в автомобиль. Шофер ждал указаний, в какую сторону ехать.

— Вы верите им? — нарушил затянувшееся затишье Юрий Иванович.

— Почему не верить? — пожал плечами Аркадий Аркадьевич.

— Потеря постоянного посетителя может быть довольно веской причиной, — эстонец барабанил пальцами по коже сиденья.

— Представьте теперь другую картину: попросил их постоянный, как вы сказали, посетитель оказать ему услугу и создать алиби на определенное время. Но где гарантия, что его никто не видел? Тогда веры будет больше не женщинам, имеющим определенную репутацию, а другому свидетелю. И притом они, — Кирпичников кивнул в сторону дома, — понимают, что невольно могут стать пособниками убийцы.

— Все это верно, но….

— Юрий Иванович, вы лучше скажите, будем заезжать в полицейский участок или сразу в нашу обитель?

— Надо там забрать размноженные фотографические карточки.

Заехали в участок. Юрий Иванович вышел из него с пакетом. Потом направились в Имаслу, резонно решив, что Якоб Кукк вернется домой. Там его и застали за неприличным делом — он кулаками обучал жену хорошим манерам и отваживал от соседских мужчин. Предотвратить буйство обманутого мужа смогли, но надолго ли? Забрать за нарушение порядка не могли, да и Илзе только и шептала разбитыми губами, что все хорошо и она всем довольна.

На вопрос о тридцать первом марта Кукк взъярился, тяжело задышал.

— Опять вы о своем! Не знаю ничего и знать не желаю, нет мне никакого дела до Соостеров. Нет и не было, — брызгал слюной Якоб.

— Э, нет! Господин Кукк, в свете открывшихся новых обстоятельств я могу со всей уверенностью утверждать, что вы, любезный Якоб, были у мызы Соостеров в час убийства, — сухо проговорил Кирпичников.

— Да я… но там… как… — Плечи Кукка поникли, сам сгорбился, как столетний старик, и что-то лопотал то на эстонском, то на русском языках.

Сыскные агенты терпеливо ждали, пока истерическое состояние сменится нормальным, когда можно будет поговорить.

— Юрий Иванович, будьте любезны, попросите у хозяйки стакан воды.

Принесенную жидкость Аркадий Аркадьевич плеснул в лицо хозяина, вмиг обретшего удивленный вид.

— Теперь вы готовы к разговору?

— Да, — тихо ответил Якоб, сверкая глазами, — готов.

— Так что же произошло тридцать первого марта?

Кукк вытер ладонью лицо, опять тяжело вздохнул.

— Выехав из дому, я направился, — у мужчины дернулся кадык, — не в Тапу, как сказал жене, а к этому самому Шаасу. Я знал, что он должен приехать на ночь к Илзе.

— Кто вам об этом сказал?

— Получилось так, что я подслушал их разговор. А перед этим сказал, что поеду в город к брату, вот они и решили воспользоваться моим отсутствием. — Якоб скрежетнул зубами. — Начал следить за ним, а он поехал не к моему дому, а на мызу Соостеров. Там я видел, как они с Вену миловались на сеновале. Честно скажу, что тогда мог убить этих двоих, но в меня что-то вошло, и я каменной статуей наблюдал за их ласками. Где-то через час они расстались, и Шаас поехал к моему дому, долго там высматривал и только потом решился постучать в окно.

— Значит, он не видел, как вы уехали?

— Не мог он видеть, я же за его спиной был.

— Скажите, когда вы направились после встречи Шааса с Вену к вам домой, ничего подозрительного не видели или никого не встречали?

— Тогда я был занят другими мыслями, хотя в один момент не мог избавиться от ощущения, что кто-то за нами следил. Но я подумал, что мне от страха показалось.

— Сейчас вы думаете иначе?

— Да, ведь когда этот Шаас покинул глупую дочь Айно, она была жива. Вот я и думаю, не убийца ли встретился мне?

— Значит, кто-то все-таки попался по дороге?

— Я больше склоняюсь к тому, что мне показалось.

— Почему вы не разобрались дома с Шаасом после того, как он вошел к вам в дом?

— Не знаю, я сразу же уехал в город.

— К сестрам Таурайте?

— Вы и это знаете? — Якоб поднял глаза на Кирпичникова.

— Все знать невозможно, — философски заметил Аркадий Аркадьевич, — но пытаться нужно. Вы помните мужа Вену Соостер?

— Каарла?

— Да, его.

— Смутно, — скривил губы Кукк, — да и видел я его всего несколько раз.

— Больше не встречали?

— Нет, — покачал головой хозяин, — как сгинул в пучине боев, так я его и не видел.

— Следовательно, добавить ничего не можете? Якоб пожал плечами и стер со лба холодный пот.

Когда вышли во двор, Юрий Иванович спросил:

— Арестовываем?

— Зачем? — удивился Кирпичников.

— Но видно же, что он чего-то недоговаривает. Темнит, как говорят у вас.

— Он просто, с одной стороны, напуган, а с другой — его гложет то, что выбрал такую жену.

— Он последним видел Соостеров.

— Последним их видел убийца, портрет которого, возможно, мы имеем.

— Каарла Грубера?

— Может быть. Да, нам здесь больше делать нечего, можем возвращаться.

— Или все-таки арестовать?

Кирпичников красноречиво посмотрел на эстонца.

В большой комнате присутствовали петроградские уголовные агенты и два эстонских представителя местной полиции: Юрий Иванович и Тыну. Аркадий Аркадьевич обвел взглядом присутствующих. Кто сидел, кто стоял, но все с вниманием смотрели на начальника, ждали, что он скажет. Но вначале он раздал фотографические карточки.

— Господа! Дознание хоть и черепашьим шагом, но все же движется вперед. С ранее подозреваемого Лану Шааса и с Якоба Кукка сняты подозрения, круг становится меньше. В поле нашего внимания, благодаря Юрию Ивановичу, попал незнакомец, который появился в местных краях перед Рождеством. Теперь этот человек исчез, и возникли подозрения, что это и есть Каарл Грубер, хотя имеется много сомнений в том, что мы будем иметь дело именно с ним. У мужчины — мы с вами будем называть его Грубером, пока не докажем обратного, — есть мотив для убийства. Во-первых, он мог узнать, что его тесть совратил свою дочь и та родила от него сына; во-вторых, он имел возможность следить за мызой и видеть, что там происходит; в-третьих, он отсутствовал почти четыре года и, даже если пребывал в плену, мог возвратиться гораздо раньше. И из плена можно было несколько раз в месяц отправлять родным открытки. Что не давало ему это сделать? Что могло его задержать? Не думаю, чтобы он искал лучшей доли в чужих краях, хотя тогда при возвращении ему не было бы никакого дела до того факта, как вели себя его жена и тесть.

Сотрудники молчали, только Женя Иванцов ерзал на стуле. Видимо, хотел что-то спросить или сказать, но не мог перебить начальника. Так и сидел, как на гвоздях: посмотрит на карточку, потом на лист бумаги в руке, пошевелит губами. И снова всмотрится в портрет Каарла Грубера, прочитает написанное на бумаге. Покачает головой и взглянет на Кирпичникова. Но тот то ли делал вид, что не замечает метаний Иванцова, то ли действительно ничего не видел.

— Какие будут дополнения к тому, что я сказал?

— Аркадий Аркадьевич, — голос Жени прозвучал глухо, он сказал «простите» и прокашлялся. — Извините. Вот я уже несколько минут смотрю на портрет, который запечатлен на фотографической карточке, и читаю словесное описание. Так вот, у меня складывается впечатление, что это два разных человека. И форма бровей, и губы, и уши, ну, ладно лицо, человек мог опрощать на казенных харчах, но все остальное… На карточке не виден рост Грубера, но ведь он явно ниже невесты, а Вену Соостер, как я знаю из отчета доктора, не выделялась высокой статью. Значит, нам дан словесный портрет не Каарла.

Часть третья

Дело о подмене

1

— Что ж, Евгений, — улыбнулся Аркадий Аркадьевич, — я ждал, кто первым заметит, что фотографическая карточка Каарла Грубера не имеет отношения к словесному портрету. Позволь отметить твое чутье. Наверное, к каждому из нас закрадывалась эта мысль, но мы не решались произнести ее вслух.

— Вы полагаете, что вместо Грубера приехал в наши края незнакомец? — вмешался Юрий Иванович.

— Факты говорят сами за себя, но… — Кирпичников указал пальцем на эстонца, — мы доподлинно не знаем, кто был на чердаке мызы: Грубер или чужак, портрет которого мы имеем. Были ли они вдвоем или только один незнакомец?

— Нет, не так, — сказал опершийся о подоконник Громов, — не так. Если бы Грубер появился здесь, то наверняка предстал бы перед родными. Зачем ему прятаться на чердаке и наблюдать за Соостерами? Не вижу причины. А вот незнакомец — другое дело, его никто никогда не видел, и явиться он мог, ну, попроситься на ночлег. Вот у него были и возможность, и причина наблюдать за семьей.

— С какой целью? — вставил Юрий Иванович.

Сергей Павлович пожал плечами.

— Ну, допустим, он узнал, что старший Соостер во время войны получил, украл, награбил, нашел… ну, я не знаю, много денег, золота, и поэтому незнакомец искал несколько дней тайники…

— Там не такие большие деньги были, — подал голос Сальков, — чтобы из-за них целую семью с детьми положить рядком.

— Георгий Иванович, я не умаляю вашего профессионализма, но может быть, еще не найден основной тайник? — Громов смотрел на эксперта, тот обиженно отвернулся.

— Не получается, — покачал головой доктор.

— Что?

— Откуда мог знать незнакомец о тайнике? От Грубера — только о старых делах, но о новых, когда в эти края пришли германцы, муж Вену знать не мог. Мы не обнаружили ни одного письма или открытки, адресованных жене после пятнадцатого года. Каарл знать о делах старого Соостера не мог, а значит, не мог и рассказать незнакомцу. Хотя я проверил отпечатки пальцев у всех из семьи, и оказалось, что в тайниках имелись еще одни. Их хозяина я пока определить не смог. Вот если будет кандидатура, то пожалуйста.

— Вы сопоставили отпечатки Шааса и Кукка?

— Нет, это не они.

— Значит, кое-что мы все-таки имеем?

— Кое-что. Вот если бы, — с надеждой в голосе Георгий Иванович обратил взор к Юрию Ивановичу, — Грубер проходил по какому-нибудь уголовному делу и в полиции Эстонии сохранились бы старые царские архивы, вот тогда бы…

— К сожалению, Грубер не был замешан ни в каких противоправных делах, — ответил эстонец.

— А в политических?

— И в них.

— Хорошо, господа, продолжим. Может быть, человек, которого мы называем незнакомцем, участвовал в делах старшего Соостера и пришел за своей долей?

— Но почему он тогда не выпытал у Айно, где находятся тайники, а убил его первым?

— Не знаю, — ответил Громов.

— Вот то-то. Гадаем на кофейной гуще, а преступник, может быть, в столице, в Москве или Киеве прохлаждается, — тихо произнес Аркадий Аркадьевич. — Значит, завтра, господа хорошие, разбиваем мызу на участки и ищем, словно иголку потеряли. Каждый клочок земли, каждый камень, каждое валяющееся бревно. Наверное, помните дело Соломона Ицкова? А?

Дело было знаменитым, знали, что Соломон громил сейфы, как семечки щелкал, но ни меток, ни отпечатков не оставлял, < даже стружку уносил и выбрасывал по дороге домой, запутывая следы. Но знали точно, что добычу хранит дома. Не один раз перерывали все, разбирали пол, чуть крышу в доме не снесли, но ничего. Ицков только посмеивался, пока одному из агентов уголовного розыска не пришла мыль заняться бревнами во дворе. Вот в них и были выдолблены и оборудованы укромные места, где знаменитый взломщик хранил добычу.

— Бревна? — спросил Иванцов, выказывая свою осведомленность.

— Они, родимые. — Указательный палец Аркадия Аркадьевича остановился на Евгении. — Завтра с самого утра мы этим и займемся.

— Тогда получается… — начал было Иванцов, но умолк.

— Ты что-то хотел, Женя? — повернул голову к младшему сотруднику Кирпичников.

— Нет-нет, вырвалось.

— Господа, прошу оружие держать при себе в снаряженном виде.

— Есть некая опасность, о которой мы не знаем? — спросил доктор.

— Нет, — Аркадий Аркадьевич посмотрел на Вербицкого, — но вдруг в округе бродит убийца. Это обычная предосторожность.

Когда все разошлись, Юрий Иванович тихо спросил.

— Вы в самом деле уверены, что наш убийца еще здесь?

— Что-то мне подсказывает, что он далеко не уехал.

— Но после такого дикого преступления и находиться рядом с местом, где лишил жизни столько народу, в том числе детей?

— Юрий Иванович, после войны люди ожесточились сердцем и смерть ближнего не воспринимают как трагедию. Сейчас это обыденное дело.

— Но война завершилась четыре года тому назад? — с удивлением произнес Кеёрна.

— Не так уж и много, если посчитать, что до этого четыре года лили кровь и получали за это, между прочим, награды.

— Для меня это дико.

Аркадий Аркадьевич взглянул на эстонского коллегу и улыбнулся. Кеёрна не видел трупы, разбросанные по улице, жизнь которых обходилась либо в старый пиджак, либо старое пальто, либо в горсть бесполезной мелочи. Не видел зарезанные семьи, вся вина которых состояла в том, что они были дворяне и, по пониманию бандитов, должны иметь в комодах или шкафах горы золота, сережек и цепочек. Не видел умерших от голода детей или зарезанных на мясо, потому что старшим было нечего кушать. Через Кирпичникова прошло много человеческих трагедий, на фоне которых происшествие с Соостерами не казалось каким-то особым. Хотя Юрий Иванович был прав, люди позабыли невзгоды военных лет, теперь они не голодали и не забирали последний кусок хлеба у детей. Время лечит раны и налаживает бытие, но некоторым воевавшим не может изменить вбитого штыками и пулями сознания, что человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша.

— Аркадий Аркадьевич, вы так и не сказали, почему есть уверенность, что убийца обитает в наших краях?

— Посудите сами. — Кирпичников присел у стола и налил в стакан холодного чая. — Убийца обшарил тайники, о которых знал, то есть о которых знал Каарл Грубер. Но более поздние не вскрыты, а это значит…

— Они появились после ухода Грубера на фронт, — сказал помощник начальника полиции.

— Именно. Но других вскрытых тайников не было найдено, а это значит, что убийца потерпел неудачу. И будет готов вернуться на мызу, когда мы отсюда съедем.

— То есть, как я понял, вы хотите устроить ему ловушку?

— Не совсем так. Мне кажется, что незнакомец не так глуп, чтобы не почуять подвох в наших действиях. Видимо, он тоже знаком с полицейской службой или некоторое время в ней служил.

— Но откуда он мог знать о новых тайниках?

— Пока не знаю. Вы выясняли, чем занимался Айно Соостер во время прихода в эти края германцев?

— Нет, — вскинул брови Кеёрна, — ведь это к убийству отношения не имеет.

— Откуда вы можете знать, если не проверили?

— Видимо, вы правы, завтра наши полицейские этим займутся.

— Юрий Иванович, мы можем и здесь заняться этим. Мы не опрашивали соседей по поводу поведения старшего Соостера в дни оккупации германцами.

— А если обычный наговор? — спросил эстонец.

— Может быть, что-то выплывет. Я подозреваю, что неспроста незнакомец искал тайники. Хотя вы можете оказаться правы.

Сморило сразу, не успела голова Аркадия Аркадьевича коснуться подушки. Вроде бы физически не работал, а устал от бесконечных разговоров, переездов с места на место, от мыслей, ни на миг не отпускавших.

Кирпичников почувствовал, что кто-то тихонько трясет за плечо, при этом шепотом пытается что-то сказать. Начальник уголовного розыска не сразу понял, где он находится и кто с ним рядом.

— Аркадий Аркадьевич, Аркадий Аркадьевич, — повторял голос, а трясшая плечо рука убаюкивала, — Аркадий Аркадьевич.

На миг Кирпичниковым овладело беспокойство, и его рука по привычке скользнула под подушку, нащупывая рукоять пистолета.

— Аркадий Аркадьевич, это я, Иванцов.

Петроградский начальник потряс головой, отгоняя остатки сна.

— Что такое? — наконец сумел произнести Кирпичников. Взгляд уловил в темноте склонившуюся фигуру.

— Аркадий Аркадьевич, на мызе Соостеров кто-то есть, — в голосе слышалось торжество.

— Ты откуда знаешь?

— Я это… — Иванцов снова умолк.

— Да не тяни ты, — рассердился Аркадий Аркадьевич.

— Вчера вечером… — начал Иванцов, явно набравшись смелости, — в общем, вчера вечером, когда все пошли спать, я выждал с час и направился к мызе Соостеров…

— Ну.

— Я решил, что раз убийца не нашел тайники, то непременно вернется на мызу продолжать поиски. Вот я и направился туда, выбрал для себя наблюдательный пункт. Его я еще днем присмотрел.

Аркадий Аркадьевич тяжело вздохнул.

— Так вот, с полчаса тому, вроде бы мелькнуло в окне. Я начал присматриваться — и действительно, то в одном окне, то в другом огонек на миг появится. Вот я и смекнул, что убийца, как вы и говорили, рядом с мызой проживает. Днем, видимо, наблюдал, а как все покинули дом, то он время выждал — и на поиски.

— Сейчас он там?

— Думаю, да. Вот я же толкую, что появились огоньки в пять минут второго, сейчас сорок. Он там наверняка. Надо его брать, Аркадий Аркадьевич, пока не ушел.

Кирпичников покачал головой, посмотрел на светлый провал окна на фоне темной стены. Месяц если не заглядывал в гости, то освещал тусклым светом двор.

— Вот что, Женя, буди наших, и чтобы через пять минут были во дворе. Обязательно с оружием и запасными патронами.

— Понял, эстонцев будить?

— Бегом, Женя, бегом.

Аркадий Аркадьевич не видел, но почувствовал, как загорелись глаза Иванцова, и сам он, обрадованный, побежал устраивать подъем агентам уголовного розыска.

Собрались во дворе довольно быстро. Ничего не спрашивали, Иванцов каждому буквально в двух словах обрисовал ситуацию.

— Надеюсь, все знают, ради чего подняты с постели.

Ответа не последовало, только кивали головами.

— Каков план? — не удержался Юрий Иванович.

— Не знаю, — откровенно ответил Кирпичников. — Я думал, что такая ситуация возможна, но не подозревал, что убийца проявит наглость и появится в доме, когда целая бригада уголовного розыска занимается им. Нас слишком мало, чтобы окружить мызу, — покачал он головой, — но попробуем это сделать. Выдвигаемся пешком, иначе преступник может услышать работу мотора и скроется. Вспоминаю расположение построек и дома — и получается квадрат или прямоугольник, это как хотите. В северной части находится лес, который уходит далеко, поэтому велика вероятность, что наш незнакомец будет отходить именно той дорогой. Занимаешь, Сергей Павлович, удобное положение, с тобой Сальков и Иванцов, на восток идет дорога в деревню — на ней ты, Тыну, и вы, доктор. Вы, Юрий Иванович, на южной стороне, там поле и легче наблюдать, ну, а с западной — я.

— С западной тоже лес? — спросил Громов.

— Там только сарай выходит задней стороной, так что я справлюсь, — улыбнулся Кирпичников. — Теперь сверим, господа, часы, сейчас ровно два. Выдвигаемся и занимаем указанные стороны. И не проявлять никакой самодеятельности, на мызу не лезть. В темноте можем перестрелять друг друга. Получается, что надо набраться терпения и ждать. Следить за огоньками в окнах и во дворе. Скорее всего, у преступника есть фонарь, и он его погасит, когда выйдет из дому. Ждать нам придется долго, убийца, вероятно, продолжит поиски до рассвета.

— Почему он полез в дом? — спросил Юрий Иванович. — Ведь он прекрасно знает, что трупы найдены и идет дознание?

— Юрий Иванович, давайте вопросы не по теме нашей облавы задавать утром после завершения дела, а сейчас, господа, вперед, и быть крайне осмотрительными и внимательными. Но нашего убийцу во что бы то ни стало надо взять живым. Я повторяю: живым. И прошу вас, не подставляйтесь под его пули.

2

Шли быстро и старались не создавать шума ни шагами, ни голосами.

У мызы разошлись по отведенным ранее местам и приготовились ждать.

Месяц хоть и давал немного света, но вряд ли из дома незнакомец смог бы заметить притаившихся людей.

Ждали.

И в самом деле, лучик света скользил по стенам внутри помещения, и казалось, что яркий световой кинжал пробивает темноту, силясь ее убить. Но хитрая темнота отступала от яркого луча и снова наступала после того, как желтая полоса уплывала в другое место.

Сон пропал. Холодный воздух больше сковывал тело, чем напряжение. Руки грели в карманах, чтобы в ответственный момент не выронить оружие из замерзших ладоней.

Кирпичников сидел на сырой земле, прислонившись к одинокому дереву и слившись с тенью в единое целое. Молодец Женя, думал Аркадий Аркадьевич. Сам он хотел в ближайший день распустить слух, что сыщики так до конца ничего не выяснили и ретировались в столицу несолоно хлебавши. Имелось желание устроить засаду на мызе. Но вот не получилось, преступник оказался слишком нетерпеливым. Видно, поджимает время, хочется быстрее получить содержимое тайника и скрыться, как говорится, в неизвестном направлении.

Время для ожидающих текло медленно, зато для незнакомца в доме довольно быстро. Казалось, только приступил к поискам, а за окном начало сереть. Приближался час восхода. Пора покидать негостеприимное место и снова ждать до вечера, чтобы опять продолжить розыски.

Темные тени стали уступать серым, пока еще размытым, но начинающим обретать контуры. Было видно, как из дома скользнула фигура; по очертаниям угадывалось, что человек огляделся по сторонам и намеревается направиться к лесу. Что-то его насторожило, и он обеспокоенно замер, прислушиваясь ко всем звукам. Зажигать фонарь больше не стал, чтобы, не дай бог, не привлечь встающих рано крестьян из соседних деревень. Медленным шагом направился к лесу. Опять остановился и начал вглядываться в серые контуры. Потом повернулся и в несколько больших шагов оказался во дворе. В утренней прохладной тишине было слышно, как щелкнул металл по металлу.

Кирпичников вздрогнул и покачал головой. Только не перестрелка, только не перестрелка, шептал он, словно заклинание.

Преступник скорее звериным чутьем, чем зрением, уловил присутствие чужих, враждебно настроенных людей. Он метнулся назад и притаился за ограждением. Пистолет был заряжен, оставалось только снять с предохранителя. Теперь настала очередь ему чертыхнуться, не повышая голоса, и скрежетнуть зубами. Хотел же дождаться отъезда петроградских гостей, но решил, что никто ему не помешает, да и он — никому.

Незнакомец прокрался к одной стороне мызы, потом к другой, выглянул. Присмотрелся, но каждая серая тень казалась человеком. Сердце начало стучать так, что отдавалось толчками в ушах. Преступник лихорадочно начал осматривать помещения, но не находил выхода, с досады бросил фонарь, который со звоном покатился по полу. Сжал до боли зубы и вытер тыльной стороной левой ладони холодный пот.

Взобрался по свисающей веревке на чердак и притаился. Потом медленно начал продвигаться к маленькой двери, к которой снизу вела приставная лестница. Рукой подцепил направляющую и толкнул. Деревянные направляющие наклонились и с глухим стуком упали на прошлогоднюю сухую траву.

Незнакомец понимал, что в открытом черном проеме он не виден, но осторожно выглянул и посмотрел в поле. Ему показалось, что кто-то там пошевелился. Преступник напряг зрение, но опять серая мгла сыграла злую шутку. Тень сдвинулась с места. Мужчина не выдержал и выстрелил. Пуля вылетела, а звук отдался вдали эхом. И здесь раздался спокойный голос, произнесший на русском языке.

— Не делай глупостей!

Незнакомец в ответ выстрелил дважды, только на голос.

— Все целы?

Тот же голос, но начал раздражать спокойствием.

Со всех сторон послышались ответы, кто говорил «угу», кто «да», кто хмыкал.

Преступник обхватил голову руками. Ему показалось, что кто-то пошевелил солому. Выстрелил снова. Лихорадочно достал из кармана патроны, но не смог зарядить, рассыпал их по дощатому с большими щелями полу, некоторые провалились вниз и, не издав ни звука, упали в солому.

— Предлагаю сдаться, — прозвучал тот же самоуверенный голос, и опять на русском языке. С другой стороны кто-то повторил то же самое на эстонском, только добавил:

— Патронов все равно не хватит, тебе от нас не уйти.

Незнакомец не мог унять дрожь в руках, но тем не менее отправил несколько пуль в одну сторону и несколько — в другую.

Мелькнула мысль: что будет, когда опустеет обойма и закончатся патроны в карманах. Истерически отбрасывал в сторону эту мысль. Почудилось, что на противоположном краю кто-то притаился. Вначале замер, потом припустил что есть мочи туда. По дороге ногой наступил на одну из досок. Раздался треск, и незнакомец почувствовал, что летит вниз. Сено смягчило падение. Упал на спину, но пистолет не выпустил. Сразу же вскочил и осмотрелся. Видимо, оцепившие мызу поостереглись приблизиться. Зачем рисковать, когда наверняка знают, что у него с собой не арсенал, а ограниченное число патронов. Вот и выжидают.

«Что же делать? Что же делать? — билось в голове одновременно с пульсацией в висках. — Попал, как кур в ощип».

Скосил глаза на пистолет, сощурил до узких щелочек. Останется только одно, когда из магазина пойдет последний патрон. Столько мучений и ради чего? Чтобы бесславно кануть в Лету без имени, без памяти, без чужих слез?

Агенты уголовного розыска подбирались ближе к постройкам, но медленно, без излишних резких движений, замирая от каждого шороха.

Незнакомец наметил, что через поле к лесу не добежать. Слишком велико расстояние. Со стороны дороги наверняка ждут, да и там как на ладони. Остается небольшая посадка с западной стороны, есть шанс добежать и скрыться там среди деревьев.

Убийца поднялся, но сразу же скривился: хоть и удачно упал на сено, но ногу слегка подвернул. Оперся на нее, ничего, терпимо. Приготовился, сжал до боли рукоять пистолета в ладони. Наверное, рифленая поверхность оставила следы. Забыл от волнения проверить, сколько осталось патронов. И, недолго думая, рванул к посадке, по дороге стреляя во все, что вызывало подозрение. В ответ ни выстрела.

— Стой, — кричали позади, но это только добавляло прыти.

Потом почувствовал за спиной сухой треск. Один, второй, третий… Только потом сообразил, что в него стреляют. Но отвечать не стал, осталось с десяток метров, и в эту минуту по бедру ударили раскаленным прутом. Незнакомец по инерции пробежал несколько шагов, колени подкосились, и он рухнул. Боль пронзила. до слез. Убийца дотронулся до болевшего места и поднес к глазам ладонь, на которой было что-то липкое и черное.

— Кровь, — выдохнул он и откинулся на спину. Уставился в неприветливое утреннее небо. Больше никаких мыслей не осталось. Поднес пистолет к виску и нажал на курок.

Раздался сухой щелчок. Незнакомец вначале не понял, но потом нажал еще раз. Снова щелчок. Лихорадочно полез в карман, но он оказался пуст. В изнеможении опустил руку с пистолетом на землю и продолжил лежать на спине. Боль охватила тело, и не было никакого желания пошевелиться, тем более что сам находился на границе между жизнью и смертью, когда дуло коснулось виска.

Незнакомец не видел, как к нему, пригибаясь к земле, бежали люди. Как первым заглянул в лицо высокий господин с непроницаемым лицом и в очках на худощавом лице, что-то говорил, но сквозь ватную пелену убийца ничего не слышал. Только смотрел вверх на застывшее где-то далеко облако, не плывущее по небу, а застывшее, как неудавшаяся безрадостная жизнь, прошедшая впустую. Лежащий на земле закрыл глаза, и темнота стала непроницаемой, как та, когда он сидел по нескольку дней в карцере без маленьких зарешеченных окон и щелей.

3

Незнакомца перенесли в дом. Глаза с осунувшегося лица безучастно взирали на окружающих, в них не мелькало ни искорки любопытства или внимания. Только покусывал нижнюю губу. Иногда гримаса боли появлялась во взгляде, и вновь брало верх равнодушие.

— Пуля прошла, Аркадий Аркадьевич, навылет, — доктор после перевязки вытирал руки полотенцем, заботливо поданным Иванцовым, — кость не задета, так что ничего страшного.

— Когда я с ним могу поговорить? — поинтересовался Кирпичников.

— Можете сейчас, — пожал плечами Вербицкий, — только наш незнакомец замкнулся и пока, мне кажется, не произнесет ни слова. Пусть полежит, осмыслит свое положение, вот тогда и допросите.

— Отпечатки взяли? — начальник уголовного розыска посмотрел на эксперта.

— Если вы о тех из тайников, то они совпали. Наш молодец проверял, и, видимо, он на чердаке жил.

— Хорошо, пусть до обеда полежит под замком и охраной, а дальше видно будет.

Кирпичников вышел вместе с Юрием Ивановичем во двор. Вдохнули свежего воздуха, постояли, покачиваясь, как по команде, с носка на пятку. Потом закурили по папиросе.

— Это он? — спросил эстонец.

— Что? — Аркадий Аркадьевич не мог уловить вопроса.

— Я говорю, это наш убийца? — повторился Кеёрна.

— Возможно, — уклонился от ответа Кирпичников.

Юрий Иванович поперхнулся.

— Как — не он?

— Я не сказал, что это не он, я сказал: возможно, это не он.

— Как? — взгляд удивления читался в глазах эстонского коллеги.

— По всему получается, что это наш убийца, но, Юрий Иванович, всегда должен быть червь сомнения, чтобы подстегивать уверенность.

Кеёрна замолчал, то ли принял все сказанное на свой счет и до конца не понял, то ли не стал углубляться в философию начальника уголовного розыска.

— Вы после обеда собираетесь допрашивать… незнакомца?

— Да.

— Не сбежит? Может быть, попросить, чтобы солдат прислали?

Аркадий Аркадьевич посмотрел с усмешкой на эстонского коллегу.

— Он ранен, и куда прикажете ему бежать? Поверьте, он тоже думает не о нас с вами, но, увы, он под бдительным присмотром Сергея Павловича и Жени Иванцова.

— Как вы думаете, у него были помощники? — продолжал допытываться Кеёрна.

— Послушайте, Юрий Иванович, мы с вами либо узнаем от нашего незнакомца интересующие сведения, либо он откажется говорить и придется с ним работать не один день. Мне знакомы такие люди, поэтому давайте, любезный Юрий Иванович, подождем с вами послеобеденного часа. Не будем торопить события.

— Как скажете.

Продолжили выпускать клубы дыма, поднося ко ртам чуть ли не синхронно папиросы.

— Аркадий Аркадьевич, можно вас? — У эксперта на довольном лице сияла улыбка.

— Да, я слушаю.

— Не хотите ли пройти со мною?

— С удовольствием. — У Кирпичникова быстрее застучало сердце в предчувствии хороших новостей.

— После утреннего происшествия, — Сальков тронул себя за ухо, — я решил вновь попытаться найти тот тайник, который был нужен нашему незнакомцу. Заглядывал во все уголки, пытался рассмотреть в полах едва заметные щели, но, увы, тщетно. Потом решил, хотя бы прикоснуться к тому, как мог мыслить Айно Соостер. Но тоже меня постигла неудача. Я — русский, а не эстонец, и притом городской житель и в деревне никогда подолгу не жил. (Аркадий Аркадьевич терпеливо слушал и только улыбался.) Потом меня осенило, — здесь Георгий Иванович вначале умолк, затем протянул руку, указывая на глухую стену дома. — Ничего не замечаете? — эксперт обратился сразу к обоим спутникам — начальнику уголовного розыска и его эстонскому коллеге. — Неужели ничего?

Аркадий Аркадьевич только пожал плечами, а Юрий Иванович, изобразив на лице заинтересованность, сказал:

— Ничего.

— Вот, — поднял указательный палец Сальков. — Я тоже так подумал, но потом что-то щелкнуло у меня в голове. Знаете, как какой-то выстрел в полной темноте…

— Георгий Иванович, — начальник уголовного розыска не убирал улыбку с лица, но интонации голоса говорили о нетерпении, — нельзя ли поближе к телу, как говорит наш доктор.

Эксперт поморщился.

— Всегда вы, Аркадий Аркадьевич, эффектное вступление испортите, — засмеялся Сальков.

— И все же?

— Так вот замерил я комнату, в которой эта глухая стена, — Георгий Иванович постучал ладонью по каменной стене, — и оказалось, что сама стена имеет толщину почти сажень. Понимаете, целую сажень.

— Вы думаете, тайник внутри?

— Вот именно. Вы представьте размеры тайника, если взять ширину, высоту и длину?

— Почти комната, — выдохнул до того молчавший Юрий Иванович.

— И я так подумал. Сейчас я поищу, может быть, щитом каким это закрыто или кладкой, которую быстро можно убрать, а потом водрузить на место.

— Можно просто молотом разбить наружную стену, — предложил эстонец.

— Нет, Юрий Иванович, вариант хорош, но нам нужно быть осторожными. Вы же доподлинно не знаете, что там. А если взрывчатка или что-то, что может разнести дом по кирпичику? Здесь следует быть аккуратными и… осторожными. Георгий Иванович, продолжайте. Нужна вам помощь?

— Пожалуй, справлюсь сам.

— Не будем вам, Георгий Иванович, мешать своим присутствием.

Когда вернулись на место, где ранее курили, Юрий Иванович не выдержал.

— Никогда бы не догадался, — восхищенно сказал он.

— Пустяки, — Аркадий Аркадьевич вновь вытащил портсигар, но не стал доставать папиросу. Так и держал серебряную вещь в руке. — В следующий раз обратите внимание, ведь получили сегодня урок.

— Но померить комнату и толщину стен, это простите… — эстонец не договорил.

— В семнадцатом, а в особенности в начале восемнадцатого, когда разгулялись в столице банды и преступники-одиночки, грабившие обывателей под видом официальных сыскных и политических агентов, вот тогда и пошла, — Аркадий Аркадьевич усмехнулся, — мода на фальшивые стены. Столько пришлось нам их вскрывать после гибели хозяев, что вы бы тоже обратили внимание на такие особенности.

— У нас все спокойнее, убийство семьи Соостеров — это чрезвычайный случай в нашей республике. Обычно кражи, извините за вульгарность, мордобои, а убийства… — он покачал головой, — я не помню за последние годы… хотя обманываю вас, семейные бывают. Измены, ревность, наследство, дележка земли, но все ясно. Кто-то убил и сразу же бежит в полицию каяться, что, мол, не хотел, а получилось случайно.

Незнакомец сидел в мягком кресле. Раненая нога покоилась на низком деревянном табурете. Мужчина был высокого роста, худой, немного сгорбленный. Повторял портрет, данный Кирпичникову местными преступниками. Только глаза казались потухшими и несколько дней бритва не касалась щек.

— Ваше имя? — спросил Аркадий Аркадьевич.

— Разве оно важно? — ответил на русском языке, даже не взглянув на Юрия Ивановича, переведшего вопрос на эстонский. — Если нужно, то пусть будет Иван Безродный.

— Ваше право, Иван, — Кирпичников принял игру незнакомца. — Из каких вы мест?

Назвавшийся Безродным усмехнулся.

— Допустим, из тверских.

— Если не хотите поведать о себе, то поговорим о других.

— С удовольствием.

— Вы хорошо знали Каарла Грубера?

— Не только хорошо, но и приятельствовали мы с ним. Из одной миски хлебали.

— Что с ним стало?

— Умер, — коротко сказал незнакомец.

— Когда?

— В октябре семнадцатого.

— Семнадцатого? — переспросил Аркадий Аркадьевич.

— Именно в том году, который я назвал. Если быть точным, то четвертого числа.

— Если вы с ним приятельствовали, то должны знать, почему Грубер не писал родным с пятнадцатого года?

— С начала шестнадцатого, — уточнил назвавшийся Иваном, — тогда Каарл встретил земляка из соседней деревни, и тот рассказал об отношениях отца и дочери. Он вначале ревновал, хотел сбежать из армии, но не стал дезертировать. Все твердил: «Приду домой, старику бараньими ножницами блудное место отрежу, а Вену…» Здесь он всегда недоговаривал, но его лицо ничего хорошего в эту минуту не выражало.

— Значит, он знал от земляка. Как того звали, не упоминал?

— Ни разу, — покачал головой незнакомец.

— Когда вы познакомились с Грубером?

— С марта шестнадцатого мы служили в одной роте. — Назвавшийся Безродным метнул в Кирпичникова уж очень недовольный взгляд из-за того, что проговорился. Аркадий Аркадьевич сделал вид, что не уловил оплошности незнакомца.

Ранее Юрий Иванович отправил посыльного, чтобы тот доложил об успешном задержании предполагаемого убийцы. Назад шофер вернулся не с пустыми руками, а с конвертом, адресованным Евгению Иванцову. Оказалось, что у младшего агента уголовного розыска в Военном министерстве служат два хороших приятеля, вот они и расстарались, покопались в архивах и выяснили, что девятнадцатого августа шестнадцатого года без вести пропали солдаты первой роты Каарл Грубер и Николай Петрович Незнанцев. Их вещи остались на месте, исчезли только они сами. Командир роты высказывал догадку, что вышеуказанные солдаты попали в плен к германцам, когда последние сделали вылазку в расположение русских войск. По собственной инициативе приятели Иванцова начали искать следы пропавших, но нашли только Незнанцева, освобожденного в восемнадцатом году из лагеря для военнопленных. Ему были выданы документы, удостоверяющие личность, и вручены билеты до Пскова. Так что Кирпичников располагал некоторыми сведениями, которые требовали подтверждения.

Аркадий Аркадьевич поднялся со стула.

— Пока разговор у нас не получается, Николай Петрович.

Незнакомец резко повернул голову и посмотрел с некоторой долей уважения на начальника уголовного розыска.

— Подумайте, — продолжил Кирпичников, — что вы хотите мне поведать — правдивый рассказ или нагромождение лжи, сдобренной толикой истины. Я вас не тороплю, все равно рано или поздно мы с сотрудниками, — Кирпичников кивнул в сторону Юрия Ивановича, — раскопаем, пусть не все, но многое. Так что подумайте, я не вправе вас неволить. — И хотел было выйти из комнаты.

— Постойте… — Голос незнакомца дрогнул, ион, закрыв глаза, продолжил: — Постойте. Я вам все расскажу. Вы же знаете, — его кадык дернулся, — как непросто иногда выплескивать чужому человеку то, что накопилось в душе.

— Считайте меня доктором, которому жалуются на все болячки безо всякого стеснения. Поверьте, Николай Петрович, на своем веку мне пришлось много выслушать рассказов.

— Я, — голос опять дрогнул, — очерствел и, наверное, умер. От меня осталась только оболочка, которая приносит одни неприятности.

— Вы не первый и не последний, кто так говорит…

— Но я не все, — чуть ли не выкрикнул незнакомец, — не все, — повторил тише. — С Каарлом я служил в одной роте, мы с ним быстро сошлись. В один из хмурых армейских дней он ни с того ни с сего поведал мне о своей семье, об отношениях отца и дочери, о том, что осточертело ему жить. И он бросался в самые опасные места, чтобы схлопотать пулю. Но судьба благоволила к нему, ни одной царапины, хотя боевые товарищи уходили один за другим. Я не знаю, почему он мне все рассказал, но видно, нашел во мне родственную душу. Ведь и у меня случилось подобное, только в качестве границы между мной и женой выступил мой младший брат. Я его бил смертным боем, а он не прекращал ходить к моей жене. — Николай поднял глаза. — А вот жену я тронуть не мог, любил ее до безумия. И слава Богу, что меня призвали в боевую часть. Я не искал смерти, как Каарл, а просто воевал.

— Грубер вам рассказал одному о своей беде?

— Да, почему он меня выбрал, я до сих пор не понимаю. Но мы сблизились и стали лучшими приятелями. Хотя какие приятели на войне, где каждый день мы ходим под Богом. Сегодня жив, а завтра…

Николай умолк, словно собирался с мыслями. Чтобы его подтолкнуть, Аркадий Аркадьевич спросил:

— Почему Грубер не писал семье?

— Просто не хотел. Говорил, пусть думают, что его нет в живых.

— Но вы же говорили, что он хотел свалиться им на головы, как снег?

— Именно так и было. Он ненавидел не только отца жены, но и ее саму за то, что она добровольно вступила в связь с отцом.

— Хорошо, что дальше?

— Дальше, — Николай умолк, — началось отступление, и мы сбежали…

— Дезертировали?

— Можно сказать и так, — Незнанцев усмехнулся, — но лучше бы этого не делали. Нас в тот же день поймали германцы и отправили в лагерь. Потом — забыл, в каком городе, — пленных, а мы оказались не одни, разбили по партиям. Мы с Каарлом попали в одну, которую использовали для рытья окопов. Того, кто не хотел работать или говорил, что болен, доктор осматривал и всегда находил здоровым. Ему давали по пятнадцать-двадцать палок, а эти палки были толщиной с руку. Вот так-то. Окопы, которые мы рыли, тянулись то ли от Ярослава, то ли от другого города, сейчас, видимо, это не важно, через Радымно к Перемышлю. Стали мы думать с Каарлом, как бы удрать из плена, так как считали, что попали туда случайно. Да и вообще тяжело было в плену во всех отношениях. Место ночлега было обнесено высоким проволочным забором, спали почти на голой земле. Обращались германские и австрийские конвойные с нами плохо. За людей не считали, русский — не человек, а рабочий скот, говорили. Били нещадно. Про то, как кормили, говорить не буду. Наверное, вы уже слышали от других. Конвойные германцы были помилосерднее, иной раз даром давали нашему голодному пленному кусок хлеба; австриец же норовил продать и взять за полфунта рубль. И жестокости в них поболе было, словно не люди они, а бесчувственные предметы. Но несмотря ни на что, мы с Каарлом выжили. Может быть, из-за того, что держались друг за друга. Не знаю, но выжили, — Николай умолк, уставившись в одну точку.

Аркадий Аркадьевич не торопил, только эстонский коллега хотел что-то спросить, но Кирпичников отрицательно покачал головой. Юрий Иванович закрыл рот.

— Бежали мы несколько раз, но, к нашему прискорбию, неудачно. Ловили нас, били, давали немного отлежаться — и снова на работы. Я там возненавидел жизнь, как нигде больше. Думаю, Каарл тоже. Подъем ни свет ни заря, если замешкаешься выйти из барака, так огребешь несколько палок. Тело ломило, руки истекали кровавыми мозолями, а им все «копай да копай, живее и живее». Устали мы и готовы были броситься под пули наших поработителей, но нас обоих держала месть. Ему хотелось все семя Соостеров под корень извести, а мне — придушить брата и мою жену. Озлобились мы, и не осталось в наших душах ничего человеческого, один пепел. Потом Каарл встретил земляка….

— Имени не помните?

— Увы. Знаю только, что из соседней деревни, но кто? Если увижу, то, ей-богу, опознать не смогу.

— Хотя бы запомнили, как он выглядит?

— Нет, не припомню, — покачал головой Николай.

— Хотя бы что-то?

— Невзрачный, с меня ростом, глаза серые. Такой незапоминающийся, он-то и поведал, что старый Соостер совсем совесть потерял и дочь использует, как бабу из гарема. Тогда я видел, как Каарла передернуло от этих слов. А еще земляк рассказал, что ходили слухи, что уезжал, не помню, Айно ли?

— Айно, — подтвердил Кирпичников.

— Что уезжал Айно на заработки…

— Заработки? — перебил Аркадий Аркадьевич.

— Да, так он сказал, потом понизил голос и поведал, что отец его жены занялся на старости лет преступным промыслом. Вы же здесь были и знаете, что тогда творилось. Каждый хотел урвать кусок у другого…

— Вы тайник Айно искали?

— Точно так, сейчас мне терять нечего, так что ищите. Сосед рассказывал, что там несколько пудов золота и много драгоценностей. Поищите и вы, — усмехнулся Николай.

— Но все-таки, — Кирпичников склонил голову к правому плечу, — неужели не запомнили хотя бы что-нибудь в соседе?

Незнанцев задумался, сморщил лоб.

— Не помню. Поверьте, тогда было не до соседей, не до самой войны. Хотелось просто банально выжить. Мы с Каарлом цеплялись за соломинку, как два утопленника.

— Что такое «цепляться за соломинку»? — тихо спросил Юрий Иванович.

— Иметь хотя бы самый ничтожный шанс — приблизительный смысл.

— Вы говорили о тайнике… Так вот, мы его уже нашли, — не меняя безучастного выражения лица, сказал Аркадий Аркадьевич.

— Неужели? — Николай даже приподнялся. — Обманываете?

— Зачем? — пожал плечами начальник уголовного розыска.

— И где?

— Фальшивая стена дома.

— Я бы никогда не нашел — посетовал преступник и сжал губы.

— Что было дальше?

— Я говорил, что жизнь пленных не усеяна розами. Каарл делился со мной всем, как, впрочем, и я с ним. Вот мы начали строить планы, как старшего Соостера за ноги подвесим и мужские причиндалы к стене прибьем. Но вышло все иначе, друга моего австрийцы убили случайным выстрелом. Если бы намеренно, а то случайно. Остался я один и на последнем его вздохе дал клятву, что сделаю то, что мы хотели. Вот я и приехал сюда.

— Но война окончилась четыре года назад, да и вас освободили тогда же, — прозвучал то ли вопрос, то ли утверждение начальника уголовного розыска.

Николай поиграл желваками.

— Скрывать нечего, если имя мое узнали, то и остальное узнаете. В конце войны я сидел в австрийском плену, когда туда пришли наши войска. Нас освободили. Но злость осталась, вот я и ввязался в одну историю с избиением, кражей и насилием над женщиной. Мне присудили четыре года, вот все это время я сидел там в тюрьме. Обошлось бы простым порицанием, но помните, тогда вышел декрет о наказаниях русских солдат и граждан за издевательство над поверженным противником. Вот я и попал, как говорится, под горячую руку.

— Понятно, — кивнул Кирпичников. — И сразу сюда?

— А куда еще? Дома живого меня никто не ждет, жизнь надо начинать с нуля, вот я и решил начать ее с золота Соостеров… Но, видно, не судьба.

— Зачем было так жестоко поступать со всей семьей, тем более с детьми?

— Я хотел вначале понаблюдать за ними, вдруг Айно выдаст тайник, но он, как зверь, почувствовал, что кто-то живет рядом. Осторожным стал. Я несколько раз чуть было ему на глаза не попался, однако Бог миловал. Но один раз… — Николай отвернулся и умолк, потом поиграл желваками. — В общем, когда я Айно отправлял к праотцам, свидетельницей стала жена Каарла. Она видела меня и хотела бежать за помощью, тем более к ней приезжал ранее какой-то господин. Так получилось, что она не вняла моим словам, а дальше покатился ком. Меня увидела жена старого Соостера, потом то ли служанка, то ли еще кто. Я так и не разобрал. Остались дети, но поверьте, я сделал для них благо. Ну, начали бы мыкаться сиротами по чужим углам. Кому они нужны? Кому?

— Кому? — повторил Аркадий Аркадьевич. — Война прошла, и за четыре года появились в стране сиротские дома, в которых более-менее сносные условия, и учат там не только счету и ставить подпись, а читать и писать. Вы, Николай, просто отстали от изменений в стране. Мы живем в двадцатом веке, и он диктует совсем иные условия жизни.

— Все равно сирота всегда остается бесправной и…

— Вы, Николай, не правы, — вмешался в разговор Юрий Иванович, — вы слышали, что Эстония стала свободной республикой в составе Российского государства? И мы не оставляем на произвол судьбы ни одного эстонца.

— Такие же сказки, как и при царе. Одни слова, — отмахнулся Николай, дернул раненой ногой, скривился.

— Ваше право верить или нет, господин Незнанцев. Можно понять убийство взрослых людей, погрязших в грехах, но убийство детей?

Руки убийцы дрожали, и он бросал тяжелые взгляды то на Кирпичникова, то на Юрия Ивановича.

Аркадий Аркадьевич поднялся.

— Что ж, дальнейшее присутствие моих сотрудников здесь, в Эстонии, я считаю излишним. Теперь дело за следователем и прокурором. Но от себя могу сказать одно: мне жаль загубленных людей, но не вас, Николай Петрович. Многие прошли и через более жестокие испытания, но не уронили чести называться «человек». Но простите, о вас я сказать такого не могу. Если лишения превратили вас в бездушного зверя, то это полностью ваша вина, а не окружающих и сложившихся обстоятельств. Засим прощаюсь. Юрий Иванович, отправляйте господина Незнанцева в Талу.

4

До прибытия поезда оставалось время. Расположились в станционном буфете, разлили по фужерам легкое красное вино.

— Нет, Юрий Иванович, — Кирпичников говорил с серьезным выражением лица, — мы только подгоняли события под факты, а требовалось наоборот. Убийцу так или эдак поймали бы, но упустили бы много времени. В этом деле учить нам вас нечему. Сплошные ошибки.

— Убийца в тюрьме, а значит, и результат достигнут, — эстонский коллега пригубил вино.

— Пусть будет так, но я не очень доволен своими действиями. Портрет нам дали ваши… — Аркадий Аркадьевич споткнулся, не зная, как назвать того добровольного помощника.

— Аркадий Аркадьевич, называйте все своими именами, наши преступники.

— Да, ваши преступники предоставили портрет…

— Извините, но хорошо сработал ваш Иванцов.

— Ладно, Юрий Иванович, ему посчастливилось иметь хороших друзей в Военном министерстве.

— Я хотел поговорить о другом. Давайте пройдемся по свежему воздуху.

— Я не против.

На дебаркадере вокзала закурили. Кирпичников видел, что эстонский коллега чем-то обеспокоен, но не имеет смелости начать разговор. Начальник уголовного розыска не торопил, всегда считая: всему — свое время.

— Доволен ли ваш руководитель проведенным дознанием?

— Вы же слышали его слова…

— Это фасад, а что за ним — знаете только вы.

— Нет, Аркадий Аркадьевич, в данном случае мнение фасада и черного выхода совпадают. Я вас позвал по иной причине….

— Давно вижу ваше беспокойство, Юрий Иванович. Что все-таки стряслось?

Вместо ответа эстонец протянул конверт.

Кирпичников с интересом вытащил из него сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Посмотрел на название и удивленно взглянул на Кеёрну.

— Да, это так.

— Не ожидал от генерала Игнатьева такой прыти, — скривил губы в горькой улыбке Аркадий Аркадьевич и глазами пробежал текст:

«Декрет от 4 апреля 1922 года о передаче Верховной власти.

Я, Верховный Правитель Российской Республики Александр Федорович Керенский, пять лет стоял у кормила власти и твердой рукой направлял корабль государства по бурному морю. Теперь же здоровье не позволяет мне не только принимать, но управлять страной. Мое тело приковано к постели, у меня нет возможности посещать дальние уголки страны для того, чтобы знать ваши нужды.

Я принял добровольное решение оставить пост Верховного Правителя и передать бразды правления генералу от инфантерии Игнатьеву Николаю Константиновичу, проявившему свою непоколебимую стойкость, приверженность нашим революционным завоеваниям. Именно он подготовит выборы в Учредительное собрание, которое выберет нового правителя.

Благодарю всех жителей России за оказанную честь быть Верховным Правителем.

С опубликованием сего декрета я слагаю высокие полномочия.

Верховный Правитель А. Ф. Керенский».

— И как вам? — Юрий Иванович кивнул на бумагу.

— Игнатьев добровольно из своих рук власть не выпустит, — Аркадий Аркадьевич поиграл желваками. — Мы о Керенском говорили, как о новом Наполеоне, но он против Игнатьева — ребенок.

Олег ЛЕМАШОВ

ТРЕТЬЯ ВОДА

— Все, дальше проехать не могу, извините, — сказал таксист, пожилой, грузный мужчина с зарождающейся проплешиной на макушке. — Дороги нет совсем. А пешком тут недалеко, километра два, может, три. Это если по тропинке идти. Вот через этот лес, если напрямки, то и того короче будет. Я-то знаю, уже возил людей сюда.

— Да? — Дмитрий удивленно вскинул брови.

— Да. Вы ведь к деду Петру? — спросил таксист и тут же сам ответил: — А к кому же еще? Тут больше не к кому. Он последний из знатков. Их раньше немало было в наших краях. Нынче поумирали все. Нет больше, только дед Петро остался, последний.

— Как вы говорите? Знатки?

— Знающие люди, значит. Так их называют. Знатки…

Рассчитавшись с таксистом, Дмитрий выбрался из салона старенького, скрипевшего всеми своими стальными ребрами седана. Дороги и впрямь не было, ямы да колдобины, да еще и заполненные грязной водой — видимо, ночью здесь прошел дождь.

С самого начала затея со знахарем казалась Дмитрию бредовой. Глядя на разворачивающееся такси, он испытал искушение плюнуть на все и уехать обратно, пока есть возможность, но сдержался, потому что Люся искренне, с отчаяньем верила, что это шанс для их сына. Он обещал ей, что съездит к этому знахарю, или экстрасенсу, или как его там. Проводив взглядом уезжающую машину, Дмитрий развернулся и пошел по разбитой дороге в направлении, указанном водителем.

«Да тут и пешком-то пройти непросто», — подумал Дмитрий. Закинув сумку с вещами на плечо, он посмотрел на часы — девять утра.

Шагать вдоль разбитой колеи было приятно, хотя и не всегда удобно. После целой ночи в поезде, затем почти трех часов в рейсовом автобусе до районного центра и, наконец, часа езды по трясучим проселочным дорогам в такси ноги сами просились пройтись по земле. Пока он шел, поднявшееся довольно высоко солнце стало припекать. Дмитрий снял пиджак и закинул за спину вместе с сумкой. По правую руку от дороги простиралось огромное, непаханое поле, на котором ветер гонял зеленые волны разнотравья. А слева вздымались ввысь ровные стволы густого соснового леса. Дорога, словно граница, разделяла эти два огромных противолежащих пространства.

Довольно быстро Дмитрий почувствовал усталость. Когда тебе перевалило за пятьдесят, длительные прогулки по разбитой грунтовой дороге, к тому же местами скользкой из-за размокшей глины, уже не даются легко и непринужденно.

К счастью, идти оказалось действительно не очень далеко, вскоре за поворотом лес закончился, и в низине показались дома искомой деревеньки. Дмитрий остановился и оглядел открывшуюся ему панораму. Поселение вытянулось вдоль единственной улицы убогими и немногочисленными домишками. Покосившиеся деревянные избушки, почерневшие от времени стены и покрытые мхом крыши, телега без колеса у бревенчатого сарая, колодец, гуси вдоль дороги… Чуть далее за крайними домами виднелась река, а может, озерцо. Ни машин, ни спутниковых тарелок, ни даже асфальта здесь не было. Все выглядело так, как могло быть и сто лет назад. Будто музей под открытым небом или декорации к историческому фильму.

Деревушка называлась Вежды. Где-то здесь живет целитель, о котором Люся узнала от своей тетушки, а та от каких-то знакомых. Восторженные отклики тетушкиных знакомых вселили в супругу надежду на выздоровление сына. Сам Дмитрий никаких иллюзий не питал. В памяти свежо было воспоминание о визите к одной такой деревенской целительнице, бойко собиравшей деньги с посетителей в своей пропахшей кошачьей мочой избушке, примкнувшей к внушительному особняку.

Людей на улице не было, и спросить, где живет дед Петро, было не у кого. Дмитрий вздохнул и пошел наугад. Вскоре ему повстречалась пожилая неулыбчивая женщина, которая и указала дорогу.

Дом Петра Никодимовича оказался на противоположном конце деревни, у реки. Подойдя к воротам, Дмитрий увидел во дворе людей: несколько женщин и мальчик-подросток сидели на лавочках вдоль забора и ждали, когда их пригласят в дом. Оказалось, к целителю очередь.

Справившись, кто последний, Дмитрий сел на лавку, прислонился спиной к дощатому забору и с наслаждением вытянул уставшие ноги. Старый огромный тополь укрывал лавки и сидящих своей тенью, было прохладно и покойно. Деловито жужжали пролетающие иногда пчелы, а во дворе вышагивали куры, старательно выискивая что-то в пыли. Старый пес дремал в тени яблони, положив крупную голову между лап на землю. Дмитрий не заметил, как задремал.

Он вновь очутился на проселочной дороге, по которой пришел сюда. Только теперь не надо было никуда идти, поскольку он знал, что ему надо быть здесь. В этом месте шел дождь. Слепой дождь при ярко сияющем солнце. Дмитрий с удивлением посмотрел на небо и увидел, что там вообще нет облаков, ни одной тучки! «Откуда же дождь?» — подумал он.

Но было еще что-то очень странное в этом дожде, Дмитрий не сразу понял, что именно, пока не увидел, как сверкающие капли воды, такие красивые, словно маленькие хрустальные камешки, медленно поднимаются в небо. Отделяясь от луж, от зеленой травы, дождинки, искрясь на солнце, взлетали вертикально вверх. Дмитрий улыбнулся и протянул руку ладонью вниз, и тотчас несколько капель уперлись в нее и стали кататься, пытаясь найти выход, обтечь эту внезапно возникшую на пути к небу преграду.

«Вот ведь, — подумал Дмитрий, — такие маленькие, легонькие, а не удержишь, только на время можно задержать, а потом они все равно улетят, как ни старайся».

Он перевернул ладонь, капли тотчас оторвались и, переливаясь разноцветными искорками, стали подниматься ввысь. Дмитрий проводил их взглядом, ощутив досаду, будто с ними улетало понимание чего-то важного. Чего-то, что он уже почти понял, но вот. не успел, а капли улетали все дальше…

Оглянувшись, он заметил в шагах пятидесяти от себя женщину в свободной белой накидке, сидящую прямо на траве. Он не мог видеть ее лица, поскольку женщина сидела спиной к нему, но сразу понял, кто это. Он пошел к ней, сперва несмело и не отрывая глаз — боясь, что сморгнет, спугнет этот прекрасный мираж. Затем смелей прибавил шаг, потом еще, и, наконец, перешел на бег. Опустившись возле нее на траву, задыхающийся, разгоряченный бегом, как в детстве, он широко открытыми, восторженными глазами заглянул ей в лицо: «Мама!»

Она улыбнулась ему в ответ, и было столько счастья и радости в ее улыбке, в ее смеющихся глазах, она словно светилась изнутри, это сияние пролилось на него и сквозь него. Дмитрий с робкой улыбкой рассматривал маму, вглядывался в ее облик. Она была такая молодая и красивая, на ней не было ни малейшего следа той изнурительной, страшной болезни, которая забрала ее много лет назад. Вспомнив о том, что мама умерла, он перестал улыбаться.

«Мам?» — позвал он.

Мама протянула руку и погладила его по голове, как когда-то давно в детстве. Пригладила непослушные вихры, теперь уже с пробивающейся сединой, но все такие же упрямые.

«Все будет хорошо, сынок!»

Дмитрий проснулся и обвел глазами двор. Все так же неспешно копошились куры и жужжали пчелы. Проведя рукой по лицу, он понял, что плакал во сне.

Из дома целителя вышли мальчик-подросток под руку с пожилой женщиной и направились к воротам. Дмитрий оглянулся, кроме него больше во дворе никого не было.

«Ну что ж, выходит, моя очередь», — подумал он и поднялся с лавки.

Войдя в дом, Дмитрий оказался в полумраке. Единственное в комнате окошко слабо освещало только середину помещения, оставляя все прочее пространство зыбким теням. Дмитрий ожидал увидеть во множестве образа и иконы, но ничего этого не было. Обычное убранство, простое, даже скромное. Большой стол у окна, стулья, старый диван у стены, над которым висела потемневшая от времени картина с морским пейзажем. В углу стоял огромный кованый сундук, по всей видимости старинный.

Дед Петро сидел за столом, положив на него руки. Он встретил вошедшего прямым и открытым взглядом. Густая, но недлинная борода скрывала возраст, ему могло быть и пятьдесят, и семьдесят лет. Ясные улыбчивые глаза, крепкие руки, знающие мужицкую работу, прямая осанка и добротный, могутный стан — весь облик деревенского знахаря источал спокойствие и уверенность скалы.

— Здравствуйте, Петр Никодимович. — Дмитрий оглядел знахаря: рубаха, брюки. Одежда мятая, не глаженая, но чистая. Никаких амулетов, камений и прочей шарлатанской атрибутики. Даже нательного крестика не видать, если и есть, то не напоказ.

— И тебе не хворать, — отозвался старик и указал на стул за столом напротив себя, — садись вон.

— Да, спасибо.

Дмитрий сел и замялся, не зная, с чего начать. Старик пристукнул ладонью по столу:

— А может, чайку, дружок, попьем? А то умаялся я что-то. Людей сегодня много было, да и ты с дороги, видно, притомился. А за чаем и потолкуем по душам.

— Я бы не отказался.

— Ну, вот и славно. Чай у меня целебный, с травками разными, тебе на пользу будет, мысли в порядок придут.

Дед Петро вышел куда-то и минут через пять вернулся с двумя большими кружками, нал которыми поднимался ароматный парок. Может, возникшая пауза и доверительная атмосфера чаепития возымели свое действие, а может, и впрямь чудный густой напиток обладал удивительной силой, но смятение Дмитрия улеглось, будто отложил в сторону темный камушек с души. Даже дышать стало легче.

И Дмитрий рассказал свою историю. Старик слушал внимательно, изредка перебивая рассказ уточняющими вопросами. Один раз он остановил Дмитрия, сходил за чаем и, вернувшись с вновь наполненными кружками, велел продолжать. В полумраке комнаты, наполненной ароматом чая из неведомых трав, с пляшущими по углам тенями, рассказывать то, во что сам не хочешь верить, было легче. Слова лились неспешным ручейком, просочившимся сквозь плотину внутренних запретов, и, по мере того как продолжалась эта исповедь, Дмитрий чувствовал, как пустеет то место в душе, где поселилось и укоренилось горе.

Когда Дмитрий закончил свой рассказ, старик долго молчал, с полуприкрытыми глазами, словно прислушиваясь к чему-то слышному только ему биному. Дмитрий молчал тоже, прихлебывая остывающий чай.

И все же Дмитрий заговорил первым, стронув повисшую тишину:

— Знаете, честно говоря, я ведь не верю во все это. Рассказываю, как будто про кого-то другого. Иногда мне кажется, что я это надумал себе сам, что все это просто привиделось. Я даже ехать сюда не хотел.

— Да, да, — старик кивнул, соглашаясь, будто и не ожидал другого ответа.

Но тут же вскинул на Дмитрия взгляд из-под кустистых бровей:

— Но ведь приехал сюда. Зачем, коли не веришь?

Дмитрий не ответил, лишь пожал плечами.

Старик смел ладонью какую-то крошку со стола.

— Эх, дружок, ко мне ведь только такие и приходят. Когда уже все средства исчерпаны и надежды почти нет. Когда осталось уповать только на чудо. Да вот только чудес без веры-то не бывает, нет. Чудеса требуют усилий. Для одних воскрешение Христа — чудо, а для других — просто сказка, которой тешатся набожные старушки. Один в каждой растущей травинке видит чудесную волю Божью, а другому любое чудо сотвори, он ему все одно какое-нибудь удобное объяснение найдет. Каждый волен сам выбирать. Вот и получается, что чудо зависит от нашего выбора, от наших усилий. Хотим ли мы, допускаем ли, что оно возможно в этом мире — чудо. Верим ли мы!

Старик поднялся со стула и, дойдя мелкими шагами до собачьей миски у порога, высыпал туда собранные со стола крошки. Потом вернулся, сел, посмотрел Дмитрию в глаза долгим испытывающим взглядом и сказал:

— Так что, сынок, чудеса требуют усилий. Иной раз думаешь: откуда силища такая у человека — захотел, и вот они существуют, боги и чудеса. А не захотел, вроде как и нет их. И ведь действительно нет их, в его жизни…

Помолчав, старик добавил:

— Только вот зло на земле существует независимо от того, верим мы в него или нет. Вера… Это больше нам надо… Зло в нашей вере не нуждается. Ладно, счас еще чаю принесу.

* * *

Дмитрий неспешно пил густой, темный чай, тянул по чуть-чуть, смакуя терпкий травяной напиток. Старик сидел молча, устремив невидящий взор куда-то далеко за пределы комнаты и вообще явленного мира. Дмитрий терпеливо ждал, когда он заговорит. Свет потускнел в окошке, или в глазах потемнело, только очертания предметов поплыли, стали нечеткими, колеблющимися, зыбкие тени по углам зашевелились. Доносившиеся с улицы звуки дня стихли; квохтанье кур во дворе, ленивый лай собак — все это исчезло. Казалось, время тоже остановилось в ожидании. И когда тишина стала уже совсем давящей, а расползающиеся из углов тени уже грозили затопить все вокруг, старик слабо вздохнул и заговорил. Голос его был слаб и прерывист, словно он не мог отдышаться после тяжелой ноши. Он рассказал, что может помочь, знает как. Что придется принять непростое решение. И еще он рассказал то, о чем Дмитрий утаил, но не оттого, что желал скрыть, а потому, что память сама затолкала эти воспоминания в самые дальние и темные свои закоулки. И образы прошлого хлынули, стронутые словами старого знатка, словно застоявшаяся вода сквозь брешь в плотине.

* * *

Димка был выхвачен из сна разъяренным отцом, который стоял над ним, изрыгая ругань и размахивая увесистой платяной штангой. Той самой, на которую вешались вешалки-плечики в мамином шкафу. Оказалось, Димка уснул перед телевизором, пока отец ходил с друзьями за водкой, а ключей они не взяли, захлопнули дверь, зная, что он дома. Стучали потом чуть не час, разбудили всех соседей на площадке, в итоге разбили окно на кухне и так влезли, благо квартира на первом этаже.

— Ты что? — кричал он. — Ты специально меня позоришь перед друзьями! Перед всеми соседями! Не пускаешь в собственный дом!

Димка успел сжаться в комочек, подтянув ноги, по ним и пришелся первый удар. Звук рассекаемого воздуха, глухой стук и резкая боль. В полумраке комнаты, разрываемом бликами от экрана телевизора, мелькало искаженное яростью лицо отца. Он успел ударить еще два раза, пока с кухни на крики не прибежал Дёма и не вырвал палку. Димка не знал настоящего имени папиного друга, его только так все и звали — Дёма. Дёма был добрый, даже само его прозвище звучало как-то ласково. Из всех папиных друзей Дёма нравился Димке больше всех, потому что всегда находил для Димки доброе слово или мог потрепать его по-свойски за волосы и даже дал ему как-то вкусную конфету. Вот и сейчас заступился за Димку и загородил собой от разъяренного отца.

— Да ты что, с ума сошел, что ли? Ну, уснул пацан, так час ночи уже, он же не нарочно, зачем ты его лупишь?

— Уйди, — рычал отец. — Счас я его научу уважать…

— Не дури. Серый, оставь мальца.

Дёма уволок отца на кухню, где сидели еще двое папиных приятелей, и больше Димку никто не беспокоил. Гул голосов с кухни Димка слышал еще долго, тихонько всхлипывая и прижимая ладошками ноги там, где по ним прошлась палка. Димка понял, что очень виноват и сильно всех подвел, раз папа так разозлился. Он, конечно же, не должен был, не имел права заснуть и не открыть дверь. И раз он так виноват, мама наверняка тоже будет его ругать, когда вернется с рейса. Только мама приедет еще не скоро, она работает проводницей на большом, красивом поезде и ездит на нем по всей стране, очень далеко. «Скорей бы мама вернулась, — думал Димка, — пусть даже она будет сердиться». Потом он уснул.

Утром отец был хмурый, почти не разговаривал и на Димку совсем не глядел. В квартире они были одни, папиных друзей к тому моменту, когда Димка проснулся, уже не было. Димка встал с диванчика, на котором спал, как был в одежде, и обнаружил, что может ходить, только сильно хромая. Но не это его беспокоило, а то, что отец старался на него не смотреть, из чего Димка понял, что его не простили. Своим детским умом Димка не понимал, что отцу просто стыдно после вчерашнего, и именно поэтому он хмурился и отводил взгляд.

На кухне ветерок из разбитого окна шевелил занавески, с улицы тянуло утренней свежестью, и было довольно прохладно. Димка быстро доел остатки жареной картошки, прямо со сковородки, попил воды из крана и поковылял к себе в комнату.

Потом вспомнил, что давно не поливал цветы в зале, а мама очень об этом просила каждый раз, уезжая в рейс, и вернулся на кухню. Долго оглядывался, пытаясь сообразить, во чтобы набрать воды. На столе и в раковине было полно грязных тарелок, но это совсем не годилось. Были еще чашки, но они мелкие, пепельница, полная окурков, — к ней даже не хотелось прикасаться. Наконец взгляд наткнулся на пустую трехлитровую банку. Димка решил, что это вполне подойдет, хватит на все цветы и еще останется. Налил воды до половины и поковылял в зал, где отец, лежа на диване, смотрел телевизор.

Цветы стояли на подоконнике, за шторами, в красивых разноцветных горшках. По правде говоря, растения в горшках на цветы вовсе не были похожи, обычные зеленые кустики с листьями, но мама почему-то называла их цветами. Видимо, невезение Димкино продолжалось: пытаясь отодвинуть штору одной рукой, он выронил банку. Банка разбилась вдребезги, разметав по полу воду и осколки разного размера.

Димка замер с широко раскрытыми глазами, поняв, что опять все испортил. Втянув голову в плечи, он затрясся, заплакал и тонким голосом запричитал:

— Я не виноват! Я просто… Я…

— Ладно, ладно; успокойся, — сказал отец, хмурясь и по-прежнему отводя взгляд в сторону, — ничего страшного. Ну-ка отойди, а то порежешься.

Отец аккуратно выбрал все осколки, потом собрал воду тряпкой, после чего сам полил злосчастные цветы. Потом прибрал немного на кухне, помыл посуду, пожарил Димке яичницу и ушел на весь день. Димка остался дома один, но к этому он привык. Поскольку ноги сильно болели, гулять он не пошел, а просто смотрел телевизор, лежа на диване. Иногда подходил к разбитому окну и подолгу смотрел на спешащих по своим делам людей, на неспешно плывущие облака, на залитую теплом щедрого летнего солнца пыльную дорогу, исчезавшую за углом дома напротив. Под окном росли ветвистые кусты сирени, надежно укрывая собой Димку от случайных взглядов прохожих, оставляя ему только небольшой проем для обзора. Детское личико в обрамлении осколков оконного стекла никому из идущих снаружи людей не было видно.

Вечером отец пришел совсем в другом расположении духа, он был весел и добродушен. Потягивая вино из большой темно-зеленой бутылки, приготовил Димке ужин — макароны по-флотски — и рассказывал смешные истории из своей молодости. Димке, конечно же, не нравилось, если папа приходил выпивший, но когда у отца случалось вот такое беззаботное настроение, тогда с ним становилось по-настоящему интересно и даже как-то по-праздничному. И нестрашно.

Они поужинали и сели смотреть телевизор. Показывали передачу о морских обитателях Крайнего Севера. Папа развалился в кресле и, прикладываясь, время от времени к бутылке, смешно комментировал происходящее на экране: нелепо барахтающихся на льду тюленей и дельфина-единорога с дурацким названием — нарвал. Куда-то отступили страхи и обида за побои палкой, это ведь было ночью, и тогда Димка был сам виноват, а сейчас папа снова добрый и веселый и совсем не сердится. Димка даже иногда смеялся, ему было хорошо, только синяки на ногах довольно сильно болели, но это только при ходьбе, а если сидеть или лежать, так почти ничего.

Однако так продолжалось недолго. По мере того как отец прикладывался к своей бутылке, речь его становилась все более и более бессвязной. Взгляд стекленел, движения становились все медленней и неуверенней. Папа забывал, о чем говорил, сбивался и вообще замолкал, подолгу уставившись в одну точку. Иногда он начинал говорить совершенно непонятно о чем, будто продолжая давно прерванную беседу с кем-то, видимым только ему одному.

Это превращение и быстрота, с которой оно происходило, сбивали Димку с толка. Он, конечно, понимал, что поведение отца меняется из-за того, что он пьет из своей бутылки, но все равно это происходило как-то слишком быстро и оттого пугающе. Дёма, например, когда выпивал, ничуть не менялся, оставался таким же веселым и улыбчивым, только говорить начинал громче. И другие папины друзья, иногда приходившие к ним домой и с которыми он обычно сидел на кухне, тоже не менялись так разительно.

Эту метаморфозу Димка наблюдал уже не один раз, но все равно никак не мог привыкнуть к ней. Словно злая колдовская воля подавляла и гасила в отце что-то, отбирала его силы, обесцвечивала взгляд. Папа уже не мог сидеть прямо, его пошатывало даже в кресле, заваливая то на бок, то вперед. Он становился все более беспомощным, его руки бессильно свисали с подлокотников кресла, а взгляд бессмысленно блуждал по комнате, ни за что не цепляясь.

Передачу дальше смотреть было неинтересно, Димка хотел уже поискать на других каналах мультики и даже привстал, чтобы подойти к телевизору. В этот момент папина рука разжалась, и бутылка с громким стуком упала на пол, Димка вздрогнул от этого резкого звука. Отец проводил отсутствующим взглядом неспешно покатившуюся бутылку, не выражая при этом никаких эмоций, словно это все его не касалось, а происходило где-то в телевизоре у морских животных Крайнего Севера. Отец подался вперед, опершись локтями на свои колени, отчего его поза стала еще более неустойчивой. Бессмысленный, блуждающий взгляд остановился на мальчугане.

Димка уже видел этот взгляд. Пустой и ничего не выражающий, как у куклы. Словно папы и нет вовсе, а вместо него непонятное существо сидит сейчас в кресле, покачиваясь, как пугало на ветру. Но самое страшное было то, что его взгляд не был совсем уж безжизненным. Нет! Там, за этой пустотой, все же было что-то! Или даже кто-то. Из глубины папиных глаз, как будто сквозь мутные линзы, за Димкой затаенно и злобно следил кто-то посторонний, чужой и торжествующий!

— Папа… — робко позвал Димка, — папа, ты меня слышишь? Но папа молчал и продолжал, не мигая, смотреть на Димку.

— Папа…

«Он мой!» — прозвучал в полумраке комнаты негромкий, но отчетливо слышный голос.

Димка похолодел и почувствовал, как зашевелились волосы на затылке! Это сказал точно не папа, его губы совсем не шевелились. Димка оглянулся на телевизор, там начался какой-то фильм, на экране беседовали двое пожилых мужчин во фраках.

«Это в кино, это все телевизор», — успокаивал себя Димка, не замечая, что его бьет мелкой дрожью.

Настороженный, словно зверек, готовый убежать в любое мгновение, Димка напряженно всматривался в глаза отца, стараясь понять, что же такое он увидел. И не мог разглядеть и осознать. В какой-то момент Димка испытал внезапно нахлынувшее чувство жалости к папе, тот сидел такой беспомощный и не способный что-либо изменить. Как будто кто-то хитрый и безжалостный навсегда завладел им и держал в своей власти. Он ведь хороший на самом деле, и очень добрый, и сильный, и знает так много смешных историй. Димке стало ужасно жалко себя тоже. Он остро ощутил, что совсем один в квартире, потому что мама далеко, ее здесь нет, и папы, похоже, тоже… А на его месте сидит кто-то другой, и это совсем не то, что должно быть на самом деле… В уголках глаз предательски защипало, и по щеке покатилась слеза.

И тогда Димка, осторожно передвигая избитые ноги, приблизился к папе, протянул к нему руки и тихонько позвал:

— Папа…

Какое-то мгновение ничего не менялось, отец продолжал молча смотреть на Димку невидящим взглядом, а затем в его глазах из самой глубины стал разгораться мрачный огонь. Может, тому причиной были отсветы от экрана телевизора, а может, что-то еще, о чем думать совершенно не хотелось. А потом все тот же голос, клокоча от ярости, произнес, звуча сразу отовсюду: «Он мой!»

Не чувствуя боли в перебитых ногах и не слыша собственного крика, Димка вбежал в свою комнату и забился под кровать, где и пробыл безвылазно до самого утра.

Утром отец был привычно хмур и неразговорчив. К приезду мамы он вставил стекло на кухне, перемыл гору посуды и навел везде порядок. Когда мама наконец вернулась, Димка ничего ей не рассказал. Хотя она пытливо и недоверчиво заглядывала ему в глаза, он все равно уверял, что в ее отсутствие все было хорошо. Почему — он и сам не знал. Может, потому, что считал себя виноватым из-за разбитого окна, а вернее всего, он просто очень хотел, чтобы и в самом деле все было хорошо.

* * *

Кивнув охраннику на выходе, Дмитрий ускоренным шагом, почти бегом выбежал из офиса адвокатской конторы к своей машине, перепрыгивая черные зеркала луж. Опавшая за день под мелким моросящим дождем листва налипла яркими желтыми пятнами на лобовом стекле и на капоте, словно пытаясь замаскировать, слить серебристый «Линкольн» с окружающим осенним пейзажем. Он торопливо очистил от листьев машину, пока она прогревалась, и прыгнул в салон. Выезжая с парковки, Дмитрий одной рукой выкручивал руль, а другой судорожно шарил в кармане пиджака, выискивая смартфон. Он терпеть не мог разговаривать за рулем, но времени, как всегда, не хватало. До того как наступит час пик и все дороги замрут в автомобильных пробках, оставались считанные минуты. Нащупав телефон и постоянно перескакивая взглядом с экрана на дорогу, набрал номер жены.

— Привет, — послышался ее звонкий голос. — Ты уже едешь?

— Люсь, алло! Привет, послушай, мне нужно на точку заскочить, Лариса Михайловна звонила, у нее внук заболел, подменить нужно.

— Опять? Да ты и так постоянно на этой точке своей пропадаешь, — в голосе жены зазвучали расстроенные нотки, — я тебя уже совсем не вижу.

— Милая, ну чего ты… Ничего я не пропадаю, вот эту неделю вообще в первый раз туда еду, ты же знаешь. И к тому же я ненадолго, всего пару часов на телефоне подежурить, максимум.

— Смотри, ты обещал, пару часов.

— Это не считая дороги, — попытался поторговаться Дмитрий.

— Нет уж, пару часов на все про все, — отчеканила ледяным тоном супруга и положила трубку.

Дмитрий поморщился и, не отрывая взгляда от дороги, сунул смартфон в нагрудный карман. Положа руку на сердце, Люся была права, конечно, он и в самом деле много времени проводил «на точке». Межрегиональная благотворительная общественная организация «Точка опоры». Это название они придумали вместе с Колей Востриковым. Когда три года назад Николай обратился к нему за помощью в оформлении документов для открытия общественной организации с целью оказания помощи алкоголикам и их семьям, Дмитрий и не предполагал, что постепенно втянется в эту деятельность своего старого друга, которого всегда считал наивным романтиком-идеалистом.

Поначалу все ограничивалось чисто юридической помощью: подготовка учредительных документов, регистрация некоммерческой организации. После того как «Точка опоры» была зарегистрирована, Николай периодически обращался то договор аренды проверить, то еще что-нибудь по мелочи. Дмитрий стал чаше заезжать к ним в небольшой офис на окраине, не замечая, как все больше и больше втягивается в это душевное дело — помощь отчаявшимся людям.

Люсе, конечно, сложно было понять, что же движет им, когда он после работы едет в «Точку опоры» или мотается по городу, занимаясь какими-то алкоголиками. Она решила, что так он заполняет пустоту, которая образовалась после того, как сын уехал от них. Артур теперь жил на другом конце страны, в далеком и холодном Владивостоке, обзавелся там семьей, пустил корни, и теперь видятся они очень редко. Отчасти, наверное, это было так, но была еще одна важная побудительная причина, которую Дмитрий не знал, как объяснить жене, поскольку это было на уровне ощущений. Каждый раз, когда удавалось кому-то помочь, когда в глазах сидящего напротив человека отступала боль и загоралась надежда, он явственно чувствовал, что сделал что-то хорошее и нужное. Что-то настоящее, и от этого на душе становилось тепло.

С Ларисой Михайловной он встретился в дверях.

— Дмитрий Сергеевич, миленький, большое вам спасибо, что приехали, вы меня так выручили, так выручили, — всплескивая пухлыми ручками, защебетала она.

— Да ну ладно, чего там, мелочи.

— Сегодня звонков почти не было, я думаю, и вечер пройдет спокойно.

— Скорее всего.

— Я тогда подскочу к закрытию, за ключами.

— Да не беспокойтесь, Лариса Михайловна, я сам все закрою, а ключи сразу забирайте, у меня есть дубликаты. Коля недавно сделал.

Проводив Ларису Михайловну, Дмитрий налил себе кофе покрепче и устроился поудобней напротив мерцающего монитора. Телефон действительно молчал. Дмитрий, попивая кофе, просмотрел почту, полистал новости, потом набрел на интересную вроде бы статью, но быстро стало скучно. Тогда он решил загрузить себе какой-нибудь фильм, но не успел. Раздался звонок..

Дмитрий снял трубку.

— Благотворительная общественная организация «Точка опоры».

— Здравствуйте, — раздался голос, судя по всему, пожилой женщины.

— Здравствуйте, давайте для начала представимся, меня зовут Дмитрий, а вас?

Женщина замолчала. Дмитрий знал, что звонившим сюда начинать разговор бывает непросто, поэтому не удивился возникшей долгой паузе и терпеливо ждал.

Наконец она заговорила, с паузами, борясь с волнением.

— Валентина… Валентина Николаевна. У меня сын пьет… Сильно… И я думала… Извините… Я просто… Не могу уже… — Рыдания окончательно оборвали ее и без того сбивчивую речь.

— Валентина Николаевна, давайте немножечко успокоимся, — мягко сказал Дмитрий, — вы очень правильно поступили, что позвонили сюда. Это первый и важный шаг, и вы его сделали.

Женщина с минуту еще молчала, но, видимо, немного успокоилась и нашла в себе силы продолжать.

— У меня сын пьет…

— Так, давайте по порядку, давно он запивает?

— Да, уже давно.

— На сколько дней он уходит в запой?

— Если его не остановить, я даже не знаю… Неделю может пить, может больше.

— Понятно. В семье кто-то пил? Отец, например?

— Отец его пил, водка его и сгубила в конце концов. Думала, отцов пример его остановит, вразумит. Но нет. Я ему говорю: «Петенька, что ж ты, как батька твой непутевый кончить хочешь?» А он все смеется, все трын-трава, все шуточки. Говорит: «Это ж Россия-матушка, здесь так положено, у нас даже первый президент пил и нам велел». Все ему шуточки.

И женщина продолжила изливать свое горе, а Дмитрий слушал и не перебивал, поскольку знал, что сейчас это самое главное, что ей нужно, — выговориться, почувствовать, что она не одна с этой бедой. Она рассказывала, какой он на самом деле милый и хороший парень, и руки у него золотые, и жену любит, но жизни нет из-за змия зеленого. Дмитрий слушал уставший от своего горя голос и в который раз поражался, насколько все-таки похожи эти истории, звучащие почти каждый день из этой трубки. Но, несмотря на всю их схожесть, к ним невозможно было привыкнуть.

Дав женщине выговориться и отзвучать ее горю, Дмитрий мягко перехватил нить разговора.

— Валентина Николаевна, послушайте, что я вам скажу. Случай сложный, конечно, но не безнадежный, уверяю вас. Я вас прошу, не отчаивайтесь, пожалуйста.

— Я уже, честно говоря, ни на что не надеюсь…

— Так вот, здесь налицо целый комплекс причин, в том числе скверная наследственность. Плюс с детства имеет место тяжелая психическая деформация — алкоголизм отца. Кроме того, у него одна из самых сложных и труднопреодолимых психологических защит — он спрятался за образом шута и все переводит в юмор, в шутку. А это значит, на критику его вывести труднее всего.

— И что же делать? — в голосе Валентины Николаевны зазвучала затаенная надежда. Спокойный и мягкий голос Дмитрия успокаивал и внушал уверенность.

— Начать надо с понимания. Если человек пьет, значит, ему это зачем-то нужно. И относиться к этому надо с уважением. Его оправдания, объяснения нужно принимать к сведению, но маловероятно, что они отражают истину.

С ним надо поговорить, понятно, что это непросто. Он, как и большинство страдающих алкоголизмом, не считает, что ему нужна помощь, он считает, что здоров. Поэтому нужно правильно выбирать время для разговора. Пока человек получает от алкоголя удовольствие, или, скажем, преимущественно удовольствие, все усилия достучаться до него не приведут к успеху. Обрабатывать его нужно тогда, когда отрицательные последствия пьянки проявляют себя больше, чем обычно. Знаете, у нас, тех, кто работает с алкоголиками, есть такая присказка: «Каждый должен достичь своего дна». Это не значит, что нужно позволить ему допиться до чертиков. Но это дно нужно дать ему почувствовать во всей красе. Но в увещеваниях ни в коем случае не допускайте унижений, ругательств, хоть это и тяжело иной раз, я понимаю. Дайте ему почувствовать свою любовь, готовность помочь в любой момент.

Дмитрий еще о многом рассказывал увидевшей проблеск надежды женщине. О том, что нужно завести сообщников среди родственников, друзей, соседей. О том, в какой момент и что именно нужно говорить человеку, чтобы страх перед последствиями пьянства стал сильнее желания пить. О том, что нужно пробудить самое главное — желание бороться.

Говоря все это, Дмитрий чувствовал, как наполняет уверенностью несчастную женщину, он и сам заряжался убедительностью и значимостью произносимых фраз, словно способных, как магические заклинания, отвести беду. В завершение он рассказал об имеющихся в городе восстановительных центрах и о существующих реабилитационных программах. В ее ответах и уточняющих вопросах он слышал благодарность и медленно крепнут шую надежду. И это наполняло его сердце радостью.

— Спасибо вам, доктор! — ее голос дрожал.

— Я не доктор.

— Ой, ну я уж не знаю, как вы там называетесь… Спасибо вам. Я как-то прям зарядилась от вас. Может, и вправду все наладится.

— Обязательно наладится, Валентина Николаевна, вот увидите.

Но голос женщины вдруг опять стал испуганным:

— А я, знаете, Дмитрий… Иной раз не могу отделаться от мысли… Мне иногда кажется, что это одержимость.

— То есть?..

— Иногда, когда он совсем сильно пьет, он становится словно одержимый, словно его самого уже нет здесь, и ты можешь говорить ему все, что хочешь, но он не слышит, потому что его тут уже нет, а есть кто-то другой. Сидит в нем, смотрит на меня и ухмыляется.

Дмитрий побледнел, с него вдруг слетела вся его уверенность, а в душе поднялось необъяснимое смятение.

Голос Валентины Николаевны становился все тише, словно само то, что она говорила, пугало ее:

— Ощущение, что в нем бес, и он смотрит прямо на меня, и в такие моменты мне становится очень страшно. Я, наверно, дура старая?

Дмитрий почувствовал холодок на коже, будто потянуло откуда-то. С какого-то разбитого окна?!

— Нет, хм… Вы просто долго находились в состоянии психологического стресса, это… Так бывает… То есть…

Дмитрий, закрыв глаза, глубоко вдохнул, на какое-то время задержал дыхание, словно раздумывая, стоит ли вообще дышать дальше, и, медленно выдохнув, сказал:

— Знаете, мне знакомы эти ощущения. Мой отец был алкоголиком, очень сильно пил. В детстве мне тоже иногда казалось, что, когда он напивается, им управляет что-то… Некто другой. Я настолько в это верил и боялся… И я почему-то был уверен, что об этом никому нельзя рассказывать, потому что если кто-то узнает, то этот демон вернется и опять будет повелевать моим отцом. Но, видите ли, хоть я никому и не рассказывал, отец все равно пил и напивался вусмерть. Понимаете? Не было никакого демона или беса, не было никакой одержимости, был просто испуганный ребенок, живший в этом аду и пытавшийся хоть как-то оправдать своего отца. Вот и все!

Дмитрий вдруг осознал, что говорит, значительно повысив голос, гораздо громче обычного, и тут же сбавил тон, постаравшись взять себя в руки.

— Алкоголь — это просто противоплазматический яд, губительно действующий на центральную нервную систему, на головной мозг, почему у алкоголиков со стажем и наблюдается такой заторможенный вид, остекленевший взгляд. Это просто… Такой внешний, визуальный эффект, плюс наше желание оправдать больного человека…

— Да, конечно, — голос женщины звучал неуверенно, как будто она соглашалась с Дмитрием, лишь бы не спорить, — конечно, вы правы, доктор…

Дмитрий не стал ее поправлять, он вдруг ощутил себя очень уставшим, ему нестерпимо захотелось, чтобы этот разговор закончился. Валентина Николаевна видимо почувствовала это.

— Спасибо вам, Дмитрий, вы мне все так хорошо растолковали.

— У вас неизбежно возникнут вопросы, обязательно звоните нам. Возможно, уже не я вам отвечу, это неважно, у нас все сотрудники хорошие специалисты, они обязательно проконсультируют вас по любому вопросу.

— Да, спасибо, до свидания.

— Всего доброго, Валентина Николаевна.

Положив трубку, Дмитрий некоторое время сидел молча, в задумчивости потирая виски. Потом качнул головой, отгоняя дурные мысли и предчувствия, встал из-за стола и отправился домой.

В просторном салоне «Линкольна» негромко играла приятная блюзовая мелодия, и ароматизатор с запахом кофе создавал атмосферу уюта. По дороге домой Дмитрий совсем успокоился и почти пришел в привычное благодушное состояние. Правда, не было того чувства, которое случалось после работы на «точке», что сделал что-то хорошее, правильное. Лишь едва ощутимый тревожный осадок в душе, как будто наговорил лишнего, то, чего не стоило говорить. Никогда.

По мере приближения к дому настроение все более улучшалось. Машина бесшумно летела сквозь вечерние сумерки, чуткий руль послушно реагировал на малейшие движения рук, а за окном мелькали огни рекламных вывесок и цветастых витрин. Фасады высотных зданий по центральным улицам подсвечивались разноцветными прожекторами, что разительно преображало вечерний лик города, делало его праздничным и торжественным. В этом мире все было прекрасно и размеренно, расставлено по полочкам и даже красиво подсвечено. И все эти разговоры о демонах и одержимости… Какая нелепость… Дмитрий даже усмехнулся, укоряя себя за глупые, непрофессиональные эмоции.

Люся встретила его в дверях с заплаканными глазами, прижимая пальцами правой руки губы, словно надеясь сдержать, не дать вырваться горьким словам. У Дмитрия внутри все оборвалось при виде жены, он почувствовал, что ноги стали как ватные. Потому что он ждал и боялся чего-то подобного. С того самого момента, как положил телефонную трубку, он понял: в его привычном размеренном существовании что-то изменилось. Что-то невыразимое, существующее на уровне смутных ощущений и неясных страхов, прорвалось в его жизнь.

— Что такое, Люсь? Ты чего?

— Артур… Он… Мне звонила Света. Он пьет, запойно пьет уже год, представляешь? Она боялась сказать, потому что он ей запрещает.

— Что… Что ты говоришь, что за чушь, я не понимаю…

— Артур пьет, наш сын пьет, Дим, мертвецки напивается. Когда он не на вахте, он пьет не просыхая. И Света уже боится его… Она хочет уходить от него.

— Этого не может быть! Почему она раньше ничего не говорила?

— Потому что он запретил ей, она очень боится, Дим. Ты бы слышал ее голос.

Людмила стала передавать разговор с невесткой, о том, что Артур на новой работе совсем изменился. Сначала все шло хорошо, работа ему нравилась, платили неплохо. А потом он стал выпивать, чтобы не отрываться от коллектива, потому что у них в бригаде не поймут. Постепенно все становилось хуже и хуже. Дмитрий слушал и думал о том, что так не бывает, так не может быть. Ситуация казалась ему нереальной, словно одна из бесчисленных историй, прозвучавших «наточке», зацепилась, заразила его, незаметно проникла в дом на подошвах туфель.

Дорогу до аэропорта и сам перелет Дмитрий воспринимал, словно находился в дурном, болезненном сне. Беспрестанно гнал от себя мысль, что это он во всем виноват, но она снова и снова возвращалась. «Нельзя было об этом рассказывать, нельзя вспоминать о демоне, ты же знал, что он вернется! Знал, что так будет!» — горько пенял он себе. И тут же его рациональная часть возражала: «Перестань нести чушь! То, что ты вспомнил и рассказал о своих детских страхах, никак не связано с тем, что Артур пьет. Никак! Тем более Света говорит, что он пьет уже год или, может, даже больше. И если бы ты сегодня промолчал, то это никак не изменило бы того факта, что он начал спиваться еще год назад!»

Но он совсем не был в этом уверен. И когда рациональный человек в нем умолкал, негромкий, но настойчивый голос не спеша, вкрадчиво шептал ему: «Изменило бы! Если бы ты молчал, всего этого не было бы, и ты это знаешь! Ты рассказал то, о чем говорить нельзя, и теперь сидишь и успокаиваешь себя, придумываешь правильные объяснения. Но сколько бы ты ни изворачивался, сколько бы ни придумывал убедительных оправданий, ты знаешь, что виноват сам. Нельзя будить лихо, пока оно тихо!»

В аэропорту Владивостока его никто не встречал — оно и понятно, сын как раз в запое, а невестке встречать он запретил, отчасти потому что был зол на нее (молчала целый год!), но в основном, чтобы Артур не оставался один без присмотра.

Трап самолета, аэропорт, такси, сливающийся в серый поток город за окном автомобиля, подъезд, ступени, третий этаж. Из морока он вынырнул перед дверью. Нажал на звонок.

Дверь открыла Света.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич.

— Здравствуй.

Глядя на ее уставшее лицо, на припухлости под глазами и горькую складку между бровями, Дмитрий понял, что не имел права злиться на нее.

Они сухо обнялись.

— Где он?

Она указала рукой в комнату:

— Там.

Дмитрий вошел и увидел сына, сидящего в кресле. Корпусом тот подался вперед, локтями опершись на колени и свесив кисти рук между ног.

С первого взгляда Дмитрий все понял — и о стадии опьянения, и о признаках необратимой деградации личности, но не это его поразило и заставило покрыться холодным потом.

Он отчетливо ощутил, что в данный момент его сына, его Артура, которым он так гордился и которого так любил, здесь нет. Пустота дырой зияла в глазах покачивающегося существа.

Бессильно откинувшись в кресло напротив сына, Дмитрий устало закрыл глаза рукой в немом жесте отчаяния и в следующий миг замер, скованный ужасом. В тишине комнаты торжествующий голос, который он сразу узнал, несмотря на толщу прошедших лет, произнес, а возможно, призрачным эхом из прошлого прозвучал в его голове: «Он — мой!»

* * *

Когда человек находится в крайней степени отчаяния, в обстоятельствах, когда ему неоткуда и не от кого ждать помощи и дух его достигает дна в своем падении, тогда он становится способным поверить в невозможное, во что-то чудесное, могущее принести избавление от тяжких горестей. То, что ранее он отмел бы с негодованием или с презрительной усмешкой, предстает перед ним в ином свете. Так уж устроено в нас природой или Богом, что вера в невозможное, в чудо просыпается в нашей душе только перед лицом опасности или беды, столь грозной, что простыми методами и решениями ее никак не одолеть. И только перепробовав все рациональные способы и варианты, убедившись в бесплодности всех попыток, мы обращаем свой взор в область неведомого, пытаясь нащупать то, что ранее никогда даже не допускал и к существованию. В этом неведомом, в этой вере в заветное чудо, как в густом тумане, полно неизвестности и нет никаких гарантий, что мы нащупаем дрожащими руками именно то, что так истово искали. Но вот что там точно есть и присутствует с первых шагов, как мы ступили на эту тропу, так это надежда. И далеко не многие способны понять, что эта надежда, дарованная, когда в ней уже со всех сторон отказали, сама по себе. тоже есть чудо.

Дмитрий слушал старика и одной своей частью понимал, что при других обстоятельствах он счел бы все, что тот говорит, бредом или дешевой комедией. Но эта его часть была мала и немощна по сравнению с той его частью, что жадно внимала каждому слову старого знатка.

— Ты не виноват, что так случилось, — говорил старик, — не вини себя. Это зло пришло в вашу семью не пот воей воле или недосмотру. Но в твоей воле его остановить. И ты единственный, у кого достанет сил с ним совладать.

— Что это значит? — спросил Дмитрий.

Старик тяжело вздохнул:

— Это действительно одержимость. Злой дух, вечно голодный демон, он давно преследует твою семью. Ларьва — так его называли в старину.

— Ларьва? — Дмитрий попробовал на вкус незнакомое и, как ему показалось, несерьезно звучащее слово.

— Ларьва, или лярва, у него много имен. Разные народы называют их по-разному. Ларьвы — демоны низшего уровня, но они чрезвычайно сильны и унесли жизней гораздо больше, чем самые страшные эпидемии, прокатившиеся по земле. Избавиться от них очень тяжело, а для слабых волей людей невозможно.

Старик замолчал ненадолго и сказал устало:

— Сын твой слаб. Сам он не справится.

— Вы же сказали, что сможете помочь… — Дмитрий почувствовал, как что-то опустилось в груди.

— Слушай меня внимательно и запоминай. Я дам тебе три бутылочки с водой. Эти три воды потребуется испить. Это заговоренная вода, она поможет. После этого он избавится от ларьвы. Ты оставайся здесь ночевать, в бане тебе постелю. На закате и на заре я буду готовить тебе заговоренную воду. Первая вода будет сладка, вторая солона, а третья горька. Как вернешься, дашь сыну выпить первую воду. Она отнимет силу у демона, твой сын сможет остановиться, перестанет пьянствовать. Вернется к нему разум и способность видеть себя. Но первой воды надолго не хватит. Она будет держать его не больше недели, и если за это время ничего не сделать, то ларьва опять наберет силу и подомнет его.

Дмитрий слушал старика затаив дыхание, словно сокровенную истину, нимало не сомневаясь в силе и правдивости его слов. Старик отпил чай и продолжил:

— Пока демон без сил, отвезешь сына подальше от людей. Найди место, где никого нет, начерти круг, сядьте внутрь, там дашь ему испить второй воды. Его тело исторгнет демона, и он станет свободен. Правда ненадолго, ларьва вернется к нему, если ничего не предпринять.

Сказав это, старик замолчал, хмуря брови, уставился куда-то в угол и бесшумно шевелил губами, словно силился высказать что-то очень тяжелое.

Устав ждать, Дмитрий осторожно спросил:

— А что делать с третьей водой?

Старик вздохнул:

— Это будет самое трудное.

* * *

Подобно человеку, избавившемуся от мучительной зубной боли и оттого испытывающему чувство, сопоставимое со счастьем, хотя при этом в сущности пребывающему в своем обычном состоянии, Дмитрий находился в радостном, приподнятом настроении просто от того факта, что Артур вышел наконец из запоя. После того как сын выпил первую воду, он не прикасался к спиртному уже почти неделю, и этой малости было достаточно, чтобы укрепиться в надежде на благополучный исход. Первая вода сработала, а значит, старик, этот последний из знатков, не соврал. Он действительно знающий, обладает силой, а значит, все получится! Как будто огромная глыба свалилась с души Дмитрия, и облегчение, возникшее при этом, было сродни чувству детского восторга у ребенка, который твердо знает, что впереди его ожидает только хорошее.

Серебристый «Линкольн» плавно рассекал свежий утренний ветер, унося их прочь от города.

Артур сидел рядом притихший и с интересом рассматривал мелькающие за окном пейзажи. Он посвежел, к нему вернулся здоровый цвет лица, и в душе также затеплилась осторожная надежда.

— Пап, мы ведь не на рыбалку едем, да?

— Нет, не на рыбалку.

Артур задумался ненадолго и снова спросил:

— Это все по совету того знахаря?

— Да. В их местности таких, как он, называют знатки.

— Как? Знатки? — удивился Артур.

— Это от слова «знать», я полагаю. Знающие люди.

— Понятно… Пап… Думаешь, это сработает?

— Сработает, — стараясь, чтобы голос звучал как можно уверенней, ответил Дмитрий. — Без сомнений.

Они долго петляли по проселочным дорогам, выискивая уединенное место, чтобы исключить случайную встречу с чужим взглядом. Наконец остановились у небольшого озерца, окруженного со всех сторон редкими порослями молодого березняка.

День выдался солнечный, тихий и безветренный, будто сама природа затаила дыхание, почувствовав важность момента. Поверхность озерца едва подергивала легкая рябь, листья на тоненьких березках почти не шевелились.

Выйдя из машины, Дмитрий огляделся и удовлетворенно кивнул:

— Пойдет. Остановимся здесь.

— И что нам тут предстоит делать? — Артур говорил тихо, но все слова были отчетливо слышны в безветренной тишине.

— Да все просто на самом деле, ничего запредельного.

Дмитрий оставил Артура выгружать из багажника продукты и не нужные в принципе рыболовные снасти, асам решил пройтись по берегу озерца в надежде собраться с мыслями и совладать с внезапно охватившим его волнением. Было немного страшно — предстоящий шаг пугал неотвратимостью последствий — и в то же время радостно, потому что впервые за долгое время появился шанс справиться с горькой бедой. Пусть и высокой ценой.

Они позавтракали сидя на земле, на расстеленном старом покрывале, и при этом почти не разговаривали. Говорить не хотелось, каждому в силу своих причин. Артура не отпускал груз вины, раскаяние и душный страх, что он снова не удержится и провалится в свой ад.

Дмитрий хоть и был спокоен внешне, но тоже переживал: достанет ли ему сил? Прав ли был старый знаток?

«Первая вода сработала, — напомнил себе Дмитрий, — именно так, как и сказал старик. Артур бросил пить, сразу и без оговорок, а значит, и все остальное сработает».

Дмитрий хлопнул ладонью по земле и сказал, больше обращаясь к себе:

— Ладно, давай сделаем это.

— Давай, — отозвался Артур, — что надо делать?

— Мы должны сесть в круг, и ты должен выпить вторую воду.

— И все?

— И все. Почти…

— Как-то все просто.

— Ага, я тоже так подумал, когда он мне все это рассказывал.

— Наверное, много денег с тебя слупил…

— Нет, ты знаешь, вообще денег не взял. Мне старушка из местных потом подсказала, что можно положить в прихожей на тумбочку, сколько не жалко…

Начертив на земле ножом круг, они сели в центр, и Дмитрий подал сыну небольшую пластиковую бутылочку:

— Вот, это вторая вода.

Артур открыл, осторожно понюхал.

— С виду обычная вода, такая же, как и первая.

Посмотрев отцу в глаза, он кивнул, чуть улыбнулся и залпом выпил все, до последней капли.

— Вода как есть, — слегка разочарованно произнес он, — теплая.

Через мгновение гримаса боли исказила его лицо, и он, согнувшись, свалился на землю. Жестокие судороги скрутили его, пробежали волной по всему телу и выплеснулись обильной пенистой рвотой.

Дмитрий с побелевшим лицом только шептал тихонько:

— Терпи, сынок, так надо.

Наконец все стихло, Артур со слабым стоном упал, обессиленный, на землю. Мутным взглядом посмотрел на отца и едва слышно посетовал:

— Вот ведь жесть. Кровь во рту… Противно. Дальше что?

— Ничего. Это все, Артур. Все, что тебе нужно было сделать.

* * *

В комнате стремительно темнело, Дмитрий не знал, то ли так стремительно наступил вечер, то ли просто мерк свет в глазах от дрожащего марева, исходившего от старика. Да и не имело это никакого значения сейчас, для Дмитрия не существовало ничего вокруг, кроме неспешных слов, тяжелыми камнями падающих с губ старого знатка. Дмитрий собирал эти слова-камни, складывал в глубине своей души, чтобы ничего не забыть, не пропустить.

— Лярву нельзя убить, нельзя прогнать, нельзя убежать от нее и спрятаться. Она не боится ни молитв, ни угроз, и она никогда не отпускает свою жертву. Если она поселилась в человеке, она иссушит его волю, подчинит себе полностью и постепенно уничтожит его, выпьет всю его жизненную силу. Только один способ есть — победить ее в себе. Только так.

— Мой сын сможет победить ее в себе? Потому что она ослабнет от заговоренной воды?

— Нет. Он не сможет, она всегда будет рядом, вновь наберет силу и вернется. У него нет ни малейшего шанса.

— Я не понимаю… Зачем все это? Зачем ему пить тогда эту заговоренную воду, первую, вторую, третью?

— Ему надлежит выпить только первую и вторую воду. Первая вода — сладка, она ослабит демона, и твой сын ненадолго избавится от тяги к спиртному. Вторая вода — солона, она исторгнет ослабшего демона из его тела. Но ненадолго, ларьва будет искать возможность вернуть себе тело, из которого ее изгнали, и в конечном итоге она его вернет.

Дмитрий терпеливо молчал и не задавал уже никаких вопросов, просто зажал в кулак затеплившуюся было надежду, чтобы не перегорела раньше времени, чтобы не задуло ее случайным порывом стылого разочарования.

— Только ты можешь с нею справиться, — продолжал старик, — только у тебя достанет сил и воли задавить ее в себе. Потому она и обходила тебя столько лет. Потому что знает: ты сильный, с тобой ей тяжело будет совладать.

Старик потер уставшие глаза, тяжело выдохнул, и вновь посыпались каменные слова:

— Потому выход только один: хочешь спасти сына — возьмешь ларьву себе. Третья вода — горька, она для тебя, выпьешь, и с нею демон войдет навсегда. Бороться с ним придется всю жизнь, ларьва никогда не прекратит попыток сломить тебя. Никогда! Но ты единственный, кто может ему противостоять.

* * *

Дмитрий протянул руку и погладил Артура по голове, как в детстве, когда еще не сдерживал свою нежность к сыну, теперь уже неуместную и неудобную по отношению к взрослому мужчине. Все сбывалось так, как предсказывал старик, и теперь оставался последний шаг. Дмитрий посмотрел на бутылочку, на бултыхающуюся в ней прозрачную жидкость, открыл, понюхал. Никакого запаха. Вода как вода. Поджал губы, плавно выдохнул, выпил залпом все содержимое и уже во рту ощутил, как обычная вода стала горькой водкой, — обжегшей нёбо и пищевод. Чувствуя, как зашумело в голове, Дмитрий ободряюще улыбнулся Артуру и произнес:

— Все будет хорошо, сынок!

Подписано в печать 24.01.2019. Формат 84×108 1/32.

Печать офсетная. Бумага типографская.

Усл. печ. л. 8,4. Заказ № К-5745.

Отпечатано в АО «ИПК «Чувашия», 428019.

г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13.

Content

ИСКАТЕЛЬ 2019
№ 2

Содержание

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Борис ВОРОБЬЕВ «ВЫЗЫВАЮ БОРТ 239»

Алексей КУКСИНСКИЙ ПРИТВОРИСЬ НОРМАЛЬНЫМ

Игорь МОСКВИН ДЕЛО О СЕМЕЙНОМ УБИЙЦЕ

Часть первая Дело о дерзком ограблении

Часть вторая Дело о жадности

Часть третья Дело о подмене

Олег ЛЕМАШОВ ТРЕТЬЯ ВОДА